Отель с привидениями (сборник)

Джон Мид Фолкнер

Утраченная скрипка Страдивари

«Не вовремя рассказ — что музыка во время печали».

Екклезиастикус. XXII, 6

Письмо мисс Софии Малтраверз племяннику, сэру Эдварду Малтраверзу, в бытность его студентом колледжа Церкви Христовой в Оксфорде.

13 Понсфорт Билдингз, Бат

21 октября 1867 года

Дорогой Эдвард,

Мне предстоит выполнить волю твоего покойного отца, завещавшего рассказать тебе о событиях последних лет его жизни, когда ты достигнешь совершеннолетия. Я написала эту историю, отчасти полагаясь на свои воспоминания, которые — увы! — до сих пор живы в моей памяти, отчасти используя записи, сделанные вскоре после смерти брата. Теперь, когда ты стал взрослым, посылаю тебе свой рассказ. О многом на этих страницах мне было мучительно больно писать, но, по моему разумению, тебе лучше узнать правду от меня, чем услышать небылицы от людей, которым твой отец не был так бесконечно дорог, как мне.

Любящая тебя тетушка

София Малтраверз.

Сэру Эдварду Малтраверзу, баронету.

История, написанная Софией Малтраверз

Глава I

Твой отец, Джон Малтраверз, родился в 1820 году и унаследовал титул и родовое поместье после кончины нашего батюшки, которого мы лишились еще совсем малыми детьми. В положенный срок Джона отдали учиться в Итон, а когда ему минуло девятнадцать, было решено, что он продолжит образование в Оксфорде, в колледже Церкви Христовой. Однако доктор Сардсделл, гостивший в Уорте летом 1839 года, уговорил нашего опекуна, мистера Торесби, отправить своего воспитанника в колледж Магдалины, ректором которого он в то время был. Обещая взять Джона под свое покровительство, он утверждал, что в таком большом заведении, как колледж Церкви Христовой, молодой человек, еще порой по-юношески застенчивый, будет чувствовать себя одиноко. Мистер Торесби, неизменно пекущийся о благе своего подопечного, сразу же отмел все прочие соображения, и осенью 1839 года брат поступил в колледж Магдалины.

Доктор Сардсделл сдержал слово и предоставил в распоряжение брата прекрасные комнаты на втором этаже — спальню и гостиную, окна которой выходили на Нью-Колледж-лейн.

Не буду писать о первых двух годах, проведенных братом в Оксфорде, — они никак не связаны с нашей историей. Скажу только, что прошли они в обычной череде занятий и развлечений, традиционных для Оксфорда той поры.

С детских лет Джон страстно увлекался музыкой и достиг немалого мастерства в игре на скрипке. Осенью 1841 года он познакомился с мистером Уильямом Гаскеллом, необычайно одаренным студентом Нью-Колледжа и к тому же прекрасным музыкантом. В те годы занятия музыкой еще не были столь популярны в Оксфорде, как впоследствии, когда возникли многочисленные кружки, способствующие распространению этого увлечения среди студентов. Можно представить, как обрадовались молодые люди, узнав, что один из них не мыслил себе жизни без фортепьяно, а другой без скрипки. Общее увлечение сблизило их, и вскоре взаимная симпатия переросла в тесную дружбу. Хотя мистер Гаскелл был человеком состоятельным, он не обзавелся фортепьяно в университете и потому с радостью принял предложение Джона, у которого в гостиной стоял прекрасный инструмент работы д'Альмена, подаренный ему опекуном ко дню рождения.

Отныне молодые люди проводили вместе почти все свободное время. Осенью 1841 года и весной 1842 они каждый вечер встречались у Джона и подолгу музицировали — брат играл на скрипке, а мистер Гаскелл на фортепьяно.

Если не ошибаюсь, в марте 1842 года Джон приобрел одну вещь, которой суждено было сыграть роковую роль в его жизни. Это было низкое плетеное кресло — подобный стиль только начинал входить в моду в Оксфорде, а ныне он повсеместно принят в жилых помещениях университета. Сиденье было снабжено подушкой, обтянутой ярким мебельным ситцем; Джон купил кресло у обойщика на Хай-стрит, правда, как совершенно новое.

На пасхальные каникулы дядя мистера Гаскелла увез его с собой в Рим. Получив разрешение начальства колледжа, мистер Гаскелл продлил свое пребывание в Италии и вернулся в Оксфорд в середине мая, когда летний триместр давно начался. Ему не терпелось поскорее увидеться с другом, и в первый же вечер после приезда он поспешил к Джону. Молодые люди, не зажигая огня, просидели за беседой допоздна. Мистер Гаскелл много рассказывал о путешествии по Италии и особенно восторгался чудесной музыкой, которая звучала на Пасху в тамошних храмах. Живя в Риме, он брал уроки игры на фортепьяно у знаменитого итальянского профессора и настолько увлекся музыкой XVII века, что привез с собой сочинения композиторов той эпохи, написанные для скрипки и клавесина.

Пробило одиннадцать, когда мистер Гаскелл отправился к себе в Нью-Колледж. Ночь выдалась на удивление теплой. Светила почти полная луна. Джон немного посидел на диване у раскрытого окна, вспоминая рассказы своего друга об итальянской музыке. Спать ему не хотелось, он зажег свечу и начал листать ноты, оставленные мистером Гаскеллом на столе. Его внимание привлекла продолговатая тетрадь в старом кожаном переплете, на котором золотом был оттиснут какой-то неясный герб. Оказалось, что это рукописная копия ранних сюит Грациани для скрипки и клавесина, судя по всему, сделанная в Неаполе в 1744 году, много лет спустя после смерти композитора. Хотя чернила пожелтели и выцвели, копия была выполнена с большим тщанием, и хороший музыкант мог читать ее без особых затруднений, несмотря на старинное нотное письмо.

То ли по чистой случайности, то ли повинуясь некоему таинственному повелению, которое человеческому уму не дано постичь, взгляд Джона остановился на сюите из четырех частей с basso continuo, или цифрованным басом. Все остальные сочинения в тетради были обозначены номерами, и только эту сюиту автор выделил особо, дав ей название «Ареопагита». Джон почти машинально поставил ноты на пюпитр, вынул из футляра скрипку и, быстро настроив ее, проиграл первую часть, стремительную куранту. Одинокая свеча бросала слабый свет на нотные листы, и на их неровной поверхности колебались тени. Дело в том, что страницы тетради довольно сильно покоробились, как бывает со старинными книгами из толстой бумаги, пролежавшими под спудом с незапамятных времен. Джон с трудом разбирал ноты, но старинная музыка захватила его, и ему не хотелось отвлекаться, чтобы зажечь свечи в канделябре на письменном столе. За курантой следовала сарабанда, а за нею — гальярда. Джон играл, повернувшись лицом к окну, спиной к комнате, где стояло большое плетеное кресло, о котором я упоминала. Гальярда начиналась с задорной, полной огня мелодии, и едва прозвучали первые такты, Джон услышал, как у него за спиной заскрипело кресло. В самом этом звуке ровным счетом не было ничего необычного — так скрипит сиденье, когда опускаются в кресло не спеша, опершись на подлокотники, а потом устраиваются поудобнее. Между тем вокруг царила мертвая тишина, ее нарушали лишь звуки музыки, и скрип раздался с поразительной явственностью. Ощущение постороннего присутствия было несомненным, и брат, прервав игру, оглянулся, решив, что поздний гость — кто-то из его друзей, привлеченный звуками музыки и незаметно вошедший в комнату, или же вернувшийся мистер Гаскелл. Джон опустил смычок, и все замерло в безмолвии. Свет одинокой свечи, еще более подчеркивая темноту, сгустившуюся в углах, падал прямо на кресло, и не составляло труда убедиться, что в нем никого не было. Это происшествие слегка позабавило брата, но в то же время он досадовал на себя, что прервался из-за такого пустяка, и вновь взялся за смычок. Однако он зажег свечи в канделябрах, и в комнате стало светлее. Доиграв гальярду и в завершение сюиты менуэт, Джон закрыл партитуру, собираясь отправиться спать, поскольку час был уже поздний. В это самое мгновение вновь раздался явственный скрип плетеного кресла. На сей раз впечатление было такое, что кто-то вставал с него. Опомнившись от испуга, брат задумался о причинах подобного явления и решил, что скорей всего натянутые ивовые прутья, из которых сделано кресло, удивительным образом воспринимают колебания скрипичных струн, подобно тому, как порой звучание органа отдается звоном в церковных витражах. Между тем, хотя разум готов был удовольствоваться таким объяснением, воображение никак не унималось, ибо более всего поразило брата то обстоятельство, что во второй раз кресло заскрипело после того, как он закрыл партитуру. Его не покидало странное ощущение, будто некто неизвестный, дослушав сюиту до конца, встал и удалился.

Однако все эти размышления не лишили Джона душевного покоя, ночью он хорошо спал и даже не видел снов. Поутру он проснулся с ясной головой, готовый посмеяться над фантазиями своего разыгравшегося воображения. Хотя загадочный эпизод минувшей ночи не изгладился у него из памяти, брат пришел к окончательному выводу, что вызван он тем акустическим эффектом, о котором я упоминала. Встретившись с мистером Гаскеллом, брат даже не счел нужным рассказывать ему об этом происшествии, по всей видимости, ничтожном. Они условились по обыкновению вместе поужинать, а затем посвятить час-другой итальянской музыке.

Минуло девять, когда после ужина мистер Гаскелл сел за рояль. Вечер не располагал к прогулкам — днем прошел сильный ливень с грозой, и теперь в воздухе висел густой влажный туман. Издалека доносились глухие размеренные удары колокола на колледже Церкви Христовой. После того как он пробьет 101 раз, ворота колледжа закрывались. Молодые люди начали с сюиты Чести,[1] а затем сыграли две ранние сонаты Бонончини.[2] Оба были превосходными музыкантами, и чтение с листа нисколько не затрудняло их, напротив, доставляло истинное наслаждение, тем более что мистер Гаскелл, весьма сведущий в теории музыки, знал, как исполняется basso continuo. Наконец мистер Гаскелл взял продолговатую тетрадь с сочинениями Грациани и, пролистав ее, предложил исполнить ту самую сюиту, которую Джон играл накануне вечером. Выбор его был совершенно случаен, поскольку брат умышленно не привлекал внимание друга к этому сочинению. Они сыграли куранту и сарабанду. Отдавшись музыке, Джон совершенно забыл о ночном происшествии, и вдруг при первых звуках задорной гальярды до его слуха вновь долетел загадочный скрип плетеного кресла. Все повторилось в точности, как накануне, и сиденье столь явно заскрипело под тяжестью человеческого тела, что Джон уставился на кресло, недоумевая, почему там никого нет. Мистер Гаскелл мельком оглянулся, однако промолчал, и брат счел неуместным выказывать удивление или беспокойство, и они доиграли гальярду до конца. Перед тем как перейти к менуэту, мистер Гаскелл, не вставая со стула, повернулся лицом к комнате и задумчиво сказал:

— Странно, Джонни. — Молодые люди были так дружны, что обращались друг к другу без церемоний. — Как странно! Когда началась гальярда, мне почудилось, будто кто-то сел в это кресло. Я даже оглянулся, не пришел ли к нам кто-нибудь.

— Это всего лишь скрипнули прутья, — ответил мой брат с деланным безразличием. — Похоже, они реагируют на определенную высоту звука. Однако приступим к менуэту.

Доиграв сюиту до конца, мистер Гаскелл предложил повторить гальярду, которая очень ему понравилась. Пробило одиннадцать, пора было расходиться. Мистер Гаскелл задул свечи и, закрыв фортепьяно, отложил ноты. Впоследствии брат не раз уверял меня, что готов был к тому, что произошло в следующий момент, и даже ждал повторения знакомого звука. Не успел его друг убрать ноты, раздался отчетливый скрип кресла, как накануне ночью, когда Джон закончил музицировать. Молодые люди невольно переглянулись, и первым нарушил молчание Гаскелл:

— Не понимаю, почему скрипит кресло. Ведь прежде ничего подобного не случалось во время наших музыкальных занятий. Я допускаю, что сегодня прекрасная музыка необъяснимым образом подействовала на мое воображение, но мне кажется, будто все то время, пока мы играли, кто-то сидел в комнате и слушал нас, а когда концерт окончился, он встал и удалился.

Мистер Гаскелл говорил шутливым тоном, но в голосе его чувствовалась напряженность, ему явно было не по себе.

— Давай еще раз сыграем гальярду, — предложил мой брат. — Похоже, только первые такты вызывают резонанс в прутьях. Проверим, повторится ли скрип.

Однако мистер Гаскелл уклонился от подобного опыта и вскоре, простившись, отправился к себе в Нью-Колледж.

Глава II

Не стану докучать тебе, дорогой Эдвард, рассказом о всех подобных случаях, ибо они происходили каждый вечер, который молодые люди проводили за музицированием. Они уже привыкли к этим звукам и ждали их. Каждый уверял другого, что объяснить их можно только акустическим эффектом взаимодействия между натянутыми прутьями и вибрирующими струнами музыкальных инструментов, и, по правде говоря, это представлялось единственно правдоподобной причиной столь странного явления. И все же втайне их не покидало впечатление, что кто-то неизменно опускается в кресло, а потом встает с него, и постоянное повторение скрипа нисколько не ослабляло этого ощущения. Друзья никому не рассказывали об этом казусе, опасаясь насмешек товарищей, — что-то удерживало их от того, чтобы предать осмеянию загадочное явление, которому каждый из них в глубине души придавал серьезное значение. Вскоре они заметили, что скрип слышался только когда начинала звучать гальярда из «Ареопагиты», и во второй раз раздавался лишь после того, как они закрывали инструменты. Молодые люди встречались каждый вечер. Стоял июнь, ночи были по-летнему светлые, и всякий раз, словно по молчаливому уговору, они играли напоследок «Ареопагиту». С первыми же тактами гальярды неизменно раздавался скрип кресла. Даже между собой молодые люди старались не обсуждать эту тему, но как-то раз после долгого музицирования, когда Джон уже отложил скрипку, не предложив сыграть «Ареопагиту», и мистер Гаскелл поднялся было из-за фортепьяно, он внезапно передумал и снова сел за инструмент.

— Джонни, подожди, не убирай скрипку. Скоро полночь, и я рискую оказаться перед закрытой дверью, но я не могу уйти, не сыграв гальярду. Что, если мы заблуждаемся, и все наши предположения о некоем взаимодействии вибрирующих струн и натянутых прутьев не соответствуют действительности? Что, если каждый вечер некий таинственный гость посещает нас, какая-нибудь неприкаянная душа, которую точно магнитом притягивает эта мелодия? Не будет ли невежливым с нашей стороны обмануть ее ожидания, не исполнив произведение, которое доставляет ей такое наслаждение? Не оскорбим же ее неучтивостью, порадуем нашего гостя.

И они заиграли гальярду с особым чувством, и тотчас же послышался знакомый звук — скрип кресла под тяжестью садящегося человека. В тот вечер Джон, устремив пристальный взгляд на кресло, увидел — или ему это почудилось — не то смутное пятно, полутень, не то дымку, в зыбких очертаниях которой будто бы проступала человеческая фигура. Джон остановился и провел рукой по глазам, но дымка уже исчезла, и в кресле никого не было. Когда замолчала скрипка, мистер Гаскелл тоже оборвал игру и спросил, что случилось.

— Так, померещилось что-то, — ответил Джон.

— Давай на сегодня закончим, — предложил мистер Гаскелл. — Я опоздаю в колледж.

Он закрыл фортепьяно, и тотчас же часы начали бить двенадцать раз. Мистер Гаскелл чуть не бегом кинулся из комнаты, но не успел до закрытия, и был наказан за опоздание — ему на неделю запретили покидать колледж. В те годы оказаться в полночь за стенами колледжа считалось серьезным проступком.

Так что поневоле в музыкальных занятиях наступил перерыв, и возобновились они сразу же как закончился срок заключения мистера Гаскелла. В тот вечер друзья сыграли несколько сюит Грациани и по обыкновению закончили «Ареопагитой». Когда отзвучала последняя нота, мистер Гаскелл погрузился в глубокую задумчивость. Наконец он произнес:

— Не могу передать, какое необъяснимое воздействие оказывает на меня старинная музыка. Нам иногда пытаются доказать, что сюиты, отдельные части которых носят названия различных танцев, писались как самостоятельные произведения и предназначались для инструментального исполнения, а не как танцевальный аккомпанемент, что естественно предположить, судя по названиям. Но, по-моему, критики заблуждаются, по крайней мере, когда речь идет о некоторых произведениях. Не могу поверить, что такое сочинение, как, например, жига Корелли,[3] которую мы с тобой не раз играли, не служила прежде всего сопровождением к танцу. Мне так и слышится топот ног в такт музыки, ведь, насколько я знаю, во времена Корелли на балах танцевали гораздо более вольно — хотя и не в ущерб изяществу, — чем это допускается приличиями в наши дни. Вот и в гальярде, которую мы постоянно играем, заключена некая удивительная сила, вызывающая в воображении картину далекого прошлого. Не знаю почему, но передо мной возникает одно и то же видение, быть может, в памяти оживает когда-то виденное живописное полотно. Мне чудится, как несколько пар свободно танцуют в длинной зале, освещенной свечами в серебряных низких канделябрах по моде конца XVII века. Быть может, виной тому впечатления, полученные мной во время недавнего путешествия по Италии, но мне представляется, что у танцующих смуглая кожа, темные волосы, яркие глаза. На дамах и кавалерах пышные одежды из богатых тканей. Воображение причудливо рисует мне и саму залу, вдоль одной ее стены тянется галерея, построенная в том фантастическом стиле эпохи Возрождения, на котором сказалось влияние языческой культуры. Галерея заканчивается балконом для музыкантов, на его резном фронтоне изображен необычный герб — на золотом поле щита голова херувима, трубящего, как в фанфары, в три раскрытые лилии. Я, несомненно, видел его во время путешествия по Италии, вот только не могу припомнить, где именно. Для меня эта картина столь неразрывно связана с гальярдой, что едва зазвучат первые ноты, как она тут же возникает перед моим взором и день ото дня все явственней. Вот танцующие сближаются, замирают на месте, отступают назад, движения их столь вольны и развязны, что мне неловко их вспоминать. И странное дело, среди чужеземных лиц мне видится молодой человек, похожий на англичанина. Я хочу вглядеться в него, но черты его всегда ускользают от меня. Вероятно, вступительная тема композиционно образует некую вершину гальярды, поскольку только первые шестнадцать тактов это видение из прошлого предстает моему взору. С последней нотой шестнадцатого такта внезапно падает занавес, все исчезает, оставив ощущение какого-то непоправимого несчастья. Я могу объяснить это лишь тем, что вторая тема гальярды уступает по замыслу первой и, создавая дисгармонию, разрушает то волшебство, которое придает вступлению такую магическую силу.

Мой брат с интересом выслушал мистера Гаскелла, однако ничего не высказал в ответ, и разговор на этом закончился.

Глава III

Тем же летом 1842 года, где-то в середине июня, я получила письмо от брата Джона с приглашением приехать в Оксфорд в День поминовения на торжества, посвященные памяти основателей колледжей. Я тогда гостила у миссис Темпл, нашей дальней родственницы, в ее имении Ройстон в Дербишире. Джон и ее просил приехать в Оксфорд, чтобы сопровождать свою дочь Констанцию и меня на балах и прочих увеселениях, которыми отмечается окончание летнего триместра. Из-за того что Ройстон находился в двухстах милях от Уорта, поместья Малтраверзов, наши семьи нечасто навещали друг друга, но в тот раз, когда я жила в усадьбе миссис Темпл, я всем сердцем привязалась к этой добрейшей женщине и искренне полюбила ее дочь Констанцию. В ту пору ей минуло восемнадцать лет. Ее редкая красота сочеталась с высокими добродетелями и замечательными душевными качествами, что во мнении людей здравомыслящих ценится неизмеримо выше самых неотразимых прелестей. Констанция была начитана, остроумна и воспитана в правилах истинной веры, она не изменила им до самого конца своей слишком короткой жизни, полной самоотречения и тихого благочестия. Смерть унесла твою мать, дорогой Эдвард, когда ты был еще крохотным малюткой, и, естественно, ты не можешь помнить ту, что дала тебе жизнь, ее облик и черты, и потому в двух словах опишу тебе ее портрет. Она была высокого роста, со слегка удлиненным овальным лицом, темно-каштановыми волосами и карими глазами.

Миссис Темпл с удовольствием приняла приглашение сэра Джона Малтраверза. Ей не случалось бывать в Оксфорде, и она обрадовалась возможности отправиться с нами в столь восхитительную поездку. Джон снял для нас удобные комнаты у известного в городе торговца гравюрами на Хай-стрит, и мы прибыли в Оксфорд в пятницу вечером 18 июня 1842 года. Не буду описывать тебе, какими торжествами отмечается День поминовения, ибо с той поры они почти не изменились, и ты хорошо с ними знаком. Скажу только, что брат позаботился, чтобы мы побывали на всех праздничных церемониях, и мы действительно прекрасно провели время и веселились от души, как может веселиться только молодость, еще не пресытившаяся удовольствиями. От меня не скрылось, что красота Констанции Темпл произвела огромное впечатление на Джона, и она со своей стороны, хотя держала себя с подобавшей сдержанностью, явно не осталась к нему равнодушной. Я ужасно гордилась своей наблюдательностью, позволившей мне сделать столь важное открытие, и в то же время радовалась тому, что оно сулило в будущем. Как особа романтическая, я в свои девятнадцать лет полагала, что моему двадцатидвухлетнему брату давно пора подумать о женитьбе. И если бы он остановил свой выбор на моей подруге, наделенной столь высокими достоинствами и красотой, то я бы обрела нежную сестру, а Джон любящую жену. Что касается миссис Темпл, то она вряд ли стала бы возражать против такого союза, ибо помимо того, что молодые люди казались созданными друг для друга, Джон был полноправным владельцем Уорта Малтраверза, а Констанция — единственной наследницей поместья Ройстон.

В завершение праздничных торжеств университетская ложа франкмасонов давала большой бал в Музыкальном собрании на Холиуэлл-стрит. Джон и мистер Гаскелл — а мы с удовольствием познакомились с ним сразу же по приезде в Оксфорд — появились на балу в шелковых голубых шарфах и белых фартуках. Точно так же были одеты все их друзья, которым они представляли нас, и эти исполненные загадочного значения символы нисколько не казались неуместными при взгляде на юные лица студентов. Бал удался на славу и продолжался допоздна. Мы решили, что останемся в Оксфорде до следующего вечера, уедем в половине одиннадцатого, в Дидкоте пересядем на почтовый дилижанс и отправимся дальше на запад. Утром мы встали поздно и после завтрака бродили по городу, любуясь колледжами и парками этого красивейшего из городов Англии. Вечером мы устроили прощальный обед на Хай-стрит, а затем брат предложил в этот чудесный вечер погулять в парке колледжа Святого Иоанна. Мы с радостью согласились и тотчас же отправились туда. Джон шел впереди с Констанцией и миссис Темпл, а мы с мистером Гаскеллом следовали за ними. Как сказал мне мой спутник, этот парк считается самым живописным в университете, но обыкновенно вечерами посторонних сюда не пускают, и тут мистер Гаскелл многозначительно процитировал латинское изречение «Aurum per medios ire satellites».[4] Я с понимающим видом улыбнулась, словно прекрасно знала латынь, но, по правде говоря, сама догадалась, что Джон заплатил привратнику, чтобы он пропустил нас. Вечер был теплый и очень тихий, луна еще не взошла, но в светлых сумерках отчетливо проступали силуэты зданий, за которыми начинался парк. Это были невысокие дома, построенные в эпоху Карла I, — их красивая панорама и поныне стоит у меня перед глазами, хотя с тех пор мне больше не довелось увидеть эти изящные окна эркерами и увитые плющом стены. На лужайку легла обильная роса, и мы гуляли только по дорожкам. Все хранили молчание, очарованные окружавшей нас красотой, но в то же время удрученные предстоявшей разлукой, которая казалась еще горше после такой чудесной прогулки. Весь день Джона не покидала тихая задумчивость, мистер Гаскелл тоже больше помалкивал. Констанция и мой брат, немного отстав от нас, шли сзади. Мистер Гаскелл предложил мне, если я не боюсь росы, пройти через лужайку и обозреть оттуда всю панораму парка. Миссис Темпл, не рискуя промочить ноги, осталась поджидать нас на дорожке. Мистер Гаскелл не зря привел нас на свое заветное место, оттуда действительно открывался восхитительный вид, нам даже посчастливилось услышать чарующие трели соловьев, которыми этот парк славился с незапамятных времен. Мы внимали им, замерев в молчании, и, когда вдалеке в небольшом эркере зажгли свечу, освещенное окно еще больше подчеркнуло романтическую прелесть картины.

Час спустя экипаж увозил нас по темным безлюдным улочкам в Дидкот. Я заметила, что Констанция и мой брат нежно простились, и когда карета отъехала, мне показалось, что моя подруга всплакнула, но я могла и ошибиться, поскольку была занята своими мыслями.

С каждым мгновением мы удалялись от спящего города, оставив в нем наши сердца, и тем не менее, мне кажется, события, о которых я собираюсь сейчас рассказать, происходили у меня на глазах — так часто я слышала о них из уст моего брата. Проводив нас, двое молодых людей отправились по домам. Когда Джон вернулся к себе, стрелки часов приближались к одиннадцати. Два чувства равно владели его душой — грусть и в то же время радость. Опечаленный разлукой с нами, он вместе с тем пребывал в состоянии неизъяснимого блаженства. Да, мой брат страстно полюбил Констанцию Темпл, и доселе неведомое ему чувство, нахлынув, как волна, увлекало его за собой далеко от обыденной жизни. Любовь подняла его над землей и вознесла в те возвышенные сферы, где ему открылись одухотворенные стремления и благородные помыслы. Джон запер тяжелую дубовую дверь, чтобы никто ненароком не нарушил его уединения, и бросился на диванчик у раскрытого окна. Он просидел там довольно долго, высунув голову наружу, так как лицо его пылало словно в лихорадке. В голове теснились возбужденные мысли, а в душе рождались столь отрадные мечты, что он совершенно забыл о времени и лишь потом припомнил, как из сада напротив доносился до него запах жасмина да летучая мышь неторопливо кружила над лужайкой. Когда он очнулся, часы пробили три. Первый слабый отблеск зари едва заметно высветлил ночное небо, стали видны древние статуи на крышах колледжей, и серый свет проник в темный полумрак комнаты. Он блеснул на полированной поверхности футляра со скрипкой, на кувшине с водой и хлебом, который каждый вечер слуга, уходя, оставлял на столе. Джон отпил из кувшина и направился было в спальню, но внезапно вернулся. Он достал скрипку и, настроив ее, начал играть «Ареопагиту». В голове его была та пронзительная ясность, какая наступает с приближением рассвета у тех, кто всю ночь бодрствовал за чтением или в раздумьях, а брат переживал упоение первой любви со всей страстью впечатлительных натур. Никогда еще не играл он эту сюиту с таким вдохновением, и, казалось, даже без сопровождения фортепьяно мелодия звучала как-то иначе, обретала небывалую доселе, скрытую глубину. Когда началась гальярда, по обыкновению скрипнуло кресло, но Джон стоял спиной и даже не оглянулся на привычный звук. И лишь когда начался повтор темы, у него вдруг возникло новое отчетливое ощущение. У всех нас бывали моменты, когда вдруг чудится, что ты не один в комнате. Брат продолжал играть, но через несколько мгновений ощущение чужого присутствия сделалось столь сильным, что он оцепенел от страха и не смел оглянуться. Понемногу овладев собой, он, не отрывая смычка, повернулся в пол-оборота и посмотрел через плечо. Тусклый серый свет занимавшегося утра струился в комнату, придавая всем вещам странную прозрачность, словно набрасывал на них серебристо-перламутровую пелену. И в этом холодном, но уже ясном свете брат увидел в кресле мужскую фигуру.

Джон помертвел от ужаса и был неспособен разглядеть детали — черты лица, одежду, внешний облик. Его просто ошеломило сознание, что вместе с ним в закрытой комнате, где, кроме него, никого не могло быть, присутствовал кто-то еще. Первую минуту он еще надеялся, что мираж исчезнет, оказавшись всего лишь обманом его возбужденного воображения, но человек продолжал сидеть. Тогда брат опустил смычок, и, как он признавался мне впоследствии, чудовищный страх приковал его к месту. Я не берусь судить о природе того, что ему привиделось, было ли это наваждением или явью, — ты сам решишь, когда дойдешь до конца моего повествования. Полагаясь на наш несовершенный опыт, мы склонны приписывать подобные явления загадочной игре возбужденного ума. Однако нельзя отрицать, что в природе встречаются чудеса, перед которыми в растерянности отступает человеческий разум, и можно допустить, что в силу неких непостижимых причин, подвластных Провидению, душам, уже покинувшим этот мир, изредка дается позволение принимать ненадолго свою прежнюю телесную форму. Нам лучше воздерживаться от суждений на подобные темы, однако в данном случае невозможно объяснить все, что произошло потом, если не предположить, что взору моего брата предстал земной образ давно умершего человека. Как он рассказывал мне много времени спустя, пытаясь разобраться в своих тогдашних ощущениях, страх, сковавший его, мог объясняться двумя причинами. Во-первых, он почувствовал смятение, которым всегда сопровождается внезапный переворот в устоявшихся представлениях, внезапное отступление от привычного, любое неожиданное обстоятельство, выходящее за рамки нашего повседневного опыта. Я сама замечала, как угнетающе действует внезапная смерть, трагический случай или, как это было в недавнем прошлом, объявление войны на душевное состояние любого человека, если он не относится к особо стойким натурам или же ему небезразлично все на свете. Во-вторых, брата внезапно подавило ощущение своей ничтожности, разум его был парализован столь близким присутствием существа из другого мира. Перед лицом видения, хотя и облеченного в человеческую форму, но наделенного сверхъестественными качествами, недоступными смертным, он ощутил священный трепет и в то же время отвращение — так дикие звери, впервые столкнувшись с человеком, отступают в благоговейном страхе. Я убеждена, что пережитое потрясение оставило неизгладимый след в душе брата, он так никогда и не оправился от него.

После паузы, показавшейся Джону бесконечной, хотя длилась она всего лишь мгновение, он вновь устремил взор на того, кто сидел в плетеном кресле. Придя в себя после первого потрясения, брат смог наконец разглядеть своего гостя. Это был мужчина лет тридцати пяти, облик которого еще не утратил свежесть молодости. Удлиненный овал лица, каштановые волосы, зачесанные назад, и удивительно высокий лоб. Бледность была разлита во всех чертах его гладко выбритого лица, ни кровинки не было в нем. На красиво очерченных сжатых губах играла чуть заметная усмешка. Выражение лица невольно внушало неприязнь, и Джон сразу же почувствовал, что от гостя исходит что-то недоброе. Человек сидел, опустив глаза, подперев голову рукой, словно внимательно слушал. Весь его облик и даже одежда с такой яркостью запечатлелись в памяти у брата, что потом, стоило ему захотеть, и он сразу же вызывал их в своем воображении. Самое поразительное, что спустя некоторое время мы с ним получили неожиданное подтверждение достоверности увиденного. На мужчине был длинный зеленый камзол, отделанный золотым шитьем, белый шелковый жилет, расшитый бутонами роз, большой кружевной шейный платок, короткие до колен штаны из желтого шелка и такие же чулки. Черные кожаные башмаки украшали массивные серебряные пряжки. Весь его костюм полностью соответствовал моде столетней давности. Брат не сводил глаз с человека, а тот между тем поднялся, опершись на подлокотники кресла, и тотчас же раздался знакомый скрип. Взгляд брата невольно задержался на руках незнакомца — удивительно белых, с длинными тонкими пальцами музыканта. Роста он оказался довольно высокого. По-прежнему не поднимая глаз, он неспешно прошел вдоль книжного шкафа в дальний угол комнаты, и в то же мгновение исчез из виду. Не растворился постепенно, а именно исчез — точно свечу задули.

К этому времени комната наполнилась ясным светом летнего утра, и хотя видение продолжалось несколько минут, брат не сомневался, что тайна скрипящего кресла отныне раскрыта — только что он видел человека, который вот уже целый месяц каждый вечер приходил послушать гальярду. В полном смятении Джон подождал еще некоторое время, страшась возвращения призрака и вместе с тем желая его. Однако ничего не происходило, никто не появлялся, и брат не осмелился вновь вызвать видение, сыграв гальярду, которая притягивала его точно магнитом. Июньское солнце уже поднялось высоко, заливая землю ярким светом, за окном послышались шаги первых прохожих. Крики молочника и утренний шум оповещали о пробуждении мира. Миновал шестой час утра, когда Джон отправился в спальню и, бросившись на постель, забылся беспокойным сном.

Глава IV

Около восьми часов слуга разбудил Джона, и он тотчас же послал записку мистеру Гаскеллу, умоляя его прийти как можно скорее. Тот не замедлил откликнуться на просьбу друга, и брат еще не закончил завтракать, как появился мистер Гаскелл. Джон, с трудом преодолевая волнение, рассказал ему о том, что произошло минувшей ночью, ничего не утаив, и даже признался в своих чувствах к Констанции Темпл. Когда он описывал, как выглядел ночной гость, волнение его достигло предела, и голос едва повиновался ему.

Мистер Гаскелл выслушал друга с глубоким вниманием и не сразу прервал наступившее молчание. Наконец он сказал:

— Наверное, многие наши знакомые, выслушав твой рассказ, предпочли бы отнестись к нему с недоверием, даже если в глубине души думали бы иначе. Они воззвали бы к твоему здравому смыслу и, дабы успокоить тебя, попытались бы убедить, что все это галлюцинация, не более того, игра расстроенного воображения. Если бы ты не был влюблен и не промечтал всю ночь, не смыкая глаз, то не довел бы себя до крайней усталости и ничего бы тебе не померещилось. Я не стану прибегать к подобным доводам, поскольку не сомневаюсь, что каждый вечер, когда мы исполняли «Ареопагиту», у нас был внимательный слушатель, — я уверен в этом так же твердо, как в том, что в данную минуту мы находимся в этой комнате. В конце концов ты увидел его воочию — не знаю, на счастье или на беду.

— Такое вряд ли бывает к счастью, — заметил мой брат, — мне кажется, что пережитое потрясение не пройдет для меня бесследно.

— Вполне вероятно, — невозмутимо отозвался мистер Гаскелл. — Подобно тому, как на протяжении истории племени или рода формирование более высокой культуры и более совершенного интеллекта неизбежно ведет к ослаблению животной выносливости, свойственной дикарям, и гасит первобытную бездумную дерзость, так и любая встреча со сверхъестественным может дорого стоить человеку, и ему придется поплатиться своим физическим здоровьем. С первого вечера, когда мы услышали скрип кресла и возникло полное впечатление, что в него кто-то усаживался, я понял, что здесь действовали совсем иные силы, не те, что принято называть естественными, и совсем рядом с нами происходило нечто из ряда вон выходящее.

— Я не вполне тебя понимаю.

— Я хочу сказать, — продолжал мистер Гаскелл, — что этот человек, вернее тень, появлялся каждый вечер, но мы были неспособны увидеть его, ибо мозг наш, расслабленный и вялый, не воспринимал его. Вчера вечером под воздействием вдохновляющей силы любви и прекрасной музыки у тебя открылось своего рода шестое чувство, и благодаря ему ты узрел то, что прежде оставалось скрытым. Как мне представляется, в пробуждении этого шестого чувства музыке принадлежит решающая роль. Ныне мы стоим лишь на подступах к знаниям, которые позволят нам использовать искусство как величайшее средство облагораживания и просвещения человеческой природы. И музыка откроет нам путь к вершинам мысли. Признаюсь, я давно заметил, что моя голова работает с наибольшей отдачей, когда я слушаю хорошую музыку. Все поэты, да и многие прозаики подтвердят, что их посещает высшее вдохновение, и они с необычайной остротой воспринимают красоту и гармонию именно в те моменты, когда слушают музыку, созданную человеком, или иную — ту, что возникает из величественных звуков природы, например, рева бушующего океана или стонов ветра в вершинах елей. Бывало, мне нередко чудилось, что я уже на самом пороге какого-то высшего откровения, и рука невольно тянулась вперед, силясь приподнять завесу, но мне так и не привелось заглянуть за нее. Несомненно, вчера вечером это было дано тебе. Вероятно, находясь в состоянии необычайного душевного подъема, ты играл с неповторимой проникновенностью, и в какой-то момент на тебя снизошло озарение.

— Это правда, — признался Джон, — я еще никогда не чувствовал музыку так глубоко, как этой ночью.

— В том-то и дело, — откликнулся его друг. — Вероятно, мелодия гальярды играла вполне определенную роль в жизни человека, который привиделся тебе. Похоже, в ней заключена поистине роковая сила, если даже за чертой смерти она вызывает его из небытия. Не следует забывать, что воздействие музыки при всем его могуществе не всегда благотворно. Музыка может либо вознести нас над животными инстинктами, пагубной страстью к наживе в возвышенные сферы духа, либо возбудить низменные помыслы, чувственные страсти, все те пороки, которых истинный философ не только должен стыдиться и порицать, но и держать их в строгой узде. Недавно мне попалось замечательное стихотворение мистера Кебла,[5] в котором он уловил и очень точно выразил способность музыки воздействовать как на светлое, так и на темное начало в человеке.

Довольно, незнакомец, довольно колдовства,

То хор пленительный сирен;

Пусть смолкнет сладкий голос

Дрожащих струн.

Музыке неземная власть дана не для того,

Чтобы соблазнами губить нас,

Нет, как прометеев огонь с небес,

Она очистит нас от скверны.[6]

— Прекрасно сказано, — заметил Джон, — но я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей истории.

— Я почти уверен, — объяснил мистер Гаскелл, — что существует какая-то загадочная связь между гальярдой и твоим ночным гостем. Не исключено, что, когда он был человеком из плоти и крови, он очень любил ее. Могло статься, что он играл ее сам или слушал ее исполнение в некий критический момент своей жизни. Быть может, она всего лишь доставляла ему при жизни невинное наслаждение, однако характер самой музыки и то необъяснимое воздействие, которое она оказывает и на мое воображение, заставляет предполагать, что она сопряжена с трагическими обстоятельствами, при которых либо он совершил какое-то страшное преступление, либо его настиг злой рок, быть может, сама смерть. Вспомни, я говорил тебе, что мелодия гальярды вызывает в моем воображении одну и ту же сцену, среди итальянских участников которой выделяется один англичанин. Правда, его черты неизменно ускользали от моего мысленного взора, я не могу даже точно описать, как он был одет. Но теперь что-то подсказывает мне — это тот самый человек, который привиделся тебе. Нам не проникнуть в тайну его загробного существования. Но я не склонен полагать, что праведная душа может находиться под такой властью одной музыкальной мелодии, чтобы являться по ее зову, как собака на свист хозяина. Нет, тут скрыта какая-то страшная история, и мне кажется, мы можем попытаться по мере сил пролить на нее свет.

Брат согласился с ним, и мистер Гаскелл спросил:

— Скажи, Джонни, когда этот человек уходил, он направился к двери?

— Нет, в дальний угол комнаты, а когда миновал книжный шкаф, то исчез в мгновение ока.

Мистер Гаскелл подошел к книжному шкафу и посмотрел на названия книг, словно надеялся найти в них подсказку, которая навела бы его на след, но ничего не обнаружив, обратился к Джону:

— Сегодня наша последняя встреча перед каникулами, мы расстаемся на целых три месяца. Давай сейчас сыграем гальярду и посмотрим, что будет.

Брат пришел в ужас от подобного предложения, он не скрывал, что боялся вновь увидеть ночного гостя, всерьез опасаясь, что повторение подобных потрясений грозит расстроить его здоровье. Но мистер Гаскелл настаивал, уверяя, что теперь, когда они вдвоем, бояться нечего; напротив, это поможет его другу избавиться от страха, и повторил, что это последняя возможность, когда они могут разыграть сюиту перед долгой разлукой.

В конце концов брат сдался и взял скрипку. Мистер Гаскелл сел за фортепьяно. Джона охватило страшное волнение, и, когда началась гальярда, руки его дрожали так, что он едва справлялся со смычком. Мистер Гаскелл тоже явно нервничал и против обыкновения играл не очень чисто. Однако случилось невероятное — чары впервые утратили силу: не раздалось ни единого звука, и никто не появился. Друзья еще раз проиграли сюиту, однако с тем же результатом.

Оба были в недоумении и не находили объяснения такой перемене. Джон вначале с содроганием ждал появления призрака, а когда тот не явился, испытал едва ли не разочарование, — так уж устроен человек.

Молодые люди еще недолго побеседовали и вскоре простились. Наутро Джон уезжал в Уорт Малтраверз, а мистер Гаскелл в Лондон, откуда через несколько дней должен был отправиться домой в Уэстморленд.

Глава V

Летние каникулы Джон провел в Уорте Малтраверзе. Ему очень хотелось нанести визит в Ройстон, но миссис Темпл и Констанция уехали в Шотландию. Там тяжело заболела сестра миссис Темпл, и они находились при ней до самой ее кончины и лишь поздней осенью вернулись в Дербишир.

Джон и я росли вместе. Во время учебы в Итоне он всегда приезжал на каникулы в Уорт. После смерти нашей любимой матушки у нас не осталось никого, и мы еще сильнее привязались друг к другу. Даже когда брат поступил в Оксфорд и для него настал тот возраст, когда молодые люди стремятся в полной мере воспользоваться обретенной свободой, отправляются в путешествие или гостят у друзей на каникулах, Джона никогда не тянуло из дома, он был всей душой предан мне и нашему Уорту. Брат во всем доверял мне как другу, и у него никогда не было от меня тайн. Я не помню более светлой поры в нашей жизни, чем летние каникулы 1842 года. Во всяком случае, что касается меня, я могу это смело утверждать и думаю, Джон согласился бы со мной. Ибо разве могли мы знать, что легкое облачко, едва показавшееся на горизонте, вырастет в страшную тучу и тьма опустится на нас? Дни стояли безоблачные и жаркие, даже старожилы не помнили такого прекрасного лета, плоды и фрукты уродились в изобилии. Джон нанял небольшую яхту «Палестину» и поставил ее на нашем причале в Энкоуме. Мы много плавали на ней, побывали в Уэймуте, Лайм-Риджисе и в других знаменитых местах на южном побережье.

В то лето брат доверил мне две тайны — признался, что полюбил Констанцию Темпл, что не явилось для меня неожиданностью, и рассказал о призраке. Не могу передать, с каким ужасом я слушала эту историю. Все во мне восстало против зловещего загробного видения, грозящего омрачить нашу беззаботную жизнь, и сердце у меня сжалось от тяжких предчувствий. Появление призрака и вообще всякое общение с бестелесным духом всегда предвещает беду тому, кто видел его или с кем он говорил. У меня не возникло и тени сомнения в достоверности рассказанного братом — раз он утверждал, что видел призрак, значит, так оно и было. Они с мистером Гаскеллом дали друг другу слово никого не посвящать в эту тайну. Но, мне думается, молчание невероятно тяготило брата, и уже через неделю после приезда в усадьбу он не выдержал и открылся мне. Дорогой Эдвард, я хорошо помню тот печальный вечер, когда Джон решился поделиться со мной своей страшной тайной. Мы обедали вдвоем, без гостей, и я заметила, что весь вечер его снедала какая-то тревога. Приближалась прохладная ночь, с моря подул свежий ветерок. Взошла луна той прихотливо изломанной формы, какой она бывает на ущербе через день-два после полнолуния; от влажного воздуха вокруг нее возникло сияние, предвещавшее грозу. Мы вышли из столовой на небольшую террасу, обращенную в сторону Смедмура и Энкоума. Тусклая зелень кустов, тянувшихся сквозь балюстраду, была влажной от соленого дыхания моря. Из бухты доносился шум волн, гонимых западным ветром. Вскоре мне стало холодно, и я предложила вернуться в дом, где в бильярдной всегда, за исключением очень теплых ночей, топили камин. «Подожди, Софи, — сказал Джон, — мне нужно кое-что рассказать тебе». Мы направились к старому домику, где хранились лодки, и там я все узнала. Когда брат дошел до описания явившегося ему человека, я помертвела от ужаса и горя. Потрясенная услышанным, я забыла о времени, не замечала ночной прохлады, и только когда брат замолчал, почувствовала, как я замерзла.

— Вернемся в дом, Джон, — попросила я. — Здесь холодно, я продрогла до костей.

И все же молодости свойственно надеяться на лучшее и забывать о плохом. Прошла неделя, другая, и острота впечатления понемногу притупилась, померкла. Мы наслаждались радостями дивного лета, по-моему, их ведают лишь те, кому доводилось видеть синее море и ласковый прибой у белых скал Дорсета.

Ни за что на свете не хотела бы я услышать злосчастную гальярду, и хотя брат не раз обсуждал со мной это происшествие, он никогда не предлагал мне послушать ее. С его слов я знала, что ноты Грациани он привез с собой, не оставив их в Оксфорде, но не показал мне тетрадь, и я решила, что он сознательно держал ее под замком. Между тем Джон не оставлял музыкальных занятий, и по утрам, сидя на террасе с книгой или шитьем, я часто слышала, как он играл в библиотеке. Хотя он никогда не пытался мне описать, что представляла собой гальярда, я догадывалась, что он нередко исполнял ее. Однажды утром до моего слуха донеслась мелодия, написанная в необычно низком ключе, и у меня сразу же сжалось сердце. Сама не знаю почему, я поняла, что это и есть гальярда из «Ареопагиты». Джон использовал сурдинку и играл очень тихо, но я знала, что не ошиблась. В один ненастный октябрьский день, всего лишь за неделю до того срока, когда брат должен был вернуться в Оксфорд к началу осеннего триместра, он вошел в гостиную и предложил вместе помузицировать. Я с радостью согласилась. Хотя я и не блистала музыкальными талантами, но с огромным удовольствием играла на фортепьяно и ужасно гордилась всякий раз, когда брат просил меня аккомпанировать ему, несмотря на то, что мне было далеко до мастерства, с каким он владел скрипкой. Мы сыграли несколько вещей, и тут Джон взял продолговатую нотную тетрадь в белом кожаном переплете и, поставив ее на пюпитр, предложил исполнить сюиту Грациани. Я поняла, что речь шла об «Ареопагите», и стала умолять брата избавить меня от такого испытания. Однако он, слегка пожурив меня за глупые страхи, объяснил, что вот уже три месяца не слышал, как звучит это сочинение с аккомпанементом. Я видела, что ему очень хотелось сыграть сюиту, и, чтобы не обидеть любящего брата, который не заслуживал непослушания и вскоре должен был покинуть отчий дом, я в конце концов взяла себя в руки и согласилась. Но я так боялась, что случится нечто ужасное, что от страха почти не различала ноты. Однако волновалась я напрасно, ничего не происходило. Тогда я понемногу приободрилась и, отдавшись очарованию прекрасной музыки, закончила сюиту с легким сердцем. Боюсь, мое исполнение не доставило большого удовольствия брату. Он привык играть с мистером Гаскеллом, и, разумеется, я не только уступала ему в технике, но и плохо представляла себе, как исполнять basso continuo. На этом мы закончили музицировать, и Джон подошел к окну. Он стоял, глядя на море, и в это время среди серых облаков открылись просветы. За Портлендом садилось солнце, озарив небосклон ярким светом и посылая нам после долгого ненастья прощальный привет. Я взяла тетрадь с сюитами Грациани и, положив ее на колени, листала пожелтевшие, покрытые бурыми пятнами страницы. В тот момент, когда я закрыла тетрадь, яркий свет заходящего солнца проник в комнату и упал на герб, оттиснутый на переплете. Позолота уже почти стерлась, и при обычном освещении его было трудно заметить, но когда яркий луч высветил его, я узнала тот самый герб, который рисовался мистеру Гаскеллу изображенным на балконе для музыкантов в старинной бальной зале. Брат не раз описывал мне эту картину, возникшую в воображении его друга, и надо же было такому случиться, что я увидела перед собой тот же самый причудливый герб — на золотом поле щита голова херувима, трубящего в три лилии, как в фанфары. Сделав столь невероятное открытие, я вздохнула с огромным облегчением, поскольку оно хотя бы отчасти объясняло загадку. Несомненно, мистер Гаскелл однажды заметил этот герб на переплете и, сам того не сознавая, хранил его образ в памяти, но однажды он всплыл в его грезах. Я поспешила сказать об этом брату, он страшно заинтересовался и, внимательно рассмотрев герб, согласился, что моя версия вполне правдоподобна и позволяет в известной мере объяснить это удивительное совпадение. 12 октября Джон вернулся в Оксфорд.

Глава VI

Впоследствии брат признавался мне, что неоднократно за время каникул всерьез подумывал, не сменить ли ему комнаты. Это помогло бы забыть о призраке и не бояться, что он явится вновь. Джон мог поселиться в других комнатах в колледже или снять квартиру в городе, насколько мне известно, так нередко поступают выпускники, когда их пребывание в Оксфорде подходит к концу. Господи, если бы он так и сделал! Однако, проявив известную леность, — к сожалению, милый Эдвард, это наша фамильная черта, — брат предпочел не обременять себя лишними хлопотами, с которыми был бы сопряжен переезд, и к началу осеннего триместра вернулся в старые комнаты. Мне придется здесь прервать свое повествование и в нескольких словах описать гостиную твоего отца. Это необходимо, чтобы ты яснее представлял себе события, произошедшие вскорости. Небольшая гостиная считалась одной из лучших комнат в жилых помещениях колледжа Магдалины и от пола до потолка была обшита дубовыми панелями, скрытыми под многочисленными слоями краски. Два окна с удобными мягкими диванами в нишах выходили на Нью-Колледж-лейн. За окнами висели ящики с цветами, и летом они живописно смотрелись на фоне стены из серого растрескавшегося камня, радуя глаз прохожих. Напротив окон, вдоль всей противоположной стены, кто-то из старых жильцов давным-давно поставил книжный шкаф красного дерева высотой почти пять футов. Брату он очень нравился, это и вправду была прекрасная работа XVIII века. Джон был большой любитель книг, и великолепная библиотека в Уорте несомненно сформировала его вкусы и пристрастия. В Оксфорде Джон собирал книги, обращая особое внимание на издание, и приобрел немало превосходных образцов переплетного искусства, если не ошибаюсь, у Пейна и Фосса, знаменитых лондонских книготорговцев.

Осенний триместр близился к концу. Однажды брату понадобился том Платона, и, взяв книгу с полки, он, к своему удивлению, обнаружил, что она теплая, хотя дни стояли холодные. Внимательно осмотрев полку, он понял, в чем дело, — в стене проходила вытяжная труба дымохода и нагревала книги в шкафу. Брат прожил в этих комнатах почти три года, но не замечал этого раньше, поскольку редко пользовался книгами на дальних полках, дорожа ими скорее как образцами переплетного искусства. Такое открытие обеспокоило его, книгам полезен умеренно теплый воздух, а от постоянного нагрева могла покоробиться кожа и пострадать переплет. Как раз в это время у брата сидел мистер Гаскелл, это для него Джон полез за томом Платона. Он настоятельно посоветовал передвинуть шкаф и предложил поставить его к боковой стене комнаты, поменяв местами с фортепьяно. Осмотрев шкаф, друзья обнаружили, что его можно легко сдвинуть, так как по сути дела он представлял собой раму с книжными полками, а задником служила крашеная панель стены. Внимание мистера Гаскелла привлекла странная деталь: все полки были неподвижно закреплены, кроме одной, снабженной устройством, которое позволяло при желании изменить ее положение. Брат согласился, что перестановка действительно улучшит вид комнаты, и, главное, не будут страдать книги. Он, не откладывая, распорядился, чтобы столяр сделал все необходимое.

С началом учебного года друзья возобновили свои музыкальные занятия и часто исполняли «Ареопагиту» и другие сюиты Грациани. Однако сколько бы раз они ни играли гальярду, кресло больше не скрипело — и ничего необычного не происходило. Порою они даже готовы были усомниться, не изменила ли им память и не выдумали ли они то загадочное происшествие, столь взволновавшее их летом. Брат рассказал мистеру Гаскеллу о моем открытии, когда я увидела, что герб на переплете нотной тетради в точности совпал с тем, что привиделся ему изображенным на балконе для музыкантов. Мистер Гаскелл с готовностью признал, что действительно мог заметить его на тетради и забыть о нем, а потом память невольно подсказала его воображению. Он укорил Джона за то, что тот понапрасну смутил мой покой из-за такого, в сущности, пустяка, и даже любезно написал мне письмо, воздав должное моей наблюдательности, но постарался обратить в шутку всю эту историю.

Вечером 14 ноября друзья коротали время за беседой в гостиной у Джона. Утром шкаф водрузили на новое место, и мистера Гаскелла интересовало, как теперь смотрелись книги после перестановки. Он одобрительно отозвался о произведенных изменениях, и друзья долго сидели у камина, потягивая портвейн и лакомясь мушмулой со знаменитого дерева в нашей усадьбе. Затем они, как всегда, занялись музыкой и сыграли много разных вещей, в том числе и сюиту Грациани. Перед уходом мистер Гаскелл вновь уверил Джона, что гостиная несомненно выиграла от перестановки, и добавил:

— Изменился к лучшему не только внешний вид комнаты, но, как мне кажется, и ее акустика. Дубовые панели создают резонанс, и в стене возникает какой-то особый отзвук, словно кто-то вторит твоей скрипке. Сегодня, когда мы играли гальярду, мне почудилось, будто в соседней комнате исполняли ту же самую мелодию, только под сурдинку, — столь явственно отдавался звук в стене.

Вскоре после этого мистер Гаскелл удалился.

Джон уже начал раздеваться, собираясь лечь спать, но вернулся в гостиную, сел в плетеное кресло у камина и смотрел на горевшие поленья, мечтая о Констанции Темпл. Ночь выдалась очень холодная, в трубе завывал ветер, и тем приятнее было греться у очага. Глядя, как красноватые отблески огня пляшут на стене, Джон вдруг заметил, что картина, которую повесили там, где прежде стоял книжный шкаф, слегка накренилась. Он не мог смириться со столь неприятным для глаз зрелищем и тотчас же поднялся, чтобы поправить картину. Приблизившись к ней, он вспомнил, что как раз на этом самом месте четыре месяца назад исчезла таинственная тень человека, который на его глазах встал с плетеного кресла и прошествовал в этот угол комнаты. Брат невольно вздрогнул. Возможно, воспоминание об этом случае дало толчок его фантазии, но ему почудилось, что тихо-тихо, будто из далекого далека, зазвучала мелодия гальярды. Он просунул руку за картину, намереваясь вернуть ее на место, и вдруг почувствовал небольшой выступ на стене. Джон сдвинул картину в сторону и увидел, что рука его задела дверную петлю, почти незаметную под толстым слоем краски. Загоревшись любопытством, он взял со стола свечу и внимательно осмотрел стену. Над первой петлей немного повыше обнаружилась вторая, и стало ясно, что некогда эта панель служила дверцей шкафа. Джон рассказывал мне, что, когда он это понял, им овладело нетерпеливое желание открыть дверцу. Лихорадочное возбуждение вдруг охватило его, как бывает, когда нам кажется, что мы близки к удивительному открытию. Брат взял перочинный нож и принялся соскабливать краску там, где виднелась трещина; потом попытался открыть дверь, нажав на нее. Но от перочинного ножа было мало проку, и дело двигалось медленно. Возбуждение его достигло предела, его не покидало предчувствие, что за дверцей скрывалось нечто необычайное. Он поискал глазами какое-нибудь другое орудие, но, ничего не обнаружив, продолжал работать перочинным ножом и наконец настолько расширил трещину, что сумел засунуть в нее кочергу. Часы на башне Нью-Колледжа пробили час ночи в то самое мгновение, когда брат поднапрягся и дверца подалась. Она оказалась незапертой, только плотно прижатой к стене толстым слоем краски. Когда Джон медленно поворачивал дверцу на ржавых петлях, сердце его учащенно билось, дыхание перехватило, и в то же время он понимал, как нелепо его волнение и скорее всего в шкафу ничего нет. За дверцей обнаружилось небольшое, но вместительное углубление. С первого взгляда в тусклом свете свечи невозможно было увидеть ничего, кроме паутины и пыли. Глубоко разочарованный, Джон просунул руку в шкаф и невольно ахнул от неожиданности — там, где, казалось, была одна лишь пыль и тлен, рука наткнулась на что-то твердое. Чтобы лучше видеть, брат высоко поднял свечу, вытащил находку из шкафа и положил на стол между блюдом с мушмулой и графином. Предмет был завернут в странного вида черную ткань, облепленную паутиной, какая бывает на бутылках со старым вином. Он лежал на столе, покрытый толстым слоем пыли, точно саваном, и в его форме явственно угадывались очертания скрипки.

Глава VII

Непонятное смятение охватило Джона. Мне не раз случалось испытывать подобное волнение, когда, неожиданно получив важные известия, я не знала, чем они обернутся — радостью или горем. В глубине души ему казалось смешным, что он, как ребенок, разволновался из-за безделицы — старой скрипки в старом шкафу. Овладев собою, он с необыкновенной бережностью взял инструмент в руки, опасаясь, что от старости дерево стало хрупким или его тронула гниль. Тщательно сдул пыль, смахнул платком паутину, и изящный силуэт корпуса и завитка стал еще заметнее. Затаив дыхание, Джон извлек скрипку на свет и мог теперь оценить ее по достоинству. Насколько можно было судить при беглом взгляде, долгое пребывание в темном шкафу — а вековая пыль говорила о том, что инструмент пролежал здесь немало лет, — нисколько не повредило скрипке. Несомненно, этому способствовало то обстоятельство, что рядом в стене проходил дымоход и поэтому в шкафу поддерживалась постоянная температура. Как показал поверхностный осмотр, дерево не утратило звучности, но струны оборвались и свернулись беспорядочным клубком. Светло-красный корпус скрипки был покрыт лаком какого-то особого тона. Шейка казалась непривычно удлиненной, а нетрадиционный по форме завиток поражал благородством отделки.

Брат играл на скрипке работы Прессенды, подаренной ему в день пятнадцатилетия опекуном, мистером Торесби. Это был прекрасный инструмент, созданный в пору расцвета в творчестве мастера, и представлял собой копию скрипки Страдивари. Джон достал ее из футляра и положил обе скрипки рядом, чтобы сравнить их по размеру и форме. Хотя они явно были сделаны по одному образцу, превосходство старинной скрипки настолько бросилось в глаза, что у брата не возникло сомнений в исключительной ценности инструмента. Его особенно поразила необычайная красота лака, и хотя Джон никогда прежде не видел подлинной скрипки Страдивари, чем больше он вглядывался в свою находку, тем сильнее в нем крепла уверенность, что перед ним шедевр великого мастера. Он с удивлением обнаружил, что внутрь корпуса почти не проникла пыль. Достаточно было подуть через резонаторные отверстия, как на задней деке четко проступило клеймо. Придвинув поближе свечу, Джон приподнял скрипку, чтобы лучше его разглядеть. Сердце в нем взволнованно забилось, когда он прочел надпись: «Antonius Stradivarius Cremonensis faciebat, 1704». При иных, не столь удивительных обстоятельствах легко было усомниться в подлинности клейма, но он обнаружил скрипку в старом, всеми забытом шкафу, где она, судя по всему, пролежала не один десяток лет, и это меняло дело.

Джон тогда мало что знал о скрипках — это впоследствии он изучил их историю, а заодно с ним и я узнала много интересного. Потому он не мог определить по дате, обозначенной на инструменте, его ценность в сравнении с другими работами Страдивари. Однако хотя скрипка Прессенды считалась первоклассным инструментом, находка настолько превосходила ее как по исполнению, так и по лаку, что брат понял — в его руки попало поистине выдающееся творение мастера из Кремоны.

Внимательнейшим образом осмотрев каждую деталь, Джон окончательно, насколько позволяли его скромные познания, убедился, что каждая деталь в этом инструменте верх совершенства. Он зажег свечи в канделябре и как зачарованный сидел, держа скрипку на коленях, не в силах отвести от нее восхищенного взгляда. И лишь когда потух камин и холод пробрал его, он, очнувшись, увидел, что уже глубокая ночь. Тогда он отнес скрипку в спальню, запер ее в ящик и лег спать.

На следующее утро брат проснулся с радостным ощущением счастья и, еще не раскрывая глаз, вспомнил о своей находке, но тут же испугался, что необыкновенные достоинства скрипки просто пригрезились ему ночью, и поспешил достать инструмент, приготовившись в глубине души испытать разочарование. Но достаточно было одного взгляда, чтобы все опасения мгновенно развеялись. При свете дня безупречная красота скрипки не только не померкла, а предстала во всем своем блеске, и брат вновь убедился, что нашел сокровище.

Дорогой Эдвард, надеюсь, ты простишь меня, если я, ни в чем не отступая от истины, как того требует долг, ненароком брошу тень на твоего отца, сэра Джона Малтраверза. Не забывай, что Джон был моим дорогим единственным братом, и мне невыразимо тяжело вспоминать о его поступках, которые могут показаться недостойными джентльмена, каким несомненно был твой отец. Только предсмертная воля брата, незадолго до кончины завещавшего рассказать тебе эту историю, ничего не утаивая, не позволяет мне бросить перо. Будем же со смирением помнить, что один Бог всем судья, и не бедным смертным решать, хорошо или дурно поступают наши ближние, и будем честно исполнять то, что положено каждому долгом.

Твой отец скрыл от меня свою находку, и я узнала обо всем лишь много времени спустя.

Джон сказал слуге, что в стене за панелью обнаружил шкаф, разумеется, не упомянув, что в нем оказалось, и попросил привести в порядок поврежденную стену и сам шкаф, чтобы им можно было пользоваться. Брат еще сидел за поздним завтраком, когда пришел мистер Гаскелл, но, увы, и ему, самому близкому другу, он не доверил своей тайны. Разумеется, он показал шкаф и рассказал, как он его обнаружил, но промолчал о том, что там хранилось. Не знаю, какие мотивы побудили его так поступить, поскольку с мистером Гаскеллом как настоящие друзья они всегда делились всеми радостями и огорчениями. Внимательно осмотрев шкаф, мистер Гаскелл сказал:

— Теперь я понимаю, Джонни, почему одна полка книжного шкафа была сделана сдвижной. Кто-то из прежних жильцов явно использовал шкаф как тайник, замаскировав его снаружи книгами. Бог ведает, что здесь хранил этот человек и кем он был. Не удивлюсь, если это тот самый господин, который так часто приходил сюда послушать, как мы играем «Ареопагиту», и которого ты видел той июньской ночью. Посмотри, одну полку при необходимости можно было отодвинуть, и тогда открывался доступ к тайнику. Вероятно, этот человек уехал из Оксфорда и, скончавшись, унес в могилу свою тайну. Шли годы, панель много раз красили, и дверцу уже невозможно было заметить.

Вскоре мистер Гаскелл ушел, и брат остался наедине со своим нежданным сокровищем. Поразмыслив, он решил отвезти скрипку в Лондон и показать знатоку, чтобы удостовериться в ее подлинности и ценности. Брат был хорошо знаком с покойным мистером Джорджем Смартом, известным лондонским торговцем, — это у него мистер Торесби, наш опекун, приобрел скрипку, которую подарил Джону. Мистер Смарт не только торговал старинными инструментами, но и собирал скрипки Страдивари. Он считался в Европе одним из самых больших авторитетов в этой области и даже издал каталог, в котором описал все скрипки итальянского мастера. Именно ему брат решил показать свою находку. Он написал мистеру Смарту с просьбой принять его по важному делу. Затем отправился к своему наставнику и под каким-то предлогом попросил разрешения уехать в Лондон на следующий день. До самого вечера брат тщательно чистил скрипку и разглядывал ее. На следующий день со своей драгоценной ношей он появился в доме мистера Смарта на Бонд-стрит.

Мистер Смарт любезно встретил сэра Джона Малтраверза, спросил, чем может ему служить. Узнав, что его клиент хотел бы удостовериться в подлинности скрипки, он недоверчиво улыбнулся и провел посетителя в гостиную.

— Дорогой сэр Джон, — начал мистер Смарт, — надеюсь, вы не приобрели инструмент, подлинность которого сомнительна. Сейчас продают много хороших копий с инструментов известных мастеров, ставя на них поддельное клеймо. Если вы приобрели скрипку неизвестно у кого, то вероятность того, что она действительно подлинная, слишком мала. Через мои руки проходят сотни скрипок, но едва ли найдется одна из пятидесяти, о которой я мог бы сказать, что она соответствует своему клейму. Самое надежное, — добавил он внушительным тоном, — иметь дело с таким продавцом, который дорожит своей репутацией, и быть готовым заплатить высокую цену, но в пределах разумного.

Между тем брат распаковал скрипку и положил ее на стол. Когда он снял последний лист папиросной бумаги, с лица мистера Смарта исчезла снисходительная улыбка, все его черты выразили взволнованную заинтересованность. Взяв скрипку в руки, он принялся внимательно изучать ее, молча рассматривал со всех сторон, вглядываясь в каждую деталь, и даже взялся за увеличительное стекло. Когда он наконец заговорил, голос его выдавал волнение.

— Сэр Джон, я держал в руках почти все лучшие творения Страдивари и полагал, что мне знаком каждый достойный внимания инструмент, созданный в стенах его мастерской. Но я вынужден признать, что заблуждался. Прошу простить меня, что я усомнился в этом инструменте поначалу, когда вы сказали о цели своего визита. Эта скрипка сделана в период расцвета творчества великого мастера. Она, вне всяких сомнений, подлинна и в некоторых отношениях превосходит все известные мне скрипки Страдивари, даже знаменитого «Дельфина». Уверяю вас, это не подделка: любому знатоку достаточно взять ее в руки, чтобы у него тут же отпали малейшие сомнения.

Брата чрезвычайно обрадовали слова мистера Смарта, а тот между тем продолжал:

— Страдивари использовал лак такого глубокого красного тона именно в годы наивысшего творческого расцвета, после того, как отказался от желтого лака, рецепт которого получил у своего учителя Амати. Мне еще не приходилось видеть более плотное и блестящее лаковое покрытие. На задней деке сделано особое затемнение, похожее на потертость, оно призвано как бы придать инструменту возраст, мы называем его «сеткой». Кроме того, инкрустация просто поражает великолепием. Работа настолько тонкая, что рекомендую вам взглянуть через лупу.

Он еще долго продолжал в том же духе, находя все новые и новые поводы для восторгов.

Поначалу брат с тревогой ждал вопроса, откуда у него столь уникальный инструмент, но вскоре понял, что мистер Смарт все объяснил себе сам. Он знал, что недавно Джон вступил в права наследства, и, судя по всему, решил, что скрипка досталась ему вместе с остальной собственностью Уорта Малтраверза. Брат не стал разубеждать своего собеседника и ограничился объяснением, что обнаружил скрипку в старом шкафу, где, по всей видимости, она пролежала очень много лет.

— Неужели к столь великолепному инструменту не было приложено никакого свидетельства? — изумился мистер Смарт. — Надо думать, ваша семья владела им не один год. Вам известно, как он был приобретен?

И тут Джон впервые задумался, имел ли он право на этот инструмент. Неожиданная находка настолько ошеломила его, что вопрос о праве собственности просто не приходил ему в голову. А между тем, говоря по чести, скрипка ему не принадлежала, и колледж с полным основанием мог предъявить на нее права. Эта неприятная мысль мелькнула в голове у Джона, но он сразу же отмел ее и, успокаивая совесть, сказал себе, что во всяком случае сейчас неподходящий момент для признаний.

Чтобы избежать дальнейших вопросов, он объяснил мистеру Смарту, что история скрипки ему неизвестна, но не отрицал, что она давно находилась в семье Малтраверзов.

— Невероятно! — воскликнул мистер Смарт. — Подумать только, несравненный инструмент столько лет хранился в полной безвестности, и никто, даже самые признанные авторитеты, не подозревали о ее существовании. При новом издании моей «Истории скрипки» надо будет внести изменения в каталог знаменитых инструментов, — проговорил он, улыбаясь. — Придется добавить отдельный раздел о чудесной скрипке из Уорта Малтраверза.

Не буду пересказывать все, что говорил мистер Смарт. В конце концов он предложил оставить скрипку на несколько дней у него, чтобы он мог не торопясь обследовать ее, тем более, что, учитывая ее возраст, было бы желательно вскрыть верхнюю деку и проверить инструмент изнутри.

— Насколько могу судить, внутренняя часть находится в первозданном состоянии, — объяснил мистер Смарт, — но я смогу удостовериться в этом, лишь когда вскрою скрипку. Клеймо не вызывает ни тени сомнения, но мне кажется, там есть нечто похожее на второе клеймо. Признаюсь, я заинтригован — мне неизвестен ни один инструмент, на котором стояло бы два клейма.

Брат, не раздумывая, согласился на предложение мистера Смарта оставить у него скрипку, поскольку не мог отказать себе в удовольствии получить подтверждение ее подлинности.

Позднее, вспомнив фразу о втором клейме, он не на шутку встревожился. Стыдно говорить, но он испугался, что там могло стоять имя владельца или какая-либо надпись, доказывавшая, что скрипка не находилась в семье Малтраверзов столь долгое время, как он дал это понять мистеру Смарту. Несколько дней сэр Джон Малтраверз, владетель Уорта, жил под страхом, что его уличат во лжи или обвинят в том, что своим молчанием он ввел всех в заблуждение.

Всю неделю Джон не находил себе места. Он почти не посещал занятия, избегал друзей. Загадочная находка не выходила у него из головы. Я знаю, совесть не давала ему покоя, он был недоволен собой. Вечером, вернувшись из Лондона, брат направился к мистеру Гаскеллу в Нью-Колледж и просидел у него час, болтая о том о сем. И между прочим он предложил своему другу такую моральную дилемму: если человек нашел какую-то ценную вещь, спрятанную в него в комнате, то как ему следует поступить? Мистер Гаскелл, не колеблясь, ответил, что он обязан сообщить о своей находке властям. Однако от его внимания не ускользнуло смущение Джона, и со свойственной ему проницательностью он догадался, что его друг говорил о себе. Разумеется, он не знал, о какой вещи шла речь, и, решив, что скорей всего это клад с золотом, стал горячо доказывать, что долг честного человека обязывает не утаивать находку. Однако, боюсь, к тому времени братом окончательно овладело то чувство собственника, которое испытывает кладоискатель, обнаружив сокровище, и Джон остался глухим к совету своего друга, как и к голосу собственной совести. Вскоре он вернулся к себе.

С того дня, мой дорогой Эдвард, в характере твоего отца появились скрытность и замкнутость, прежде совершенно чуждые его открытой и честной натуре. Он стал избегать мистера Гаскелла. Его друг всячески пытался вызвать его на откровенность, но как ни старался, отчуждение между ними росло, и в конце концов брат потерял дружбу близкого человека в такой момент своей жизни, когда особенно нуждался в поддержке.

Спустя неделю Джон вновь отправился в Лондон на Бонд-стрит. Если в первый раз мистер Смарт при виде скрипки пришел в восторг, то его нынешнее состояние, пожалуй, можно было назвать экстазом, — о скрипке он говорил со страстью одержимого. Сравнив ее с двумя знаменитыми инструментами в коллекции Джеймса Лодинга, в ту пору лучшей в Европе, он пришел к выводу, что скрипка Малтраверзов превосходила все известные образцы как по редкой красоте древесины, так и по великолепному лаку.

— Что касается ее голоса, — сказал мистер Смарт, — то, разумеется, здесь можно лишь высказывать предположения, но я уверен, что тембр скрипки несколько не уступает ее внешнему совершенству. Я осторожно вскрыл инструмент и, как ни странно, обнаружил, что внутри все в безупречном состоянии. Скорей всего на ней удивительно мало играли, это же мнение разделяют и несколько известных знатоков, суждения которых не подлежат сомнению. Они признали, что никогда еще не видели скрипки, внутренние части которой сохранились бы в такой первозданности. Завиток отличается редкостным изяществом и неповторим по форме. Столь великолепная работа говорит о руке великого мастера, но я впервые вижу завиток подобной формы.

И он показал Джону, что боковые линии завитка необычно углублены, а середина выдавалась вперед гораздо больше, чем допускала традиция.

— Но самое замечательное, — сказал мистер Смарт в заключение, — это два клейма. Первое вы видели, вот оно — «Antonius Stradivarius Cremonensis faciebat», и стоит дата, 1704, которая считается началом его расцвета. Слова начертаны столь ясно, что кажется, будто чернила только что высохли. Но чуть повыше есть и вторая надпись. Сейчас я покажу ее вам.

Мистер Смарт разъял скрипку и показал Джону краткую надпись, сделанную выцветшими чернилами.

— Это рука самого Антонио Страдивари, его почерк легко узнать, хотя здесь он значительно тверже, чем на известном мне инструменте, сделанном за год до кончины мастера, — на нем стоят его имя и дата 1736. Страдивари было тогда девяносто два года. Но здесь, как вы видите, нет имени мастера, а всего два слова «Porphyrius philosophus».[7] Что это означает, я не знаю, — в моей практике это первый случай такого рода. Мой друг, мистер Колверт, предположил, что Страдивари посвятил эту скрипку древнегреческому философу и назвал ее в его честь. Однако, на мой взгляд, это маловероятно. Известны лишь две знаменитые скрипки, которым даны имена — «Петр» и «Павел». Подобные примеры крайне редки, а этот случай, когда имя стоит рядом с клеймом мастера, вообще уникален.

Как бы то ни было, я предоставляю вам искать ответ на эту загадку. Со своей стороны могу сказать, что ни дужка, ни басовая рейка никогда не менялись. Иными словами, перед вами скрипка Страдивари в том первозданном виде, в каком она появилась на свет в мастерской великого мастера. Полагаю, верхняя дека достаточно прочная и способна выдержать современные струны. Но мой совет, оставьте скрипку у меня еще на некоторое время. Я займусь ею, восстановлю струны и настрою.

Джон с благодарностью согласился, и они договорились, что позднее он сообщит, куда отослать скрипку.

Глава VIII

Через несколько дней закончился осенний триместр, и в середине декабря Джон приехал в Уорт Малтраверз на рождественские каникулы. Его возвращение в отчий дом всегда было для меня несказанной радостью, но в тот раз я ждала его с особенным нетерпением, так как целый месяц скучала в одиночестве, не дождавшись приятельницы, которая обещала у меня погостить. Когда немного улеглось волнение первой встречи, я заметила странную перемену в поведении брата, и она крайне озадачила меня. Нет, он не изменил своего доброго отношения ко мне, обращался со мной еще более ласково и внимательно, но меня не покидало тягостное чувство, будто некая тень встала между нами. Это и было то облачко, которое показалось вдалеке. Ему суждено было вскоре превратиться в тучу и закрыть собой весь небосвод. Джон словно бы утратил свою всегдашнюю искренность и откровенность; мне казалось, что он скрывал что-то от меня. Мысли его явно блуждали где-то далеко. На мои вопросы он нередко отвечал невнятно и невпопад. Я готова была приписать это рассеянности влюбленного, который грезил наяву о своей возлюбленной. И все же, сколь ни правдоподобным было такое объяснение, оно не удовлетворяло меня — уж слишком разительной была перемена, происшедшая в брате. Случалось, утром он выходил к столу с каким-то отсутствующим видом, словно в полусне, и у меня зародились страшные подозрения, не пристрастился ли Джон к морфию или какому-либо другому пагубному зелью.

С раннего детства мы всегда встречали Рождество в Уорте Малтраверзе и очень любили тихие радости этого времени года. Но теперь, получив приглашение от миссис Темпл погостить у них на Рождество и Новый год, я обрадовалась возможности уехать из дома. Я не ошиблась в своих предположениях — приглашение миссис Темпл живительным образом подействовало на брата, его мрачность как рукой сняло. Он не скрывал, что с удовольствием отправится в Дербишир, где никогда прежде не бывал.

В Ройстоне собралось небольшое, но весьма приятное общество, и мы весело проводили время. Джон, похоже, совсем избавился от своей хандры, и, насколько я могла заметить, мои самые сокровенные упования были близки к осуществлению, — нельзя было не заметить, что взаимное чувство Джона и Констанции Темпл все более крепло.

Приближался день нашего отъезда, через неделю брату предстояло вернуться в Оксфорд. В канун крещения, завершающего рождественские праздники, миссис Темпл устроила большой бал, на который съехались почти все именитые семьи графства. Ройстон с его многочисленными и просторными комнатами как нельзя более подходил для подобных развлечений. Хотя дом строился в эпоху королевы Елизаветы и с тех времен мало изменился снаружи, тем не менее на протяжении веков многие поколения его владельцев, каждое на свой лад, перестраивали усадьбу, и в середине прошлого столетия был возведен большой зал в стиле классицизма, увенчанный куполом. В этом зале и танцевали гости. Ужин подали в столовой, расположенной в старинной части дома, и когда гости сидели за трапезой, вдруг разразилась гроза. Гром и молнии посреди зимы — большая редкость, и, естественно, все пришли в изумление. Яркие вспышки света озаряли зашторенные окна, но, судя по глухим раскатам грома, гроза бушевала далеко — только один громовой удар потряс своей неслыханной силой. После ужина возобновились танцы. Я участвовала в польке (помню, она называлась «Король Пиппин»), когда мой партнер указал на слугу, делавшего мне знаки. Выбравшись из толпы танцующих, я подошла к нему, и слуга сообщил мне, что моему брату стало дурно. У сэра Джона случился обморок, его уложили в постель, и теперь при нем находился доктор Эмпсон, который, к счастью, оказался среди гостей.

Я тотчас же поспешила к брату. По дороге мне встретились миссис Темпл и Констанция, страшно взволнованная и вся в слезах. Миссис Темпл постаралась успокоить меня. По словам доктора Эмпсона, состояние сэра Джона не внушало опасений и скорей всего обморок был вызван усталостью от танцев. С помощью камердинера доктор уложил сэра Джона в постель, дал ему успокоительное и велел не беспокоить его, так что мне пока лучше не ходить к брату. Миссис Темпл поручила моим заботам расстроенную Констанцию, а сама вернулась к гостям.

Я отвела Констанцию к себе в комнату, где горел камин, и, как могла, утешила ее. У меня не было сомнений, что она глубоко любит Джона, и хотя ему она ни за что не призналась бы в своем чувстве, мне она открыла свое сердце. Я нежно ее поцеловала и попросила рассказать, как все произошло.

По словам Констанции, после ужина они с Джоном поднялись в музыкальную комнату, и, когда началась гроза, он предложил пойти в картинную галерею, чтобы оттуда насладиться этим необычайным для зимы зрелищем. Картинная галерея в Ройстоне представляла собой длинную узкую комнату с довольно низким потолком, вытянутую вдоль всего южного крыла дома; заканчивалась она большим закрытым балконом в стиле эпохи Тюдоров. На этом балконе они и сидели, глядя, как в черном небе сверкали молнии, озаряя на мгновение картину зимней природы, а потом все вновь тонуло во мраке. В самой галерее было темно, и это только усиливало впечатление от грозы.

Внезапно вспыхнула ослепительная молния, и вслед за нею раздался оглушительный удар грома — тот самый, на который и я обратила внимание. Констанция о чем-то спросила брата и, не получив ответа, обернулась к нему. Он был в глубоком обмороке. Она бросилась за помощью, но сознание не скоро вернулось к нему.

Констанция сокрушенно замолчала, взяв меня за руку. Мы гадали, чем объяснить приступ, случившийся с Джоном, — утомлением от танцев или переохлаждением в нетопленой галерее, когда пришла миссис Темпл с известием, что Джону лучше и он просит меня прийти.

Войдя в комнату к брату, я увидела, что он сидит в халате на постели. Его камердинер разжигал камин, но при моем появлении удалился, оставив нас вдвоем. Я села в кресло у изголовья кровати. Брат взял меня за руку и вдруг заплакал.

— Софи, — проговорил он сквозь слезы, — как я несчастен! Я послал за тобой, чтобы рассказать, какая беда случилась со мной. Я не сомневаюсь, что ты выслушаешь меня и поймешь. Час назад я наслаждался счастьем. Мы сидели с Констанцией в галерее. Ты знаешь, что я люблю ее всем сердцем. Мы смотрели, как сверкают во мраке молнии, но вот гроза, казалось, начала стихать. Я собирался сказать Констанции, что прошу ее стать моей женой, как вдруг ослепительная вспышка прожгла мрак, и я увидел… я видел, Софи, что в двух шагах от меня, почти так же близко, как ты сейчас, стоял тот человек из Оксфорда, помнишь, я рассказывал тебе о нем, и я потерял сознание.

— О ком ты говоришь? — недоуменно спросила я, теряясь в догадках. — Ты увидел мистера Гаскелла?

— Нет, это был призрак, который явился мне в плетеном кресле в моей комнате в ту ночь, когда вы уехали.

Ты, наверное, посмеешься над моей слабостью, дорогой Эдвард, и действительно, в тот момент я не имела права на малодушие, но уверяю тебя, мне до конца моих дней не забыть смертельный ужас, пронзивший меня при этих словах. Словно бы страх, который все это время таился где-то рядом, вдруг надвинулся на меня и, приближаясь, обретал все более отчетливые очертания. Мне показалось недобрым знаком, что этот человек вновь возник именно в тот момент, когда решалась судьба брата, и, как подсказывало мне сердце, этот неизвестный призрак и был той тенью, которая с некоторых пор встала между мною и Джоном. Разумеется, я постаралась сделать вид, что не поверила ему и повторила все банальные доводы, к которым прибегают в подобных случаях. Я стала уверять, что это обман возбужденного мозга, вызванный переутомлением. Однако мои слова не обманули брата, он сразу же понял, что я сама им не верю.

— Дорогая Софи, — сказал он, уже вполне владея собой, — не будем обманывать друг друга. Я знаю, что видение, представшее мне сегодня вечером и летом в Оксфорде, — это не мираж, порожденный воспаленным мозгом. Да и ты сама в глубине души знаешь, что я сказал тебе правду. Не пытайся уверить меня в обратном. Если я не могу полагаться на достоверность моих ощущений, то лучше уж сразу признать себя сумасшедшим, — но я нахожусь в здравом уме. Лучше подумаем, что означает это появление призрака и кем он мог быть при жизни. Не знаю почему, но он вызывает у меня глубочайшее отвращение. Такое чувство, будто передо мной разверзается бездна омерзительного порока. И при этом в его внешнем облике нет ничего ужасного. Сегодня я видел его в точности таким же, как тогда в Оксфорде, — лицо покрыто восковой бледностью, губы кривятся в усмешке, высокий лоб и пышные, зачесанные назад волосы, кажется, будто они стоят дыбом. На нем был тот же самый зеленый камзол и белый жилет. Он стоял совсем близко и словно слушал, о чем мы говорим, хотя и оставался невидимым до того момента, как вспышка молнии осветила тьму. Когда он предстал мне в Оксфорде, глаза его были все время опущены, и я так и не узнал, какого они цвета. Теперь он смотрел прямо на нас, и я увидел, что они светло-карие и блестящие.

Лихорадочное возбуждение не покидало брата, он был еще слаб после обморока, и я понимала, что на моем месте любой разумный человек сказал бы, что все его слова похожи на бред, однако, вопреки всему, я не сомневалась, что Джон, как это ни страшно, говорил правду. Но мне не оставалось ничего иного, как успокоить его, заклиная не дать увлечь себя пустым вымыслом.

— Будем уповать на Господа, дорогой Джон, — сказала я. — Ведь до тех пор, пока мы по своей воле не встали на путь греха, силы зла не властны над нами, а кому, как не мне, знать, что помыслы моего брата чисты. Если есть злые духи, значит, есть и добрые духи, они сильнее и сохранят нас.

Такими словами увещевала я брата, и понемногу он приходил в себя. Мы заговорили о любимой им Констанции, и ему было приятно узнать, как она испугалась за него; ее волнение явно говорило о том, что он ей далеко не безразличен. Джон взял с меня слово, что я никогда не выдам Констанции его тайны — не расскажу о призраке из Оксфорда, который явился ему сегодня.

Час был уже поздний, и шум бала, глухо доносившийся до нас, вскоре стих. В дверь постучала миссис Темпл, она зашла проведать Джона и передала самые теплые слова сочувствия от Констанции, чем доставила ему безмерную радость. Когда она удалилась, я тоже собралась уходить, но брат попросил меня взять молитвенник, лежавший на столике, и прочитать одну короткую молитву, предназначенную для второго воскресения Великого Поста. Джону была хорошо известна эта молитва, но когда я произносила знакомые слова, они словно бы наполнялись новым глубоким смыслом, и я не устами, а всем своим сердцем молила Господа избавить нас от искушений, грозящих душе погибелью. Пожелав Джону спокойной ночи, я покинула его в глубокой печали. По просьбе хозяина, Парнем лег спать в его комнате на диване.

На следующее утро я встала рано и отправилась узнать, как прошла ночь. По словам Парнема, Джон спал неспокойно, и когда немного спустя я вновь наведалась к брату, то увидела, что у него открылась горячка, он бредил. Слава Богу, миссис Темпл со свойственной ей добротой и предусмотрительностью попросила доктора Эмпсона задержаться в Ройстоне, и он сразу же осмотрел больного. Положение оказалось весьма серьезным: по всей видимости, у Джона начиналось острое воспаление мозга, состояние было тяжелым, и предсказать ход болезни не представлялось возможным. Стоит ли говорить, как подействовало на меня заключение врача. Миссис Темпл и Констанция были встревожены не меньше меня. В то утро мы долго беседовали с Констанцией. Страх за Джона заставил ее изменить своей обычной сдержанности, и она не скрывала своей любви к моему брату. Я не замедлила сказать ей, как была бы рада их браку и как хотела бы назвать ее сестрой.

Утро настало по-зимнему хмурое, сеял редкий снежок, дул резкий ветер. В опустевшем доме царил беспорядок, который особенно бросается в глаза после бала или большого торжества. Я в тоске скиталась из комнаты в комнату и забрела в картинную галерею, где вчера с Джоном случился обморок. Мне не доводилось бывать здесь прежде, поскольку это крыло дома не отапливалось и на зиму галерею закрывали. Я безучастно рассматривала картины, развешанные на стенах. В основном это были старинные портреты представителей рода Темплов, и в том числе известное полотно, которое приписывалось Гольбейну, — на нем был изображен сэр Ральф Темпл с семейством. Дойдя до конца галереи, я села на балконе, глядя в окно, за которым падал легкий снежок и вечнозеленые деревья качались под злыми порывами ветра. Перебирая в памяти события минувшего вечера — бал, внезапная болезнь Джона, я начала потихоньку напевать мелодию запомнившегося мне вальса. Немного погодя я отвернулась от окна, за которым простирался парк, и оказалась лицом к галерее. В это мгновение взгляд мой упал на замечательную картину, висевшую напротив.

Это был портрет молодого человека в полный рост, и, еще не успев разглядеть его, я уже знала, что передо мной призрак, являющийся моему брату. Я содрогнулась от ужаса и омерзения, узнав и лицо, и одежду того, кого увидел Джон в плетеном кресле в своей комнате в Оксфорде. Брат настолько точно и выразительно описал его, что ошибки быть не могло — сходство было слишком поразительно. Каждая черта этого красивого правильного лица была мне знакома и в точности соответствовала описанию. Он прямо смотрел на меня карими блестящими глазами, но взгляд их отталкивал, вызывая невольную неприязнь. На тонких губах блуждала чуть заметная усмешка, а лицо покрывала неестественная бледность, так поразившая воображение брата.

Едва прошло первое изумление, как вздох величайшего облегчения вырвался из моей груди — я нашла объяснение вчерашнему происшествию. По всей видимости, яркая молния осветила злополучную картину, и брат, увидев эту фигуру на полотне, принял ее за призрак. Если подобный случай, и в самом деле удивительный, настолько подействовал на Джона, что привел к воспалению мозга, значит, здоровье его было уже серьезно расстроено, и неожиданный испуг окончательно подорвал его силы. Бесспорно, нечто подобное произошло с ним и в ту ночь, когда мы уехали из Оксфорда. Напряжение всех чувств, вызванное вспыхнувшей страстью к Констанции, ослабило его организм, и в воспаленном мозгу родилось видение, показавшееся ему пришельцем с того света. Когда я это поняла, мой дорогой Эдвард, радости моей не было предела, и даже болезнь брата, хотя и серьезная, показалась мне уже не столь страшной, если причиной ее был физический недуг, а не тот гробовой ужас, который вот уже полгода преследовал нас. Слава Богу, среди туч показался просвет. Значит, последние несколько месяцев Джон был нездоров, и болезнь в конце концов поразила мозг. А я вместо того, чтобы весело посмеяться над его фантазиями и развеять их, приняла их всерьез, разделила его тревогу и только усугубила и без того болезненное состояние. Но я недолго предавалась этим отрадным мыслям — одно обстоятельство никак не укладывалось в столь простое объяснение случившегося. Если видение, которое померещилось моему брату в Оксфорде, было всего-навсего порождением его расстроенного воображения, то как могло случиться, что он описал этого человека в точности таким, как изобразил его художник на этом портрете? Джон никогда прежде не бывал в Ройстоне и потому не мог, сам того не подозревая, хранить в памяти этот образ. Но его описание призрака во всех подробностях совпадало с портретом. Оно было столь зримым, что я воочию представляла себе того, кто привиделся ему в сумраке летней ночи. И вот взору моему предстал тот же самый облик: и лицо, и одежда. Это открытие повергло меня в смятение, я не знала, что думать. Приблизившись к картине, я стала внимательно рассматривать ее.

Мужчина на портрете был одет точно так же, как описал Джон: длинный зеленый камзол с золотым шитьем по краям, белый шелковый жилет, расшитый бутонами роз, золотое шитье на карманах, шелковые штаны до колен и большой шейный платок из богатого кружева. Он стоял в непринужденной позе, опираясь левой рукой о невысокий мраморный пьедестал. Черные лакированные башмаки украшали массивные серебряные пряжки. Такие старинные костюмы я видела разве что на маскарадах. На подножии пьедестала было начертано имя художника: «Battoni pinxit, Romae, 1750». С пьедестала, из-под локтя мужчины свисал бумажный свиток с нотами.

Прошло несколько минут, а я все не могла отвести глаз от удивительного портрета. Послышались шаги. Оглянувшись, я увидела Констанцию — она явно искала меня.

— Констанция, — спросила я, — чей это портрет? Прекрасная работа, не правда ли?

— Да, картина великолепная, но, к сожалению, изображен на ней дурной человек. Это Адриан Темпл, один из прежних владельцев Ройстона. Я мало что знаю о нем, но был он несомненно злым и коварным. Спроси у мамы, она знает больше моего. В нашей семье не любят эту картину, хотя написана она превосходно. В детстве меня часто пугали этим портретом, и, вероятно, поэтому он вызывает у меня неприятное чувство, едва ли не отвращение. Странно, но вчера вечером, когда мы сидели здесь с Джоном и сверкнула молния, в ее ослепительном свете фигура на полотне приобрела удивительную отчетливость, казалось, она ожила. И в это мгновение я заметила, что Джон потерял сознание.

Нам обеим было горько вспоминать об этом, и мы предпочли сменить тему:

— Уйдем отсюда, — сказала я, — в галерее очень холодно.

Я больше ни о чем не спрашивала Констанцию, но ее слова произвели на меня огромное впечатление. Меня удивило, что она, так мало зная об Адриане Темпле, прежде всего упомянула, что он был дурным человеком, и созналась, что его портрет внушает ей неприязнь. Я вспомнила, как брат, рассказывая о событиях минувшей ночи, признавался, что в присутствии призрака его не покидало ощущение какого-то невыразимого зла. Вообще эта история начала напоминать мне детскую головоломку, в которой из разрозненных фрагментов нужно сложить некий рисунок. Постепенно мне открывались все новые детали давно минувшего, и я складывала их одну к одной, пока они не образуют единое целое и страшный лик не предстанет передо мной во всем своем уродстве.

Доктор Эмпсон не скрывал от нас, что состояние Джона настолько серьезно, что он не ручается за исход болезни, и сразу же согласился с миссис Темпл, когда она предложила пригласить доктора Доуби, известного врача из Дерби. Доктор Доуби приезжал не один раз, и в конце концов настал день, когда он сообщил нам, что опасность миновала.

Однако врачи не разрешили пока посещать больного и сказали, что даже если все обойдется без осложнений, его можно будет увезти домой только через несколько недель.

Миссис Темпл предложила мне пожить в Ройстоне, пока врачи не решат, что Джон сможет выдержать дорогу, и они с Констанцией уверили меня, что, как ни печальна причина такой задержки, им радостно, что мы сможем не разлучаться.

Состояние брата постепенно улучшалось, и мы, сбросив тяжелый гнет тревоги, уже могли говорить на иные темы, не только о болезни Джона. Однажды я решилась спросить миссис Темпл о портрете. Сказала, что он очень меня заинтересовал и хотелось бы узнать подробнее об Адриане Темпле.

— Милое мое дитя, — ответила миссис Темпл, — лучше тебе не интересоваться им. К великому сожалению, он тоже из рода Темплов. Мне не так уж много известно об этом человеке, но в его жизни было немало такого, что женщине, а тем более девице, не пристало знать. Как гласит семейное предание, природа наградила его необычайными способностями. Жил он главным образом в Италии и Оксфорде и лишь изредка посещал Ройстон. Это Адриан Темпл построил здесь тот большой зал, где мы устраиваем балы. Ему не было еще и двадцати лет, а он уже вел распутный образ жизни, и о нем ходили страшные слухи. К тридцати годам его имя стало притчей во языцех среди добропорядочных и здравомыслящих людей. Повсюду, и в Оксфорде, и в Италии, его сопровождал близкий приятель, некто Джослин, участник всех его гнусных забав, и вот однажды, когда они по обыкновению отправились в Италию, Джослин внезапно покинул своего господина и стал монахом, членом ордена траппистов. Поговаривали, что даже его потрясло какое-то злодейство Адриана Темпла. Видно, не все человеческое в нем погибло, он обрел спасение и вернулся к добродетельной жизни, вырвавшись из бездны порока. Но и покинутый своим сообщником, Адриан не отвратился от зла, а четыре года спустя он пропал без вести. Последний раз его вроде бы видели в Неаполе, скорей всего он умер во время страшной эпидемии чумы, разразившейся в Италии осенью 1752 года. Вот и все, что я могу рассказать тебе об этом человеке. Признаться, я сама знаю не многим более. И вот еще что: он прекрасно играл на скрипке, это было его единственным достоинством. Учился он у самого маэстро Тартини,[8] но даже свой музыкальный дар, если верить преданию, он обратил во зло.

Попросив у миссис Темпл прощение за свою нескромность, я выразила сожаление, что ей пришлось коснуться столь неприятной для нее темы, и поблагодарила ее за то, что она сочла возможным рассказать мне эту историю, весьма заинтересовавшую меня.

— Он был красив собою?

— Такой вопрос можно услышать только от девушки, — улыбнулась в ответ миссис Темпл. — Да, Адриана Темпла считали красавцем. Впрочем, это подтверждает портрет, написанный на закате его молодости. Однако, как говорили, его портила смертельная бледность, она появилась после каких-то опытов — в чем они заключались, никто не знал, да и не пристало нам вникать в подобные дела. У него были карие глаза, лицо немного удлиненной овальной формы, которой так гордятся все в роду Темплов. Иногда мы дразним Констанцию, что она вылитый Адриан.

Так оно и было. Я сразу же вспомнила, что лицо у Констанции действительно своеобразной формы. На мой взгляд, его изысканный овал придавал ее красоте очарование безмятежного покоя; вероятно, не только для меня, но и для Джона в этом и заключалась ее неотразимая привлекательность.

— По правде говоря, я не люблю этот портрет, — продолжала миссис Темпл. — Слуги рассказывают о нем странные вещи, да мало ли что они болтают по глупости. Одно время я даже подумывала, не уничтожить ли его, но мой покойный муж, мистер Темпл, не хотел об этом слышать и не позволял убрать его из галереи. Я никогда не простила бы себе, если хоть в чем-то пошла против его воли. К тому же нельзя не признать, что как произведение искусства портрет смотрится прекрасно. Его писал Баттони, и он несомненно удался ему.

Вот и все, что я узнала от миссис Темпл. Ее рассказ глубоко взволновал меня. Не знаю почему, но то, что Адриан Темпл был музыкантом и прекрасно играл на скрипке, показалось мне еще одним фрагментом в головоломке. Вероятно, в моем воображении витал некий смутный образ злого, всеми отвергнутого духа, осужденного на одиночество и через сотню лет восставшего из мрака, когда до него донеслись сладостные звуки итальянской музыки и мелодия «Ареопагиты», столь любимая им в незапамятном прошлом.

Глава IX

С каждым днем к Джону возвращались силы, однако выздоровление шло медленно, и лишь перед Пасхой, которая в тот год была ранней, врачи объявили, что здоровью брата больше ничто не угрожало. Последние недели, проведенные в Ройстоне, были озарены для нас тихим светом покоя и умиленной радости. По моему глубокому убеждению, никогда человеческое сердце не бывает столь открыто любви и благодарности, никогда не ощущаем мы с такой полнотой гармонию бытия, как после тяжелой болезни. Просветленные после пережитых страданий, мы возносим благодарные молитвы Создателю, сохранившему нам жизнь, и бесконечно признательны близким за самоотверженную заботу, которой они окружали нас, когда мы лежали на одре болезни.

Не каждая мать так лелеет своего сына, как миссис Темпл ухаживала за моим братом. Когда недуг окончательно отступил, состоялась официальная помолвка Джона с Констанцией Темпл. Я уже говорила, что во всех отношениях они были прекрасной парой, и их брак сулил радость всем близким. Март выдался на редкость теплым, к тому же Ройстон, расположенный в долине, был надежно укрыт от холодных ветров. По утрам мы втроем устраивались перед южным фасадом дома, чтобы насладиться весенним солнцем. Оно нагревало кирпичные стены, и они излучали приятное тепло. Мы усаживали брата в широкое кресло, обложив его подушками, и иногда, пока мы вышивали, он читал нам вслух. Как раз в это время вышел том сочинений мистера Теннисона, и идиллическая величавость его поэзии удивительно перекликалась с нашим настроением умиротворения и покоя. Воспоминания о той далекой весне, о тех благословенных часах, дорогой Эдвард, по сей день живы в моей памяти. Я будто сейчас слышу тонкий влажный запах фиалок, вижу яркие цветы крокусов на лужайке.

Казалось, Джон выздоравливал не только телом, но и духом. Наваждение, терзавшее его, явно рассеялось, и он больше не вспоминал о тех тягостных событиях, которые прежде постоянно поглощали его мысли. Разумеется, при первой же возможности я рассказала брату о портрете Адриана Темпла. Он выслушал меня с живейшим интересом, однако, к моему удивлению, ничего не сказал и потом ни разу не заговаривал со мной о портрете. Не знаю, удовольствовался ли он моим рассказом или ему не хотелось возвращаться туда, где его сразила болезнь, только он ни разу не зашел в картинную галерею до самого отъезда из Ройстона.

Зато я бывала там часто. Портрет Адриана Темпла непостижимым образом притягивал меня, и я постоянно приходила смотреть на него. Действительно, кисть живописца создала необычайно выразительный образ, и по мере того, как поправлялся Джон, я начинала смотреть на портрет иными глазами. Быть может, тут сказалась и сила привычки, которая, как известно, сглаживает даже самую сильную антипатию, но так или иначе понемногу ослабевало отвращение, которое этот человек внушил мне с первого взгляда. Он уже не отталкивал меня, и я даже стала любоваться красивым овалом лица, карими глазами, прекрасными точеными чертами. Бывали минуты, когда я с сожалением думала о печальной судьбе столь незаурядной личности, сокрушалась, что смерть настигла его в расцвете лет, и хотя он погряз в пороках, его недолгая жизнь прошла в горьком одиночестве. Миссис Темпл и Констанция не раз заставали меня в галерее перед портретом их предка, и шутили, что я влюбилась в Адриана Темпла.

Однажды утром в один из первых апрельских дней, когда яркое солнце с необычайной силой осветило картину, мне пришло в голову вглядеться в свиток с нотами, свисавший с пьедестала, на который так непринужденно облокотился Адриан Темпл. До этого момента мне казалось, что на свитке лишь некая имитация записи музыкального произведения, как это обычно делалось на картинах, где среди всевозможных атрибутов присутствовали и нотные листы. Давая условное изображение нотного стана, художники никогда не воспроизводили какое-либо конкретное музыкальное сочинение. Правда, я сейчас вспомнила, что на памятнике Генделю в Вестминстерском аббатстве также изображен свиток с нотами, и на нем высечены первые такты величественной мелодии «Я знаю, что Спаситель жив».

И вот в то утро, вглядевшись в картину, я поняла, что ноты на свитке образовывали связную мелодию. Побуждаемая любопытством, я встала на стул, чтобы лучше рассмотреть их. Казалось, они стерлись от времени и проступали смутно, будто сквозь пелену. И все же спустя мгновение я прочитала в них начальные такты гальярды из сюиты Грациани, столь хорошо знакомой моему брату и мне. Тетрадь с записью этого произведения я видела, по-моему, не больше двух раз, однако эта мелодия так глубоко врезалась мне в память, что я без особого труда убедилась, что вижу начало гальярды и ничто иное. Правда, ноты были нарисованы довольно небрежно, но у того, кто был знаком с этим произведением, не могло возникнуть сомнений.

Не скажу, что я была сильно поражена, однако у меня появился новый повод для размышлений. Разумеется, это могло быть простым совпадением, но скорее всего Адриан Темпл сам пожелал, чтобы его любимая мелодия была запечатлена на его портрете. О своем открытии я решила не рассказывать брату, опасаясь пробудить в нем угасший было интерес к истории, которую, как я надеялась, он уже совсем выбросил из головы.

В начале апреля наш тесный счастливый кружок распался. Джон вернулся в Оксфорд, миссис Темпл ненадолго уехала в Шотландию, а мы с Констанцией отправились в Уорт Малтраверз.

Учеба Джона в Оксфорде заканчивалась. Он рассчитывал получить степень в июне, а бракосочетание с Констанцией было назначено на сентябрь. Брат вернулся в колледж Магдалины в приподнятом состоянии духа. В ящиках за окном цвели цветы, и комната показалась ему светлее и наряднее. Последовавшие месяцы были небогаты событиями, поскольку Джон сразу же прилежно засел за учебники, и из всех развлечений позволял себе лишь прогулки верхом — для этой цели он выписал себе из Уорта двух лошадей.

Через две недели после возвращения в Оксфорд брат получил письмо от мистера Смарта, в котором тот извещал его, что может вернуть ему скрипку Страдивари в полном порядке. По словам мистера Смарта, все знатоки единодушно подтвердили высказанное им с самого начала мнение, что инструмент не имел себе равных и сэр Джон действительно владел уникальным и прекрасно сохранившимся образцом искусства великого мастера. Мистер Смарт восстановил струны и настроил скрипку, а поскольку басовая рейка сохранилась в первозданном виде и отличалась необычной для старинных инструментов прочностью, то он счел необязательным менять ее. Это легко можно сделать впоследствии, если она не выдержит нынешние струны. С разрешения мистера Смарта звучание скрипки проверил молодой виртуоз из Германии; он играл на многих великолепных инструментах, но, по его признанию, ему еще не доводилось держать в руках подобное чудо. Брат поблагодарил мистера Смарта и попросил прислать скрипку в колледж Магдалины.

Между тем мистер Гаскелл больше не приходил к Джону музицировать по вечерам. Хотя никакой видимой причины для охлаждения не было, и мистер Гаскелл всей душой стремился сохранить прежнюю дружбу, молодые люди виделись все реже, и в конце концов они лишь случайно встречались на улице. Как я полагаю, все это время брат усиленно упражнялся на скрипке Страдивари, но всегда в полном уединении. Когда он завладел скрипкой, в нем появилась замкнутость и скрытность, совершенно чуждые его истинной природе. Ни сестре, ни другу не доверил он своей тайны, мистер Гаскелл, естественно, не подозревал о существовании скрипки Страдивари.

Получив посылку из Лондона, брат бережно распаковал ее и решил немедля испробовать скрипку новым смычком работы Турта,[9] который он приобрел у мистера Смарта. Чтобы непрошеные гости не застали его врасплох, Джон запер дубовую уличную дверь. Много времени спустя он признался мне, что ожидал услышать звучание прекрасного тембра, но, коснувшись струн смычком, испытал поистине потрясение. Полились глубокие и чистые звуки, казалось, будто все пассажи сливались в один мощный аккорд или две скрипки играли дуэтом. Во время болезни Джон не прикасался к инструменту и естественно полагал, что утратил былую гибкость кисти и беглость пальцев, однако, как ни странно, техника его нисколько не ухудшилась, напротив, она стала почти виртуозной. Он и не подозревал, что способен играть с таким чувством и блеском. Брат мог объяснить это только чудесными свойствами скрипки Страдивари, и тем не менее его не покидало ощущение, что удивительные способности появились у него как следствие недавней болезни или в результате какого-то непостижимого воздействия, и от этих мыслей ему становилось не по себе. Он велел поставить замок на шкаф, где нашел скрипку, и каждый раз, закончив играть, бережно прятал ее на старое место и только потом отпирал наружную дверь.

Тем временем закончился летний триместр. Наступили экзамены, и оба молодых человека с честью выдержали испытания, однако по скромности не подавали вида, что остались весьма довольны собой. Результаты должны были быть оглашены через несколько недель. Наступил вечер накануне того дня, когда Джону предстояло проститься с Оксфордом. Стрелки часов близились к девяти, но было светло, и багряный закат пылал на небе. Теплый воздух благоухал запахами цветов, как в тот памятный вечер, когда ровно год назад впервые явилась тень Адриана Темпла. С тех пор брат исполнял «Ареопагиту» множество раз, но видение больше не повторялось и не слышалось знакомое поскрипывание плетеного кресла. Джон в задумчивости сидел в гостиной, с легкой грустью глядя на закат, последний в его студенческой жизни. В голове его проносились мысли о будущем, или, быть может, он жалел, что немало сил истратил понапрасну, как вдруг воспоминания об июньском вечере прошлого года ожили в нем с небывалой яркостью и ему неудержимо захотелось сыграть «Ареопагиту». Отперев шкаф, он вынул скрипку, и в мягком золотистом свете угасавшего дня она вспыхнула и засияла всеми изысканными оттенками лака. Когда началась гальярда, Джон взглянул на плетеное кресло, втайне надеясь увидеть в нем знакомую фигуру, но ждал он напрасно и без всяких происшествий доиграл сюиту до конца.

Едва умолкла скрипка, как послышался стук в дверь. Поспешно спрятав свое сокровище, брат пошел открывать и увидел мистера Гаскелла. Тот вошел, смущаясь, явно не зная, будут ли ему рады.

— Джонни, — произнес он и осекся.

Бывает, мой дорогой племянник, что мы невольно называем тех, с кем нас когда-то связывали тесные узы, их домашним или уменьшительным именем, хотя старая дружба, дававшая на это право, осталась в прошлом. Но порой мы сознательно прибегаем к подобному обращению, чтобы напомнить старым друзьям о прежней близости. Именно эти чувства скорей всего и побудили мистера Гаскелла назвать Джона его уменьшительным именем.

— Джонни, я проходил мимо и услышал твою скрипку. Я узнал знакомую мелодию, ты играл «Ареопагиту», и мне захотелось зайти к тебе. Надеюсь, не помешал?

— Нет, нисколько, — ответил Джон.

— Это последний вечер в нашей студенческой жизни, последний вечер в Оксфорде. Завтра мы простимся с юностью, и для нас начнется другая, взрослая жизнь. Теперь мы редко видимся, и, каюсь, это моя вина. Но как бы там ни было, расстанемся друзьями. Ведь у нас не так много близких людей, чтобы мы могли позволить себе забывать о них.

Он от всей души протянул руку, голос его чуть заметно дрожал, — возможно, из-за искреннего волнения, но скорее из-за того, что мужчины не любят признаваться в глубоких чувствах, предпочитая светскую сдержанность. Брат, тронутый словами старого друга, пожал протянутую руку.

После минутного молчания завязалась беседа, поначалу немного натянутая, а затем все более непринужденная. Они толковали о том о сем, и мистер Гаскелл поздравил Джона с предстоящей женитьбой, о которой до него дошли слухи. Спустя некоторое время он поднялся, собираясь уходить, но вдруг сказал:

— Должно быть, последнее время ты много играл на скрипке и, насколько могу судить, достиг поразительных успехов. Когда я шел по улице, твоя скрипка буквально заворожила меня. Не помню, чтобы раньше тебе удавалось извлекать из инструмента столь чарующие звуки: звучание аккордов поражало мощью, и мне даже почудилось, что кто-то еще играл с тобой. Я и не думал, что скрипка Прессенды обладает столь изумительными качествами.

Похвала мистера Гаскелла была лестна брату, а тот между тем продолжал:

— Сделай одолжение, сыграем вместе «Ареопагиту» на прощание.

И с этими словами он сел за фортепьяно.

Джон собрался было достать скрипку Страдивари, но вспомнил, что утаил ее от мистера Гаскелла. Если он покажет ее теперь, то придется объяснить, откуда она у него появилась. Смутившись, он довольно холодно отказался играть, сославшись на усталость.

Подобная перемена в настроении друга не могла не обидеть мистера Гаскелла, но он не стал настаивать, сразу же поднялся и после нескольких формальных фраз удалился. Прощаясь, он пожал руку Джону, пожелал ему семейного счастья и сказал:

— Не забывай своего старого товарища. Помни, если тебе понадобится верный друг, ты знаешь, где найти его.

Джон слушал, как на лестнице стихали шаги, и невольно направился к двери, словно хотел вернуть друга, но передумал. Однако последние слова мистера Гаскелла запали ему в душу, и впоследствии он нередко вспоминал их.

Глава X

Лето мы провели вместе с миссис Темпл и Констанцией, жили и в Ройстоне, и в Уорте. Джон снова нанял яхту «Палестину», и вся наша компания не раз отправлялась на ней в плавание. Преданность Констанции своему возлюбленному была безгранична; казалось, все ее существо растворилось в нем, и без Джона для нее не было жизни.

Я не могу ни понять, ни изъяснить, какие причины побуждали меня подвергать сомнению очевидное, но подчас я невольно спрашивала себя, отвечал ли Джон на любовь Констанции столь же горячим чувством, как полгода назад. Разумеется, я не могу припомнить ни одного случая, когда бы мои подозрения подтвердились. Нужно отдать брату справедливость, как полагается жениху, он оказывал невесте все те бесконечные знаки внимания, которые так дороги обрученным. Казалось, его фантазия неистощима, он придумывал для Констанции все новые и новые развлечения, однако в душе у меня не стихали сомнения, что любовь его уже не пылала с былою силою. Не могу передать, дорогой Эдвард, как сжималось мое сердце от этих тягостных мыслей, как я корила себя за столь недостойные подозрения и с досадой гнала их от себя. Увы! Они возвращались вновь и вновь. Мы все увидели скрипку Страдивари. Ее невозможно было дольше скрывать от нас, поскольку брат постоянно играл на ней. Он не признался нам, каким образом она очутилась у него, просто сказал, что это его оксфордское приобретение. Само собой разумеется, мы подумали, что он купил ее, и я огорчилась, представив, как обидится мистер Торесби, наш опекун, подаривший брату превосходную скрипку, когда увидит, что его подарком пренебрегли. Никто из нас понятия не имел о причудах коллекционеров, собирающих музыкальные инструменты, о том, в какую сумму оценивался такой инструмент, как скрипка Страдивари. Но даже если бы знали, то вряд ли бы удивились, что Джон истратил такие деньги. Став совершеннолетним, он получил немалое состояние и мог позволить себе подобную роскошь. Однако редкостные достоинства скрипки не оставили нас равнодушными. Ее необыкновенный певучий голос поразил бы даже совершенно лишенных музыкального слуха людей, и мы не переставали восхищаться ею. Вместе с тем я заметила, как изменилась игра брата. В его исполнении появилась выразительность и виртуозная легкость. Объяснить это одними лишь чудесными свойствами нового инструмента было невозможно. Между тем увлечение музыкой превратилось у Джона в настоящую страсть. Он ежедневно уединялся у себя в комнате и упражнялся часа по два, чем огорчал Констанцию, так как, несмотря на все ее просьбы, никогда не разрешал ей присутствовать при его занятиях.

Незаметно пролетело лето. Я забыла сказать, что в июле Джон и мистер Гаскелл сдавали устные экзамены и получили блестящие оценки. Среди выпускников оба молодых человека оказались лучшими из лучших, и мы от души порадовались не только за Джона, но и за мистера Гаскелла, вспоминая его сердечное к нам отношение. Я попросила Джона передать ему мой поклон и поздравления, не сомневаясь, что брат ответит на поздравительное письмо мистера Гаскелла. Однако Джон сказал, что его друг не сообщил ему свой адрес.

Первого сентября в Ройстоне Джон обвенчался с Констанцией. По желанию брата (и его горячо поддержала Констанция) в церкви присутствовали только самые близкие, и церемония прошла очень скромно, без всякой пышности. На медовый месяц молодожены уезжали в Италию и еще до полудня покинули усадьбу.

Миссис Темпл предложила мне пожить с ней в Ройстоне, и я согласилась с превеликим удовольствием. Простившись с новобрачными, я сразу же ощутила тоску одиночества и с ужасом представила, как буду скучать одна целых шесть недель, пока вновь не увижу любимого брата и дорогую Констанцию.

Недели через две мы получили первое письмо, и с тех пор вести от наших путешественников приходили регулярно. Констанция писала веселые письма, полные остроумных наблюдений. Она впервые увидела Швейцарию и Италию, неудивительно, что все очаровывало ее прелестью новизны. Молодые проехали из Базеля в Люцерн; прожив несколько дней в этом чудесном городе, перебрались в Лугано и на итальянские озера. Затем мы узнали, что они прибыли в Рим и намеревались посетить Неаполь, хотя поначалу это не входило в их планы.

За все это время Джон не прислал нам ни строчки. Всегда писала Констанция, но и от нее письма стали приходить реже. Возможно, в этом не было ничего странного, ведь путешественники переезжали с места на место, и подчас им было просто не до корреспонденции. Однако вскоре мы с миссис Темпл обратили внимание, что письма нашей дорогой голубки стали более сухими и краткими. Казалось, лишь чувство долга заставляло ее браться за перо, и в ее посланиях не осталось уже и следа той беззаботной веселости и простодушного удовольствия, которыми была проникнута каждая строчка первых писем. Возможно, мы ошибались, но прежние подозрения вновь заговорили во мне.

Из Неаполя, конечного пункта их путешествия, молодожены должны были вернуться в Англию к концу октября. Однако уже наступил ноябрь, а мы не знали, отправились ли они в обратный путь, и если нет, то на какой срок назначили отъезд. От Джона по-прежнему не было ни слова, только Констанция изредка присылала письма. По ее словам, Джон был в восторге от Неаполя и его окрестностей. Он много времени посвящал музыке, значит, подумала я, прочитав об этом, Констанция подолгу оставалась одна. Что до нее самой, то она опасалась, как бы дальнейшее пребывание в Неаполе не повредило ее здоровью.

Однажды из Неаполя пришло письмо, которое не на шутку встревожило нас. Оно было датировано 25 октября. Констанция писала, что в последнее время у Джона расстроились нервы, его мучила бессонница. В среду, то есть за два дня до даты на письме, он целый день не находил себе места. Странное беспокойство еще больше усилилось вечером, когда они удалились в спальню. Непонятное возбуждение не давало ему уснуть, он оделся и, сказав жене, что, быть может, ночной воздух успокоит его нервы, ушел. Вернулся он около шести утра и был так страшно бледен и изнурен, что Констанция тут же уложила его в постель и послала за врачом. Доктора определили у него приступ какой-то странной малярии и сказали, что ему нужен неусыпный уход. Однако из следующего письма мы узнали, что Джон поправился, и наше волнение несколько улеглось хотя бы на время. Между тем ноябрь близился к концу, а о возвращении не было и речи.

Ноябрь — самый хмурый месяц в Англии. Он не радует пестрыми красками октября и не будоражит радостным ожиданием рождественских праздников, которые так скрашивают декабрь. В тот год ноябрьское ненастье казалось еще более беспросветным, чем всегда. На исходе месяца зарядили нескончаемые дожди, и Рой, извилистая речушка, протекавшая по парку недалеко от усадьбы, вздулась и стала неузнаваемой. Однажды после страшной ночной бури вода в ней вышла из берегов, затопила террасы в саду, разрушила цветники и оставила на лужайках безобразный слой грязи. Казалось, сама природа обрушилась на нас, и мы совсем впали в отчаяние. И потому, когда пришло письмо из Лаона с известием, что молодожены уже на пути домой и рассчитывают прибыть в Англию через неделю, радости нашей не было предела. Писала, как и прежде, Констанция. Джону очень хотелось встретить Рождество в Уорте Малтраверзе, и он просил нас выехать туда не откладывая, чтобы подготовить дом к их возвращению. Молодые прибыли в Уорт в середине декабря, и можно представить, с какой любовью мы с миссис Темпл встречали их.

В ответ на наши взволнованные расспросы Джон уверил нас, что вполне здоров, и, хотя действительно нельзя было заметить никаких явных признаков недуга, нас потрясла произошедшая в нем перемена. Исчез его всегдашний здоровый румянец, лицо поражало странной бледностью, хотя не казалось осунувшимся и изнуренным. Констанция также подтвердила, что здоровье Джона поправилось, но после той ночи, когда его свалил приступ малярии, на лицо так и не вернулись прежние краски.

Вскоре я заметила, что сама Констанция находится в подавленном состоянии духа и очень неохотно отвечала нам, когда мы просили ее рассказать о разных подробностях их путешествия. Увы! Причину такого уныния было нетрудно понять — она крылась в угрюмой отрешенности, которая все больше овладевала Джоном. Миссис Темпл тяжело переживала в душе это внезапное свалившееся на нас несчастье, а меня оно буквально раздавило. Констанция не жаловалась: казалось, от всех горестей ее самозабвенная преданность стала только еще сильнее. Как ни старалась она скрыть свою печаль, но разве обманешь любящее сердце матери и сестры, и, понимая это, бедняжка страдала еще пуще. Хотя Джон не избегал жены, он несомненно тяготился ее обществом. Такое поведение молодого человека, который всего лишь несколько месяцев назад стал супругом, взяв в жены любящее и верное создание, представлялось совершенно необъяснимым. Он почти не выходил, мы видели его главным образом за столом. Весь день он сидел, запершись в своей гостиной или в кабинете, и непрестанно играл на скрипке. Тщетно пытались мы вызвать его на общение, взяв себе в союзницы музыку. Я не раз просила позволить мне аккомпанировать ему, но он всегда под каким-нибудь предлогом отказывался. Даже вечерами, сидя с нами в гостиной, он хранил молчание и не поднимал головы от книги. Читал он только греческих или латинских авторов, так что содержание книги оставалось мне неизвестным. Однако он с удовольствием слушал, когда я или Констанция играли на рояле, и повторял, что музыка помогает ему глубже проникнуть в мысли автора. Констанция нередко просила меня уступить ей место за роялем и, бывало, часами играла для мужа, не слыша от него ни единого слова благодарности, но она довольствовалась и такой малостью, лишь бы выразить ему свою любовь и преданность.

Веселая рождественская пора не принесла в наш дом радости. День ото дня нелюдимость брата росла, он изменил даже своим давнишним правилам, которые всегда неукоснительно соблюдал. Джон никогда не забывал о долге христианина и в любую погоду посещал воскресные богослужения, говоря, что землевладелец обязан подавать добрый пример своим арендаторам. С ранних лет мы по воскресеньям ходили к утренней службе и к обедне в нашу церковь и сидели рядом в фамильной часовне Малтраверзов, где покоились многие наши предки. Нас окружали их надгробные статуи, все здесь хранило память об их благих деяниях, и мне всегда думалось, что, унаследовав славное имя предков, мы обязаны продолжать и благочестивые дела, коими был отмечен жизненный путь многих из них. Вот почему я безмерно огорчилась, когда в первое воскресенье после возвращения брат пренебрег долгом христианина и не пошел в церковь.

Утром он не спустился к завтраку и попросил принести кофе к нему в комнату. Когда настало время идти в церковь, я поднялась к нему, чтобы сказать, что мы одеты и ждем его. Я постучалась и обнаружила, что дверь заперта. Джон не открыл мне, только попросил не ждать его — он придет позже. Мы отправились в церковь без него, и всю службу я просидела, не отрывая глаз от входа, видя в каждом входящем Джона и надеясь, вопреки всему, что он придет. Но он так и не появился. Вероятно, Эдвард, тебе это покажется пустяком (хотя надеюсь, что это не так), но уверяю тебя, я с трудом сдерживала слезы. Меня сокрушала мысль, что впервые мой любимый брат не пришел в Божий храм из-за какой-то причуды или каприза. Сердце мое сжималось тоскою, комок стоял в горле. Слова молитвы не доходили до моего сознания, я не могла заставить себя присоединиться к пению. И во время проповеди мистера Батлера, нашего священника, я повторяла про себя строчки из стихотворения, которое учила в детстве:

Как легок путь порока,

Как труден путь к добру.

И камень, что ребенок

Шутя толкнет со склона,

Повалит исполина,

Скатившись на беду.

Сердце говорило мне, что Джон уже вступил на стезю, ведущую к гибели, и даже нам, готовым отдать жизни ради его спасения, не удержать его.

Рождество принесло еще более тяжкие испытания. С тех самых пор, как мы с Джоном приняли конфирмацию, мы всегда причащались в светлое утро Рождества, а после службы Джон раздавал традиционные подарки в фамильной часовне. Как ты знаешь, в этот день двенадцать стариков получают пять фунтов и сюртук зеленого сукна, а двенадцать старушек такую же сумму и синее платье в придачу. Все эти вещи складывались на усыпальнице сэра Эсмуна де Малтраверза и с незапамятных времен вручались старикам главой нашего рода. Когда Джону исполнилось двенадцать лет, это стало его обязанностью, и я с гордостью смотрела, как мой замечательный брат исполнял этот давний обряд, сопровождая каждый подарок добрыми словами.

Увы! В то Рождество все было иначе. Даже в этот святой день брат не подошел ни к алтарю, ни к храму. Мне с детства казалось, что праздник Рождества дан нам свыше для того, чтобы люди на земле увидели хотя бы слабый отблеск божественного света чистоты и любви, в золотом сиянии которого будем пребывать мы на небесах. В Рождество скупец умеряет свою жадность, враги — злобу, добрые сердца становятся еще добрее, и все христиане обнимаются как братья. В этот день даже самый закоренелый грешник тянется к добру, и в нем пробуждается, пусть и слабое, стремление к раскаянию. Такие счастливые мечты обычно переполняли меня во время рождественской службы, и душа радостно ликовала, слыша знакомые слова молитв. Но никогда еще не сидела я на рождественской службе в таком страшном смятении: словно злой дух искушал меня, смущал своими недостойными нашептываниями, и даже когда дети запели «Внемлите небесным вестникам», сквозь их ангельские голоса мне чудилось ненавистная мелодия гальярды из «Ареопагиты».

Бедная Констанция! Она опустила вуаль, но я видела, что по ее лицу текли слезы, и понимала, какие терзания она испытывала в эти минуты. Я взяла ее за руку, как ребенка, и так мы просидели всю службу. Но на этом наши испытания не кончились. Джон не дал никаких распоряжений относительно подарков. Сюртуки и платья вместе с кошельками лежали на надгробии сэра Эсмуна, но раздать их было некому. Мистер Батлер с растерянным видом подошел к нам и спросил, неужели сэр Джон не сделал никаких распоряжений по поводу подарков? Только гордость не позволила мне разрыдаться. Я объяснила, что брату нездоровится, и попросила мистера Батлера вручить подарки, сказав, что на неделе сэр Джон непременно навестит всех стариков прихода. И мы поспешили уйти, дабы не присутствовать при церемонии. Мы боялись, что самообладание изменит нам и все увидят наше отчаяние.

Но друг перед другом мы уже больше не притворялись и, не сговариваясь, покончили с глупым фарсом — ведь все это время мы делали вид, будто не замечали, как отдалялся Джон от жены, с какой возмутительной пренебрежительностью относился к ней.

Стоит ли говорить, в какой тоске три несчастные женщины вернулись домой после рождественской службы. Джон так и не показался, но около пяти часов Констанция поднялась к нему и, стоя перед закрытой дверью, кротко просила впустить ее. В конце концов Джон открыл дверь. Она не рассказывала, что именно она увидела, но когда она вернулась в гостиную, я поняла по ее лицу, что она ужасно расстроена и напугана. Мне она только сказала, что в слезах бросилась к ногам мужа и на коленях, в отчаянии, умоляла его сказать ей, в чем она провинилась перед ним, и не лишать ее своей любви. Джон молчал, но в конце концов мольбы несчастной возымели действие, и он согласился спуститься вечером в столовую. За ужином мы изо всех сил делали вид, будто ничего не произошло, вымученно улыбались, стараясь казаться веселыми, хотя в голосе еще дрожали слезы, и всячески пытались рассеять мрачную угрюмость Джона. Но он лишь односложно отвечал нам, и когда Форстер, старый дворецкий нашего отца, поставил на стол круговую чашу Малтраверзов, которую вот уже тридцать лет он выносил каждое Рождество, брат, даже не пригубив чашу, равнодушно передал ее нам. По лицу Форстера я поняла, что болезнь хозяина уже не составляла тайны для слуг.

Не стану терзать ни себя, ни тебя, дорогой Эдвард, описанием болезни твоего отца, ибо, увы! вскоре не осталось сомнений, что его недомогание перешло в тяжелый недуг. Это было единственное, хотя и печальное утешение, которое мы могли найти для Констанции, уверяя ее, что отчужденность мужа вызвана физическим расстройством его организма. С каждой неделей его состояние ухудшалось, и день ото дня он обращался с женой все более холодно и жестоко. Мы всячески уговаривали его сменить обстановку — уехать в Ройстон на месяц, пригласить доктора Доуби, чтобы он его обследовал. Миссис Темпл даже тайком обратилась к доктору за советом, описав, насколько позволяли приличия, что происходило с ее зятем. Не представляя, насколько серьезно заболевание Джона, доктор Доуби ответил в довольно шутливом тоне, что слегка покоробило нас, но в любом случае настоятельно рекомендовал сменить климат и обстановку.

Вот почему мы вздохнули с облегчением, когда однажды в марте брат объявил нам, что решил последовать нашим советам и уезжает на континент. Вскорости он покинул Уорт, взяв с собой своего камердинера Парнема. Простился он с нами равнодушно, но ласково поцеловал Констанцию. Бедняжка потом призналась мне, что за последние три месяца это был первый случай, когда Джон удостоил ее этого обычного выражения супружеской любви, и ее истерзанное сердечко увидело в том добрый знак, позволявший надеяться, что муж вернет ей свою любовь. Джон не предложил жене сопровождать его, но в любом случае мы бы воспротивились этому, поскольку уже не оставалось сомнений, что Констанция находится в том положении, когда было бы верхом неосторожности пускаться в путешествия.

Почти месяц мы не имели от Джона вестей. Наконец он прислал Констанции письмо из Неаполя. В нем было всего несколько строчек. Джон только сообщал адрес, по которому она при желании могла бы писать ему — вилла де Анджелис в Позилиппо. Хотя в письме не было ни одного теплого слова, Констанция ожила и с тех пор почти каждый день писала мужу трогательные письма, подробно сообщая все наши новости в надежде, что они рассеют его.

Глава XI

Месяц спустя миссис Темпл отправила Джону письмо, в котором, описав состояние Констанции, умоляла его приехать хотя бы ненадолго, чтобы поддержать жену перед родами. Не отозваться на такую просьбу было бы жестокой бесчеловечностью, но непредсказуемое поведение брата в последнее время приучило меня ждать от него самых необъяснимых поступков. И потому, когда Джон известил нас, что возвращается в Англию, у меня отлегло от сердца. По-моему, миссис Темпл испытывала в душе те же чувства, но хранила молчание.

Мы встретили Джона в Ройстоне, куда миссис Темпл перевезла Констанцию, чтобы там она находилась под наблюдением доктора Доуби. Судя по внешнему виду моего брата, здоровье его ухудшилось. Он был по-прежнему страшно бледен и вдобавок заметно похудел, и его угрюмая замкнутость осталась неизменной. Правда, он отнесся к Констанции с участием и даже нежностью. Она ожидала мужа с душевным трепетом, не зная, что сулит ей его возвращение, и нервное напряжение подрывало ее хрупкий организм. Сочувствие, по правде говоря, естественное, когда молодая женщина готовится стать матерью, показалось бедняжке после всех пережитых страданий милосердным даром любви, и ее вновь окрылила надежда, что Джон изменится и будет столь же нежным, как прежде. Но, как ни горько писать об этом, добрые чувства пробудились в нем не надолго, и вскоре им вновь овладела глубочайшая апатия. Мне показалось, будто его подлинная, искренняя и любящая натура в отчаянном усилии пыталась пробиться сквозь броню жестокости и эгоизма, сковавшую его душу. Но пагубное воздействие какой-то злой силы, судя по всему, оказалось сильнее, брат сдался, и на него вновь наложили цепи, еще более тяжкие. То, что Джон находился под властью неведомой темной силы, не вызывало сомнений у всякого, кто знал его прежде. Но хотя и миссис Темпл и я думали одинаково, мы терялись в догадках, что представляла собой эта сила. Миссис Темпл даже готова была допустить, что у Констанции появилась соперница, но по размышлении мы отбросили это предположение как неправдоподобное. Будь в нем хотя бы доля правды, мы не остались бы в неведении, так или иначе дошли бы слухи. Нас приводила в отчаяние невозможность постичь природу недуга, поразившего моего брата. Если бы мы нашли причину, то смогли бы противостоять болезни, но мы сражались с тенью, и враг наносил удары, скрываясь в кромешном мраке и оставаясь для нас незримым. Предполагать психическое расстройство не было оснований, и нельзя было сказать, что Джон страдал каким-то определенным физическим расстройством, если не считать того, что таял на глазах.

Вскоре родился ты, дорогой Эдвард. Здоровье Констанции быстро поправлялось, радость материнства вдохнула в нее новые душевные силы, и твое появление на свет принесло ей блаженное утешение после долгих страданий. Джон отнесся к рождению сына едва ли не равнодушно, хотя как-то раз просидел у жены почти полчаса и даже позволил ей погладить его по волосам и приласкать, как в былое время. Стояла прекрасная летняя пора, но Джон почти не выходил из дома, не покидал своей комнаты, даже спал в ней, распорядившись поставить там походную кровать, — и подолгу играл на скрипке.

Однажды в конце июля мы сидели после обеда в гостиной. Окна, выходившие на лужайку, были распахнуты, но дневная духота не сменилась прохладой. Наша жизнь протекала по-прежнему безрадостно, однако в тот вечер уныние было не столь тягостным, как обычно, поскольку Джон спустился к обеду. Теперь это случалось весьма редко, так как он велел подавать ему в комнату. Констанция, тоже спустившаяся в гостиную, сидела за роялем и играла сочинения Скарлатти и Баха, зная, как любит муж старинную музыку. Ныне эти композиторы в большой моде, а тогда их произведения исполнялись редко. Констанция играла превосходно, но Джон никогда не позволял ей аккомпанировать ему, более того, сам перестал играть в нашем присутствии и музицировал, только уединившись у себя в комнате. Подали кофе, и Констанция отошла от рояля. Все это время брат сидел в сторонке, погруженный в чтение, и не обращал на нас внимания, но вдруг, отложив книгу, сказал:

— Констанция, если ты не против, я принесу скрипку и сыграем вместе.

Господи, какой радостью отозвались в нас эти немудреные слова! Но мы не подали вида, что взволнованы, и когда Джон пошел за скрипкой, растроганная Констанция поцеловала сначала свою мать, потом меня и, не говоря ни слова, пожала мне руку. Спустя минуту вернулся брат со скрипкой и нотной тетрадью. Я сразу же узнала старый кожаный переплет продолговатой формы, узнала тетрадь с сюитами Грациани. Я не видела ее почти два года и не подозревала, что брат привез ее в Ройстон. Мне сразу же стало ясно, что он хотел сыграть «Ареопагиту». Сама не знаю почему, но это произведение внушало мне глубокое отвращение, однако в ту минуту мне показалось безразличным, что они будут играть, — лишь бы Джон пощадил жену и сменил гнев на милость. Он поставил ноты на рояль и предложил начать. Констанция видела их впервые, хотя, полагаю, мелодия была ей знакома — ведь Джон так часто исполнял сюиту, а раз услышав, ее трудно было забыть.

Зазвучала «Ареопагита», и поначалу все шло прекрасно. Когда полились волшебные звуки скрипки Страдивари, когда она заговорила под виртуозным смычком Джона — а даже на самый строгий взгляд он играл блистательно, — не прошло и нескольких минут, как мы забыли обо всех печалях и сидели зачарованные. Казалось, скрипка словно бы ожила, она пела каким-то таинственным языком, непостижимый смысл которого не в силах передать человеческие слова. Констанция не очень хорошо разбиралась в basso continuo, и ей было нелегко читать с листа рукописные ноты, но она успешно справлялась, пока не началась гальярда. Как она рассказывала мне потом, она вдруг утратила способность сосредоточиться на своей игре, все ее внимание против воли притягивалось к скрипке, и она с трудом следила за нотами. Констанция ошиблась один раз, другой, смутилась и снова сбилась. Вдруг Джон остановился и резко сказал:

— Уступи место Софи. Ты не поспеваешь за мной.

Бедная Констанция! Слезы навернулись у меня на глаза, когда я услышала жестокие слова брата, и с губ готов уже был сорваться упрек. Констанция была еще слаба после родов, к тому же впервые аккомпанировала мужу и, естественно, волновалась. Сказанные в досаде слова обратили в прах все ее надежды на возрождение любви, и она не смогла этого вынести. Закрыв лицо руками и уронив голову на клавиши, Констанция разрыдалась.

Мы с миссис Темпл бросились к ней, пытаясь успокоить. Джон убрал скрипку и, взяв нотную тетрадь под мышку, удалился, ни единым словом не утешив жену, а она, бедняжка, плакала так, что, казалось, у нее разорвется сердце.

Констанцию уложили в постель, но она еще долго билась в судорожных рыданиях. Миссис Темпл заставила ее выпить успокаивающее, и к часу ночи она наконец-то забылась тяжелой дремотой. Мне тоже необходимо было отдохнуть. Я буквально валилась с ног от усталости после всех переживаний и от жгучей обиды за оскорбленную Констанцию. Несчастья так истомили меня, что едва голова моя коснулась подушки, как я провалилась в сон.

Детскую устроили в южном крыле дома, и Констанция спала теперь в соседней комнате, чтобы быть поближе к младенцу. А чтобы ей не было одиноко, я по просьбе миссис Темпл тоже перебралась на эту половину, заняв комнату немного дальше по коридору. Ночью меня разбудил тихий стук в дверь моей спальни. Я не сразу пришла в себя и с трудом понимала, где нахожусь. Светила луна, но я зажгла свечу и увидела, что на часах уже два ночи. У меня мелькнула мысль, что Констанции плохо или что-то случилось с малюткой, и няня пришла за мной. Подойдя к двери, я тихо спросила, кто там. Каково же было мое изумление, когда я услышала голос Констанции.

— Софи, открой мне.

Я поспешно открыла дверь и в сумраке коридора увидела белую фигуру своей несчастной сестры. Она стояла в одной ночной рубашке.

Освещенная мертвенным светом луны, Констанция казалась ужасно бледной, и в первое мгновение мне подумалось, что она, как сомнамбула, бродит во сне, терзаемая горем. Ласково взяв ее за руку, я сказала:

— Дорогая моя, возвращайся скорее в постель, ты простудишься.

Однако Констанция вовсе не спала. Сделав мне знак молчать, она испуганно прошептала:

— Тихо! Ты ничего не слышишь?

Этот вопрос и ее явный испуг невольно смутили меня. Ее волнение передалось мне, я почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу, и я напрягла слух. Но все в доме спало.

— Слышишь? — снова спросила Констанция. Страшная мысль пришла мне в голову: у ребенка начался круп, и бедняжка с отчаянием прислушивается к хрипам задыхающегося сына. И тут же другая, еще более страшная мысль пронзила меня: не помрачился ли рассудок Констанции после пережитых потрясений? Я похолодела от ужаса.

— Тихо! — повторила Констанция, и в это мгновение до слуха моего издалека долетел глухой шум.

— Что это, Констанция? — воскликнула я. — Ты пугаешь меня!

Шум перешел в какой-то тихий дрожащий звон, и я скорее догадалась, чем услышала, что это играли на каком-то музыкальном инструменте. Я вышла в коридор. В онемелой тишине спящего дома звучала далекая музыка, и я узнала гальярду из «Ареопагиты».

Я уже говорила, что эта мелодия внушала мне необъяснимое отвращение. Казалось, она неким загадочным образом связана с болезнью брата и его духовным падением. Когда два года назад она прозвучала в нашем доме, в нем не стало покоя, счастье и мир покинули его, подобно тому, как в осажденном Иерусалиме ангелы небесные, подобрав одежды, покинули Храм. Но в тот момент она была мне еще более ненавистна, живо напомнив о горьких событиях минувшего вечера.

— Наверное, Джон не спит и играет на скрипке, — сказала я.

— Да, — отозвалась Констанция, — но почему там и почему только эту мелодию?

Какая-то сила против нашей воли влекла нас на звуки музыки. Мы взялись за руки и тихо пошли по коридору. Между тем поднялся сильный ветер, и луна то и дело исчезала за мчавшимися облаками. Но все равно ночь была светлая, и я погасила свечу. Чем дальше мы шли по коридору, тем явственнее становилась мелодия гальярды.

Коридор заканчивался широкой лестничной площадкой, с противоположной стороны которой был вход в картинную галерею.

Мы переглянулись с Констанцией. Сомнений быть не могло: музыка доносилась из галереи. Мы прошли через площадку, бесшумно ступая босыми ногами — от волнения мы забыли обуться.

Прямо перед нашим взором открылась уходящая вдаль галерея. И в самом ее конце на балконе перед портретом Адриана Темпла сидел мой бедный брат. Сквозь широкие окна лился лунный свет. Когда луна пряталась за облаками, все тонуло во мраке, но спустя мгновение вновь сиял яркий свет, и мы видели Джона с необычайной отчетливостью. Он явно еще не ложился в эту ночь, судя по тому, что одет был так же, как пять часов назад, когда покинул нас в гостиной, ранив Констанцию в досаде сказанными словами. Он играл на скрипке с какой-то безумной страстью, мне не доводилось прежде видеть ничего подобного, и, надеюсь, не увижу более. Вероятно, он пришел сюда, вспомнив, что галерея расположена в наиболее изолированной части дома, а возможно, его вовсе не волновало, разбудит ли он домашних своей игрой, слышно его или нет. Но звуки, которые он извлекал из своей скрипки, поразили меня невероятной мощью, словно звучала не одна, а две скрипки. Мощные аккорды разносились по галерее, так что дрожали стены. Брат играл, устремив взгляд на противоположную стену, и хотя нам не было ее видно, я знала — там висел портрет Адриана Темпла. Глаза Джона светились лихорадочным блеском, и он словно молил о чем-то и молил напрасно.

За последнее время он еще больше исхудал, но тут я впервые с содроганием заметила, как глубоко ввалились его глаза, как заострились все черты. Возможно, лунный свет создавал такое впечатление, но мне показалось, что лицо брата, еще недавно такое прекрасное, стало изможденным и худым, как у старика. Джон ни на мгновение не прекращал водить смычком. Он повторял одну и ту же жуткую мелодию, гальярду из «Ареопагиты», с бессмысленностью заводной куклы.

Нас он не видел, и мы не окликнули его, только стояли молча, потрясенные этим ночным видением. Констанция стиснула мне руку. Даже в призрачном лунном свете я заметила, как страшно она побледнела.

— Софи, — прошептала она, — он сидит на том самом месте, где когда-то признался мне в любви.

Я хотела ответить, но голос изменил мне. Невозможно было отвести глаз от страдальческого лица брата, и впервые в голове моей забрезжила страшная догадка: он безумен, и свела его с ума гальярда, недаром он одержим ею.

Мы стояли в неподвижном молчании. Прошло уже полчаса, а Джон все играл, не прерываясь ни на секунду. Внезапно он остановился, и гримаса отчаяния исказила его черты. Он положил скрипку и закрыл лицо руками. Я не могла больше этого вынести.

— Констанция, — взмолилась я, — уйдем отсюда. Мы уже ничем ему не поможем.

Мы повернулись и, крадучись, пустились в обратный путь. На площадке Констанция остановилась и, оглянувшись, посмотрела с выражением невыразимого страдания на того, кого любила так беззаветно. Джон поднял голову, и его чеканный профиль отчетливо проступал в тусклом свете луны.

Констанция видела мужа в последний раз.

Она сделала шаг, словно порываясь броситься к нему, но силы изменили ей, и мы пошли прочь. У дверей ее комнаты до нас издалека долетел чуть слышный рефрен гальярды.

Глава XII

Наутро горничная принесла мне записку от брата. В ней было всего несколько строчек, торопливо нацарапанных карандашом. Джон писал, что Ройстон вреден для его здоровья, и потому он решил вернуться в Италию. Письма можно посылать ему на виллу де Анджелис. Парнем, его камердинер, последует за хозяином, как только упакует багаж. И все — ни слова прощания близким, ни последнего «прости» жене.

Оказалось, Джон совсем не ложился в ту ночь. Едва забрезжило утро, как он велел оседлать своего Сентинеля и ускакал в Дерби; оттуда с первой почтовой каретой уехал в Лондон. Решение покинуть Ройстон пришло к нему внезапно, он даже не взял с собой никакого багажа. Я не удержалась и внимательно обследовала комнату Джона, мне хотелось узнать, куда он дел скрипку Страдивари. Я не нашла ни скрипки, ни футляра от нее, хотя с трудом могла представить, как он умудрился увезти ее верхом. Правда, остался запертый дорожный сундук, который Парнем должен был доставить хозяину, и скрипка могла находиться в нем, но я почему-то была уверена, что брат взял ее с собой. Действительно, он так и сделал.

Дорогой Эдвард, рука отказывается писать о том, что случилось после отъезда твоего отца. Даже время не смогло залечить мои раны, не смогло утолить горечь утраты, и потому я буду краткой.

Через две недели после отъезда Джона мы перебрались в Уорт, чтобы подышать морским воздухом на исходе лета. Твоя мать уже вполне пришла в себя после родов, здоровье ее поправилось, если не считать упадка духа, вызванного поведением мужа. Но как нередко случается после родов, ее подстерегала коварная болезнь. Мы уже радовались, что все опасности позади, но, увы! радость наша была преждевременной. Уже через несколько часов после первого приступа стало ясно, что положение угрожающе. Все, что в силах человеческих, было сделано, чтобы спасти Констанцию, но, видно, Господь судил иначе. Появились признаки заражения крови, открылась горячка, и через неделю бедняжки не стало.

Страшно было смотреть, как металась она в бреду, но я благодарю Бога, что он не оставил ее своею милостью, и она умерла, не приходя в сознание. Уже за два дня до кончины Констанция никого не узнавала, и горькая мысль, что она уходит из жизни, не услышав ни слова утешения от своего несчастного мужа, не усугубляла ее и без того безмерные страдания.

В то время письмо до Неаполя шло пятнадцать или двадцать дней. Все кончилось так стремительно, что Джон даже не успел получить известие о болезни жены. Миссис Темпл и я оставались в Уорте и, отупев от горя, ждали возвращения Джона. Прошло больше месяца, а он все не приезжал и даже не сообщал, когда вернется. Мы встревожились, решив, что с ним случилась беда или известие о смерти жены так потрясло его, что он впал в глубочайшую депрессию. Все наши повторные письма оставались без ответа. В конце концов я написала Парнему, и камердинер ответил, что хозяин по-прежнему живет на вилле де Анджелис, здоровье его все так же в расстройстве, только он стал еще бледнее и еще больше похудел, если такое мыслимо представить. Дни тянулись за днями, и вот в конце ноября от брата наконец пришло письмо. На листочке, вырванном из блокнота, он писал карандашом, что не вернется к Рождеству, и объяснял мне, как обратиться к его банкирам, если понадобятся деньги на хозяйство. О покойной жене он не упомянул ни словом.

Стоит ли говорить, Эдвард, как это подействовало на миссис Темпл и на меня, — просто представь на минуту, что бы ты чувствовал на нашем месте. Не стану подробно рассказывать о нашей жизни в эти месяцы, это ничего не добавит к моему повествованию. Как требует долг сестры, я несмотря ни на что довольно часто посылала брату письма, остававшиеся без ответа.

В конце марта в Уорт вернулся Парнем. Он рассказал, что хозяин заплатил ему жалованье за полгода вперед и отпустил с миром. Парнем безупречно и преданно служил нашей семье много лет, и я без колебаний предложила ему хорошее место в Уорте до возвращения хозяина. Судя по его словам, состояние здоровья сэра Джона не менялось к лучшему, он слабел на глазах. Я едва удержалась, чтобы не расспросить его об образе жизни хозяина и его тамошних занятиях, но гордость не позволила мне это сделать. Однако от горничной я случайно узнала, что Парнем рассказывал ей, как сэр Джон, не жалея денег, перестроил виллу де Анджелис и нанял себе итальянских слуг, чем, естественно, глубоко обидел своего камердинера.

Между тем пролетела весна, наступило лето.

В последний день июля, спустившись утром к завтраку, я увидела на столе адресованный мне конверт и, узнав руку брата, торопливо распечатала письмо. Оно было коротким. Сейчас, когда я пишу эти строки, старый листок лежит передо мной. Чернила потускнели от времени, но живы воспоминания о том, какие чувства вызвала у меня эта весточка от брата.

Любимая моя Софи,

если можешь, выезжай ко мне, не теряя времени, иначе, боюсь, будет поздно. Мне необходимо увидеть тебя. Врачи говорят, что я болен и дорога убьет меня, если я отважусь отправиться в Англию.

Твой любящий брат Джон.

Я пришла в изумление, как непохоже было это письмо на прежние сухие, равнодушные записки с их холодными обращениями «Дорогая Софи» и «Искренне твой», которые, к сожалению, стали для меня уже привычными. Изменился даже почерк. Это были не те мелкие, неразборчивые каракули, которыми он писал последние годы, — нет, я узнала размашистую решительную руку брата той поры, когда он поступил в Оксфорд. И хотя, видит Бог, это не могло служить ему оправданием после всех совершенных им тяжелых проступков, но меня до глубины души взволновало, что он снова назвал меня «любимая моя Софи» и подписался «твой любящий брат». Всей душой рванулась я к нему, и так уж велика в женском сердце любовь к дорогим ему близким, что я сразу же забыла обо всех обидах, ощущая лишь безмерную жалость к несчастному одинокому страннику, который лежал больной и, может быть, умирающий далеко на чужбине.

Я тут же показала письмо миссис Темпл. Она прочитала его несколько раз и задумалась. Потом обняла меня и, поцеловав, сказала:

— Поезжай к нему, не откладывая, Софи. Его нужно привезти домой в Уорт, и помоги ему вернуться на праведный путь.

Я велела, чтобы тотчас же начали упаковывать багаж. Мы решили, что я доеду до Саутгемптона, а оттуда поездом до Лондона. Между тем миссис Темпл давала распоряжения к отъезду в Ройстон через несколько дней, и я поняла, что у ней не хватит сил встретиться с Джоном после смерти дочери.

Со мной поехала моя горничная, и проводником я взяла Парнема. В Лондоне мы наняли карету на все время пути, и от Кале на почтовых кратчайшим путем направились в Неаполь. Не делая передышек, проехали через Марсель до Генуи за семнадцать дней, письмо брата заставляло меня торопиться. Я впервые была в Италии, но, снедаемая безумной тревогой, не воспринимала красоты пейзажей, виды городов, и вообще ничего не замечала. В памяти осталась только изнурительная тряска по плохим дорогам да нестерпимая жара. Была середина августа, лето стояло на редкость жаркое. Когда мы проехали Геную, зной стал почти тропическим. Даже ночь не приносила живительной прохлады, раскаленный воздух нависал неподвижным душным бременем, и от его огненного дыхания в карете нередко делалось почти как в печке.

С каждым днем мы приближались к цели нашего путешествия, и вот уже Рим остался позади. В тот день, когда мы выехали из Аверсы, жара достигла невиданной силы. Уже с раннего утра солнце пекло нещадно, и на дороге из-под копыт лошадей поднимались клубы белой слепящей пыли. Вскоре после полуночи карета загромыхала по булыжникам, которыми вымощены мостовые Неаполя. Сначала мы ехали предместьями, и, помнится, на темных улицах не было ни души. Но, миновав центр города, мы оказались в его западных кварталах, и тут внезапно попали в многолюдную и очень плотную толпу. Ярко горели фонари, бесконечными рядами тянулись торговые палатки, и их хозяева громко зазывали покупателей, наперебой расхваливая свои товары. В бурлившей толпе мелькали акробаты, жонглеры, бродячие музыканты, священники в черных сутанах и солдаты в синих мундирах. Вся улица была запружена народом, и двигаться сквозь толпу не представлялось возможным. Хотя была уже поздняя ночь, вокруг царило оживление и веселье, как днем. Коптящие масляные лампы освещали все это действо, грубые крики и возгласы толпы сливались в такой оглушающий гам, что у меня закружилась голова, и, измученная долгой дорогой, я почувствовала, что теряю сознание. Мною владело лихорадочное нетерпение, как это бывает, когда уже близок конец долгого пути и хочется мчаться как можно скорее, но здесь мы натолкнулись на препятствие. Лошади продвигались вперед, едва переставляя ноги, нам то и дело приходилось останавливаться, пока форейтор прокладывал путь в неохотно расступавшейся толпе. Меня охватила досада и отчаяние, и я уже начала бояться, что мы никогда не выберемся из этой ловушки. Веселье и беззаботное буйство толпы раздражали меня, они казались диким моему угнетенному духу. Я спросила у форейтора, по какому поводу такое веселье, и из его ответа поняла, что сегодня праздник, который ежегодно устраивается в честь «Мадонны грота». Я узнала об этом с безмерным изумлением. Я не могла понять, как истинно верующий может участвовать в таком буйном разгуле, скорее похожем на языческие оргии, чем на выражение религиозных чувств христианского народа. Это происшествие задержало нас надолго. Когда мы поднимались по пологому склону холма в окрестностях Позилиппо, было уже три часа утра и на небе брезжил рассвет.

Преодолев подъем, карета быстро покатилась под гору, и когда над морем взошло солнце, мы остановились перед виллой де Анджелис. Я выпрыгнула из кареты и, миновав решетки, увитые виноградом, побежала к дому. Навстречу мне вышел слуга — итальянец, он не понял меня, когда я спросила, где сэр Джон Малтраверз. Однако меня явно ждали и сразу же повели в дом. Чем дальше мы углублялись в его покои, тем громче слышался красивый мужской голос, певший под аккомпанемент мандолины какую-то печальную песню — не то утешение, не то молитву. Слуга приподнял тяжелый занавес, и я оказалась в комнате брата. Около двери сидел на стуле юноша и пел. Джон что-то сказал ему по-итальянски. Он положил мандолину и удалился, опустив занавес и закрыв дверь.

Комната выходила на море, и сама вилла была построена на скале, у подножия которой бились морские волны. Два высоких створчатых окна вели на балкон, откуда струился розовый свет раннего утра. Мой брат сидел на низкой кушетке, прислонясь спиной к высоким подушкам, на ноги было наброшено яркое цветастое покрывало. Джон протянул мне навстречу руки, и я бросилась к нему, ужаснувшись его болезненному и истощенному виду.

Все старые обиды и унижения исчезли как дым, испарились без следа, когда я увидела его изнуренное лицо и поняла, что он не жилец на этом свете. Опустившись на колени, я обняла его и нежно прижала к своему сердцу. Слов у меня не было, я только плакала горючими слезами. Мы оба молчали, и вдруг от смертельной усталости после долгого пути и необычности окружавшей обстановки мозг мой оцепенел, и я усомнилась в реальности происходящего — да полно, вправду ли со мной все это? Думаю, подобное состояние знакомо всем, кто испытывал жесточайшее духовное напряжение. Я, обычная английская девушка, стою на коленях у постели моего больного брата в Италии, за окном разгорается рассвет, и на молодом лице Джона мне чудится печать смерти; а между тем не прошло и двух лет с тех пор, как он женился, но уже погубил свою семью, и нет в живых бедной Констанции. Все это представлялось столь невероятным, что на какое-то мгновение мне подумалось, что я вижу страшный сон, и сейчас в окно моей спальни в Уорте ворвется свежий солнечный ветер и развеет кошмары. Но, увы, то был не сон, а страшная явь. Солнце сияло все ярче, и как ни была я убита горем, мне навсегда запомнился вид, открывавшийся из окна, вид одного из самых красивых мест на земле — Неаполитанский залив и на горизонте громада Везувия. Картина была похожа на пышные театральные декорации, но это был не театр, а жизнь. Гасли свечи, оплывавшие в серебряных шандалах, и в ярких лучах утреннего солнца все темнее становились тени на лице брата и все страшнее выступала мертвенная бледность его истощенных черт.

Глава XIII

Прошла неделя, как я приехала на виллу де Анджелис. Джон был ласков и приветлив со мной, но ни словом не упоминал ни о трагической смерти жены, ни о печальных событиях, которые ей предшествовали, и не пытался как-то оправдаться. Я щадила его и ни о чем не заговаривала, видя, как он бесконечно слаб. Джон вообще говорил с трудом, и тем более было неблагоразумно касаться таких тяжелых тем. Мне было довольно того, что я сижу рядом, могу перемолвиться с ним несколькими словами, я замирала от счастья, что вновь обрела любящего брата. Казалось, он хотел вычеркнуть из памяти все, что происходило с ним в последний год, и вспоминал только о том времени, когда поступил в Оксфорд или о счастливой поре нашего детства в Уорте Малтраверзе. Ослаб он до крайности, но ни на что не жаловался, и только по ночам его мучил сухой кашель.

Я умоляла брата позволить мне найти в Неаполе английского врача. Но Джон и слышать об этом не хотел и уверял, что вполне доволен тем, как его лечит итальянский доктор, который приходил к нему почти ежедневно.

И вообще он надеялся с моей помощью в скором времени вернуться в Англию.

— Мне уже не поправиться, дорогая Софи, — сказал он однажды. — Доктора находят у меня какую-то редкую форму чахотки, и я вряд ли долго протяну. Но я мечтаю еще раз увидеть Уорт, услышать, как дует вечерами западный ветер из Портленда, и вдохнуть запах тимьяна в долинах Дорсета. Надеюсь, я вскоре окрепну немного, но до отъезда мне хотелось бы кое-что показать тебе в Неаполе. Тогда можно будет закладывать лошадей, и ты повезешь меня домой, в Уорт Малтраверз.

Я попыталась узнать у врача, сеньора Баравелли, каково истинное положение его пациента. Но на своем плохом итальянском я не могла объяснить, что я от него хочу, и не понимала, что он говорил мне в ответ. В конце концов мне пришлось оставить свои безуспешные попытки. От брата я узнала, что резкое ухудшение здоровья наступило в самом начале весны, но, хотя силы быстро покидали его, он перестал выходить из дома всего лишь месяц назад. Весь день и нередко всю ночь больной лежал на кушетке, откинувшись на подушки, и почти не разговаривал. К скрипке, которая когда-то была его всепоглощающей страстью, брат потерял всякий интерес. Возможно, ему просто не хватало сил держать смычок. Скрипка Страдивари лежала подле кушетки в футляре, но при мне Джон один-единственный раз открыл его. То, что Джон охладел к музыке, которой прежде предавался с таким упоением, я восприняла как великое благодеяние не только потому, что звуки скрипки отныне были неотделимы для меня от горестных воспоминаний, но еще из-за твердой, хотя и необъяснимой уверенности, что скрипка подтачивала здоровье брата, губила его. Джон явно отрешался от всего земного, как это нередко случается с теми, кому осталось мало жить. Бывали дни, когда он словно бы погружался в летаргический сон, и его с трудом можно было разбудить. Временами, напротив, им овладевало какое-то тревожное беспокойство, он не находил себе места, и, признаюсь, эти метания были еще более невыносимым зрелищем, чем летаргическое забытье. Юноша, о котором я уже говорила, выказывал столь бесконечную преданность своему господину, что тронул мое сердце. Его звали Рафаэлле Каротенуто. Он часто пел нам вечерами под аккомпанемент мандолины. Ночами, когда Джона мучила бессонница, Рафаэлле подолгу читал ему, пока тот не начинал дремать. Он был хорошо образован, и хотя я не понимала, о чем он читал, я часто сидела подле и слушала красивый, с мелодичными интонациями голос юноши. К тому же меня подкупала его искренняя привязанность к моему брату.

Нервное истощение проявлялось у Джона и в том, что он даже на несколько минут не мог оставаться один в комнате. Но в те часы, когда с ним сидел Рафаэлле, я могла осматривать виллу и любоваться окрестностями. Я уже говорила, что вилла стояла на скале над самым морем, неподалеку от Капо ди Позилиппо. Ее возвели в XVIII веке на древнем фундаменте, сохранившимся еще с античных времен, и за последние два года Джон значительно перестроил ее. В ясные дни из окон виллы можно было увидеть в прозрачной воде остатки римских пирсов и молов. Прибрежные скалы из туфа были изрезаны множеством ходов и загадочных пустот, известных еще с античности. Эти подземные пещеры и гроты возбуждали мое любопытство, но в то же время пугали своей мрачной таинственностью, у меня никогда не хватало духа туда заглянуть. Но как-то раз солнечным утром, прогуливаясь вдоль моря, я осмелилась зайти в одну из больших пещер. В ее дальнем конце оказался ход, ведущий в другую, внутреннюю пещеру. Со мною была старая служанка-итальянка, которая заботливо опекала меня во время моих прогулок. Так как я плохо говорила по-итальянски, она сама определила себя в мои телохранительницы. В ее присутствии я меньше робела и прошла во вторую пещеру, а там обнаружила вход в следующую. Так мы миновали четыре пещеры.

Все они тускло освещались светом, проникавшим через редкие проломы, которые связывали эти подземелья с внешним миром, но в пятой пещере, насколько мы могли судить, заглянув в нее, была кромешная тьма. Моя спутница еще раньше начала проявлять явные признаки тревоги и следовала за мной с большой опаской. Теперь же она остановилась и принялась уговаривать меня вернуться. Должно быть, мне передался ее страх, ибо, когда я шагнула в темноту, чтобы осмотреть пятую пещеру, сердце мое вдруг сжало холодом, как бывает во сне во время ночных кошмаров. Я еще помедлила в нерешительности, но внезапно мне стало так жутко, что я отпрянула назад и поспешила за своей спутницей, опрометью кинувшейся прочь. И только выбежав на яркий солнечный свет, мы остановились и перевели дух. Служанка, едва язык начал повиноваться ей, стала умолять меня никогда больше не ходить в эти пещеры и на ломаном английском сказала, что в округе их называют «Обителью Исиды» и по поверью в них живут демоны. Может быть, все это покажется глупыми страхами, но этот случай так напугал меня, что с тех пор я больше не отваживалась гулять вдоль моря у подножия скал.

По распоряжению брата в доме был построен большой зал в подражание античной архитектуре, и все его убранство — как и столовой, и многих других покоев — повторяло убранство древнеримских вилл, обнаруженных во время раскопок Помпеи. Обставлены они были с роскошью — прекрасная живопись, великолепная мебель, ковры и портьеры. Бронзовые и мраморные скульптуры особенно подчеркивали великолепие обстановки. По правде говоря, привыкнув жить совсем в других домах, я чувствовала себя неуютно на вилле с ее пышным убранством. И вместе с тем нельзя было не любоваться окружавшей меня красотой, хотя этот дворец казался мне нереальным, словно создание волшебной палочки чародея или декорации торжественного финала какой-то драмы: и как внезапно возникли они перед моим взором, так же внезапно исчезнут. Одним словом, весь дом с его обстановкой, задуманный как подражание древнеримской вилле, был мне не по душе, я оставалась верна своим сельским английским пристрастиям. Созерцание всего этого великолепия погружало меня в какое-то странное одурманенное состояние, которое можно было бы сравнить разве что с действием тяжелого пряного запаха жасмина или других экзотических цветов.

В комнате брата стояла средневековая копия античной статуи — купидон, играющий с дельфином. Я не видела более прекрасного произведения искусства, но меня покоробило то, что рядом со статуей висело распятие из слоновой кости. На мой взгляд, произведения языческого, сугубо земного искусства должны существовать сами по себе, отдельно от священных символов бессмертия души. Такое недопустимое соседство предметов христианского культа и скульптуры, воплощающей языческую чувственность, оскорбляет нашу чистую веру и возвышенные духовные стремления. Среди этой колдовской красоты мне иногда чудилось, что время обратилось вспять, и христианство все еще борется с язычеством, сильным, как и прежде, и до торжества еще далеко. Повсюду, куда бы я ни шла, это ощущение преследовало меня. Было и многое другое, что я замечала с грустью, о чем смутно догадывалась и что сжимало мое сердце мрачными предчувствиями, но об этом я умолчу.

В доме была небольшая библиотека, составленная главным образом из сочинений греческих и латинских авторов. Однажды я отправилась туда за книгой, которая понадобилась Джону, и, заглянув случайно в один из ящиков, вдруг наткнулась на связку писем, тех самых, что писала из Уорта своему супругу Констанция. Когда я увидела знакомый почерк, на меня тотчас же нахлынули воспоминания, дорогие и в то же время бесконечно горестные, но с какой болью обнаружила я, что письма даже не распечатаны. Святая душа, покоившаяся ныне с миром, изливала свою любовь и тоску тому, кто самим небом был назначен ей в утешители, а он равнодушно откладывал ее письма в сторону, даже не заглянув в них, даже не распечатав.

Дни проходили на вилле де Анджелис без особых событий. В здоровье брата не наступало перелома к лучшему, но и хуже ему не становилось. Погода была по-прежнему жаркая, хотя вечерами с моря прилетал свежий ветерок и умерял нестерпимый зной. Иногда после заката Джон сидел на балконе, откинувшись на высокие подушки, и смотрел, как рыбаки тянули неводы. В ночном воздухе плыли их негромкие песни.

— На этом месте, Софи, — сказал брат как-то раз, когда мы сидели на балконе, глядя на море, — достославный эпикуреец Поллион выстроил себе знаменитую виллу и назвал ее двумя греческими словами, означающими «Живи без забот», — отсюда и произошло название местечка Позилиппо. Здесь была обитель его отдохновения, здесь он мог забыть обо всем. Но, вероятно, заботы у него были не такие тяжелые, как у меня, поскольку Позилиппо не принес мне отдохновения. Наверное, мне не успокоиться до могилы, а кто знает, что там нас ждет?

Я впервые слышала, чтобы брат говорил о таких вещах и с такой грустью, и мне показалось, что он как-то встрепенулся, будто вправду этими словами напомнил себе, что надо торопиться. Он позвал Рафаэлле и отправил его с каким-то поручением в Неаполь. Утром он прислал за мной раньше обычного и просил, чтобы к шести вечера была готова карета, так как он намеревался поехать в город. Поначалу я пыталась отговорить брата, ссылаясь на его слабость. Но он уверял меня, что чувствует себя бодрее, а ему непременно нужно что-то показать мне в Неаполе. И уж тогда можно будет возвращаться в Англию. Он полагал, что осилит долгую дорогу, если мы будем ехать медленно, делая частые остановки.

Глава XIV

К вечеру, когда мы отправились в Неаполь, с моря поднялся легкий ветерок и принес живительную прохладу после дневного зноя. В коляске для Джона устроили своего рода ложе из подушек, и против ожидания поднялся он на него довольно легко. Я села рядом с братом, Рафаэлле напротив. Спустившись с холма Позилиппо и проехав по побережью, окаймленному дубами и кустами тамариска, мы въехали в город. Всю дорогу Джон молчал, лишь однажды заметил, что у коляски мягкий ход. Когда экипаж катил по одной из главных улиц, брат наклонился ко мне и сказал:

— То, что я хочу показать тебе, быть может, удивит тебя, но ты не должна пугаться. Наверное, это зрелище не для женских нервов, но моя бедная сестра уже столько всего навидалась, что вряд ли придет в волнение из-за безделицы.

Несмотря на то, что брат столь высоко отозвался о моей храбрости, я вздрогнула от его слов. Скрытый в них намек заставил меня насторожиться, и тревожное предчувствие шевельнулось в душе, а как известно, ожидание беды страшит сильнее, чем сама беда. В ответ на мои расспросы Джон ограничился объяснением, что сделал в Неаполе удивительное открытие и теперь хотел бы посвятить меня в него. Между тем мы все дальше удалялись в самую глубину города. Улицы заметно сузились, на них толпился пестрый люд, дома вокруг стали неухоженными и ветхими, все говорило о том, что мы въехали в бедные кварталы города. Пропетляв по узким темным улочкам, коляска повернула на Виа дель Джардино. Хотя, насколько я заметила, брат не давал вознице никаких распоряжений, тот правил уверенно и ехал быстро, как принято в Неаполе, и, судя по всему, прекрасно знал, куда нас везти.

На Виа дель Джардино стояли очень высокие дома и, нависая выступами над улицей, почти касались друг друга. Вероятно, в далеком прошлом здесь обитали если и не аристократические семейства, то весьма зажиточные горожане, и многие здания еще хранили внушительный вид, хотя давно уже были перестроены и заняты беднотой. Мы подъехали к дому, который несомненно знал когда-то лучшие времена и был похож на дворец богатого вельможи. Широкий красивый фасад украшали изящные пилястры и затейливые цветочные орнаменты в стиле эпохи Возрождения. В первом этаже располагались мелкие лавчонки, а выше жили семьи бедняков. Перед входом в одну из таких лавчонок и остановилась наша коляска. Двери ее были заперты, а окна наглухо заколочены досками. Рафаэлле выпрыгнул на мостовую и, достав из кармана ключ, открыл дверь. Потом помог Джону выйти из коляски. Я последовала за ними, и как только мы переступили порог, Рафаэлле повернул ключ в замке, и я услышала, как отъехал экипаж.

Мы очутились в узком длинном коридоре, и когда глаза привыкли к полумраку, я увидела в конце коридора невысокую лестницу, ведущую наверх, и справа от нее дверь в лавку. Медленно пройдя по коридору, Джон так же медленно начал подниматься по лестнице. Одной рукой он опирался на Рафаэлле, а другой держался за перила. Было заметно, что подъем давался ему с немалыми усилиями, он то и дело останавливался, тяжело дышал и кашлял. Так мы добрались до площадки и оттуда прошли в комнатенку, похожую на склад и расположенную как раз над лавкой. В комнате ничего не было, кроме двух-трех сломанных стульев. Оглядевшись, я поняла, что это помещение скорее можно было бы счесть чердаком, — вероятно, в огромной комнате сделали настил, разделив ее на два этажа, и нижний приспособили под лавку. Высокое окно, некогда одно из многих в старой просторной комнате, также разделили пополам, и верхняя его часть освещала чердак, а нижняя служила своего рода витриной лавки. Поэтому потолок на чердаке оказался таким низким, и хотя он сильно пострадал от времени, все же на нем сохранились остатки богатого декора, красивая лепка и висячие орнаменты, характерные для архитектуры XVI века. В дальнем углу чердака виднелось нечто похожее на часть высеченного в стене свода, назначение которого оставалось неясным. Но, как можно было понять по фанерным перегородкам, эта странная огромная комната была разделена не только в высоту, но и в ширину, так что представить ее первоначальный вид было нелегко.

Джон опустился на старый стул и, казалось, собирался с силами. Во мне вновь шевельнулась прежняя тревога, и я немного успокоилась, лишь когда он заговорил тихим неторопливым голосом человека, которому надо о многом поведать и он бережет силы.

— Не знаю, помнишь ли ты, как я рассказывал тебе, что говорил мне мистер Гаскелл по поводу сюиты Грациани «Ареопагита». Он уверял, что она непостижимым образом возбуждает его воображение, и, когда звучала мелодия гальярды, перед его внутренним взором возникала всегда одна и та же картина бала в старинной зале. Воображение уносило его еще дальше, и он описывал, как выглядела эта зала и люди, танцевавшие в ней.

— Да, — откликнулась я, — помню, ты рассказывал.

Когда-то я действительно часто вспоминала картину, представившуюся мистеру Гаскеллу, и хотя уже давно и думать о ней забыла, в это мгновение она четко всплыла у меня в памяти.

— По описанию Гаскелла, — продолжал Джон, — это была вытянутая в длину зала, вдоль одной ее стены проходила аркада, построенная в стиле поздней готики. Заканчивалась она балконом для музыкантов, фронтон которого украшал старинный герб.

Я подтвердила это, добавив, что, помнится, на золотом поле щита была изображена голова херувима, трубящего в три лилии, точно в фанфары.

— Нас тогда удивило, — продолжал Джон, — что видение, которое мой друг считал игрой своего воображения, произвело такое сильное впечатление на нас обоих. Однако это были не пустые грезы. В эту самую минуту мы с тобой находимся в зале, которая чудилась мистеру Гаскеллу.

Я не верила своим ушам и подумала, уж не помутился ли у Джона рассудок, но он продолжал:

— Убогий пол, на котором мы стоим, был настелен значительно позднее, но потолок остался прежним, а в том углу как раз и находился балкон для музыкантов с гербом на фронтоне.

Он показал на сводчатый выступ в стене, покрашенной белой известкой, тот самый, который уже раньше привлек мое внимание. Я подошла поближе. Хотя стену частично загораживала фанера, можно было догадаться, что этот искривленный выступ принадлежал сводчатой галерее. Затем я внимательно осмотрела сохранившийся барельеф. Края его были отбиты, и кое-где лепка совсем обвалилась, и все же, вглядевшись сквозь полумрак, я увидела под осыпавшейся штукатуркой остатки золотого фона, и на нем голову херувима с тремя лилиями.

— Это герб старинного неаполитанского рода Домакавалли, — объяснил Джон. — Именно здесь на этом балконе, который давным-давно заделали в стену, сидели музыканты во время того ночного бала, который пригрезился Гаскеллу. Оттуда они смотрели в зал, где веселились и плясали гости. Сейчас мы пройдем вниз, и ты убедишься, что все это не сказки.

С этими словами Джон поднялся и вышел из комнаты. Неожиданно легко спустившись по лестнице, он распахнул дверь, которую я заметила, как только мы вошли в дом, и провел нас в лавку. Уже надвинулись сумерки, и поскольку окна были заколочены, то в помещении было совершенно темно. Однако Рафаэлле, чиркнув спичкой, зажег три нагоревшие свечи в потемневшем от копоти канделябре, висевшем на стене.

Судя по всему, здесь еще недавно обитал торговец вином, о чем говорили пустые винные бочки и брошенные фляги. Я заметила, что в одном углу земляной пол разрыт и рядом с кучей земли виден большой плоский камень, посередине которого торчало железное кольцо. Похоже, под ним скрывался вход в колодец или подземелье. У стены, противоположной окну, возвышались две величественные арки, разделенные колонной с ободранной облицовкой.

К этим аркам и привлек мое внимание Джон:

— Ты видишь часть сводчатой аркады, которая некогда проходила по всей зале. До наших дней сохранились только эти две арки, великолепную мраморную облицовку с них, разумеется, сняли. Летней ночью сто лет назад в этой зале был бал. Двенадцать пар отплясывали танец, который показался бы нам диким. Они танцевали под музыку из сюиты Грациани «Ареопагита». Гаскелл не раз говорил мне, что, когда он играл гальярду, у него всегда возникало ощущение, будто в конце первой части происходит нечто ужасное. И действительно, Софи, в этот момент англичанина, который танцевал здесь среди прочих гостей, подло убили, вонзив ему нож в спину.

Я слушала Джона как в тумане, слова его не доходили до моего сознания. Но он, не дожидаясь от меня никакого отклика, направился к камню и с неожиданной для тяжело больного силой подцепил его рычагом, лежавшим поблизости. Рафаэлле ухватился за кольцо, и они общим усилием сдвинули крышку в сторону. Нашим глазам открылся люк и винтовая лестница, которая вела куда-то в подвал. Рафаэлле, сняв со стены канделябр со свечами, начал спускаться первым. Он высоко поднял свечи над головой, и свет их падал далеко на ступеньки. За ним шел Джон, а следом ступала я, стараясь рукой поддерживать брата. Лестница оказалась совершенно сухой, даже на стенах не было и следа влаги или плесени, столь естественных в подземелье. Я не старалась отгадать, что мы увидим, но сердце у меня щемило от тягостного предчувствия, что нас ждет нечто страшное. Пройдя ступенек двадцать, мы оказались перед входом в погреба или какие-то иные подвальные помещения. Когда свет упал на подножие лестницы, я увидела там что-то непонятное. Сначала я приняла это за кучу хлама или мусора, но, присмотревшись, решила, что скорее всего здесь свалено какое-то тряпье. Когда глаза мои совсем привыкли к полумраку, я разглядела лежавшие сверху лохмотья зеленоватого цвета, и в то же самое мгновение мне почудились под ними очертания человеческого тела. Страшная мысль пронеслась у меня в голове — какой-то несчастный, может быть, уже мертвец, лежит там лицом вниз, прижавшись к стене, и, содрогнувшись от ужаса, я взмолилась:

— Джон, скажи мне скорее, что это там?

Рафаэлле направил свет немного в сторону, я увидела белый череп и поняла, что под лохмотьями лежал человеческий скелет. Голова у меня закружилась, ноги подкосились, и я бы упала, если бы Джон не обнял меня и не поддержал с неожиданной силой.

— Господи, помилуй нас! — воскликнула я. — Уйдем отсюда! Я не вынесу этого! Здесь ядовитый воздух, вернемся наверх.

Брат взял меня за руку и, указывая на груду тряпья, произнес:

— Знаешь, чьи кости лежат здесь? Это останки Адриана Темпла. Сделав свое дело, убийцы стащили тело по лестнице и бросили его здесь.

Когда в этом страшном месте прозвучало имя Адриана Темпла, мне стало жутко. Казалось, неприкаянная душа грешника витала над его непогребенными останками, заражая нас ядом зла. Кровь отхлынула у меня от сердца. Свечи, стены, брат, Рафаэлле — все качнулось и куда-то поплыло, и я без чувств опустилась на лестницу.

Очнулась я в коляске, которая катила по дороге, увозя нас из Неаполя.

Глава XV

Наутро я проснулась бодрой, силы полностью вернулись ко мне, но брат, напротив, казался ослабевшим и усталым после вчерашней поездки. На виллу де Анджелис мы возвращались в полном молчании. Я пребывала в страшном смятении, и мне не хватало духу расспрашивать брата об этом странном происшествии, многие обстоятельства которого по-прежнему оставались для меня загадкой. Джон не выражал никакого желания прояснить их для меня. Придя к нему на следующее утро, я увидела, что он страшно слаб. И все же я решилась спросить, каким образом он обнаружил останки Адриана Темпла, однако Джон уклонился от ответа, пообещав рассказать мне обо всем после нашего возвращения в Англию.

Наедине с собой я много размышляла об увиденном на Виа дель Джардино, и мне постепенно начало казаться, что прошлые события шаг за шагом складывались в одну зловещую цепочку и приближали меня к разгадке какой-то страшной тайны. В этой неясной истории все как-то сошлось — Адриан Темпл, музыка гальярды, роковая одержимость брата скрипкой, — и все словно вступило в заговор с одной целью — погубить Джона, и душу его, и тело. Даже скрипка Страдивари играла в этой трагедии роль злого духа, хотя я и не представляла, как могло такое случиться, ведь я не знала, каким образом она оказалась у брата.

Джон по-прежнему был полон решимости поскорее вернуться в Англию. Но видя его слабость, я сомневалась, хватит ли у него сил перенести столь долгое путешествие; в то же время не было оснований противиться его намерениям. Кроме того, я надеялась, что здоровый климат Англии и домашняя обстановка излечат его от всех недугов, и, как ни трудна будет дорога, силы больного быстро восстановятся при заботливом уходе, которым окружат его в Уорте Малтраверзе.

Итак, в самом начале октября мы тронулись в путь. В дорожной карете для Джона подвесили удобную кровать, что-то вроде гамака, и, чтобы беречь его силы, мы решили делать остановки как можно чаще. Судя по всему, брат не собирался расставаться с виллой де Анджелис. Он оставил в ней все, как было, всю роскошную обстановку и произведения искусства, словно думал вскоре туда вернуться. Не рассчитал слуг и передал виллу на попечение итальянца-мажордома. По моему понятию, было бы гораздо разумнее закрыть дом насовсем. Но это потребовало бы больших хлопот и усилий, на которые был неспособен мой больной брат. И я не могла бы помочь ему в таком деле не только потому, что мне мешало незнание итальянского языка. Все мои помыслы были сосредоточены на том, как доставить слабого больного до Уорта, и я вряд ли бы согласилась отсрочить отъезд. Парнем был готов вернуться к своим обязанностям камердинера, что вполне устраивало брата, и, стало быть, с Рафаэлле нужно было проститься. Этот приветливый и добрый юноша, искренне привязанный к своему хозяину, расположил меня к себе, и потому, объявив, что нам придется с ним расстаться, я предложила ему несколько фунтов в знак моего доброго к нему отношения. Однако к деньгам он даже не прикоснулся, а узнав, что он остается в Италии, залился слезами и умолял позволить ему сопровождать нас в Англию. Зная, как он предан Джону, я не устояла перед его горячими просьбами, и мы договорились, что он проводит нас до Уорта Малтраверза. Джон нисколько не удивился, что Рафаэлле поехал с нами, — правда, я не рассказала, что поначалу предложила ему остаться.

Наше путешествие, хотя и растянулось надолго, завершилось благополучно. Джон перенес его лучше, чем я могла ожидать, и, хотя его физическое состояние не улучшилось, он, по-моему, приободрился духом, по крайней мере, в дороге. После того страшного вечера на Виа дель Джардино брат как будто избавился от какого-то тяжкого бремени. В нем стало меньше мрачной угрюмости и эгоизма, так испортивших его характер в последние годы. В дороге он подчас очень уставал, но мы уже не опасались, что он погрузится в то летаргическое состояние, из которого его порой невозможно было вывести в Позилиппо. Побуждаемая каким-то суеверным страхом, я распорядилась оставить скрипку Страдивари на вилле. Однако перед отъездом брат вспомнил о ней и настоял, чтобы ее взяли в Англию, хотя, насколько я знала, он теперь не прикасался к ней. В пути он проявлял ко всему интерес, и маленькие дорожные приключения явно развлекали его гораздо больше, чем можно было ожидать.

О поездке на Виа дель Джардино брат не вспоминал, а мне не хотелось возвращаться к этим тягостным событиям. Лишь однажды, когда мы под вечер проезжали небольшое кладбище близ Генуи, он как бы между прочим сказал, что перед отъездом из Неаполя велел предать останки Адриана Темпла земле, совершив церковный обряд, на кладбище в Санта-Бибиане. Мое любопытство было вновь возбуждено, и мне захотелось спросить, как он узнал, что скелет, обнаруженный в подземелье, действительно принадлежал Адриану Темплу. Но я сдержалась, помня о его обещании рассказать мне все после возвращения домой, и кроме того, мне не хотелось тяжелыми воспоминаниями омрачать тихую радость от мирных картин, мимо которых мы проезжали.

В Лондоне мы остановились на несколько дней перед возвращением в Уорт Малтраверз. Еще в пути я начала уговаривать Джона показаться лучшим врачам в Лондоне. Поначалу он не хотел об этом слышать, говорил, что ему уже ничто не поможет и довольно лекарства, прописанного доктором Баравелли, но я не отступала, и в конце концов он сдался. На следующий день после нашего приезда в Лондон брата осмотрел доктор Фробишер, считавшийся в ту пору лучшим специалистом по нервным расстройствам и болезням мозга. Он очень внимательно отнесся к Джону и потом долго беседовал со мной, назначил лекарства и дал много советов, как ухаживать за таким больным.

Доктор Фробишер нашел состояние сэра Джона достаточно тяжелым. Он не обнаружил никаких признаков заболевания мозга, но легкие, по его мнению, были серьезно поражены, и явно отмечалась сердечная слабость. Все же он призвал меня не отчаиваться, так как при заботливом уходе жизнь больному можно было продлить, и не исключено, что со временем наступит улучшение. Доктор Фробишер настойчиво расспрашивал меня, не угнетен ли сэр Джон каким-нибудь несчастьем, не было ли у него финансовых затруднений, не пережил ли он душевное потрясение или страшный испуг? На все подобные вопросы я могла ответить только отрицательно, но для пользы дела сочла возможным рассказать доктору о некоторых событиях, случившихся в последнее время. Выслушав меня, он мрачно покачал головой и посоветовал сэру Джону пожить в Лондоне, чтобы он мог постоянно наблюдать его. Но брат отказался наотрез, он всеми помыслами уже был дома, в Уорте Малтраверзе. Правда, он согласился, если потребуется, приехать в Лондон после Рождества. В Уорт мы выехали в конце недели.

Парнем раньше нас отправился в усадьбу, чтобы подготовить все к возвращению хозяина, и когда мы приехали, нас ждал теплый прием. Джон поселился в гостиной рядом с библиотекой. Ее двери выходили на южную террасу, так что брат был избавлен от утомительной необходимости пользоваться лестницей, тем более, что доктор Фробишер считал для больного весьма нежелательными такие нагрузки. В Лондоне мы купили кресло-коляску, и теперь брат мог без особого труда перебираться из комнаты в комнату.

Здоровье Джона понемногу восстанавливалось, хотя и крайне медленно. У меня даже появилась робкая надежда, что мы вернем его к жизни. О том, что происходило у него в душе и чем были заняты его мысли, я почти ничего не знала, но иногда братом овладевала непонятная нервозность, и на бледном лице застывало выражение тревоги. А главное, он панически боялся одиночества. Вместе с тем тихая и монотонная жизнь в Уорте благотворно действовала на Джона, и, думается, его особенно согревало сознание, что рядом с ним любящие и преданные ему сердца. Действительно, все слуги в Уорте любили Джона, помня, каким он был душевным и добрым хозяином, и сокрушались, что болезнь превратила полного сил молодого человека в немощного инвалида. Джон перестал читать и даже без особого удовольствия слушал, как читал Рафаэлле своим восхитительным голосом, но ему никогда не надоедало пение юноши и нравилось, что тот сидел рядом с ним, когда он отдыхал, закрыв глаза, и дремал. Организм Джона словно застыл в некоем хрупком равновесии — его физическое состояние не менялось ни в худшую, ни в лучшую сторону. Но доктор Фробишер предупреждал меня, что возможно именно такое течение болезни. Я не скрыла от него, что порой у меня возникали подозрения, не страдал ли брат психическим расстройством, однако доктор уверил меня, что подобные опасения совершенно беспочвенны и сэр Джон находится в здравом уме. В то же время он не знал, как объяснить полный упадок жизненных сил своего пациента — при обычных обстоятельствах это можно было приписать сильному переутомлению после напряженных занятий или страшному горю. Доктор повторял, что больного излечат только внимательный уход, полный покой и сон. Брат никогда даже вскользь не упоминал о своей жене, о сыне или о миссис Темпл. Она же постоянно писала мне из Ройстона, посылала Джону теплые приветы и справлялась о его здоровье. Я не осмеливалась передавать брату приветы от миссис Темпл, опасаясь, что неожиданное волнение повредит едва начавшемуся выздоровлению. Тем более что он сам никогда не произносил имени миссис Темпл или Констанции. Порой мне приходило в голову, не произошло ли у него то странное нарушение памяти, которое нередко бывает у тяжелых больных, и он просто забыл, что был женат и жена его умерла. Вести дела брат, разумеется, не мог, и ими, как все последние годы, занимался наш прекрасный управляющий, мистер Бейкер.

Как-то в начале декабря около девяти часов вечера ко мне пришел Рафаэлле и сказал, что сэр Джон хочет со мной поговорить. Я вошла к брату в комнату, и он сразу же ошеломил меня вопросом:

— Почему ты ни разу не показала мне моего сына, Софи? Он, должно быть, уже большой мальчик, и мне хотелось бы увидеть его.

Потрясенная столь неожиданной просьбой, я ответила, что мальчик живет в Ройстоне и его воспитанием занимается миссис Темпл, но, если ему хочется повидаться с сыном, она с радостью привезет Эдварда в Уорт. Казалось, мой ответ его удовлетворил, он попросил меня написать в Ройстон и передать миссис Темпл его просьбу и поклон от него. Я едва не сказала, что мальчик очень похож на покойную мать — и действительно, в детстве, да и теперь, мой дорогой Эдвард, ты поразительно напоминал свою бедную мать. Но я промолчала, а брат уже говорил о другом — мягкая погода декабря напомнила ему первую зиму в Итоне. Однако мысли его, вероятно, вновь вернулись к тем дням, когда он познакомился с Констанцией, так как он неожиданно спросил:

— А где Гаскелл? Почему он никогда не навестит меня?

Я сразу же ухватилась за эту мысль. Лучшего нельзя было и желать, если бы брат мог опереться на такого преданного и отзывчивого друга, каким был мистер Гаскелл. К счастью, я нашла его адрес и, отбросив сомнения, со следующей же почтой отправила письмо. Описала в немногих словах болезнь Джона, передала, что брат вспоминал о нем, и просила, если возможно, приехать к нам и помочь другу в несчастье. Хотя мистер Гаскелл находился далеко, в Уэстморленде, он сразу же великодушно откликнулся на мой зов о помощи, и уже через неделю поселился в Уорте. Спал он в библиотеке, где по его желанию ему устроили постель, чтобы он мог находиться поблизости от своего больного друга.

Приезд мистера Гаскелла стал для всех нас огромной поддержкой. Он умел обращаться с Джоном ласково и в то же время твердо, как умный и сильный мужчина. По утрам они вели долгие беседы, и насколько я могла судить со слов мистера Гаскелла, Джон был гораздо откровеннее с другом, чем со мной, и много рассказывал ему о своей семейной жизни. Я, естественно, ни о чем не расспрашивала мистера Гаскелла, но видела, что признания Джона произвели на него сильное впечатление.

Теперь Джон даже иногда выслушивал по утрам доклады мистера Бейкера и вместе со своим другом обсуждал дела. Он также пожелал написать завещание. Решив, что для больного благотворна любая деятельность, мы послали в Дорчестер за нашим адвокатом, мистером Джеффрисом. Он приехал в Уорт вместе со своим клерком и составил завещание сэра Джона. Так дни бежали за днями, и год близился к концу.

В сочельник я легла спать около двенадцати часов, часом ранее пожелав доброй ночи Джону и мистеру Гаскеллу. За долгие месяцы, проведенные у постели больного, я привыкла бодрствовать до утра, и, кроме того, у меня развилась необычайная чуткость: я слышала во сне даже самый тихий шум. Около трех часов ночи меня разбудил какой-то странный звук. Он был едва слышен и доносился издалека, но я мгновенно узнала его, и ледяная рука страха сжала мне горло, — я услышала мелодию гальярды. Ее играли на скрипке где-то в глубине дома, но как ни тихо звучала музыка, ошибиться я не могла.

Да будет тебе известно, мой дорогой племянник, страхи и тревоги невероятно усиливаются по ночам, когда все представляется нам в преувеличенном свете. Это неудивительно, поскольку нервы возбуждены, а мозг не в силах стряхнуть дремоту, чтобы рассеять пустые наваждения. Я часто лежала ночью без сна, терзаясь сомнениями и страхами, но как только вставало солнце, все мои неразрешимые проблемы превращались в обычные житейские неурядицы. Вот и в ту ночь, когда я села в кровати и с ужасом вперилась в темноту, внимая далекой музыке, мне казалось, что случилось нечто ужасное, какая-то непоправимая катастрофа. Изгнанный злой дух неожиданно вернулся и привел с собой семерых, еще более омерзительных демонов, и все они вновь вселились в моего бедного брата. Мне сразу же вспомнилась другая ночь в Ройстоне, когда Констанция разбудила меня и мы крадучись шли по освещенному луной коридору, а веселая мелодия ненавистной гальярды, как дуновение, витала над нами в недвижном летнем воздухе. Бедняжка Констанция, она покоится с миром, закончив свой путь страдания. Но мне чудилась горькая ирония в том, что накануне Рождества меня разбудил не хорал и не радостная симфония, а зловещая мелодия гальярды.

Накинув халат, я вышла из комнаты и, быстро пройдя по коридору, спустилась по лестнице на этаж, где была комната брата. Когда я открыла дверь своей спальни, музыка внезапно оборвалась в середине такта, и последняя нота перешла в какой-то леденящий душу визг, и я молю Бога, чтобы никогда в жизни не довелось мне услышать ничего подобного. Так вопит раненный насмерть зверь. У Блейка есть картина, изображающая, как душа грешника покидает тело в момент смерти. С расширенными от ужаса глазами душа вылетает из окна, содрогаясь в предвидении уготованных ей мучений. Если бы эта проклятая душа могла бы кричать, думаю, она издала бы такой же отчаянный вопль, что и скрипка в ту ночь.

Мгновение спустя все смолкло. В доме царила немая тишина, когда я шла по коридору, освещая себе путь свечой. Спустившись с лестницы, я услышала шаги и увидела мистера Гаскелла. Он был одет и, судя по всему, вообще не ложился. Ласково взяв меня за руку, он сказал:

— Боюсь, вас разбудила музыка. Дело в том, что Джон ходил во сне, он достал скрипку и, как лунатик, не просыпаясь, играл на ней. Когда я приблизился к нему, в скрипке что-то сломалось, струны ослабли, и последняя нота прозвучала пронзительным диссонансом. Джон сразу же пробудился. Сейчас он не спит, но я снова уложил его в постель. Прошу вас, успокойтесь и ради него не подавайте вида, что вы что-то слышали. Лучше, если он не будет знать, что разбудил вас.

Мистер Гаскелл пожал мне руку и вновь постарался ободрить меня ласковыми словами. Я вернулась к себе, тщетно стараясь справиться с волнением, хотя мне было неловко, что я впала в панику из-за такого пустяка.

Настало рождественское утро. Оно запомнилось мне как одно из самых прекрасных в моей жизни. Казалось, лето никак не хотело покидать солнечные берега Дорсета и в то утро вернулось, чтобы послать нам прощальный привет перед долгой разлукой. Я встала рано и приняла причастие в нашей приходской церкви. Доктор Батлер недавно стал служить раннюю заутреню, и хотя я не одобряла любое отступление от освященных временем обычаев, в тот день я была рада этому нововведению, так как хотела провести утро с братом. Необычайная красота рассветного часа и светлая торжественность службы настроили меня на возвышенный лад, тревоги мои унялись, и сгладилось воспоминание о минувшей ночи. Когда я вернулась, в холле меня встретил мистер Гаскелл. Приветливо поздоровавшись и поздравив меня со светлым праздником, он осведомился, как я провела ночь, и выразил надежду, что ночной эпизод не отразился на моем здоровье. У него были хорошие новости: Джон чувствует себя значительнее бодрее, он уже оделся и хочет, чтобы мы позавтракали у него в комнате.

Надо ли говорить, с какой радостью я согласилась. Мы расположились за столом, наслаждаясь покоем и благостью рождественского утра, и даже позволили себе шутить. Джон сидел во главе стола и обратился к нам с добрыми рождественскими пожеланиями. Подле своего прибора я обнаружила письмо от миссис Темпл. Она посылала всем нам поздравления (ей было известно, что мистер Гаскелл жил в Уорте) и обещала привезти маленького Эдварда на Новый год. Брат явно обрадовался, что скоро увидит сына, и, может быть, мне показалось, но его особенно тронуло, что и миссис Темпл приедет с ним. Она не бывала в Уорте после смерти Констанции.

Мы еще не кончили завтракать, а комната уже наполнилась ярким солнечным светом, и от его лучей нам стало совсем весело. Солнце было таким теплым, что Джон сначала открыл окно, а затем выкатил свое кресло на террасу перед домом. Мистер Гаскелл принес ему шляпу и перчатки, и мы втроем нежились на солнце. Неподвижная гладь моря, ровная точно зеркало, ослепительно сверкала, как расплавленное золото. Несколько роз еще цвели на шпалерах, и красный песчаник стены, согретый солнцем, струил тепло. Редкий июньский день на севере бывает таким теплым и мягким, как это декабрьское утро. Мы сидели молча, погруженные в свои мысли и очарованные дивной красотой открывавшейся перед нами картины.

В тишине прозвучали удары колокола на нашей церкви, созывавшего прихожан на службу. Звон двух колоколов, знакомый с детства, — он окликал нас точно голоса старых друзей. Джон, вздохнув, поднял на меня глаза:

— Я хотел бы пойти в церковь. Давно я там не был. Помнишь, Софи, на Рождество мы всегда утром шли с тобой в церковь. И Констанция пошла бы сейчас с нами, будь она жива.

От этих неожиданных слов, таких добрых и трогательных, на глазах у меня выступили слезы, но не печали, а глубокой благодарности. Я благодарила небо за то, что оно возвращало мне дорогого брата таким, каким я его помнила когда-то. Он впервые произнес имя Констанции, и воспоминания о ее светлой душе, о ее страданиях и смерти и жалость к немощному брату сдавили мне сердце тоской. Слезы душили меня, и не в силах вымолвить ни слова, я лишь стиснула брату руку. Мистер Гаскелл на минуту отвернулся, а потом сказал, что, по его мнению, не будет вреда, если Джон посетит утреннюю службу при условии, что в церкви тепло. В этом я могла уверить его со спокойной совестью.

Мистер Гаскелл должен был катить коляску Джона, а я тем временем побежала за плащом, вознося в душе благодарные молитвы, что в такой радостный день к моему дорогому страдальцу возвращается благодать. Одевшись, я уже входила в библиотеку, когда в дверях показался мистер Гаскелл.

— Джон без сознания! — крикнул он. — Несите скорее нюхательные соли и позовите Парнема!

Поднялась страшная суматоха, а потом безграничное отчаяние навалилось на нас. Парнем поскакал в Суонидж за доктором Братоном, но за час до их приезда все было кончено. Моему брату уже нельзя было помочь, его загубленная жизнь оборвалась!

На этом, дорогой Эдвард, я заканчиваю свою краткую повесть о событиях, происшедших в последние годы жизни твоего отца. Изложить их на бумаге меня побудили две причины. Долг повелевал мне выполнить волю покойного брата, который завещал мистеру Гаскеллу рассказать тебе эту историю, когда ты станешь совершеннолетним. Я же со своей стороны полагала, что тебе лучше узнать всю правду от меня, чем раньше или позже услышать случайные толки от людей несведущих или недоброжелательных. Некоторые обстоятельства происшедшего невозможно было скрыть, они получили огласку, и, естественно, их широко обсуждали в таком большом поместье, как Уорт Малтраверз. Насколько мне известно, после смерти сэра Джона рассказывались всякие нелепые небылицы, и мне больно думать, что оскорбительные слухи могут дойти до тебя, когда ты еще не способен различить, где ложь, а где правда. Одному Богу известно, как мне было мучительно тяжело вспоминать о некоторых событиях. Но ты, как хороший сын, будешь чтить память твоего отца, хотя тебе не довелось увидеть его живым. И не забывай, каких усилий стоило его сестре, любившей брата всем сердцем, писать о том, что может опорочить память дорогого для нее человека. Но нет ничего выше правды на земле. Многое в моем рассказе нуждается в пояснениях, но я не могу их дать, поскольку сама нахожусь в неведении. Твой опекун, мистер Гаскелл, присоединит к моему рассказу свои записки, и, поскольку ему известно больше моего, он, вероятно, прольет свет на некоторые факты.

Записки мистера Гаскелла

Я прочитал написанное мисс Малтраверз и мало что могу добавить к ее истории. У меня нет ответов на все загадки, и многое остается мне столь же непонятным, как и ей. Проще всего было бы предположить, что сэр Джон Малтраверз страдал помрачением рассудка. Но всякий, кто знал его так близко, как я, сочтет это домыслом; даже если в подобном предположении была бы хоть доля правды, оно все равно не объяснило бы до конца эту странную историю. Тем более что у больного не находили никаких признаков психического расстройства ни доктор Фробишер, высший авторитет в этой области медицины, ни доктор Доуби, ни доктор Братон, знавший сэра Джона с детства. Возможно, к концу жизни у него случались галлюцинации, хотя я не взял бы на себя смелость с определенностью утверждать и это. Но как бы там ни было, к тому времени здоровье его было уже полностью подорвано, и причины недуга оставались неразгаданными.

Когда мы познакомились в Оксфорде, сэр Джон был совершенно здоров как телом, так и духом. Он привлекал к себе сердца своей искренностью, веселым и добрым нравом. Вместе с тем ему была свойственна необычайная нервная возбудимость — это нередко встречается у людей с тонкой душевной организацией, особенно у музыкантов. Однако со временем моего друга будто подменили, он стал замкнутым, нелюдимым, угрюмым. Вслед за психологическим перерождением началось столь же стремительное перерождение физическое. Здоровье его пошатнулось, и хотя врачи не находили никакого определенного заболевания, он день ото дня чах, и в конце концов сошел в могилу.

Мне думается, начало этих необъяснимых перемен совпало с находкой скрипки Страдивари, — неизвестно, было ли это простым совпадением или здесь крылось нечто большее. Лишь незадолго до кончины сэр Джон рассказал мне и своей сестре, каким образом попал к нему этот инструмент, и узнай мы это раньше, то, думаю, смогли бы спасти несчастного.

Хотя сэр Джон посвятил сестру в историю своей находки, тем не менее он открыл ей не всю правду. В тайнике, обнаруженном им в Оксфорде, он нашел, кроме скрипки, две тетради с подробным описанием нескольких лет из жизни одного человека. Им был Адриан Темпл. Как я полагаю, внимательное чтение дневника оказало на сэра Джона страшное влияние и в конце концов погубило его. Рукопись была написана красивым четким почерком по правилам каллиграфии XVIII века. Писавший не торопился и вел дневник аккуратно, вероятно, собираясь в дальнейшем пользоваться своими записями. Блестящий стиль и любопытные факты о событиях той эпохи придавали рукописи немалую историческую ценность. Однако манера изложения несла на себе печать непристойности. Жизнь Адриана Темпла сыграла столь роковую роль в судьбе сэра Джона, что необходимо дать краткое представление о ней, основываясь главным образом на дневнике.

Темпл появился в Оксфорде в 1737 году в возрасте семнадцати лет. Он вырос сиротой, без братьев и сестер, и ему принадлежало имение Ройстон в Дербишире; в ту пору, как и ныне, это были крупные земельные владения. Дневник открывается 1738 годом. Несмотря на свой юный возраст, Адриан уже изведал все запретные наслаждения, доступные ему в Оксфорде. Разумеется, искушений было предостаточно, поскольку он был не только богат, но и хорош собою, а должного воспитания не получил, оставшись еще ребенком без родителей. Однако при всей склонности к порокам он блестяще учился и, получив степень, сразу же стал членом колледжа Святого Иоанна. Ему отвели прекрасные комнаты с видом на знаменитый парк, и с тех пор он лишь изредка бывал в Ройстоне — жил в Оксфорде или уезжал в Европу. В ту пору появился некто Джослин, ставший его секретарем и наперсником. Джослин несомненно был человеком с талантом, но вел жизнь распутную и участвовал во всех оргиях Темпла. В 1743 году они вдвоем отправились в большое путешествие по Европе, и хотя в Италии Темпл был не впервые, вероятно, именно тогда он ощутил притягательную силу язычества Древнего Рима, и это увлечение год от года росло.

Вернувшись из дальних странствий, он оказался в самой гуще событий 1745 года.[10] Будучи горячим сторонником Претендента, он не скрывал свои взгляды. Якобитские настроения были широко распространены в колледже, и если бы прегрешения Темпла ограничивались лишь симпатиями к Стюартам, то скорей всего власти колледжа посмотрели бы на это сквозь пальцы. Но распутный образ жизни молодого человека вызывал всеобщее осуждение, и к тому же всякого рода темные слухи стали ходить о нем. После неудавшегося переворота доктор Холмс, в ту пору глава колледжа, решил сделать из Темпла козла отпущения. Его исключили из членов колледжа и, хотя не подвергли формальному изгнанию, всячески притесняли. Ему пришлось оставить колледж Святого Иоанна и перебраться в колледж Магдалины. Здесь с должным уважением отнеслись к его огромному состоянию и предоставили лучшие комнаты — те, что выходили окнами на Нью-Колледж-лейн и в которых впоследствии поселился сэр Джон Малтраверз.

В первой половине XVIII века еще не угас дух средневековья, и всевозможные оккультные учения нередко находили последователей среди оксфордских мужей. Темпл с ранней юности испытывал тягу ко всему мистическому, они с Джослином общались на языке алхимиков и астрологов и ставили опыты по всем правилам этих древних наук. Именно слухи о том, что он чернокнижник и совершает зловещие ритуалы в садовых беседках колледжа Святого Иоанна, и послужили истинной причиной изгнания Темпла из колледжа. Он познакомился с Фрэнсисом Дэшвудом,[11] и нередко зимней ночью можно было видеть, как он мчался верхом по окутанной туманом долине Темзы к печально известному францисканскому аббатству. В дневнике Темпла не раз встречается упоминание о «францисканцах» и о невообразимых оргиях.

Музыка была его страстью. В то время немного нашлось бы богатых помещиков, умевших играть на скрипке, а Темпл достиг вершин в этом искусстве. Однако он скрывал свое увлечение, поскольку в обществе музыка считалась занятием, недостойным джентльмена. Он владел скрипкой как виртуоз, и именно ему принадлежал инструмент, который через сто с лишним лет попал, к несчастью, в руки сэра Джона. Темпл приобрел его осенью 1738 года во время своего путешествия по Италии. В тот год скончался, дожив до глубокой старости, Антонио Страдивари, величайший скрипичный мастер, и скрипки из его мастерской распродавались с аукциона. Как раз в это время Темпл оказался в Кремоне вместе со своим наставником и на аукционе приобрел этот инструмент, впоследствии столь хорошо нам известный. Как записано в дневнике, он заплатил за него четыре луидора. Странная история была связана со скрипкой. Хотя мастер создал ее в период своего расцвета и она была его лучшим творением, Страдивари не продавал ее, больше тридцати лет висела она в его мастерской. Рассказывали, что по какой-то необъяснимой причуде мастер распорядился перед смертью сжечь скрипку. Однако его воля не была исполнена, скрипка пошла с молотка. Адриан Темпл сразу же оценил несравненные достоинства инструмента. Играл он на ней только в особых случаях, а чтобы надежно ее прятать, придумал тот тайник, который случайно обнаружил сэр Джон.

Последние годы Темпл почти не покидал Италии. Недалеко от Неаполя он построил виллу де Анджелис и с тех пор жил в ней почти весь год, за исключением самых жарких месяцев. Вскоре после того, как была построена вилла, Джослин внезапно покинул своего хозяина и стал монахом ордена картезианцев. По злой записи, сделанной в дневнике, можно было догадаться, что какой-то поступок Темпла потряс даже его развратного приживала, и он скрылся от мира за стенами монастыря одного из самых суровых орденов. В Неаполе Темпл еще глубже погряз в распутстве. В тот период он развлекал себя неоплатонизмом и похвалялся, что, подобно Плотину,[12] дважды прошел круг nous[13] и познал наслаждение божества, но даже эту утонченную философию он обратил на низменные цели. В дневнике не раз упоминалась гальярда Грациани, которую исполняли во время языческих мистерий, возрожденных последователями неоплатоников в Неаполе; Темпл признавался, что мелодия произвела на него сильное впечатление. Последняя запись датирована 16 декабря 1752 года. Темпл пробыл несколько дней в Оксфорде и возвращался в Неаполь. Он как раз дописал вторую тетрадь и решил оставить дневник в тайнике. Вероятно, существовала и третья тетрадь, но она скорей всего исчезла.

Читая дневник, я был поражен легкостью и ясностью слога, с каждой страницей повествование все больше увлекало меня, и интерес ни на минуту не ослабевал. Вместе с тем душу начинала угнетать какая-то невыразимая тяжесть. Я продолжал чтение только потому, что понимал — если я действительно хочу помочь моему бедному другу Малтраверзу, то должен знать все, что так или иначе связано с его заболеванием. Однако я не мог отделаться от ощущения, будто вдыхаю миазмы разложения, и до сих пор некоторые описания неотвязно преследуют меня, несмотря на все усилия изгнать их из памяти. Приехав в Уорт по приглашению мисс Малтраверз, я с трудом узнал своего друга, сэра Джона — так страшно он изменился. И дело было не только в том, что болезнь превратила его в немощного инвалида. Его лицо потухло, утратив живость молодости, как это бывает, когда человек переходит неуловимую, но неизбежную грань между первоначальной порой в своей жизни и зрелостью. Но более всего ужаснулся я неестественной бледности сэра Джона — казалось, передо мною не лицо живого человека, а белый восковой слепок. Он встретил меня спокойно, но был искренне рад моему приезду, и между нами сразу же установилась непринужденность общения, будто наша дружба и не прерывалась на несколько лет. С первого же дня по приезде в Уорт я почти постоянно находился подле него. По правде говоря, меня весьма удивила его почти детская боязнь остаться одному даже на несколько минут. Этот страх особенно усиливался к ночи. Парнем всегда спал в комнате хозяина и если он хотя бы ненадолго отлучался, то посылали за Каротенуто или за мной. Нервы сэра Джона были расстроены до крайности, он вздрагивал от малейшего шума и не переносил темноты. С наступлением сумерек в комнате повсюду зажигали лампы, а у постели больного, даже когда он спал, всегда горел яркий свет.

Мне нередко случалось в романах встречать фразу о том, как на лице героя вдруг появлялось затравленное выражение, и я всегда смеялся над ее фальшивой бессмысленностью. Но приехав в Уорт, я понял, что слова эти не выдумка беллетристов. На бледном лице сэра Джона я увидел именно затравленное выражение. Он точно постоянно ждал чего-то дурного, и временами своей страдальческой обреченностью его вид напоминал мне о преступнике, который знает, что уже выдан ордер на его арест.

Мы подолгу беседовали, сэр Джон откровенно рассказывал мне свою жизнь за последние несколько лет и, казалось, был рад облегчить душу. Как я узнал от него, дневник Адриана Темпла поразил его воображение, чему немало способствовало то нервическое состояние, в котором находился он после того, как увидел призрак у себя в комнате в Оксфорде и портрет Темпла в Ройстоне. Я не берусь объяснить эти происшествия.

Романтическая натура моего друга не могла не поддаться чарам мистицизма, ими было отравлено все повествование Темпла. Как только он прочел дневник, ему страстно захотелось увидеть места, описанные Темплом, и изведать ту необычную жизнь, которую тот вел. Поначалу сэру Джону удавалось подавлять это влечение, но оно не угасало и постепенно завладело всеми его помыслами.

Я убежден, что музыка гальярды сыграла не последнюю роль в падении сэра Джона. Неудивительно, что Михаэль Преториус[14] в «Syntagma musicum», называл гальярду «изобретением дьявола, по наущению которого этот танец сопровождался разнузданными жестами и непристойными телодвижениями». С первого вечера, когда мы исполнили «Ареопагиту», я ощутил ее странное воздействие. Мисс Малтраверз достаточно подробно написала обо всем, и я лишь добавлю, что после кончины сэра Джона я ни разу не слышал этого сочинения, но его мелодия живет в моей памяти и временами против моей воли начинает звучать во мне, всегда вызывая болезненные последствия. Обычно такое случается в моменты полного упадка сил. Я не сомневаюсь, что влияние гальярды испытал и сэр Джон, и его впечатлительная натура не устояла перед ее разрушительной силой.

Я говорю это не случайно, поскольку, по моему глубокому убеждению, музыка способна оказывать на человека различное по своей сути воздействие. Она может пробуждать в нем благие порывы и возвышенные стремления, но может, взывая к его низменным началам, причинять ему вред. Наших нынешних познаний недостаточно, чтобы судить о том, насколько далеко простирается власть музыки, насколько можно управлять разумом человека и, воздействуя на него одной музыкой, способствовать его духовному совершенствованию, а посредством музыки иного рода возбуждать жажду чувственных и пагубных наслаждений. Но в одном я уверен, на достаточно высоком уровне развития человеческой культуры музыка дает самый надежный, если не единственный ключ к той двери, за которой открываются высшие сферы духа.

Во время свадебного путешествия сэра Джона неудержимо притягивало к местам, описанным в дневнике Темпла. Он сам не понимал, почему это происходит, но, как я убедился впоследствии, сопоставив все события, такая мысль постоянно внушалась ему гальярдой. Сэр Джон превосходно знал древние языки, и его познания в истории античности отличались поистине энциклопедической широтой. Рим и Южная Италия вызвали в его душе неизъяснимый трепет восторга. Перед ним была сама история, о которой он читал в книгах, на ее сцене оживали подлинные исторические персонажи, и он пытался проникнуться их мироощущением. В Риме он пропадал в многочисленных книжных лавках и раскопал там сочинения писателей поздней империи и труды александрийских философов, которые были редкостью в Англии. Углубившись в них, он вкусил новых, еще неведомых наслаждений, а его мистические склонности получили новую пищу.

Увлечение языческой философией, тем более столь безоглядное, небезопасно для английского характера и особенно для натур с сильной романтической струей, как у сэра Джона. Со временем это увлечение оказало столь мощное воздействие на его мышление, что если он и не отошел окончательно от христианства — хотя, боюсь, именно это и случилось с ним, — тем не менее пошатнулся в вере и, испробовав многие запретные плоды язычества, наконец дошел до неоплатонизма. Этой соблазнительной философии отдавали восхищенную дань многие выдающиеся умы от Прокла[15] и Юлиана[16] до Августина[17] и мыслителей эпохи Возрождения. И неудивительно, что сэр Джон легко поддался ее соблазнам. Учение о гуманном и неопределенном благе, сильная эстетическая сторона, пантеистическая диалектика и привлекательные суеверные представления об общении с духами — все это вызывало живейший отклик в его восприимчивой душе. Ему страстно захотелось приобщиться к древней языческой философии, и по мере того, как прошлое наполнялось для него все большей реальностью, меркло и отдалялось настоящее. Понемногу он утратил интерес ко всему окружающему, и все естественные привязанности умерли в нем. К какой страшной катастрофе это привело, свидетельствует история, рассказанная мисс Малтраверз. Вскоре после приезда в Неаполь сэр Джон посетил виллу де Анджелис, которую Темпл построил на развалинах загородного дома Помпония. Вилла находилась в полуразрушенном состоянии, и сэр Джон купил ее без особых затруднений, уплатив всю сумму сразу. Затем он основательно перестроил дом, стремясь воспроизвести обстановку поздней империи во всей ее пышности. Как душеприказчик сэра Джона я не раз бывал на вилле, где хранилось множество бесценных произведений искусства. В те давние годы было гораздо легче, чем сейчас, найти предметы древности и стоили они не так дорого, как ныне, но все же шли не за бесценок, и реставрация виллы потребовала немалых расходов.

Казалось, само местоположение дома между Неаполитанским и Байским заливами питало страстную одержимость моего друга историей. Из окон виллы открывался тот божественный вид на море, который некогда пленял Цицерона и Лукулла, Севера и Антониев. Поблизости находились Байи, излюбленный морской курорт римской знати. Этот самый пышный и распутный из всех городов античности пережил потрясения веков, хотя и утратил былую славу, и после того, как был разграблен в XV веке, превратился в бедное селение. Однако зло долговечнее камня, и местные жители уверяли, что в здешних местах до сих пор живы тени постыдного прошлого.

На много миль вдоль морского побережья, облюбованного призраками, почти повсюду можно было наткнуться на развалины какой-либо великолепной виллы, и над всем здесь витал тлетворный дух порока и распутства, он почти ощутимо давил гнетущим бременем. Те, кто бывал в Неаполе, знают, какие пылают здесь закаты и как нежны рассветы, как печет полуденное солнце, а легкий морской ветерок умеряет нестерпимый зной, знают, как благоуханна сень прекрасных рощ. Для тех же, кому не довелось это видеть, бессмысленно пытаться передать это словами. Но прошлое здесь не предано земле, его труп разлагается, заражая ядовитыми испарениями все вокруг. Англичане, подолгу живущие в окрестностях Неаполя, проникаются этой отравой, как случилось с Джоном Малтраверзом. Подобно многим decepti deceptores[18] неоплатонизма, он не стал терзать себя аскезой, чтобы достичь высшего знания, как того требовало это учение. В то же время его слишком утонченную натуру не привлекала безудержная погоня за плотскими наслаждениями, которой предавался Адриан Темпл, и все же в чувственном удовлетворении пытался он познать божественный экстаз и непрерывно устраивал на вилле пышные праздники, которые посещали весьма странные гости.

Такая жизнь больше походила на тяжелый сон, и неудивительно, что душа сэра Джона не знала покоя. Все те жизненные заботы, которыми обычно занят человек, мысли о жене, ребенке, доме, утратили для него какой бы то ни было интерес, и вместе с тем его снедало беспокойство, словно червь вполз в его сердце и сосал его днем и ночью. Хотя сэр Джон и не признавался мне в этом, я подозреваю, что его оксфордский гость не раз чудился ему. Вероятно, побуждаемый туманным намерением «устроить ловушку» призраку, он принялся доискиваться, где и как умер Темпл. Согласно семейному преданию, тот скончался в Неаполе в 1752 году во время эпидемии чумы, но Малтраверза преследовала мысль, что жизнь Адриана Темпла оборвалась как-то иначе. Мне неизвестно, каким образом сэр Джон в конце концов обнаружил скелет и узнал обстоятельства гибели Темпла. Он обещал рассказать все в подробностях, но внезапная смерть помешала ему. И все же кое-что он поведал мне, и в достоверности его слов я не сомневаюсь. После бегства Джослина Адриан Темпл сблизился с неким Паламедом Домакавалли, отпрыском знатного неаполитанского рода. Паламед жил во дворце в самом центре Неаполя. Они были ровесниками, оба богаты и могли позволить себе любую прихоть. Молодые люди стали неразлучны и вместе предавались наслаждениям и буйным оргиям. Вскоре Паламед женился на прекрасной Олимпии из рода Алдобрандини. Но дружба с Темплом продолжалась. Где-то через год после свадьбы в палаццо Домакавалли было большое пиршество, а потом начались танцы. Адриан, который был на балу почетным гостем, крикнул музыкантам, чтобы играли «Ареопагиту», и пустился в пляс с Олимпией. Началась гальярда, но ему не суждено было дотанцевать ее до конца. Паламед приблизился сзади и вонзил кинжал в сердце своего друга. Он узнал в тот день, что Адриан не пощадил чести его жены.

Я пытался связать воедино те отрывочные сведения, которые узнавал от сэра Джона во время наших бесед. Хотя по-прежнему оставались неясны причины столь поразительной метаморфозы моего друга, все же более или менее связная картина событий начинала возникать. Однако я каждый раз вновь заходил в тупик и останавливался в растерянности. Я допускал, что нездоровая обстановка, беспорядочный образ жизни могли привести к утрате способности мыслить здраво, вызвать пристрастие к чувственным наслаждениям и, в конце концов, истощение организма. Но в случае с сэром Джоном все эти причины не могли привести к столь разрушительным последствиям. Насколько мне известно, он никогда не предавался неистовому разгулу, который подорвал бы его силы. Нет, тяжелый недуг, поразивший его тело и душу, нельзя было приписать только нездоровому образу жизни.

Кроме того, у меня возникло сначала смутное, а затем все более отчетливое ощущение, что при всей откровенности, с которой сэр Джон рассказывал мне о своей жизни в последние годы, он что-то недоговаривал. Так лукавит юноша, которого великодушный отец просит признаться во всех долгах, чтобы заплатить по векселям, и хотя бедняга знает доброту отца и понимает, что каждый долг, утаенный сейчас, потом повиснет на нем тяжким ярмом, стыд не позволяет ему открыть всю правду. Вот и бедный сэр Джон что-то утаивал от своего друга, единственным желанием которого было утешить его и облегчить его страдания; без единого слова осуждения выслушал бы я исповедь о самых тяжелых преступлениях. Не могу передать, как это огорчало меня. Я готов был, не задумываясь, пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти своего друга, брата мисс Малтраверз, но неизвестность приводила меня в отчаяние. Я не понимал, с чем мне предстоит сразиться, но чувствовал некое злое противодействие, постоянно ускользавшее от меня, когда я пытался его разгадать. Бывали моменты, когда казалось, что сэр Джон уже готов признаться во всем, но мужество изменяло ему, и слова замирали у него на губах.

Однажды сэр Джон неожиданно спросил меня, полагаю ли я, что человек, не устоявший перед искушением и совершивший грех по своей воле, навсегда лишает себя возможности покаяния и надежды на спасение души. Хотя я верю в Бога, но не разбираюсь в тонкостях теологии, и вопрос, напомнивший мне мои детские сомнения или скорее споры средневековых схоластов, на мгновение привел меня в замешательство. После мимолетного колебания я ответил, что человеку открыто немало путей для спасения души и искренним раскаянием можно искупить вину за самое тяжелое прегрешение. Я колебался одно мгновение, но это не ускользнуло от внимания сэра Джона, и он не открылся мне, сразу же заговорив о другом. Однако его вопрос запомнился мне и подтолкнул на серьезные и тревожные размышления. Я прекрасно отдавал себе отчет, как трудно развеять заблуждения, связанные с религией. Вместе с тем случай с сэром Джоном был гораздо серьезнее, он, насколько мне известно, в то время полностью отступился от христианства.

Не имея возможности добиться от друга признания, я мог полагаться только на доступные мне источники и решил перечитать дневник Адриана Темпла. Это была неприятная задача, но я надеялся обнаружить новые нюансы, которые пролили бы некоторый свет на то, что же в конце концов так тяготило и мучило сэра Джона. Я вновь внимательнейшим образом прочитал рукопись. Однако не обнаружил в ней для себя решительно ничего нового, и уже почти дошел до конца второй тетради, как вдруг одно незначительное обстоятельство привлекло мое внимание. Как я говорил, все страницы в дневнике были аккуратно пронумерованы, записи делались каждый день, и, если даже не случалось ничего достойного упоминания, Темпл все равно ставил дату и напротив нее писал одно слово — nil.[19] И вот однажды вечером, когда сэр Джон уже спал, я сидел в библиотеке и листал дневник, просматривая даты, чтобы убедиться, нет ли пропусков. В конце второй тетради я вдруг заметил, что одна дата отсутствует — 23 октября 1752 года. Взглянув на нумерацию страниц, я увидел, что три страницы — с 349 по 354 — вырваны. Я вновь просмотрел дневник с самого начала и убедился, что остальные страницы на месте. Рукопись была безукоризненной, в ней едва можно было заметить ошибку или подчистку. Присмотревшись, я обнаружил, что кто-то вырезал три страницы у самого переплета, срезы были еще достаточно свежими, во всяком случае не столетней давности. И я понял, что страницы вырезал сэр Джон.

Моим первым побуждением было немедля пойти к нему и попросить объяснений. Вполне вероятно, что речь шла о каком-нибудь пустяке, и сэр Джон быстро развеял бы мое недоумение. Тихо открыв дверь спальни, я увидел, что он спал. Парнем (который бодрствовал при свете, постоянно горевшем в комнате) сказал, что хозяин уже больше часа крепко спит. Зная, как необходим сон подорванному организму, я не стал будить сэра Джона и вернулся в библиотеку. Несколько минут назад, когда я листал дневник, меня клонило в сон, но теперь сонливость как рукой сняло, я находился в состоянии лихорадочного возбуждения. Оно напомнило мне ощущения, которое я испытывал несколько лет назад в Оксфорде, когда мы исполняли гальярду, и тут по внезапному наитию я понял, что в этих трех страницах и скрыта тайна, погубившая моего друга.

Я вновь погрузился в чтение, пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться. Записи, предшествовавшие 23 октября, были скупыми и не содержали ровным счетом ничего достойного внимания. Адриан и Джослин вдвоем проводили время на вилле де Анджелис. Запись от 22 числа заканчивалась в конце 348 страницы, затем страницы были вырваны, и запись от 24 октября начиналась с самого начала 355 страницы. Она была краткой и написана явно в досаде после бегства Джослина.

По всей видимости, подобное предательство доверенного лица явилось для Темпла полной неожиданностью, он явно ни о чем не подозревал. Темпл писал, что беглец нашел себе приют у картезианцев в Сан-Марино. Хотя оставалось неясным, что именно побудило его так поступить, Темпл намекал, что тот не перенес какого-то потрясения. Запись заканчивалась весьма желчной тирадой: «Итак, прощай, мой святой отшельник. Хотя я не могу одарить его на прощание проказой, как поступил пророк Елисей со своим слугой, он по крайней мере ушел от меня с лицом белым, как снег».

Я не раз читал эту фразу раньше, и она ничем особенным не привлекала моего внимания. На мой взгляд, странные слова, что Джослин удалился с лицом белым, как снег, означали лишь то, что они расстались в страшной ссоре, и Темпл набросился на своего бывшего приспешника с ругательствами и кулаками. Но ночью в библиотеке эти слова вдруг приобрели для меня совсем иной смысл, и страшное подозрение шевельнулось во мне.

Как известно, болезнь сэра Джона сопровождалась удивительной бледностью. Хотя я довольно долго прожил в Уорте, я никак не мог привыкнуть к полному отсутствию красок в лице больного. Но мне никогда не приходило в голову в этой связи, что Адриан Темпл тоже отличался странной бледностью — это ясно видно на портрете, написанном Баттони. Более того, когда сэр Джон рассказывал о привидении, которое померещилось ему в Оксфорде, он всегда подчеркивал восковую бледность лица своего гостя. По семейному преданию, Темпл стал таким после каких-то магических опытов, и меня пронзила мысль, что слова «белое, как снег» означают лишь одно — на лице Джослина появилась та же самая мертвенная бледность, пометив его точно клеймом.

При мне находились письма, которые покойная леди Малтраверз писала домой во время злополучного свадебного путешествия. Мне передала их мисс Малтраверз, чтобы я мог познакомиться со всеми обстоятельствами загадочной болезни сэра Джона. Я вспомнил, что в одном из писем говорилось о том, что в Неаполе с Джоном случился приступ малярии, и тогда его жена впервые заметила эту странную бледность. Я легко нашел письмо и перечитал его совсем другими глазами. В каждой его строчке звучали недоумение и тревога за мужа, который серьезно заболел. В тот день сэр Джон не находил себе места в непонятной тревоге, и, когда супруги легли спать, он не мог уснуть, оделся и, сказав, что подышит ночным воздухом, ушел. Вернулся он только в шесть утра и был так измучен, что его сразу же уложили в постель. Лицо его покрывала страшная бледность; по мнению врачей, у него случился приступ какой-то редкой малярии.

На письме стояла дата 25 октября, значит, первый приступ случился ночью 23 октября, и, по всей видимости, совпадение с датой на страницах, исчезнувших из дневника, было неслучайным. Я уже не сомневался, что моего друга сгубила та роковая ночь в Неаполе.

Я вспомнил, как доктор Фробишер, осмотрев сэра Джона в Лондоне, спрашивал мисс Малтраверз, не пережил ли ее брат какого-либо душевного потрясения или сильного испуга? Теперь я знал, как ответить на этот вопрос: да, пережил. Я был так уверен в этом, словно Джон сам признался мне во всем. Что именно потрясло его ночью 23 октября, я не мог представить себе, но одно было несомненно: то, что видел сэр Джон, сто лет назад на том же самом месте увидели Адриан Темпл и Джослин. Ужас, который до гробовой доски пометил нечеловеческой бледностью лица всех троих, не оказал такого гибельного воздействия на Темпла, он давно уже безраздельно предался злу, но заставил более слабого Джослина содрогнуться и бежать в монастырь, а сэра Джона свел в могилу.

Такие мысли одолевали меня, пробуждая в душе какую-то смутную тревогу. Была уже глубокая ночь, вокруг царила тишина, а темноте горела только моя одинокая свеча, и мне почудилось, будто сам мрак надвигается на меня. Страх сжал мне сердце, и я понял своего друга, который так боялся оставаться один. Хотя всего лишь дверь отделяла меня от его спальни и я слышал его ровное дыхание, мне вдруг захотелось разбудить его или Парнема, услышать человеческий голос и отвлечься от зловещих мыслей. Усилием воли я взял себя в руки, чтобы еще раз все обдумать и попытаться найти хотя бы приблизительное истолкование этой тайны. Но все мои старания были напрасны. Я только измучил себя, но так ничего и не придумал, кроме одного — по всей видимости, странное совпадение дат говорило о том, что только в эту единственную ночь в году можно было совершать какой-то колдовской обряд или вызывать привидение.

Уже занималось утро, когда я забылся тяжелым сном в кресле. Но спал я недолго, и во сне передо мной проносились какие-то фантастические видения. Я видел сэра Джона, но не больного и истощенного, а в самом расцвете молодости, каким я знал его в Оксфорде. Он стоял у жаровни, в которой пылал огонь, и произносил какие-то невнятные слова, а в углу сидел человек с бледным лицом, рот его кривился в усмешке, и он играл на скрипке гальярду. Парнем разбудил меня в семь часов и сказал, что сэр Джон по-прежнему крепко спит.

Я решил дождаться, когда он проснется, и выспросить у него все об этих вырванных страницах. Хотя мое нетерпение росло с каждым часом, мне пришлось унять свое любопытство, так как сэр Джон не проснулся и к полудню. Утром приехал доктор Братон и успокоил нас, сказав, что такой сон целебен для больного, и будить его ни в коем случае нельзя. В тот день сэр Джон продремал до самого вечера. Когда наконец сонливость прошла, было уже очень поздно, и я не решился заговорить с ним о дневнике, чтобы не тревожить его на ночь глядя.

К ночи он вдруг впал в странное волнение и несколько раз вставал с постели. Такие беспокойные метания, сменившие дневное забытье, должны были бы насторожить меня, поскольку известно, что людей и животных при приближении смерти охватывает подчас необычное волнение, они не находят себе места, стараются не заснуть, словно боятся, что во сне, беспомощных, их и схватит враг. Они сбрасывают простыни, встают с постели и начинают ходить. Так было и в тот сочельник, последний в жизни бедного Джона Малтраверза. Я сидел подле него, пытаясь унять его волнение. Вскоре он стал спокойнее и заснул. В ту ночь я дежурил в его комнате вместо Парнема и после бессонной ночи, проведенной накануне, бросился, не раздеваясь, на постель. Дремал я недолго, меня разбудили звуки скрипки. Я увидел, что сэр Джон встал с постели, достал свой любимый инструмент и, как лунатик, играл на нем. Из скрипки неслась мелодия гальярды, которую я не слышал с оксфордской поры, и она живо разбудила во мне образы прошедшего. Я был в отчаянии, проклинал себя, что заснул и не помешал Джону, и вот теперь он играет мелодию, которая причинила ему столько зла. Я уже готов был осторожно разбудить его, но произошло нечто странное. Едва я приблизился, как скрипка будто развалилась у Джона в руках. Корпус не выдержал натяжения струн и сломался. Когда внезапно ослабли струны, последняя нота оборвалась каким-то чудовищным диссонансом. Будь я суеверен, я бы сказал, что в это мгновение из скрипки вылетел злой дух и в страшных корчах сломал деревянную обитель, где так долго находил убежище. Скрипка Страдивари прозвучала в последний раз, и этот душераздирающий аккорд был последним, который исполнил в своей жизни Малтраверз.

Я боялся, как бы внезапное пробуждение не сказалось плохо на больном, но этого не произошло. Сэр Джон сразу же дал уложить себя в постель, и через несколько минут уже спал. Утром он проснулся значительно бодрее, чем за все последнее время, и в нем словно появилось что-то от прежнего Джона. Казалось, то, что сломалась скрипка, принесло ему невыразимое облегчение, и в это рождественское утро он вдруг всей душой потянулся к добру, откликнувшись на ожившие воспоминания детства и на зов религии, в которой был воспитан. Я радовался такой перемене, какой бы временной она ни оказалась. Сэр Джон выразил желание пойти в церковь на рождественскую службу, и я решил спросить его обо всем, что мне так не терпелось узнать, после возвращения из церкви. Мисс Малтраверз пошла в дом переодеться. Мы с сэром Джоном остались на террасе. Ярко светило солнце. Несколько минут он был погружен в задумчивое молчание, а затем наклонился ко мне, почти вплотную приблизив лицо, и сказал:

— Дорогой Уильям, я должен тебе кое-что рассказать. Я чувствую, что не смогу пойти в церковь, пока не признаюсь тебе во всем.

Не могу передать, какой трепет пробежал по мне. Я понял, что сейчас он откроет тайну вырванных страниц, но я не испытывал удовлетворения, мне вдруг стало жутко. Джон взял меня за руку и стиснул ее, точно ему предстояло перенести мучительную боль и он искал утешения в дружеской поддержке. Затем он проговорил:

— Тебя неприятно поразит то, что я собираюсь рассказать, но прошу, выслушай и не отталкивай меня. Если ты будешь рядом и поможешь мне, я, быть может, обрету спасение. — Он помолчал минуту и продолжал. — Это случилось однажды ночью в октябре, когда мы с Констанцией жили в Неаполе. Я взял скрипку и пошел один на развалины виллы на Scoglio di Venere.[20]

Язык едва повиновался ему, он судорожно вцепился в мою руку, но я чувствовал, как он дрожал, и увидел, что обильный пот выступил у него на лбу. И в это мгновение силы изменили ему:

— Нет, я не могу продолжать, не смею рассказывать, но ты прочтешь обо всем. В дневнике, который я тебе дал, не хватает нескольких страниц…

Напряжение стало невыносимым, и я проговорил:

— Да, да, я знаю, ты вырезал их. Скажи мне, где они.

— Да, я вырезал их, — откликнулся он, — чтобы они не попали какому-нибудь неискушенному человеку. Но прежде ты должен поклясться мне спасением души, что ты никогда не дерзнешь испробовать то, что там написано. Поклянись мне сейчас же, или я ни за что не скажу тебе, куда я их спрятал.

Я уже был вне себя от нетерпения и, чтобы не спорить из-за пустяка, дал клятву, какую он хотел. Джону все труднее было говорить. Он бросил вокруг испуганный взгляд, словно боялся, что нас подслушивают, и продолжал шепотом:

— Ты найдешь их в…

Видеть его мучения было невыносимо тяжело. Когда он произнес эти слова, лицо его исказилось судорогой, речь оборвалась, и он откинулся на подушку. Не знаю почему, но мне вдруг стало страшно. У меня даже появилось отчетливое ощущение, что мы не одни, и я оглянулся, подумав, что вернулась мисс Малтраверз, но на террасе никого не было, кроме нас. Когда Джон произнес эти последние слова, мне почудилось, как что-то быстро пронеслось мимо меня. Джон вскинул руки, отчаянно замахал, словно отбиваясь от врага, который схватил его за горло, и сделал последнюю судорожную попытку заговорить. Но ему сдавило горло, наступило страшное молчание, и все было кончено.

Сэр Джон унес в могилу свою страшную тайну. Хотя из его слов я понял, что вырванные страницы из дневника спрятаны где-то в Уорте и, пользуясь правом душеприказчика, велел обыскать весь дом, они исчезли бесследно, и ничто уже не могло пролить свет на эту историю. Должен признаться, что я был весьма огорчен этим обстоятельством, опасаясь как бы они не нашлись на свет через много лет и не сгубили бы какого-нибудь несчастного, как сгубили сэра Джона.

Можно только гадать, какие события произошли той ночью в Неаполе. Но, вероятно, подобно тому, как некое омерзительное зрелище может поколебать рассудок, так и душа неимоверным напряжением способна вызвать перед собой столь отвратительные образы зла, что сама содрогнется в ужасе. Мне кажется, именно это случилось с Адрианом Темплом и сэром Джоном Малтраверзом.

Трудно вообразить, какими средствами достигается то состояние экстаза, когда перед мысленным взором являются образы зла. Как утверждается в легендах и поверьях, эти дьявольские видения возможны лишь в определенных местах и в строго определенный час. По всей видимости, на исчезнувших страницах дневника и указывались место и час и назывались прочие условия, необходимые для страшного колдовства. Скорее всего сэр Джон в точности все исполнил, и то, что предстало его возбужденному воображению, повергло его в такой ужас, что рассудок не выдержал потрясения. Нет сомнений, что страшный ритуал происходил в ночь на 23 октября, по всей видимости, в одной из тех зловещих пещер, где пережила невольный испуг мисс Малтраверз. Темпл использовал какие-то средневековые заклинания или еще более древние заклятья, с помощью которых вызывали духов в культе Исиды. При его широчайших познаниях в оккультизме он несомненно был с ними знаком. Все они в равной степени сопровождаются омерзительными действиями, цель которых запугать разум и заставить его покориться страшному видению. И, конечно, непременным атрибутом ритуала служила музыка гальярды.

Средневековые теологи и мыслители полагали, что дьявольский образ зла столь ужасает, что человек, узрев его, падает замертво. И поэтому зло не является людям в своем истинном обличье, хотя, если верить преданию о Visio malefica,[21] такое случалось. Как известно, Visio Beatifica,[22] видение божественной благодати или образ совершенного блага, означает небесное блаженство, которое дается праведникам в загробной жизни. Как говорит предание, видение райского блаженства было ниспослано некоторым избранным при жизни, Эноху, Илии, Стефану и Иерониму. Видение же абсолютного зла и адских мучений, на которые обречены проклятые души, также было явлено на земле нескольким страшным грешникам. Его увидел Исав, когда не обрел места для раскаяния, и Иуда, который после него наложил на себя руки. Оно предстало Каину, убившему брата, и каждый раз, как гласит предание, грешник был отмечен клеймом и носил его до могилы. Рассказывают, что некоторые великие алхимики, чтобы погубить своих врагов, вызывали видение преисподни. Но это означало сознательно придать себя власти ада, и тот, кому представало это видение, лишался всякой надежды на спасение души.

Адриану Темплу, несомненно, были хорошо известны эти легенды, и не исключено, что он пытался вызвать видение адской бездны. Однако это всего лишь предположение, ведь на древе зла много ядовитых плодов, и трудно представить, какое обличье принял тот, кто сбивает людей с пути истинного.

В завещании сэр Джон назначил меня и мисс Софию своими душеприказчиками и опекунами своего единственного сына. Через два месяца после его кончины мы разожгли большой камин в библиотеке и, когда слуги легли спать, предали огню нотную тетрадь с «Ареопагитой» и скрипку Страдивари. Дневники Темпла я уничтожил раньше, но, к великому сожалению, так и не смог стереть из памяти их отвратительный грязный след. Возможно, те, для кого искусство превыше всего, придут в ужас, узнав, что я сжег уникальную скрипку, равной которой не было на свете. Я готов ответить на их упреки. Хотя я не считаю себя суеверным человеком и не склонен к пантеистическому соблазну одухотворять материю, перед чем не устоял разум сэра Джона Малтраверза, тем не менее я испытывал столь бесконечное отвращение к скрипке, что не мог допустить, чтобы она осталась в Уорте или перешла в другие руки. И мисс София полностью соглашалась со мной. Нами двигало то же самое чувство, которое удерживает нормальных людей, за исключением дураков и бретеров, от желания спать в комнате, где, по рассказам, появляются привидения, или селиться в домах, над которыми тяготеет чудовищное преступление. Здравомыслящий человек не склонен верить в глупые небылицы о призраках, но порой воображение способно сыграть колдовские шутки с лучшим из нас. Итак, скрипка Страдивари была предана огню. По правде говоря, это было не столь уж серьезное преступление, поскольку, как я уже говорил, у скрипки сломалась басовая рейка. С самого начала не было уверенности, что она выдержит натяжение современных струн. Так оно и вышло. По сути дела, пострадала вся верхняя дека, причем трещины прошли поперек древесного волокна столь причудливым образом, что починить скрипку не представлялось возможным, разве что сделать из нее диковинку. Вот почему не стоит сокрушаться об ее утрате. Сэра Эдварда гораздо больше занимает крикетная бита, чем скрипичный смычок, а если владелец Уорта и Ройстона вдруг пожелает купить скрипку Страдивари, он сможет сделать это без особого ущерба для своего состояния.

Стоя у камина, мы с мисс Софией смотрели на погребальный костер. Когда красный лак вздулся пузырями, мое сердце на мгновение дрогнуло, но я тут же подавил все сомнения. Пламя взметнулось вверх и охватило скрипку, озарив завиток ярким красным сиянием. Как писала мисс Малтраверз, он был причудливой формы и не повторялся ни в одном создании Страдивари. И вдруг на наших глазах завиток стал меняться, и мы увидели то, чего не замечали никогда прежде. Глубокие прорези орнамента внезапно сложились в мужской профиль. Перед нами было худое сморщенное лицо язычника с резкими чертами и лысой головой. У меня мгновенно пронеслась мысль (впоследствии я убедился в своей правоте, увидев старинную камею), что завиток представлял собой изображение головы Порфирия. Так получила объяснение надпись, сделанная на скрипке над клеймом мастера, и подтвердилось мнение сэра Джона, что Страдивари сделал этот инструмент по заказу какого-то горячего приверженца неоплатоников, который посвятил ее своему учителю Порфирию.

Миновал год после смерти сэра Джона. Мы с мисс Малтраверз пришли в церковь Уорта, чтобы взглянуть на простую плиту из черного сланца, надгробный камень на могиле ее брата. Яркий солнечный свет проникал в часовню Малтраверзов, и мы стояли в окружении каменных изваяний представителей этого славного рода. Здесь было и надгробие сэра Эсмуна, и статуи крестоносцев. Когда я смотрел на их рыцарские образы, на шлемы с поднятыми забралами, исполненные твердости лица и молитвенно сложенные руки, я не мог не позавидовать их самоотверженной и незыблемой вере, за которую они сражались и отдавали свои жизни. Нам далеко до них с нашей мнимой ученостью и одряхлевшей верой, но почему-то от их присутствия мне стало легче рядом с мрачной тенью сгубившего себя Джона Малтраверза. Неподалеку у наших ног лежала медная надгробная плита Роджера де Малтраверза. Я привлек внимание моей спутницы к заключительным словам надгробной надписи. «Cujus animae, atque animabus omnium fidelium defunctorum, atque nostris animabus quum ex hac luce transiverimus, propitietur Deus».[23] Хотя я не католик, но у меня из самой глубины души вырвалось Amen. Мисс София, зная латынь, прочитала надпись вслед за мной.

— «Ex hac luce», — произнесла она задумчиво, словно про себя. — И померкнет свет. Увы, увы! Есть люди, для которых и самый свет — тьма.

Уилки Коллинз

Отель с привидениями

Часть первая

Глава 1

В 1860 году из лондонских врачей известнейшим был доктор Уайбрау. Надежная молва приписывала ему едва ли не богатейший доход, доставляемый в наши дни медицинской практикой.

Однажды днем, уже к концу лондонского сезона[24], после особенно трудного утреннего приема, имея еще изрядное число домашних визитов на остаток дня, доктор только-только покончил с ленчем, как лакей объявил, что с ним желает говорить дама.

— Кто она? — спросил доктор. — Пациентка?

— Да, сэр.

— Для пациентов есть приемные часы. Скажите ей, когда приходить.

— Я говорил, сэр.

— И что же?

— Она не уходит.

— Не уходит? — с улыбкой повторил доктор. Он был не без чувства юмора, и нелепость ситуации развлекла его. — Эта настойчивая дама назвала себя? — спросил он.

— Нет, сэр. Она отказалась назваться, сказала, что не отнимет у вас и пяти минут, а дело чрезвычайно важное и до завтра не терпит. Она в приемной, и как выдворить ее оттуда, я не представляю.

Доктор Уайбрау с минуту размышлял. Более чем тридцатилетний богатый опыт дал ему знание женщин (профессиональное, разумеется), он перевидал их всякого рода — особенно же ту их породу, что не считается со временем и не преминет воспользоваться привилегиями своего пола. Взгляд на часы подтвердил, что ему пора начинать визиты к домашним больным. В сложившихся обстоятельствах оставался один-единственный выход. Ему оставалось, коротко говоря, одно — бежать.

— Экипаж у калитки? — спросил он.

— Да, сэр.

— Отлично. Без малейшего шума откройте парадное, а дама пусть себе остается в приемной. Когда она утомится ожиданием, скажите ей все как есть. Если она спросит, когда я возвращаюсь, скажите, что я обедаю в клубе, а вечером иду в театр. С богом, Томас. И тише! Если вы скрипнете сапогами, я погиб.

Он неслышно направился в переднюю, лакей шел за ним на цыпочках.

То ли дама в приемной что-то заподозрила, то ли скрипнули сапоги Томаса, а слух у нее оказался острый, только именно так оно все и случилось: в ту самую минуту, когда доктор Уайбрау миновал приемную, дверь отворилась, на пороге встала дама и ухватила его за руку.

— Умоляю вас, сэр, не уходите, прежде не выслушав меня.

У нее был иностранный выговор, низкий и твердый голос.

Ее пальцы мягко и при этом решительно сжимали его руку.

Ни ее слова, ни цепкая хватка не заставили бы его выполнить эту просьбу. Его вынудило остановиться безмолвно говорящее лицо. Он был буквально оглушен кричащим несоответствием его мертвенной бледности — свету и жизни в стальном сверкании ее больших черных глаз. Она была одета в темное с отменным вкусом; среднего роста и, судя по всему, средних лет — что-нибудь тридцать с небольшим. Такие точеные черты, красиво очерченный нос, губы и подбородок чаще достаются иностранкам, нежели уроженкам Англии. Безусловно, красивая женщина, когда бы не эта ее смертельная бледность и не столь заметная жесткость взгляда. Первоначально поразившись ее внешности, доктор теперь, можно сказать, сгорал от профессионального любопытства. Другого такого случая, может статься, никогда не представится в его практике. «Похоже, так оно и есть, — думал он. — На это не жалко времени».

Сознавая, что произвела на него сильное впечатление, дама отпустила его руку.

— В свое время вы утешили многих страдалиц, — сказала она. — Утешьте еще одну.

Не ожидая ответа, она вернулась в комнату.

Доктор вошел за ней и затворил дверь. Он усадил ее в кресло для пациентов, против окна. В тот летний день даже лондонское солнце ослепительно светило. Ее затопил сверкающий поток. Пронзительные, орлиные глаза даже не моргнули. По гладкому, без единой морщинки, лицу пугающе разливалась матовая бледность. У доктора впервые, сколько он себя помнил, зачастило сердце в присутствии пациента.

Но странно: завладев его вниманием, она, похоже, ничего не могла ему сказать. Эту решительную женщину словно охватила непонятная апатия. Вынужденный заговорить первым, доктор заурядным образом спросил, чем может ей помочь.

Звук его голоса, казалось, пробудил ее. По-прежнему не моргая от света, она отрывисто сказала:

— Я задам вам трудный вопрос.

— Какой же?

Ее взгляд, медленно двигаясь, остановился на его лице. Внешне ничем не выдавая волнения, она облекла «трудный вопрос» в довольно необычные слова:

— Умоляю вас, мне нужно знать, не грозит ли мне опасность сойти с ума.

Кого-то, возможно, позабавят эти слова, кого-то встревожат. Доктор же Уайбрау ощутил лишь досаду. Тот ли это редкий случай, каким он представился ему при первом беглом взгляде? Не ипохондрик ли она, эта его новая пациентка, чье заболевание сводится к расстроенному желудку, а все несчастья от недалекого ума?

— Почему вы пришли ко мне? — спросил он ее резко. — Почему бы не посоветоваться с врачом, который специализируется на душевных заболеваниях?

У нее был наготове ответ.

— Я не пойду к такому врачу, — сказала она, — именно по этой причине: он специалист, у него губительная привычка все разложить по полочкам, которые он сам же выстроил. Я пришла к вам, потому что мой случай не годится ни для какой полочки. Вы известны в своих кругах разгадками таинственных заболеваний. Вы удовлетворены?

Он был более чем удовлетворен: в конце концов, его первая мысль оказалась правильной. Кроме того, она была верно осведомлена о его положении в медицинском мире.

Именно способность — и в этом ему не было равных — выявить признаки надвигающегося заболевания доставила ему славу и богатство.

— Я в вашем распоряжений, — ответил он. — Попробуем выяснить, что с вами происходит.

Он задал ей необходимые вопросы, на которые она отвечала быстро и четко, и вынужден был заключить, что душевно и физически эта странная дама пребывала в полном здравии. Не удовлетворившись вопросами, он ее внимательно прослушал, простучал. Нет, ни осмотр, ни стетоскоп не обнаружили ничего тревожного. С замечательным терпением и внимательностью, отличавшими его еще в студенческие годы, он продолжал всесторонне обследовать ее. Результат оставался прежним. Не говоря уже о мозговых нарушениях, даже нервного расстройства не обнаружилось и следа.

— Я ничего у вас не нахожу, — сказал он. — Я даже не могу объяснить причины вашей необычайной бледности. Вы ставите меня в тупик.

— Бледность — это пустое, — ответила она с некоторым нетерпением. — В молодости я едва не умерла от отравления. С тех пор у меня этот цвет лица и такая чувствительная кожа, что от румян высыпает безобразная сыпь. Но это неважно. Я хотела, чтобы вы определенно высказали свое мнение. Я верила в вас, а вы меня разочаровали. — Она уронила голову на грудь. — Это конец, — горько вымолвила она.

Доктора кольнула жалость. А может, укол почувствовало его профессиональное достоинство?

— Все еще может кончиться хорошо, если вы решитесь помочь мне.

Она вскинула на него загоревшиеся глаза.

— Скажите откровенно, — проговорила она, — как я могу вам помочь?

— Если откровенно, мадам, вы для меня загадка. И вы предоставляете мне искать разгадку средствами моего искусства, не подавая никакой помощи. Мое искусство может многое, но не все. Наверняка что-то произошло, отчего вы встревожились, причем это не имело никакого отношения к вашему физическому состоянию. Иначе бы вы не пришли ко мне. Я не прав?

Она сжала руки на коленях.

— Вы правы! — жарко выдохнула она. — Я снова начинаю в вас верить.

— Отлично. Вы не можете рассчитывать на то, что я раскрою духовную природу вашей тревоги. Я могу только засвидетельствовать, что ее физические причины отсутствуют. Но должен вам сказать, что, если вы мне не доверитесь, ничего больше я сделать не смогу.

Она встала и прошлась по комнате.

— Допустим, я расскажу, — сказала она. — Но имейте в виду: я не назову никаких имен!

— Нет никакой нужды называть имена. Мне нужны только факты.

— Факты — это пустое, — возразила она. — Я могу поведать вам лишь свои ощущения, после чего вы, скорее всего, сочтете меня фантазеркой. Что поделать? Постараюсь вам угодить: вот вам ваши факты. И право слово, они не очень помогут вам.

Она снова села и, насколько это возможно сделать простыми человеческими словами, обрушила на доктора удивительную, дикую исповедь — ничего подобного ему не доводилось слышать.

Глава 2

— Во-первых, сэр, я вдова. А во-вторых, я выхожу замуж.

Она умолкла и улыбнулась своим мыслям. Доктора Уайбрау покоробила эта улыбка, в ней было что-то одновременно грустное и жестокое: она медленно раздвинула ее губы и тут же погасла. Он снова засомневался, правильно ли поступил, поддавшись первому впечатлению. Его мысли не без грусти вернулись к заждавшимся его заурядным больным с их простыми болячками.

Дама между тем продолжала:

— В мой предстоящий брак, — сказала она, — вмешивается одно обстоятельство. Джентльмен, чьей женой я стану, уже был помолвлен, когда случайно встретил меня за границей; причем эта дама доводится ему родней, она его кузина. Не ведая того, я отняла у нее возлюбленного и поломала жизнь. Я говорю «неведомо для себя», поскольку он мне сказал о помолвке после того, как я приняла его предложение. Когда мы уже потом встретились в Англии и, разумеется, возникла опасность, что я узнаю о ней, — тогда он и сказал мне правду. Само собой, я вознегодовала. У него было наготове оправдание: он показал мне собственноручное письмо этой дамы, в котором она расторгала помолвку. В жизни не приходилось мне читать более благородного, более великодушного письма. Я рыдала над ним, хотя не умею оплакать и собственные невзгоды. Будь в нем хоть малейшая надежда на прощение, я бы определенно отказала. Но твердость — причем без капли гнева, без слова упрека, даже с искренними пожеланиями счастья, — эта вот твердость, говорю я, не оставляла никакой надежды. Я оказалась мягкосердечной, я сказала: «Хорошо, я согласна». И через неделю (я не могу без содрогания думать об этом) мы поженимся.

Она точно содрогнулась и вынуждена была прерваться, собраться с силами, прежде чем смогла продолжать. Не получая никаких фактов, доктор испугался, что его ждет долгий рассказ.

— Извините за напоминание, но меня ждут больные люди, — сказал он. — Чем скорее вы заговорите по существу, тем лучше будет для них и для меня.

Снова на ее губы набежала эта странная улыбка — сразу грустная и жестокая.

— Все, что я говорю, я говорю по существу, — ответила она. — Вы убедитесь в этом через минуту… — Она продолжала свою историю: — Вчера — не бойтесь, я не буду углубляться в прошлое дальше вчерашнего дня, — вчера я была приглашена на ваш английский ланч. Некая дама, совершенно незнакомая мне, пришла с опозданием, когда мы уже встали из-за стола, и сразу прошла в гостиную. Случилось так, что она села рядом со мной. Нас представили. Заочно мы знали друг друга. То была женщина, у которой я похитила возлюбленного, та самая женщина, что написала такое благородное письмо. Теперь извольте слушать! Вы досадовали, не находя ничего интересного для себя в моих словах, а я говорила это все для того, чтобы вы поняли: у меня не было неприязненных чувств к этой даме. Я восхищалась ею, сочувствовала ей — мне не в чем упрекнуть себя. Это очень важно, как вы сейчас убедитесь. Что касается ее, то я полагала, что ей изложили все обстоятельства и она понимает: я никоим образом не заслуживаю упрека. Так вот, после этого необходимого уведомления объясните мне, если можете, почему, поднявшись с кресла и встретив взгляд этой женщины, я похолодела с головы до пят, почему меня бросило в дрожь, почему я впервые в жизни изведала смертельный страх.

Доктор наконец проявил интерес к рассказу.

— Может быть, вас чем-нибудь поразила внешность этой дамы? — спросил он.

— Абсолютно ничем! — бурно возразила та. — Вот вам ее портрет. Самая обычная англичанка: ясные, холодные голубые глаза, слабым румянцем подернутое лицо, безразлично-вежливый вид, крупные, мягкие губы и довольно полные щеки и подбородок — только и всего, ничего особенного.

— Так, может, когда вы взглянули на нее, вас поразило что-нибудь в выражении ее лица?

— Она с понятным любопытством смотрела на женщину, которую предпочли ей, и еще, возможно, дивясь тому, что эта женщина не блещет красотой и обаянием; эти оба чувства отражались на ее лице, сколько позволяли приличия — не больше нескольких секунд, — пока я вообще что-то видела. Я говорю «пока», поскольку мучительное волнение, которое она мне внушила, помутило мое сознание. Если бы я добралась до двери, я бы бежала из этой комнаты — так она меня напугала. Но я даже стоять не могла — я просто упала в кресло. Я в ужасе глядела в эти спокойные голубые глаза, взиравшие на меня с тихим изумлением. Сказать, что они меня гипнотизировали, — значит, ничего не сказать. Это глядела ее душа и видела меня насквозь без всякого усилия с ее стороны. Я передаю вам свое впечатление — со всем ужасом и безумием, какие там были. Эта женщина, хотя сама она о том и не ведает, назначена быть моим злым гением. Ее невинный взгляд высмотрел во мне ростки зла, о которых я не подозревала, и я чувствовала, как под этим взглядом они воспрянули. Если я в будущем наделаю ошибок, если даже совершу преступление, она покарает меня, причем не по собственной даже воле — в этом я твердо убеждена. В одну минуту я все это поняла — и, очевидно, это сказалось на моем лице. Эта добрая, бесхитростная душа даже встревожилась за меня: «Боюсь, вам в этой комнате слишком жарко. Вот понюхайте соль». Я еще слышала ее добрый совет, но потом уже ничего не помню — потеряла сознание. Когда я пришла в чувство, все гости уже разошлись, со мной оставалась только хозяйка дома. С минуту я ничего не могла ей сказать, то ужасное чувство, которое я пыталась описать, вернулось ко мне вместе с сознанием. Обретя речь, я умоляла ее рассказать мне всю правду об этой женщине, чье место я заняла. Понимаете, во мне теплилась надежда, что она, быть может, не заслуживает своей доброй славы, что в том благородном письме она искусно лицемерила, что, короче говоря, она втайне ненавидела меня и ей хватило ума скрыть это. Но нет! Хозяйка сызмала знала ее, они были между собой как сестры, и своей добротой, невинностью и неспособностью кого-либо ненавидеть та равнялась с самыми великими святыми. Так рухнула последняя надежда — моя надежда на то, что я испытала всего-навсего чувство опасности перед лицом врага. Но оставалась еще одна попытка, и я ее предприняла. Я отправилась к человеку, за которого выхожу замуж. Я умоляла его вернуть мне мое согласие. Он отказал. Я заявила, что сама расстрою нашу помолвку. Он показал мне письма от своих сестер, братьев, близких друзей: те заклинали его подумать еще раз, прежде чем жениться на мне; все передавали слухи, ходившие обо мне в Париже, Вене и Лондоне, а в них одна гнусная ложь.

«Если вы откажетесь выходить за меня замуж, — сказал он, — вы признаете правдивость этих слухов, признаете, что боитесь предстать перед обществом в качестве моей жены».

Что я могла ответить на это? Возразить было нечего — он был совершенно прав: упорствуй я в своем отказе — и результатом станет полное крушение моей репутации. Я согласилась на венчание, как было договорено, и ушла. Прошла ночь, и я пришла к вам с окрепшим убеждением: этой невинной женщине суждено сыграть роковую роль в моей жизни. Я пришла к вам с одним-единственным вопросом, и вы единственный человек, который может на него ответить. Спрашиваю вас последний раз, сэр: кто я — демон, видевший ангела-мстителя, или всего-навсего жалкая жертва повредившегося рассудка?

Доктор встал, полный решимости прекратить беседу.

Услышанное произвело на него сильное и тягостное впечатление. Чем дольше он слушал ее, тем больше крепло в нем убеждение в порочности этой женщины. Напрасно пытался он увидеть в ней человека, заслуживающего сострадания, человека с болезненно впечатлительным воображением, сознающего готовность ко злу, которая таится и в наших душах, и честно старающегося открыть свое сердце и искупить вину благим порывом. Переломить себя он не смог. Какое-то упрямое чувство удерживало его только что не словами: «Остерегитесь довериться ей!»

— Я уже высказал вам свое мнение, — сказал он. — Медицина, насколько я могу судить, не видит признаков расстройства вашего рассудка или угрозы такового. А что до впечатлений, о которых вы поведали, могу только сказать, что это тот редкий случай, когда, смею думать, требуется скорее духовная помощь, нежели медицинская. В одном можете быть уверены: все, что вы сказали мне в этой комнате, не выйдет за ее стены. Ваша исповедь будет сохранена в тайне.

С какой-то обреченной покорностью она выслушала его до конца.

— Это все? — спросила она.

— Это все, — ответил он.

Она положила на стол маленький конверт с деньгами.

— Благодарю вас, сэр. Вот ваш гонорар.

С этими словами она поднялась. Ее устремленные вверх безумные темные глаза выражали столько отчаяния и невысказанной муки, что доктор отвернулся, не в силах вынести это зрелище. Его покоробила сама мысль — взять у нее что-либо, до чего она коснулась, не говоря уже о деньгах. По-прежнему не глядя на нее, он сказал:

— Заберите, мне не нужен гонорар.

Она либо пропустила его слова мимо ушей, либо просто не слышала. Все так же не опуская глаз, она медленно выговорила:

— Пусть приходит конец. Я перестаю бороться, я смиряюсь.

Она опустила вуаль, кивнула доктору и вышла из комнаты.

Он позвонил и последовал за ней в переднюю. Когда слуга закрыл дверь, доктора вдруг охватило любопытство, недостойное его и тем не менее совершенно неодолимое. Покраснев, как мальчик, он сказал слуге:

— Следуйте за ней до дома и выясните ее имя.

Тот с минуту смотрел на хозяина, не веря своим ушам. Доктор Уайбрау молча обменялся с ним взглядом. Зная цену этому молчанию, послушный слуга взял шляпу и поспешил на улицу.

Доктор вернулся в приемную. У него резко переменилось настроение. Не оставила ли эта женщина заразу, которую он подхватил? Какой бес обуял его, что он уронил себя в глазах собственного слуги? Он вел себя позорно — он сделал шпионом человека, столько лет беспорочно служившего ему. Одна эта мысль причиняла ему мучительную боль. Он выбежал в переднюю, открыл дверь. Слуги уже не было видно, и звать его было поздно. Оставалось одно утешение — работа. Он сел в экипаж и отправился объезжать своих больных.

Если когда и мог знаменитый целитель поколебать свою репутацию, так это в тот самый день. Никогда еще не был он так сух с больными. Никогда еще не откладывал на завтра то, что следовало сделать сегодня: выписать рецепт, дать свое заключение. Донельзя недовольный собой, он вернулся домой раньше обычного.

Слуга воротился еще раньше. Доктору Уайбрау было совестно спрашивать его. Не ожидая вопроса, слуга сам отчитался в своей миссии:

— Имя дамы — графиня Нарона. Она живет…

Не желая слышать адрес, доктор кивком подтвердил важность открывшегося имени и прошел в приемную. Гонорар, который он не смог вернуть, так и лежал на столе в белом конвертике. Он переложил его в большой конверт, запечатал, написал на нем «В пользу бедных» и адрес ближайшего полицейского суда, потом позвал слугу и велел ему утром же передать это судье. Не забывавший своих обязанностей слуга, помедлив, задал обычный вопрос:

— Обедать будете дома, сэр?

Поколебавшись, тот сказал:

— Нет, я обедаю в клубе.

Самой покладистой моральной категорией является так называемая совесть. В одном душевном состоянии совесть строго судит человека, выносит ему приговор; в другом же они прекрасно договариваются между собой, поделив ответственность. Когда доктор Уайбрау вторично уходил из дома в тот день, он даже не пытался скрыть от себя, что решил обедать в клубе с единственной целью: послушать, что говорят в свете о графине Нароне.

Глава 3

В былые времена, желая развлечь себя сплетнями, мужчина шел в дамское общество. Сейчас он поступает умнее. Он идет в курительную комнату своего клуба.

Доктор Уайбрау раскурил сигару и огляделся вокруг. Весь светский конклав собрался. В комнате было достаточно народу, однако общий разговор не клеился. Сам того не ожидая, доктор внес требуемое оживление. Когда он поинтересовался, не знает ли кто графиню Нарону, ответом ему был едва ли не общий вопль изумления.

— Такой странный вопрос, — заключил конклав, — здесь еще не звучал. Всякий мало-мальски светский человек знает графиню Нарону.

Авантюристка, оставившая по себе в Европе самую худую славу, — так они все аттестовали его гостью с мертвенным цветом лица и сверкающими глазами.

Переходя к подробностям, каждый внес свою лепту в скандальную биографию графини. Было сомнительно, та ли она, за кого себя выдает, то есть уроженка Далмации. Сомнительно, была ли она замужем за графом, чьей вдовой она себя объявляет. Сомнительно, точно ли братом доводится ей ее спутник в путешествиях, называющий себя бароном Риваром. Молва называла барона завсегдатаем всех карточных столов на континенте. Молва нашептывала, что в Вене его так называемая сестра едва не оказалась замешанной в громком деле об отравлении; что в Милане ее знали как австрийскую шпионку; что в ее парижских апартаментах полиция раскрыла частный игорный дом; что нынешнее ее появление в Англии было следствием этого разоблачения. И только один из собравшихся в курительной комнате вступился за поруганную даму, заявив, что о ней судят чересчур строго и несправедливо. Но человек этот был адвокатом, и его вмешательство ни к чему не привело: нашли, что в нем говорит дух противоречия, вообще свойственный людям этой профессии. Его язвительно спросили, как он находит обстоятельства помолвки графини, и он характерно ответил, что эти обстоятельства делают честь обеим сторонам и что, по его мнению, у будущего супруга завидный жребий.

Выслушав все это, доктор исторгнул долгий вопль изумления, поинтересовавшись именем джентльмена, за которого графиня готовится выйти замуж.

Курящие собратья единодушно признали, что знаменитый доктор не кто иной, как второй Рип Ван Винкль[25], и что он только сейчас пробудился от своего фантастического двадцатилетнего сна. Похвально, конечно, что человек весь ушел в свою профессию и у него нет ни времени, ни желания ловить обрывки сплетен за обеденными столами и на балах. Но когда человек не знает, что графиня Нарона заняла в Гомбурге[26] деньги не у кого иного, как у лорда Монтбарри, а потом обманно вынудила предложение руки и сердца, такой человек, может статься, никогда не слышал и о самом лорде Монтбарри. Тут развеселившаяся клубная молодежь послала лакея за «Книгой пэров» и зачитала, к вящей пользе доктора, заметку об упомянутом аристократе, перемежая чтение дополнительной информацией от себя:

— «Герберт Джон Уэствик. Первый барон Монтбарри, из Монтбарри в Королевском графстве Ирландия. Возведен в звание пэра за отличную военную службу в Индии. Родился в 1812 году». Сейчас, значит, доктор, ему сорок восемь лет. «Не женат». Через неделю доктор женится на прелестнице, о которой мы говорили. «Предполагаемый наследник, второй брат его светлости, — Стивен Роберт; женат на Элле, младшей дочери преподобного Сайласа Мардена, ректора Раннигейта, имеет троих дочерей. Младшие братья его светлости, Фрэнсис и Генри, неженаты. Сестры его светлости: леди Барвилл замужем за сэром Теодором Барвиллом, баронетом; и Анна, вдова Питера Норбери, эсквайра из Норбери Кросс». Хорошо запомните родственников лорда, доктор. Три брата: Стивен, Фрэнсис и Генри Уэствики; и две сестры: леди Барвилл и миссис Норбери. Все пятеро будут отсутствовать на венчании, все пятеро сделают все возможное, чтобы его предотвратить, если графиня допустит хоть малейшую оплошность… Добавьте к этим враждебным членам клана еще одну оскорбленную родственницу, в «Книге», правда, не упомянутую молодую леди…

Поднявшийся возмущенный ропот пресек дальнейшие разоблачения:

— Не упоминайте несчастную, тут негоже глумиться. В бесчестье она повела себя благородно. Только одно может извинить Монтбарри: либо он безумец, либо дурак.

В таких словах высказалось единодушное возмущение. Посекретничав с соседом, доктор выяснил, что речь шла об известной ему (по исповеди графини) даме, которую оставил лорд Монтбарри. Звали ее Агнес Локвуд. Судя по рассказу, она была много привлекательнее графини и несколькими годами моложе ее. При том, что мужчины каждый божий день творят глупости из-за женщин, чудовищное ослепление Монтбарри далеко превосходило все известное. В этом пункте сошлись все, включая адвоката. Ни одному не припомнились бесчисленные примеры, когда даже не притязавшие на красоту женщины пробуждали необоримое вожделение; и те самые члены клуба, которых графиня, при всех ее несовершенствах, очаровала бы без труда, задайся она этой целью, — они же больше всех поражались выбору Монтбарри.

Замужество графини еще всецело владело общим разговором, когда в курительную вошел член клуба, с чьим появлением воцарилась мертвая тишина. Сосед доктора Уайбрау шепнул:

— Брат Монтбарри — Генри Уэствик.

Горько усмехнувшись, вошедший обвел взглядом собрание.

— Вы говорите о моем брате, — сказал он. — Не обращайте на меня внимания. Никто не презирает его больше меня. Продолжайте, джентльмены, продолжайте.

Лишь один из присутствующих поймал его на слове — заступник графини.

— Я остаюсь в одиночестве, — сказал он, — однако мне не стыдно повторить мое мнение в чьем бы то ни было присутствии. Я считаю, что с графиней Нароной обходятся жестоко. Отчего ей не стать женой лорда Монтбарри? Кто решится сказать, что в этом браке ею движут корыстные расчеты?

Брат Монтбарри резко повернулся к говорившему.

— Я осмелюсь утверждать это, — ответил он.

Такой ответ мог сбить любого. Адвокат даже не дрогнул.

— А я уверен в своей правоте, — возразил он, — и утверждаю, что доход его светлости только-только поддерживает его положение; далее, что этот доход почти целиком извлекается из недвижимости в Ирландии, каковая вся до последнего акра есть неотчуждаемая собственность.

Брат Монтбарри сделал знак, что покуда у него нет возражений.

— Если его светлость умрет первым, — продолжал адвокат, — по моим сведениям, единственное содержание, которое он оставит своей вдове, будет арендное содержание собственности, а это не более четырех сотен в год. Пенсия и выплаты, естественно, прекратятся с его смертью. Поэтому все, что достанется графине, — это четыреста фунтов в год, если он оставит ее вдовой.

— Четыреста фунтов не все, что он оставит, — последовал ответ. — Мой брат застраховал свою жизнь на десять тысяч фунтов, всю эту сумму в случае своей смерти он завещал графине.

Это заявление произвело сильное действие. Все переглядывались, повторяя поразительные слова «десять тысяч фунтов». Прижатый к стене, адвокат предпринял последнюю попытку удержаться на своей позиции.

— Могу я спросить, кто включил это соглашение в брачный контракт? — спросил он. — Уж, верно, не сама графиня?

— Брат графини, — ответил Генри Уэствик, — а это одно и то же.

Сказать больше было нечего — во всяком случае, в присутствии брата лорда Монтбарри. Разговор перешел на другие темы, и доктор отправился домой.

Однако нездоровое его любопытство в отношении графини все еще не было утолено. На досуге он нет-нет и раздумывал о том, удастся ли семейству лорда Монтбарри в конце концов расстроить этот брак. Больше того, его разбирало желание увидеть этого потерявшего голову человека. В немногое, оставшееся до венчания время он каждый день захаживал в клуб, рассчитывая услышать что-нибудь новое. Но все оставалось по-прежнему, насколько это было известно в клубе. Положение графини было прочным; решение Монтбарри сделаться ее супругом нисколько не поколебалось. Они оба были католиками, поэтому венчаться им предстояло в капелле на Испанской площади. Вот, собственно говоря, и все, что узнал доктор.

В день бракосочетания, немного поборовшись с собой, он таки пожертвовал своими больными и гинеями и тайком отправился посмотреть венчание. До самого последнего дня он будет гневаться на всякого, кто напомнит ему об этом приключении.

Венчание носило сугубо приватный характер. Перед церковными дверьми стоял закрытый экипаж; внутри здания различалось несколько фигур, в основном простой люд, большинство пожилые женщины. Доктор Уайбрау узнал некоторых своих клубных собратьев, как и он, привлеченных сюда любопытством. У алтаря стояли четверо: жених, невеста и двое свидетелей — пожилая женщина, возможно, компаньонка или горничная графини, и, несомненно, ее брат, барон Ривар. Гости со стороны невесты, как и сама невеста, были в обычном выходном платье. В отношении внешности лорд Монтбарри был типичный военный средних лет: ни лицом, ни фигурой он не выделялся. И барон Ривар, со своей стороны, тоже являл собой распространенный и хорошо известный тип. Эти колючие усы, нагловатый взгляд, завитую шевелюру, молодцеватую посадку головы сотни раз встретишь на парижских бульварах. Единственной его примечательной чертой было то, что он нимало не походил на свою сестру. И священник, совершавший обряд, был безобидный, угодливый старикашка, кое-как отправлявший свою службу и с трудом опускавшийся на ревматические колени. Единственно, кто привлек к себе внимание, была сама графиня, но она подняла вуаль только с началом службы, а в скромном ее платье и разглядывать было нечего. Трудно себе представить более скучное и менее романтическое венчание. Время от времени доктор оглядывался на двери, глядел на хоры, смутно ожидая появления какого-нибудь протестующего, незнакомца, владевшего страшной тайной и посланного прекратить этот обряд. Но ничего подобного не происходило — ничего из ряда вон выходящего, ничего драматического. Объявленные мужем и женой, те двое ушли в сопровождении своих свидетелей расписываться в приходской книге. А доктор Уайбрау все ждал, он еще упорно надеялся на то, что должно же произойти нечто, заслуживающее внимания.

Новобрачные вышли и рука об руку направились из церкви. При их приближении доктор Уайбрау отступил назад, но графиня, к его смущению, высмотрела его. Он услышал, как она сказала мужу:

— Одну минуту, я вижу своего друга.

Монтбарри кивнул и остановился.

Она подошла к доктору, взяла его за руку и сильно сжала ее. Он сквозь вуаль почувствовал нестерпимый взгляд ее темных глаз.

— Видите, еще один шаг на пути к концу! — Прошептав эти странные слова, она вернулась к мужу.

Доктор еще собирался с мыслями, когда лорд и леди Монтбарри сели в свой экипаж и уехали.

Снаружи, перед дверьми церкви, стояли три-четыре члена клуба, как и доктор Уайбрау, наблюдавшие церемонию из любопытства. Рядом с ними в одиночестве стоял брат невесты. Очевидно, ему хотелось на свету разглядеть человека, с которым разговаривала его сестра. Его нагловатые глаза с подозрением ощупали лицо доктора. Но вот облачко развеялось, барон с очаровательной любезностью улыбнулся, поднял шляпу, приветствуя сестриного друга, и ушел.

На ступенях церкви составился клубный конклав. Начали с барона:

— Чертовски мерзкий вид у этого афериста!

Потом досталось Монтбарри:

— Он собирается везти эту ужасную женщину в Ирландию?

— Ну что вы! Как он посмотрит в глаза своим арендаторам? Они все знают про Агнес Локвуд.

— Понятно. Тогда куда же он направляется?

— В Шотландию.

— И она согласилась?

— Это всего на пару недель. Они вернутся в Лондон и уедут за границу.

— И уже никогда не вернутся в Англию?

— Как знать! Вы заметили, как она посмотрела на Монтбарри, когда подняла вуаль в начале службы? На его месте я бы дал тягу. Вы ее видели, доктор?

Но к этому времени доктор уже вспомнил про своих пациентов, и с него было достаточно клубных сплетен. Он последовал примеру барона Ривара и удалился.

«Видите, еще один шаг на пути к концу», — повторял он про себя, направляясь домой.

К какому концу?

Глава 4

В тот день, когда те двое вступили в брак, в маленькой гостиной своей лондонской квартиры Агнес Локвуд в одиночестве сжигала письма, которые в минувшее время писал ей Монтбарри.

Тот язвительный портрет, что набросала графиня в разговоре с доктором Уайбрау, и близко не передавал обаяния, составлявшего самую примечательную черту Агнес, — безыскусного выражения доброты и чистоты, привлекавших всякого, кто ее видел. Она выглядела много моложе своих лет. Светлолицая и застенчивая, она легко сходила за девочку, хотя на самом деле приближалась уже к тридцати. Она жила с преданной няней на скромный доход, которого хватало как раз на них двоих. Ни следа понятной грусти не было на ее лице, когда она медленно рвала письма и бросала обрывки в огонь, специально для того разведенный. К несчастью для себя, она была из тех женщин, которые слишком глубоко чувствуют, чтобы выплакаться. Бледная и спокойная, она холодными подрагивающими пальцами уничтожала одно письмо за другим, не отваживаясь напоследок перечесть их. Она как раз рвала последнее, чтобы бросить его в прожорливое пламя, как вошла старая няня и спросила, желает ли она видеть «мастера[27] Генри», имея в виду самого младшего из семейства Уэствиков, того самого, кто публично порицал своего брата в курительной клуба.

Агнес помедлила в нерешительности. Слабый румянец выступил у нее на лице.

Много воды утекло с тех пор, как Генри Уэствик признался ей в своей любви. Она же призналась ему в том, что сердце ее отдано старшему брату. Он примирился с порушенными надеждами, и с тех пор они общались дружески и по-родственному. Никогда прежде он не связывался у нее с неприятными воспоминаниями. Но сегодня, когда его брат, обвенчавшись с другой женщиной, окончательно предал ее, ей почему-то было неприятно его видеть. Помнившая их еще малыми детьми, старая няня терпеливо выжидала. Она, конечно же, симпатизировала Генри и потому поспешила ему на помощь:

— Он говорит, что уезжает, дорогая, и просто пришел проститься.

Эта простая причина возымела свое действие. Агнес решила принять кузена.

Тот вошел так стремительно, что обрывки последнего письма Монтбарри она бросила в огонь уже при нем. Она поспешила заговорить первой.

— Ты так неожиданно уезжаешь, Генри. Дела? Или развеяться?

Вместо ответа он ткнул пальцем в догоравшее письмо и черный пепел, устилавший дно камина:

— Ты жжешь письма?

— Да.

— Его письма?

— Да.

Он мягко взял ее за руку.

— Я не знал, что вторгаюсь, когда тебе надо побыть одной. Прости, Агнес. Я навещу тебя, когда вернусь.

Слабо улыбнувшись, она показала ему на кресло.

— Мы знаем друг друга с детства, — сказала она. — Чего ради я буду играть в самолюбие перед тобой? Зачем мне иметь от тебя секреты? Некоторое время назад я отослала твоему брату все его подарки. Мне посоветовали сделать больше — ничего не оставлять, что могло бы напомнить о нем. Словом, сжечь его письма. Я последовала этому совету, но, признаться, когда я рвала это последнее письмо, у меня дрогнула рука. Нет, не потому, что оно последнее, а потому, что в нем было вот это.

Она раскрыла ладонь и показала ему локон Монтбарри, перевязанный золотой нитью:

— Что ж, пусть сгорает заодно со всем.

Она бросила локон в огонь. С минуту она стояла спиной к Генри, держась за каминную доску, и глядела в огонь.

Он сел в кресло, выражая лицом противоречивые чувства: в глазах у него стояли слезы, а брови сердито хмурились. Он пробормотал себе под нос:

— Черт бы его взял!

Она собралась с духом и свой вопрос задала, уже повернувшись к нему лицом:

— Так почему ты уезжаешь, Генри?

— У меня скверное настроение, Агнес, и я хочу сменить обстановку.

Она не сразу продолжила разговор, по его лицу она явственно видела, что, отвечая на ее вопрос, он думал о ней. Она чувствовала к нему благодарность, но ее душа была не с ним: ее душа еще была с человеком, который ее оставил. Она снова отвернулась и уставилась в огонь.

— Это правда, — спросила она после долгого молчания, — что они поженились сегодня?

Его односложный ответ прозвучал резко:

— Да.

— Ты был в церкви?

Он возмутился вопросу.

— «В церкви»? — повторил он. — Да я бы скорее пошел… — Он вовремя сдержался. — Как ты можешь спрашивать? — продолжал он тише. — Я не разговаривал с Монтбарри, не виделся с ним с тех пор, как он выказал себя перед тобой подлецом и дураком, кем он и является на деле.

Она молча вскинула на него глаза. Он понял ее и попросил прощения, однако ярость его не унялась.

— Расплата, — сказал он, — настигает иных еще в этой жизни. Он еще раскается в том, что женился на этой женщине.

Агнес села в соседнее кресло и поглядела на него с легким удивлением.

— Можно ли так сердиться на нее лишь потому, что твой брат предпочел ее мне? — спросила она.

— Тебе совсем некого защищать в этом мире, кроме графини? — резко оборвал ее Генри.

— А почему не защищать ее? — удивилась Агнес. — Я ничего дурного про нее не знаю. В тот единственный раз, что мы виделись, она была такая растерянная, неспокойная, у нее был совершенно больной вид, и она действительно была нездорова настолько, что потеряла сознание, хотя там было не жарче, чем в моей комнате. Почему не отдать ей справедливость? Мы знаем, что у нее не было никакого намерения сделать мне плохо; ей ничего не было известно о моей помолвке…

Генри нетерпеливо поднял руку, призывая ее к молчанию.

— Так можно оправдать и простить все что угодно, — перебил он ее. — Мне не по душе твоя терпимость, когда с тобой обошлись самым безобразным образом. Постарайся забыть их обоих, Агнес. Господи, если бы я мог тебе помочь в этом!

Агнес взяла его за руку.

— Ты очень добр ко мне, Генри. Но ты не совсем правильно понимаешь меня. Я сама и мои неприятности представлялись мне совсем в ином свете, когда ты вошел. Неужели мое чувство к твоему брату, задавала я себе вопрос, которое без остатка заполняло мое сердце и востребовало все лучшее во мне и истинное, — неужели оно может пройти и не оставить о себе никакой памяти? Я уничтожила последние свидетельства, напоминавшие мне о нем. В этой жизни я его больше не встречу. Но неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? И я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга? Что ты об этом думаешь, Генри? Я не могу в это поверить.

— Если бы ты могла его наказать, как он того заслуживает, — твердо ответил Генри Уэствик, — я бы, пожалуй, мог согласиться с тобой.

Едва он кончил говорить, как в дверях появилась старуха няня с известием о новом госте.

— Простите, что тревожу вас, милая. Миссис Феррари хочет узнать, когда она сможет сказать тебе несколько слов.

Задержав ее, Агнес повернулась к Генри:

— Ты ведь помнишь Эмили Бидуэлл, мою любимую ученицу в деревенской школе, хотя это было давно? Потом она была у меня горничной. Она ушла, когда вышла замуж за итальянца Феррари, курьера[28], и, боюсь, у них не очень хорошо обстоят дела. Ты не будешь возражать, если я минуту-другую поговорю с ней?

Генри стал прощаться.

— В другое время я бы с удовольствием повидал Эмили, — сказал он, — а сейчас мне лучше уйти. У меня душа не на месте, Агнес. Задержись я у тебя, не дай бог, наговорю такого, чего лучше сейчас не говорить. Вечером на почтовом я переберусь через Ла-Манш — и посмотрим, как-то мне помогут несколько недель в другой обстановке. — Он взял ее за руку. — Хоть что-нибудь я могу для тебя сделать? — настоятельно спросил он.

Поблагодарив, она постаралась тихо высвободиться. Он удержал ее подрагивающей рукой.

— Благослови тебя Бог, Агнес, — сказал он запнувшимся голосом, не в силах поднять на нее глаза.

Ее лицо вспыхнуло и в следующую секунду покрылось смертельной бледностью. Она знала его сердце так же хорошо, как он сам его знал, и от переживаний не могла вымолвить ни слова. Он поднес ее руку к губам, жарко поцеловал ее и, по-прежнему не глядя на нее, вышел из комнаты. Хромавшая следом няня проводила его до лестницы. Она не забыла о неудавшемся соперничестве младшего брата за руку Агнес.

— Не падайте духом, мастер Генри, — шепнула старуха со здравой бесцеремонностью простолюдинки. — Попытайте ее еще разок, когда вернетесь.

Оставшись одна, Агнес прошлась по комнате, стараясь успокоиться. Она остановилась перед маленькой акварелью на стене, доставшейся ей от матери. Там была она сама, маленькой девочкой. «Насколько бы мы были счастливее, — грустно подумала она, — если бы никогда не вырастали».

Вошла, почтительно приседая и часто покашливая, жена курьера — кроткая, понурая пигалица со светлыми ресницами и слезящимися глазами. Агнес приветливо пожала ей руку.

— Ну, Эмили, что я могу для тебя сделать?

На это жена курьера дала странный ответ:

— Даже боюсь говорить вам, мисс.

— Что, такая обременительная просьба? Садись, я хочу послушать, как ты живешь. Может, за разговором просьба сама собой выскажется. Как с тобой обходится муж?

Светло-серые глаза Эмили совсем заволоклись слезами. Она покачала головой и обреченно вздохнула:

— Пожаловаться, мисс, вроде бы и не на что, только, боюсь, не думает он обо мне. И к дому потерял интерес, даже, могу сказать, скучно ему дома. Для нас обоих было бы лучше, мисс, если бы он уехал куда с путешественниками, не говоря уж про деньги, которых с грехом пополам хватает. — Она поднесла к глазам платок и вздохнула совсем безнадежно.

— Я не очень понимаю, — сказала Агнес. — По-моему, твой муж подряжался везти нескольких дам в Италию и Швейцарию?

— Тут ему не повезло, мисс. Одна леди заболела, а другие без нее не поехали. Они заплатили ему месячное жалованье как компенсацию, а нанимали ведь на осень и зиму, так что он много потерял.

— Сочувствую, Эмили. Будем надеяться, что скоро ему представится другой случай.

— Теперь не его очередь, мисс, когда в контору придут новые заявки на курьеров. Их там столько сейчас сидит без работы. Вот если бы его рекомендовали в частном порядке… — Она многозначительно смолкла.

Агнес поняла ее без лишних слов.

— То есть вам нужна моя рекомендация, — сказала она. — Что же ты сразу не сказала?

Эмили залилась краской.

— А как бы ему это было кстати! — сказала она, смущаясь. — Сегодня в контору пришло письмо, интересуются хорошим курьером. Договор на шесть месяцев, мисс. А на очереди другой, и секретарь, конечно, будет его рекомендовать. Если бы муж мог отправить с той же почтой свои рекомендации с одним-единственным словечком от вашего имени, мисс, то чаша весов, как говорится, может, и склонилась бы в его пользу. Для господ частная рекомендация большое имеет значение.

Она снова замолчала, снова вздохнула и уставилась в ковер, словно имела причину стыдиться за себя.

Агнес стала утомлять таинственность, с которой высказывалась ее гостья.

— Если ты хочешь, чтобы я повлияла на кого-нибудь из моих друзей, почему ты не назовешь имя?

Жена курьера пустила слезу:

— Мне стыдно, мисс.

— Что за чушь, Эмили! Либо назови имя, либо оставим этот разговор.

Эмили предприняла последнюю отчаянную попытку. Она судорожно скомкала платок и выпалила:

— Лорд Монтбарри.

Агнес поднялась и взглянула на нее.

— Ты меня огорчаешь, — сказала она ровным голосом, хотя такого лица жена курьера у нее никогда прежде не видела. — Ты достаточно знаешь, чтобы понимать невозможность для меня сношений с лордом Монтбарри. Я всегда предполагала в тебе некоторую чуткость. Очень жаль, что я ошиблась.

При всей своей потерянности Эмили как должное восприняла упрек. Она понуро скользнула к двери.

— Простите меня, мисс. Ей-богу, я не такая дурная, как вы думаете. Все равно простите меня. — Она открыла дверь.

Агнес позвала ее. Это извинение с оговоркой смутило ее честное и великодушное сердце.

— Погоди, — сказала она. — Нельзя так расставаться. Я не хочу обмануться в тебе. Что, по-твоему, я должна сделать?

На сей раз Эмили у хватило ума отвечать без околичностей:

— Мой муж отошлет свои рекомендации лорду Монтбарри в Шотландию, и я хотела, чтобы вы позволили ему приписать в письме, что, мол, знаете его жену с детства, что благополучие в нашей семье вам не безразлично. Сейчас я уже этого не прошу, мисс. Я теперь вижу, что я плохо придумала.

— Да так ли уж плохо? — Нахлынувшие воспоминания и нынешние горести заступались перед Агнес за эту женщину. — Не бог весть что ты просишь, — сказала она с отзывчивостью, на которую всегда была готова. — Но вряд ли я могу допустить, чтобы в письме твоего мужа упоминалось мое имя. Повтори еще раз, что именно он хочет сказать.

Эмили повторила и еще подала совет, в глазах людей непишущих исполненный особого значения:

— Может, вы проверите, мисс, как это смотрится в письме?

Смешная мысль, но Агнес уступила.

— Если я позволю вам упомянуть мое имя, то нужно решить, что именно вы должны сказать.

И она набросала несколько простых и ясных слов: «Осмелюсь доложить, что мою жену ребенком знала мисс Агнес Локвуд, которая по этой причине отчасти заинтересована в моем благосостоянии». Упоминание ее имени в одной-единственной фразе даже не предполагало, что Агнес могла это позволить или вообще об этом знала. Поборов последние сомнения, она передала листок Эмили.

— Твой муж должен переписать это в точности, ничего не меняя, — предупредила она. — Только на этом условии я выполню твою просьбу.

Эмили была растрогана до глубины души. Агнес поспешила выпроводить ее из комнаты.

— Ступай же, пока я не раскаялась и не забрала записку обратно, — сказала она.

Эмили исчезла.

«Неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? Неужели я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга?» Агнес бросила взгляд на каминные часы. И десяти минут не прошло с тех пор, как она задавалась этим же глубокомысленным вопросом. Поразительно, насколько будничным получился ответ на него. Вечерняя почта напомнит Монтбарри о ней, когда он будет выбирать себе слугу.

Через два дня она получила несколько благодарственных строк от Эмили. Ее муж получил это место. Феррари наняли самое малое сроком на шесть месяцев.

Часть вторая

Глава 1

Пробыв в Шотландии всего неделю, милорд и миледи неожиданно вернулись в Лондон. Мельком повидав озера и горы на севере, ее светлость не пожелала углублять знакомство с ними. Когда поинтересовались причиной того, она отвечала с римским лаконизмом:

— Я видела Швейцарию.

Еще неделю молодожены прожили в Лондоне в совершенном затворничестве. В один из этих дней, исполнив поручение Агнес, няня вернулась домой в небывалом возбуждении. Она видела, как из дома с вывеской модного дантиста выходил лорд Монтбарри собственной персоной. Эта добрая женщина не без злорадства расписала его до крайности болезненный вид:

— Щеки, дорогая, впали, а борода совсем стала седая. Надеюсь, дантист его еще помучит!

Зная, с каким жаром ненавидит изменщика преданная ей няня, Агнес сделала скидку на значительную долю преувеличения в представленной картине. Новость была досадна тем, что посеяла в ней тревогу. Если она среди бела дня разгуливает по улицам, покуда лорд Монтбарри остается в Лондоне, то какие могут быть гарантии, что в следующий раз он не столкнется с нею? И следующие два дня, коря себя за недостойное поведение, она безвыходно провела дома.

На третий день светская хроника оповестила читателей газет, что лорд и леди Монтбарри отбыли в Париж и далее проследуют в Италию.

Зашедшая в тот же вечер миссис Феррари рассказала, что муж распрощался с ней самым нежным образом; маячившая заграница сильно смягчила его нрав. Из слуг, ехавших с путешественниками, была еще только горничная леди Монтбарри, женщина замкнутая, необщительная, как передавала Эмили. Брат ее светлости, барон Ривар, был уже на континенте. По договоренности он должен был ждать сестру и зятя в Риме.

Скучные недели сменяли одна другую в жизни Агнес. Она с замечательным мужеством переносила свое положение; в часы вынужденного досуга читала или рисовала, не упуская ни единой возможности отвлечься от печальных воспоминаний. Но она так преданно любила, так глубока была ее рана, что вся ее духовная работа не приносила нужного утоления. Общаясь с ней в будничной обстановке, люди обманывались насчет ее внешнего спокойствия и заключали, что мисс Локвуд, похоже, справляется со своими невзгодами. Однако старая, еще со школьных лет, подруга, повидав Агнес в свой краткий наезд в Лондон, несказанно расстроилась перемене в ней. Эта дама была миссис Уэствик, жена второго брата лорда Монтбарри, в «Книге пэров» названного предполагаемым наследником. Сам он был в отъезде, присматривал за своими рудниками в Америке. Миссис Уэствик настаивала, чтобы Агнес поехала с ней к ним в Ирландию.

— Поживи со мной, пока нет мужа. Побудешь за старшую у моих троих девчушек; из чужих в доме только гувернантка, и я заранее знаю, что она тебе понравится. Собирай вещи, и завтра я заеду за тобой перед поездом.

Приглашение было сделано от чистого сердца, и Агнес с благодарностью его приняла. Она провела три счастливых месяца под кровом у своей подруги. Девочки висли на ней в слезах, когда она уезжала, младшенькая просила взять ее с собой в Лондон. Наполовину в шутку, наполовину всерьез она сказала старой подруге при прощании:

— Если от вас уйдет гувернантка, придержи место для меня.

Миссис Уэствик рассмеялась. Умные же ребятки приняли эти слова всерьез и обещали держать ее в курсе.

Едва мисс Локвуд вернулась в Лондон, как прошлое, которое она так старалась забыть, напомнило о себе. Она облобызала старушку няню, оставшуюся приглядеть за квартирой, и та сразу выложила ошеломляющую новость:

— Приходила миссис Феррари, дорогая, она в ужасном виде, спрашивала, когда ты вернешься. Ее муж без всякого предупреждения ушел от лорда Монтбарри — и никто не знает, где он и что.

Агнес удивленно глянула на нее.

— Ты отвечаешь за свои слова? — спросила она.

— Господь с тобой! Эта новость пришла из конторы курьеров на Голден-сквер, от самого секретаря — вот так-то!

Услышанное поразило и встревожило Агнес. Вечер был ранний. Она сразу послала к миссис Феррари — сказать, что приехала.

Через час явилась плохо владевшая собой от тревоги жена курьера. Ее рассказ, как скоро она обрела связную речь, целиком подтвердил слова няни. Достаточно быстро получив письма из Парижа, Рима и Венеции, Эмили затем писала ему дважды — он не отвечал. Тревожась за него, она пошла в контору на Голден-сквер: может, там что знают? Как раз в то утро секретарь получил письмо из Венеции от одного их курьера. В нем содержалась ошеломляющая новость касательно Феррари. Его жене разрешили снять копию с письма, и сейчас она передала ее Агнес.

Автор письма сообщал, что в Венецию он прибыл совсем недавно. Прежде он слышал, что Феррари живет с лордом и леди Монтбарри в одном из старинных венецианских палаццо, которое те сняли на срок. С Ферарри они были друзья, и он пошел проведать его. Безрезультатно позвонив в дверь, он узкой венецианской улочкой прошел к боковому входу. У этой двери, словно уверенная, что он сюда неминуемо придет, стояла бледная женщина с выразительными темными глазами. Оказалось, что это не кто иной, как леди Монтбарри.

Она спросила по-итальянски, что ему нужно. Он ответил, что ему нужно видеть курьера Феррари, если это возможно. Та сообщила, что Феррари покинул палаццо, не выставив никаких претензий и даже не оставив адреса, на который ему можно переслать его месячное жалованье (оно тогда ему полагалось). Пораженный курьер спросил:

— Не оскорблял ли кто Феррари? Не было ли какой ссоры?

Дама отвечала:

— Ничего подобного, насколько я знаю. Я леди Монтбарри, и я положительно утверждаю, что в этом доме с Ферарри обращались чрезвычайно доброжелательно. Мы, как и вы, поражены его исчезновением. Если вы про него что-либо услышите, умоляю, дайте нам знать. Мы по крайней мере заплатим деньги, которые ему причитаются.

Спросив еще, в какой день и час Феррари ушел из палаццо, и получив ясные ответы, курьер распрощался и ушел.

Он сразу же повел необходимое расследование — впрочем, без всякого результата. Никто не видел Феррари, никто, похоже, не был облачен его доверием. Даже о таких важных персонах, как лорд и леди Монтбарри, никто не знал ничего, — по крайней мере ничего такого, что представляло интерес.

Говорили, что до исчезновения Феррари от леди Монтбарри ушла ее горничная, уехав к своим родственникам домой, и что леди Монтбарри даже не пыталась подыскать себе новую горничную. Говорили, что его светлость хворает, что он стал совершенным затворником, никого не принимает, даже соотечественников. Отыскали глупую старуху, убиравшую в палаццо, — утром она приходила, а вечером уходила. Пропавшего курьера она не видела. Не видела даже лорда Монтбарри, который из-за болезни не выходил из комнаты. Ее светлость, «любезная и славная госпожа», сама обихаживала своего благородного супруга. Насколько старуха могла судить, других слуг, кроме нее, в доме не было. Еду приносили из ресторана. Лорд, говорили, не любит посторонних. Его зять, барон, обычно запирался где-то в глубине палаццо, производя (по словам любезной госпожи) химические опыты. От этих опытов иногда стоял ужасный запах. Недавно к его светлости вызывали врача — итальянского врача, он старожил Венеции. Расспросили и этого джентльмена (врача знающего и достойного). Оказалось, что он тоже не видел Феррари. Его вызывали в палаццо уже после исчезновения курьера, как о том свидетельствовала его памятная книга. У милорда, сказал доктор, бронхит. И хотя приступ был сильный, оснований для беспокойства пока нет. Если появятся тревожные признаки, он договорился с ее светлостью, чтобы она позвала еще одного врача. А вообще ничего, кроме хорошего, о миледи сказать нельзя. Она круглыми сутками у постели мужа.

Вот и все подробности, которые выведал курьер, друг Феррари. Полиция не забывала о пропавшем, и это была единственная надежда, которая еще оставалась у жены Феррари.

— Что вы думаете об этом, мисс? — нетерпеливо спросила бедная женщина. — Что вы мне посоветуете?

Агнес была в растерянности. Она едва слышала, что говорила Эмили. Упоминание Монтбарри в письме курьера, его болезнь, его затворничество разбередили старые раны. Она забыла думать о пропавшем Феррари; душой она была в Венеции, у постели больного.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — сказала она. — Я никогда не сталкивалась с таким серьезным делом.

— А вам не поможет, мисс, если вы прочтете письма моего мужа? Их всего три. Это недолго.

Из сочувствия к ней Агнес прочла эти письма. Они не отличались особой сердечностью. Самыми теплыми в них были обязательные слова: «Дорогая Эмили» и «Целую, твой…». Отзыв о лорде Монтбарри в первом письме был не очень благоприятным:

«Мы уезжаем из Парижа завтра. Мне лорд не очень нравится. Он гордый и холодный человек и, между нами, скуповатый. Мне пришлось поспорить с ним из-за такой чепухи, как несколько сантимов в гостиничном счете; и еще я пару раз слышал, как супруги резко говорили друг с другом, поскольку ее светлость не сдерживает себя в соблазнительных парижских лавочках. „Я не могу себе этого позволить; вам должно хватать вашего содержания,“ — вот такие слова приходится ей выслушивать. Что до нее, то она мне нравится. Она держится легко и приятно, как все иностранцы, она говорит со мной так, словно я тоже человек».

Следующее письмо было из Рима.

«Из-за причуд милорда, — писал Феррари, — нам всем не сидится на одном месте. Словно его зуд разбирает. Я думаю, у него неспокойно на душе. Его, скорее всего, мучат воспоминания. Я то и дело застаю его за чтением старых писем, когда ее светлости нет дома. Мы должны были остановиться в Генуе, но он погнал нас дальше. То же самое во Флоренции. Но здесь, в Риме, миледи потребовала остановиться. Здесь нас встретил ее брат. Милорд и барон уже успели поссориться (мне горничная рассказывала). Барон просил денег взаймы. Милорд отказал таким тоном, что барон оскорбился. Миледи их помирила, заставила пожать друг другу руки».

Третье, последнее письмо было из Венеции.

«Милорд продолжает экономить. Вместо того чтобы остановиться в гостинице, мы сняли сырой, весь в плесени, расползшийся во все стороны старый дворец. В отелях миледи требует личных апартаментов, а палаццо на два месяца обойдется дешевле. Милорд хотел снять на больший срок — он говорил, что венецианский покой хорошо действует на его нервы. Но какой-то иностранный архитектор подрядился переделать палаццо в гостиницу. Барон еще с нами, и ссоры из-за денег продолжаются. Барон мне не нравится, и в миледи я разочаровываюсь. Все было гораздо приятнее, пока к нам не присоединился барон. Милорд аккуратный казначей. Для него это вопрос чести. Он ненавидит расставаться с деньгами, но расстается, потому что связан словом. Я регулярно получаю свое жалованье в конце каждого месяца, причем ни франка лишнего, а чего я только ни делал, что не входит в обязанности курьера! Представь, барон пытался занять денег у меня! Он заядлый игрок. Я не поверил, когда мне об этом сказала горничная миледи, но с тех пор я повидал достаточно и знаю, что это правда. И много еще я нагляделся такого, что не прибавило уважения к миледи и барону. Горничная говорит, что собирается уходить. Она англичанка, дама почтенная, строгая, не то что я. Жизнь у нас скучная. В гости не ходим, у себя не принимаем. Милорд не видит ни единой живой души — ни консула даже, ни банкира. Выходит всегда один, и всегда под вечер. Когда дома, запирается у себя в комнате и всячески избегает жены и барона. Я считаю, добром тут не кончится. Если милорд что-нибудь заподозрит, последствия будут ужасные. Монтбарри лучше не искушать, он ни перед чем не остановится. Однако жалованье у меня хорошее, и заговаривать об уходе, как горничная, мне не пристало».

Быстро же приспело наказание изменнику! Стыд и горечь терзали Агнес душу, когда она возвращала письма. Плохая она сейчас советчица.

— Единственно, что я могу предложить, — сказала она в дополнение к словам утешения и надежды, — это посоветоваться с человеком, который гораздо опытнее нас с тобой. Что если я попрошу моего адвоката — он к тому же мой друг и опекун — зайти завтра, как освободится, и что-нибудь посоветовать нам?

Эмили благодарно ухватилась за это предложение. Договорились, когда встретиться завтра. Письма остались у Агнес; жена курьера наконец ушла.

Вымотавшаяся и удрученная Агнес прилегла на кушетку. Заботливая няня принесла чашку бодрящего чая. Ее забавная болтовня, как она тут справлялась без Агнес, действовала успокоительно на сокрушенное сердце ее госпожи. Они мирно беседовали, когда громкий стук во входную дверь заставил их вздрогнуть. Кто-то спешно поднимался по лестнице. Дверь распахнулась, и в гостиную с безумным видом вбежала жена курьера.

— Он мертв! Они убили его! — Выговорив эти дикие слова, она рухнула на колени перед кушеткой, вытянула руку, что-то сжимавшую в кулаке, и потеряла сознание.

Взглядом велев Агнес открыть окно, няня начала приводить женщину в чувство.

— Что это? — воскликнула она. — Да у нее письмо в руке! Взгляните-ка, мисс.

На раскрытом конверте явно измененным почерком было написано: «Для миссис Феррари». На почтовом штемпеле значилось: «Венеция». В конверте был лист иностранной почтовой бумаги и что-то сложенное вдвое.

На бумаге также измененным почерком была выведена единственная фраза: «Пусть это облегчит вам утрату мужа».

Агнес развернула вторую бумагу.

Это был кредитный билет Английского банка на тысячу фунтов.

Глава 2

На следующий день мистер Трой, друг и советчик Агнес, пожаловал к ней, о чем было договорено накануне вечером.

Миссис Феррари, по-прежнему убежденная в смерти мужа, оправилась настолько, что могла присутствовать на совещании. С помощью Агнес она поведала адвокату то немногое, что знала об исчезновении Феррари, и предложила все письма, имевшие к этому отношение. Мистер Трой сначала прочел три письма, написанные Феррари жене, потом письмо, написанное приятелем Феррари и содержавшее рассказ о его посещении палаццо и разговоре с леди Монтбарри, и в последнюю очередь — ту единственную фразу, написанную безымянной рукой, что сопровождала необычный подарок жене Феррари.

Позднее прославившийся защитой интересов леди Лидьяр в деле о краже, обычно называемом «Дело о деньгах миледи», мистер Трой был не только человек опытный и знающий, но также, что называется, повидавший людей и дома, и за границей.

Проницательный, со своеобразным юмором, отзывчивый, чему не мешал даже его профессиональный опыт юриста, он при всех своих достоинствах едва ли подходил сейчас на роль советчика. Миссис Феррари, отличная жена и хозяйка, была самой заурядной женщиной. Мистер Трой меньше всего мог рассчитывать на то, чтобы завоевать ее расположение: он был прямой противоположностью самого заурядного мужчины.

— У бедняжки совсем больной вид! — этими бесцеремонными словами по адресу миссис Феррари юрист открыл вечернее заседание.

— Она перенесла ужасный удар, — заметила Агнес.

С интересом, которого заслуживает человек, перенесший ужасный удар, мистер Трой снова взглянул на миссис Феррари. Он рассеянно побарабанил пальцами по столу. Наконец он заговорил:

— А вы, уважаемая, верите тому, что ваш муж умер?

Миссис Феррари поднесла платок к глазам. Слово «умер» слабо выражало ее мысли.

— Убили! — не отнимая платка, сказала она твердо.

— Зачем? И кто? — спросил мистер Трой.

Миссис Феррари помешкала с ответом.

— Вы читали письма моего мужа, сэр, — начала она. — Наверное, он обнаружил… — Споткнувшись, она не стала продолжать.

— Что он обнаружил?

Людское терпение небезгранично — даже терпение новоиспеченной вдовы. Раздраженная этим холодным вопросом, миссис Феррари высказалась наконец начистоту.

— Насчет леди Монтбарри и барона! — истерически взвизгнула она. — Этой скверной женщине барон такой же брат, как я. А мой муж прознал об их преступлении. Из-за этого и горничная ушла от госпожи. Если бы Феррари тоже ушел, он сейчас был бы живой. Они его убили. Да, убили, чтобы это не дошло до ушей лорда Монтбарри. — Рубленными фразами, срывающимся голосом миссис Феррари высказала свое мнение о случившемся.

Придерживая свою точку зрения про запас, мистер Трой слушал с насмешливо-одобрительным видом.

— Изложено хоть куда, миссис Феррари, — сказал он. — Вы отлично построили свою речь, искусно сплели свои выводы. Будь вы мужчиной, из вас вышел бы славный адвокат — вы бы прибрали к рукам всех присяжных. Кончайте же дело, уважаемая, кончайте дело. Расскажите нам, кто послал это письмо, кто вложил кредитный билет. Едва ли те двое, что убили Феррари, порывшись в карманах, стали бы вам посылать тысячу фунтов. Кто же тогда? Я вижу штамп на письме: «Венеция». Может быть, у вас есть там друг с большим сердцем и таким же большим кошельком, который посвящен в тайну и желает успокоить вас анонимно?

Ответить было непросто. Миссис Феррари стала закипать ненавистью к мистеру Трою.

— Я вас не понимаю, сэр, — сказала она. — По-моему, сейчас не время шутить.

Тут вмешалась Агнес. Она подсела поближе к своему советчику и другу.

— Какое же может быть самое вероятное объяснение, по вашему мнению? — спросила она.

— Я оскорблю миссис Феррари, высказав его, — ответил мистер Трой.

— Нет-нет, сэр, вы меня не оскорбите! — вскричала миссис Феррари, к этому времени откровенно ненавидевшая мистера Троя.

Адвокат откинулся в кресле.

— Отлично, — сказал он самым добродушным образом. — Давайте внесем ясность. Заметьте, мадам, я не оспариваю ваш взгляд на положение дел в венецианском палаццо. В подтверждение его у вас есть письма вашего мужа; в вашу пользу и то важное обстоятельство, что горничная леди Монтбарри действительно оставила дом. Возможно, таким образом, предположить, что лорда Монтбарри сделали жертвой гнусного обмана, что мистер Феррари первым обнаружил это и что виновные имели основания бояться не только того, что он сообщит лорду Монтбарри о своем открытии, но и выступит главным свидетелем против них, если этот скандал будет обнародован в суде. А теперь следите. Допуская все эти соображения, я вывожу совершенно иное заключение, нежели то, к которому вы пришли. Итак, ваш муж оказывается в этом жалком семействе на третьим — причем его положение самое щекотливое. Что он делает? Если бы не кредитный билет и приложенная к нему записка, я бы заключил, что он мудро отказался быть причастным к позорному разоблачению, тайно бежав из дворца. Деньги вносят поправку, и не в пользу мистера Феррари. Я по-прежнему убежден, что он держится в стороне. Но я теперь добавлю, что ему заплатили за это; и вот эта банкнота не что иное, как цена его отсутствия, которую виновные выплатили его жене.

Слезящиеся глазки миссис Феррари вдруг вспыхнули огнем; ее скучное, серое лицо стало наливаться краснотой.

— Это ложь! — вскричала она. — Вам должно быть стыдно говорить такие вещи о моем муже!

— Я же говорил, что мои слова оскорбят вас, — сказал мистер Трой.

Снова с миротворческой целью вмешалась Агнес. Оскорбленную жену она взяла за руку, адвоката просила пересмотреть догадку в той части, что бросала порочащий свет на Феррари. Она еще говорила, когда в комнату вошел лакей с визитной карточкой. На карточке стояло имя Генри Уэствика; карандашом были приписаны тревожные слова:

«У меня дурные вести. Пожалуйста, сойди на минуту вниз».

Агнес тут же вышла из комнаты.

Оставшись наедине с миссис Феррари, мистер Трой наконец выявил лучшие черты своей натуры. Он постарался примириться с женой курьера.

— Милейшая, вы имеете полное право возмущаться тем, что на вашего мужа ложится пятно, — начал он. — Скажу даже, я вас уважаю за то, что вы так горячо вступаетесь за него. Однако не забывайте, что в таком серьезном деле я обязан высказать свои мысли без обиняков. У меня не может быть никакого намерения оскорбить вас: ведь я совершенно посторонний и вам, и мистеру Феррари. Тысяча фунтов — это большие деньги, и вполне извинительно, если небогатый человек соблазнится ими вплоть до того, чтобы на некоторое время просто отойти в сторону — ничего больше. Действуя от вашего имени, я преследую одну-единственную цель: узнать истину. Если вы дадите мне время, то отчаиваться найти вашего мужа, поверьте мне, еще рано.

Жена Феррари с недоверием слушала. Ее скудный умишко, до краев наполненный неблагоприятным мнением о мистере Трое, уже не мог перебороть первоначальное впечатление.

— Премного благодарна вам, сэр, — только и сказала она.

Глаза же ее сказали больше: «Можете говорить все, что угодно. Я не прощу вас до самой смерти».

И мистер Трой перестал стараться. Он сосредоточенно крутанулся на своем кресле на колесиках, сунул руки в карманы и стал глядеть в окно.

Воцарилось недолгое молчание, нарушенное открывшейся дверью.

Мистер Трой быстро повернулся к двери, ожидая увидеть Агнес. Но, к его удивлению, вошел незнакомец — цветущий джентльмен со следами боли и растерянности на красивом лице. Он взглянул на мистера Троя и сумрачно кивнул головой.

— К несчастью, я принес мисс Агнес вести, чрезвычайно ее расстроившие, — сказал он. — Она ушла к себе и просила меня извиниться за нее и продолжать разговор от ее имени. — Объяснив таким образом свое появление, он заметил миссис Феррари и сердечно протянул ей руку. — Давненько мы не виделись, Эмили. Боюсь, с тех пор вы успели забыть мастера Генри.

После некоторого замешательства она его признала и спросила, не может ли она чем помочь мисс Локвуд.

— С ней нянюшка. Лучше оставить их в покое. — Он снова взглянул на мистера Троя. — С вашего позволения, меня зовут Генри Уэствик. Я младший брат покойного лорда Монтбарри.

— Покойного лорда Монтбарри?! — воскликнул мистер Трой.

— Мой брат умер вчера вечером в Венеции. Вот телеграмма.

С этими ошеломляющими словами он передал ее мистеру Трою.

В бумаге было следующее сообщение:

«От леди Монтбарри. Стивену Роберту Уэствику, отель „Ньюбери“, Лондон. Ехать бесполезно. Лорд Монтбарри умер от бронхита сегодня вечером в 8.40. Подробности письмом».

— Этого ожидали, сэр? — спросил адвокат.

— Не скажу, что для нас это была полная неожиданность. Три дня назад мой брат Стивен (он теперь глава семьи) получил телеграмму, что обнаружены тревожные симптомы и приглашен второй врач. В ответ он телеграфировал, что выезжает из Ирландии в Лондон и далее в Венецию и просит направлять ему сообщения в отель. В следующей телеграмме сообщалось, что лорд Монтбарри находится в бессознательном состоянии и, приходя в себя, никого не узнает. Брату советовали задержаться в Лондоне и ждать следующих сообщений. Третья телеграмма у вас в руках. Вот все, что я пока знаю.

Случайно взглянув на жену курьера, мистер Трой поразился выражению безотчетного ужаса на ее лице.

— Миссис Феррари, вы слышали, что рассказал мне мистер Уэствик?

— Все до последнего слова, сэр.

— Вы хотите что-нибудь спросить?

— Нет, сэр.

— Мне показалось, что вы встревожены, — настаивал адвокат. — Или это по-прежнему тревога о муже?

— Я никогда не увижу своего мужа, сэр. Вы знаете, что я так думала все время, сэр. А теперь я просто уверена в этом.

— То есть вы убедились в этом после услышанного?

— Да, сэр.

— А почему? Вы мне не скажете?

— Нет, сэр. Просто у меня такое чувство, а почему — не знаю.

— Ах, чувство, — презрительно отозвался мистер Трои. — Когда дело доходит до чувств, дорогуша… — Не докончив фразы, он встал, чтобы попрощаться с мистером Уэствиком. На самом деле он был порядком растерян и не желал выказывать это перед миссис Феррари. — Примите мои соболезнования, сэр, — обратился он к мистеру Уэствику. — До свиданья.

Когда за адвокатом закрылась дверь, Генри повернулся к миссис Феррари.

— От мисс Локвуд, Эмили, я слышал о вашей беде. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Ничем, сэр. Благодарю вас. После того, что случилось, тут не до меня. Я зайду завтра. Может, чем и пригожусь мисс Агнес. Мне ее очень жаль. — Церемонно присев, она неслышно удалилась, преисполненная самых мрачных ожиданий относительно мужа.

Оставшись один, Генри Уэствик оглядел маленькую гостиную. Никаких дел у него здесь не было, но он медлил уходить. Для него много значило просто побыть вблизи Агнес и увидеть ее вещи. Вот в углу ее стул, рядом на столике вязанье, на маленьком мольберте у окна — последний рисунок, он еще не закончен; на диване недочитанная книга, заложенная пеналом. Он разглядывал все эти предметы, напоминавшие ему о любимой женщине, ласково брал их в руки и со вздохом опускал на место. Ах, как далека, как недосягаемо далека она еще от него! «Она никогда не забудет Монтбарри, — подумал он про себя и взял шляпу. — Никто из нас так не переживает его смерть, как она. Жалкий негодяй, как она его любила!»

На улице, когда Генри уже вышел из дверей, его остановил знакомый — надоедливый любопытный тип, вдвойне неприятный ему в ту минуту.

— Скверные новости о брате, Уэствик. Довольно неожиданная смерть, не правда ли? Никто в клубе даже не подозревал, что у Монтбарри слабые легкие. Что будут делать страховые конторы?

Генри вздрогнул. Мысль о том, что брат застраховал свою жизнь, даже не приходила ему в голову. Что будут делать страховые конторы? Будут платить. Ни в малейшей степени не была загадочной смерть от бронхита, удостоверенная двумя врачами.

— Зря вы задали мне этот вопрос, — раздраженно сказал Генри.

— Ага! — сказал его приятель. — Вы думаете, вдова получит эти деньги? Я тоже так думаю!

Глава 3

Несколько дней спустя лондонские поверенные ее светлости направили в страховые конторы (их было две) формальный отчет о смерти лорда Монтбарри. В каждой конторе страховка составляла пять тысяч фунтов, причем взнос был сделан за один год. Ввиду этих чрезвычайных финансовых обстоятельств члены обеих контор сочли желательным обсудить создавшееся положение. На совещание были вызваны врачи, рекомендовавшие заключить с лордом Монтбарри соглашение на страхование жизни. Анализ их рекомендаций возбудил известный интерес у страховых агентов. В целом не отказываясь платить страховку, обе конторы договорились послать в Венецию следственную комиссию, дабы собрать дополнительную информацию.

Мистер Трой с самого начала был в курсе этих событий. Новостями он поделился с Агнес, высказав попутно важное соображение.

«Насколько я знаю, вы близко знакомы с леди Барвилл, старшей сестрой покойного лорда Монтбарри. Поверенный ее мужа связан с одной из этих двух страховых контор. В отчетах этой комиссии может вполне содержаться что-нибудь, касающееся исчезновения Феррари. К такому документу, разумеется, не подпустят посторонних, но для сестры покойного могут сделать исключение. Если сэр Теодор Барвилл настоит, то адвокаты если и не допустят леди Барвилл к отчету, то по крайней мере ответят на благоразумные вопросы, которые она перед ними поставит. Дайте знать, что вы думаете о моем предложении, как можно скорее».

С обратной почтой пришел ответ. Агнес отказывалась воспользоваться предложением мистера Троя.

«Мое, казалось бы, безобидное участие, — писала она, — повлекло за собой такие печальные последствия, что я не могу и не смею дальше связывать себя с делом Феррари. Если бы меня не вынудили разрешить этому несчастному воспользоваться моим именем, покойный лорд Монтбарри его бы не нанял, и его жена не прозябала бы сейчас в вечной тревоге. Я не взгляну на этот отчет, если даже его вложат мне в руки. Я достаточно узнала об этой ужасной жизни в венецианском палаццо. Если миссис Феррари сама решит обратиться к леди Барвилл с вашей помощью, тогда другое дело. Но и в этом случае я решительно настаиваю, чтобы мое имя не упоминалось. Простите меня, милый мистер Трой! Я очень несчастная и очень неблагоразумная, но я всего-навсего женщина, и не надо ждать от меня слишком многого».

Потерпев здесь неудачу, адвокат высказался за то, чтобы постараться найти английскую горничную леди Монтбарри. Это превосходное предложение имело один недостаток: для его осуществления требовались деньги, а их не было — миссис Феррари и думать не хотела воспользоваться тысячефунтовой банкнотой. Ее отдали на хранение в банк. При одном ее упоминании она вздрагивала и восклицала: «Кровавые деньги!»

Вот так получилось, что под давлением обстоятельств попытка разгадать тайну исчезновения Феррари была на время отложена.

Шел последний месяц 1860 года. Начав расследование 6 декабря, комиссия продолжала работу. Между тем 10 декабря кончился срок, на который покойный лорд Монтбарри снял венецианское палаццо. Страховые конторы были извещены телеграммой, что леди Монтбарри отбывает в Лондон в самом скором времени. Говорили, что барон Ривар приедет с ней в Англию, но сам тут не останется, если, конечно, его услуги не понадобятся ее светлости. «Известный энтузиаст химии», барон прослышал, что в Соединенных Штатах недавно сделаны важные открытия в этой области, и горел желанием лично разобраться в них.

Собрав все эти сведения, мистер Трой своевременно передал их миссис Феррари, которая, тревожась о муже, стала частой — излишне частой — посетительницей его конторы. Услышанным она поделилась с друзьями и со своей покровительницей. Агнес твердо отказалась слушать и решительно пресекла дальнейшие разговоры о жене лорда Монтбарри, коль скоро лорда Монтбарри уже нет в живых.

— Для советов у тебя есть мистер Трой, — сказала она, — а если понадобятся деньги, располагай тем немногим, что у меня есть. За это я прошу только, чтобы мне не причиняли боли. Я стараюсь избавиться от воспоминаний, — ее голос дрогнул, — которые стали еще горше после смерти лорда Монтбарри. Молчи, и ты поможешь мне обрести душевный покой, если это вообще возможно. Пока я вместе с тобой не смогу порадоваться возвращению твоего мужа, я ничего об этом не желаю слышать.

Настало 13 декабря, и в распоряжение мистера Троя поступила интересная свежая информация. Страховая комиссия завершила свою работу: в тот день из Венеции пришел отчет.

Глава 4

14 декабря члены правления и их юрисконсульты встретились для чтения отчета за закрытыми дверями. Секретность была условием, при котором члены комиссии знакомили с результатами своего расследования:

«Имеем честь сообщить Правлению, что мы прибыли в Венецию 6 декабря 1860 года. В тот же день мы прошли в палаццо, где до последовавших затем болезни и смерти проживал лорд Монтбарри.

Со всей мыслимой любезностью нас принял брат леди Монтбарри, барон Ривар. „Во все время его болезни моя сестра одна ухаживала за ним, — сообщил нам барон. — Она сокрушена скорбью и усталостью, не то, конечно же, приняла бы вас лично. Что вам желательно, джентльмены? Что я могу для вас сделать вместо ее светлости?“

Согласно данным нам распоряжениям, мы сообщили, что смерть и погребение лорда Монтбарри за границей делают желательной более подробную, чем это возможно в переписке, картину его болезни и сопровождавших ее обстоятельств. Мы объяснили, что закон предусматривает известную отсрочку в выплате по страховому полису, и заверили, что проведем расследование, насколько это возможно, щадя чувства ее светлости и не чиня неудобств другим членам семьи, проживающим в доме.

На это барон отвечал: „Я единственный, кто здесь живет. И я сам, и дворец в вашем распоряжении“. Мы постоянно отмечали прямодушие этого джентльмена и расположенность оказывать нам содействие.

В тот же день мы обошли весь дворец, исключая только комнату ее светлости. Это огромное помещение, лишь отчасти меблированное. Покои, которые занимали лорд Монтбарри и члены семьи, размещались на первом и частью втором этажах. Мы побывали в спальне, где умер милорд, — это в самом углу здания; к ней примыкает маленькая комната, которую он использовал под кабинет. Дальше за ними покои, которые он держал запертыми, преследуя цель, как нам сказали, заниматься без помех и в совершенном одиночестве. По другую сторону были спальня ее светлости и гардеробная, где до своего отъезда в Англию спала ее горничная. Еще дальше — столовая и приемная, выходившая в вестибюль, откуда открывается парадная лестница.

На втором этаже обитаемыми были только небольшая гостиная и спальня, которые занимал барон, и еще одна комната, чуть дальше, служившая спальней курьеру Феррари.

Комнаты на третьем и цокольном этажах стояли необставленные и были в совершенном запустении. Мы поинтересовались, есть ли помещения под цоколем, и нам сообщили, что там подвал, куда мы можем спуститься, если пожелаем.

Для очистки совести мы спустились и в подвал. В старые времена, примерно несколько веков назад, там, говорят, располагалась темница. Воздух и свет лишь в слабой степени проникали в эту печальную обитель через забранные железными решетками горловины труб под самыми сводами, выходивших на задний двор. Ведущая вниз каменная лестница закрывается опускной дверью, при нас она была открыта. Барон сам спустился с нами в подвал. Мы заметили, что будет крайне неприятно, если дверь за нами опустится и отрежет выход. Барон улыбнулся: „Не тревожьтесь, джентльмены. Дверь надежна. Мне самому было важно убедиться в этом, когда мы сюда въехали. Мой излюбленный предмет занятий — экспериментальная химия, и с тех пор, как мы в Венеции, здесь моя мастерская“.

Последние слова объяснили странный запах в подвале, который мы почуяли сразу же, как вошли туда. Этот запах действовал как бы в два приема. Поначалу он был даже ароматный, но потом делался откровенно тошнотворным. Повсюду были не требовавшие разъяснений бароновы печки и реторты, кулечки с химикалиями, на которых четким почерком были выписаны имена и адреса поставщиков. „Заниматься здесь не очень приятно, но сестра у меня хрупкое существо, она терпеть не может запахов и взрывов и поэтому выселила меня сюда вниз, чтобы не слышать и не обонять моих опытов“. Он вытянул руки, и мы увидели, что в доме он ходит в перчатках. „Случаются неудачи, — сказал он, — как ни стараешься быть осторожным. На днях, испытывая новый состав, я сжег себе руки. Они только-только стали заживать“.

Мы приводим эти малозначительные подробности лишь в подтверждение того, что никакие попытки утаить что-либо не препятствовали нашему осмотру. Позднее нам даже представилась возможность побывать в комнате ее светлости, когда она вышла подышать воздухом. Нам было поручено обследовать жилище его светлости, поскольку его крайне замкнутый образ жизни в Венеции и поразительное исчезновение обоих слуг из дома могли быть в подозрительной связи с характером его смерти. Мы не обнаружили ничего, подтверждающего это подозрение.

Что касается уединенного образа жизни его светлости, мы беседовали на эту тему с единственными посторонними людьми, с кем он поддерживал хоть какую-то связь, — с консулом и банкиром. В банк он зашел всего однажды, чтобы получить деньги по кредитному письму, и тогда же отклонил предложение банкира навестить его дома, сославшись на нездоровье. В том же смысле его светлость писал консулу, отсылая ему визитную карточку. Он извинялся, что не может нанести ответный визит этому джентльмену, навестившему его в палаццо. Мы видели это письмо, и решаемся предложить вашему вниманию копию с него. „Прожив много лет в Индии, я загубил свое здоровье. Я перестал появляться в обществе, и моим единственным занятием в жизни стало изучение восточной литературы. Не будь воздух Италии мне полезен, я бы не думал уезжать из Англии. Простите великодушно книжного червя и калеку. Моя деятельная жизнь подошла к концу“. Эти несколько строк, по нашему мнению, объясняют добровольное затворничество его светлости. Эти соображения, однако, не избавили нас от расследования в других направлениях. Ничего возбуждающего недобрые подозрения не стало нам известно.

Что касается ухода горничной миледи, мы видели ее расписку в получении жалованья, и там было определенно высказано, что она оставляет службу у леди Монтбарри, поскольку ей не нравится континент и она желает вернуться на родину. Это не столь уж редкий случай с английскими слугами, вывезенными за границу. Леди Монтбарри сообщила нам, что другую горничную она нанимать на стала, поскольку его светлость крайне раздражали посторонние люди в доме при тогдашнем состоянии его здоровья.

Исчезновение курьера Феррари само по себе крайне подозрительно. Ни ее светлость, ни барон не могли этого объяснить; предпринятое нами расследование не пролило ни малейшего света на это событие, как и не подтвердило прямой или косвенной связи его с целью нашего расследования. Мы пошли даже на то, чтобы осмотреть чемодан, оставшийся после Феррари. В нем были только одежда и белье — не было ни денег, ни клочка бумаги в карманах. Чемодан этот находится сейчас в полиции.

Мы нашли также возможность приватно побеседовать со старой женщиной, убирающей комнаты ее светлости и барона. Она попала на это место по рекомендации ресторатора, который доставлял еду в палаццо во время проживания там семьи. Отзывы о ней самые благоприятные. К сожалению, по своей ограниченности она не годится на роль свидетельницы. Нашим терпеливым и подробным расспросам она внимала с полной готовностью, однако выявить что-либо достойное внимания для внесения в этот отчет так и не удалось.

На следующий день мы имели честь беседовать с леди Монтбарри. Ее светлость выглядела донельзя изможденной и больной и не совсем могла уяснить, чего мы добиваемся. Представивший нас барон объяснил ей причину нашего приезда в Венецию и, как мог, заверил ее, что это всего-навсего формальность с нашей стороны. Успокоив ее таким образом, барон предупредительно удалился.

Вопросы, которые мы предложили леди Монтбарри, касались в основном болезни его светлости. Из ее сбивчивых, но, безусловно, искренних ответов составилась следующая картина: лорд Монтбарри недомогал уже давно, был возбужден и раздражителен. Впервые на простуду он пожаловался 13 ноября; ночь была беспокойная, с жаром, и следующий день он провел в постели. Ее светлость предложила позвать врача. Он запретил, сказав, что с таким пустяком, как простуда, справится не хуже врача. Чтобы пропотеть, он попросил приготовить горячий лимонад. К этому времени горничная уже покинула дом, и за лимонами отправился курьер Феррари (он в ту пору был единственный слуга в доме). Ее светлость собственноручно приготовила питье. Оно подействовало, и лорд Монтбарри на несколько часов заснул. Позже в тот день леди Монтбарри понадобилась помощь Феррари, и она позвонила. Никто не пришел на звонок. Напрасно искал его барон Ривар и в палаццо, и на улице. С того времени следы Феррари потерялись. Это случилось 14 ноября.

Ночью, дополняя простуду, вернулись признаки лихорадки. Отчасти они могли быть приписаны беспокойству и тревоге по случаю исчезновения Феррари. Скрыть это обстоятельство не удалось, поскольку его светлость постоянно звонил, настаивая, чтобы Феррари сменил леди Монтбарри и барона у его постели.

Утром 15-го (в тот день к ним приходила убирать старуха) у его сиятельства разболелось горло, он почувствовал тяжесть в груди. Тогда же и на следующий день ее светлость и барон пытались убедить его вызвать врача. Он по-прежнему отказывался. „Я не хочу видеть рядом с собой посторонних лиц; простуда пройдет сама по себе, без доктора“ — таким был его ответ. Когда же 17-го ему стало совсем худо, было решено послать за врачом, не спрашиваясь у него. Посоветовавшись с консулом, барон Ривар обратился к услугам доктора Бруно, известного в Венеции первоклассного врача, в пользу которого говорило и то, что он бывал в Англии и знаком с английской практикой.

До сих пор отчет о болезни его светлости был составлен со слов леди Монтбарри. Более подходящим языком изложенное продолжение есть в отчете этого врача, переписанном нами.

„В моем врачебном журнале отмечено, что впервые я видел лорда Монтбарри 17 ноября. Он страдал от острого приступа бронхита. Из-за упорного нежелания больного прибегнуть к медицинской помощи было потеряно драгоценное время. В целом состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Нервная система его была расстроена — он слушался и возражал одновременно. Когда я говорил с ним по-английски, он отвечал по-итальянски: когда я заговаривал с ним по-итальянски, он переходил на английский. Впрочем, это мало что значило: болезнь зашла далеко — и он был в состоянии произнести лишь несколько слов за один раз, и то шепотом.

Я сразу же прибегнул к необходимым средствам. Копии рецептов (в переводе на английский) прилагаю к настоящему заключению — пусть они говорят сами за себя.

Следующие три дня я постоянно посещал больного. Принятые средства помогли — он медленно, но верно пошел на поправку. Я мог со спокойной совестью заверить леди Монтбарри, что пока опасности не предвидится. Вот образец преданной жены! Напрасно я склонял ее принять услуги опытной сиделки; она никого не хотела допускать к уходу за мужем. День и ночь эта достойная женщина дежурила у его постели. Во время кратких отдыхов ее подменял брат. Последний, признаюсь, оказался славным собеседником, когда нам представлялась редкая возможность переговорить. Он увлекается химией, что-то делает в наводящем жуть подвале рядом с водными пучинами; и ему пожелалось показать мне свои опыты.

Мне же хватает химии с моими рецептами, и я отказался. Он воспринял это вполне добродушно.

Впрочем, я отвлекся от моего предмета. Возвращаюсь к больному лорду. Вплоть до 20 числа дела обстояли в целом неплохо. Когда утром 21-го я нанес лорду Монтбарри визит, он был совершенно не готов к роковому перелому, вдруг наступившему. Это был рецидив болезни, серьезный рецидив. Осматривая его с целью выявить причину, я нашел симптомы пневмонии — попросту говоря, воспаления легких. Он трудно дышал; прокашлявшись, получал частичное облегчение. Я строго расспросил окружающих, и меня заверили, что с лекарствами соблюдалась необходимая осторожность и больного берегли от сквозняков. Мне весьма не хотелось добавлять леди Монтбарри огорчений, но, когда она предложила пригласить еще одного врача, я вынужден был признаться, что также вижу в этом неотложную необходимость.

Ее светлость просила не считаться с расходами и пригласить лучшего специалиста, который, к счастью, оказался доступен. Лучший итальянский врач живет в Падуе. Его зовут Торелло. Я отправил к нему нарочного. Вечером 21-го Торелло приехал и подтвердил мое заключение: это пневмония, и жизнь нашего пациента в опасности… Я рассказал, какими средствами пользовал больного, он их все одобрил. Он дал рекомендации и по настоятельной просьбе леди Монтбарри задержался с возвращением в Падую до следующего утра.

Ночью мы с ним по очереди следили за больным. Болезнь, неуклонно развиваясь, одолела наше противодействие. Наутро доктор Торелло уехал. „От меня больше нет никакой пользы, — сказал он. — Больной обречен, и он должен об этом знать“.

На следующий день я как можно осторожнее предупредил милорда, что его час пробил. Мне говорят, что есть серьезные причины изложить все происходившее между нами в ту минуту в подробностях. Я выполняю эту просьбу.

Лорд Монтбарри с приличествующим мужеством принял весть о надвигающейся смерти, хотя и не веря ей до конца. Он попросил меня нагнуться поближе и спросил: „Вы уверены?“. Обманывать было не ко времени, и я сказал: „Безусловно“. Он немного помолчал, потом шепнул снова: „Поищите под подушкой“. У него под подушкой я нашел письмо, готовое к отправке, запечатанное и с маркой. Я едва расслышал его последние слова: „Отправьте сами“ — и я, разумеется, собственноручно отправил его. Я видел лондонский адрес. Улицы не помню, но помню, что оно было адресовано даме с итальянской фамилией Феррари.

В ту ночь милорд чуть не умер от удушья. Я помог ему справиться с приступом. Когда наутро я сказал, что отправил письмо, он взглядом выразил, что понял меня. Это был его последний проблеск сознания. Когда я увидел его в следующий раз, ему уже было ни до чего. Поддержанный возбуждающими средствами, он протянул до 25 числа и вечером того же дня, не приходя в сознание, скончался.

Что касается причины его смерти, то, с вашего позволения, просто абсурдно задаваться этим вопросом. Бронхит, переходящий в пневмонию, и был тем заболеванием, от которого он скончался, — это ясно как дважды два. Собственное заключение доктора Торелло с копией выписанного мною свидетельства о смерти должны удовлетворить (как дают мне понять) некие английские конторы, в которых была застрахована жизнь его светлости. Английские конторы, должно быть, основал тот знаменитый святой и скептик, упомянутый в Новом завете, чье имя было Фома!“

Этими словами заканчивается свидетельство доктора Бруно.

Необходимо отметить, что, отвечая на вопросы, леди Монтбарри не могла сказать ничего положительного по поводу письма, которое отправил доктор по просьбе лорда. Когда его светлость написал его? Что в нем было? Почему он держал его в секрете от леди Монтбарри, от барона? Почему он вообще писал жене курьера? На эти вопросы нам не удалось получить никакого ответа. Бесполезно считать это обстоятельство подозрительным. Чтобы подозревать нечто, необходимо строить догадки. Письмо же под подушкой милорда сбивает с толку окончательно. Возможно, обращение к миссис Феррари могло бы развеять эту тайну. Ее адрес легко узнать в итальянской конторе курьеров на Голден-сквер.

Заканчивая настоящий отчет, мы хотим привлечь ваше внимание к выводам, которые подтверждаются результатами нашего расследования.

Прямой вопрос, вставший перед нами и членами Правления, суть следующий: обнаружились ли в результате следствия чрезвычайные обстоятельства, которые бы проливали подозрительный свет на смерть лорда Монтбарри? В ходе расследования, безусловно, обнаружились чрезвычайные обстоятельства, как то: исчезновение Феррари, необычное отсутствие домашней прислуги, таинственное письмо, которое по просьбе его светлости отослал врач. Но где доказательства, что любое из этих обстоятельств было бы подозрительным образом и непосредственно связано с тем единственным событием, которое нас интересовало, — со смертью лорда Монтбарри? В отсутствие такого доказательства и при наличии заключения двух знаменитых врачей совершенно невозможно оспаривать формулировку свидетельства, а именно: что его светлость умер естественной смертью. Мы вынуждены поэтому доложить, что нет никаких убедительных оснований для отказа в выплате той суммы, на которую была застрахована жизнь покойного лорда Монтбарри. Эту записку мы отсылаем завтрашней почтой, 10 декабря, дабы иметь время получить ваши дальнейшие инструкции (если таковые последуют) в ответ на телеграмму о завершении нашего расследования, которую мы отправляем сегодня вечером».

Глава 5

— Вот что, дорогуша, что у вас там есть — выкладывайте немедленно. Я не хочу без нужды вас торопить, но сейчас рабочее время, и, кроме вас, есть еще люди, которым я нужен.

Обращаясь с обычным для него грубоватым добродушием к жене Феррари, мистер Трой со значением взглянул на настольные часы и приготовился слушать, что ему имела сказать его посетительница.

— Это, сэр, опять к тому письму, с билетом на тысячу фунтов. — начала миссис Феррари. — Я выяснила, кто его послал.

Мистер Трой вздрогнул:

— Вот это новость! Кто же?

— Лорд Монтбарри, сэр.

Мистера Троя нелегко было удивить. Однако сообщение миссис Феррари буквально ошеломило его. Некоторое время он молча смотрел на нее в немом изумлении.

— Чепуха, — сказал он, приходя в себя. — Тут какая-то ошибка. Такого просто не может быть.

— Никакой ошибки нет, — как всегда уверенно возразила миссис Феррари. — Сегодня утром ко мне приходили два страховых агента, просили показать письмо. Так они прямо изумились, особенно, когда услышали про банкноту. Зато они знают, кто отправил письмо. По просьбе его светлости письмо послал из Венеции врач его светлости. Спросите их сами, сэр, если мне не верите. Такие вежливые джентльмены, спросили, как я могу объяснить, что лорд Монтбарри послал мне письмо и эти деньги. Я ответила им, как думаю: сказала, что его светлость проявил ко мне доброту.

— Проявил доброту? — в совершенном изумлении спросил мистер Трой.

— А как же, сэр? Лорд Монтбарри знает всех своих домочадцев и меня помнит еще с Ирландии, когда я ходила в школу в их поместье. Когда бы он смог, он бы защитил моего мужа, а он сам попал в лапы миледи и барона. Единственное, что он мог для меня сделать, это обеспечить вдову, как полагается благородному человеку.

— Прелестное объяснение, — сказал мистер Трой. — Как к нему отнеслись ваши гости из страховой конторы?

— Они спросили, есть ли у меня доказательства, что муж умер.

— И что вы им сказали?

— Я сказала: у меня есть больше, чем доказательства. У меня есть уверенность.

— Это, разумеется, их удовлетворило?

— На словах они этого не сказали, сэр. Они переглянулись друг с другом и потом попрощались.

— Хорошо, миссис Феррари. Если у вас нет какой-нибудь еще необыкновенной новости для меня, я, пожалуй, тоже с вами попрощаюсь. Я принимаю к сведению вашу информацию — поразительную, признаться, информацию — и, не располагая доказательствами, ничего больше сделать не могу.

— Я представлю вам доказательство, сэр, раз оно вам так нужно, — сказала миссис Феррари с достоинством. — Только сначала я хочу знать, как на это посмотрит закон. Вы, может, видели в газетах светскую хронику и знаете, что леди Монтбарри приехала в Лондон и остановились в отеле «Ньюбери». Я хочу к ней сходить.

— Что-что? А зачем, позвольте спросить?

Миссис Феррари перешла на заговорщицкий шепот:

— Чтобы заманить ее в ловушку. Я не назову горничной своего имени, скажу, будто бы по делу. А миледи с порога объявлю: «Я пришла, миледи, подтвердить получение денег, отправленных вдове Феррари». Ага, вот и вы вздрогнули, мистер Трой! Что значит — застать врасплох! Не беспокойтесь, сэр, я увижу доказательство, которое вам всем так нужно, на ее виноватом лице. Уж я замечу, если оно хоть чуть изменится. Мне только одно хочется узнать: как на это посмотрит закон?

— Закон посмотрит на это сквозь пальцы, — сдержанно ответил мистер Трой. — Другое дело, как на это посмотрит ее светлость. У вас в самом деле достанет смелости, миссис Феррари, выполнить свой замечательный план? Мисс Локвуд отзывалась о вас, как о человеке, скорее нервном и боязливом. Если я могу доверять собственным наблюдениям, вы, должен сказать, подтверждаете эту характеристику.

— Если бы вы пожили в деревне, сэр, а не в Лондоне, — ответила миссис Феррари, — вы бы знали, что иногда и овца бросается на собаку. Когда я буду стоять перед этой негодяйкой и думать об убитом муже, то если кому и придется испугаться, то, конечно, не мне. Прямо сейчас и пойду, сэр. Вы услышите, чем это кончится. До свиданья.

Нагнав страху, жена курьера набросила на плечи накидку и вышла из комнаты.

Мистер Трой улыбнулся, скорее сочувственно, нежели ядовито. «Простушка, — подумал он. — Если даже наполовину правда то, что говорят о леди Монтбарри, миссис Феррари с ее западней там нечего делать. Интересно, чем это все кончится?»

При всей своей опытности мистер Трой даже представить себе не мог, чем это все кончилось.

Тем временем миссис Феррари исполняла принятое ею решение. Прямо из конторы мистера Троя она отправилась в отель «Ньюбери». Леди Монтбарри была дома и была одна. Однако администрация отеля не решалась ее беспокоить, коль скоро гостья отказывалась назвать себя. С делом еще разбирались, когда в вестибюле появилась новая горничная ее светлости. Она была француженка и, когда спросили ее, решила вопрос быстро, просто и разумно, как полагается французам. У мадам была такая респектабельная внешность. (У мадам могли быть причины не называть себя, и милади[29] могла принять эти причины. Во всяком случае, распоряжения не принимать незнакомых дам не было, и мадам и милади предстояло разобраться самим.) Не будет ли мадам так любезна подняться за горничной к милади?

Хотя она и была полна решимости, но сердце миссис Феррари было готово выпрыгнуть из груди, когда провожатая ввела ее в приемную и постучала в дальнюю дверь.

Поразительно, как люди с тонкой нервной организацией чрезвычайным напряжением воли могут решиться на самые отчаянные поступки.

Из-за двери послышался низкий, печальный голос:

— Войдите.

Толкнув дверь, горничная доложила:

— К вам по делу, милади! — И тотчас удалилась.

В эти несколько секунд пугливая миссис Феррари справилась с колотящимся сердцем; чувствуя, как у нее холодеют руки, сохнет во рту и огнем пылает голова, она шагнула через порог и стала перед вдовой лорда Монтбарри, внешне держась с таким же отменным хладнокровием, как и сама ее сиятельство.

Несмотря на раннее время, в комнате был полумрак, шторы были опущены. Леди Монтбарри лежала спиной к окнам, словно ей был в тягость даже приглушенный свет. С того памятного дня, когда доктор Уайбрау видел ее у себя в приемной, она удручающе переменилась. Прежней красоты не осталось и следа, лицо усохло — кожа да кости; еще необычайнее стал контраст между мертвенно-бледным цветом лица и холодно сверкавшими темными глазами. Облаченная во все темное, за исключением сверкавшего белизной вдовьего чепца, с кошачьей грацией свернувшаяся на зеленой кушетке, она взглянула на незнакомку, нарушившую ее одиночество, с мимолетным любопытством. И тут же снова опустила глаза на щиток, которым прикрывалась от огня.

— Я вас не знаю, — сказала она. — Что вам нужно?

Миссис Феррари попыталась ответить. Первоначальный прилив смелости схлынул, отважные слова, которые она собиралась сказать, еще стучали в ее голове, но уста ее были мертвы. Повисло молчание. Леди Монтбарри снова взглянула на безгласную незнакомку.

— Вы не слышите меня? — спросила она.

Снова молчание.

Леди Монтбарри бесстрастно перевела глаза на щиток и задала следующий вопрос:

— Вам нужны деньги?

Деньги! Одно это слово подстегнуло угасавшее мужество жены курьера. Она собралась с силами, обрела голос:

— Будьте любезны взглянуть на меня, миледи, — сказала она в дерзком порыве.

Леди Монтбарри в третий раз подняла на нее глаза. С губ миссис Феррари сорвались роковые слова:

— Я пришла, миледи, чтобы подтвердить получение денег, отосланных вдове Феррари.

Блестящие темные глаза леди Монтбарри неотступно смотрели на женщину, обратившую к ней эти слова. Ни тень смущения или тревоги, ни минутный интерес не потревожили мертвенной застылости ее лица. Все так же покойно лежала она на кушетке, так же ровно держала свой щиток. Подвергнутая испытанию, она его выдержала.

Снова повисло молчание. Леди Монтбарри задумалась. На тонких губах обозначилась и тут же изгладилась улыбка, вместе печальная и жестокая. Она повела щитком в дальний угол комнаты.

— Будьте любезны, сядьте в то кресло, — сказала она.

Обескураженная, не зная, что говорить и как поступать, миссис Феррари безотчетно повиновалась. Поднявшись на кушетке, леди Монтбарри с нескрываемым интересом смотрела, как та проходит по комнате, потом снова прилегла.

— Нет, — сказала она вполголоса, — походка у нее твердая. Она не пьяна. Остается только предположить, что она сумасшедшая.

Больно уязвленная этими словами, миссис Феррари бросила в ответ:

— Я не больше, чем вы, пьяна или сумасшедшая.

— Вот как? — сказала леди Монтбарри. — Тогда вы просто нахалка. Я заметила, что в условиях своей ничем не сдерживаемой свободы невежественные англичане легко становятся нахалами. Нам, иностранцам, это особенно бросается в глаза на улице. Соответствовать вам я, разумеется, не собираюсь. Я вообще не представляю, что вам сказать. Моя горничная опрометчиво допустила вас ко мне. Видимо, ваша приличная внешность ввела ее в заблуждение. Кто вы, собственно говоря? Вы упомянули фамилию курьера, который очень странным образом нас покинул. Так он что, был женат? И вы его жена? А вы не знаете, где он находится?

Возмущение миссис Феррари прорвалось сквозь все препоны. Она двинулась к кушетке; отвечая гневно, с жаром, она уже ничего не страшилась.

— Я его вдова, и вы это знаете, злодейка! Ах, в недобрый час мисс Локвуд рекомендовала моего мужа его светлости!

Она едва успела договорить, как с кошачьей прытью леди Монтбарри метнулась с кушетки, схватила ее за плечи и стала неистово трясти.

— Лжете! Вы лжете! Вы лжете! — Трижды выкрикнув это обвинение, она отпустила ее и в отчаянии воздела руки к небу: — О Святая Мария! Неужели курьер попал ко мне через эту женщину? — Она стремительно кинулась за миссис Феррари, пытавшейся улизнуть из комнаты. — Останьтесь, глупая! И отвечайте. Если вздумаете возражать, то, Небо свидетель, я задушу вас вот этими руками. Садитесь и ничего не бойтесь. Несчастная, это я боюсь! Боюсь до потери рассудка. Признайтесь, что вы лгали, когда только что упомянули имя мисс Локвуд. Хотя нет, я не поверю вашей клятве. Я никому не поверю, кроме самой мисс Локвуд. Где она живет? Говорите адрес, ехидна, и можете убираться!

Объятая ужасом, миссис Феррари колебалась. Леди Монтбарри угрожающе вскинула руки и наставила на нее длинные худые восковые пальцы. При виде их миссис Феррари дрогнула и сказала адрес. Леди Монтбарри презрительно кивнула ей на дверь, но тут же передумала.

— Нет, стойте! Вы расскажете о случившемся мисс Локвуд, и она откажется меня принимать. Я пойду туда сейчас же, вместе с вами, но только до порога, в дом я вас не возьму. А сейчас сядьте, я звоню своей горничной. Отвернитесь. Ей незачем видеть ваше испуганное лицо.

Она позвонила, появилась горничная.

— Немедленно плащ и шляпу.

Горничная вынесла из спальни плащ и шляпу.

— Кэб к подъезду — и чтобы мигом!

Горничная исчезла.

Леди Монтбарри посмотрелась в зеркало и с той же кошачьей прытью обернулась к миссис Феррари.

— Я уже наполовину труп, правда? — сказала она с прорвавшейся невеселой иронией. — Дайте мне вашу руку.

Она взяла миссис Феррари за руку и вышла из комнаты.

— Пока вы меня слушаетесь, вам нечего бояться, — сказала она, спускаясь с ней по лестнице. — У дома мисс Локвуд мы расстанемся, и больше вы меня никогда не увидите.

В вестибюле их встретила хозяйка отеля. Леди Монтбарри с любезной улыбкой представила ей свою спутницу:

— Это мой добрый друг, миссис Феррари. Я так рада, что она зашла ко мне.

Хозяйка проводила их до двери. У подъезда их ждал кэб.

— После вас, миссис Феррари, — сказала ее сиятельство. — Скажите человеку, куда ехать.

Кэб тронулся. Настроение леди Монтбарри снова переменилось. С глухим страдальческим стоном она откинулась на подушки. Погруженная в свои мрачные мысли, она и думать забыла о спутнице, которую подчинила своей железной воле, и хранила зловещее молчание до самого дома мисс Локвуд. Там она воспрянула. Она вышла прежде, чем кучер спустился с козел, и захлопнула дверцу перед самым носом миссис Феррари.

— Отвезите даму еще на милю по пути к ее дому, — сказала она, расплачиваясь с кучером. Уже в следующую минуту она стучала в дверь. — Мисс Локвуд у себя?

— Да, мэм.

Она переступила через порог, и дверь закрылась за нею.

— Куда ехать, мэм? — спросил кучер.

Миссис Феррари поднесла руку ко лбу, собираясь с мыслями. Могла ли она покинуть друга и благодетельницу на милость леди Монтбарри? Она еще старательно и безуспешно соображала, как поступить, когда остановившийся у подъезда джентльмен бросил взгляд на оконце кэба и увидел ее.

— Вы тоже хотите зайти к мисс Агнес? — спросил он.

Это был Генри Уэствик. Узнав его, миссис Феррари благодарственно сложила руки.

— Входите же, сэр! — вскричала она. — Входите немедля! Эта страшная женщина у мисс Агнес. Идите и защитите ее!

— Какая женщина? — спросил Генри.

Ответ лишил его дара речи. Изумление и гнев отразились на его лице, когда он услышал ненавистное имя.

— Я позабочусь, — только и сказал он.

Он постучал и, в свою очередь, был впущен.

Глава 6

— Леди Монтбарри, мисс.

Агнес писала письмо, когда слуга поверг ее в изумление, назвав имя гостьи. Ее первым побуждением было не принимать непрошеную посетительницу. Но леди Монтбарри предусмотрительно шла следом за слугой. Агнес не успела открыть рот, как та уже входила в комнату.

— Прошу извинить, что я без приглашения, мисс Локвуд. Я должна задать вам один вопрос, ответ на который мне чрезвычайно важен. Кроме вас, никто мне не ответит. — Опустив долу сверкающие темные глаза, леди Монтбарри открыла встречу, выговорив эти слова низким, запинающимся голосом.

Агнес молча указала ей на кресло. На это у нее хватило сил — ни на что больше. Все, что она читала о тайной и зловещей жизни в венецианском палаццо, все, что слышала о печальной кончине Монтбарри, погребенного на чужбине, все, что знала о таинственном исчезновении Феррари, — все это разом ударило ей в голову, когда на пороге предстала закутанная в черное фигура.

Странное поведение леди Монтбарри добавило новых загадок к сомнениям и дурным предчувствиям, что мучили ее. Авантюристка, оставившая по себе память в обществах всей Европы, фурия, терзавшая в отеле миссис Феррари, она непостижимо преобразилась в робкую, трепетную женщину. Прорвавшись в комнату Агнес, леди Монтбарри, однако, так и не отважилась поднять на нее глаза. Она едва добрела до кресла, которое ей указали, и, опершись на спинку, пережидала.

— Дайте мне немного собраться с силами, — слабо сказала она.

Понурив голову, она стояла перед Агнес, словно сознающий свою вину преступник перед суровым судьей. Повисшая тишина была буквально напитана страхом с обеих сторон. Тут отворилась дверь, и вошел Генри Уэствик.

Метнув на леди Монтбарри пристальный взгляд, он с холодной вежливостью поклонился и молча прошел в комнату. При виде деверя женщина воспрянула духом. Распрямилась поникшая фигура. Она открыто, с вызовом взглянула в глаза Уэствику и с холодной, презрительной улыбкой вернула ему поклон.

Генри подошел к Агнес.

— Ты приглашала леди Монтбарри? — ровным голосом спросил он.

— Нет.

— Тебе желательно ее присутствие?

— Мне очень тяжело ее видеть.

Обернувшись, он взглянул на невестку.

— Вы слышите? — холодно спросил он.

— Слышу, — ответила она еще холоднее.

— Ваш визит, мягко выражаясь, некстати.

— Ваше вмешательство, мягко выражаясь, неуместно.

Уколов его ответом, она приблизилась к Агнес. Присутствие Генри Уэствика взбодрило ее, придало смелости.

— Позвольте спросить у вас одну вещь, мисс Локвуд, — сказала она с изысканной вежливостью. — Вам не доставит затруднений ответить. Когда курьер Феррари обращался к моему покойному мужу с просьбой о месте, разрешили ли вы…

Решимость покинула ее, она смолкла. Ее била дрожь, она упала в кресло и после минутной борьбы взяла себя в руки.

— Разрешили ли вы Феррари, — продолжала она, — действуя вашим именем, определиться к нам курьером?

Вопреки своему обычаю, Агнес не дала прямого ответа. То, что именно эта женщина упомянула, хотя бы мимоходом, имя Монтбарри, смутило и взволновало ее.

— Я много лет знаю жену Феррари, — начала она, — и заинтересована в том, чтобы…

Леди Монтбарри моляще вскинула руки.

— Ах, мисс Локвуд, не отвлекайтесь вы на эту жену! Дайте мне ясный ответ на ясный вопрос!

— Позволь, я ей отвечу, — шепнул Генри. — Я внесу полную ясность.

Агнес отрицательно повела рукой. Прервавшая ее реплика леди Монтбарри напомнила ей о чувстве долга перед собой.

— Когда Феррари писал покойному лорду Монтбарри, — сказала она, — он, безусловно, упомянул мое имя.

И все равно она искренне не понимала, какую цель преследует ее гостья. В своем нетерпении леди Монтбарри уже не владела собой. Она вскочила с кресла и двинулась к Агнес.

— С вашего ли ведома и позволения использовал Феррари ваше имя? — спросила она. — К этому сводится мой вопрос. Ради бога, ответьте: да или нет?

— Да.

Одно это слово подкосило леди Монтбарри. Ее пылавшее жизнью лицо враз увяло, она стояла истуканом перед Агнес, и таким глубоким был ее столбняк, что те двое не могли различить ее дыхания.

— Очнитесь, — нелюбезно окликнул ее Генри. — Вы получили ответ на свой вопрос.

Она повернулась к нему.

— Я получила свой приговор, — ответила она и сделала движение уходить.

К изумлению Генри, Агнес задержала ее:

— Погодите, леди Монтбарри. Я в свою очередь хочу вас спросить. Вы говорили о Феррари. О нем я тоже хочу поговорить.

Леди Монтбарри молча склонила голову. Она достала платок и дрожащей рукой поднесла его ко лбу. Увидев это, Агнес отшатнулась.

— Вам неприятен этот разговор? — осторожно спросила она.

Все так же молча леди Монтбарри жестом просила ее продолжать.

— О Феррари ничего не слышно в Англии, — сказала она. — Вы что-нибудь знаете? Если вы что-то слышали, может, вы скажете мне из сострадания к его жене?

Тонкие губы леди Монтбарри распустились в улыбку — печальную и жестокую одновременно.

— Почему вы меня спрашиваете об этом пропавшем курьере? — сказала она. — Когда приспеет время, мисс Локвуд, вы узнаете, что с ним сталось.

Агнес вздрогнула.

— Не понимаю, — сказала она. — Каким образом я узнаю? Мне кто-нибудь скажет?

— Кто-нибудь вам скажет.

Генри не мог дальше отмалчиваться.

— Этот «кто-нибудь» не вы ли, ваша светлость? — с издевательской вежливостью спросил он.

— Вы правы, мистер Уэствик, — ответила та с презрительным равнодушием. — В один прекрасный день я могу оказаться тем человеком, который расскажет мисс Локвуд, что сталось с Феррари, если… — Она смолкла, не сводя глаз с Агнес.

— Если что? — спросил Генри.

— Если мисс Локвуд вынудит меня к этому.

Агнес слушала, теряясь от изумления.

— «Вынудит»? — повторила она. — Как я могу вас вынудить? Вы хотите сказать, что моя воля сильнее вашей?

— А вы хотите сказать, что свеча не сжигает бабочку, когда та летит на ее огонь? — ответила леди Монтбарри. — Вы слышали когда-нибудь о такой вещи, как упоение ужасом? Оно-то и влечет меня к вам. Я не имею права приходить к вам, я не желаю приходить к вам: вы мой враг. Впервые в жизни вопреки моей воле я покоряюсь врагу. Судите сами: я жду, потому что вы велели ждать, и, пока я стою здесь перед вами, меня разбирает страх — клянусь вам! Не допускайте, чтобы я возбуждала в вас любопытство или жалость. Следуйте примеру мистера Уэствика. Будьте со мной жестки, грубы и неумолимы, как он. Отпустите меня. Велите мне уйти.

В этой странной речи честная и прямодушная Агнес уяснила для себя только одну вещь.

— Вы ошибаетесь, считая меня своим врагом, — сказала она. — Зло, что вы мне причинили, отдав руку лорду Монтбарри, было неумышленным. Я уже при его жизни простила вам свои страдания. Тем более я прощаю вам теперь, когда его нет.

Генри слушал ее со смешанным чувством восторга и раздражения.

— Не говори более! — воскликнул он. — Слишком много чести для нее. Она не стоит этого.

Его слова прошли не замеченными леди Монтбарри. Казалось, вниманием этой странно переменчивой женщины целиком завладели простые слова, в которые Агнес облекла свой ответ. Покуда она слушала, ее лицо принимало выражение тяжелой, безысходной печали. И разительно переменился голос, когда она заговорила. В нем звучало смирение, утратившее последнюю надежду.

— Добрая, невинная душа, — сказала она. — Что значит ваше участливое прощение? Что значат ваши прегрешения рядом с моими великими грехами, за которые с меня спросится? Я не хочу вас пугать. Просто я себя оплакиваю. Знаете ли вы, что такое — чувствовать надвигающуюся беду и при этом надеяться, что ваша уверенность не подтвердится? Когда я впервые встретила вас еще до замужества и впервые ощутила ваше влияние, у меня была эта надежда. Эта жалкая надежда теплилась во мне вплоть до сегодняшнего дня. Ответив на мой вопрос относительно Феррари, вы ее убили.

— Как я могла погубить вашу надежду? — спросила Агнес. — Если я разрешила Феррари упомянуть мое имя в письме лорду Монтбарри, то как это может быть связано со странными и страшными вещами, которые вы мне рассказываете?

— Близится время, мисс Локвуд, когда вы сами все раскроете. Пока же я постараюсь подобрать внятные слова, чтобы вы поняли, в чем состоит мой страх перед вами. В тот самый день, когда я похитила вашего героя и погубила вашу жизнь — я твердо уверена, что в тот самый день! — вас сделали орудием возмездия за все мои многие прошлые грехи. Такое и прежде случалось, когда один человек, сам того не ведая, способствовал тому, что в другом вызревало зло. И вы этому уже способствовали — и поспособствуете впредь. Вы подведете меня к тому дню, который все выявит и назначит мне наказание. Мы еще встретимся — в Англии или в Венеции, где умер мой муж, — и встретимся в последний раз.

При всем своем здравомыслии или неприязни к предрассудкам Агнес была под сильным впечатлением от той серьезности, с которой это все было высказано. Она побледнела и взглянула на Генри.

— Ты понимаешь ее? — спросила она.

— Нет ничего легче, — пренебрежительно отозвался он. — Она знает, что стало с Феррари, но признаться не смеет и городит всякую чепуху. Вели ей уйти.

Даже окажись здесь и залай собака, леди Монтбарри и тогда бы договорила все, что ей надо было сказать Агнес.

— Посоветуйте вашей забавной миссис Феррари еще немного подождать, — сказала она. — Что случилось с ее мужем, вы узнаете, а потом расскажете ей. Беспокоиться вам не о чем. Какой-нибудь пустяковый случай сведет нас в следующий раз — такой же пустяковый, как появление в нашем доме Феррари. Чепуха, говорите вы, мистер Уэствик? Будьте снисходительны к женщинам. Мы все городим чепуху. До свиданья, мисс Локвуд.

Она поспешно, словно боясь, что ее остановят во второй раз, открыла дверь и покинула их.

Глава 7

— Как ты думаешь, она сумасшедшая? — спросила Агнес.

— Просто испорченный человек, я думаю. Лживая, суеверная, неискоренимо жестокая, но не сумасшедшая. Главное, за чем она пришла сюда, это получить удовольствие, напугав тебя.

— Она действительно напугала меня. Стыдно сказать, но это так.

Генри взглянул на нее, помялся и опустился на кушетку рядом.

— Я очень тревожусь за тебя, Агнес, — сказал он. — Если бы не счастливый случай, надоумивший меня зайти к тебе сегодня, кто знает, что могла наговорить и даже сделать без свидетелей эта негодная женщина. Дорогая, ты ведешь до крайности беззащитную, одинокую жизнь. И мне больно думать об этом. Нужно изменить свою жизнь — особенно после сегодняшнего случая. Нет-нет, не надо говорить мне, что у тебя есть старая нянюшка. Она слишком старая, и она не твоего разряда — ее общество не может быть достаточной защитой для дамы твоего положения. Не заблуждайся относительно меня, Агнес: я говорю только из самой искренней преданности тебе. — Он замолчал и взял ее за руку.

Она сделала слабую попытку освободиться и смирилась.

— Неужели никогда не придет такой день, когда мне будет дано право защищать тебя? Когда ты навсегда станешь украшением и радостью моей жизни? — Он мягко пожал ее руку.

Она не отвечала. Ее лицо залил румянец. Глаза смотрели в сторону.

— Неужели я имел несчастье обидеть тебя? — спросил он.

На этот вопрос она ответила чуть слышно:

— Нет.

— Тогда я тебя расстроил?

— Ты заставил меня вспомнить грустные времена.

Больше она ничего не сказала, только попыталась освободить руку. По-прежнему задерживая ее, он поднес ее к губам.

— А я не могу заставить тебя подумать о других временах — о тех, что настанут и будут счастливее? Если ты не можешь не думать о прошлом, почему бы не оглянуться на то время, когда я тебя полюбил?

Она только вздохнула в ответ на его вопрос.

— Пощади меня, Генри, — грустно спросила она. — Не говори больше ничего.

Снова румянец залил ее щеки. Ее рука подрагивала в его руке. Она была неотразима: глаза опущены, еле заметно дышит грудь. В ту минуту он отдал бы все на свете, лишь бы заключить ее в объятия и поцеловать. Таинственный ток, перелившийся из его руки в ее руку, вероятно, подсказал ей, что было у него в мыслях. Она освободила руку и прямо взглянула на него. В ее глазах стояли слезы. Она молчала — глаза говорили вместо нее. Без гнева, без раздражения они молили не мучить ее больше в этот день.

— Скажи только, что ты меня простила, — сказал он, поднимаясь с кушетки.

— Да, — ответила она, — простила.

— Я не утратил твоего уважения, Агнес?

— Что ты!

— Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас?

Не отвечая, она поднялась и прошла к бюро. Письмо, что ей помешала дописать леди Монтбарри, так и лежало в бюваре. Она посмотрела на письмо, потом на Генри, и на ее лице зажглась улыбка, так восхищавшая всех.

— Пока не уходи, — сказала она, — у меня есть кое-что сказать. Даже не знаю, какие подобрать слова. Проще всего было бы, узнай ты это сам. Ты только что говорил о моей одинокой, незащищенной жизни. Да, признаться, это не очень счастливая жизнь, Генри. — Она замолчала, с озадачившим его удовлетворением видя тревогу на его лице. — Знаешь, я раньше тебя пришла к этой мысли, — продолжала она. — Я собираюсь произвести большие перемены в своей жизни, если только твой брат Стивен и его жена ответят согласием. — Говоря, она открыла ящичек стола, достала письмо и передала его Генри.

Он машинально взял его. Смутные опасения, вряд ли понятные ему самому, замкнули ему уста. Невозможно, чтобы перемена, о которой она говорила, могла означать ее намерение выйти замуж, и тем не менее он чувствовал необъяснимое желание читать это письмо. Их глаза встретились, она снова улыбнулась.

— Взгляни на адрес, — сказала она. — Тебе полагалось бы знать почерк, но, ручаюсь, ты его не знаешь.

Он взглянул на адрес, выведенный кривыми, крупными буквами — явно детской рукой. Тогда он сразу извлек письмо из конверта.

«Дорогая тетя Агнес! Наша гувернантка уходит. Она получила в наследство деньги и собственный дом. Мы ели торт и пили вино за ее здоровье. Вы обещали быть нашей гувернанткой, если нам понадобится другая. Вы нам нужны. Мама пока ничего не знает об этом. Пожалуйста, приезжайте, пока мама не взяла другую гувернантку. Любящая вас Люси, которая пишет это письмо. Клара и Бланш тоже пытались писать вам, но они слишком маленькие. Они просто промокали чернила».

— Это моя старшая племянница, — объяснила Агнес удивленно глядящему на нее Генри. — Дети привыкли звать меня тетей, когда я гостила в Ирландии у их матери прошлой осенью. Я была неразлучна с этими тремя девочками — других таких очаровательных детей я не видела. Это правда, что я предложила быть их гувернанткой, если таковая понадобится, когда возвращалась от них в Лондон. Перед твоим приходом я как раз писала их матери и предлагала свои услуги.

— Ты шутишь! — воскликнул Генри.

Агнес передала ему неоконченное письмо. Из того немногого, что там было написано, вполне явствовало, что она всерьез предлагает себя семейству Уэствиков в качестве гувернантки их детей. Генри не находил слов выразить свое изумление.

— Они не поверят, что ты пишешь всерьез, — сказал он.

— Почему? — спокойно спросила Агнес.

— С братом Стивеном вы кузены; с его женой вы старые подруги.

— Тем больше у них оснований доверить мне детей.

— Но ты им ровня, ты не должна этим зарабатывать себе на жизнь. Есть что-то абсурдное в том, что ты будешь у них гувернанткой.

— Да что же тут абсурдного? Дети меня любят, мать меня любит, отец бесконечно выказывает мне дружеское расположение. Я вполне подхожу для этого места, а что касается моего образования, то надо перезабыть все на свете, если я не смогу научить троих детей, старшей из которых всего одиннадцать лет. Ты говоришь, я им ровня. Но разве другие не служат гувернантками, будучи ровней людям, которым они служат? И потом, какая я им ровня? Мне сдается, что твой брат Стивен ближайший наследник титула. Разве не он станет новым лордом? Не трудись мне отвечать. Не будем спорить, права я или не права, занимая место гувернантки. Подождем, когда это случится. Мне надоело мое одинокое бесполезное существование. Я хочу внести в свою жизнь немного счастья и пользы, хочу жить с людьми, найти свое место среди них. Эти личные соображения я еще не привела в письме. Ты хуже меня знаешь своего брата и невестку, если сомневаешься в их ответе. Полагаю, у них довольно ума и сердца, чтобы сказать мне «да».

Так и не убежденный, Генри смирился.

Генри не любил экстравагантных отклонений от привычного распорядка жизни и уж совсем ничего хорошего не ждал от предполагавшейся перемены в жизни Агнес. Поглощенная новыми заботами, она, чего доброго, не так благосклонно будет слушать его, когда в следующий раз он заведет речь о сватовстве. «Одинокое бесполезное существование», на которое она жаловалась, определенно действовало в его пользу. Пока ее сердце было свободно, оно было достижимо; когда же им завладеют его племянницы, его будущее окутается туманом. Он достаточно хорошо знал женщин, чтобы не выказать сейчас эгоистических поползновений. С такой чуткой особой, как Агнес, единственно правильно держаться выжидательной политики.

— Письмо моей малышки племянницы, — сказал он, — возымело действие, на которое и не могла рассчитывать кроха. Оно напомнило мне дело, ради которого, собственно, я и пришел сегодня.

Агнес взглянула на детские каракули.

— Как же это удалось Люси? — спросила она.

— Гувернантка Люси не единственная счастливица, унаследовавшая деньги, — ответил Генри. — Твоя нянюшка дома?

— Не хочешь ли ты сказать, что она получила наследство?

— Она получила сто фунтов. Пошли за ней, Агнес, а я пока покажу письмо.

Он вынул из кармана пачку писем и просматривал их, пока Агнес звонила. Вернувшись, она увидела на столе отпечатанный лист бумаги. Это был проспект, наверху листа значилось: «Венецианская компания». Отель «Палас». Слова «Палас» и «Венецианская» напомнили ей о незваном визите леди Монтбарри.

— Что это? — спросила она, указывая на бумагу.

Генри оторвался от поисков и бросил взгляд на проспект.

— Очень многообещающее дело, — сказал он. — Большие отели всегда приносят неплохой доход, если ими хорошо управлять. Я знаком с будущим управляющим отеля и до такой степени ему доверяю, что стал акционером этой компании.

Ответ не совсем удовлетворил Агнес.

— Но почему отель называется «Палас»? — спросила она.

Генри взглянул на нее и понял причину, по которой она спрашивала.

— Да-да, — сказал он. — Это то самое палаццо, что Монтбарри снимал в Венеции. Компания приобрела его, чтобы переделать в отель.

Не проронив ни слова, Агнес отвернулась и села в кресло в глубине комнаты. Генри огорчил ее. Она прекрасно понимала, что младшие сыновья должны пополнять свой доход удачными сделками, однако известный предрассудок мешал одобрить его стремление извлечь выгоду из дома, в котором умер его брат. Не в силах понять этот сентиментальный подход к сугубо деловой проблеме, Генри снова занялся своими бумагами, недоумевая, почему так внезапно переменилась к нему Агнес. Наконец он нашел искомое письмо, и в ту же минуту в комнату вошла няня. Он бросил взгляд на Агнес, ожидая, что та заговорит первой. Но она даже не взглянула на вошедшую. Объяснить старухе, зачем ее вызвали, предстояло Генри.

— Ну что, няня, — сказал он, — вам привалило неожиданное счастье: вы получили в наследство сто фунтов.

Внешне няня не выказала радости. Подождав, пока сообщение о наследстве хорошо обоснуется в ее сознании, она ровным голосом спросила:

— А кто, с вашего позволения, завещал мне эти деньги, мистер Генри?

— Мой покойный брат, лорд Монтбарри.

Впервые проявив интерес к происходящему, Агнес взглянула в его сторону. Генри продолжал:

— По завещанию он оставил определенные суммы пережившим его домочадцам. Вот и письмо его адвоката, дающее вам право требовать с них деньги.

Благодарность принадлежит к редчайшим добродетелям в людях независимо от их общественного положения. В случае с няней о благодарности не могло быть и речи. Ее отношение к человеку, обманувшему и оставившему ее госпожу, было непоколебимо. Его ни в какой степени не изменило свалившееся на нее наследство.

— Интересно, кто это напомнил милорду о его старых домочадцах? — сказала она. — Сам бы он ни за что про нас не вспомнил.

Природа не терпит однообразия и даже в мягчайших душах держит про запас раздражительность. Редко-редко, но и Агнес могла вспылить. Нянино высказывание о Монтбарри вывело ее из равновесия.

— Если в тебе осталась хоть капля совести, — взорвалась она, — тебе должно быть стыдно за то, что ты только что сказала! Твоя неблагодарность возмутительна! Я оставляю вас наедине, Генри, вам будет нетрудно договориться. — Прозрачно намекнув тем самым, что он уже лишился ее расположения, она вышла из комнаты.

Эту резкую отповедь, высказанную в сильнейшем негодовании, няня восприняла, пожалуй, даже с юмором. Когда за Агнес закрылась дверь, этот философ в юбке подмигнула Генри.

— Упрямые они, молодые дамочки, — сказала она. — Даже когда милорд обманул ее, мисс Агнес не позволяла никому сказать худого слова о нем. А уж теперь, когда он умер, она и вовсе подобрела к нему. Попробуйте сказать слово против него — тут же взовьется. Упрямая! Держитесь ее, мастер Генри, держитесь ее!

— Похоже, вы на нее не обиделись, — сказал Генри.

— Чтобы я на нее обижалась? — удивилась няня. — Я только рада, когда она злится. Сразу вспоминаю ее маленькой, когда, бывало, приду попрощаться с ней на ночь, а она меня поцелует и скажет: «Няня, это я не нарочно». А что до этих денег, мастер Генри… Будь я моложе, я потратила бы их на обнову и украшения, а сейчас я старовата. Что мне делать с этим наследством, когда получу?

— Отдайте его под проценты, — предложил Генри. — За год будет кое-что набегать.

— Сколько будет набегать? — спросила няня.

— Если вы поместите вашу сотню фунтов в ценные бумаги, то за год это будет от трех до четырех фунтов.

Няня помотала головой:

— Три или четыре фунта в год? Это мне не годится. Мне нужно больше. Послушайте, мастер Генри. Я этими деньгами не дорожу: человека, который мне их оставил, я никогда не любила. Потеряй я их завтра, я не умру от огорчения. Я и так обеспечена до конца своих дней. Вы, я слышала, играете на бирже. Пристройте вы меня к чему-нибудь выгодному. Рисковать так рисковать! А эти ценные бумаги… — И она щелкнула пальцами, выказывая презрение к трехпроцентной ставке на капитал.

Генри взял со стола проспект компании венецианского отеля.

— Занятная вы женщина, — сказал он. — Вот, отчаянный вы биржевик, вот дело, стоящее риска. Только держите это в секрете от мисс Агнес. Я совершенно не уверен, что она одобрит мое пособничество вам.

Няня вынула очки. «Гарантированный доход шесть процентов, — читала она, — причем у Правления есть все основания думать, что десять и более процентов могут быть со временем выплачены акционерам отеля».

— Пристройте меня сюда, мастер Генри! И всем своим друзьям, где их ни встретите, рекомендуйте этот отель!

Так вслед за расчетливым Генри и няня связала свои материальные интересы с домом, где умер лорд Монтбарри.

Прошло три дня, прежде чем Генри снова пришел к Агнес. На этот раз облачко, набежавшее на их отношения, окончательно развеялось. Она разговаривала с ним еще сердечнее, чем прежде. Она вообще была в приподнятом настроении. На ее письмо миссис Стивен Уэствик ответила уже обратной почтой. Предложение было с радостью принято — с одной-единственной поправкой: ей предстояло погостить у Уэствиков месяц, и, если ей действительно понравится учить детей, она будет и гувернанткой, и тетей, и кузиной — всем сразу, а уедет от них в одном случае (и на этом особо настаивали ее ирландские друзья): если она выйдет замуж.

— Ты видишь, я была права, — сказала она Генри.

Он по-прежнему не мог поверить.

— Ты действительно едешь? — спросил он.

— На следующей неделе.

— Когда же мы снова увидимся?

— Ты знаешь, что тебя всегда ждут в доме твоего брата. Мы увидимся, когда ты только пожелаешь. — Она протянула ему руку. — Извини, что я уже с тобой прощаюсь: я начинаю собираться.

Прощаясь, Генри хотел ее поцеловать. Она отшатнулась.

— Почему нельзя? Я твой кузен, — сказал он.

— Вот это мне и не нравится, — ответила она.

Генри взглянул на нее и смирился. То, что она запретила воспользоваться правами родственника, было в его глазах добрым знаком. Это было как бы поощрением на роль возлюбленного.

На следующей неделе Агнес выехала из Лондона в Ирландию. Как выяснилось, это не станет конечным пунктом ее путешествия. Поездка в Ирландию была лишь начальной стадией ее окольного пути, который приведет ее в венецианское палаццо.

Часть третья

Глава 1

Весной 1861 года Агнес обосновалась в поместье своих друзей, по смерти своего бездетного родственника ставших лордом и леди Монтбарри. Старая няня осталась при ней. В радушном ирландском доме нашлось и ей место, приличное ее годам. Она была совершенно счастлива в новой обстановке, и первые полугодовые дивиденды венецианского отеля она истратила широким жестом на подарки детям.

В начале того же года обе страховые конторы смирились с обстоятельствами и выплатили десять тысяч фунтов. Сразу после этого вдова первого лорда Монтбарри уехала из Англии с бароном Риваром в Соединенные Штаты. Целью барона, как объясняли научные обозреватели газет, было знакомство с новинками экспериментальной химии в великой Американской республике. На расспросы друзей его сестра отвечала, что уезжает с ним, надеясь в новой обстановке найти утешение после постигшей ее тяжелой утраты. Выслушав эту новость от Генри Уэствика, гостившего тогда у брата, Агнес ощутила известного рода облегчение.

— Теперь, когда нас разделяет Атлантический океан, — сказала она, — я наконец отделаюсь от этой женщины.

Но не прошло и недели, как случай вновь напомнил Агнес о ней.

В тот день Генри был вынужден вернуться по делам в Лондон. Утром он в очередной раз приступил к Агнес с предложением руки и сердца, и, как он и ожидал, невольным препятствием на пути к успеху оказались дети. С другой стороны он заручился надежной поддержкой невестки.

— Имей немного терпения, — сказала ему новоиспеченная леди Монтбарри, — и предоставь мне повернуть влияние детей в нужную сторону. Если возможно убедить ее выслушать тебя, они это сделают.

Обе дамы проводили Генри и еще нескольких уезжающих гостей на станцию, а когда вернулись, слуга доложил, что «некто Ролланд» желает видеть ее светлость.

— Это женщина?

— Да, миледи.

Леди Монтбарри повернулась к Агнес.

— Это та самая «некто», на помощь которой рассчитывал ваш адвокат, когда пытался найти следы пропавшего курьера.

— Неужели та горничная-англичанка, что была у леди Монтбарри в Венеции?

— Дорогая, пожалуйста, не называй моим нынешним именем гадкую вдову Монтбарри. Мы со Стивеном договорились оставить за ней ее иностранный титул, — какой был у нее до замужества. Я — леди Монтбарри, она — графиня. В этом случае не будет никакой путаницы. Миссис Ролланд служила у меня, прежде чем стать горничной графини. Она чрезвычайно положительная особа с одним-единственным недостатком, из-за которого я ее и отослала. У нее ужасный характер. В людской на нее постоянно жаловались. Ты хочешь ее увидеть?

Агнес изъявила такую готовность, втайне надеясь узнать что-нибудь для жены курьера. Неудавшиеся попытки отыскать пропавшего мужа миссис Феррари восприняла как окончательный приговор. Она намеренно носила траур и на жизнь зарабатывала службой, которую неистощимая на доброту Агнес нашла ей в Лондоне. То, что могла сказать бывшая компаньонка Феррари, давало последний шанс проникнуть в тайну его исчезновения. Возбужденная ожиданиями, Агнес прошла вслед за подругой в комнату, где их ждала миссис Ролланд.

Высокая сухопарая женщина, уже в годах, с запавшими глазами и проседью в волосах, чопорно поднялась со стула и церемонно поклонилась вошедшим. Тотчас был виден человек безупречно положительный, хотя и с обескураживающей внешностью. Большие кустистые брови, важный низкий голос, резкие, независимые манеры и совершенное отсутствие женственной мягкости в фигуре — все в этой замечательной особе являло добродетель в ее наименее привлекательном виде. Знакомясь с ней, люди обычно недоумевали, отчего она не мужчина.

— Как драгоценное здоровье, миссис Ролланд?

— По моим летам, леди. Грех жаловаться.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезна?

— Ваша милость окажет мне огромную услугу, если даст отзыв о моей службе у вас. Мне предложили место — ухаживать за больной леди, что поселилась здесь недавно.

— А, да, я слышала. Это миссис Карбери, у нее прелестная племянница. Но вы ведь ушли от меня некоторое время назад, миссис Ролланд. Миссис Карбери, безусловно, рассчитывает получить отзыв с вашего последнего места.

Запавшие глаза миссис Ролланд вспыхнули благородным негодованием. Она закашлялась, отвечая, словно слова «последнее место» костью стали у нее в горле.

— Я объяснила миссис Карбери, миледи, что дамы, у которой я была в услужении последнее время — в присутствии вашей светлости не могу ее титуловать, — нет в Англии, она уехала в Америку. Миссис Карбери знает, что я ушла от нее по доброй воле, знает почему и одобряет мой шаг. Одного слова вашей светлости будет достаточно, чтобы я получила это место.

— Хорошо, миссис Ролланд. Если так, то я не возражаю быть вашим поручителем. Завтра, до двух часов, миссис Карбери застанет меня дома.

— Миссис Карбери нездорова и не выходит из дома. Если ваша светлость не возражает, то навести справки придет ее племянница, миссис Холдейн.

— Я нисколько не возражаю. Приглашение в равной степени распространяется и на прелестную племянницу. Одну минутку, миссис Ролланд! Это мисс Локвуд, кузина моего мужа и моя добрая приятельница. Ей было бы любопытно поговорить с вами о курьере, который был в услужении у лорда Монтбарри в Венеции.

Сдвинув кустистые брови, миссис Ролланд выразила резкое недовольство темой разговора.

— Мне неприятно слышать это, миледи, — всего-навсего сказала она в ответ.

— Возможно, вы не в курсе того, что случилось в Венеции после вашего отъезда, — решилась вступить Агнес. — Феррари скрылся из дворца, и с тех пор о нем ничего не слышно.

Миссис Ролланд закрыла глаза, словно изгоняя призрак пропавшего курьера, недостойный являться приличной даме.

— Я ничему не удивлюсь из того, что мог натворить мистер Феррари, — ответила она почти басом.

— Вы так резко отзываетесь о нем… — сказала Агнес.

Миссис Ролланд раскрыла глаза.

— Я ни о ком не отзываюсь резко, не имея на то оснований, — сказала она. — По отношению ко мне, мисс Локвуд, мистер Феррари повел себя так, как не позволял себе ни один мужчина — ни до него, ни после.

— Что же он такое сделал?

С застывшим ужасом в глазах миссис Ролланд отвечала:

— Он позволил себе вольность.

Леди Монтбарри резко отвернулась и, давясь от смеха, прикрыла рот платком.

Мрачно упиваясь растерянностью Агнес, миссис Ролланд продолжала:

— Когда же я потребовала извинений, он заявил, что ему скучно в Венеции и он не знает, как себя занять.

— Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, — сказала Агнес. — Я спрашиваю о Феррари не из собственного интереса. Вы знаете, что он женат?

— Мне жаль его жену, — сказала миссис Ролланд.

— Естественно, что она переживает из-за него, — продолжала Агнес.

— Она должна была благодарить Бога, что избавилась от него, — вставила миссис Ролланд.

Агнес не давала себя сбить.

— Я знала миссис Феррари еще девочкой, и мне очень хочется помочь ей в этом деле. Там, в Венеции, вы не заметили чего-нибудь такого, что могло бы объяснить мне странное исчезновение ее мужа? В каких отношениях, например, он был со своими господами?

— С госпожой — в самых приятельских, — ответила миссис Ролланд, — чего уважающий себя слуга-англичанин не должен допускать. Она поощряла его откровенничать о всех его делах — и как у него с женой, и как с деньгами, и все в этом роде, как будто они были ровня друг другу! Срамота — иначе я это не могу назвать.

— А с господином? — продолжала Агнес. — Какие у него были отношения с лордом Монтбарри?

— Милорд проводил все время за письменным столом или в постели, — отвечала миссис Ролланд, особо важным голосом выражая уважение к памяти его светлости. — Мистер Феррари получал жалованье в срок, и больше его ничто не волновало. «Если бы я мог себе это позволить, я бы тоже ушел отсюда. Но я не могу себе позволить…» Феррари мне это сказал в то утро, когда я уходила из дворца. Я не ответила. После того, что произошло (я вам говорила), я, естественно, не разговаривала с мистером Феррари.

— И вы так-таки ничего не скажете мне, что могло бы пролить свет на это дело?

— Ничего не скажу, — ответила миссис Ролланд с нескрываемым удовольствием от причиняемой досады.

— Там был еще один член семьи, — сказала Агнес, решив до конца использовать представившуюся возможность. — Барон Ривар.

Миссис Ролланд воздела свои большие руки в порыжевших черных печатках, протестуя против того, чтобы разбирательство выходило на это имя.

— Разве вам не известно, миссис, что я оставила место после того, как стала свидетельницей…

Агнес прервала ее.

— Я единственно хотела спросить, — заспешила она, — не было ли в словах или поступках барона чего-нибудь такого, что могло объяснить странное поведение Феррари?

— Мне это неизвестно, — сказала миссис Ролланд. — Барон и мистер Феррари были, если позволительно так выразиться, два сапога пара. Оба эти проходимца стоили друг друга. Я справедливый человек, и я приведу вам один пример. Как раз за день до моего ухода, проходя мимо открытой двери, я услышала, как барон сказал: «Феррари, мне нужна тысяча фунтов. Что бы вы сделали ради тысячи фунтов?» Я услышала ответ Феррари: «Что угодно, сэр. Только бы не попасться». И оба рассмеялись. Больше я не слышала. Сами делайте вывод, мисс.

Агнес на минуту задумалась. Именно тысячу фунтов прислал миссис Феррари анонимный корреспондент. Не было ли тут связи с разговором между бароном и Феррари? Расспрашивать дальше миссис Ролланд не имело смысла. Хоть сколько-нибудь полезных сведений она не сообщит. Не оставалось ничего другого, как отпустить ее. Итак, еще одна попытка напасть на след пропавшего человека оказалась напрасной.

В тот день обедали в семейном кругу. Из гостей остался только племянник лорда Монтбарри — старший сын его сестры, леди Барвилл. Леди Монтбарри не удержалась и рассказала историю о первом и последнем покушении на добродетель миссис Ролланд, с комическим правдоподобием воспроизводя ее низкий, мрачный голос. Когда муж спросил, с какой целью являлось в дом это пугало, она, естественно, упомянула мисс Холдейн и ее предстоящий визит. До того задумчивый и молчаливый, Артур Барвилл с необыкновенным жаром вмешался в разговор.

— Мисс Холдейн самая очаровательная девушка в Ирландии, — сказал он. — Я мельком видел ее вчера у них в саду, когда ехал вдоль ограды. В какое время она приходит? Около двух? Я как будто случайно зайду в гостиную. До смерти хочется, чтобы меня представили.

Его пылкость позабавила Агнес:

— Уж не влюбился ли ты в мисс Холдейн? — спросила она.

Артур ответил совершенно серьезно:

— Мне не до шуток. Я сегодня целый день проторчал около сада, надеясь ее снова увидеть. Сделать меня счастливейшим или несчастным зависит только от мисс Холдейн.

— Глупый мальчик! Как ты можешь нести такую чушь?

Он, несомненно, нес чушь. Но если бы Агнес знала, что здесь была не одна чушь! Сам того не ведая, он еще на один перегон приблизил ее к Венеции.

Глава 2

Пока шло лето, переделка венецианского палаццо в современный отель быстро продвигалась к завершению.

Было разумно решено не трогать снаружи здание, выходившее фасадом на канал. Зато внутри потребовалось целиком перекроить размеры и расположение помещений. Обширный зал был разгорожен на апартаменты по три-четыре комнаты. На верхних этажах просторные коридоры легко превратились в спаленки для прислуги и приезжающих с ограниченными средствами. Нетронутыми оставались лишь основательные полы и потолки. Прекрасно сохранившийся потолок после расчистки, с обновленной позолотой, прибавил красоты и торжественности лучшим комнатам отеля. В целости был сохранен интерьер самых крайних помещений здания на первом и втором этаже. Вполне умеренных размеров, прелестно декорированные, эти комнаты по предложению архитектора были оставлены в прежнем виде. Уже потом выяснилось, что именно эти покои занимали лорд Монтбарри (на первом этаже) и барон Риван (на втором). Комната, в которой умер лорд Монтбарри, по-прежнему оставалась спальней и именовалась теперь «номер 14». Спальня же барона над нею в регистрационной книге значилась «номер 38». После того как освежили роспись на стенах и потолках, а тяжелые дубовые кровати, кресла и столы заменили светлой, легкой, роскошной современной мебелью, обе эти комнаты обещали стать самыми привлекательными и самыми удобными спальнями в отеле. Прекрасные столовые, гостиные, бильярдные, курительные превратили некогда запущенный и бесполезный цокольный этаж в современный дворец. Даже напоминавший каземат подвал с новейшим освещением и вентиляцией словно по волшебству превратился в кухни, в людские, холодильные камеры и винные погреба, заслуженно подтверждавшие репутацию лучшего итальянского отеля, каким он и был семнадцать лет назад.

Из летней Венеции перенесясь в летнюю Ирландию, отметим, что миссис Ролланд получила место сиделки при немощной миссис Карбери и что прелестная миссис Холдейн, подобно Цезарю в юбке, пришла, увидела и победила дом лорда Монтбарри в свой первый же визит.

В похвалах ей дамы не уступали самому Артуру Барвиллу. Лорд Монтбарри сказал, что он впервые встречает совершенно прелестную женщину, даже не подозревающую, насколько она привлекательна. Старая няня сказала, что она словно сошла с картины, не хватало только золотой рамы для полного впечатления. Со своей стороны, мисс Холдейн вернулась от лорда Монтбарри совершенно очарованная своими новыми знакомыми. В тот же день явился Артур Барвилл с фруктами и цветами для миссис Карбери и наставлением узнать, в состоянии ли та принять утром лорда и леди Монтбарри и мисс Локвуд. Через неделю оба семейства были в самых дружеских отношениях. Прикованная болезнью позвоночника к софе, миссис Карбери лишь с помощью племянницы утоляла одну из немногих оставшихся ей радостей — слушать чтение новейших романов. Узнав об этом, Артур вызвался сменять мисс Холдейн в роли чтеца. У него были золотые руки, он внес некоторые усовершенствования в кушетку миссис Карбери, сделал удобным ее перемещение из спальни в гостиную, чем облегчил ее страдания и скрасил унылую жизнь. Заслуженная благодарность тетки вкупе с бесспорными достоинствами Артура быстро обеспечили ему благосклонность очаровательной племянницы. Разумеется, она знала, что он влюблен в нее, хотя сам он скромно помалкивал на сей счет. Ей труднее было разобраться в своих чувствах. Близко наблюдая молодую пару и к тому же не имея других впечатлений в своем вынужденном одиночестве, больная подметила, как в присутствии Артура мисс Холдейн заметно оживляется, чего за ней никогда не водилось в общении с другими поклонниками. Придя к определенным выводам, миссис Карбери в интересах Артура подвергла их проверке.

— Не представляю, что я буду делать, — сказала она однажды, — когда Артур уедет.

Оторвавшись от работы, мисс Холдейн вскинула на нее глаза.

— Он не собирается уезжать! — воскликнула она.

— Дорогая моя! Он и так гостит у дяди второй месяц. Наверняка родители ждут его домой.

Из этого затруднения мисс Холдейн вышла, высказав предположение, которое могло зародиться только в душевном сумбуре.

— А почему родителям не навестить его у лорда Монтбарри? — спросила она. — Дом сэра Теодора всего в тридцати милях отсюда, леди Барвилл все-таки сестра лорда Монтбарри. Им нет необходимости соблюдать этикет.

— У них могут быть другие планы, — заметила леди Карбери.

— Откуда мы это знаем, тетушка? Может быть, ты спросишь Артура?

— Может быть, ты его спросишь?

Мисс Холдейн склонилась над работой. Но тетка уже заметила выражение ее лица, которое выдало ее с головой.

Когда на следующий день пришел Артур, миссис Карбери, воспользовавшись тем, что племянница была в саду, переговорила с ним. Только что пришедший новый роман остался лежать на столике невостребованным, Артур отправился к мисс Холдейн в сад. На следующий день он написал домой письмо, вложив фотографическую карточку мисс Холдейн, и к концу недели сэр Теодор и леди Барвилл прибыли в поместье лорда Монтбарри и могли воочию убедиться, насколько портрет соответствует оригиналу. Сами они поженились молодыми, и, как ни странно, у них не было предубеждения против ранних браков. Проблема возраста, таким образом, была снята, а других препятствий у любви не было. Единственный ребенок, мисс Холдейн имела вполне достаточное состояние. Университетские успехи Артура заслуживали похвалы, но, безусловно, не были столь блестящими, чтобы посчитать катастрофическим его уход. Старший сын сэра Теодора, он мог не беспокоиться о своем будущем. Не было никаких оснований томить любящих ожиданием, как и не было оснований тянуть со свадьбой в сентябре. На время неизбежного заграничного путешествия молодоженов у миссис Карбери согласилась пожить ее сестра. После медового месяца молодожены должны были вернуться в Ирландию и поселиться в большом и удобном доме миссис Карбери.

Обо всем этом было договорено уже в начале августа. Примерно в это же время завершились переделочные работы в Венеции. Проветривались комнаты, заполнялись погреба, управляющий подбирал армию опытных слуг, и на всю Европу было объявлено, что отель открывается в октябре.

Глава 3

Из письма мисс Агнес Локвуд миссис Феррари.

«Я обещала тебе, дорогая Эмили, представить отчет о свадьбе мистера Артура Барвилла и мисс Холдейн. Она имела место десять дней назад. Однако в отсутствие хозяев на меня свалилось столько дел, что я только сегодня выбралась написать тебе.

Учитывая болезненное состояние тетушки мисс Холдейн, на свадьбу пригласили только родственников с обеих сторон. От семейства Монтбарри, кроме самих лорда и леди Монтбарри, присутствовали сэр Теодор и леди Барвилл, миссис Норбери (ты, может быть, помнишь: это вторая сестра его светлости), мистер Фрэнсис и мистер Генри Уэствики. Трое девочек и я были подружками невесты. К нам присоединились еще две барышни — кузины невесты, очень милые девушки. На нас были белые платья, отделанные зеленым — в честь Ирландии; у каждой на руке был красивый золотой браслет — подарок жениха. Добавь к перечисленным старших членов семьи, миссис Карбери и старых слуг из обоих домов, за дальним концом стола возглашавших здравицы молодоженам, и ты будешь иметь полный список гостей, вкушавших свадебное угощение.

Погода была великолепная, служба прошла прекрасно, с музыкой. Нет слов, как прелестно выглядела и держалась невеста. За обедом мы много веселились, в целом было сказано много хороших слов. Последним, уже под самый конец, всех затмив, произнес спич мистер Генри Уэствик. Он высказал счастливую мысль, которая внесет неожиданные перемены в мою жизнь.

Насколько помню, он закончил такими словами: „Мы едины в одном чувстве: жаль, что приближается час расставания, и хорошо бы встретиться снова. Так почему нам не встретиться снова? Сейчас осень, многие из нас разъезжаются на отдых. Если у вас нет других планов, может быть, мы присоединимся к нашим юным друзьям в конце их свадебного путешествия и повторим это восхитительное дружеское застолье, еще раз отпраздновав их медовый месяц? Сейчас молодые едут в Германию и Тироль, а потом в Италию. Я предлагаю предоставить их самим себе на целый месяц, а в конце его всем съехаться на севере Италии — в Венеции, например“.

Это предложение было встречено шумными рукоплесканиями, по милости моей драгоценной нянюшки сменившимися хохотом. В ту самую минуту, когда мистер Уэствик произнес слово „Венеция“, она вскочила на своем конце стола и во весь голос крикнула:

„Езжайте в наш отель, леди и джентльмены! Мы уже имеем шесть процентов на свой капитал, а если вы там все соберетесь и раскошелитесь, то тут же положим себе в карман все десять! Спросите мистера Генри!“

Столь бесцеремонно призванный к ответу, мистер Уэствик вынужден был объяснить, что к нему обращаются как к акционеру новой венецианской компании и что он от имени няни вложил в дело небольшую сумму денег (весьма неосмотрительный поступок, на мой взгляд). Присутствовавшие, развеселившись, провозгласили новый тост: „За успех няниного отеля! За быстрый рост дивидендов!“

Когда пришло время всерьез обсудить встречу в Венеции, выявились сложности, поскольку многие гости уже приняли другие приглашения на осень. Из родственников миссис Карбери лишь двое оказались свободны и могли прибыть на встречу. В нашем семействе вольных птиц оказалось больше. Мистер Генри Уэствик решил ехать в Венецию раньше всех, чтобы убедиться в готовности нового отеля к открытию. Миссис Норбери и мистер Фрэнсис Уэствик вызвались сопровождать его, а после уговоров пошли на уступки лорд и леди Монтбарри. На Венецию его светлость не мог выкроить времени, но решил с леди Монтбарри проводить до Парижа миссис Норбери и мистера Фрэнсиса Уэствика. Пять дней назад они уехали в Лондон, где встретятся со своими попутчиками, а меня оставили тут опекать всю ненаглядную троицу. Конечно, дети умоляли папу и маму взять их с собой; однако было сочтено за лучшее не прерывать учебы и не подвергать их утомительной дороге — обе младшие совсем крохи.

Сегодня утром я получила из Кёльна очаровательнее письмо от наших новобрачных. Ты не представляешь, как скромно и мило заверяет она меня в своем счастье. В Ирландии говорят: есть люди, которым повезло родиться, — и Артур Барвилл, я думаю, из таких.

Надеюсь услышать от тебя добрые вести о здоровье и настроении и что служба тебе по-прежнему нравится.

Твой верный друг А. Л.».

Агнес только-только закончила и отдала письмо, как в комнату вошла ее старшая ученица и сообщила поразительную новость: из Парижа вернулся слуга, взятый лордом Монтбарри в дорогу. Тревожась, не случилось ли беды, она выбежала в вестибюль. Ее лицо раньше слов выразило, как сильно она перепугана.

— Ничего страшного, мисс! — поспешил заверить ее слуга. — Милорд и миледи предаются веселью в Париже. Им только хочется, чтобы вы и барышни были с ними. — С этими удивительными словами он передал Агнес письмо от леди Монтбарри.

«Дорогая моя Агнес, — читала она, — восхитительная перемена обстановки — не забывай, что последний раз я была на континенте шесть лет назад, — так вскружила мне голову, что я употребила все свои чары, чтобы уломать лорда Монтбарри поехать в Венецию. И, короче говоря, я в этом преуспела. Чтобы не упустить почту в Англию, он сейчас отправился к себе в комнату писать оправдательные письма. Желаю тебе такого же хорошего мужа, моя дорогая, когда приспеет твое время! Пока же для полного счастья мне не хватает тебя и драгоценных малюток. Монтбарри без них тоже плохо, хотя он не хочет в этом признаться. Все это не сулит тебе больших хлопот. Доставивший тебе эти торопливые строки Луис позаботится о вас в пути до Парижа. Поцелуй за меня детей тысячу раз — а учеба подождет! Немедля собирай вещи, дорогая, а я тебя за это полюблю еще больше.

Твой любящий друг Адела Монтбарри».

Агнес сложила письмо и, взбудораженная, пошла остыть к себе в комнату. Первоначальный восторг при мысли увидеть Венецию сменился менее приятными чувствами. Когда к ней вернулось обычное самообладание, она с неудовольствием вспомнила прощальные слова вдовы Монтбарри: «Мы встретимся снова — здесь ли, в Англии, или в Венеции, где умер мой муж, и встретимся в последний раз».

В конце концов, это всего лишь совпадение, что именно после этих слов ход событий неожиданно увлекал Агнес в Венецию. Точно ли, что эта зловещая прорицательница еще в Америке и между ними тысячи и тысячи миль? А может, ход событий и ее влечет сейчас в Венецию? Агнес вскочила с кресла, устыдившись, что хоть на минуту поддалась суеверию, внушившему ей эти мысли.

Она позвонила, послала за своими подопечными и объявила домашним о скором отъезде. Шумный восторг детей, лихорадка быстрых сборов придали ей новые силы. Как они того заслуживали, она брезгливо отринула нелепые опасения. Она работала, как могут работать только женщины, отдающиеся делу всем сердцем. В тот же день путешественники добрались до Дублина и сразу сели на корабль, отплывавший в Англию. А через два дня они были в Париже с лордом и леди Монтбарри.

Часть четвертая

Глава 1

Было 20 сентября, когда Агнес с детьми приехали в Париж. А миссис Норбери и ее брат Фрэнсис уже начали свое итальянское путешествие — по меньшей мере за три недели до того, как открывшийся отель примет приезжающих.

Виновником этого заблаговременного отъезда был Фрэнсис Уэствик.

Подобно своему младшему брату Генри, он упрочил свое финансовое положение благодаря собственной энергии и смекалке — с той лишь разницей, что действовал он в области искусства. Сначала он зарабатывал деньги, выпуская еженедельную газету, потом вложил доход в один лондонский театр. Это прекрасно поставленное дело пользовалось у публики твердой и великодушной поддержкой. Раздумывая, чем привлечь театралов в наступающем зимнем сезоне, Фрэнсис решил встряхнуть пресыщенных балетоманов зрелищем собственного изобретения, где танец сочетался с драматическим действием. Соответственно сейчас он был занят поисками лучшей танцовщицы, какая только могла отыскаться на континенте, с, непременным условием, чтобы та была привлекательна. Прослышав от своих зарубежных корреспондентов, что в Милане и Флоренции блеснули две дебютантки, он пожелал непременно посетить оба города и составить собственное мнение о достоинствах обеих танцовщиц, после чего присоединиться к новобрачным в Венеции. У его вдовой сестры были друзья во Флоренции, ей хотелось их увидеть, и она охотно составила ему компанию. В ожидании дня, на который был назначен семейный сбор в Венеции, Монтбарри оставались в Париже. Во французской столице их нашел Генри проездом из Лондона на открытие нового отеля.

Вопреки советам леди Монтбарри, он воспользовался встречей с Агнес, чтобы возобновить свои домогательства. Трудно было выбрать менее удачное время для выяснения отношений. Ни сама она, ни окружающие не могли этого понять, но парижские увеселения подействовали на Агнес угнетающе. Она не жаловалась на нездоровье; она охотно отдавалась калейдоскопу развлечений, какие предлагает иностранцам выдумка этого самого бойкого народа на свете, но ничто не встряхнуло ее, ей было скучно и утомительно все это. В таком душевном и физическом состоянии неуместные речи Генри не только не встретили благожелательного отклика, но и просто переполнили чашу терпения: она откровенно и наотрез отказалась слушать его.

— Зачем ты напоминаешь мне о том, что я перестрадала? — раздраженно спросила она. — Неужели ты не видишь, что это оставило след во мне на всю жизнь?

— Я полагал, что кое-что уже знаю о женщинах, — исповедался он леди Монтбарри, ища утешения. — Но Агнес — совершенная загадка. Прошел год после смерти Монтбарри, а она остается верной его памяти, словно он умер, храня верность ей самой, — она по-прежнему переживает потерю его, как никто из нас.

— Вернее ее не было женщины на земле, — ответила леди Монтбарри. — Помни об этом, и ты ее поймешь. Разве может такая женщина, как Агнес, отдать свое сердце или охладеть, сообразуясь с обстоятельствами? Если человек оказался недостоин ее, перестал ли он быть ее избранником? Вернейший и лучший его друг при жизни, хотя он этого и не заслужил, она, естественно, остается вернейшим и лучшим другом его памяти. Если ты ее действительно любишь — жди; доверься двум своим лучшим друзьям — мне и времени. Завтра же отправляйся в Венецию, а когда будешь прощаться с Агнес, найди теплые слова, словно ничего не случилось.

Генри мудро последовал ее совету. Прекрасно понимая его состояние, Агнес, со своей стороны, попрощалась с ним тепло и сердечно. Когда он уже от двери бросил на нее последний взгляд, она, пряча лицо, поспешно отвернулась. Был ли то добрый знак? Спускаясь с ним по лестнице, леди Монтбарри сказала:

— Конечно, это добрый знак. Напиши нам, когда будешь в Венеции. Мы дождемся здесь письма от Артура и его жены, чтобы знать, когда ехать в Италию.

Прошла неделя, но писем от Генри не было. Прошло еще несколько ней, и пришла телеграмма. Отправленная из Милана, а не из Венеции, она содержала странное сообщение: «Выбыл из отеля. Вернусь к приезду Артура с женой. Временный адрес: Алберго, Реале, Милан».

При том, что Венецию он предпочитал всем прочим европейским городам и к тому же предполагал быть на месте, когда съедутся родственники, какая неожиданность могла вынудить Генри переменить свои планы? И почему такой скупой текст, без всяких объяснений? Пусть наш рассказ нагонит его и в самой Венеции отыщет ответы на эти вопросы.

Глава 2

Делая ставку в основном на английских и американских путешественников, отель «Палас» отмечал свое открытие, как водится, грандиозным банкетом и нескончаемыми речами.

Задержавшись в пути, Генри Уэствик объявился, когда гости уже перешли к кофе и сигарам. Обозревая великолепие гостиных и особо отмечая искусное сочетание удобства и роскоши в спальнях, он был готов разделить оптимизм старой няни относительно десятипроцентных дивидендов. Начало, во всяком случае, обнадеживало. Повсеместная реклама пробудила такой интерес к этому предприятию, что в первую же ночь были заняты все номера. Генри смог получить лишь комнатушку на верхнем этаже — и то благодаря счастливому случаю: не приехал джентльмен, письмом заказавший ее. Генри это вполне устроило, и он уже шел ложиться спать, когда уже другой случай отвел ему иной ночлег, поместив в лучшие условия.

Поднимаясь из цоколя к себе наверх, Генри вдруг услышал рассерженный голос (он различил в нем новоанглийский акцент), обличавший грубейшее издевательство, какое только можно сотворить над гражданином Соединенных Штатов, а именно предложить ему ночевать в комнате без газовой горелки.

Вообще американцы не только самый покладистый народ на свете, они еще при определенных условиях и самый терпеливый и уравновешенный народ. Но они тоже люди, и отживший обычай спальной свечи кладет предел американскому долготерпению. Путешествующий американец, о котором идет речь, отказывался верить тому, что его спальня может считаться таковой без газового рожка. Указывая на стены и потолок, управляющий обратил его внимание на прекрасные старые росписи, подновленные и со свежей позолотой, и объяснил, что газовая лампа непременно все зачадит уже через несколько месяцев. Путешественник отвечал, что это возможная вещь, но росписи ему без надобности. Он привык к спальне с газом, он хочет спальню с газом, и он намерен ее получить. Уступчивый управляющий согласился поспрашивать на верхнем этаже, где условия похуже, но освещение газовое, не согласится ли какой-нибудь джентльмен поменяться номерами. Генри, слышавший это, был вовсе не прочь обменять маленькую спальню на большую и вызвался быть этим добровольцем. Замечательный американец тут же пожал ему руку.

— Вы культурный человек, сэр, — сказал он, — и вам эта роспись в самый раз.

Входя в номер, Генри поднял глаза на табличку. Там стояла число «14».

Усталый и сонный, он предвкушал хороший ночной отдых. Имея абсолютно здоровые нервы, он хорошо спал и дома, и на новом месте. Однако без сколько-нибудь внятной причины его ожидания не оправдались. Роскошная постель, хорошо проветренная комната, восхитительная тишь венецианской ночи — все располагало ко сну. А он не сомкнул глаз. Невыразимая тоска и тревога не покидали его ни ночью, ни на рассвете. Как только отель подал признаки жизни, он спустился в столовую и заказал завтрак. Когда принесли еду, он обнаружил в себе еще одну необъяснимую перемену. У него абсолютно отсутствовал аппетит. Прекрасный омлет, отличные отбивные он вернул, даже не попробовав, а ведь он никогда не жаловался на отсутствие аппетита и чего только не усваивало его пищеварение!

День был ясный, погожий. Он заказал гондолу и отправился в Лидо.

В открытой ветрам лагуне он почувствовал себя другим человеком. Еще десять минут назад он был в отеле, а сейчас уже крепко спал в гондоле. Проснувшись, когда они приставали к берегу, он пересек Лидо и с удовольствием искупался в Адриатике. В те дни на острове был всего один плохонький ресторан; однако к этому времени его аппетит разыгрался не на шутку, и он съел все, что ему подали. Вспоминая, как в отеле он отказался даже попробовать свой прекрасный завтрак, он не мог этому поверить.

В Венеции он провел остаток дня в картинных галереях и соборах. К шести часам, когда гондола доставила его в отель, он нагулял себе хороший аппетит и, встретив дорожных знакомых, договорился с ними пообедать за табльдотом.

Обед заслужил высшую похвалу у всех постояльцев, кроме Генри. К его изумлению, едва он сел за стол, аппетит мгновенно и таинственно пропал. Он выпил немного вина, но так ничего и не съел.

— Что с вами творится? — спрашивали знакомые.

Он честно отвечал:

— Я знаю это не больше вас.

С наступлением ночи он подвергнул новому испытанию свою удобную и красивую спальню. Результат был тот же, что и в первый раз. Снова им овладели безысходная тоска и тревога. Снова он провел бессонную ночь. И опять, когда он сел завтракать, он не испытывал ни малейшего аппетита.

Что новый отель действует на человека столь необычным образом, нельзя было обойти молчанием. Генри обмолвился об этом друзьям в холле, а управляющий услышал. Управляющий, естественно, болел за свой отель, и его задело, что на 14-й номер ложится пятно. Он пригласил присутствующих самим рассудить, насколько спальня мистера Уэствика виновна в его бессоннице; он особо побуждал возглавить расследование седоголового джентльмена, которого пригласил на завтрак некий английский гость.

— Это доктор Бруно, наш первый врач в Венеции, — объяснил он окружающим. — Пусть он разберется, оказывает комната мистера Уэствика какое-нибудь вредное влияние или нет.

В номере 14 доктор огляделся с явным интересом, который не укрылся от присутствующих.

— Последний раз я был в этой комнате, — сказал он, — в связи с грустным событием. Тогда еще это было палаццо, а не отель. Меня вызвали к английскому дворянину, который тут умер.

Кто-то поинтересовался, как звали этого дворянина. Совершено не подозревая, что он говорит в присутствии брата покойного, доктор Бруно ответил:

— Лорд Монтбарри.

Генри молча выскользнул из комнаты.

Он ни в коем случае не был суеверным человеком. И тем не менее нежелание оставаться в отеле завладело всем его существом. Он решил уехать из Венеции. Просить другую комнату — значило оскорбить управляющего. Переехать в другой отель — значило ставить под удар дело, в успехе которого он был кровно заинтересован. Артуру Барвиллу, когда тот приедет в Венецию, он оставил записку, в которой писал, что уехал на озера и что одной строчки по адресу его миланского отеля будет достаточно, чтобы вызвать его обратно; после чего он сел в дневной поезд на Падую, а потом с аппетитом обедал и ночью спал без задних ног.

На следующий день, возвращаясь к себе в Англию, в отель прибыли некий джентльмен с супругой, не имевшие никакого отношения к семейству Монтбарри, и заняли 14-й номер.

Тревожась о том, что на его лучшую спальную комнату легло пятно, управляющий не преминул спросить путешественников наутро, как они нашли свою комнату. Они предоставили ему самому судить об этом, задержавшись в Венеции на лишний день, чтобы еще насладиться прекрасными условиями, которые им предлагал новый отель.

— Мы не видели ничего подобного в Италии, — сказали они. — Будьте уверены, мы будем рекомендовать вас всем нашим друзьям.

Когда 14-й номер снова освободился, комнату увидела английская дама, явившаяся в отель с горничной, и, увидев, сразу же ее заняла.

Это была миссис Норбери. Фрэнсис Уэствик был занят переманиванием в свой театр новой танцовщицы из Ла Скала, и миссис Норбери оставила его в Милане. Не имея опровергающих сведений, она полагала, что Артур Барвилл с женой уже приехали в Венецию. Ей интереснее было повидаться с молодоженами, чем дожидаться завершения долгого и трудного торга с танцовщицей; она обязалась передать извинения от имени брата, если театральные дела вынудят его задержаться и он не поспеет к празднованию медового месяца.

На миссис Норбери 14-й номер подействовал совершенно иначе, чем на ее брата Генри.

Как всегда, быстро заснув, она погрузилась в вереницу кошмаров; главным действующим лицом неизменно был ее покойный брат, первый лорд Монтбарри. То его морили голодом в смрадной темнице; то за ним гнались убийцы и, догнав, закалывали ножами; то он тонул в темных пучинах; то лежал в постели, и его пожирал огонь; то какая-то призрачная фигура соблазняла его глотком воды, и он умирал от яда. Повторяемость этих ужасных видений так подействовала на нее, что она поднялась с рассветом и уже не решалась лечь в постель. Еще в детстве было замечено, что из всей семьи она одна хорошо относилась к Монтбарри. Ее сестра и братья постоянно ссорились с ним. Даже мать признавалась, что старшего сына она любит меньше других детей. Женщина впечатлительная и не из пугливых, миссис Норбери сидела у окна, за которым вставало солнце, и содрогалась от ужаса, вспоминая ночные видения.

Когда в обычное время вошла горничная и испугалась ее вида, она сказала первое, что пришло ей в голову. Горничная отличалась суеверием, и было бы крайне неблагоразумно сказать ей правду. Миссис Норбери просто сказала, что кровать пришлась ей не по вкусу — она велика для нее. Дома она привыкла спать на узкой постели, и горничная это знала. Когда позже об этом неудобстве узнал управляющий, он огорчился, что может предложить даме только еще одну спальню на выбор, а именно номер 38-й, располагавшийся прямо у нее над головой. Миссис Норбери согласилась переменить комнаты. Теперь ей предстояло провести вторую ночь в покоях, которые прежде занимал в палаццо барон Ривар.

Как всегда, она быстро заснула, и снова, как в первую ночь, ее принялись терзать, сменяя друг друга, страшные видения. На этот раз разгулявшиеся нервы не выдержали новой пытки. Она накинула халат и среди ночи выбежала из комнаты. Всполошенный хлопнувшей дверью швейцар видел, как она стремглав сбегает по лестнице, не зная к кому кинуться. Не переставая удивляться пресловутым английским чудачествам, швейцар справился в книге и повел даму наверх, в комнату ее горничной. Та не спала и, что самое удивительное, даже не раздевалась. Она совершенно спокойно восприняла приход госпожи. Когда они остались наедине и миссис Норбери была вынуждена посвятить горничную в свою тайну, последовал очень странный ответ.

— За ужином в людской я расспрашивала о нашем отеле, — сказала горничная. — Лакей проживающего тут джентльмена слышал, что последним обитателем палаццо, пока его не переделали в отель, был покойный лорд Монтбарри. Прошлую ночь вы спали как раз в той комнате, где он умер. Ваша сегодняшняя комната прямо над ней. Я не говорила, чтобы не напугать вас. Сама я, как видите, сижу со светом и читаю Библию. Сдается мне, никто из вашей семьи не будет иметь покоя под этой крышей.

— Что вы хотите сказать?

— Извольте, я объясню, мадам. Когда здесь был мистер Генри Уэствик (это мне тоже лакей сказал), он, как и вы, занимал комнату, где умер его брат (не зная об этом, конечно). Так он две ночи не смыкал глаз. Без всякой причины (лакей слышал, он сам это говорил джентльменам в столовой)… без всякой причины он просто не мог спать; он тосковал и не находил себе места. А днем ему кусок в горло не шел в этом доме. Можете смеяться надо мной, мадам, но у слуг тоже есть свои соображения. Вот и я думаю: мы ничего не знаем, но что-то стряслось с милордом, когда он умирал в этом доме. И его дух мыкается и страдает, пока не поведает об этом. А родственники чувствуют, что он близко. Им еще доведется его увидеть. Умоляю вас, не оставайтесь в этом страшном доме! Сама бы я ни за что не осталась тут еще на ночь, хоть вы меня озолотите.

На этот счет миссис Норбери сразу ее успокоила.

— Я не разделяю ваших мыслей, — строго сказала она, — но о случившемся нужно сказать брату. Мы возвращаемся в Милан.

Проведя еще несколько часов в вынужденном ожидании, они уехали с первым же утренним поездом.

До отъезда горничная успела по секрету рассказать лакею о своем разговоре с госпожой. Лакей, в свою очередь, поделился новостью с друзьями. Передаваемый из уст в уста рассказ дошел до управляющего. Тот сразу смекнул, что репутация отеля под угрозой, если не удастся каким-либо образом обелить комнату номер 14. Отлично знавшие отечественное сословие пэров путешественники-англичане объяснили ему, что Генри Уэствик и миссис Норбери далеко не единственные члены семейства Монтбарри. Любопытствуя, в отель могут нагрянуть и другие родственники, прослышав о случившемся. Сообразительность подсказала управляющему, как ввести их в заблуждение. На привинченных к дверям белых фарфоровых пластинах номера комнат были выписаны синей эмалевой краской. Он заказал пластину с номером 13А и, пока ее готовили, в опустевший номер никого не селил. Потом комната получила новый номер, а освободившаяся пластина с номером 14 перекочевала на дверь его собственной комнаты, на втором этаже, которая не предназначалась для постояльцев и посему избежала нумерации. Благодаря этой хитрости номер 14 как спальный номер раз и навсегда исчез из всех книг.

Под страхом увольнения наказав слугам не проболтаться приезжающим о перемененных номерах, управляющий утешил себя мыслью, что свой долг перед хозяевами он выполнил. «Теперь, — думал он с простительным торжеством, — пусть хоть вся семья приезжает сюда! Концов они тут не найдут».

Глава 3

Уже к концу недели «семья» напомнила о себе управляющему. Из Милана пришла телеграмма, извещавшая, что на следующий день в Венецию прибывает мистер Фрэнсис Уэствик и что он будет признателен, если для него придержат номер 14 на первом этаже, если он окажется свободным.

Прежде чем отдавать распоряжение, управляющий основательно задумался.

Перенумерованную комнату уже отдали французскому джентльмену. Она будет занята, когда приедет мистер Фрэнсис Уэствик, но уже на следующий день освободится. Так, может, ее действительно оставить для мистера Фрэнсиса? И когда, ничего не подозревая, он благополучно переночует в номере 13А, наутро спросить его при свидетелях, как ему спалось. Если о комнате снова пойдут худые толки, его ответ восстановит справедливость, поскольку будет исходить от члена той самой семьи, которая впервые опорочила номер 14. Немного поразмышляв, управляющий решил рискнуть и распорядился, чтобы 13А оставили за мистером Фрэнсисом Уэствиком.

Фрэнсис Уэствик приехал в наилучшем расположении духа.

Он подписал контракт с самой известной итальянской танцовщицей, перепоручил миссис Норбери заботам брата Генри, уже съехавшегося с ними в Милане, и теперь он имел полную возможность доставить себе развлечение, всесторонне расследуя необычайное действие нового отеля на своих родственников. Когда брат с сестрой поведали ему о своих испытаниях, он тотчас заявил, что поедет в Венецию исключительно ради собственного театра. Сообщенные ему обстоятельства сулили самую настоящую драму с привидениями. В вагоне он даже придумал название: «Отель с привидениями». Напечатайте это красными шестифутовыми буквами на черном фоне да расклейте афиши по всему Лондону — и, будьте уверены, возбужденная публика валом повалит в театр. Несмотря на самый любезный прием, оказанный ему управляющим, в отеле Фрэнсиса ждало разочарование.

— Тут какая-то ошибка, сэр. Никакого номера 14 на первом этаже нет. Комната с этим номером находится на втором этаже, и со дня открытия отеля ее занимаю я сам. Возможно, вы имеете в виду номер 13А? Это на первом этаже. Она будет к вашим услугам завтра; прекрасная комната. А пока мы сделаем все, чтобы обеспечить вам сегодняшний ночлег.

Мало кто так же неспособен держаться хорошего мнения о ближнем, как преуспевающий хозяин театра. Про себя Фрэнсис записал управляющего в мошенники, а разговор о нумерации комнат счел враньем.

В тот день он обедал в ресторане один, до табльдота, имея ясную цель: расспросить официанта без посторонних. Из ответов выяснилось, что номер 13А располагается там же, где по описаниям брата и сестры находился номер 14. Потом он спросил список постояльцев. Выяснилось, что занимавший номер 13А французский джентльмен был владельцем парижского театра, которого он лично знал. Он сейчас в отеле? Он отсутствовал, но обязательно вернется к табльдоту. Фрэнсис пришел в столовую к концу табльдота, и парижский коллега встретил его буквально с распростертыми объятиями.

— Приходите ко мне выкурить сигару, — сказал сердечный француз. — Мне интересно знать, в самом ли деле вы ангажировали эту итальянку.

Фрэнсису сама собой представилась возможность сравнить интерьер комнаты с описанием ее, слышанным в Милане.

Уже подходя к двери, француз вспомнил о своем попутчике.

— Со мной тут декоратор, — сказал он, — собирает материал. Прекрасный парень, он будет признателен, если мы его позовем. Я велю швейцару направить его к нам, когда он появится. — Он передал ключ от комнаты Фрэнсису. — Вернусь через минуту. Это в конце коридора — «тринадцать-а».

Фрэнсис один вошел в комнату. Вот она, роспись на стенах и потолке, о которой он столько наслышан! Он уяснил это себе с первого взгляда, и в ту же минуту случилась такая мерзость, что он мог теперь заниматься только своими ощущениями.

Он вдруг почувствовал, как комната наполнилась непонятно откуда взявшимся зловонием, гаже которого он в жизни своей не знал. В его состав, если такое возможно, входили два вполне различимых запаха: слабый и малоприятный душок, замешанный на тошнотворном смраде. Не в силах вынести эту отраву, он распахнул окно и высунул голову наружу.

С сигарой во рту вернулся его французский коллега. При виде открытого окна, страшнее чего не могут представить себе его соотечественники, он отпрянул в смятении.

— Вы, англичане, совершенно помешаны на чистом воздухе! — вскричал он. — Мы же насмерть простудимся.

Фрэнсис обернулся и изумленно уставился на него.

— Как! Вы не чувствуете, какой в комнате запах? — спросил он.

— Запах? — повторил собрат по искусству. — Я чувствую запах моей хорошей сигары. Угощайтесь! И, ради бога, закройте окно.

Помотав головой, Фрэнсис отказался от сигары.

— Извините меня, — сказал он. — Закройте окно сами, когда я уйду. У меня темно в глазах и кружится голова — мне лучше выйти. — Он прикрыл нос и рот платком и направился к двери.

Француз шел за ним в полной растерянности, упуская случай закрыть окно.

— Неужели это так противно? — спросил он, изумленно выкатив глаза.

— Чудовищно! — глухо сказал Фрэнсис из-за платка. — Ничего подобного я не ощущал за всю мою жизнь.

В дверь постучали. Вошел декоратор. Его хозяин сразу спросил, какой запах он чувствует.

— Запах вашей сигары. Восхитительный! Дайте мне попробовать!

— Погодите, а кроме сигары, вы ничего не чувствуете? Ничего гадкого, мерзкого, удушающего, неописуемого, небывалого?

Столь темпераментная речь озадачила декоратора.

— Воздух как воздух, — сказал он, — чистый и свежий.

Он удивленно оглянулся на Фрэнсиса Уэствика, с нескрываемым отвращением смотревшего из коридора в комнату.

Приблизившись, парижский коллега внимательно и тревожно вгляделся в него.

— Смотрите, мой друг, нас двое, и у нас такие же носы, как у вас, однако мы ничего не чувствуем. Если вам угодно еще доказательство, то вот еще носы. — Он показал на пару английских девчушек, игравших в коридоре. — Дверь у меня открыта, а запах, вы знаете, распространяется быстро. Сейчас я допрошу эти невинные носы на языке вашего унылого острова. Душеньки, вы чувствуете какой-нибудь ужасный запах, а?

Дети рассмеялись и решительно ответили:

— Нет!

— Дорогой Уэствик, — продолжал тот по-французски, — вывод, очевидно, ясен? Что-то скверное, очень скверное происходит с вашим собственным носом. Я рекомендую обратиться к врачу.

Подав этот совет, он вернулся в комнату и с возгласом облегчения закрыл окно. Фрэнсис вышел из отеля и улочками направился на площадь Святого Марка. Вечерний ветерок взбодрил его. Он наконец раскурил сигару и смог спокойно размышлять о происшедшем.

Глава 4

Сторонясь толчеи под колоннадами, Фрэнсис мерил державное пространство площади, залитой светом поднимавшейся луны.

Он был, не ведая о том, законченным материалистом. Странное действие, которое произвела на него комната, до этого столь же странной подействовавшая на других близких его покойного брата, не очень обескуражило эту чувствительную натуру. «Возможно, — размышлял он, — я в большей степени фантазер, чем полагал, и воображение сыграло со мной скверную шутку. А может, прав мой друг и со мной что-то неладно? Я определенно не чувствую себя больным, но иногда это ни о чем не свидетельствует. Ночевать в этой мерзкой комнате мне, слава богу, не надо, а утром увидим, показываться врачу или нет. И не похоже, чтобы отель подсказал мне сюжет пьесы. Смердящий невидимый призрак — это, безусловно, свежая мысль. Однако она с изъяном. Возьмись я осуществить это на сцене, я выкурю из зала всю публику».

Завершив свои здравые суждения этим остроумным выводом, он заметил, что его самым внимательным образом разглядывает некая дама, одетая во все темное.

— Если не ошибаюсь, мистер Уэствик? — спросила дама, когда он ответно взглянул на нее.

— Да, это мое имя, мадам. А с кем, простите, имею честь говорить?

— Мы с вами виделись всего одни раз, — сказала она, уходя от ответа. — Ваш покойный брат знакомил меня с вашим семейством. Интересно, вспомните ли вы мои большие темные глаза и страшный облик? — Она подняла вуаль и подставила лицо лунному свету.

Фрэнсис тотчас узнал эту единственную в своем роде женщину, вызывавшую в нем самое неприязненное чувство: вдова его брата, первого лорда Монтбарри. Он нахмурился. Намучившись на репетициях со строптивыми актерами, он приучил себя грубить женщинам, которые ему неприятны.

— Я вас помню, — сказал он. — Я думал, вы в Америке.

Она оставила без внимания его нелюбезное обращение, и когда, приподняв шляпу, он собрался уходить, просто задержала его.

— Походите со мной несколько минут, — невозмутимо сказала она. — Мне нужно кое-что сказать вам.

Он показал на сигару.

— Я курю, — сказал он.

— Я не возражаю.

Оставалось либо грубить дальше, либо покориться. Он покорился, кое-как соблюдая приличия.

— Ну? — сказал он. — Что вы хотите мне сказать?

— Сейчас услышите, мистер Уэствик. Но сначала скажу, в каком я положении. Я одна на белом свете. К потере мужа теперь добавилась другая утрата: в Америке погиб мой брат, барон Ривар.

Фрэнсису были хорошо известны и репутация барона, и сомнительность, по слухам, его родства с графиней.

— Пристрелили в игорном доме? — без церемоний спросил он.

— Кому, как не вам, задавать этот вопрос, — осадила она его тем насмешливым тоном, какой приберегала для особых случаев. — Вы же все помешаны в Англии на скачках, вы нация игроков. Нет, мистер Уэствик, мой брат умер своей смертью. Как множество других несчастных, его свела в могилу лихорадка, трепавшая западный городок, где мы оказались проездом. Боль утраты настроила меня против Америки. С первым же пароходом я отплыла из Нью-Йорка. Это было французское судно, оно доставило меня в Гавр. Мое одинокое путешествие продолжилось на юг Франции. И вот я приехала в Венецию.

«Какое мне до этого дело?» — думал Фрэнсис.

Она между тем ждала, что он скажет.

— Вот вы приехали в Венецию, — сказал он безразличным голосом. — Зачем?

— Затем, что ничего не могла с собой поделать.

Он взглянул на нее с откровенным любопытством.

— Странное дело, — сказал он. — Как это? Ничего не могли с собой поделать?

— У женщин в обычае совершать импульсивные поступки, — пояснила она. — Можно допустить, что какой-то импульс подвигнул меня на это путешествие. При том, что меньше всего на свете мне хотелось тут оказаться. Самые ненавистные мысли связаны у меня с этим местом. Будь моя воля, я бы никогда сюда не вернулась. Я ненавижу Венецию. И однако я здесь, как видите. Встречалась вам когда-нибудь еще такая же несообразная женщина? Уверена, что нет. — Она смолкла, не спуская с него глаз, и неожиданно сменила тон. — Когда ожидается в Венеции мисс Агнес Локвуд? — вдруг спросила она.

Как ни трудно было вывести Фрэнсиса из равновесия, своим невероятным вопросом она этого добилась.

— Откуда, к черту, вы знаете, что мисс Локвуд приезжает в Венецию? — вскричал он.

Она рассмеялась — ядовито, с издевкой:

— Допустим, догадалась.

Ее тон, а может, этот вызывающе дерзкий взгляд взбесили его.

— Леди Монтбарри!.. — начал он.

— Не продолжайте! — перебила она его. — Так теперь зовется жена вашего брата Стивена. А я ни с кем не делюсь титулом. Зовите меня тем именем, что было у меня до моего злосчастного замужества. Будьте любезны, зовите меня графиней Нароной.

— Графиня Нарона, — продолжал Фрэнсис, — если, пользуясь знакомством со мной, вы намерены задавать мне загадки, то со мной это не пройдет. Либо высказывайтесь начистоту, либо, с вашего позволения, я раскланиваюсь.

— Если вы намерены держать в тайне приезд мисс Локвуд в Венецию, — парировала она, — так и скажите, тоже начистоту.

Она явно хотела его позлить, и это ей удалось.

— Чушь! — взорвался он. — Мой брат не делает тайны из своих дорожных планов. С леди Монтбарри и детьми он везет сюда и мисс Локвуд. Если вы обо всем так хорошо осведомлены, может, вы знаете, зачем она едет в Венецию?

Графиня вдруг впала в тяжелую задумчивость. Она не отвечала.

Странная пара дошла до края площади и стала перед собором Святого Марка. Заливавший его лунный свет выявил дивное разнообразие архитектурных деталей. Были видны даже голуби Святого Марка: плотными рядами они облепили арки высоченных входных дверей.

— Впервые вижу, чтобы храм так прекрасно смотрелся при луне, — скорее себе, чем Фрэнсису, вполголоса сказала графиня. — Прощай, Святой Марк при луне! Больше мы не увидимся. — Отвернувшись от собора, она увидела, что Фрэнсис слушает ее с озадаченным видом. — Нет-нет, — продолжала она, возвращаясь к прерванному разговору, — я не знаю, зачем сюда едет мисс Локвуд; я только знаю, что мы должны увидеться в Венеции.

— Это договоренность?

— Это судьба, — ответила она, уронив голову на грудь (Фрэнсис рассмеялся). — Или то, что глупцы называют случаем, — вставила она, — если вам это больше подходит.

Призвав все свое здравомыслие, Фрэнсис поддержал разговор.

— Случай странно устраивает вашу встречу, — сказал он. — Мы все договорились съехаться в отеле «Палас». Как же случилось, что вас нет в списке постояльцев? Уж, наверное, судьба должна была доставить и вас в отель «Палас».

Вдруг она опустила вуаль.

— Судьба еще может это сделать, — сказала она. — Отель «Палас»? — повторила она, уясняя себе. — Ад, претворенный в Чистилище. То же самое место! О Святая Мария! То же самое место! — Она смолкла и положила руку ему на локоть. — А вдруг мисс Локвуд не остановится с вами? — тревожно спросила она. — Вы положительно уверены, что она будет с вами в отеле?

— Уверен. Я же сказал вам, что мисс Локвуд путешествует с лордом и леди Монтбарри, что она член семьи, — разве вы это не поняли? Так что, графиня, придется вам пожаловать в наш отель.

Ее нисколько не задел его подтрунивающий тон.

— Да, — слабо сказала она. — Придется пожаловать в ваш отель.

Она еще держала его за локоть; он чувствовал, как она дрожит с головы до ног. Как ни была она ему неприятна и сомнительна, элементарная человечность побудила его обеспокоиться, не холодно ли даме.

— Да, зябко. И темнеет в глазах, — сказала она.

— Зябко и темнеет в глазах… в такую ночь, графиня?

— Ночь не имеет к этому никакого отношения, мистер Уэствик. Что, по-вашему, чувствует преступник, когда палач затягивает петлю у него на шее? Ему, я уверена, тоже зябко, и у него темнеет в глазах. Не взыщите, что у меня такая фантазия. Судьба затянула петлю на моей шее, и я это ощущаю.

Она огляделась. Они стояли неподалеку от кафе «Флориан».

— Зайдите со мной туда, — сказала она, — мне надо чем-нибудь взбодриться. И не раздумывайте, это в ваших интересах. Я еще не сказала вам того, что хотела сказать. Это деловой разговор, он имеет отношение к вашему театру.

Гадая про себя, какая ей корысть в его театре, Фрэнсис без особой охоты внял неизбежному и вошел с ней в кафе. Он нашел тихий уголок, чтобы не особенно бросаться в глаза.

— Чего вы желаете? — спросил он.

Не желая затруднить его, она сама сделала заказ официанту:

— Мараскине[30]. И чайник с заваркой.

Официант и Фрэнсис изумленно округлили глаза. В сочетании с мараскине чай был новостью для них. Когда ее заказ был исполнен, графиня, не задумываясь, как к этому отнесутся, велела официанту вылить большую рюмку ликера в стакан и долить доверху чаем.

— Я не могу сама, — объяснила она, — у меня дрожат руки.

Эту странную смесь она выпила с жадностью, обжигаясь.

— Мараскиновый пунш, — сказала она. — Не желаете попробовать? Я наследую патент на этот напиток. Когда ваша королева Каролина[31] жила на континенте, мою матушку определили к ее двору. В счастливую минуту обиженная жизнью августейшая особа изобрела мараскиновый пунш. Сердечно привязавшись к этой милостивой государыне, матушка усвоила ее вкусы, а от нее в свою очередь я переняла. Итак, мистер Уэствик, позвольте теперь сказать о деле. У вас театр. Вам нужна новая пьеса?

— Мне всегда нужна новая пьеса — хорошая, разумеется.

— Если она хорошая, вы платите за нее?

— Я плачу щедро, это в моих интересах.

— Если пьесу напишу я, вы ее прочтете?

Фрэнсис опешил.

— Что вас надоумило писать пьесу? — спросил он.

— Случай, — ответила она. — Мне довелось рассказывать покойному брату о визите к мисс Агнес в последний приезд в Англию. Его не заинтересовало содержание разговора, но поразил сам рассказ. Он сказал: «Происшедшее между вами ты изложила точным и выразительным языком театрального диалога. У тебя есть сценическая жилка. Попробуй написать пьесу. Можешь заработать на этом деньги». Вот это меня и надоумило.

Последние слова его потрясли.

— Но вам же не нужны деньги! — воскликнул он.

— Мне всегда нужны деньги. У меня расточительные вкусы. А имею я жалкие четыреста годовых и что осталось от других денег — фунтов двести в кредитных письмах.

Фрэнсис понял, что речь идет о тех десяти тысячах, что она получила от страховых контор.

— Профукать все эти тысячи! — воскликнул он.

Она дунула поверх сложенных пальцев.

— Вот так это делается, — холодно ответила она.

— Барон Ривар?

Она подняла на него вспыхнувшие гневом темные глаза.

— Мои дела — это моя тайна, мистер Уэствик. Я сделала вам предложение, и вы пока не ответили мне. Не говорите «нет», сначала подумайте. Вспомните, какую жизнь я прожила. Мало кто, включая драматургов, столько же перевидал. Я изведала удивительные приключения, наслушалась замечательных историй, я присматривалась, я запоминала. И что же, в моей голове не наберется материала на пьесу, представься мне возможность написать ее? — Минуту помолчав, она снова проявила непонятный интерес к Агнес: — Когда вы ожидаете здесь мисс Локвуд?

— Какое это имеет отношение к вашей будущей пьесе, графиня?

Та словно бы затруднилась подходящим ответом. Наполнив второй стакан мараскиновым пуншем, она на добрую половину опустошила его, прежде чем заговорить.

— Это имеет самое прямое отношение к моей будущей пьесе, — отрезала она. — Отвечайте же.

И Фрэнсис ответил:

— Мисс Локвуд может быть здесь через неделю, если не раньше.

— Отлично. Если через неделю я буду жива и на воле, а иначе говоря, в здравом рассудке — не прерывайте, я знаю, о чем говорю, — у меня будет готов набросок, по которому можно будет видеть, на что я способна. Еще раз спрашиваю вас: вы прочтете?

— Безусловно, прочту. Но я не понимаю, графиня…

Подняв руку, она призвала его к молчанию и допила второй стакан пунша.

— Я — живая загадка, — сказала она. — И вам хочется меня разгадать. Что ж, вот вам отгадка. Широко распространена глупая идея, что-де уроженцы теплых стран обладают богатым воображением. Это глубочайшее заблуждение. Таких прозаических людей, как в Италии, Испании, Греции и других южных странах, вы больше нигде не встретите. Мир фантазии и духа от рождения недоступен им. Редко-редко, однажды в несколько столетий, среди них рождается гений, и это то исключение, что подтверждает правило. Так вот, я хоть и не гений, но, на свой скромный лад, тоже, думается мне, исключение. Мне перепала толика воображения, которым столь щедро одарены англичане и немцы в ущерб итальянцам, испанцам и прочим. Каков же результат? Мое воображение приняло болезненный характер. Меня томят предчувствия, превратившие грешную мою жизнь в один нескончаемый ужас. Но речь сейчас не о том, что они собой представляют, мои предчувствия. Достаточно того, что они совершенно подчинили меня себе. По собственному страшному произволу они гонят меня за моря и земли, они терзают меня даже сейчас! Отчего я им не противлюсь, вы скажете? Ха! Я противлюсь. И сейчас, с помощью доброго пунша, пытаюсь противиться. Я пестовала в себе труднейшую добродетель: здравый смысл. И здравомыслие порой внушает мне, что я небезнадежна. Был случай, когда окружающую меня явь я посчитала бредовым измышлением, — и я даже советовалась с английским врачом! И вообще трезвые сомнения посещают меня. Но что толку говорить сейчас об этом! Кончается это всегда теми же неотступными кошмарами. Через неделю я буду знать: судьба решает мое будущее, или оно в моих руках? Если последнее, то я намерена загрузить мое изболевшее воображение работой, о чем я вам уже сказала. Вы понимаете меня хоть чуточку лучше? О деле мы договорились, и не выйти ли нам теперь, дорогой мистер Уэствик, из этой душной комнаты на свежий воздух?

Они встали. Про себя Фрэнсис заключил, что мараскиновый пунш — другой причины он не видел — развязал графине язык.

Глава 5

— Мы еще увидимся? — спросила она, протягивая ему на прощание руку. — О пьесе, я считаю, мы договорились?

Фрэнсис вспомнил вечернее происшествие в перенумерованной комнате.

— С моим пребыванием в Венеции все неопределенно, — ответил он. — Если вы еще что-то имеете сказать об этой вашей театральной затее, то лучше сделать это сейчас. Вы остановились на каком-нибудь сюжете? Я лучше вас знаю английскую публику, и, если ваш сюжет не годится, я мог бы сберечь вам и время, и силы.

— Когда я пишу, мне неважно, о чем я пишу, — не задумываясь, ответила она. — Если у вас есть свой сюжет — милости просим. Я отвечаю за характеры и диалоги.

— Вы отвечаете за характеры и диалоги! — повторил Фрэнсис. — Смело сказано для начинающего автора. Интересно, поколеблется ли ваша самонадеянность, предложи я вам рискованный сюжет, какой только возможен на театральных подмостках? Не желаете ли, графиня, потягаться с Шекспиром и испытать себя в драме с призраком? При этом — доподлинный случай, события происходят в этом самом городе и прямо касаются нас с вами.

Схватив его за руку, она потянула его из-под людной колоннады на пустынную площадь.

— Говорите! — приказала она. — Здесь нас не слышат. Каким образом это касается меня?

Она нетерпеливо встряхнула его, ожидая признания. Он был в нерешительности. Пока его забавляла ее неискушенная вера в свои силы, он отчасти валял дурака. Теперь он видел всю серьезность ее намерений, и ему было не до шуток. Ведь она знала все, чем жило старое палаццо до своего преображения в отель, и, вполне возможно, предложит хоть какое-то объяснение случившемуся с его братом и сестрой, да и с ним тоже. А нет — так, может, проговорится о чем-то своем, личном? И опытный драматург с ее подсказки сделает пьесу. У него была одна забота в жизни: благополучие его театра. «Может, сами „Корсиканские братья“[32] идут мне в руки, — думал он. — Этакая новинка соберет мне десять тысяч фунтов, не меньше!»

С этими мыслями (а не будь он беззаветно предан своему делу — плохой он тогда антрепренер) Фрэнсис, не мучаясь больше сомнениями, рассказал, какие испытания выпали ему в этом окаянном отеле и что пережили его близкие. Он не упустил сказать и про темную горничную миссис Норбери с ее суеверным ужасом.

— Грустная история, если задуматься, — заметил он. — Но есть драматическое зерно в самой мысли, что призрак дает о себе знать близким родственникам, когда те по очереди оказываются в роковой комнате, и что кому-то одному выходец с того света объявится и поведает страшную тайну. Вот вам, графиня, и материал для пьесы — первоклассный материал!

Он умолк. Она не двигалась и молчала. Наклонившись, он заглянул ей в лицо.

Попытайся он специально привести ее в такое состояние, он и тогда бы настолько не преуспел. Перед ним стоял каменный истукан — как тогда, перед Агнес, давший наконец ясный ответ о Феррари. Пустой, остановившийся взгляд, помертвелое лицо. Фрэнсис взял ее за руку — холодную, как камни, на которых они стояли. Он спросил, не дурно ли ей.

Она была недвижна. С таким же успехом он мог толковать с мертвецом.

— Не достанет же у вас глупости, — сказал он, — принять всерьез, что я вам тут наговорил!

Тут у нее дрогнули губы. Похоже, она что-то пыталась сказать ему.

— Громче, — попросил он. — Я не слышу.

Она с трудом приходила в чувство. Чуть прояснился тусклый, стылый взгляд. Наконец он ее услышал.

— Нет, о том свете я не думала, — глухо, как во сне, выговорила она.

Мыслями она вернулась к памятному разговору с Агнес; она припомнила сорвавшееся признание, неотвратимость новой встречи. Ничего не ведавший Фрэнсис только растерянно взирал на нее. С отсутствующим видом, смутно глядя на него, она глухим, ничего не выражающим голосом перебирала свои мысли:

— Я сказала, что в следующий раз нас сведет какой-нибудь пустячный случай. Но нет, не пустячный случай сведет нас. Сказала, что могу оказаться тем человеком, кто расскажет ей, что сталось с Феррари, — если она вынудит меня к этому. А не другая ли это будет сила? Не он ли вынудит меня рассказать? И когда она увидит его, увижу ли я его тоже?

Она понурила голову; тихо сомкнулись тяжелые веки; она испустила протяжный, мучительный стон. Пытаясь ее ободрить, Фрэнсис взял ее под руку.

— Ну-ну, графиня, вы утомились и перенервничали. Мы с вами чересчур разговорились. Позвольте, я провожу вас в отель. Это далеко?

Когда он двинулся и повлек ее за собой, она вздрогнула, словно очнувшись от сна.

— Недалеко, — слабо сказала она. — Старый отель на набережной. Что-то странное творится с головой: я забыла его название.

— «Даниэли»?

— Да!

Он медленно шел с нею. Она молчала всю дорогу до Пьяцетты. Когда перед ними открылась залитая лунным светом лагуна и он свернул в сторону Рива дели Скиавони, она задержала его.

— Мне надо сказать еще кое-что. Я подумаю и вспомню.

Ускользнувшая мысль вернулась не скоро.

— Вы будете сегодня ночевать в этой комнате? — спросила она.

Он объяснил, что на эту ночь комната остается еще за прежним постояльцем.

— Но завтра управляющий отдает ее мне, — добавил он, — если я пожелаю взять.

— Не надо, — сказала она, — уступите ее.

— Это кому же?

— Мне.

Он вздрогнул.

— Вы в самом деле хотите ночевать завтра в этой комнате после всего, что я вам рассказал?

— Я должна в ней переночевать.

— Вам не страшно?

— Мне смертельно страшно.

— Охотно верю, проведя с вами сегодняшний вечер. Зачем вам эта комната? Что вас вынуждает?

— Меня ничто не вынуждало ехать в Венецию, когда я распрощалась с Америкой, — ответила она. — Тем не менее я приехала сюда. Я должна снять эту комнату и оставаться в ней, пока… — Она оборвала себя. — Впрочем, неважно, — сказала она. — Вам это неинтересно.

Спорить с ней было бесполезно. Фрэнсис переменил разговор.

— Сегодня мы уже ничего не решим, — сказал он. — Я зайду к вам завтра утром и спрошу, что вы надумали.

Они снова направились к отелю. У подъезда Фрэнсис спросил, под своим ли имеем проживает она сейчас в Венеции.

Она покачала головой.

— Здесь помнят вдову вашего брата. Здесь помнят графиню Нарону. А я хочу, чтобы незнакомые люди ничего не слышали обо мне, и поэтому называюсь простой английской фамилией. — Она запнулась и замерла. — Что же со мною происходит? — пробормотала она. — Что-то я помню, что-то забываю. Забыла «Даниэли», а теперь еще и свое имя.

Она спешно потянула его за собой в вестибюль, где на стене висел список постояльцев. Медленно спускаясь по столбцу, ее палец уткнулся в английскую фамилию: «Миссис Джеймс».

— Не забудьте, когда придете завтра утром, — сказала она. — Какая у меня тяжелая голова. Спокойной ночи.

Фрэнсис вернулся к себе в отель, гадая, что принесет завтрашний день. В его отсутствие дела приняли неожиданный оборот. В вестибюле служащий попросил его зайти в личный кабинет управляющего. Тот ждал его с озабоченным видом, словно готовясь сообщить нечто серьезное. Он выразил сожаление, что мистер Фрэнсис Уэствик, подобно другим членам своей семьи, столкнулся с серьезными неудобствами в новом отеле. Под строгим секретом ему сообщили, что мистера Уэствика никоим образом не устраивает воздух в верхней комнате. Не осмеливаясь входить в обсуждение этого предмета, он просит, ввиду случившегося, не считать комнату оставленной за мистером Уэствиком.

Отчасти раздраженный тоном, каким говорил управляющий, Фрэнсис сорвался.

— Весьма и весьма возможно, что я отказался бы ночевать в этой комнате, если бы она была за мной оставлена, — сказал он. — Прикажете убираться из отеля?

Управляющий увидел свой промах и поспешил его исправить:

— Что вы, сэр! Мы не пожалеем усилий, чтобы вы чувствовали себя удобно у нас. Простите, если я чем-нибудь вас обидел. Репутация такого заведения — вещь чрезвычайно серьезная. Смею ли я надеяться, что вы окажете нам громадную услугу, промолчав о случившемся? Оба французских джентльмена любезно обещали сохранить это в тайне.

Приняв извинения, Фрэнсис, как вежливый человек, согласился и на просьбу управляющего. «Вот и рухнул безумный план графини, — думал он, отправляясь спать. — Тем лучше для графини!»

Наутро он встал поздно. На вопрос о его французских друзьях ему ответили, что оба джентльмена уехали в Милан. Проходя вестибюлем в ресторан, он обратил внимание на то, как главный швейцар метит цифрами прибывшую кладь, прежде чем ту разнесут по номерам. Его особенно заинтересовал один сундук, весь обклеенный дорожными бирками. Швейцар как раз писал на нем мелом: «13А». Фрэнсис посмотрел карточку на крышке. Там значилась обычная фамилия: «Миссис Джеймс». Он тотчас навел справки о владелице багажа. Дама приехала рано утром и сейчас находится в читальной комнате. Заглянув туда, он нашел ее в одиночестве. Он прошел в комнату и стал перед графиней.

Опустив голову и сложив на груди руки, та сидела в темном углу.

— Да, — досадливым голосом предупредила она его вопрос, — я решила, что будет лучше не ждать вас, а поспешить сюда, пока номер никому не сдали.

— Вы надолго его сняли? — спросил Фрэнсис.

— Вы сказали, что мисс Локвуд будет здесь через неделю. На неделю и сняла.

— При чем тут мисс Локвуд?

— При том, что она должна переночевать в этой комнате. Я уступлю ей комнату, когда она приедет.

Фрэнсис начал уяснять себе суеверную подоплеку ее намерений.

— Неужто вы, образованная женщина, думаете заодно с горничной моей сестры! — вскричал он. — Да и будь оно серьезно, ваше нелепое суеверие, вы неправильно беретесь доказать его истинность. Уж если ничего не видели ни я, ни мой брат и сестра, то почему вместо нас что-то обнаружит Агнес Локвуд? Она дальняя родственница нам, Монтбарри. Всего-навсего кузина.

— Она была ближе вас всех сердцу ушедшего Монтбарри, — твердо сказала графиня. — До своего последнего часа мой жалкий супруг раскаивался, что оставил ее. Она, конечно, увидит то, что вам не дано было видеть, и посему этой комнаты ей не миновать.

Фрэнсис терялся в догадках, какие причины движут ею.

— Не понимаю, вам-то какой интерес ставить этот небывалый опыт?

— По мне лучше бы его не ставить. По мне лучше бежать из Венеции и больше никогда не видеть ни Агнес Локвуд, ни кого-либо из вашего семейства.

— Что же вам мешает это сделать?

Она взвилась с кресла и дико глянула на него.

— А вот это я знаю не лучше вас, — выдохнула она. — Какой-то силой, превозмогающей мою волю, я увлекаюсь к гибели. — Она упала в кресло и движением руки велела ему уйти. — Оставьте меня с моими мыслями.

Фрэнсис оставил ее, теперь уже окончательно убежденный в том, что она не в своем уме. Днем он ее больше не видел. Ночь, насколько он мог знать, прошла спокойно. На завтрак он пошел рано, решив подождать в ресторане, когда появится графиня. Как и накануне, хмурая, вялая и замкнутая, она вошла и чуть слышным голосом заказала себе завтрак. Он поспешил к ее столику и спросил, как прошла ночь.

— Никак, — ответила она.

— Вы спали, как обычно?

— Совершенно верно. Вы не получали сегодня писем? Не узнали, когда она приезжает?

— Не получал. Вы в самом деле хотите остаться здесь? Сегодняшняя ночь не переубедила вас в том, что вы вчера говорили мне?

— Ни в малейшей степени.

Когда она спрашивала об Агнес, ее лицо оживилось каким-то лучиком, сразу погасшим, когда он ответил. В том, как она глядела на него, говорила, ела, выражалось безучастное смирение женщины, утратившей надежды, интересы — все утратившей! — и способной лишь передвигаться и удовлетворять естественные потребности.

Как это вменено в обязанность всем приезжающим, Фрэнсис отправился посетить гробницы Тициана и Тинторетто. За эти несколько часов в отель пришло письмо на его имя. Писал брат Генри, настоятельно советуя немедля возвращаться в Милан. Только что вернувшийся из Венеции владелец парижского театра пытался более высоким жалованьем переманить уже нанятую Фрэнсисом известную танцовщицу.

Выложив эту поразительную новость. Генри сообщил далее, что лорд и леди Монтбарри с Агнес и детьми приезжают в Венецию через три дня. «Они ничего не знают о наших злоключениях в отеле, — писал Генри, — и телеграфировали управляющему, какие им нужны условия. Будет глупостью и суеверием, если мы их предупредим и отпугнем дам и девочек от лучшего отеля в Венеции. Нас много на этот раз — что нам призраки! Я, разумеется, их встречу и еще раз попытаю удачу в этом, как ты его называешь, „отеле с привидениями“. Артур Барвилл с женой тоже скоро приедут. Они сейчас в Тренто; обе родственницы нашей новобрачной согласились ехать с ними дальше, до Венеции».

Возмущенный поведением парижского коллеги, Фрэнсис собрался в тот же день ехать в Милан.

Уходя из отеля, он спросил управляющего, пришла ли телеграмма от брата. Оказалось, пришла, и, к изумлению Фрэнсиса, даже номера были оставлены.

— Я полагал, что никого из нашей семьи вы уже не пустите на порог, — ядовито сказал он.

В том же тоне (но и в меру уважительно) управляющий ответил:

— Номеру «тринадцать-а» ничто не угрожает, сэр: его занимает постороннее лицо. Я служащий компании и не намерен лишать отель дохода.

После таких слов Фрэнсису оставалось только попрощаться. Хоть и стыдно было в этом признаться, но ему до смерти хотелось узнать, что тут будет, когда приедет Агнес. К тому же «миссис Джеймс» доверилась ему, и он ценил это доверие. С этим чувством он сел в гондолу.

На третий день к вечеру, как и было договорено, прибыл лорд Монтбарри со всей своей компанией.

Из окна своей комнаты их приезд видела «миссис Джеймс». Первым из гондолы вышел милорд. Он подал руку жене, потом вывел на ступеньки всех троих детей. Последней в дверном проеме кабины появилась Агнес и, тоже дав руку лорду Монтбарри, ступила на набережную. Она была в шляпе без вуали. Глядевшая в театральный бинокль графиня отметила, что на ступенях перед дверью она остановилась и окинула взглядом палаццо и что лицо у нее было очень бледное.

Глава 6

Лорда и леди Монтбарри принял эконом: управляющий еще день-два будет отсутствовать по делам отеля.

На первом этаже путешественникам были оставлены три комнаты, все смежные: две спальни и гостиная. В этой части заявленные условия были соблюдены, но с третьей спальней, для Агнес и старшей дочери лорда Монтбарри, в дороге спавшей у нее, повезло меньше. Спальня, примыкавшая к гостиной справа, уже была занята вдовой англичанкой; не оказалось свободных спален и в другом конце коридора. Агнес могли предоставить только подходящую комнату на втором этаже. Тщетно роптала леди Монтбарри на то, что их спутницу отселили от них. Эконом вежливо намекнул, что не представляется возможным просить других постояльцев уступить свою комнату. Оставалось только, посокрушавшись, утешить Агнес тем, что ее спальня на втором этаже занимает одно из лучших помещений в той части дома.

Когда эконом удалился, леди. Монтбарри заметила, что сама Агнес отсиживается в стороне и к вопросу о спальне не проявляет ни малейшего интереса. Ей нездоровится? Нет, просто притомилась в поезде. Слышавший это лорд Монтбарри предложил ей с полчаса прогуляться с ним и подышать вечерней прохладой. Агнес с радостью согласилась. Они направились в сторону площади Святого Марка, где продувает ветерок с лагуны. Агнес впервые была в Венеции. На ее впечатлительную душу дивный город на воде излил все свое очарование. Предполагаемые полчаса растянулись на час, когда лорд Монтбарри наконец убедил свою спутницу вспомнить о заждавшемся их обеде. Проходя колоннадой, они даже не обратили внимания на некую даму в глубоком трауре, бесцельно слонявшуюся по площади. А та вздрогнула, узнав Агнес рядом с новым лордом Монтбарри, помешкала минуту и пошла за ними к отелю, держась на безопасном расстоянии.

Радостная леди Монтбарри встретила Агнес новостью.

Не прошло и десяти минут, как они ушли на прогулку, когда эконом принес леди Монтбарри набросанную карандашом записку. Писавшая оказалась не кем иным, как вдовой, занимавшей соседнюю с гостиной комнату, что так тщетно пыталась добиться для Агнес ее светлость. Назвавшись мисс Джеймс, любезная вдова писала, что слышала от эконома о неприятностях леди Монтбарри в связи с комнатами. Миссис Джеймс совсем одна, и, будь у нее просторная и удобная комната, ей безразлично, на каком этаже спать. Поэтому она от души предлагает обменяться комнатами с мисс Локвуд. Ее вещи уже вынесли, и мисс Локвуд может размещаться в номере 13А, он в ее полном распоряжении.

— Я немедленно пожелала видеть миссис Джеймс, — продолжала леди Монтбарри, — и лично поблагодарить ее за необычайную доброту. Но мне передали, что она ушла и не сказала, когда вернется. Я написала ей благодарственную записочку и высказала надежду, что завтра же будем иметь удовольствие выразить миссис Джеймс свою признательность. Пока же, Агнес, я распорядилась перенести вниз твои вещи. Иди и убедись, дорогая, что эта славная дама уступила тебе самую прелестную комнату в доме.

Засим она оставила Агнес, дабы та не запоздала с обеденным туалетом.

Новая комната сразу же приглянулась Агнес. Через высокую стеклянную дверь, выходившую на балкон, открывался великолепный вид на канал. Росписи на стенах и потолке были искусной копией рафаэлевских композиций в Ватикане. В огромном гардеробе с необычной величины отделениями можно было развесить вдвое больше платьев, чем их водилось у Агнес. В углу комнаты, у изголовья постели, имелась ниша, превращенная в раздевалку и через дверь выходившая на черную лестницу, которой пользовались слуги. Удовлетворившись беглым осмотром, Агнес быстро переоделась к обеду. Когда она возвращалась в гостиную, встретившаяся в коридоре горничная попросила у нее ключ.

— Я приберу в комнате и приготовлю постель, мисс, — сказала женщина, — а ключ принесу вам в гостиную.

Пока горничная занималась своим делом, из-за балюстрады второго этажа ее высматривала одинокая дама. Выйдя из комнаты через раздевалку и черную лестницу, горничная появилась с ведром в руках. Когда она скрылась из виду, дама со второго этажа (надо ли говорить, что это была сама графиня) сбежала по лестнице, вошла в спальню из коридора и спряталась в пустом отделении гардероба. Вернувшись, горничная закончила уборку, закрыла изнутри дверь раздевалки, снаружи заперла входную дверь и отнесла ключ Агнес — в гостиную.

Путешественники уже садились за свой запоздалый обед, когда кто-то из детей заметил, что при Агнес нет ее часов. Может, забыла в спальне, когда в спешке одевалась? Она отправилась искать часы, а леди Монтбарри вдогонку посоветовала еще проверить запоры: вдруг в доме поворовывают? Как она и ожидала, часы она забыла на туалетном столике. Памятуя совет леди Монтбарри, она повертела ключом в двери раздевалки. Замок был надежный. Она вышла из спальни и заперла за собой входную дверь.

Сразу после ее ухода графиня, страдая без воздуха в гардеробе, рискнула покинуть свой тайник.

Войдя в раздевальню, она послушала у двери, когда стихнет в коридоре. Потом она отперла дверь, вышла и мягко замкнула ее за собой; если посмотреть теперь изнутри, ручка стояла так же, как ее оставила, заперев дверь, Агнес.

Они еще обедали, когда к ним присоединился Генри Уэствик, вернувшийся из Милана.

Когда он появился на пороге зала и потом, когда, приблизившись, жал ей руку, в Агнес и раз, и другой встрепенулось навстречу его радости ее дремавшее чувство. Всего на одну секунду она подняла на него глаза и тут же убедилась, что молчком подала ему надежду: он весь расцвел от счастья. Она смешалась и спряталась за расспросы о родственниках, покинутых в Милане.

Подсев к столу, Генри забавно живописал, как разбирался брат Фрэнсис с корыстной танцовщицей и беспринципным управляющим французским театром. Дело было зашло в тупик, и вынужден был вмешаться закон, решивший спор в пользу Фрэнсиса. Одержав победу, сей театральный деятель тотчас уехал в Лондон, куда его позвали новые заботы. Завершал он свое путешествие, как, впрочем, и начинал его, в сопровождении сестры. После двух кошмарных ночей в венецианском отеле миссис Норбери зареклась возвращаться в него и просила извинить ее отсутствие на семейном торжестве — по причине нездоровья. В ее возрасте переезды утомительны, и она рада вернуться в Англию под присмотром брата.

Застольная беседа журчала, время было к ночи — давно пора отсылать детей спать.

Когда вместе со старшей девочкой Агнес поднялась уходить, ее поразила перемена в поведении Генри. Он посерьезнел, замкнулся; племянницу, желавшую ему приятных сновидений, он вдруг спросил:

— Скажи, Мэриан, где ты сегодня спишь?

Озадаченная этим вопросом, Мэриан отвечала, что будет спать, как всегда, у тети Агнес. Не удовлетворившись, Генри справился, далеко ли их спальня от комнат, где ночуют остальные. Теряясь в догадках, зачем ему это нужно, Агнес сменила девочку и рассказала, на какую жертву пошла миссис Джеймс ради ее удобства.

— Благодаря любезности этой дамы, — сказала она, — мы с Мэриан обитаем рядом с гостиной.

Генри промолчал; пропуская их перед собою в дверь, он казался чем-то раздосадованным. В коридоре он пожелал им доброй ночи, подождав, убедился, что они вошли в роковую угловую комнату, и резким голосом позвал брата:

— Выйди, Стивен! Надо покурить.

Когда братья смогли говорить без помех, Генри объяснил, чего ради он учинил этот странный допрос о спальнях. Фрэнсис рассказал ему о своей встрече с графиней и о том, что из этого последовало; сейчас он, боясь упустить малейшую подробность, повторил его рассказ Стивену.

— Причина, по которой эта женщина уступила свою комнату, — закончил он, — меня не убеждает. Не надо пугать женщин, передавая наш разговор, но, может быть, ты предупредишь Агнес, чтобы она получше заперла дверь?

Лорд Монтбарри ответил, что жена уже предупредила ее об этом и что Агнес из тех, кто позаботится и о себе, и о своей младшей компаньонке. Вообще же в графине с ее суевериями он видел одно фиглярство. Да, забавно, но стыдно даже на одну минуту принимать это всерьез.

Пока джентльмены оставались на улице, в комнате, уже связавшей себя с разными поразительными явлениями, разыгралось еще одно удивительное событие, на этот раз с участием старшей дочери лорда Монтбарри.

Пока Мэриан готовили ко сну, она вряд ли даже осмотрелась на новом месте. Став же на колени помолиться, она подняла глаза на потолок в изголовье постели. В следующую секунду она всполошила Агнес, испустив вопль ужаса и тыча пальцем в бурое пятно на белой филенке лепного потолка.

— Это пятно крови! — кричала девочка. — Уведите меня! Я не буду тут спать!

Урезонивать ее, пока она в комнате, было бесполезно, и кое-как укутав Мэриан в халат, Агнес отвела ее к матери в гостиную. Там они обе, как могли, принялись успокаивать и ободрять дрожавшего ребенка. Все было напрасно: никакими уговорами нельзя было перебить впечатление, оставшееся в ее неокрепшем, чутком сознании. Мэриан не могла объяснить, отчего ее охватил ужас; не могла сказать, почему пятно на потолке показалось ей кровавым. Ей было ясно одно: она умрет от ужаса, если увидит это снова. Делать было нечего, решили, что девочка переночует в комнате с младшими сестрами и няней.

Через полчаса Мэриан мирно спала, обняв за шею сестренку. Леди Монтбарри отправилась к Агнес посмотреть пятно, нагнавшее страх на ее ребенка. Его и разглядишь-то не сразу — такое оно маленькое. И скорее всего, его посадил неловкий маляр либо из номера сверху просочилась пролившаяся вода.

— Я все-таки не могу понять, почему Мэриан дала этой чепухе такое ужасное толкование, — заметила леди Монтбарри.

— Боюсь, нет ли тут няниной вины, — предположила Агнес. — Не рассказала ли она Мэриан какую-нибудь страшную небылицу, оставившую вот этот печальный след. Занимаясь детьми, люди, увы, не сознают, насколько опасно возбуждать их воображение. Ты поговори завтра с няней.

Леди Монтбарри восхищенно оглядела комнату.

— Загляденье, а не комната, — сказала она. — Ты-то, надеюсь, не откажешься тут спать?

Агнес рассмеялась.

— Я так устала, — ответила она, — что мне легче распрощаться с тобой, чем тащиться в гостиную.

Леди Монтбарри повернулась к двери.

— Я вижу, ты оставила шкатулку на столе, — заметила она. — Не забудь запереть другую дверь, на черную лестницу.

— Я уже заперла ее собственным ключом, — сказала Агнес. — Я тебе ни за чем не понадоблюсь больше?

— Нет, дорогая, спасибо. Я, как и ты, не чаю добраться до постели. Спокойной ночи, Агнес, желаю тебе приятных сновидений в твою первую ночь в Венеции.

Глава 7

Заперев за леди Монтбарри дверь, Агнес надела халат и занялась разборкой вещей. Спеша переодеться к обеду, она схватила что подвернулось, а дорожный костюм кинула на постель. Сейчас она впервые открыла гардероб и стала развешивать платья в просторном левом отделении.

Через несколько минут ей наскучило это занятие, и она решила не трогать сундуки до завтра. Не стихавший весь день горячий южный ветер давал о себе знать и ночью. В комнате стояла духота; Агнес накинула шаль и вышла на балкон.

Ночь была темная, хмурая, взгляду не на чем было остановиться. Внизу провалом чернел канал; на беззвездном и безлунном небе смутно обозначались темные массы противоположных домов. Редко-редко слышался далекий остерегающий крик позднего гондольера, когда он в опасной темени выплывал из-за поворота. Ближе хлюпали весла невидимых гондол, привозивших постояльцев в отель. Когда бы не эти звуки, в ночной Венеции была, можно сказать, могильная тишина.

Облокотившись на балконный парапет, Агнес безучастно погрузила взгляд в темную пустоту. Ее мысли обратились к несчастному, кто нарушил обет верности ей и умер в этом самом доме. Со времени ее приезда в Венецию что-то в ней переменилось, какие-то новые настроения возобладали. Впервые, сколько она помнила, сострадание и жалость были не единственными чувствами, что она испытывала при мысли о покойном Монтбарри. В ее кроткой и великодушной душе вдруг нашлось место неведомой прежде острой обиде. О пережитом унижении она думала с тем же негодованием, что и Генри Уэствик, а ведь сама же корила его, когда он оскорбительно отзывался о брате в ее присутствии. Ее вдруг охватили страх и неверие в себя. Она отшатнулась от мрачного провала с темной водой на дне, словно его таинственная тьма и навеяла эти чувства. Захлопнув балконную дверь, она сбросила шаль и, уступая неодолимому желанию осветить свой одинокий приют, зажгла свечи на камине.

После наружного мрака разлившийся вокруг живительный свет взбодрил ее. Она совсем по-детски радовалась огню.

«Так что же, — спросила она себя, — ложиться в постель? Ну нет!» Дремотную усталость, которая одолевала ее полчаса назад, как рукой сняло. Она снова занялась скучным делом — разборкой вещей, но уже через несколько минут оставила это занятие. Она села к столу и положила перед собой путеводитель. «Попробуем узнать что-нибудь о Венеции», — решила она.

Ее внимания едва хватило на первую страницу.

Мыслями ее завладел Генри Уэствик. В подробностях припоминая каждую мелочь прошедшего вечера, она неизменно видела его только с выигрышной стороны. Розовея лицом, она расчувствованно улыбалась про себя, упиваясь его чистой и застенчивой преданностью ей. Та хандра, что находила на нее в дороге, — не следствие ли она их долгой разлуки, которой еще добавляло горечи ее позднее раскаяние за суровый прием в Париже? Сознавая недвусмысленность этого вопроса, теряя почву под ногами, она убоялась несдержанности своих мыслей и тупо уставилась в книгу. Какие только поползновения к запретной нежности не укроет женский халат, когда женщина коротает ночное одиночество! Ведь если ее сердце оплакивает Монтбарри, то как же смеет она думать о другом мужчине, больше того — о любви? Какой позор, как это недостойно ее! Она снова попыталась вникнуть в путеводитель — и снова напрасно. Отложив книгу в сторону, она в отчаянии ухватилась за последнюю возможность отвлечься — снова стала разбирать багаж, намереваясь изнурить себя до последней степени, чтобы потом, валясь с ног, еле добраться до постели.

Некоторое время она заставляла себя заниматься этим однообразным делом — носить вещи из сундука в гардероб. Часы в вестибюле пробили полночь, она спохватилась, что уже поздно, и села в кресло у постели передохнуть.

В объявшей тишине ей сделалось неспокойно. Неужели она одна не спит до сих пор? Надо скорее исправляться. С нервозной поспешностью встав, она разделась. «Я потеряла целых два часа отдыха, — думала она, укладывая волосы на ночь и хмурясь своему отражению в зеркале. — Хороша же я буду завтра!»

Она погасила ночник, задула свечи, оставив лишь одну — на столике с другого края постели. Спичечницу и путеводитель на случай бессонницы она положила рядом со свечой, задула ее и опустила голову на подушку.

Постельный полог был подобран, чтобы легче дышалось. Повернувшись к столу спиной, она лежала на левом боку и в смутном свете ночника различала кресло. На его бледно-зеленой ситцевой обивке цвели розы. Торопя сон, она принялась их считать. Дважды ее сбивали посторонние шумы: сначала часы пробили половину первого, потом наверху с хамским безразличием к близким, чему быстро научается человечество в отеле, кто-то с грохотом выставил в коридор свои сапоги. Агнес все продолжала считать розы, пока наконец не сбилась совсем, хотела еще переждать и начать снова, но уже глаза слипались и тяжелела на подушке голова, и, прерывисто вздохнув, она провалилась в сон.

Она не знала, сколько длился этот первый сон. Потом она будет вспоминать, что проснулась неожиданно.

Переход от сна к яви она совершила, если можно так выразиться, одним прыжком и уже сидела в постели неведомо зачем, неведомо к чему прислушиваясь. В голове у нее был сумбур, сердце бешено стучало. За время ее сна кое-что произошло — впрочем, мелочь: погас ночник — и ее окружала абсолютная темнота.

Она нащупала спичечницу. В голове еще был туман, и она не спешила зажигать свечу. Сейчас ей было приятно помешкать в темноте.

Немного приведя в порядок свои мысли, она задалась естественным вопросом. Что пробудило ее так внезапно и так странно ее возбудило? Дурной сон? Но ей ничего не снилось; во всяком случае, она не могла припомнить, чтобы ей что-то снилось. Эту тайну она не могла постигнуть, и темнота стала угнетать ее. Она чиркнула спичкой и зажгла свечу.

Желанный свет разлился по комнате, и она, щурясь, повернулась на другой бок.

В ту же минуту ужас ледяной хваткой сковал ее сердце.

Она была не одна!

Рядом с нею в кресле, выявленная светом, полулежала женщина. Откинув голову на спинку, уставив в потолок закрытые глаза, она словно была объята глубоким сном.

У потрясенной Агнес отнялся язык, она не знала, что делать. Чуть оправившись, она потянулась с постели и заглянула в лицо неведомо как попавшей в ее комнату ночной гостьи. Сразу узнав ее, она отпрянула с изумленным воплем: то был не кто иной, как вдова Монтбарри, сулившая ей новую встречу — и не где-нибудь, а в Венеции!

Гнев, которым она закипела в присутствии графини, вернул ей самообладание.

— Проснитесь! — окликнула она. — Как вы попали сюда? Как вы вошли? Уходите, не то я позову людей!

Последние слова она выкрикнула в полный голос. Они не произвели никакого впечатления. Еще подавшись вперед, она отважно схватила графиню за плечо и стала ее трясти. Но и эта попытка не пробудила спящую. Все так же она лежала в кресле, ничего не слыша, ничего не чувствуя, как мертвая. Да точно ли она спала? Не обморок ли это?

Агнес вгляделась — нет, не обморок. Спящая тяжело и шумно дышала; порой страшно скрежетала зубами; ее лоб густо усеяли бисерины пота. Медленно поднимались с колен и опускались сжатые в кулаки руки. Ее терзает кошмар? Или она чует какое-то тайное присутствие в этой комнате?

От этой мысли Агнес стало не по себе. Она решила разбудить ночную прислугу.

Шнурок звонка был с другой стороны, над столиком.

Она села прямо и потянулась к звонку, мельком подняв глаза. И обмерла. Рука бессильно упала. Задрожав, она повалилась на подушку.

В комнате был еще один гость.

Отделившись от потолка, над ней нависла словно ножом гильотины отрубленная голова.

Ни знак, ни звук не предварили ее появление. Она объявилась неслышно и вдруг. Ничего сверхъестественного не произошло и не происходило в комнате. В кресле безмолвно страдала женщина; за изножием постели темнело окно, за окном чернела ночь; на столе горела свеча — все оставалось на своих местах. И только прибавился один этот невыразимо страшный предмет. Только это и произошло — ни больше и ни меньше.

Она хорошо видела эту голову, залитую желтым светом. Оцепенев от ужаса, она не могла отвести от нее глаз.

Высохшее лицо, потемневшая, как у египетских мумий, сморщенная кожа. На шее она была светлее, в тех же буроватых крапинах, что пятно на потолке, которое перепуганная детская фантазия приняла за пятно крови. По остаткам выцветших усов на верхней губе и бакенбард в провалах щек можно было заключить, что это мужская голова. Смерть и время произвели свою опустошительную работу. Веки были сомкнуты. Волосы также выцвели и местами выгорели. Раздвинувшиеся сизые губы ощерили весь оскал. Совершенно неподвижная, когда она увидела ее, теперь голова стала медленно спускаться на простертую Агнес. И так же медленно стало заполнять комнату то сдвоенное зловоние, которое члены комиссии обнаружили в подвале палаццо, а Фрэнсис Уэствик, рискуя здоровьем, вдыхал в спальне нового отеля. Неостановимо снижаясь, эта жуткая невидаль остановилась совсем близко от Агнес и медленно обратилась к запрокинутому лицу спавшей в кресле женщины.

Все замерло. Потом таинственный толчок потревожил окоченелый покой мертвого лица.

Медленно разлепились веки, и показавшиеся глаза, сверкнув мертвым слюдяным блеском, грозно глянули на женщину в кресле.

Агнес видела этот взгляд, видела, как у живой так же медленно, по-мертвому разлепились веки, видела, как та поднялась, словно повинуясь безмолвному распоряжению, — и дальше она ничего не видела.

Очнувшись, она увидит солнце в окне, участливо склонившуюся леди Монтбарри и озадаченные мордашки заглядывающих в дверь детей.

Глава 8

— Ты имеешь кое-какое влияние на Агнес, Генри. Постарайся, чтобы она разумно посмотрела на это дело. Ведь решительно не из-за чего поднимать шум. Камеристка жены постучала к ней рано утром с чашкой чая. Не дождавшись ответа, она идет на черную лестницу. Дверь в раздевалку не заперта, Агнес лежит на постели в обмороке. С женой они привели ее в чувство, и она рассказала поразительную историю, которую я тебе передал. Ты сам мог видеть, что переезды вымотали бедняжку, она изнервничалась, и в таком состоянии очень просто перепугаться во сне. Она же упорно отказывается посмотреть на вещи здраво. Не подумай, что я ей выговаривал. Я, как мог, поддакивал ей. Еще я написал графине, что она может вернуться в свою комнату. Она ответила, что решительно не желает этого. Чтобы не было огласки, я договорился на ночь-другую оставить комнату за нами, а пока что Агнес будет поправляться под присмотром жены. Что еще от меня требуется? На все расспросы Агнес я отвечал в меру своего разумения; все, что ты вчера рассказал мне о Фрэнсисе и графине, я ей передал. Но при всем моем старании я не могу утешить ее. Я отчаялся и ушел. Будь молодцом, ступай к ней в гостиную и как-нибудь постарайся ее успокоить.

Такова была разумная позиция лорда Монтбарри в этом деле. Ничего не сказав в ответ, Генри прямо направился в гостиную.

Агнес возбужденно ходила по комнате.

— Если ты пришел повторить все, что мне говорил твой брат, — выпалила она, не дав ему открыть рот, — то можешь не трудиться. Мне не нужен здравый смысл — мне нужен настоящий друг, который меня поймет.

— У тебя он есть, — невозмутимо сказал Генри, — ты это знаешь.

— Ты правда веришь, что я не ошиблась и это был не сон?

— Я знаю, что ты не ошиблась, — по крайней мере, в одном отношении.

— В каком же?

— В отношении графини. Она на самом деле…

Агнес перебила его.

— Почему я только сегодня утром узнала, что графиня и миссис Джеймс — одно лицо? — спросила она с подозрением. — Почему мне не сказали вчера вечером?

— Ты забыла, что вы договорились о перемене комнат, когда меня еще не было в Венеции, — ответил Генри. — И все равно меня подмывало сказать, но вы вовсю готовились ко сну, я бы только внес панику и встревожил тебя. И я отложил разговор на утро, узнав от брата, что ты сама приняла меры против незваных гостей. Уму непостижимо, как можно было проникнуть в твою комнату. Как бы то ни было, графиня рядом с твоей постелью тебе не приснилась. Сама графиня это подтверждает.

— «Сама графиня»? — жадно переспросила Агнес. — Ты видел ее сегодня утром?

— Я только что от нее.

— Что она делала?

— Писала, забыв обо всем на свете. Пока я не догадался назвать твое имя, она даже глаз на меня не подняла.

— Она, конечно, вспомнила про меня?

— С трудом. Поскольку иначе она вообще не стала бы мне отвечать, я сказал, что пришел к ней от тебя. Тогда она заговорила. Она не только призналась в том, что заманила тебя в эту комнату из суеверных побуждений, в которых открылась Фрэнсису, но и подтвердила, что этой ночью была у тебя, чтобы, как она выражается, «увидеть, что ты увидела». Я попытался узнать, каким образом она попала в твою комнату. Но тут, к несчастью, ее взгляд упал на рукопись, и она снова занялась писаниной. «Барону нужны деньги, — сказала она. — Меня заждалась пьеса». Сейчас невозможно дознаться, что она видела в твоей комнате или что ей снилось этой ночью. Судя по тому, что рассказал брат, и по собственным моим прежним впечатлениям, эта несчастная в силу каких-то недавних причин сильно сдала. Она просто нетверда в рассудке — может, после сегодняшней ночи. Вот тебе доказательство: она говорит мне о бароне, как о живом человеке, а Фрэнсису сказала, что он умер. И он действительно умер. В Милане консул Соединенных Штатов показывал нам американскую газету с некрологом. Если я правильно понимаю, оставшейся у нее толикой здравого ума целиком овладела одна безумная идея: она напишет пьесу, а Фрэнсис поставит ее у себя в театре. Он признался, что обнадежил ее возможностью заработать деньги таким путем. По-моему, он зря это сделал. Ты не согласна со мной?

Вместо ответа Агнес резко встала с кресла.

— Окажи мне еще одну любезность, Генри, — сказала она. — Отведи меня к графине.

Генри заколебался.

— Ты в силах ее видеть после ночных потрясений? — спросил он.

Она вздрогнула, краска отхлынула от лица, она стояла мертвенно бледная. Решимость, однако, не покидала ее.

— А ты знаешь, что я видела ночью? — слабо спросила она.

— Не говори об этом! — остановил ее Генри. — Зачем без нужды волновать себя?

— Я не могу не говорить об этом. У меня в голове стучат страшные вопросы. Я понимаю, что это нельзя было опознать, и все равно спрашиваю себя снова и снова: в чьем обличье оно явилось? Феррари? Или… — Она смолкла, унимая дрожь. — А графиня знает. Мне нужно видеть графиню! — горячо заключила она. — Страшно — не страшно, но я должна попробовать. Пойдем, пока я действительно не испугалась.

Генри тревожно взглянул на нее.

— Если ты действительно решилась, — сказал он, — то, согласен, лучше тебе повидать ее скорее. Ты помнишь, как она прорвалась к тебе в Лондоне и повела странные речи о твоем будто бы влиянии на нее?

— Отлично помню. Почему ты спрашиваешь?

— Именно по этой причине. Сомнительно, чтобы в своем теперешнем состоянии она долго оставалась в бредовом убеждении, что ты-де ангел-мститель, предъявляющий ей счет за все ее злодеяния. Так, может, ты используешь свое влияние, покуда она способна его воспринимать?

Он ждал, что ответит Агнес. Она взяла его за руку и молча повела из комнаты.

Они поднялись на второй этаж и, постучавшись, вошли к графине.

Та, не поднимая головы, писала за бюро. Оторвавшись, она увидела Агнес, и в ее диком темном взоре смутно выразилось недоумение. Память и соображение медленно возвращались к ней. Перо выпало из пальцев. Осунувшаяся, трепеща, она вглядывалась в Агнес и наконец узнала ее.

— Пробил мой час? — глухим, смиренным голосом спросила она. — Но дайте же мне малую отсрочку, я еще не кончила мой опус.

Она упала на колени и моляще воздела руки, сжатые в кулаки. Агнес еще далеко не оправилась от ночного потрясения, и новое испытание было не для ее нервов. Перемена в графине поразила ее до такой степени, что совершенно лишила ее способности говорить и действовать. Генри пришел на выручку.

— Спрашивай, пока можно, — шепнул он. — А то она опять уходит в себя.

Агнес набралась духу.

— Вчера вы были в моей комнате, — начала она.

Охваченная ужасом, графиня с мучительным стоном ломала руки. Агнес отпрянула и было пошла из комнаты. Генри удержал ее, шепотом велел продолжать. Она не без труда послушалась его.

— Вчера я ночевала в комнате, которую вы мне уступили, — продолжала она. — Я видела…

Графиня вскочила на ноги.

— Ни слова об этом! — вскричала она. — О Святая Мария! Вы думаете, мне нужно ваше признание? Думаете, я не понимаю, что это значит для нас с вами? Вам решать, мисс. Загляните в свою собственную душу. Вы совершенно уверены, что настал час расплаты? Вы готовы, заглянув со мною в прошлое, вынести преступления и узнать тайну мертвых?

Не ожидая ответа, она вернулась к бюро. Ее глаза сверкали, и в продолжение своей отповеди она напомнила себя прежнюю. Но то был минутный порыв. Понурив голову, она тяжело вздохнула и, отперев бювар, достала лист веленевой бумаги с поблекшим шрифтом. Обрывки шелковой нити свидетельствовали, что лист был вырван из книги.

— Вы читаете по-итальянски? — спросила она Агнес, передавая ей страницу.

Та молча кивнула головой.

— Эта книга, — продолжала она, — из старой библиотеки палаццо. Вам нет нужды знать, кто вырвал эту страницу. А с какой целью вырвали, вы и сами поймете. Прочтите, начиная с пятой строки.

От Агнес потребовалась вся ее выдержка.

— Дай мне стул, — сказала она Генри, — попробую разобраться.

Он встал за ней, чтобы видеть из-за ее плеча и помочь с переводом. Текст гласил:

«Я закончил мое описание первого этажа палаццо. По желанию моего славного и великодушного патрона, владельца этого превосходного сооружения, я перешел на второй этаж, дабы продолжить каталог — иначе говоря, опись картин, росписей и других наличных там сокровищ искусства. Начну с угловой комнаты в западном крыле здания, называемой „Комната с кариатидами“, ибо эти фигуры поддерживают в ней каминную доску. Они довольно позднего происхождения, изготовлены в восемнадцатом столетии и в полной мере обличают тогдашний испортившийся вкус. Впрочем, сам камин представляет определенный интерес: в нем между полом и потолком нижней комнаты в недоброй памяти времена инквизиции было хитроумно устроено убежище, где, по преданию, спасался от страшного судилища предок моего великодушного господина. Механизм этого любопытного тайника, как некую диковину, нынешний владелец содержит в исправности. Он соблаговолил показать мне его работу. Стоя лицом к камину, положите ладонь на лоб левой фигуры и надавите. Скрытый в стене механизм приведет в действие поворотную плиту, под которой откроется полое пространство. Там свободно в полный рост уляжется мужчина. Столь же просто эта полость закрывается. Возьмитесь обеими руками за виски и потяните голову фигуры на себя, и плита вернется на место».

— Дальше можете не читать, — сказала графиня. — Потрудитесь запомнить, что вы только что прочли.

Она положила веленевую страницу обратно в бювар, заперла его и направилась к двери.

— Идемте, — сказала она, — и посмотрим, что имел в виду француз-пересмешник, сказав: «Начало конца»[33].

Дрожавшая с головы до пят Агнес едва нашла силы подняться, Генри подал ей руку.

— Ничего не бойся, — шепнул он, — я буду рядом.

Графиня прошла по коридору и стала перед дверью с номером 38. В прежнее время ее занимал барон Ривар — это как раз над спальней, где провела ночь Агнес. Последние два дня комната пустовала. В ней и сейчас, когда они вошли, не было никакого багажа, из чего следовало, что ее еще не сдали.

— Вот она, — сказала графиня, указывая на резную фигуру у камина. — Вы знаете, что нужно сделать. Надеюсь, вы смягчите милосердием ваше правосудное чувство? — продолжала она, понизив голос. — Дайте мне еще несколько часов. Барону нужны деньги, я должна заняться своей пьесой.

Она отсутствующе улыбнулась, производя правой рукой пишущее движение. Попытка слабеющего разума сосредоточиться на чем-то, помимо вечной нужды барона в деньгах, и слабая надежда заработать на пьесе, которую еще надо написать, истощили ее последние душевные силы. Когда ее просьбу удовлетворили, она даже не выказала особой благодарности Агнес, сказав только:

— Не пугайтесь, мисс, я от вас не ускользну. Я должна оставаться при вас до самого конца.

Она вяло и тупо огляделась напоследок и медленно, совсем по-старушечьи побрела к себе.

Глава 9

Генри и Агнес остались одни в комнате с кариатидами. Сделавший описание палаццо литературный поденщик (а может, это был художник) совершенно правильно отметил недостатки камина. Каждая его деталь говорила о вопиюще дурном вкусе, била в глаза роскошью. Между тем невежественные приезжающие всех родов и званий дружно восхищались камином — и потому, что он столь внушительных размеров, и потому, что скульптор умудрился оснастить его еще множеством разноцветных мраморных фигурок. В гостиных лежали фотографические открытки с этим камином, и заезжие англичане и американцы охотно их покупали.

Генри подвел Агнес к левой кариатиде.

— Я попробую, — спросил он, — или ты?

Она тут же вырвала руку и вернулась к двери.

— Я даже глядеть не стану на это жестокое мраморное лицо, — сказала она. — Мне страшно.

Генри положил руку на лоб фигуры.

— А что страшного в этом заурядном классическом лице? — сказал он, поддразнивая ее.

Боясь, что он нажмет, она быстро отворила дверь.

— Дай я сначала уйду! — крикнула она. — Мне страшно подумать, что ты там можешь найти! — Выходя, она оглянулась. — Я не совсем ухожу, — сказала она. — Подожду тебя в коридоре.

И она закрыла за собой дверь. Генри снова возложил руку на голову кариатиды. И в другой раз не удалось ему привести в действие тайный механизм. Из-за двери донесся взрыв дружеских возгласов.

— Агнес, душенька, — воскликнул женский голос, — как я рада снова тебя видеть!

Тут же мужской голос стал кого-то знакомить с мисс Локвуд. Третий же голос (Генри узнал управляющего) велел эконому показать дамам и господам покои в другом крыле здания.

— А ежели потребуется еще, — говорил управляющий, — я могу предложить вот эту очаровательную комнату. — На этих словах он открыл дверь и стал лицом к лицу с Генри Уэствиком. — Приятнейший сюрприз, сэр! — обрадовался управляющий. — Восхищаетесь нашим знаменитым камином? Как вам живется у нас на сей раз? Сверхъестественные силы не лишают аппетита?

— На сей раз они пощадили меня, — ответил Генри. — Но как бы вам не пришлось узнать, что они докучают кое-кому еще из нашей семьи. — (Фамильярный тон, каким управляющий помянул его предыдущий приезд в отель, его покоробил, почему он и одернул его.) — А вы, значит, вернулись? — сменил он тему разговора.

— Буквально только что, сэр. Я имел честь ехать в одном поезде с вашими друзьями, они уже в отеле — мистер Артур Барвилл с супругой и компаньонами. Сейчас смотрят комнаты, с ними мисс Локвуд. Они скоро пожалуют сюда, если надумают иметь в своем распоряжении еще одну комнату.

Услышав это, Генри решил, пока не помешали, добраться до тайника. Еще когда Агнес уходила, он подумал, что неплохо бы иметь свидетеля на тот маловероятный случай, если обнаружится нечто чрезвычайное. Ничего не подозревавший управляющий, лезший в друзья, подвернулся как нельзя кстати. Он вернулся к карийской деве, зловредно отведя управляющему роль свидетеля.

— Я очень рад, что мои друзья наконец прибыли, — сказал он. — Но прежде чем повидаться с ними, позвольте спросить вас об этом диковинном творении. Я видел фотографические открытки внизу. Они продаются?

— Конечно, мистер Уэствик.

— Вы полагаете, основательный вид камина не обманчив? — продолжал Генри. — А я до вас задумался над тем, что вот эта фигура словно бы чуть подалась от стены. — Он в третий раз положил ладонь на мраморный лоб. — По-моему, она не очень прямо стоит. Мне сейчас кажется, что я могу ее качнуть. — И он надавил на голову фигуры.

Тотчас за стеной заскрежетало железо. У самых их ног отошла в сторону каменная плита, обнаружив под собой темный провал. В ту же минуту оттуда потек и наполнил комнату тот дикий тошнотворный запах, что прежде отмечался в подвале палаццо и спальне этажом ниже.

Управляющий отпрянул.

— Бог мой! — воскликнул он. — Что это, мистер Уэствик?

Генри помнил и то, что пережил этажом ниже брат Фрэнсис, и то, что довелось там испытать этой ночью Агнес, а посему решил придержать язык.

— Я удивлен не меньше вас, — только и сказал он.

— Подождите меня здесь, сэр, — сказал управляющий, — я должен позаботиться, чтобы сюда не вошли дамы и господа.

Он выбежал, не забыв плотно притворить дверь. Генри открыл окно, чтобы продышаться. Только теперь его стало томить предчувствие неизбежной находки. Он тем более укрепился в решении и шагу не ступать без свидетеля.

Управляющий вернулся со свечой, которую сразу и зажег.

— Только бы нам не помешали, — сказал он. — Будьте любезны, мистер Уэствик, подержите свечу. Я обязан разобраться с этим сюрпризом.

Генри взял свечу. В слабом трепещущем свете на дне полости угадывался темный предмет.

— По-моему, я дотянусь, — сказал управляющий, — если лечь на пол. — Став на колени, он помедлил. — Вас не затруднит, сэр, дать мне перчатки? — спросил он. — Они в моей шляпе, на стуле за вашей спиной.

Генри подал ему перчатки.

— Неизвестно, что я там нащупаю, — с неловкой улыбкой пояснил управляющий, надевая перчатку на правую руку. Вытянувшись на полу, он сунул руку в провал. — Не знаю что, — сказал он, — но что-то я ухватил.

Поднявшись на колени, он вынул руку. И в ту же секунду с воплем ужаса воспрянул на ноги как ужаленный. Из бесчувственной руки выпала и покатилась к ногам Генри человеческая голова. Та самая, жуткая, что в ночном видении нависала над Агнес!

Потерявшие от страха дар речи мужчины смотрели друг на друга. Первым опомнился управляющий.

— Постойте у двери, ради бога! — сказал он. — Меня могли услышать.

Генри как во сне пошел к двери.

Держась за ключ, чтобы запереть, если потребуется, он все не мог отвести глаз от страшного предмета на полу. Не было никакой возможности связать этот запах с любым памятным ему живым лицом — и все же смутная и страшная догадка надрывала ему душу. Мучившие Агнес вопросы перешли теперь к нему, и уже он спрашивал себя: «В чьем обличье, пока не коснулся тлен, явилась бы она мне? В обличье Феррари? Или…» И он содрогнулся, как содрогалась при этих вопросах Агнес. Агнес! Ему страшно было произнести это желаннейшее имя. Что он ей скажет? Что с ней станется, если он доверит ей страшную тайну?

Ни шагов, ни голосов не было слышно за дверью. Приехавшие еще смотрели комнаты в другом конце коридора.

За это недолгое время управляющий овладел собой настолько, что смог задуматься о своей насущной обязанности перед отелем. Он подошел к Генри с тревожной миной.

— Если об этой страшной находке станет известно, — сказал он, — отель всенепременно закроют, а компания разорится. Я могу положиться на ваше благоразумие, сэр, не так ли?

— Разумеется, можете, — ответил Генри, — но благоразумие имеет границы, когда делаются вот такие находки.

Управляющий уразумел, что Генри ведет речь о гражданском долге, как его понимают честные и законопослушные господа.

— Я найду возможность скрытно вынести из дома останки, — сказал он, — и сам передам их властям. Вы идете со мной? А может, вам лучше покараулить здесь и помочь мне, когда я вернусь?

В это время из коридора послышались далекие голоса, и Генри, не раздумывая, согласился ждать в комнате. Выйти сейчас в коридор значило увидеться с Агнес, а эта мысль страшила его.

Надеясь проскользнуть незамеченным, управляющий выбежал из комнаты. Но добежать ему удалось только до лестницы. Запирая за ним, Генри ясно слышал голоса. По одну сторону двери делалось страшное открытие, по другую ее сторону буднично интересовались венецианскими развлечениями, находчиво сравнивали достоинства французской и итальянской кухни. Удаляясь, разговор стихал. Составив для себя увеселительную программу, приезжие шли к выходу. Через минуту-другую снова стало тихо.

Генри вернулся к окну, надеясь видами по ту сторону канала перебить тяжелое настроение. Но скоро ему наскучила знакомая картина. Все ужасное патологически тянет к себе, и этот мрачный предмет на полу не отпускал его.

Все равно, во сне или наяву, — как вынесла Агнес такое зрелище? С этой мыслью он что-то увидел на полу рядом с головой. Вглядевшись, он понял, что это золотая пластинка с тремя зубами: очевидно, протез выпал, когда управляющий уронил голову на пол.

Он сразу понял и важность находки, и необходимость помалкивать о ней пока. Если вообще мыслимо опознать эти чудовищные останки — то вот она, такая возможность, вот он, немой свидетель преступления! Когда все средства будут испытаны напрасно, эти зубы могут оказаться решающей уликой, и он положил протез в карман.

Он снова вернулся к окну, одиночество стало угнетать его. Тут в дверь тихо постучали. Он медлил открывать. Вдруг это не управляющий? Он окликнул:

— Кто там?

И услышал голос Агнес:

— Ты мне ничего не скажешь, Генри?

У него перехватило горло.

— Пока нет, — сказал он в замешательстве. — Прости, что я не впускаю тебя. Я потом все расскажу.

Милый голос жалобно просил из-за двери:

— Не оставляй меня одну, Генри. Я не могу спуститься к нашим счастливцам.

Как не поддаться на такую мольбу? Он слышал ее вздох, слышал, как, шелестя платьем, она в отчаянии отошла от двери. И он сделал то, что минуту назад считал для себя невозможным: вышел к ней в коридор. Услышав его, она обернулась и уставила дрожащий палец на затворенную дверь.

— Там очень страшно? — тихо спросила она.

Он успокаивающе положил ей руку на талию. Когда он заглянул в ее вопрошающие и одновременно страшащиеся его ответа глаза, ему пришла в голову одна мысль.

— Ты узнаешь, что я там обнаружил, — сказал он, — если наденешь шляпу и плащ и выйдешь со мной.

Это условие удивило ее.

— А зачем нам выходить? — спросила она.

На это он мог ответить не таясь.

— В первую очередь, — сказал он, — я хочу рассеять свои и твои сомнения в обстоятельствах смерти Монтбарри. Я хочу пойти с тобой к врачу, который пользовал его, и консулу, который был на его погребении.

Она устремила на него благодарные глаза.

— Ты так хорошо меня понимаешь! — сказала она.

На лестнице им встретился управляющий. Генри отдал ему ключ от комнаты и велел служителю кликнуть гондольера.

— Вы уходите? — спросил управляющий.

— Если я понадоблюсь властям, — шепнул Генри, указывая на ключ, — я буду через час.

Глава 10

День клонился к вечеру. Лорд Монтбарри и молодые супруги с гостями отправились в оперу. Сказавшись усталой, Агнес осталась в отеле. Генри Уэствик из приличия тоже пошел с друзьями в театр, однако улизнул после первого действия и вернулся к Агнес в гостиную.

— Ты думала над тем, что я тебе сказал днем? — спросил он, садясь на стул рядом. — Согласись, что относительно страшного подозрения, мучившего нас обоих, теперь можно успокоиться.

Агнес грустно покачала головой:

— Если бы так, Генри! Если бы я могла честно сказать, что у меня отлегло на душе.

Такое начало у многих мужчин отобьет желание продолжать разговор. Терпение же Генри, когда дело касалось Агнес, было неистощимо.

— Если ты переберешь события дня, — сказал он, — ты не станешь отрицать, что мы кое-чего добились. Ты вспомни, как рассеял наши сомнения доктор Бруно: «После тридцати лет практики могу я, по-вашему, не распознать, что смерть наступила от бронхита?» Вот уж действительно вопрос, не требующий ответа. Или свидетельство консула — разве в нем было что-нибудь сомнительное? Узнав о смерти лорда Монтбарри, он предложил располагать им; он был в палаццо, когда прибыл гроб, и собственными глазами видел, как укладывали тело и завинчивали крышку. Свидетельство священника также не вызывает сомнений. Он не отходил от гроба, читал отходную, пока покойный был в доме. Зная все это, как ты можешь отрицать, что смерть и погребение Монтбарри уже не таят загадок? Осталась лишь одна неясность: принадлежат ли найденные останки пропавшему курьеру? Или это не он? В этом все дело. Я понятно выразил свою мысль?

С этим она не стала спорить.

— Тогда что мешает тебе почувствовать такое же облегчение, какое чувствую я? — спросил Генри.

— Мне мешает то, что я видела ночью, — ответила Агнес. — Когда мы вернулись к этой теме, уже переговорив с очевидцами, ты упрекнул меня в том, что я впадаю в суеверие, как ты изволил выразиться. Это далеко не так, хотя, выкажи это суеверие кто-нибудь другой, я бы ему поверила. Памятуя, что значили в прошлом друг для друга твой брат и я, я могу понять, почему призрак явился мне: просить милости христианского погребения — и возмездия для преступников. Я даже допускаю некоторую долю истины в том, что ты назвал месмеризмом: что будто бы я видела это под магнетическим воздействием, оказавшись между останками убитого мужа над моей головой и виновницей-женой, буквально у меня под боком мучившейся раскаяньем. Но я не могу понять, чего ради я должна была пережить это страшное испытание, если совсем не знала убитого при жизни, то есть знала постольку, поскольку принимала участие в его жене. Это к тому, что, как ты считаешь, я видела Феррари. Я не буду с тобой спорить, Генри, но в глубине души я уверена, что ты ошибаешься. Ничто не разубедит меня в том, что мы по-прежнему далеки от страшной правды.

Генри и не стал ее разубеждать. Скрепя сердце, приходилось уважать ее собственное мнение.

— А каким-нибудь другим способом выяснить истину ты не думала? — спросил он. — Кто нам может помочь? Несомненно, графиня — ключ к тайне в ее руках. Но, имея в виду ее нынешнее состояние, можно ли доверять ее свидетельству, если, конечно, она захочет говорить? По моему впечатлению — нельзя…

— Ты был у нее? — перебила его Агнес.

— Был. Опять помешал нескончаемой писанине, зато потребовал высказаться начистоту.

— Значит, ты ей сказал, что ты обнаружил в тайнике?

— Конечно, — ответил Генри. — Я сказал, что она несет ответственность за эту находку, хотя властям я будто бы пока не сообщил, что она связана с ней. И как об стену горох: продолжает себе писать. Но я тоже настырный человек. Сказал, что головой теперь занимается полиция, а мы с управляющим подписали протокол и дали показания. И снова она не обращает на меня никакого внимания. Чтобы ее разговорить, я добавил, что расследование будет вестись тайно и что она может рассчитывать на мое благоразумие. На миг показалось, что уловка моя удалась. Оторвавшись от писания, она глянула на меня с проблеском любопытства. «Что с ней сделают?» — спросила она, имея в виду, очевидно, голову. Я ответил, что сначала ее сфотографируют, а потом тайно, без шума похоронят. Я даже решился сообщить ей заключение хирурга, с которым консультировались: что будто бы применялись — и не вполне успешно — химические препараты, задерживающие разложение, и я прямо спросил, прав ли хирург. Недурная была западня, только она в нее не попалась. С самым безучастным видом она вдруг говорит мне: «Раз вы здесь, я хочу посоветоваться с вами относительно моей пьесы; никак не могу придумать некоторые эпизоды». Имей в виду, это говорилось без тени иронии! Ей в самом деле не терпится прочесть мне свой замечательный труд — на том, видимо, основании, что я должен всем этим чрезвычайно интересоваться, коль скоро мой брат — директор театра. Под первым же подвернувшимся предлогом я ее оставил. Так что у меня с ней ничего не получается. Зато твое влияние на нее может возыметь действие, как это уже было. Может, попробуешь — и развеешь свои сомнения? Она наверху, я охотно провожу тебя к ней.

Сама мысль о новой встрече с графиней вызвала у Агнес содрогание.

— Не могу! Жутко даже подумать! — воскликнула она. — После того, что произошло в той ужасной комнате, она стала мне еще неприятнее. Не проси, Генри! Потрогай мою руку — я обмираю от одного твоего рассказа.

Она не преувеличивала. Генри поспешил перевести разговор на другое.

— Давай поговорим о чем-нибудь поинтереснее, — сказал он. — У меня есть вопрос касательно тебя самой. Я прав, что чем скорее ты уедешь из Венеции, тем легче у тебя будет на душе?

— «Прав»?! — возбужденно переспросила она. — Мало сказать «прав». У меня слов нет, как я мечтаю убраться из этого ужасного места. Но ты знаешь мое положение — ты сам слышал, что сказал за обедом лорд Монтбарри.

— А вдруг после обеда его планы переменились? — предположил Генри.

Агнес удивленно поглядела на него.

— Мне кажется, он получил письма из Англии и завтра утром вынужден уехать из Венеции, — сказала она.

— Совершенно верно, — подтвердил Генри. — Он уже совсем решил завтра ехать в Англию, а тебя и леди Монтбарри с детьми оставить догуливать каникулы в Венеции — под моим присмотром. Но вмешались обстоятельства, и он вынужден переменить свои планы. Ему придется забрать вас всех с собою завтра, потому что я не смогу опекать вас. Мне тоже надо прервать свои каникулы в Венеции и возвращаться в Англию.

Агнес смотрела в некоторой растерянности, не совсем уверенная в том, что правильно поняла его.

— Тебе в самом деле надо возвращаться? — спросила она.

Он улыбался, отвечая:

— Не выдай мой секрет, не то Монтбарри меня не простит.

Остальное она прочла на его лице.

— Не из-за меня ли, — воскликнула она, заливаясь краской, — ты прерываешь свои итальянские каникулы?

— Просто мне надо вернуться с тобой в Англию, Агнес. Это и будут мои каникулы.

В порыве благодарности она схватила его за руку.

— Как бы я справилась с моими напастями, если бы ты меня не жалел? Не могу высказать, как много значит для меня твоя доброта, Генри.

Она безотчетно потянула его руку к губам. Он мягко остановил ее.

— Агнес, — сказал он, — ты начинаешь понимать, как я тебя люблю?

Этот простой вопрос дошел до самого ее сердца. Она призналась ему без слов — просто взглянула и снова отвела глаза.

Он привлек ее к себе.

— Милая моя, — шепнул он, целуя ее.

Ее губы, помедлив, мягко и трепетно коснулись его губ. Обняв его за шею, она спрятала лицо у него на груди. Больше они не говорили.

Волшебная тишина длилась недолго: стук в дверь грубо ее прервал.

Агнес вскочила с места. Она села за рояль: инструмент стоял против двери и вошедшему не будет видно ее лицо. Генри раздраженно отозвался:

— Войдите!

Дверь не отворялась. Стучавший задал из-за двери странный вопрос:

— Мистер Генри Уэствик, вы один?

Агнес тотчас узнала голос графини. Она отбежала ко второй двери, ведущей в спальню.

— Не подпускайте ее ко мне, — растерянно прошептала она. — Спокойной ночи, Генри.

Будь это в его силах, Генри употребил бы их все на то, чтобы, не задумываясь, отправить графиню в самые дальние пределы земли. Не имея такой возможности, он еще раздраженнее повторил:

— Войдите!

Она медленно вошла с неразлучной рукописью. Поступь у нее была нетвердая; обычную бледность сменил кирпичный румянец; воспаленные глаза широко распахнуты. Она поразила Генри неспособностью рассчитывать свои движения. Он сидел около стола, и она наткнулась прямо на стол. Она невнятно говорила, некоторые слова вообще нельзя было разобрать. Другой бы решил, что она оглушила себя каким-нибудь опьяняющим напитком. Генри правильно понял ее состояние. Подставив ей стул, он сказал:

— Боюсь, вы перетрудились, графиня. Вам нужно отдохнуть.

Она поднесла руку ко лбу.

— Не могу сочинять, — сказала она. — Не получается четвертый акт. Совершенная пустота в голове.

Генри посоветовал отложить работу до завтра:

— Ложитесь в постель и постарайтесь уснуть.

Она отмахнулась.

— Я должна кончить пьесу, — ответила она. — Мне нужен ваш совет. Вы должны разбираться в таких вещах. У вашего брата театр. Вы, наверное, часто слышите, как он представляет себе и четвертый акт, и пятый; на репетициях, конечно, бываете, и вообще имеете понятие. — Она сунула ему рукопись. — Я не смогу прочесть ее вам, — сказала она, — у меня кружится голова от собственного почерка. Будьте умницей — пробегите ее глазами и посоветуйте мне что-нибудь.

Генри заглянул в рукопись. Он выхватил список действующих лиц и оторопело вскинул глаза на графиню. Слова замерли на его губах. Говорить с ней не имело никакого смысла. Откинув голову на спинку кресла, она уже была в забытьи. Ее лицо еще больше налилось кровью, он испугался, как бы ее не хватил удар.

Он позвонил и велел вошедшему слуге прислать горничную сверху. Звук его голоса пробудил графиню, она дремотно открыла глаза.

— Уже прочли? — спросила она.

Из простой человечности требовалось успокоить ее.

— Я охотно прочту, — сказал Генри, — если вы отправитесь к себе в постель. Завтра утром вы узнаете мое мнение. На свежую голову у нас легче пойдет четвертый акт.

В эту минуту вошла горничная.

— Боюсь, даме нездоровится, — сказал Генри. — Отведите ее к ней в комнату.

Бросив взгляд на графиню, горничная шепнула ему:

— Не послать ли за доктором, сэр?

Генри велел прежде отвести ее наверх, а уже потом спросить управляющего. Только после многократных обещаний прочесть пьесу за ночь, а утром написать четвертый акт удалось поднять графиню с кресла и об руку с горничной отправить ее к ней в комнату.

Оставшись один, он почувствовал, как его понемногу разбирает любопытство. Он стал листать рукопись, выхватывая строчки. Вдруг он изменился в лице и поднял от рукописи ошеломленные глаза.

— Боже мой! Как прикажете это понимать? — сказал он вслух.

Он нервно глянул на дверь, за которой скрылась Агнес. Вдруг она вернется в гостиную и захочет посмотреть, что тут сочинила графиня? Он еще раз перечитал напугавший его отрывок, задумался, потом, собрав рукопись, рывком встал и тихо вышел.

Глава 11

Войдя в свою комнату на верхнем этаже, Генри положил рукопись на стол, открыл первую страницу. У него совсем разгулялись нервы; пальцы, листавшие рукопись, дрожали; он дергался при малейшем шуме с лестницы.

У наброска, а лучше — плана пьесы графини не было сухих предваряющих замечаний. О себе и своей работе она высказывалась в доверительном, дружеском тоне.

«Позвольте, любезный мистер Фрэнсис Уэствик, представить Вам героев моей задуманной пьесы. Выстраиваю их для Вас по ранжиру: Милорд, Барон, Курьер, Врач, Графиня.

Как видите, я не стала затруднять себя придумыванием имен и фамилий. Мои герои в достаточной степени обособлены как сословными званиями, так и резкой своей противопоставленностью друг другу.

Начало первого акта…

Но нет, прежде чем я начну первый акт, я должна без ложной скромности заявить, что эта пьеса от начала до конца плод моего воображения. Я считаю ниже своего достоинства заимствовать действительные события, и, самое главное, ни одна из моих идей также не заимствована из новейшей французской драмы. Будучи управляющим английским театром, Вы, естественно, откажетесь это признать. Но все это не имеет значения. Сейчас имеет значение одно: начинается первый акт.

Гомбург. Знаменитый „Золотой салон“, разгар сезона. Графиня (изысканно одетая) сидит за игорным столом. За играющими толпится разноплеменная публика: одни делают ставки, другие просто наблюдают за игрой. Среди них Милорд. Он поражен обликом Графини, в котором миловидность и недостатки внешности сочетались самым привлекательным образом. Он смотрит игру Графини и вслед за ее маленькой ставкой сам ставит на тот же цвет. Она оборачивается к нему и говорит: „Не доверяйтесь моему цвету, меня преследует неудача целый вечер. Поставьте на другой цвет, и, может быть, у вас появится шанс выиграть“. Милорд (он истинный англичанин) краснеет, кланяется и повинуется. Графиня оказывается пророчицей. Она снова проигрывает. Милорд же выигрывает вдвое против поставленной суммы.

Графиня встает из-за стола. Ей нечем больше играть, и она предлагает Милорду свое кресло.

Тот, однако, отказывается и предупредительно вкладывает ей в руку свой выигрыш, умоляя примять его заимообразно в знак расположения к нему. Графини снова ставит и снова проигрывает. С неподражаемой улыбкой Милорд и другой раз, только что не насильно, ссужает ее деньгами. С этой минуты удача улыбается ей. Она выигрывает. И крупно выигрывает. Из соседнего зала, где он испытывал свою судьбу, приходит привлеченный толками Барон и подходит к Милорду и Графине.

Благоволите уделить внимание Барону. В нем выведен яркий и интересный характер.

Сей благородный человек начал свое жизненное поприще, снедаемый страстью к экспериментальной химии, весьма поразительной в молодом красавце, перед которым открывалась блестящая будущность. Глубоко проникнув в оккультные науки, Барон был убежден, что известная проблема „философского камня“ разрешима. Дорогие опыты давно истощили его собственные средства. Тогда сестра передала ему свое малое состояние, оставив себе только фамильные драгоценности, хранившиеся у ее франкфуртского банкира и друга. Состояние Графини также истратилось, и в роковую минуту, ища новые источники, Барон сел за игорный стол. Ступив на эту опасную дорогу, он показал себя любимцем фортуны. Он крупно выигрывает, но, увы, приверженность губительной страсти игрока позорит его благородное одушевление наукой.

Ко времени событий, происходящих в пьесе, удача изменила Барону. Он стоит на пути к решающему эксперименту, который откроет тайну превращения неблагородных металлов в золото. Но чем оплатить предварительные расходы? С издевательским смехом Судьба вторит: „Чем?“ Достанет ли ему выигрыша сестры (чему содействовал Милорд)? Тревожась об этом, он советует Графине, как играть дальше. С этой злополучной минуты сестре передается его неблагоприятная фортуна. Она снова и снова проигрывает — и теряет все до последнего фартинга.

Милорд, человек душевный и состоятельный, в третий раз предлагает ссудить ее деньгами. Однако до щепетильности честная Графиня решительно отказывается принять их. Встав из-за стола, она знакомит брата с Милордом. Джентльмены заводят приятный разговор. Милорд просит позволения нанести визит Графине поутру. Барон радушно приглашает его позавтракать с ними. Милорд принимает приглашение и, пожелав спокойной ночи, удаляется, бросив напоследок восхищенный взгляд на Графиню, что не преминет отметить ее брат.

Оставшись с сестрой, Барон высказывается со всей откровенностью. „Наши дела, — говорит он, — в отчаянном положении, и требуется отчаянное средство, чтобы их поправить. Подожди меня здесь, я наведу справки о Милорде. Ты явно произвела на него сильное впечатление. Если из этого можно извлечь деньги, это нужно сделать, ни с чем не считаясь“.

Графиня остается одна на сцене, следует ее монолог, в котором раскрывается ее характер.

Это одновременно отпугивающий и располагающий к себе характер. В этой богатой натуре вместе присутствуют и добрые, и дурные задатки. Обстоятельствам предстоит решить, какие из них возобладают. Производя фурор, где бы она ни появилась, эта благородная дама, естественно, делается жертвой всевозможных скандальных слухов. В эту минуту она негодует против одного из таких слухов, который безосновательно и чудовищно нарекает Барона не братом ее, а любовником. Она высказывает желание уехать из Гомбурга, где была пущена эта гнусная клевета, и вошедший при последних словах Барон говорит ей: „Сделай одолжение, уезжай, но только после обручения с Милордом“.

Пораженная Графиня возмущенно заявляет, что она отнюдь не в восторге от восхищенного ею Милорда. Если на то пошло, она вообще отказывается его видеть. Барон отвечает: „Мне позарез нужны свободные деньги. Выбирай: либо ты ради моего великого открытия выходишь замуж за капиталы Милорда, либо предоставь мне продать себя и свой титул первой же богачке холуйского звания, которая с радостью выложит за меня наличные“.

Графиня слушает его в смятении. Возможно ли, что Барон говорит это всерьез? Оказывается, всерьез. „Женщина, что меня купит, — говорит он, — сейчас находится в соседнем зале. Это богатая вдова еврея-ростовщика. С ее деньгами я наконец решу великую задачу. Достаточно стать мужем этой женщины, и у меня будет столько золота, что не счесть. Подумай пять минут над тем, что я тебе сказал, и, когда я вернусь, дай ответ, кто из нас обручится с деньгами, которые мне нужны: ты или я?“

Он поворачивается и собирается уйти, но Графиня останавливает его.

В ней вскипают все самые благородные чувства. „Найдется ли женщина, — восклицает она, — что помедлит принести себя в жертву человеку, которому она предана, когда тот потребует жертвы?“ Настоящей женщине не нужно пяти минут, не нужно и пяти секунд, — она протягивает ему руку и говорит: „Жертвуй мною ради своей славы! Пусть моя любовь, свобода и самая жизнь станут ступеньками на твоем пути к триумфу“.

В эту великую минуту падает занавес. Основываясь на первом акте, мистер Уэствик, скажите мне правду — и не бойтесь вскружить мне голову: разве я не способна написать хорошую пьесу?»

Генри не сразу перешел ко второму акту; не о достоинствах пьесы он задумался, а над странной перекличкой ее событий с обстоятельствами злополучного брака первого лорда Монтбарри.

Может ли быть такое, что в ее нынешнем душевном состоянии графиня принимала работу памяти за сочинительство?

Этот вопрос был чреват такими серьезными соображениями, что никак нельзя было решать его походя. И, отложив его на потом, Генри перевернул страницу и углубился в чтение.

«Действие второго акта происходит в Венеции. Со времени сцены у игорного стола прошло четыре месяца. Перед нами гостиная в одном из венецианских палаццо.

Когда поднимается занавес, на сцене один Барон. Он перебирает события, прошедшие с конца первого акта. Графиня принесла себя в жертву; брак по расчету был заключен, хотя не без трудностей ввиду разногласий насчет брачного контракта.

Частное расследование, предпринятое в Англии, уведомило Барона, что доход Милорда извлекается в основном из так называемого заповедного имущества. Но ведь он обязан как-то обеспечить свою суженую, если, не приведи господь, случится несчастье? Так пусть он, к примеру, застрахует свою жизнь, а на какую сумму — подскажет Барон; и пусть так распорядится, чтобы вдова получила эти деньги, если он умрет первым.

Милорд в нерешительности. Барон не тратит времени на бесполезные уговоры. „В таком случае, — говорит он, — брак, безусловно, расстраивается“. Милорд идет на попятный и только просит уменьшить страховочную сумму. Барон роняет: „Я никогда не торгуюсь“. Милорд влюблен, из чего необходимо следует, что он соглашается.

Покуда у Барона нет оснований для недовольства. Но теперь, когда бракосочетание и медовый месяц уже позади, начинает проявлять недовольство Милорд. В венецианском палаццо, которое наняли молодожены, к ним присоединился Барон. Он по-прежнему полон решимости найти „философский камень“. Его лаборатория помещается в подвале палаццо, с тем чтобы запахи, какими сопровождаются его опыты, не досаждали Графине, обитавшей в верхнем этаже. Единственным препятствием на пути к великому открытию, как всегда, остается нехватка денег. Его нынешнее положение поистине драматическое. На нем карточные долги джентльменам своего круга, их, безусловно, надо возвращать; и он по-дружески, как ему представляется, просит взаймы у Милорда. Милорд грубо отказывает ему. Барон просит сестру использовать свое супружеское влияние. Та отвечает, что ее благородный супруг (опомнившись после безумной любви к ней) теперь явил себя в истинном свете, то есть самым отъявленным скупцом. Ее жертва оказалась напрасной.

Таково положение дел к началу второго акта.

Размышления Барона прерывает неожиданный приход Графини. Она близка к безумию. В ее бессвязных восклицаниях клокочет ярость. Проходит время, прежде чем она овладевает собой и может говорить. Ей дважды нанесли оскорбление — сначала прислуга, потом собственный муж. Английская горничная объявила, что прекращает служить Графине. Не дожидаясь жалованья, она немедленно возвращается в Англию. На просьбу объяснить свой странный поступок она дерзко отвечала, что с тех пор, как в доме появился Барон, служить у Графини стало неприличным делом. Как и всякий на ее месте, возмущенная Графиня немедля удалила от себя негодяйку.

Привлеченный ее гневно возбужденным голосом, из кабинета, где он обыкновенно уединялся со своими книгами, пришел Милорд — спросить о причине непорядка. Графиня высказала ему свое возмущение словами и поведением горничной. Милорд же не только полностью одобрил поведение этой женщины, но и сам выразил сомнение в супружеской верности Графини, говоря при этом такую чудовищную мерзость, что ее из брезгливости не возьмется повторить никакая дама. „Будь я мужчиной, — говорит сейчас Графиня, — и окажись у меня в руках оружие, я бы повергла его труп к моим ногам“.

Дотоле хранивший молчание Барон говорит: „Позволь я договорю за тебя. Ты повергаешь к ногам труп своего мужа и этим опрометчивым поступком лишаешь себя страховки, каковая должна отойти его вдове, то есть ты лишаешься тех самых денег, которые как раз могли избавить твоего брата от невыносимого безденежья“.

Графиня строго напоминает Барону, что ей далеко не до шуток. После того, что сказал Милорд, у нее почти не остается сомнений, что свои гнусные подозрения он доведет до сведения своих стряпчих в Англии. Если не помешать этому, ее ждет развод и разорение; она окажется на улице без всяких средств и умрет с голоду, если не продаст последние драгоценности. В этот момент на сцене появляется Курьер, вывезенный Милордом в эту поездку из Англии. В руке у него письмо. Графиня останавливает его и просит дать посмотреть адрес. Взглянув, она показывает письмо брату. На конверте рукою Милорда надписан адрес его лондонских стряпчих.

Курьер уходит на почту. Барон и Графиня молча обмениваются взглядом, без слов понимая друг друга. Они прекрасно сознают свое положение, им обоим видится страшный выход из него. Одно из двух: либо бесчестье и разорение, либо смерть Милорда и страховка.

Говоря сам с собой, Барон возбужденно ходит по сцене. Графиня слышит обрывки сказанного. Тот рассуждает о здоровье Милорда, возможно, сдавшем после Индии; о простуде, которую два-три дня назад подхватил Милорд; об удивительных случаях, когда такой пустяк, как простуда, вдруг кончается серьезной болезнью и смертью.

Заметив, что Графиня слушает его, он спрашивает, что она может предложить. При всех недостатках у этой женщины есть огромное достоинство — высказываться без околичностей. „Неужели у тебя в подвале не найдется бутылки, — спрашивает она, — с какой-нибудь „серьезной болезнью“?“

В ответ Барон сумрачно качает головой. Чего он боится? Что после смерти могут сделать вскрытие? Нет, его не страшит никакое вскрытие. Он боится самой процедуры отравления. Милорд слишком заметная фигура, чтобы его можно было объявить серьезно заболевшим без медицинского освидетельствования. А где врач, там всегда есть опасность разоблачения. Дальше: этот Курьер — он предан Милорду, покуда тот платит ему жалованье. Даже если ничего не заподозрит врач, что-то может обнаружить Курьер. Чтобы яд сделал свое тайное дело, его нужно давать отмеренными дозами. Малейший просчет или ошибка могут возбудить подозрение. Слухи могут дойти до страховых контор, и те откажутся платить. При таком положении дел Барон не станет рисковать, да и сестре не позволит рисковать вместо себя.

На сцене появляется еще один герой — сам Милорд. Он раз за разом звонит Курьеру, но тот не является. Что означает эта наглость?

Со сдержанным достоинством (ибо зачем радовать скверного мужа, показывая, как глубоко она уязвлена?) Графиня напоминает Милорду, что Курьер ушел на почту.

Милорд подозрительно спрашивает, видела ли она это письмо. Графиня холодно отвечает, что не интересуется его письмами. Вспомнив о его простуде, она спрашивает, не нужно ли позвать врача. Милорд в сердцах отвечает, что в его годы пора уметь лечиться самому.

В это время входит Курьер, вернувшийся с почты. Милорд велит ему снова выйти и купить лимоны. Он хочет пропотеть в постели после горячего лимонада. Он и прежде так лечился от простуды — вылечится и на этот раз.

Курьер молча повинуется. Судя по его виду, он очень неохотно делает этот второй выход.

Милорд поворачивается к Барону, до этого не принимавшему участия в разговоре, и ядовито интересуется, сколько еще времени тот предполагает оставаться в Венеции. Барон невозмутимо отвечает: „Будем говорить откровенно, Милорд. Если вам желательно, чтобы я покинул ваш дом, вам достаточно это сказать — и я его покину“. Милорд поворачивается к жене и спрашивает, перенесет ли она разлуку с братом, издевательски упирая на слово „брат“. Графиня сохраняет хладнокровие, ничем не выдавая своей смертельной ненависти к титулованному негодяю, оскорбившему ее. „Вы хозяин у себя дома, Милорд, — только и отвечает она. — Поступайте, как вам заблагорассудится“.

Милорд смотрит на жену, переводит взгляд на Барона и неожиданно меняет тон. Не уловил ли он за спокойствием Графини и ее брата таящейся угрозы? Как бы то ни было, он просит извинить его за несдержанный язык. (Жалкий негодяй!)

С лимонами и горячей водой возвращается Курьер, и Милорд комкает свои оправдания.

Графиня только теперь отмечает болезненный вид слуги. Когда он опускает поднос на стол, у него дрожат руки. Милорд велит Курьеру идти за ним и приготовить лимонад в спальне. Графиня говорит, что Курьер едва ли способен выполнить его распоряжение. При этих словах человек признается, что он действительно нездоров. Он тоже простудился; в лавке, где он брал лимоны, он ждал на сквозняке. Его бросает то в холод, то в жар, и он просит позволения ненадолго прилечь в постель.

Покоряясь голосу человеколюбия, Графиня вызывается сама приготовить лимонад. Милорд берет Курьера под руку, отводит его в сторону и шепчет ему: „Наблюдай за ней, следи, чтобы она ничего не клала в лимонад; принеси мне его сам и уж тогда отправляйся в постель“.

Не сказав более ни единого слова ни жене, ни Барону, Милорд уходит.

Графиня готовит лимонад, и Курьер относит его хозяину.

Возвращаясь к себе в комнату, он чувствует такую слабость и головокружение, что вынужден хвататься за спинки стульев, чтобы не упасть. Всегда внимательный к людям низкого звания, Барон протягивает ему руку, „Боюсь, приятель, говорит он, — вы действительно нездоровы“. На это Курьер дает поразительный ответ: „Конец мне пришел, сэр: я уже не оправлюсь от этой простуды“.

Графиня отказывается верить своим ушам. „Вы совсем не старый человек, — говорит она, желая ободрить Курьера. — В вашем возрасте простуда совсем не обязательно кончается смертью“.

Курьер останавливает на ней полный отчаяния взгляд.

„У меня слабые легкие, миледи, — говорит он. — Два приступа бронхита я уже перенес. Последний раз мой врач показал меня какому-то знаменитому специалисту, и тот сказал, что я выкарабкался просто чудом. „Следите за собой, — сказал он. — Если у вас третий раз будет бронхит, вы как пить дать помрете“. Меня внутри так же колотит, миледи, как в те первые два раза, и я вам еще раз скажу: я нашел свою смерть в Венеции“.

Говоря успокоительные слова, Барон уводит его к нему в комнату. Графиня остается на сцене одна.

Она садится и устремляет взгляд на дверь, в которую вышел Курьер.

„Ах, бедняга, — говорит она. — Если бы ты мог поменяться здоровьем с Милордом, как это было бы славно для Барона и для меня! Если бы ты мог излечиться от пустячной простуды глотком горячего лимонада, а он вместо тебя простудился бы насмерть…“

Она на время смолкает, задумывается и вдруг, торжествующе вскрикнув, вскакивает на ноги: ее осеняет великолепная, небывалая мысль. Пусть эти двое поменяются именами и местами — и дело сделано! Что может этому помешать? Честными либо нечестными средствами выдворить Милорда из его комнаты и тайно от всех держать его узником в палаццо, а жить ему или умереть — это покажет время. Курьера же уложить в освободившуюся постель и пригласить доктора: болеть он будет в качестве Милорда, а умрет (если умрет) под именем Милорда!»

Рукопись выпала у Генри из рук. На него накатил дурманный ужас. Уже к концу первого акта возникший вопрос теперь приобрел новый, мучительный интерес. Вплоть до монолога Графини события второго акта, как и первого, в точности соответствовали событиям жизни его покойного брата. Этот чудовищный замысел, о котором он только что прочел, — плод мрачной фантазии графини? Или здесь она также обманывалась, полагая, что сочиняет, тогда как ее пером водила виноватая память? Если верно второе, то он читал ни много ни мало о намеренном убийстве своего брата, хладнокровно задуманном женщиной, с которой он был сейчас под одной крышей. Усугубляя роковое стечение обстоятельств, не кто иной, как Агнес, свела этих злодеев с человеком, который стал орудием преступления.

Он не вынес бы и малейшего подозрения на этот счет. Он вышел из комнаты, решив добиться правды от графини и разоблачить ее перед властями как убийцу.

У порога ее комнаты он столкнулся с выходившим человеком. Это был управляющий. Его с трудом можно было узнать. У него был вид и речь безумного человека.

— А-а, милости просим, входите, — сказал ом Генри. Изволите видеть, сэр, я человек не суеверный, но даже я начинаю верить в то, что преступление несет в себе свое собственное проклятье. На этом отеле проклятье. Что было утром? Утром мы с вами обнаруживаем давнее преступление. Приходит ночь — и с ней новый ужас: смерть, неожиданная и страшная смерть в этом самом доме. Входите и смотрите сами! Я уйду с этого места, мистер Уэствик, я не могу сладить с напастями, которые меня тут преследуют.

Генри вошел в комнату.

Графиня лежала на постели. По обе стороны ее стояли врач и горничная. Она прерывисто, с хрипом дышала, словно ее давил кошмар.

— Она умирает? — спросил Генри.

— Она умерла, — ответил врач. — Лопнул сосуд головного мозга. То, что вы слышите, это агония, она может продолжаться долгие часы.

Генри поднял глаза на горничную. Но той нечего было сказать. Отказавшись лечь в постель, графиня села за стол писать. Уговаривать ее было бесполезно, и горничная пошла сказать управляющему. В самом скором времени в отель был вызван врач, который нашел графиню уже мертвой на полу. Вот и весь ее рассказ.

Выходя, Генри глянул на письменный стол и увидел лист бумаги, на котором графиня вывела свои последние строки. Почерк почти невозможно было разобрать, Генри смог прочесть только «первый акт» и «действующие лица». Эта погибшая душа до последней минуты думала о своей пьесе, и она начала ее сызнова!

Глава 12

Генри вошел к себе. Его первым движением было выбросить эту рукопись и никогда больше не видеть ее. Смерть графини отняла у него единственную возможность дознаться истины и избавиться от гнетущей, страшной неопределенности. Что пользы теперь читать? Какого облегчения он мог ждать от этого?

Он прошелся по комнате. Постепенно его мысли приняли другое направление, отношение к рукописи переменилось. Ведь пока он узнал только, как складывался заговор. А сбылся ли он — это ему неизвестно.

Рукопись как упала тогда, так и осталась лежать на полу. Еще немного подумав, он подобрал ее, вернулся к столу и продолжил чтение с того места, где кончил.

«Мысль о дерзкой и вместе такой простой перестановке еще владеет Графиней, когда возвращается Барон. Положение Курьера серьезно заботит его. „Возможно, — думает он, — потребуется врачебная помощь“. Однако с уходом английской горничной в палаццо совсем не осталось прислуги. Если потребуется врач, Барону придется самому отправиться за ним.

„Мы, безусловно, прибегнем к врачебной помощи, — отвечает его сестра, — но прежде выслушай меня“. И она посвящает потрясенного Барона в свой замысел. Чего им бояться, какого разоблачения? В Венеции Милорд вел жизнь совершенного затворника — его никто не знает в лицо, и видел его однажды только банкир. Кредитное письмо он предъявлял, будучи для всех новым человеком, и после того первого визита ни он, ни банкир не виделись друг с другом. Он никого не принимал и никуда не ходил сам. Считанные прогулки на гондоле и пешком он совершал в одиночестве. Гнусное подозрение, из-за которого он стыдился бывать на людях с женой, вынуждает Милорда вести такой образ жизни, что осуществить задуманный план будет нетрудно.

Осторожный Барон выслушивает ее, однако не спешит высказать свое мнение. „Пока прощупай почву, — говорит он, — а я приму решение после твоего разговора с Курьером. Прими к сведению важное наблюдение. Такой человек падок на деньги, если ему предложить достаточно много. На днях я его в шутку спросил, что бы он сделал ради тысячи фунтов. Он ответил: „Что угодно“. Держи это в голове и предлагай ему самую высокую цену, не торгуйся“.

Действие переносится в комнату Курьера; несчастный рыдает над фотографией жены. Входит Графиня.

Умная женщина, она первым делом утешает предполагаемого сообщника. Он выражает ей признательность и поверяет доброй госпоже свои горести. Убежденный, что стоит на пороге смерти, он горько раскаивается в невнимании к жене. Он бы совсем примирился со смертью, когда бы не отчаяние при мысли, что он не скопил денег и оставит вдову без средств, в зависимости от чужих людей.

Услышанного достаточно Графине. „А что если вас попросят сделать одну очень простую вещь, — говорит она, — вознаградив за это тысячью фунтов, которые останутся нашей вдове?“

Курьер отрывает голову от подушки и изумленно глядит на Графиню. „Не может в ней быть столько жестокости, — думает он, — чтобы разыгрывать страдальца. Что такое эта „очень простая вещь“, за которую так небывало вознаграждают“?

В ответ Графиня без всяких недомолвок излагает Курьеру свой план.

Когда она смолкает, в комнате еще несколько минут стоит тишина. Курьер не настолько слаб, чтобы спешить с ответом, не подумав. Не сводя с Графини глаз, он в некотором смысле дерзко отзывается на то, что ему довелось услышать: „До сих пор я не был религиозным человеком, но, похоже, стану им. После слов вашей светлости я верю в дьявола“. Графиня предпочитает обратить в шутку этот символ веры. Обижаться не в ее интересах. Она говорит:

„Даю вам полчаса времени, чтобы обдумать мое предложение. Ваши дни сочтены. Ради собственной жены решайте: умирать без гроша в кармане либо оставить после себя тысячу фунтов“.

Наедине с собой Курьер серьезно раздумывает над своим положением — и решается. Он с трудом выбирается из постели, пишет несколько строк на листке, вырванном из записной книжки, и, медленно, нетвердо ступай, выходит из комнаты.

Вернувшись через полчаса. Графиня находит комнату пустой. Она в недоумении, но тут открывается дверь и входит Курьер. „Где вы расхаживаете, когда вам надо лежать?“ Тот отвечает: „Я оборонялся, миледи, на тот случай, если вдруг повезет справиться с бронхитом в третий раз. Если вы или Барон поторопите меня расстаться с жизнью либо попытаетесь лишить меня моей тысячи фунтов вознаграждения, врач будет знать, где найти мою записку про заговор вашей светлости. Случись все, как я боюсь, у меня может не хватить сил, чтобы сделать по всей форме признание и разоблачить вас; но уж для нескольких слов я приберегу свой последний вздох и скажу доктору, где искать. Само собой, я скажу это вашей светлости, если увижу, что вы честно выполняете свое обещание“.

После этого смелого начала он выставляет свои условия, на которых соглашается участвовать в сговоре и умереть, оставив после себя тысячу фунтов.

Сама Графиня или Барон должны при нем пробовать его еду и питье и даже лекарства, какие ему пропишет врач. Что касается оговоренной суммы, то на нее должен быть выписан кредитный билет, его надо завернуть в лист бумаги и поверху написать несколько слов — Курьер их продиктует. Потом конверт запечатывается, пишется адрес жены и приклеивается марка. Готовое к отправлению письмо будет лежать у него под подушкой; и пока у врача будет оставаться хоть малейшая надежда на выздоровление пациента, Барон и Графиня вправе в любое время проверять как наличие самого письма, так и сохранность его печати. И наконец последнее. Курьер хочет умереть со спокойной совестью и потому желает оставаться в неведении относительно всего, что касается устранения Милорда. Не то чтобы его особенно тревожит судьба его прижимистого хозяина — просто он не хочет отвечать еще и за других.

Все эти условия принимаются, и Графиня зовет Барона, ожидающего развития событий в соседней комнате.

Ему сообщают, что Курьер соблазнился на предложение, однако сам Барон благоразумно придерживает язык. Став спиной к постели, он показывает Графине бутыль. На ней наклейка: „Хлороформ“. Графиня догадывается, что из своей комнаты Милорд будет удален в бессознательном состоянии. Где он будет содержаться? Уже выходя из комнаты, Графиня шепотом задает этот вопрос Барону. Барон шепчет в ответ: „В подвале“.

Занавес падает».

Глава 13

Этим кончался второй акт.

Генри вяло поворошил страницы третьего акта: душевно и физически он нуждался в передышке.

В одном отношении заключительная часть рукописи разительно отличалась от того, что он читал. Чем ближе к концу, тем чаще давала о себе знать перенапрягшаяся голова. Все хуже делался почерк; длинные предложения не дописывались до конца; в диалогах реплики были перепутаны. В некоторых местах слабеющее соображение пишущей выравнивалось, но скоро возвращалось в прежнее состояние и безнадежно теряло нить рассказа.

Прочитав еще два-три более или менее внятных пассажа, Генри почувствовал, что не может дальше выносить этот сгустившийся мрак. Он оторвался от рукописи и в тоске и совершенном изнеможении повалился на постель. Почти в ту же минуту вошел лорд Монтбарри.

— Мы только что вернулась из оперы, — сказал он, — и узнали, что эта жалкая женщина умерла. Говорят, ты беседовал с ней незадолго до смерти; мне интересно, как это было.

— Ты узнаешь, как это было, — ответил Генри, — и еще кое-что узнаешь. Ты теперь глава семьи, Стивен, и в этом деле, из-за которого я не знаю покоя, решающее слово я оставляю за тобой.

Сделав это вступление, он рассказал брату, каким образом к нему попала пьеса графини.

— Прочти первые две страницы, скачал он. Мне не терпится знать, то ли же самое впечатление производят они на нас обоих.

Не прочитан и половины первого акта, лорд Монтбарри вскинул на брата глаза.

— С какой стати она выдает это за собственное сочинение? — спросил он. — Она совсем, что ли, сошла с ума и не помнила, что все это так и было?..

Генри был удовлетворен: у них складывалось одинаковое впечатление от пьесы.

— Поступай как знаешь, — сказал он. — Но если бы ты меня послушался, то лучше бы тебе не читать дальше, где наш брат жестоко искупает свой злой брак.

— А ты до конца прочел, Генри?

— Не до конца. Я не смог читать последние страницы. После школы мы с тобой мало общались со старшим братом; я, например, считал его поведение с Агнес постыдным и не боялся высказать это вслух. Но когда я читал это бессознательное признание в злодейском заговоре, жертвой которого он пал, я испытывал что-то вроде угрызений совести, вспоминая, что нас родила одна мать. Сегодня ночью я относился к нему так, как, стыдно сказать, не относился никогда прежде.

Лорд Монтбарри взял брата за руку.

— Ты славный малый, Генри, — скачал он, — но уверен ли ты, что не мучил себя напрасно? Если что-то в этом полоумном сочинении совпадает с правдой, какой мы ее знаем, разве это значит, что можно доверять и всему остальному?

— Усомниться в этом невозможно, ответил Генри.

— Невозможно усомниться? — повторил брат. — Буду читать дальше, Генри, и посмотрим, что можно будет сказать в пользу твоей убежденности.

Он читая, не отрываясь до самого конца второго акта. Потом поднял глаза.

— Ты действительно уверен в том, что обезображенные останки, которые ты обнаружил, это прах нашего брата? — спросил он. — И для такой уверенности тебе достаточно вот этого свидетельства?

Генри молча кивнул.

Лорд Монтбарри сдержал вскипавшее раздражение.

— Ты сам признался, что не читал последние страницы, — сказал он. — Не будь ребенком, Генри! Если тебе понадобилось слепо доверять такой чепухе, то изволь, по крайней мере, одолеть ее до конца. Будешь читать третий акт? Не будешь? Тогда я тебе его прочту.

Он вернулся к третьему акту и стал читать отрывки, для стороннего глаза достаточно четко и вразумительно написанные.

— «Вот сцена в подвале палаццо, — начал он. — Жертва спит на жалкой постели; Барон и Графиня обсуждают свое положение. Графиня (насколько я могу понять) достала нужные деньги, заняв под гарантию своих франкфуртских драгоценностей; а наверху врач оставляет Курьеру шанс на выздоровление. Что делать злоумышленникам, если человек поправится? Осторожный Барон предлагает освободить узника. Если тот рискнет обратиться в суд, будет легко объявить его душевнобольным, о чем может свидетельствовать его жена. И обратно: если Курьер умрет, то как избавиться от обобранного до нитки безымянного дворянина? Бездействуя, то есть уморив его голодом? Нет, Барон благородный человек, и бессмысленная жестокость ему претит. Остается действовать — может, смерть от ножа наемного убийцы? Барон возражает: сообщники ненадежны; к тому же он не хочет ни с кем делиться деньгами. Бросить узника в канал? Барон не доверяет и воде: с поверхности можно видеть, что в глубине. Поджечь его постель? Прекрасная мысль, но могут увидеть дым. Нет, теперь обстоятельства переменились, и простейшим решением будет яд. Этот человек теперь просто всем мешает. Тут подойдет самый обыкновенный яд».

— Неужели ты правда, Генри, веришь, что такое совещание могло иметь место?

Генри не ответил. Зачитанные только что казни шли в том самом порядке, в каком сменялись кошмары, донимавшие миссис Норбери те обе ночи, что она провела в отеле. Бесполезно обращать внимание брата на это совпадение. Он сказал только:

— Продолжай.

Полистав, лорд Монтбарри нашел еще один разборчивый и вразумительный отрывок.

— Вот, — продолжал он, — что-то вроде парной сцены, насколько я могу вникнуть. «Наверху, у постели мертвого Курьера, врач простодушно выписывает свидетельство о смерти Милорда. Внизу, в подвале, у тела отравленного Милорда Барон смешивает сильные кислоты, готовясь превратить труп в кучку пепла…» Ну уж эти-то мелодраматические ужасы мы не будем трудиться расшифровывать! Дальше! Дальше!

Он листал, тщетно ища смысл в сбивчивых эпизодах. Вот вроде бы понятный кусок на предпоследней странице.

— Третий акт, — сказал он, — похоже, делится на две части или картины. Я хорошо разбираю начало второй части. «На сцене Барон и Графиня. Руки Барона интригующе обтянуты в перчатки. Кремируя по собственной методе, он сжег дотла все тело, но голова…»

Тут Генри прервал брата.

— Не читай больше! — воскликнул он.

— Нет, отдадим графине должное, — заупрямился лорд Монтбарри. — Тут не больше десятка строк, остальное не разобрать. «Разбив сосуд с кислотой, Барон сжег себе руки. Он все еще не может приступить к уничтожению головы, а Графиня (при всей ее порочности) в достаточной степени женщина, чтобы сделать это вместо него, когда доходят первые слухи о скором приезде следственной комиссии, учрежденной страховыми конторами. Барон ни в малейшей степени не тревожится. Пусть себе налаживают следствие, какое хотят, — расследовать-то им придется естественную смерть Курьера (под именем Милорда). Поскольку с головой не заладилось, придется ее спрятать, и эта задача не застает Барона врасплох. Разбирая в библиотеке старые книги, он узнал о тайнике в палаццо. Если Графине противно возиться с кислотами и видеть кремацию, то уж полить хлоркой…»

— Не читай больше! — снова взмолился Генри. — Не читай!

— А больше и нечего читать, дружок. На последней странице уже совершенные бредни. Она правильно сказала тебе, что не может больше сочинять.

— Не может больше вспоминать, Стивен, посмотри же правде в глаза!

Лорд Монтбарри встал из-за стола и с сожалением уставился на брата.

— У тебя разгулялись нервы. Генри, — сказал он. — Оно и неудивительно — после той страшной находки под камином. Не будем сейчас спорить, подождем день-другой, когда ты опять будешь на себя похож. А пока давай решим по крайней мере один вопрос. Ты ведь даешь мне право распорядиться этими бумагами — как главе семьи?

— Конечно, даю.

Лорд Монтбарри взял со стола рукопись и кинул ее в огонь.

— Пусть хоть какая-то польза будет от этого вздора, — сказал он, пригнетая бумагу кочергой. — В комнате уже прохладно, и благодаря графининой пьесе дрова, глядишь, и прогорят. — Еще постояв у камина, он повернулся к брату. — Вот что я скажу тебе напоследок, Генри, и больше не буду к этому возвращаться. Я готов признать, что в недобрую минуту ты наткнулся на следы преступления, совершенного в палаццо бог весть когда. Только при таком допущении я могу все это обсуждать. Лучше я вообще ничему не поверю, чем соглашусь с твоим мнением. Я объявляю чистейшим вздором, галлюцинацией все сверхъестественные силы, что досаждали нам в первую ночь под этой крышей: и твой пропавший аппетит, и ночные кошмары сестры, и запах, преследовавший Фрэнсиса, и голову, что явилась Агнес. Не верю я в это, не верю! — Выходя, он оглянулся с порога. — Зато я в другое верю, — сказал он в заключение. — Жена тут злоупотребила доверием, и я верю в то, что Агнес выйдет за тебя замуж. Спокойной ночи, Генри. Завтра чуть свет мы уезжаем из Венеции.

Вот так лорд Монтбарри искоренил тайну «отеля с привидениями».

Постскриптум

У Генри оставалось последнее средство так или иначе положить конец разногласию с братом. Когда путешественники вернулись в Англию, он уже представлял себе, каким образом зубной протез может стать средством дознания.

Единственной здравствующей хранительницей семейных преданий оставалась старая нянюшка Агнес Локвуд. При первой же возможности Генри попытался навести ее на воспоминания о покойном лорде Монтбарри. Однако няня наотрез отказалась ворошить свою память.

— Когда я последний раз случайно видела милорда в Лондоне, — сказала старуха, — у меня руки зачесались. Мисс Агнес послала меня куда-то с поручением, а он выходит от дантиста — и слава богу, что больше я его никогда не видела!

Благодаря няниной вспыльчивости и своеобразной манере высказываться объект дознания определился. Генри спросил, не заметила ли она, где находился этот дом. Конечно, заметила и, как сейчас, помнит. Неужели мистер Генри думает, что, раз ей скоро восемьдесят, она уже ничего не соображает? В тот же день он отнес зубной протез дантисту, и все сомнения (а у него их и не оставалось) отпали раз и навсегда. Протез был сделан для первого лорда Монтбарри.

Ни единой живой душе, включая брата Стивена, Генри не поведал об этом последнем звене в разоблачительной цепочке. Эту страшную тайну он унес с собой в могилу.

Так же милосердно молчал он и о другом событии столь памятного прошлого. Миссис Феррари никогда не узнает, что ее муж был соучастником, а не жертвой графини, как она думала. Она продолжала верить в то, что тысячефунтовую банкноту ей послал покойный лорд Монтбарри, и по-прежнему отказывалась воспользоваться подарком, якобы обагренным кровью ее мужа. С согласия вдовы Агнес передала деньги в детскую больницу, там сразу прибавилось много коек.

Весной следующего года сыграли свадьбу. По настоятельной просьбе Агнес на церемонии присутствовали только свои. Приема гостей после венчания не было; медовый месяц прошел в уединенном коттедже на берегу Темзы.

Перед тем как съехать, молодожены пригласили порезвиться в саду детей леди Монтбарри. Тогда-то старшая девочка услышала (а потом передала матери) обрывок разговора.

— Генри, я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

— Изволь, дорогая.

— Раз я твоя жена, могу я с тобой кое о чем поговорить?

— О чем же?

— Что-то произошло накануне нашего отъезда из Венеции. Ты виделся с графиней в последние часы ее жизни. Скажи, она не сделала тебе никакого признания?

— В здравом уме — нет, так что мне нечем тебя огорчить.

— И что она видела или слышала в ту страшную ночь в моей комнате — она ничего об этом не сказала?

— Ничего. Мы только знаем, что ее рассудок так и не оправился от пережитого страха.

Агнес была не совсем удовлетворена. Предмет разговора не давал ей покоя. Даже ее краткое общение с жалкой былой соперницей поставило перед ней вопросы, которые заводили ее в тупик. Она помнила предсказание графини:

«Вы подведете меня у тому дню, который все выявит и назначит мне наказание». Так что же, оно не состоялось, это предсказание, подобно всем прорицаниям смертных? Или оно исполнилось в ту ужасную ночь, когда она видела призрак и помимо своей воли подвигла графиню также увидеть его?

Нельзя не отметить, что к прочим достоинствам миссис Генри Уэствик добавилось то, что впредь она никогда уже не пыталась выманить у мужа его тайны. У других жен столь необычный образ действий вызвал бы сочувственное презрение. С той поры они отзывались об Агнес как о «весьма старомодной личности».

Это все? Это все.

И загадка «отеля с привидениями» никак не объясняется?

А вы спросите себя, объясняется ли чем загадка вашей собственной жизни и смерти? Прощайте.

Генри Райдер Хаггард

Она

На земле, в небесах, в океанской бездне

Несчетно чудес, лишь очи отверзни.

Двустишие с черепка вазы, принадлежавшей Аменартас

Вступление

Выпуская в свет это повествование о самых, может быть, поразительных и таинственных приключениях (даже если смотреть на них просто как на приключения), когда-либо пережитых смертными, я считаю своим долгом объяснить, каким образом рукопись очутилась в моем распоряжении.

Несколько лет назад я, издатель, гостил у своего приятеля — «vir doctissimus et amicus meus»[34] — в университете — по некоторым соображениям назову его Кембриджским. Однажды на улице мое внимание привлекли двое джентльменов, которые рука об руку шли нам навстречу. Один из них был молодой человек совершенно исключительной красоты — очень высокий и широкоплечий, с властным взглядом и естественной, как у дикого оленя, грацией движений. Черты его лица были почти безупречны, к тому же в них чувствовалось врожденное благородство, а когда он поднял шляпу, приветствуя проходящую леди, я увидел, что у него короткие кудрявые волосы ярко-золотого цвета.

— Господи! — воскликнул я, обращаясь к своему другу. — Этот малый похож на ожившую статую Аполлона. Какое великолепное сложение!

— Да, — ответил он, — у нас в университете его считают первым красавцем, даже прозвали Греческим богом, притом он очень приятен и в обращении. Но погляди на его спутника — это опекун Лео Винси (так зовут Греческого бога), человек он очень сведущий и эрудированный.

Последовав его совету, я убедился, что второй джентльмен в своем роде ничуть не менее примечателен, чем тот превосходный экземпляр рода человеческого, который шел с ним рядом. Человек уже немолодой, около сорока, он был столь же безобразен, сколь первый красив. Приземистый, кривоногий, с огромной грудью и несоразмерно длинными ручищами. Глаза — маленькие, лоб весь зарос темными волосами, лицо — почти скрыто густыми бакенбардами. Не будь у него такого доброго, искреннего взгляда, он, пожалуй, мог бы сойти за гориллу. Помнится, я сказал другу, что хотел бы с ним познакомиться.

— Нет ничего проще, — ответил тот. — Я знаком с Винси, могу тебя представить.

Несколько минут мы оживленно болтали — кажется, о зулусах, потому что незадолго перед тем я вернулся из Южной Африки. Вскоре, однако, появилась дородная дама — ее имя выскользнуло у меня из памяти — в сопровождении хорошенькой блондиночки. Обе они принадлежали к кругу знакомых мистера Винси, и он тут же примкнул к их обществу. Забавно было наблюдать, как перекосилось лицо пожилого джентльмена — его звали Холли — при появлении женщин. Он резко оборвал разговор, укоризненно посмотрел на своего спутника, кивнул мне головой в знак прощания и ушел. Позднее мне довелось слышать, что он питает такой же непреодолимый страх перед женщинами, как большинство людей перед бешеными собаками, чем и объяснялась его поспешная ретирада. Не могу, правда, сказать, чтобы молодой Винси разделял подобное отвращение к женскому полу. Я со смехом заметил приятелю, что этот молодой человек не из тех, с кем следует знакомить свою невесту: слишком уж он привлекателен, тем более что в нем нет и следа того чувства своего превосходства, тщеславия, свойственного обычно людям красивым, которое отталкивает от них окружающих.

В тот же вечер я уехал и долгое время не слышал ничего ни о Хароне, ни о Греческом боге. И не только ничего не слышал, но и по сей день не видел их самих, да и вряд ли увижу. Но месяц назад я получил письмо и две бандероли, в одной из которых оказалась какая-то рукопись. Письмо, подписанное еще не знакомым мне тогда полным именем — Хорейс Холли, гласило:

«… колледж, Кембридж, 1 мая 18.. г.

Дорогой сэр,

Вы, видимо, будете удивлены, получив от меня письмо, ведь Вы, конечно, обо мне забыли. Разрешите напомнить Вам, что мы встречались пять лет назад в Кембридже. Вам представили меня вместе с моим подопечным Лео Винси. Перехожу сразу же к делу. Недавно я с большим интересом прочитал Вашу книгу: описание приключений, происходящих в Центральной Африке. В книге, насколько я могу судить, реальные события переплетаются с вымышленными. Как бы там ни было, ее чтение натолкнуло меня на одну мысль. Как Вы узнаете из прилагаемой рукописи (я отправляю ее вместе со скарабеем — „Царственным сыном Солнца“ и черепком древней вазы), мы вместе с моим подопечным, вернее, приемным сыном Лео Винси, пережили недавно в Африке приключения, столь удивительные по сравнению с Вашими, что я даже опасаюсь, как бы Вы не усомнились в правдивости моего повествования. Как Вы заметите, мы с Лео не хотели при жизни предавать гласности историю наших приключений. И если бы не одно, недавно возникшее обстоятельство, наше общее решение осталось бы неизменным. Побуждаемые причинами, которые Вы сможете угадать по прочтении рукописи, мы отправляемся в Центральную Азию: если и есть на земле место, где можно обрести высшую мудрость, то оно там. Мы предполагаем, что это путешествие окажется очень длительным. Сомнительно, что мы вообще вернемся. При таких условиях мы снова вынуждены были задаться вопросом, правильно ли мы поступаем, скрывая от мира феномен, представляющий поистине беспрецедентный интерес, только потому, что не хотим выставлять напоказ свою частную жизнь, а также и потому, что опасаемся встретить насмешки и недоверие. Тут наши с Лео взгляды разошлись, и после долгих споров мы пришли к компромиссному решению, а именно: послать это повествование Вам, предоставив полное право опубликовать его в случае, если Вы сочтете это целесообразным. Единственное условие, которое мы при этом ставим, — скрыть наши подлинные имена и опустить все, что может на нас указать, конечно, не во вред убедительности нашего повествования.

Что еще добавить к уже сказанному? Честно говоря, не знаю, могу только повторить, что все события описаны в рукописи с неукоснительной точностью. Не могу я раскрыть полнее и образ главной героини — Ее. С каждым днем мы все сильнее сожалеем, что не воспользовались обществом этой замечательной женщины, чтобы получить от нее поистине бесценные сведения. Кто она? Каким образом очутилась в пещерах Кора и какова ее истинная религия? Мы никогда не пытались выяснить это, и вряд ли нам представится другая такая возможность. Мой ум осаждают множество подобных вопросов, слишком, к сожалению, запоздалых.

Возьметесь ли Вы за опубликование рукописи? Мы предоставляем Вам полнейшую свободу; наградой Вам послужит уникальная возможность познакомить мир с удивительной историей, которая, как Вы убедитесь, не имеет ничего общего с приключенческими романами, основанными исключительно на вымысле. Прочитайте же рукопись (я перебелил ее для Вас) и сообщите мне о своем решении.

С искренней симпатией Л. Хорейс Холли

P. S. Если это издание принесет какую-нибудь прибыль, Вы можете располагать ею по своему усмотрению; в случае же, если оно окажется убыточным, Вы можете обратиться к моим нотариусам, господам Джеффри и Джордану, которые возместят все понесенные Вами расходы. Оставляем Вам также черепок вазы, скарабея и пергаменты с тем, чтобы Вы хранили их до нашего возвращения. — Л. X. X.»

Это письмо, как легко можно себе представить, сильно меня удивило. В течение двух недель я был слишком занят, чтобы взяться за чтение рукописи. Когда же наконец я принялся за нее, изумлению моему не было пределов. Уверен, что и читатели испытают то же чувство, поэтому я решил поторопиться с опубликованием рукописи. Я тотчас же направил ответ мистеру Холли, но через неделю письмо было возвращено его нотариусами, с припиской, что их клиент и мистер Лео Винси отбыли в Тибет и где они сейчас находятся — неизвестно.

Вот и все, что я хотел бы сказать. Само повествование я отдаю на суд читателей. Целиком, как оно есть, за исключением немногочисленных купюр, сделанных с единственной целью, чтобы широкая публика не могла опознать главных действующих лиц. Воздерживаюсь от каких бы то ни было комментариев. Сначала я склонялся к мысли, что все это повествование о женщине, облеченной величием бесчисленных прожитых лет и осененной темным, как ночь, крылом Вечности, — не что иное, как развернутая аллегория с ускользающим от меня смыслом. Затем я пришел к выводу, что это смелая попытка изобразить возможные плоды жизни столь долгой, что ее можно приравнять к бессмертию, жизни женщины, которая черпала свою силу в Земле и в чьей груди бурлили человеческие страсти, как в этом вечном мире бушуют морские волны и ветры, если и затихающие, то лишь для того, чтобы обрести новую силу. Но, продолжая чтение, я отбросил и эту мысль. Я убежден, что это повествование отмечено печатью полной достоверности. Поиски же объяснений я оставляю другим. Кончив это небольшое вступление, которого потребовали обстоятельства, я отсылаю читателей к истории Айши, царственной обитательницы пещер Кора.

P. S. Когда я перечитывал рукопись, мне пришло в голову одно важное соображение, на которое я не могу не обратить внимание читателей. В характере Лео Винси — думаю, тут со мной согласится большинство читателей, — нет ничего, что могло бы привлечь женщину столь мудрую, как Айша. Лично я не вижу в нем ничего особенно интересного. Можно даже себе представить, что при обычных обстоятельствах мистер Холли скорее мог бы добиться ее благосклонности. Сказывалось ли здесь взаимное тяготение противоположностей, или, может быть, превосходство и величие ее рассудка по какой-то своей извращенной логике увлекало ее на путь поклонения материальному, плотскому? Этот древний Калликрат в сущности лишь великолепное животное, блистающее потомственной греческой красотой. Есть и еще одно, самое правдоподобное объяснение: Айша видела дальше, чем мы все; в душе своего возлюбленного она прозревала тлеющую искру, росток его грядущего величия. Она уповала, что с помощью дара вечной жизни, с помощью мудрости и солнечного света самого своего присутствия сможет взрастить цветок, который наполнит благоуханием весь мир, озарит его звездным сиянием.

И здесь тоже у меня нет готового ответа: пусть читатель ознакомится с событиями, описанными мистером Холли, и сам вынесет свое решение.

Ночной посетитель

Бывают в жизни события, каждым своим обстоятельством, каждой сопутствующей подробностью неизгладимо врезающиеся в память. Сцена, которую я собираюсь сейчас описать, может быть неплохой иллюстрацией к этой мысли. Она стоит у меня перед глазами с такой необычайной ясностью, как будто произошла лишь накануне.

Двадцать лет назад, в этом же самом месяце, я, Людвиг Хорейс Холли, сидя у себя дома в Кембридже, корпел над — не помню какой — математической задачей. Через неделю я должен был держать экзамен с тем, чтобы занять место в ученом совете, и мой руководитель, как и весь колледж, ждал от меня блистательных результатов. Наконец в полном изнеможении я отшвырнул книгу, взял трубку с каминной доски и принялся набивать ее табаком. Тут же на камине стояло длинное узкое зеркало, и при свете свечи я увидел в нем свое отражение — и задумался. Спичка, догорая, обожгла мне пальцы, я выронил ее, но продолжал смотреть в зеркало все еще в глубокой задумчивости.

— Ну что ж, — произнес я наконец вслух, — я никогда ничего не добьюсь с помощью своей внешности, остается только надеяться на содержимое головы.

Может быть, кому-то это замечание покажется не совсем понятным, но я имел в виду вполне определенные недостатки своей наружности. Большинство двадцатидвухлетних мужчин привлекательны хотя бы молодостью, но судьба не послала мне и этого утешения. Представьте себе низкорослого, коренастого мужчину с непомерно широкой грудью, длинными жилистыми руками, глубоко посаженными серыми глазками, низким лбом в густых черных волосах — этот лоб напоминает полузаглохшую лесную делянку; такова была моя внешность около четверти века назад, такова она, с небольшими изменениями, и поныне. Природа отметила меня каиновой печатью невероятного уродства, в то же время наградила меня железной силой и очень неплохими способностями. Уродство мое так чудовищно, что франтоватые молодые люди из колледжа, хотя и гордились моей силой и выносливостью, избегали появляться в моем обществе. Удивительно ли, что я рос мрачным мизантропом? Удивительно ли, что я предавался размышлениям и работал в одиночестве, что у меня был один-единственный друг? Сама природа осудила меня на одиночество, поэтому я обретаю утешение лишь на ее — ни на чьей больше — груди. Все женщины отворачиваются от меня. Всего неделю назад одна из них, думая, что я ее не слышу, назвала меня «чудищем» и добавила, что я убедил ее в верности теории о происхождении человека от обезьяны. Однажды я встретил женщину, которая притворилась, будто любит меня, и излил на нее весь свой неизрасходованный запас чувств. И что же? Когда я не получил значительной суммы денег, на которую рассчитывал, она дала мне отставку. Я умолял ее не прогонять меня, как никогда не умолял ни одно живое существо, ибо она была очень мила собой и я любил ее; но вместо ответа она подвела меня к зеркалу.

— Меня можно назвать красавицей, — сказала она. — А вот как назвать тебя?

Мне было тогда двадцать лет.

Итак, я стоял и смотрел в зеркало, испытывая мрачное удовлетворение от своего одиночества, ведь у меня нет ни отца, ни матери, ни брата, когда кто-то постучал в дверь.

Я не спешил открывать дверь, ибо было уже около двенадцати часов ночи и я не чувствовал никакого желания разговаривать с каким-либо незнакомцем. В колледже, да и во всем мире, у меня был лишь один друг — возможно, это он?

За дверью кашлянули, я сразу же узнал этот кашель и отпер замок.

В комнату торопливо вошел человек лет тридцати с очень красивым, хотя и довольно изможденным лицом. В правой руке он с трудом тащил массивный железный сундучок. Взгромоздив сундучок на стол, он сильно закашлялся. Кашлял долго-долго, пока весь не побагровел. Не в силах стоять, он повалился в кресло и начал харкать кровью. Я плеснул в бокал немного виски и протянул ему. Он выпил, и ему как будто бы стало получше, однако его состояние оставалось по-прежнему тяжелым.

— Почему ты так долго меня не впускал? — проворчал он. — Эти сквозняки для меня просто смерть!

— Я не знал, что это ты, — объяснил я. — Время-то уже позднее для посещений.

— Я думаю, это мое последнее посещение, — ответил он с жуткой гримасой, долженствующей изображать улыбку. — Плохи мои дела, Холли. Очень плохи. Вряд ли я дотяну до завтрашнего утра.

— Глупости! — сказал я. — Сейчас я сбегаю за доктором.

Повелительным взмахом руки он отклонил мое предложение.

— Я рассуждаю вполне здраво, не надо никаких докторов. Я ведь изучал медицину и знаю о своей болезни все, что следует знать. Ни один доктор не может мне уже помочь. Настал мой последний час! Целый год я живу только чудом… А теперь послушай меня и как можно внимательнее, потому что у меня не будет возможности повторить то, что я тебе скажу. Мы дружим уже два года — и что же ты обо мне знаешь?

— Я знаю, что ты богат и по какой-то своей причуде поступил в наш колледж в том возрасте, когда почти все другие давно уже его заканчивают. Я знаю, что ты был женат, но твоя жена умерла при родах, и что ты мой лучший, можно сказать, единственный друг, который у меня когда-либо был.

— А знаешь ли ты, что у меня есть сын?

— Нет.

— У меня есть пятилетний мальчик. Он достался мне слишком дорогой ценой, ценой жизни его матери, поэтому я даже не хотел его видеть. Холли! С твоего, разумеется, согласия я хочу назначить тебя опекуном моего сына.

Я едва не выпрыгнул из кресла.

— Меня?

— Да. Я хорошо изучил тебя за эти два года. С тех пор, как я понял, что обречен, я неустанно ищу человека, которому мог бы доверить мальчика, и вот это… — Он постучал по сундучку. — Никого более подходящего, чем ты, Холли, мне не найти; ты похож на дерево с грубой, шершавой корой, но прочной и здоровой сердцевиной… Послушай, мой мальчик — единственный потомок одного из самых древних, насколько позволяет проследить генеалогия, родов мира. Рискуя вызвать у тебя на губах недоверчивую улыбку, я все же скажу, что моим шестьдесят пятым или шестьдесят шестым предком был египетский жрец — Калликрат.[35] Его отец — один из наемных греческих воинов Хак-Хора, мендесийского фараона двадцать девятой династии, а его дед, по-видимому, тот самый Калликрат, которого упоминает Геродот.[36] Примерно в 339 году до Рождества Христова, когда пали фараоны, этот Калликрат, нарушив обет безбрачия, бежал из Египта со своей женой принцессой Аменартас. Их корабль потерпел крушение у берегов Африки, около залива Делагоа, точнее, к северу от него. Команда погибла, спаслись лишь он сам и его жена. Оба они претерпели тяжкие лишения, но в конце концов их приютила могущественная королева дикого племени, белая женщина необычайной красоты. При обстоятельствах, вдаваться в которые у меня нет желания, но которые ты узнаешь, если будешь жив, когда вскроешь сундучок, эта королева убила моего предка Калликрата. Его жене, однако, каким-то образом удалось бежать в Афины. Там у нее родился сын, названный ею Тисисфеном — Мстителем. Через пятьсот или более лет ее потомки переехали в Рим. Об этом переезде не сохранилось никаких сведений. Возможно, они продолжали лелеять мысль об отмщении, заключенную в самом имени Тисисфен. К тому времени они изменили свою фамилию на Виндекс, что также означает Мститель. Здесь они тоже прожили около пятисот лет. Когда в 770 г. н. э. Шарлемань вторгся в Ломбардию, где они поселились, тогдашний глава рода примкнул к великому императору и после возвращения с ним через Альпы обосновался в Бретани. Через восемь поколений очередной глава рода переехал в Англию, где тогда царствовал Эдуард Исповедник. Во времена Вильгельма Завоевателя он сумел достичь высокого положения и власти. С тех самых пор и по сей день моя генеалогия прослеживается без каких-либо перерывов. Нельзя, правда, сказать, чтобы фамилия Винси — так она была переделана после того, как наш род переехал в Англию, — особенно славилась, мои английские предки никогда не занимали первых мест в государстве. Кое-кто из них был солдатом, кое-кто торговцем, но они всегда сохраняли определенный уровень респектабельности и ни разу не выходили из строгих рамок посредственности. Со времени Карла Второго и по начало нынешнего столетия они подвизались на поприще торговли и промышленности. Мой дед-пивовар сколотил довольно приличное состояние и в 1770 году отошел от дел. В 1821 году он умер, отказав все свое состояние отцу, который промотал значительную его часть. Через десять лет скончался и он, завещав мне пожизненную ренту в две тысячи фунтов ежегодно. Тогда-то, изучив содержимое вот этого — он показал на железный сундучок, — я предпринял экспедицию, которая окончилась довольно плачевно. На обратном пути, путешествуя по югу Европы, я остановился в Афинах. Там я встретился со своей будущей женой, которая, как и наш древний предок Калликрат, вполне заслуживала эпитета «Прекрасная». Мы поженились, а через год, когда родился сын, она умерла.

Несколько мгновений он сидел молча, подпирая подбородок ладонью, затем заговорил вновь:

— Женитьба помешала мне осуществить до конца свой замысел, а теперь уже слишком поздно. У меня не остается ни дня, Холли, ни дня. Если ты согласишься принять опекунство, ты узнаешь все, до подробностей. После смерти жены я начал готовиться к новой экспедиции. Начать, на мой взгляд, следовало с изучения восточных языков, прежде всего арабского. С этой целью я и поступил в колледж. В скором времени, однако, у меня развилась тяжелая болезнь, и вот я при смерти. — И как бы в подтверждение своих слов он разразился новым приступом кашля.

Я подлил ему виски, и, передохнув, он продолжал:

— Я никогда не видел своего сына Лео со времени его рождения. Это было свыше моих сил. Но говорят, мальчик он смышленый и красивый. В этом конверте — он достал адресованное мне письмо — хранится план его образования. План этот довольно необычный, и я не могу доверить его осуществление человеку незнакомому. Итак, снова: принимаешь ли ты мое предложение?

— Сперва я должен знать, в чем это предложение состоит, — ответил я.

— Ты должен будешь жить вместе с Лео, пока ему не минет двадцать пять. Запомни, я не хочу, чтобы он ходил в школу, как все прочие дети. В двадцать пятый день его рождения твое опекунство заканчивается; этими вот ключами — он положил их на стол — ты откроешь железный сундучок, пусть Лео хорошенько ознакомится со всем, что в нем хранится, и скажет, готов ли он отправиться на поиски. Ничто его во всяком случае к этому не обязывает. Теперь об условиях. Мой нынешний доход — две тысячи фунтов ежегодно. Половина этого дохода будет выплачиваться тебе пожизненно — если, конечно, ты примешь опекунство — соответственно твое вознаграждение составит тысячу фунтов, ибо тебе придется посвятить своим обязанностям все силы и время. Сто фунтов пойдет на содержание мальчика. Всю остальную сумму ты будешь откладывать до достижения им двадцати пяти лет, так что, если он решит отправиться на поиски, у него будут для этого вполне достаточные средства.

— А если я умру? — спросил я.

— Тогда обязанности опекуна примет на себя Высокий Суд, а там уже все зависит от самого мальчика. Не забудь только в своем завещании отписать ему сундучок. Не отказывайся, Холли. Поверь мне, ты не будешь внакладе. Ты ведь не рожден, чтобы вращаться в обществе — это только ожесточит твое сердце. Через несколько недель ты станешь членом ученого совета, и твое жалованье вместе с денежной рентой, которую я тебе оставляю, вполне достаточно, чтобы по мере желания заниматься научной работой, посвящая свой досуг спорту, который ты так любишь.

Он смотрел на меня с глубоким беспокойством, но я все еще колебался, не решаясь взвалить на себя такое необычное бремя.

— Умоляю тебя, Холли. Мы были с тобой добрыми друзьями, и у меня уже не остается времени перепоручить мальчика кому-нибудь другому.

— Хорошо, я согласен, — сказал я. — При условии, конечно, что в этом письме не окажется ничего, что могло бы принудить меня переменить свое решение. — И я притронулся к конверту, который он положил на стол рядом с ключами.

— Спасибо тебе, Холли, спасибо. Там нет ничего подобного. Поклянись именем Бога, что заменишь мальчику отца и точно выполнишь все мои наставления.

— Клянусь! — торжественно провозгласил я.

— Прекрасно. Помни только, что в один прекрасный день я спрошу с тебя за все отчет. Даже умерев, всеми забытый, я буду продолжать жить. Смерти нет, есть только переход, Холли, в свое время ты в этом убедишься. И я верю, что даже этот переход можно отсрочить — при определенных, конечно, условиях. — Тут его схватил ужасающий приступ кашля.

— Все, — сказал он, — пора уходить. Сундучок у тебя. Завещание, в котором я назначаю тебя опекуном своего сына, среди моих бумаг. Ты будешь щедро вознагражден, Холли. Я знаю, ты человек честный, но, если ты не оправдаешь моего доверия, клянусь небом, я не прощу тебе этого! Берегись.

Я был слишком ошеломлен, чтобы хоть что-нибудь ответить. Он поднял свечу и посмотрел в зеркало. Болезнь неузнаваемо изменила его некогда прекрасное лицо.

— Добыча для червей, — произнес он. — Странно подумать, что через несколько часов я обращусь в холодное неподвижное тело — путешествие подошло к концу, игра сыграна. Послушай, Холли, если и стоит жить, то только ради любви. В этом я убедился по опыту собственной жизни. Но мой сын Лео, если у него достанет смелости и веры, должен быть счастлив. Прощай, мой друг! — И с неожиданным приливом нежности он обнял меня одной рукой и поцеловал в лоб.

— Погоди, Винси, — сказал я, — если ты и в самом деле так плохо себя чувствуешь, я схожу за врачом.

— Нет-нет, — запротестовал он. — Обещай, что не сделаешь этого. Смерть уже пришла за мной, и я хотел бы умереть в одиночестве. Как отравленная крыса.

— Ничего с тобой не случится, ты будешь жить, — сказал я.

Он улыбнулся, прошептал одними губами: «Помни же!» — и вышел.

Я сел и принялся протирать глаза, чтобы убедиться, что все это происходило наяву. Никаких сомнений не могло быть. Тогда я предположил, что Винси был пьян. Я знал, что он давно уже тяжко болен, но какой человек может предугадать день и час своей смерти с абсолютной точностью? Будь он при смерти, откуда взялись бы у него силы тащить тяжелый железный сундучок? Чем больше я размышлял, тем неправдоподобнее казалась мне вся эта история, ибо я был тогда еще недостаточно умудрен, чтобы знать, какие удивительные, даже непостижимые для здравого рассудка чудеса случаются на белом свете. Но я уже получил убедительный урок. Правдоподобно ли, чтобы отец не видел своего пятилетнего сына с самого его младенчества? Нет. Правдоподобно ли, чтобы он мог точно определить день своей смерти? Нет. Правдоподобно ли, чтобы он мог проследить свою родословную более чем на три столетия до Рождества Христова? Правдоподобно ли, чтобы разумный вроде бы человек доверил опекунство над своим сыном приятелю по колледжу, да еще и завещал ему половину состояния? Нет, конечно! Ясно, Винси был пьян или не в своем уме. Что же это все означает тогда? И что хранится в запечатанном железном сундучке?

В полном смятении и замешательстве я решил лечь спать: утро вечера мудренее. Я убрал оставленные Винси ключи и письмо в свой портфель, а железный сундучок спрятал в большую дорожную сумку, после чего улегся и вскоре забылся крепким сном.

Мне показалось, будто я проспал всего несколько минут, когда меня разбудил чей-то голос. Я сел на кровати и протер глаза. На улице было совсем светло — пробило восемь часов.

— В чем дело, Джон? — спросил я у слуги, который был у нас с Винси один на двоих. — У тебя такой вид, как будто бы ты только что видел призрака.

— А я и видел, сэр, — ответил он, — только не призрака, а мертвеца, а это еще похуже. Я заходил, как обычно, к мистеру Винси, чтобы разбудить его, а он лежит весь закоченелый, помер, стало быть.

По прошествии многих лет

Разумеется, скоропостижная кончина мистера Винси сильно взбудоражила весь колледж, но все знали, как тяжело он болел, и по представлении доктором соответствующей справки решили не проводить расследование. В те времена расследование не являлось обязательным и его старались избегать, так как нередко оно приводило к скандальным разоблачениям. При таких обстоятельствах меня не допрашивали, а сам я никому не рассказывал о нашей последней встрече, упомянул только, что он заходил ко мне, как это часто бывало. В день похорон из Лондона прибыл адвокат, он проводил моего бедного друга в последний путь и тут же уехал со всеми своими бумагами и документами. Разумеется, я ничего не сказал ему о железном сундучке, оставленном мне на хранение. В течение последующей недели не произошло ничего, заслуживающего внимания. Я с головой ушел в подготовку к экзамену, поэтому даже не присутствовал на похоронах и не говорил с адвокатом. Наконец я сдал экзамен, вернулся домой и плюхнулся в кресло, довольный своим успехом, а это действительно был успех, и блистательный.

Вот тогда-то, освободясь наконец от заботы, которая много дней поглощала все мои мысли, я вспомнил о событиях ночи накануне смерти бедного Винси. Что же все это означает? — вновь спросил я себя. Услышу ли я еще об этом деле, а если нет, то как следует поступать с загадочным сундучком? Я сидел и размышлял, и чем больше я размышлял, тем тревожнее становилось на душе: таинственное ночное посещение, предчувствие неминуемой смерти, моя торжественная клятва, в случае нарушения которой Винси грозил призвать меня к ответу даже из мира потустороннего — все это требовало объяснения. Уж не совершил ли мой друг самоубийства? Похоже было, что так. И что это за поиски, о которых он говорил так невнятно? Во всем этом было что-то сверхъестественное, и хотя я человек отнюдь не нервный и не склонен тревожиться по поводу событий или явлений, которые выходят за рамки реальности, в мое сердце закрадывался страх, я уже начинал жалеть, что впутался во всю эту историю. Это раскаяние преследует меня вот уже двадцать лет.

Неожиданно послышался стук в дверь, мне принесли большой голубой конверт. С первого же взгляда я понял, что это официальное послание от нотариуса, скорее всего относительно моего опекунства. Это письмо — я все еще продолжаю его хранить — гласило:

«Сэр,

наш клиент, покойный М. Л. Винси, эсквайр, скончавшийся 9-го числа сего месяца в кембриджском колледже, оставил завещание (копия прилагается), в котором назначает нас исполнителями своей последней воли. Из завещания следует, что в случае Вашего согласия принять опекунство над Лео Винси, единственным сыном покойного мистера Винси, ребенком пяти лет от роду, Вам будет выплачиваться пожизненная рента с капитала, вложенного в консоли. Если бы мы сами лично, во исполнение точных и недвусмысленных распоряжений мистера Винси, как устных, так и письменных, не составили означенный документ и если бы он не заверил нас, что руководствуется чрезвычайно вескими соображениями, мы вынуждены были бы — столь необычны предусматриваемые в нем условия — ходатайствовать, чтобы Высокий Суд, в целях защиты интересов ребенка, признал завещателя недееспособным. Будучи, однако, хорошо осведомлены, что завещатель является джентльменом глубокого ума и проницательности и что у него нет никаких родственников, которым он мог бы доверить опекунство, мы воздерживаемся от опротестования последней воли покойного.

Мы ждем Ваших распоряжений о ребенке и о выплате причитающейся Вам части ренты.

Искренне преданные Вам, сэр Джеффри и Джордан.»

Отложив письмо, я пробежал глазами завещание, которое, судя по его непонятности, было составлено с соблюдением строжайших юридических принципов. Насколько я мог уяснить, в нем повторялось все сказанное мне другом накануне смерти. Стало быть, это верно. Отныне я опекун мальчика. Тут я вспомнил о письме, оставленном вместе с сундучком, принес и вскрыл его. В письме, как и следовало ожидать, говорилось, что я должен распечатать сундучок в тот день, когда Лео исполнится двадцать пять, и что его образование должно включать в себя изучение греческого и арабского языков и высшей математики. В постскриптуме указывалось, что в случае, если Лео умрет, не достигнув двадцати пяти лет, хотя такая возможность и маловероятна, я могу открыть сундучок сам и, ознакомясь с его содержанием, действовать по своему усмотрению. Если же я не захочу что-либо предпринять, я должен уничтожить сундучок со всем его содержимым. Ни при каких обстоятельствах я не должен передавать сундучок кому-нибудь другому.

Письмо не добавляло ничего существенно нового к тому, что я уже знал, и, конечно, никоим образом не препятствовал мне выполнять свое обещание покойному другу, поэтому оставалось лишь сообщить господам Джеффри и Джордану, что по истечении десяти дней я буду готов возложить на себя обязанности опекуна. Затем я обратился к начальству колледжа и рассказал им все, что счел целесообразным, а это было не так уж много; хотя и со значительным трудом, мне все же удалось убедить их, чтобы в случае, если я буду утвержден членом совета, а в этом не было никаких сомнений, мне позволили жить вместе с ребенком. Их согласие, однако, было оговорено условиями, что я освобожу квартиру, занимаемую мною в колледже. После недолгих поисков мне удалось снять прекрасную квартиру рядом с воротами колледжа. Далее мне предстояло найти няню. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что не могу допустить, чтобы воспитанием ребенка руководила какая-нибудь женщина, которая к тому же могла похитить у меня его привязанность. Мальчик уже в том возрасте, когда вполне может обойтись без женской помощи, поэтому я принялся искать подходящего слугу-мужчину. Мне удалось подыскать очень на вид благопристойного, круглолицего молодого парня; он работал в конюшне, предназначенной для охотничьих лошадей, но сказал, что вырос в семье из семнадцати душ, с детства привык к заботе о своих многочисленных братишках и сестричках и охотно возьмет на себя попечение о мастере Лео, когда тот прибудет. Я отвез сундучок в город и оставил на хранение своему банкиру. Затем я купил несколько пособий об уходе за детьми и их воспитании, проштудировал их сам и прочитал вслух Джобу — так звали молодого слугу. Оставалось только ждать.

Мальчика доставила пожилая особа, она горько плакала, расставаясь с ним. Малыш оказался прехорошеньким — никогда не видел более прелестного. У него были серые глаза, широкий лобик, четко, точно на камее, вырезанное лицо, отнюдь не худое или истощенное. Особенно хороши были короткие золотистые кудряшки. Когда няня наконец нашла в себе силы проститься и уйти, он немного похныкал, но скоро успокоился. Никогда не забуду этой сценки. Вот он стоит, очаровательный малыш, трет кулачком один глаз, а другим посматривает на нас с Джобом. В золотых завитках его волос играет солнечный свет, льющийся из окна. Я сижу в кресле и маню его рукой, а Джоб, стоя в углу, издает какое-то странное кудахтание, которое, по его мнению, подкрепленному предыдущим опытом, должно успокаивать детей, внушать им доверие, одновременно он катает взад и вперед преуродливую деревянную лошадку; делает он это с таким остервенением, что возникает невольное сомнение, в своем ли он уме. Так продолжается несколько минут. Затем малыш вытягивает ручонки и бросается ко мне.

— Ты хороший дядя, — говорит он. — Страшный, но хороший.

Через десять минут он поедает уже большой бутерброд с маслом со всеми признаками довольства на лице. Джоб хотел было намазать джем поверх масла, но я решительно воспротивился, напомнив о тех авторитетных наставлениях, которые я ему читал.

В скором времени (я только-только успел стать членом ученого совета) мальчик сделался любимцем всего колледжа, куда, несмотря на все запреты, прибегал по сто раз на дню — есть такие баловни судьбы, ради которых смягчаются и самые строгие правила. На алтарь этого маленького божества возлагались бессчетные приношения, и у меня возникла даже серьезная размолвка с одним старым членом ученого совета, давно уже покойным, который считался черствейшим человеком во всем университете и терпеть не мог детишек. Какое-то время нашего малыша подташнивало, Джоб стал внимательно за ним приглядывать. И что же обнаружилось? Бессовестный старикан заманивал Лео к себе и скармливал ему множество конфет с ликером. «Как ему не стыдно! — возмущался Джоб. — А ведь он был бы уже дедом, если бы поступил, как все люди». Эти слова означали, что ему следовало давно жениться, тогда бы он не приставал к чужим детям.

К сожалению, я не могу отвлекаться на описание тех чудесных лет, которые я все еще вспоминаю с глубокой нежностью. Время шло, и с каждым годом наша с Лео взаимная привязанность росла и росла. Мало кто так любит своих сыновей, как я Лео, и мало кто из сыновей питает такую глубокую и прочную любовь, как Лео ко мне.

Мальчик превратился в подростка, подросток — в молодого человека, и все это время он становился прекрасней и прекрасней как телом, так и духом. В пятнадцать лет за ним укрепилось прозвище Прекрасный принц, а за мной — Чудище. Каждый день, выходя на прогулку, мы слышали за спиной: Прекрасный принц и Чудище. Однажды обиженный за меня Лео набросился на здоровенного, вдвое больше его, мясника и задал ему хорошую взбучку. Я прошел мимо, сделав вид, будто ничего не заметил, но видя, что драка затянулась, вернулся и стал подбадривать Лео громкими криками. Шуткам по этому поводу не было конца, и тут уж я ничего не мог поделать. Когда Лео стал постарше, студенты последнего курса придумали для нас новые прозвища. Меня они окрестили Хароном, а Лео стали называть Греческим богом. Не буду распространяться о своем собственном прозвище, скромно замечу лишь, что никогда не был красив и с годами моя внешность не изменилась к лучшему. Что до Лео, то он вполне заслуживал такого прозвища. В двадцать один год он мог бы служить натурой для статуи молодого Аполлона. Никогда не встречал никого более красивого и в то же время совершенно равнодушного к своей красоте. К тому же он очень умен, схватывает все на лету, хотя и лишен задатков истинного ученого. Не хватает целеустремленности, качества, может быть, и скучного, но необходимого. В его образовании мы строго следовали отцовской воле, и общие результаты — особенно что касается греческого и арабского — можно считать удовлетворительными. Я и сам выучил арабский, чтобы оказывать ему помощь, но через пять лет он знал язык не хуже меня, почти так же основательно, как наш общий учитель-профессор. Я всегда увлекался спортом, это единственная моя страсть, и каждую осень мы отправлялись охотиться либо ловить рыбу в Шотландию, Норвегию, а как-то раз даже в Россию. Стрелок я меткий, но и в этом он превзошел меня.

Когда Лео минуло восемнадцать, я вернулся в свою прежнюю квартиру и определил Лео в колледж. В двадцать один он уже получил степень, не очень, может быть, высокую, но удовлетворительную. Тогда-то я и рассказал ему кое-что о его происхождении и о той тайне, которая маячила впереди. Само собой, он был очень заинтригован, и, само собой, я объяснил, что его любопытство не может быть пока удовлетворено. Я предложил, чтобы Лео подготовился к получению права на адвокатскую практику, надо же ему было чем-то заняться в ожидании двадцатипятилетия, и он согласился. Учился он по-прежнему в Кембридже и только по вечерам уезжал иногда в Лондон, чтобы поужинать.

У меня была с ним только одна трудность: каждая или почти каждая молодая девушка, с ним знакомившаяся, непременно в него влюблялась. Отсюда плодились всякие осложнения; описывать их здесь нет нужды, но неприятностей они доставляли немало. В общем, однако, он вел себя как человек порядочный, большего я не могу сказать.

И вот наконец наступил двадцать пятый день его рождения, день, когда начинается эта странная и в некоторых отношениях ужасная история.

Черепок вазы

Накануне дня рождения мы с Лео съездили в Лондон и получили там в банке таинственный сундучок, оставленный на хранение еще двадцать лет назад. Его принес тот же самый клерк, что и принял. Он хорошо помнил, куда убрал сундучок; в противном случае, по его собственному признанию, найти сундучок было бы очень трудно, потому что его сплошь затянуло паутиной.

Вечером мы возвратились с нашей драгоценной ношей в Кембридж; в ту ночь мы спали мало, если вообще спали. Рано утром, еще в сумерках, Лео явился ко мне в халате с предложением немедленно приступить к делу. Я ответил, что нам не пристало пороть горячку: ждали двадцать лет, подождем и до завтрака. Ровно в девять — с необычной точностью — мы уселись завтракать; я был так поглощен своими мыслями, что вместо сахара положил в чай Лео кусок бекона. Мое возбуждение, естественно, передалось и Джобу: он умудрился отломить ручку у дорогой севрской чашки, точно такой же, по моим предположениям, как та, из которой Марат пил чай в ванне, когда его убили.

Наконец Джоб убрал посуду и по моей просьбе принес сундучок, водрузив его на стол с такой опаской, как будто он был начинен взрывчаткой. Он уже собирался уйти, но я остановил его:

— Погоди, Джоб. Если мистер Лео не возражает, я предпочел бы, чтобы при вскрытии сундучка присутствовал беспристрастный свидетель, который держал бы язык за зубами.

— Хорошо, дядя Хорейс, — сказал Лео (я приучил его называть меня дядей, хотя иногда он и прибегал к довольно непочтительному обращению «старина» или «дядюшка»).

Джоб притронулся к голове таким жестом, как если бы притрагивался к шляпе.

— Запри дверь, Джоб, — распорядился я, — и принеси мне портфель.

Джоб принес портфель, и я достал из него ключи, которые бедный Винси, отец Лео, вручил мне накануне смерти. Ключей было три: самый большой — почти современного вида, второй — поменьше, явно старинный; что же касается третьего, то никто из нас не видел ничего подобного: это была полоска из чистого серебра с несколькими прорезями и поперечиной вместо ручки. Походил он разве что на какой-то допотопный железнодорожный ключ.

— Вы оба готовы? — спросил я, как сапер перед взрывом мины. Не дожидаясь ответа, я взял большой ключ, смазал его салатным маслом и после нескольких неудачных — из-за дрожи в руках — попыток изловчился вставить в замок и повернуть. Лео нагнулся, схватил обеими руками массивную крышку и поднял ее, преодолевая сопротивление ржавых петель. Внутри оказался большой ларец, весь запорошенный пылью. Мы легко извлекли его и счистили скопившуюся грязь одежной щеткой.

Ларец был то ли из черного дерева, то ли из какой-то другой прочной древесины и окован железными лентами. Судя по тому, что тяжелое плотное дерево местами стало уже превращаться в труху, изготовили его еще в глубокой древности.

— Ну что ж, попробуем его открыть, — сказал я, вставляя в скважину второй ключ.

Джоб и Лео нагнулись, затаив дыхание. Когда я повернул ключ и откинул крышку, мы вскрикнули разом все трое — и неудивительно: в эбеновом ларце хранилась великолепная серебряная корзинка дюймов двенадцати в ширину и длину и восьми высотой, по всей вероятности, древнеегипетской работы, ибо четыре ее ножки были сделаны в форме сфинкса и на выпуклой крышке тоже возлежал сфинкс. Корзинка прекрасно сохранилась, хотя, естественно, и потускнела от времени.

Я выложил ее на стол, затем при всеобщем глубоком молчании вставил в замочек серебряный ключ и стал поворачивать то в одну, то в другую сторону, пока замок наконец не поддался. Корзинка оказалась заполненной по самые края полуистлевшей коричневой массой, похожей скорее на волокно, чем на бумагу, я так никогда и не смог выяснить ее состав. Вынув коричневую массу дюйма на три, я увидел письмо в обычном современном конверте с надписью, сделанной рукой моего покойного друга Винси: «Моему сыну Лео, если он жив к этому времени». Я отдал письмо Лео, он скользнул по нему беглым взглядом и, положив его на стол, сделал знак, чтобы я продолжал исследовать содержимое корзинки.

Чуть ниже я обнаружил аккуратно скатанный пергамент. Развернув его, я увидел текст, тоже написанный рукой Винси и так озаглавленный: «Перевод унциальной греческой надписи на черепке вазы». Я положил свиток рядом с письмом. Ниже оказался еще один пергаментный свиток, пожелтевший и сморщившийся от древности. И это был перевод с греческого, написанный, однако, готическим английским шрифтом, по стилю и написанию я датировал текст началом шестнадцатого столетия. Сразу же под свитком, на очередном слое волокнистой массы покоилось что-то твердое и тяжелое, завернутое в желтоватое льняное полотно. Медленно и осторожно размотав обертку, мы увидели очень большой и, несомненно, древний черепок грязно-желтого цвета. Насколько я могу судить, то был обломок обычной, средних размеров амфоры. Черепок был в десять с половиной дюймов длины, семь дюймов в ширину и в четверть дюйма толщиной; выпуклую его сторону, обращенную ко дну корзинки, густо испещряли позднегреческие письмена, кое-где уже поблекшие, но по большей своей части вполне отчетливые, выведенные с величайшей аккуратностью тростниковым пером, которым часто пользовались в древности. Следует добавить, что некогда этот удивительный обломок был расколот надвое и соединен каким-то цементирующим составом и восьмью длинными скрепами. На вогнутой стороне также многочисленные надписи, разбросанные в хаотическом беспорядке и, очевидно, сделанные разными почерками и в разные века; обо всех этих надписях, в том числе и о тех, что на пергаментах, мне придется еще поговорить.

— Нет ли там еще чего-нибудь? — взволнованно прошептал Лео.

Я порылся на дне и вытащил маленький полотняный мешочек с чем-то твердым. Мы извлекли оттуда чудесную миниатюрку, выполненную по слоновой кости, и небольшого, шоколадного цвета скарабея со знаками, которые, как мы впоследствии узнали, означают «Сутен се Ра», что переводится как «Царственный сын Ра, или Солнца». Миниатюрка изображала прелестное, темноглазое существо — гречанку, мать Лео. На обратной стороне рукой бедного Винси было выведено: «Моя любимая жена».

— Это все, — сказал я.

— Ну что ж, хорошо, — ответил Лео и, посмотрев долгим нежным взглядом на портрет своей матери, положил его на стол. — А теперь прочитаем письмо. — И недолго думая, он сломал печать и принялся читать вслух.

«Мой сын Лeo!

Когда ты вскроешь письмо — я уверен, что ты непременно доживешь до этого времени, — ты будешь уже совсем взрослым. Почти все, кто меня знал, забудут даже мое имя. Но ты должен помнить обо мне, помнить, что я был и, возможно, еще есмь; это письмо — связующее звено между нами; я протягиваю тебе руку через разделяющую нас пропасть Смерти, взывая к тебе из несказанного безмолвия могилы. Да, я мертв, в твоей памяти не сохранилось обо мне никаких воспоминаний, но в эту минуту, когда ты читаешь письмо, я с тобой. Я не видел тебя с самого твоего рождения. Прости меня. Твое появление на свет стоило мне жизни той, кого я любил сильнее, чем обычно любят женщин, — и я все еще ощущаю горечь этой утраты. Если бы я остался жить, я бы, конечно, сумел справиться с собой, но я должен умереть. Мои физические и духовные страдания нестерпимы, и как только я сделаю то немногое, что необходимо для обеспечения твоего будущего, я намерен положить им конец. Да простит мне Господь этот смертный грех! Все равно мне не протянуть и года.

— Значит, он покончил с собой, — воскликнул я. — Так я и подозревал.

Лео ничего не ответил.

Но хватит о себе, — продолжал он читать. — То, что следует сказать, принадлежит вам, живущим, а не мне, давно мертвому и всеми забытому, как будто меня никогда и не существовало. Мой друг Холли (если на то будет его согласие, он станет твоим опекуном), вероятно, уже рассказал тебе о необыкновенной древности нашего рода. В корзинке ты найдешь тому доказательства. Осколок вазы со странной легендой, изложенной твоей дальней прародительницей, был передан мне отцом: эта легенда всецело завладела моим воображением. Девятнадцати лет от роду, на свою беду, я, как и один из наших предков елизаветинских времен, решил проверить ее достоверность. Не хочу здесь описывать все, со мной происшедшее. Но вот что я видел своими глазами. На берегу Африки, в еще не исследованных местах, севернее устья Замбези, есть мыс, на самой оконечности которого высится скала с вершиной, похожей по форме на голову негра, — о ней-то, видимо, и говорится в надписи на черепке. Высадясь на берег, я узнал от бродячего туземца, за какое-то преступление изгнанного из своего племени, что в глубине материка находятся окруженные бесчисленными болотами громадные чашеобразные горы и пещеры. Тамошний народ говорит на диалекте арабского языка, и правит им прекрасная белая женщина, которая редко снисходит до появления перед своими подданными и, по слухам, обладает властью не только над живыми, но и над мертвыми. Через два дня туземец умер от лихорадки, схваченной им в болотах; недостаток провианта и первые симптомы болезни, которая так сильно прогрессировала впоследствии, вынудили меня вернуться на нашу дау.

Думаю, незачем вспоминать о пережитых мною приключениях. Судно потерпело крушение у берегов Мадагаскара, лишь через несколько месяцев меня подобрал английский корабль и отвез в Аден; оттуда я отправился в Англию, намереваясь возобновить поиски как только сумею достаточно подготовиться. По пути я остановился в Греции и там — omnia vincit amor — я встретил твою будущую мать, полюбил ее и женился, но к великому моему горю она умерла родами. Моя болезнь резко обострилась, и я вернулся в Англию, чтобы умереть здесь. Но надежда все еще не покидала меня, и я взялся за изучение арабского языка с твердым намерением возвратиться (если мне вдруг станет лучше) к берегам Африки и разрешить наконец тайну, которая вот уже много веков висит над нашим родом. Но мне не суждено было поправиться, жизнь моя завершена.

Но для тебя, мой сын, жизнь только еще начинается, поэтому я передаю тебе все раздобытые мною сведения вместе с доказательствами древности нашего рода. Все это, по моему замыслу, должно попасть тебе в руки в том возрасте, когда ты сможешь самостоятельно решать, хочешь ты или нет попробовать проникнуть в величайшую тайну, какая есть на свете, или ты сочтешь все это вымыслом безумной женщины.

Я лично убежден, что это не вымысел. Есть на земле место, где открыто проявляются жизненные силы природы, его только надо отыскать. Жизнь существует, почему бы не существовать способам продлить ее надолго, если не навечно? Но я не хочу влиять на твое окончательное решение. Прими его сам. На случай, если ты продолжишь начатые мною поиски, я позаботился, чтобы у тебя были все необходимые средства. Если же ты придешь к убеждению, что все это — химера, уничтожь черепок и свитки, навсегда освободив наш род от причины вечного беспокойства. Может быть, это самое разумное решение. Неведомое обычно внушает нам страх — не потому, что, как принято считать, мы суеверны, а потому, что оно и в самом деле нередко содержит в себе грозную опасность. Человек, вмешивающийся в действие могучих тайных сил, питающих жизнь на земле, может легко оказаться их жертвой. А если ты все же достигнешь цели, обретешь вечную молодость и красоту, восторжествовав над временем и злом, вознесясь над естественным тленом, распадом души и тела, кто может поручиться, что эта поразительная перемена принесет тебе счастье? Выбирай, мой сын, и пусть Великая Сила, которая правит всем сущим, предопределяя, насколько далеко мы пойдем, как многое сможем постичь, способствует и твоему счастью и счастью всего мира, владыкой которого, в случае успеха, ты неминуемо окажешься, ибо могущество накопленного опыта безгранично. Прощай…»

Так резко обрывалось это неподписанное, без даты письмо.

— Что ты обо всем этом думаешь, дядя Холли? — переведя дух, спросил Лео и, положив письмо на стол, добавил. — Мы предполагали, что столкнемся с тайной — и вот она, тайна!

— Что я думаю? Что твой бедный отец лишился рассудка перед смертью, — пробурчал я. — Я понял это еще в ту ночь, когда он пришел ко мне в последний раз, двадцать лет назад. Несчастный покончил с собой… Конечно же, все это вздор!

— Вы правы, сэр, — торжественно произнес Джоб, типичный образчик человека сухого, без всякой фантазии.

— Ну, а теперь почитаем, что написано на черепке, — сказал Лео, взяв в руки отцовский перевод.

Я, Аменартас, принцесса из царского дома Египта, жена Калликрата (Прекрасного в силе), жрица Исиды, возлюбленной богами и повелевающей демонами, пишу это перед смертью для своего маленького сына Тисифена (Мстителя).

Мой дорогой сын! Я бежала с твоим отцом из Египта во времена правления Нектанеба, силой своей любви принудив его нарушить священный обет. Мы долго плыли по морю и дважды по двенадцать лун блуждали по берегам Ливии (Африка), обращенным к восходящему солнцу; недалеко от устья реки там есть скала с вершиной, высеченной в виде головы эфиопа. Четыре дня мы плыли вверх по реке, затем потерпели крушение; многие утонули, многие погибли от огневицы. Десять дней дикари вели нас, уцелевших, по болотам, где водится столько птиц, что, взмывая разом, они застилают все небо. Наконец мы добрались до похожей на опрокинутую чашу горы; там, в долине, некогда был великий город, но ныне от него сохранились лишь развалины; в склонах же горы — бессчетное множество пещер. Мы предстали перед царицей народа, в чьих обычаях — казнить чужеземцев, надевая на них раскаленные горшки; царица эта — волшебница, постигшая все тайны природы, наделенная вечной молодостью и неувядаемой красотой. И она воспылала любовью к отцу твоему Калликрату и задумала убить меня, с тем чтобы взять его в мужья, но он любил меня и боялся ее, и поэтому не хотел на ней жениться. Тогда эта волшебница, владеющая черной магией, отвела нас в пещеру, перед которой лежал мертвый старый мудрец, и показала кружащийся Огненный Столп Вечной Жизни, чей голос, как раскаты грома, и царица вошла в пламя и появилась оттуда необожженная и даже еще более прекрасная. И тогда она обещала даровать бессмертие твоему отцу, если он убьет меня, ибо сама она была бессильна против волшебства моего народа, которым я обладала; и еще она пообещала, что станет его женой. Но он закрыл рукой глаза, чтобы не видеть ее красоты, и не захотел отречься от меня. И тогда в дикой ярости она сокрушила его силой своего колдовства, и он умер, а она горько над ним рыдала и причитала, а потом велела унести его оттуда; меня же, опасаясь возмездия, она приказала отправить в устье большой реки, где причаливают морские суда. Во время долгого обратного путешествия я и родила тебя, но мне пришлось немало поскитаться, прежде чем я добралась наконец до Афин. А теперь послушай меня, мой сын Тисисфен: отыщи эту женщину, выведай у нее тайну вечной жизни и, если сможешь ее убить, отомсти за отца своего Калликрата; но если тебе это не удастся, я взываю ко всем будущим потомкам: надеюсь, среди них сыщется отважный человек, который совершит омовение в пламени и воссядет на трон фараонов. Может быть, все это покажется тебе невероятным, но я говорю сущую правду — ни слова лжи!

— Да простит ее Господь! — простонал Джоб, который с открытым ртом слушал это удивительное послание.

Я молчал; сначала я предположил было, что мой бедный друг в припадке безумия сочинил все сам, но, поразмыслив, я отмел это предположение: выдумать такое просто невозможно! Слишком уж необычна надпись! Чтобы разрешить свои сомнения, я взял в руки черепок и начал читать греческий оригинал, написанный убористым унциальным шрифтом. Хотя и писала египтянка, ее послание — великолепный образец греческого языка того периода.

Помимо унциальной надписи на выпуклой стороне черепка, в самом его верху, где находилось горлышко амфоры, тусклой красной краской был изображен тот же картуш, что и на скарабее, найденном в серебряной корзинке. Иероглифы, или символы, были, однако, перевернуты, словно оттиснуты на воске. Принадлежал ли картуш Калликрату,[37] какому-нибудь принцу либо фараону, чья кровь текла в жилах принцессы Аменартас, — не знаю; не могу я и с уверенностью сказать, был ли он нанесен на черепок в одно время с унциальной надписью или же скопирован позднее со скарабея кем-нибудь из ее многочисленных потомков. И это еще не все. Под надписью той же краской был сделан набросок головы и плеч сфинкса, увенчанного двумя перьями, символами величия; перья довольно часто встречаются на изваяниях священных быков, но я никогда не видел их на сфинксах.

На правой стороне черепка, рядом с унциальной надписью, красной краской, наискось, было выведено следующее любопытное двустишие, подписанное голубой краской:

На земле, в небесах, в океанской бездне

Несчетно чудес, лишь очи отверзни.

Hoc fecit[38]

Доротея Винси.

Глубоко озадаченный, я перевернул реликвию. Она была вся, сверху донизу, испещрена пометками и подписями на греческом, латинском и английском языках. Первая пометка, сделанная унциальным греческим шрифтом, принадлежала Тисисфену. «Я не смог поехать. Тисисфен своему сыну Калликрату» — гласила она.

Этот Калликрат (названный так, видимо, по греческому обычаю в честь деда), очевидно, пытался начать поиски, ибо написал еле заметным, неразборчивым унциальным шрифтом: «Я хотел уже отправиться в путь, но боги ополчились против меня, и я вынужден отказаться от своего намерения. Калликрат своему сыну».

Между двумя этими древними надписями — вторая, кстати сказать, написана она прыгающими буквами и так сильно стерлась от прикосновения рук, что, не приложи Винси свою транскрипцию, я вряд ли смог бы ее разобрать, — выделялась четкая, сделанная, по всей видимости, сравнительно недавно подпись некоего Лайонела Винси. Чуть ниже чья-то рука, очевидно, рука деда Винси, начертала: «Aetate sua 17».[39] Справа были инициалы «Дж. Б. Ви.», внизу — множество греческих подписей на унциальном и рукописном шрифтах: часто повторялись написанные, как правило, небрежно слова «моему сыну»: это свидетельствовало, что реликвия благоговейно передавалась из поколения в поколение.

За греческими подписями следовала короткая пометка: «col1_0»,[40] из чего можно было заключить, что семья переселилась в Рим. Затем, где только можно, вписаны были двенадцать латинских подписей. За тремя исключениями они оканчивались фамилией Виндекс, или Мститель, латинским эквивалентом фамилии Тисисфен. Впоследствии, как и следовало ожидать, латинская фамилия трансформировалась сначала в Де Винси, а затем в простую современную Винси. Любопытно отметить, как идея мести, к которой египтянка взывала еще до Рождества Христова, сохранилась в типично, казалось бы, английской фамилии.

Лишь немногие из римских имен, написанных на черепке, упоминаются в исторических летописях или хрониках. Если не ошибаюсь, это нижеследующие:

Муссий Виндекс

Секст Варий Марул

Г. Фуфидий, сын Гая Фуфидия Виндекса

Лабериа Помпейана, супруга Макрини Виндекса

Воспроизвожу список, охватывающий все римские фамилии на черепке:

Цецилий Виндекс

М. Эмилий Виндекс

Секст Варий Марул

Кв. (Квинт) Созий Приск Сенецио Виндекс

Л. Валерий Коиминий Виндекс

Секст Отацилий, сын Марка Л. Аттий Виндекс

Муссий Виндекс

Г. Фуфидий, сын Гая Виндекса

Лициний Фавст

Лабериа Помпейана, супруга Макрини Виндекса

Манилиа Люцилла, супруга Марула Виндекса

В течение нескольких веков судьба рода неизвестна. Никто никогда не узнает, что происходило в это время с реликвией и каким образом она сохранилась в роду. Мой бедный друг Винси, помнится, упоминал, что его римские предки в конце концов поселились в Ломбардии, а после завоевания ее Шарлеманем перешли с ним через Альпы и осели в Бретани, а оттуда уже — в царствование Эдуарда Исповедника — переехали в Англию. Не знаю, где почерпнул он эти сведения, ибо на черепке не упоминаются ни Ломбардия, ни Шарлемань, хотя и имеется упоминание о Бретани. Продолжаю. Под фамилиями — продолговатое пятно то ли крови, то ли красного пигмента, два красных креста — возможно, схематичное изображение мечей крестоносцев — довольно аккуратная монограмма («Д. В.»), начертана она алой и голубой красками, по-видимому, той самой Доротеей Винси, что написала, вернее — нарисовала и уже цитировавшееся двустишие. Слева — бледно-голубые инициалы «А. В.» и дата: 1800 год.

Далее следует одна из самых любопытных надписей на этой необыкновенной реликвии. Сделана она готическим шрифтом прямо поверх крестов (или мечей крестоносцев) и датирована 1445 годом. Полагаю, что эта надпись не нуждается в толковании; то, что автор — превосходный средневековый латинист, не вызывает никаких сомнений. Что, может быть, еще более удивительно — тут же и английский перевод. Этот перевод, также написанный готикой, мы нашли на втором пергаменте, который хранился в сундучке. Он, очевидно, более старинного происхождения, чем средневековый латинский перевод унциальной греческой надписи.

Была там и расширенная версия готической надписи, а также более современная версия перевода, сделанного готическим шрифтом:

«Сия реликвия — вещь преудивительная, таинственного происхождения. Мои предки привезли ее из Арморики, что ныне прозывается Бретанью. Слуги Божьи увещевали отца, дабы уничтожил он сию реликвию, творение сатанинское, черной магией созданное, и отец разломал ее на две части, но я, Джон де Винси, снова соединил эти части. Пишу сие в понедельник после празднества Святой Марии, Девы Благословенной, в год от Рождества Христова одна тысяча четыреста сорок пятый».

Следующая, предпоследняя надпись принадлежит к елизаветинской эпохе и датирована 1564 годом:

«Случилась чрезвычайно странная история, которая стоила моему отцу жизни: в то время, когда он искал подходящее место для высадки на восточном побережье Африки, его полубаркас был потоплен португальским галеоном под командованием Лоренцо Маркеша, а сам он погиб. Джон Винси».

Последняя, судя по некоторым особенностям, надпись сделана в середине восемнадцатого столетия. Это неточная цитата из «Гамлета»:

Есть многое на свете, что не снилось,

О друг Горацио, нашим мудрецам.[41]

Оставался лишь один непрочитанный пергамент — старый, сделанный готическим шрифтом перевод унциальной латинской надписи на черепке. Перевод датирован 1495 годом и принадлежит перу некоего «мужа ученого» — Эдмунда де Прато (Эдмунда Пратта), лиценциата, знатока канонического права (Эксетерский колледж, Оксфорд), ученика Гросина,[42] первого преподавателя греческого языка в Англии. Нет сомнения, что, заслышав о человеке столь высокой учености, тогдашний Винси, вероятно, тот самый Джон Винси, что спас реликвию от гибели и сделал в 1445 году надпись готическим шрифтом, обратился в Оксфорд за помощью в расшифровке таинственного послания. Ученый Эдмундус не посрамил своего имени. Его перевод — великолепный образец средневековой учености и знания латинского языка.

— Ну что ж, — сказал я, когда наконец прочитал и тщательно изучил все надписи и пометки, по крайней мере те из них, что еще можно было разобрать. — Теперь ты знаешь все, Лео, и можешь составить свое собственное мнение. Мое уже сложилось.

— И каково же оно? — быстро спросил он.

— Вот оно. Я верю, что черепок подлинный и что он действительно хранится в вашем роду с четвертого столетия до Рождества Христова. Достоверность этого — поистине удивительного — факта подтверждается всеми надписями. Остальное, однако, вызывает большие сомнения. Допустим, одна из надписей в самом деле написана твоей отдаленной прародительницей, египетской принцессой, или каким-нибудь писцом под ее диктовку; совершенно очевидно, что перенесенные муки и смерть мужа лишили ее разума, ее пером водило чистейшее безумие.

— А как вы объясните то, что видел и слышал мой отец?

— Простое совпадение. Конечно же, на берегах Африки есть немало скал, напоминающих по форме человеческую голову, и многие говорят на исковерканном арабском языке. Достаточно в тех местах и болот. И еще одно соображение, Лео; ты уж извини меня, но я полагаю, что твой бедный отец был не в своем рассудке, когда писал все это. Он столкнулся с большими трудностями, а человек он был очень впечатлительный, и вся эта история сильно подействовала на его воображение. Как бы там ни было, я считаю, что это полнейший вздор. В природе, хотя и нечасто, встречаются любопытные явления и феномены, которые ставят нас в тупик. Но пока я сам не буду убежден в обратном, а это маловероятно, никогда не поверю, что можно отсрочить собственную смерть, пусть даже на некоторое время; не внушают мне доверия и россказни о белой колдунье, которая жила или живет среди африканских топей. Это просто бред, мой мальчик, сущий бред! А что скажешь ты, Джоб?

— По-моему, сэр, это все напридумано; а если и не напридумано, надеюсь, мистер Лео не станет встревать в такие дела, ничего путного из этого не получится.

— Может быть, вы оба и правы, — очень спокойно произнес Лео. — Я оставлю при себе свое мнение. Скажу лишь одно; я намерен до конца раскрыть эту тайну; и если вы не захотите меня сопровождать, я поеду один.

Посмотрев на молодого человека, я понял, что он не отступит от своего слова. Когда Лео что-нибудь твердо решил, он чуть заметно поджимает губы. Так было с самого детства. Признаюсь откровенно, я никуда не отпущу Лео одного, если не ради него самого, то хотя бы ради собственного спокойствия. Слишком сильна моя привязанность к нему. Нет у меня, кроме него, ни одного близкого человека. Обстоятельства против меня, моего общества чураются не только женщины, но и мужчины: так мне, по крайней мере, кажется, а уж как это на самом деле — не имеет значения. Все они, видимо, судят о моих душевных качествах по достаточно непривлекательной наружности. Чтобы не сталкиваться с проявлениями неприязни, я отгородился от внешнего мира, исключив все возможности установления сколько-нибудь близких отношений с другими людьми. Лео для меня все: и брат, и сын, и друг, и, пока он не скажет, что тяготится моим присутствием, я готов сопровождать его хоть на край света. Но само собой, он не должен знать, как велика его власть надо мной; необходимо найти какой-нибудь благовидный предлог для капитуляции.

— Да, я поеду, дядя. Если я и не найду этот «Вращающийся Огненный Столп Жизни», то хотя бы вволю поохочусь; охота там первоклассная.

Случай был благоприятный, и я не преминул им воспользоваться.

— Охота? Об этом я и не подумал. В тех диких краях, должно быть, водится много крупной дичи. Мне всегда хотелось поохотиться на буйволов. Знаешь, мой мальчик, я не верю, что наши поиски увенчаются успехом, но я верю в свою охотничью удачу, поэтому, если ты и в самом деле поедешь, я возьму отпуск и составлю тебе компанию.

— Я был уверен, что вы не упустите такой возможности. А как насчет денег? Их понадобиться целая куча.

— Об этом можешь не беспокоиться. Все эти годы я откладывал ренту, которая выплачивалась тебе по отцовскому завещанию, и сэкономил две трети того, что твой отец завещал мне как твоему опекуну. Так что тут нет никаких препятствий.

— Ну что ж, тогда уберем сундучок со всем, что в нем есть, поедем в город и купим себе ружья… А ты, Джоб, поедешь с нами? Пора тебе повидать мир.

— Может, и так, сэр, — флегматично ответил Джоб. — Я, конечное дело, не любитель таскаться по всяким там заграницам, но уж если вы, джентльмены, оба едете, вам нужен слуга, а я ведь двадцать лет прослужил у вас, неужто же отпущу вас одних? Не таковский я человек.

— Хорошо, Джоб, — сказал я. — Никаких чудес ты там не увидишь, но поохотимся мы на славу… А теперь и ты, и Лео послушайте меня. Я не хочу, чтобы хоть одна живая душа знала об этой чепуховине, — я показал на черепок. — Только просочись слушок, весь Кембридж будет хохотать, а уж если со мной что случится, мой ближайший родственник сможет оспорить мое завещание на том основании, что я, мол, был не в своем уме.

Через три месяца мы уже плыли на корабле в Занзибар.

Шквал

Как разительно отличается сцена, к описанию которой я сейчас приступаю, от ранее описанной! Далеко позади — уютная квартирка в колледже, знакомые тома на полках; далеко позади — раскачивающиеся на ветру вязы и крикливые грачи. Кругом, куда ни глянь, под лучами полной африканской луны мерцает и переливается притененными серебряными огоньками спокойная ширь океана. Ветер вздувает огромный парус нашей дау, мелодично журчит вдоль бортов вода. Время полуночное, и почти все матросы спят на баке; только смутный кряжистый араб Мухаммед стоит у руля, определяя наш курс по звездам; у него неторопливые, с ленцой движения. В трех милях по правому борту смутно темнеет узкая полоска — восточный берег Центральной Африки. Наша дау под северо-западным муссоном направляется на юг. Материк на добрые сотни миль окаймлен опасными рифами. Ночь так тиха, так необыкновенно тиха, что даже произнесенные шепотом слова можно расслышать по всему нашему суденышку, от носа до кормы; с отдаленной земли доносится слабый рокочущий звук.

Араб за рулем поднимает руку и говорит одно-единственное слово:

— Симба (лев).

Мы все садимся на палубе и вслушиваемся. Вот он, этот звук, раскатистый, величественный, наполняющий наши сердца трепетом.

— Завтра в десять часов, — сказал я, — если капитан не ошибся в своих расчетах, что более чем вероятно, мы увидим таинственную скалу, похожую на голову негра, высадимся и начнем охоту.

— И начнем поиски развалин великого города и Огненного Столпа Жизни, — с легкой усмешкой поправил меня Лео, вынув изо рта трубку.

— Пустое! — ответил я. — Днем ты разговаривал с нашим рулевым, практиковался в арабском. И что же он тебе сказал? Добрую половину своей не очень праведной жизни он занимался торговлей (или работорговлей) в этих широтах, однажды даже высаживался у подножия Скалы-Человека. Слышал ли он о развалинах города или пещерах?

— Нет, — признался Лео. — Он говорит, что от самого берега начинаются сплошные болота, кишащие змеями, особенно питонами; водится там и всевозможная дичь, но людей нет. Пояс болот тянется вдоль всего восточно-африканского побережья, но это не имеет никакого значения.

— Нет, имеет, — возразил я. — Где болота — там и лихорадка. Сам видишь, какого мнения все эти господа о здешних местах. Никто не хочет сопровождать нас. Они считают нас полоумными, и, честное слово, я готов с ними согласиться. Буду очень удивлен, если мы снова увидим добрую старую Англию. Мне в мои годы терять уже нечего, а вот за тебя, мой мальчик, и за Джоба я беспокоюсь. Все это дурацкая затея, мой мальчик.

— Ничего, ничего, дядя Хорейс. Почему бы мне не попытать счастья? Но поглядите, что это за туча? — Он показал на темное пятно, которое появилось в звездном небе в нескольких милях от нас, за кормой.

— Спроси рулевого, — посоветовал я.

Лео встал, потянулся и пошел на корму. Через несколько минут он вернулся.

— Он говорит, надвигается шквал, но надеется, что шквал пройдет стороной, далеко от нас.

Тут подошел Джоб, он выглядел типичным англичанином в своем коричневом фланелевом охотничьем костюме, который сильно его толстит. С тех пор как мы очутились в этих незнакомых водах, с его честного круглого лица почти не сходило озадаченное выражение.

— Пожалуйста, сэр, — сказал он, притрагиваясь к широкополой шляпе, смешно нахлобученной на затылок, — послушайте меня. Все наши ружья и вещи в вельботе, за кормой. Там же и провизия. На ночь я переберусь туда. Уж больно у всех этих черных джентльменов, — тут он понизил голос до зловещего шепота, — воровской вид. А что если кто-нибудь из них заберется ночью в наш бот? Хватит ножом по канату — и поминай как звали. Что нам тогда делать? Беда.

Здесь я должен пояснить, что этот вельбот построили по особому заказу в Данди, в Шотландии. Мы взяли его с собой, так как знали, что берег изрезан сетью небольших речушек, и нам может понадобиться шлюпка, чтобы подняться по одной из них. Бот был превосходный, в тридцать футов длиной, с килем, с обшитым медным листом — чтобы не источили жучки — днищем и с множеством водонепроницаемых ящиков-отсеков. Капитан дау предупредил нас, что из-за подводных рифов и отмелей мы вряд ли сможем подойти вплотную к хорошо ему знакомой, похожей на голову негра, скале, по всем признакам той самой, о которой упоминается в надписи на черепке и о которой говорил отец Лео. В то утро ветер прекратился с восходом солнца, и, пользуясь затишьем, мы за три часа перенесли все наше имущество в вельбот, уложив ружья, амуницию и провизию в специально для них приготовленные ящики-отсеки, с тем, чтобы, когда мы подойдем к баснословной скале поближе, осталось только перебраться в бот и доплыть на нем до берега. К тому же капитаны-арабы по ошибке или беспечности нередко проскакивают назначенное место. А как хорошо знают все матросы, осадка дау не позволяет ей идти против ветра. Поэтому мы спустили бот на воду, чтобы в случае необходимости подойти к берегу на веслах.

— Хорошо, Джоб, — сказал я, — пожалуй, это дельная мысль. Одеял там полно, только не ложись лицом к луне — можешь ослепнуть или одуреть.

— Господи, сэр! Я и так уже одурел от одного вида этих грязных арапов, которые тащат все, что ни попадает под руку. Сущее дерьмо, а не люди. И воняют так же противно.

Джоб, как явствует из его слов, отнюдь не был поклонником нравов и обычаев наших темнокожих собратьев.

Мы подтянули бот канатом к самой корме дау, и Джоб плюхнулся в него, как мешок с картофелем. Затем мы с Лео вернулись и сели на прежнее место; покуривая, мы перебрасывались отрывочными репликами. Ночь была несказанно прекрасна, мы испытывали вполне понятное сильное возбуждение и не хотели расходиться по каютам. Через час или около того мы оба задремали. Помню только, как Лео сонно рассуждал о том, куда следует стрелять, охотясь на буйвола: неплохо всадить пулю ему в голову, между рогов, или в горло, что-то в этом роде. Затем в моей памяти — провал.

Проснулся я от ужасающего рева ветра. Испуганно кричат матросы; вода, как хлыстом, стегает по лицам. Кое-кто из команды пробует убрать парус, но фал защемило в бейфуте, рей никак не опускается. Я вскочил и схватился за какую-то снасть. Небо за кормой было черным-черно, но впереди, разгоняя тьму, все еще ярко сверкала луна. При ее свете я увидел, как на нас стремительно надвигается огромный, футов в двадцать или даже выше, вал, увенчанный пенистым гребнем, который насквозь пронизывали серебристые лучи. Гонимый грозным шквалом, этот — уже на изломе — вал мчался вперед под чернильно темным небом. В следующий миг черный силуэт нашего вельбота взметнулся ввысь, и на дау обрушилась гигантская масса пенящейся воды; я изо всех сил держался за канат, раскачиваясь, как флаг на ветру.

Огромный вал схлынул. Мне казалось, будто я пробыл под водой долгие минуты, на самом же деле прошло всего несколько секунд. Я посмотрел вперед. Большой парус, сорванный шквалом, трепетал в вышине, словно громадная раненая птица. На мгновение шум притих, и я услышал отчаянный вопль Джоба:

— Ко мне, в бот!

Я успел нахлебаться воды, с трудом соображал, но все же, собравшись с духом, бросился на корму. Дау быстро погружалась в воду. Вельбот яростно крутился под кормовым подзором; я увидел, как в него спрыгнул араб Мухаммед, наш рулевой. Схватив буксирный канат, я отчаянным рывком потянул бот и прыгнул вслед за ним. Джоб поймал меня за руку, и я повалился на днище. Чтобы дау не утянула нас за собой, Мухаммед выхватил свой кривой нож и перерезал канат — в следующее мгновение мы уже плыли по тому самому месту, где только что находилась дау.

— Боже! — закричал я. — Где же Лео?.. Лео! Лео!

— Его снесло, сэр, да спасет его Господь! — проревел Джоб в мое ухо, но в неистовом вое ветра его голос прозвучал тихим шепотом.

В полном отчаянии я ломал руки. Лео погиб, а я остался в живых, чтобы оплакивать его.

— Осторожно, сэр! — возопил Джоб. — Еще одна волна!

Я обернулся и увидел, что нас нагоняет второй гигантский вал. «Хоть бы он утопил меня!» — горестно подумал я. Странно зачарованный, наблюдал я за его продвижением. К этому времени луна была уже полускрыта клочьями туч, но я все же различил на гребне всесокрушающей водяной горы что-то темное — должно быть, обломок кораблекрушения. Волна затопила вельбот чуть ли не по самые края. Но он недаром был построен с водонепроницаемыми отсеками — да благословит небо их изобретателя! — и продолжал плыть, как лебедь. В пенной кипени я снова увидел какой-то темный предмет — он мчался прямо на меня. Я протянул правую руку, чтобы защититься от него, и, как тисками, сжал запястье чьей-то руки. Человек я очень сильный и крепко держался за борт, но под тяжестью плавающего тела мою руку едва не вырвало из плечевого сустава. Еще пара секунд — и я либо разжал бы пальцы, либо меня утянуло бы за борт, но и этот второй вал схлынул, оставив нас по колено в воде.

— Вычерпывайте воду! Вычерпывайте воду! — прокричал Джоб, подкрепляя этот призыв собственным примером.

Но я не мог в тот миг присоединиться к нему: случайный луч света озарил лицо человека, которого я спас из морской пучины. Он то ли лежал на днище, то ли плавал в воде.

Это был Лео. Лео, живой или мертвый, возвращенный волной из самой пасти смерти.

— Вычерпывайте воду! Вычерпывайте воду! — вопил Джоб. — Или мы сейчас пойдем ко дну!

Я вытащил из-под банки прикрепленный там большой жестяной черпак, и мы все втроем энергично принялись за работу: речь шла о спасении нашей жизни. Яростный ураган швырял бот, как щепку; клочья пены и брызги воды ослепляли нас, но мы работали как одержимые, подбадриваемые отчаянием, ибо и отчаяние может подбадривать. Минута! Три минуты! Шесть минут! Бот понемногу облегчался, и, на наше счастье, больше таких огромных валов не было. И вдруг сквозь ужасающие взвизгивания урагана стал пробиваться однообразный глухой рев. О силы небесные! Буруны!

В этот миг снова заблистала луна — на этот раз позади оставленной шквалом тропы. Над израненной грудью океана неслись ее зазубренные дротики, и в полумиле по направлению к берегу мы увидели белую полосу пены, за ней — неширокое пространство зияющей черноты, а дальше — еще одна полоса пены. Это были буруны; все явственнее и явственнее слышался их рев; вот они уже перед нами — белокипенные, грозные, как оскаленные челюсти самого сатаны.

— Правь рулем, Мухаммед! — заревел я по-арабски. — Мы должны попробовать пройти.

Я вырвал весло из уключины и жестом показал Джобу, чтобы он сделал то же самое. Мухаммед переполз на корму и схватился за румпель. Джоб иногда развлекался греблей на реке Кэме; хотя и не без труда, но весло он все же вытащил. Бот повернулся носом к приближающейся пенной полосе; то зарываясь в воду, то выныривая, он несся вперед стремительно, с быстротой скакуна. Прямо перед нами первый ряд бурунов казался чуточку поуже, чем справа или слева, — здесь, видимо, глубина была больше. Я повернулся и показал на этот просвет.

— Правь туда, Мухаммед! — выкрикнул я. Рулевой он был очень искусный, хорошо знакомый с многочисленными опасностями этого коварного побережья. Он навалился на румпель всем своим тяжелым телом и уставился на пенящийся ужас: глаза его, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит. Тем временем лодку разворачивало направо. Достаточно было отклониться в ту сторону ярдов на пятьдесят, как вздыбленные бурлящие волны неминуемо поглотили бы бот. Мухаммед уперся ногой в банку с такой силой, что пальцы его ноги расплющились. Бот изменил направление, но недостаточно. Я крикнул Джобу, чтобы он табанил, и сам начал изо всех сил грести веслом. Бот наконец отозвался на наши усилия, и как раз вовремя!

Господи помилуй, мы уже среди бурунов! Несколько минут невыразимого страха и волнения. Со всех сторон могучие пенные волны — кажется, это злые духи восстали со дна своей океанской могилы, чтобы покарать незваных пришельцев. Помню, один раз бот даже закрутило, уж не знаю, что нас спасло: чистая случайность или искусство Мухаммеда, но только бот успел выправиться, как нас накрыл бурун. И еще один — сущее чудовище! Мы буквально пронырнули сквозь него. Дикий радостный вопль араба — и мы уже в относительно спокойных водах, между двумя рядами оскаленных зубов моря!

Бот, однако, вновь полузатоплен, а не более чем в полумиле от нас — вторая бурунная полоса. Мы принялись ожесточенно работать черпаками. К счастью, буря уже совсем утихла, и при ярком свете луны мы увидели скалистый мыс, который вдавался в море на полмили или больше, так что эта вторая полоса бурунов казалась его продолжением. Во всяком случае, они кипели у самого его подножия. По-видимому, мыс постепенно спускался в океан, образуя целую цепь подводных рифов. Над оконечностью мыса, не далее мили от нас, высилась какая-то странная скала. Мы уже успели вычерпать всю воду, когда, к моей величайшей радости, Лео открыл глаза и сказал, что его одежда свалилась с кровати, а ведь пора вставать и идти в часовню. Я велел ему закрыть глаза и лежать спокойно, что он и сделал, не имея ни малейшего понятия о происходящем. Это неожиданное упоминание о часовне растравило в моем сердце сильную тоску по уютной кембриджской квартирке. Какого же дурака я свалял, покинув ее! Эта тоска возвращалась потом еще несколько раз со все возрастающей силой.

И вот мы снова направляемся к бурунам, хотя и не так быстро, так как ветер совсем прекратился, и нас несет то ли течение, то ли прилив (позднее стало ясно, что прилив).

Араб жалобно воззвал к Аллаху, я вознес несколько слов молитвы, а Джоб издал восклицание отнюдь не столь благочестивого свойства. Мы среди бурунов. И все, вплоть до нашего окончательного спасения, повторяется, только не с таким ужасающим неистовством. Мастерство рулевого и водонепроницаемые отсеки вторично спасают нам жизнь.

Через пять минут буруны остались позади, и нас понесло к мысу. Мы были слишком измучены, чтобы делать хоть что-нибудь, кроме как рулить прямо вперед.

Вместе с течением мы огибали мыс, пока не оказались под его прикрытием. Бот плыл все медленнее и медленнее и наконец остановился в неподвижной воде. Бури как будто и не бывало; небо блистало первозданной чистотой; мыс надежно защищал нас от еще неспокойного моря; прилив, который продолжал подниматься вверх по реке (мы находились уже в ее устье), вскоре должен был смениться отливом; бот стоял спокойно, еще до захода луны мы вычерпали всю воду, так что он обрел прежнюю плавучесть. Лео все еще крепко спал, и я решил, что лучше его не будить. Плохо, конечно, что он спит в мокрой одежде, но ночь очень теплая, и я подумал (Джоб меня поддержал), что опасность простыть не столь уж и велика для человека такого могучего сложения, как Лео. К тому же под рукой у нас не было сухой одежды.

Луна скрылась за океаном; вода лишь слегка покачивала нашу лодку, вздымаясь, точно грудь взволнованной женщины; и мы могли спокойно размышлять обо всем только что пережитом и о нашем спасении. Джоб примостился на носу, Мухаммед занимал свое привычное место за рулем, а я сидел на банке в самой середине бота, рядом с лежащим Лео.

После ухода луны, а она удалилась, как прекрасная невеста, скрывающаяся в спальню, небо занавесили длинные тени, сквозь которые робко проглядывали последние звезды. Скоро, однако, и они померкли перед великолепным сиянием востока; по новорожденной голубизне, стряхивая еще не потухшие планеты, торопливо заскользила трепещущая заря. Море становилось все тише и тише; клубы мягкого тумана окутывали его чуть вздымающуюся грудь — не так ли, неся желанное забвение, покрывала сна обволакивают смятенную душу? Щедро разбрасывая пригоршни света, ангелы утренней зари стремительно летели с востока на запад, над морями, над горными вершинами. Вынырнув из темноты, они мчались все вперед и вперед, в ореоле совершенства и славы, духи высшей справедливости, восставшие из могил; вперед и вперед стремились они — над спокойным морем, над низкой береговой линией, над болотами и горами; над мирно почивающими и над пробуждающимися в печали; над добром и злом; над живыми и мертвыми; над беспредельным миром, над всем, что в нем дышит или навсегда отдышало.

Зрелище изумительно прекрасное, хотя и печальное. Может быть, именно преизбыток красоты и наводит печаль? Солнце встающее, солнце заходящее. Не символ ли это, не образ ли судьбы человечества и всего, с чем оно сталкивается? Да, символ и образ начала земного существования — и его конца. В то утро я осознал это с особенной ясностью. Солнце, взошедшее сегодня для нас, вчера закатилось для восемнадцати наших спутников, для восемнадцати людей, которых мы знали!

Дау ушла на дно вместе со всем своим экипажем, и сейчас тела утопленников плавают между подводных рифов и водорослей, человеческие останки в море смерти. А мы четверо спасены! Но однажды взойдет солнце, а нас уже не станет на свете; другие будут любоваться его ослепительными лучами, тосковать среди преизбытка красоты и размышлять о смерти в ярком сиянии нарождающейся жизни.

Таков удел человеческий.

Голова эфиопа

Наконец явились глашатаи и провозвестники царственного солнца, и теснимые ими тени обратились в бегство. А вот и само светило восстало со своего океанского ложа и затопило мир теплом и светом. Я сидел в вельботе, прислушиваясь к тихому плеску и глядя на небо; тем временем бот потихоньку плыл и плыл, пока наконец величественную картину восходящего солнца не заслонила странного вида скала, возвышающаяся над оконечностью мыса. Я продолжал рассеянно взирать на скалу в ореоле все более и более яркого света — и вдруг остолбенел, заметив, что вершина скалы — она была около восьмидесяти футов в высоту и ста пятидесяти футов шириной в основании — напоминает голову негра; более того, можно было разглядеть и лицо с запечатленным на нем дьявольским выражением. Сомнений не могло быть: толстые губы, округлые щеки и приплюснутый нос с необыкновенной отчетливостью выделялись на фоне пылающего неба. Возможно, голова обрела свою форму под воздействием ветра и перемен погоды. Как бы то ни было, сходство довершали поросли трав или лишайника: подсвечиваемые сзади, они выглядели наподобие шерстистых волос. Странное это было зрелище, настолько странное, что, как я теперь думаю, это отнюдь не причуда стихийных сил природы, а гигантский монумент, высеченный, как всем известный египетский сфинкс, давно уже забытым народом из скалы, — возможно, предостережение и вызов врагам, которые дерзнули бы приблизиться к гавани. К сожалению, нам не удалось окончательно удостовериться, так ли это на самом деле, ибо и со стороны моря, и со стороны суши взобраться на эту скалу — дело неимоверной трудности, а у нас хватало и других забот. В свете всего, что мы видели впоследствии, я убежден, что это творение рук человеческих; так это или нет, но из века в век гигантская голова угрюмо всматривается в вечно переменчивое небо: так было две тысячи лет назад, когда на это дьявольское лицо глядела Аменартас, египетская принцесса и жена далекого предка Лео — Калликрата, так будет по меньшей мере столько же столетий с того времени, которое принесет нам всем вечное упокоение.

— Что ты об этом думаешь, Джоб? — спросил я нашего слугу; греясь на солнце, он с глубоко несчастным видом сидел на борту. И я показал на демоническую голову в полыхании солнечного огня.

— О Господи, сэр! — отозвался Джоб; он только теперь разглядел голову. — Это, видно, портрет того самого Старого Джентльмена, который поджаривает грешников в аду.

Я засмеялся, и мой смех разбудил Лео.

— Привет, — сказал он. — Что это со мной? Я весь закоченел. А где наша дау? Дайте мне, пожалуйста, глоток бренди.

— Скажи спасибо, мой мальчик, что ты не окоченел навсегда, — ответил я. — Дау пошла ко дну вместе со всей командой, спаслись лишь мы четверо; это просто чудо, что и ты не утонул.

К этому времени уже совсем рассвело; и пока Джоб искал бренди, я рассказал Лео обо всем, происшедшем накануне.

— Какой ужас! — воскликнул он. — Подумать только, судьба пощадила именно нас, и никого больше!

Джоб принес бренди, и мы все по очереди с удовольствием приложились к бутылке. Мы провели в мокрой одежде более пяти часов, продрогли до мозга костей и теперь отогревались на солнце, которое становилось все жарче и жарче.

— Ну что ж, — произнес Лео, со вздохом отставляя бутылку, — вот та самая голова, о которой говорится в надписи на черепке: «скала с вершиной, высеченной в виде головы эфиопа».

— Да, — подтвердил я, — такая скала есть.

— Значит, — продолжал он, — достоверно и все остальное.

— Отнюдь не уверен, что одно неизбежно следует из другого, — возразил я. — Мы же знали об этой скале, ее видел твой отец. Но еще большой вопрос, та ли это самая голова, о которой упоминается в надписи, а если даже и та самая, это еще ничего не доказывает.

Лео снисходительно улыбнулся:

— Вы, дядя Хорейс, неисправимый скептик. Поживем — увидим.

— Верно, поживем — увидим… Но обрати внимание, что течение несет нас через песчаную отмель в устье реки. Не пора ли нам взяться за весла, Джоб? Надо присмотреть какое-нибудь местечко, где мы могли бы причалить.

Устье казалось не очень широким, но какова именно его ширина, определить было трудно; вдоль берегов висели густые клубы тумана. Вход в него — обычная история со всеми африканскими реками — перегораживала песчаная отмель, вероятно, совершенно непроходимая даже для лодочек с осадкой в несколько дюймов, если начинался отлив и ветер дул в сторону моря. Но обстоятельства сложились для нас благоприятно, и мы спокойно переплыли через отмель. На это ушло минут двадцать, не более, так как нас подгонял сильный, хоть и неровный ветер; нам почти не пришлось грести, чтобы войти в гавань. К тому времени жаркое солнце уже рассеяло туман, и мы увидели, что устье — шириной в полмили, берега его заболочены, и на них, как бревна, валяются многочисленные крокодилы. Выше по течению, на расстоянии мили, можно было рассмотреть полоску твердой суши, туда мы и направились. Через четверть часа, привязав бот к красивому дереву с широкими сверкающими листьями и цветами, схожими с цветами магнолии, только не белыми, а розовыми,[43] которые висели над самой водой, мы высадились на берег. Разделись догола, искупались и разложили наши одежды и вещи на солнце, таком жарком, что они мгновенно высохли. Затем, сидя в тени деревьев, плотно позавтракали консервированными языками уругвайской фирмы «Пайсанду»; этих консервов мы накупили в Лондонском универсальном магазине для военных. За едой мы громко радовались, что так предусмотрительно успели спустить бот на воду и загрузить его провизией и вещами накануне бури, которая потопила дау. К концу завтрака наши одежды были уже совершенно сухими, и мы поспешили надеть их, чувствуя себя много бодрее. Ужасное приключение, оказавшееся роковым для всех наших спутников, не причинило нам почти никакого вреда; мы отделались лишь несколькими царапинами да еще очень устали, вот и все. Лео, правда, нахлебался воды, но для энергичного молодого атлета двадцати пяти лет это, в сущности, не такое уж тяжелое испытание.

После завтрака мы стали осматриваться. Мы находились на полоске твердой земли футов двести шириной и около пятиста футов длиной, окаймленной с одной стороны рекой, а с трех остальных бескрайними, удручающе унылыми болотами, которые простирались, насколько хватало взгляда. Эта полоска земли возвышалась над окружающими болотами и рекой футов на двадцать пять; все говорило за то, что это насыпь, возведенная человеческими руками.

— Здесь был причал, — не допускающим возражений тоном произнес Лео.

— Вздор! — ответил я. — Какому глупцу взбрело бы в голову построить причал среди этих ужасных болот, в стране, которая если и населена, то какими-нибудь дикими племенами?

— Возможно, здесь не всегда были болота и не всегда жили дикари, — сухо обронил Лео, глядя вниз с отвесного берега, ибо мы стояли возле самой реки. — Посмотрите, — продолжал он, указывая на место, где накануне ураган вырвал с корнями магнолиевое дерево. — Что это, как не каменная кладка?

— Вздор! — повторил я; мы спустились вниз, к вывороченным корням дерева, и внимательно осмотрели образовавшуюся яму.

— Ну? — сказал он.

Я ничего не ответил, только присвистнул. Перед нами лежал, очевидно, кусок причальной стенки из крупных каменных блоков, скрепленных цементом, настолько прочным, что напильник моего складного ножа не оставлял на нем никаких царапин. И это еще не все: разрыв землю руками, я обнаружил в самом низу большое каменное кольцо около одного фута в поперечнике и в три дюйма толщиной. Это сильно поколебало мою прежнюю уверенность.

— Похоже на причал для довольно крупных судов, дядя Хорейс? — проговорил Лео с взволнованной усмешкой.

Я хотел было снова отрезать: «Вздор!» но осекся: каменное кольцо неопровержимо свидетельствовало о правоте Лео. Во времена, давно минувшие, здесь, несомненно, швартовались корабли, и вполне возможно, что этот причал принадлежал городу, затерянному где-то за болотами.

— Складывается впечатление, что вся эта история — отнюдь не легенда, дядя Хорейс, — ликующим тоном воскликнул Лео, и, размышляя о загадочной голове негра и не менее загадочной каменной кладке, я уклонился от прямого ответа.

— На таком материке, как Африка, — сказал я, — конечно же, сохранилось немало памятников давно исчезнувших и забытых цивилизаций. Никто не знает, как стара египетская цивилизация, вполне вероятно, у нее были свои ответвления. Были еще вавилонцы, финикийцы, персы и всевозможные другие, более или менее цивилизованные народы, не говоря уже об иудеях, на которых сейчас все притязают. Можно предположить, что у кое-каких из этих народов были свои колонии или торговые фактории. Помнишь погребенные персидские города, которые консул показывал нам в Кильве?[44]

— Да, конечно, — сказал Лео, — но раньше вы говорили совсем другое.

— Что же нам делать? — спросил я, чтобы переменить разговор.

Лео ничего не ответил.

Мы подошли к болоту с противоположной стороны, казалось, ему нет ни конца ни края, и, куда ни глянь, над ним реяли большие стаи разных птиц, которые иногда сплошь застилали небо. А солнце пекло все жарче, и под его лучами над трясиной и мутно-пенными стоячими лужами поднимались тонкие облачка ядовитых испарений.

— Мы в трудном положении, — обратился я к своим спутникам. — Перебраться через болото мы не можем, а если мы останемся здесь, то погибнем от лихорадки.

— Гиблое место, — сказал Джоб.

— Выбор у нас только такой: либо попробовать добраться до ближнего порта на вельботе, а дело это очень рискованное, либо пойти под парусом или на веслах вверх по реке, куда-нибудь да приплывем.

— Не знаю, что собираетесь делать вы, — поджав губы, сказал Лео, — а я твердо намерен подняться вверх по реке.

Джоб возвел к небу глаза и застонал, араб прошептал: «Аллах», и тоже застонал. Я же спокойно заметил, что выбирать приходится между дьяволом и морской пучиной, неизвестно, что лучше. На самом же деле я, как и Лео, горел желанием продолжать путь. Стыдно признаться, но колоссальная голова негра и каменная причальная стенка возбудили во мне такое сильное любопытство, что я готов был на все ради его удовлетворения. Мы установили мачту, достали наши ружья и погрузили обратно провизию и подсохшие вещи. На наше счастье, ветер дул со стороны океана, и мы смогли сразу же поднять парус. Последующий опыт показал, что каждый день после рассвета в течение нескольких часов ветер обычно дует в сторону суши, а на закате — в сторону моря; видимо, за ночь земля охлаждается росой, воздух остывает, и ветер дует с теплого моря, пока снова не прогреется. В этих краях, во всяком случае, дело обстоит именно так.

Пользуясь попутным ветром, мы три-четыре часа довольно быстро поднимались вверх по реке. В одном месте мы наткнулись на целое семейство гиппопотамов; они всплыли на поверхность в десяти — двенадцати морских саженях от бота и, к ужасу Джоба, да и к моему собственному, угрожающе заревели. Это были первые гиппопотамы, которых мы видели, и, если судить по их ненасытному любопытству, им тоже никогда не доводилось видеть белых людей. Честно сказать, я даже побаивался, как бы они не полезли в бот, чтобы удовлетворить это любопытство. Лео хотел выстрелить, но я отговорил его, опасаясь губительных для нас последствий. На топких берегах грелись на солнце сотни крокодилов и тысячи тысяч водоплавающих птиц. Нескольких мы подстрелили, среди них оказался дикий гусь с острыми отростками на крыльях, такой же отросток в три четверти дюйма был у него между глазами. Второго такого нам не попалось, и я до сих пор не знаю, особая ли это разновидность или просто мутант. В первом случае это может представлять интерес для ученых-натуралистов. Джоб окрестил этого гуся Единорогом.

К полудню солнце раскалилось; над болотами поднялось жуткое зловоние; мы тотчас же приняли профилактические дозы хинина. Вскоре ветер совершенно прекратился, а бот был слишком тяжел, чтобы идти на веслах — да еще в такое пекло — против течения; мы были довольны уже и тем, что можем укрыться под похожими на ивы деревьями, что росли у самой реки. Весь день мы задыхались от жары, и только закат положил конец нашим мучениям. Увидев впереди большую заводь, мы решили дойти до нее, а уж тогда решить, где заночевать. Мы уже собирались отчалить, когда к водопою спустился красивый водяной козел с витыми рогами и белой полосой поперек крестца; мы находились всего в пятидесяти ярдах от него, но нас скрывала листва, и он нас не заметил. Первым увидел его Лео; заядлый охотник, он уже долгие месяцы мечтал о какой-нибудь крупной добыче; поэтому при виде козла он весь напрягся и сделал стойку, точно сеттер. Поняв, в чем дело, я сунул ему его ружье, а сам схватил свое собственное.

— Ну, — шепнул я, — смотри не промахнись!

— При всем желании, — ответил он высокомерным шепотом, — я не смогу промахнуться.

Он прицелился, и как раз в этот миг чалый козел поднял голову и посмотрел через реку. Отчетливо выделяясь на фоне закатного неба, он стоял на узкой полоске твердой земли, которая подходила к реке со стороны болота; очевидно, это была излюбленная тропа всех животных: по ней они ходили на водопой. Мы невольно залюбовались козлом. Даже если доживу до ста лет, вряд ли я забуду это завораживающее зрелище: так прочно впечаталось оно в мою память. Направо и налево широко раскинулись губительные болота, пустынные и однообразные, лишь кое-где в лучах заходящего светила полыхают черные от торфа озерки. Позади и впереди — медлительный речной поток; к нему примыкает окаймленная тростником лагуна; на ее поверхности вперемежку с тенями, которые шевелятся при слабом дуновении ветерка, играют длинные отблески вечерней зари. На западе — огромный пламенеющий шар; он уже исчезает за мглистым окоемом, заполняя своим огнем необъятный купол небес и превращая станицы журавлей и других птиц в золотые вспышки. И еще мы — три современных англичанина в современном английском вельботе, в вопиющей дисгармонии с окружающей нас безрадостной природой, а перед нами — благородное животное, как бы нарисованное кистью живописца на багряном полотне.

Бах! Козел убегает могучими прыжками. Лео промахнулся. Бах! Пуля прошла ниже, над самой землей. Теперь мой черед. Козел мчится, как стрела, он уже в ста ярдах от нас, и все же я должен попытаться. Клянусь Юпитером, я попал в цель: козел катиться кубарем!

— Так-то вот, мистер Лео, моя взяла, — воскликнул я, тщетно борясь с неблагородным чувством торжества, которое охватывает в таких случаях даже самых воспитанных людей.

— Да, черт подери! — пробурчал Лео и тут же с обаятельной улыбкой, вспыхнувшей на его лице, словно луч света, поспешил добавить: — Извините, старина. Поздравляю вас с прекрасным выстрелом; а я, к стыду своему, дважды промазал!

Мы выбрались на берег и побежали к козлу, который был уже мертв: пуля перебила ему хребет. Понадобилось около четверти часа, чтобы освежевать его, отрезать самые лучшие куски и погрузить их в бот; к тому времени уже смеркалось, и мы еле успели доплыть до лагуны. Еще до наступления полной темноты мы бросили якорь в тридцати морских саженях от ее края. Сойти на берег, однако, мы так и не решились, не зная, найдется ли там клочок твердой земли, достаточный, чтобы разбить лагерь, и опасаясь болотных испарений, которые, по нашим предположениям, были там гуще, чем на воде. Мы зажгли фонарь, поужинали консервированными языками и собрались было спать, но уснуть так и не смогли: на нас напали несметные полчища самых кровожадных, назойливых и больших москитов, каких мне когда-либо доводилось видеть. Не знаю, что их так привлекало: свет фонаря или необычный запах белых людей, чьего появления они, казалось, ждали целую тысячу лет. Они так яростно впивались в тело, так неистово жужжали, что мы просто обезумели. Мы попробовали закурить, но табачный дым не только их не угомонил, но привел в еще большее остервенение; и в конце концов нам пришлось укрыться с головой одеялами. Жарясь, как в духовке, мы изо всех сил чесались и проклинали наших мучителей. И вдруг в шестидесяти ярдах от себя, среди зарослей тростника, мы услышали могучий, похожий на раскаты грома рык одного льва, а затем и другого.

— Какое счастье, — сказал Лео, высунув голову из-под одеяла, — какое счастье, что мы не расположились на берегу. Верно, дядюшка? (Так фамильярно он иногда обращался ко мне). Проклятье! Москит цапнул меня за нос! — И он снова нырнул под одеяло.

Взошла луна, и хотя львы на берегу продолжали грозно реветь, мы снова задремали, уверенные в своей полной безопасности.

Сам не знаю, что побудило меня выглянуть из-под одеяла, может быть, то, что оно оказалось не такой уж и надежной защитой, москиты насквозь прокусывали и его.

— Боже мой, смотрите! — услышал я испуганный шепот Джоба.

Мы все вылезли из-под одеял, и при лунном свете увидели на воде два концентрических круга, которые становились все шире и шире. В самом центре их были два больших темных движущихся пятна.

— Что это? — спросил он.

— Все эти проклятущие львы, сэр, — ответил Джоб; в его голосе странное чувство обиды, обычное уважение причудливо смешивались с неприкрытым ужасом. — Плывут сюда! Чтобы сожрать нас!

Присмотревшись, я понял, что он прав. Уже можно было различить блеск яростных глаз. Не берусь сказать, что их привлекало: запах убитого козла или же мы сами, но голодные звери плыли прямо к боту.

Лео уже схватил ружье. Я крикнул, чтобы он подождал, пока животные подплывут поближе, и тоже взялся за ружье. В пятнадцати футах от нас начиналась отмель; один из львов — оказалось, что это львица, — влез на нее, отряхнулся и заревел. В этот момент Лео выстрелил; пуля попала в открытую пасть и вышла на загривке, львица с плеском повалилась в воду, уже бездыханная. Другой лев — рослый самец — находился в двух шагах позади нее. Он уже оперся передними лапами об отмель, когда случилось нечто непонятное. Вода заплескала и забурлила, как бывает в пруду, когда щука хватает мелкую рыбешку, только в тысячу раз более сильно и яростно; лев с ужасающим ревом вспрыгнул на отмель, волоча за собой что-то черное.

— Аллах! — вскричал Мухаммед. — Крокодил схватил его за заднюю лапу!

Так оно и было на самом деле. Мы видели длинную пасть со сверкающими рядами зубов и туловище пресмыкающегося.

Последовала удивительная сцена. Лев все же сумел выбраться на отмель; но крокодил — он то ли стоял, то ли плавал в воде — так и не выпустил его лапы. Лев заревел — от его рева, казалось, содрогается воздух; затем с диким пронзительным рычанием обернулся и впился когтями в голову крокодила. Крокодил перехватил его лапу (потом мы обнаружили, что у него был вырван один глаз) и немного повернулся, в тот же миг лев мертвой хваткой вцепился ему в горло; сцепившись, они покатились по отмели. Уследить за их движениями было невозможно, и когда мы наконец разглядели, что происходит, оказалось, что удача изменила льву: крокодил, чья голова была сплошь залита кровью, зажал туловище льва, как раз над бедрами, своими железными челюстями и стискивал все плотнее и плотнее. Израненный зверь с отчаянным ревом рвал клыками и когтями прочную чешую на голове своего врага; могучими задними лапами он — с той же легкостью, с какой вспарывают перчатку, — одновременно раздирал сравнительно мягкое горло крокодила.

И вдруг наступила развязка. Голова льва упала на спину крокодила, и с ужасающим стоном он умер; крокодил медленно перекатился набок, его челюсти все еще стискивали туловище льва, которого, как оказалось, он почти перекусил надвое.

Это был удивительный, потрясающий поединок, какой мало кому доводилось видеть, — и так он закончился.

Поручив Мухаммеду сторожить нас, остаток ночи мы провели более или менее спокойно — насколько позволяли москиты.

Раннехристианский обряд

Наутро, едва зарделась заря, мы встали, кое-как умылись и приготовились продолжать путь. Должен сказать, что, когда наконец достаточно рассвело, чтобы я мог разглядеть лица своих спутников, я разразился оглушительным хохотом. Толстая, благодушная физиономия Джоба распухла так сильно, что стала чуть не вдвое больше, да и Лео выглядел не намного лучше. Из нас троих меньше всего пострадал я; меня, вероятно, спасла толстая, словно дубленая кожа и густые волосы; с тех пор как мы отплыли из Англии, я предоставлял полную волю своей и без того роскошной бороде. Но Лео и Джоб были более или менее чисто выбриты: и на открытой местности москиты, конечно, могли вести свои военные операции куда более успешно; что до Мухаммеда, то москиты его не трогали: правоверные, очевидно, были им не по вкусу. Всю последующую неделю мы сожалели, что у нас нет такого же отпугивающего запаха, как у арабов!

Когда, кривя опухшие губы, мы вдоволь насмеялись, стало уже совсем светло; морской ветер просекал узкие улочки в густом болотном тумане, а кое-где скатывал туман в большие лохматые шары и катил их перед собой. Мы подняли парус, посмотрели в последний раз на мертвых львов и крокодила — само собой, у нас не было возможности снять с них шкуры — пересекли лагуну и снова поплыли вверх по течению. К полудню, когда бриз утих, нам удалось найти подходящий клочок суши, мы разожгли костер и пожарили двух диких уток и немного мяса водяного козла — получилось, может быть, и не очень аппетитно, но вполне съедобно. Остаток мяса мы нарезали на полоски и повесили вялиться на солнце, чтобы приготовить билтонг — так, кажется, называют его буры. На этом благословенном острове мы пробыли до рассвета; ночь, как и предыдущая, прошла в ожесточенной битве с москитами, но без каких-либо других неприятностей. Так же благополучно, без особых приключений прошли и два последующих дня; упомяну лишь, что мы подстрелили очень грациозную безрогую антилопу и видели много разновидностей водяных лилий, среди них встречались и голубые, необыкновенно прекрасные, хотя почти все цветы были источены белыми с зеленой головкой водяными личинками, которым служили пищей.

Первое важное событие случилось на пятый день путешествия, когда, по нашим расчетам, мы успели пройти от ста тридцати пяти до ста сорока миль к западу. В то утро ветер прекратился около одиннадцати, мы прошли небольшое расстояние на веслах и, выбившись из сил, остановились в месте слияния реки с другою рекой, примерно в пятьдесят футов шириной. Недалеко стояли несколько деревьев — все деревья в этих краях растут по берегам рек, — под ними мы остановились. Почва здесь оказалась достаточно твердая; и мы пошли вдоль реки, чтобы убедиться, насколько она пригодна для дальнейшего плавания, и подстрелить несколько птиц. Не успели мы пройти и пятидесяти ярдов, как поняли, что не сможем продолжать путь в вельботе, ибо в двухстах ярдах выше того места, где мы причалили, начинались отмели; вода здесь была глубиной не более шести дюймов. Это был водяной тупик.

Вернувшись, мы попробовали пройти вверх по другой реке, но вскоре по различным признакам поняли, что это даже и не река, а древний канал, наподобие того, что находится выше Момбасы, на берегу Занзибара, и соединяет реку Тана с Ози; этот канал позволяет судам перейти из Таны в Ози, а оттуда — в море, избежав таким образом очень опасной отмели, которая перекрывает устье Таны. Канал, который мы осматривали, очевидно, был сооружен руками людей в какой-то далекий период мировой истории; его приподнятые берега явно служили бечевниками. Лишь кое-где эти насыпи, сделанные из прочной вязкой глины, осыпались или обвалились, но они шли строго параллельно, и глубина воды везде была одинаковой. Течение здесь если и было, то очень слабое, поэтому канал сплошь зарос водяными травами, редкие полоски чистой воды, очевидно, служили тропками для водоплавающих птиц, игуан и других животных. Стало совершенно ясно, что мы не сможем подняться вверх по реке и должны либо плыть по каналу, либо вернуться к морю. Если бы мы остались там, где находились, нас допекла бы жара, закусали москиты и в конце концов мы все погибли бы от болотной лихорадки.

— Я думаю, нам следует направиться вверх по каналу, — подытожил я вслух свои размышления. Остальные не возражали. Лео воспринял мое предложение как очень остроумную шутку, Джоб выслушал меня уважительно, но с явным недовольством, Мухаммед же воззвал к Пророку и обрушил проклятия на головы всех неверных, резко осуждая и образ их мыслей, и способы путешествовать.

На закате, не надеясь уже на попутный ветер, мы уселись за весла. Мы проплыли, хоть и с большим трудом, не более часа, но затем водоросли на поверхности канала стали такими густыми, что нам пришлось прибегнуть к древнему, крайне утомительному способу: тащить бот с помощью бечевы. Два часа Мухаммед, Джоб и я — предполагалось, что моей силы хватит на двоих, — шли по бечевнику, в то время как Лео, сидя на носу бота, тесаком Мухаммеда счищал облепляющие водорез травы. Уже в темноте мы остановились на несколько часов, чтобы передохнуть и насладиться близким общением с москитами, но в полночь, пользуясь прохладой, продолжили путь. Утром мы отдохнули часа три, затем трудились до десяти, когда разразилась гроза, хлынул потопный ливень, и следующие шесть часов мы провели буквально под водой.

Вряд ли есть необходимость подробно описывать следующие четыре дня, могу лишь сказать, что это едва ли не самые трудные дни в моей жизни: ничего, кроме изнурительной работы, жары, нестерпимых мук и москитов — нудная однообразная повесть. Наш путь лежал через бескрайние болота, и если мы все не умерли от лихорадки, то лишь благодаря хинину, очистительным и непрерывному труду. На третий день плавания по каналу за пеленой густых испарений, поднимавшихся над болотами, мы завидели круглый холм. Вечером четвертого дня, когда мы разбили лагерь, этот холм отстоял от нас миль на двадцать пять — тридцать. К этому времени мы совершенно выбились из сил, ладони у всех покрылись волдырями, казалось, нам не продвинуться ни на ярд, самое разумное — лечь и умереть в этой бескрайней трясине. Положение представлялось безвыходным; думаю, ни один белый человек никогда не очутится в подобном; и когда я в полном изнеможении повалился на днище, чтобы поспать, я горько клял свою глупость: ну зачем я ввязался в эту безумную затею, которая может кончиться только нашей гибелью в этих ужасных краях! Медленно погружаясь в дремоту, я представлял себе, как будет выглядеть вельбот и его злосчастный экипаж через два-три месяца. Тут где-нибудь он и останется, наш бот, весь в щелях, затопленный зловонной водой, которая при каждом дуновении влажного ветра будет колыхаться над нашими костями: такой конец ожидал и сам вельбот, и тех, кто, поверив мифам, вознамерился раскрыть сокровенные тайны природы.

Я словно бы слышал, как плещется вода, перекатывая наши кости; мой череп стукается о череп Мухаммеда, а его — о мой. И мне вдруг показалось, будто череп Мухаммеда поднялся на своих позвонках, уставился на меня пустыми глазницами и стал проклинать, разевая оскаленные челюсти: как смею я, собака-христианин, тревожить последний сон правоверного! Я открыл глаза, все еще дрожа от приснившегося мне кошмара, и в тот же миг понял, что это не сон, а явь: сквозь туманные сумерки на меня смотрели два больших сверкающих глаза. Я вскочил и закричал в смятении и ужасе; разбуженные криком, поднялись и мои спутники, они стояли, сонно пошатываясь, в таком же, как и я, сильном страхе. Сверкнула холодная сталь, и в мое горло уперся наконечник большого копья; чуть позади поблескивало еще множество копий.

— Молчи! — произнес голос на арабском — или другом родственном — языке. — Кто вы такие и зачем приплыли сюда? Отвечай, или ты умрешь! — Острая сталь вдавилась мне в горло, и по спине у меня пробежали мурашки.

— Мы путешественники и оказались здесь случайно, — ответил я, призвав на помощь все мое знание арабского языка; меня, очевидно, поняли, человек с копьем повернулся назад и спросил у высокой фигуры, которая виднелась на заднем плане:

— Убить их, отец?

— Какого цвета у них кожа? — спросил низкий голос.

— Белого цвета.

— Тогда не убивай. Четыре солнца тому назад я получил повеление от Той-чье-слово-закон. «Придут белые люди, — приказала она передать. — Не убивай их. Приведи ко мне». Мы должны отвести их к Той-чье-слово-закон. Захватите с собой и все, что у них есть.

— Иди! — сказал человек с копьем; он схватил меня за руку и потащил за собой; другие оказали подобную же добрую услугу моим спутникам.

На берегу собралось около пятидесяти людей. В сумерках я мог различить только, что они вооружены огромными копьями, все высокого роста, крепкого телосложения, сравнительно светлого цвета кожи и на них нет иной одежды, кроме леопардовых шкур на бедрах.

Ко мне подвели Лео и Джоба.

— Что происходит? — спросил Лео, протирая глаза.

— Ничего хорошего, сэр. Мы попали в заварушку, — воскликнул Джоб.

В тумане началась какая-то суматоха, и к нам подскочил Мухаммед, преследуемый высокой тенью с поднятым копьем.

— Аллах! Аллах! — вопил араб, чувствуя, что ему трудно надеяться на пощаду. — Спасите меня! Спасите!

— Отец, это черный, — сказал его преследователь. — Упоминала ли Та-чье-слово-закон о черном?

— Нет, но не убивай его. Подойди ко мне, мой сын.

Человек, который гнался за Мухаммедом, подошел к высокой призрачной фигуре, которая стояла чуть поодаль. Нагнувшись, она что-то шепнула ему.

— Да, да, — произнес он с таким зловещим смешком, что у меня кровь застыла в жилах.

— А трое белых? — спросила высокая фигура.

— Они здесь.

— Тогда принесите то, что мы для них приготовили, и заберите все из этой штуки, которая плавает на воде.

Подбежало множество людей с носилками или, вернее сказать, паланкинами, каждый из которых несли по четыре носильщика, не считая двоих запасных. Нам показали жестами, чтобы мы уселись в паланкины.

— Вот и хорошо, — сказал Лео. — Какое счастье, что нашлись люди, готовые тащить нас на себе, после того как мы столько дней тащились сами.

Лео всегда придерживается оптимистической точки зрения.

Всякое неповиновение, естественно, исключалось, и вслед за другими я тоже уселся в паланкин, который оказался очень удобным. В качестве сиденья использовалась упругая волокнистая ткань, прикрепленная к шестам, для головы и шеи была хорошая опора.

Едва я расположился в паланкине, как носильщики завели какую-то тягучую песню и покачивающейся, пружинящей походкой отправились в путь. С полчаса я лежал неподвижно, размышляя об удивительных перипетиях нашего путешествия; любопытно, поверили бы мне мои в высшей степени респектабельные друзья, эти ископаемые окаменелости, если бы я каким-нибудь чудом очутился за общим столом с ними и рассказал о наших приключениях. Я ничуть не хочу обидеть этих добрых ученых людей, называя их не очень, может быть, лестным словом, но мой опыт говорит, что даже в университете можно превратиться в окаменелость, если следовать одним и тем же путем. Я и сам бы стал окаменелостью, если бы запас моих идей так не обогатился в последнее время. Итак, я лежал и раздумывал, чем все это кончится, пока меня не сморил сон.

Проспал я часов семь-восемь, ибо когда я проснулся, солнце стояло уже высоко в небе. Это был первый настоящий отдых после того, как дау пошла ко дну. Носильщики шагали быстро, проходя в час мили четыре. Сквозь полупрозрачные занавески, искусно прикрепленные к шестам, я, к своей бесконечной радости, увидел, что край вечных болот — позади, наш путь лежит через поросшую травой равнину к большому холму в виде чаши. Тот ли это самый холм, который мы видели с канала, я так до сих пор и не знаю, ибо получить такие сведения у здешних людей невозможно. Я посмотрел на носильщиков. Все они были великолепно сложены, высокого, не менее шести футов, роста, с желтоватой кожей. Вообще говоря, они сильно походили на восточно-африканских сомалийцев, только волосы у них спадали густыми черными прядями на плечи, а не курчавились, как у тех. У них были красивые гордые лица с ровными сверкающими зубами. Но я никогда не видел лиц, отмеченных такой холодной, угрюмой жестокостью, почти сверхъестественной в своей интенсивности, лиц, которые казались бы мне такими отталкивающими.

Поразила меня и их неулыбчивость. По временам они затягивали все ту же монотонную песню, но остальное время молчали, их мрачные, злобные физиономии ни разу не озарились светом улыбки. К какой расе принадлежат эти люди? — размышлял я. Говорят они на исковерканном арабском языке, и все же не арабы, тут нет ни малейшего сомнения. Слишком уж темна их кожа, к тому же еще и с желтоватым оттенком. Не знаю почему, но, глядя на них, я испытывал постыдный, тошнотворный страх. Пока я предавался своим размышлениям, со мной поравнялся другой паланкин. В нем сидел старик в свободно ниспадающем беловатом одеянии из грубого льняного полотна: видимо, тот самый, кого называли «отцом». Это был удивительного вида старик с белоснежной бородой, такой длинной, что она чуть не доставала до земли, с крючковатым носом и острым и немигающим, как у змеи, взглядом. Я даже не берусь описать сардонически-насмешливое, мудрое выражение его лица.

— Ты не спишь, чужеземец? — спросил он тихим, низким голосом.

— Нет, отец, не сплю, — ответил я учтиво, стараясь не раздражать это древнее Исчадье Зла.

Он слегка улыбнулся, поглаживая свою прекрасную белую бороду.

— Из какой бы страны ты ни прибыл, мой чужеземный сын, — сказал он, — в этой стране, я вижу, не только знают наш язык, но и с детства обучаются вежливости. А теперь поведай мне, каким образом очутился ты в этом краю, куда с незапамятных времен не ступала нога чужака. Неужто вам всем опостылела жизнь?

— Мы ищем новое, — смело ответил я. — Старое нам наскучило, и мы вышли из глубин моря, чтобы познать непознанное. Мы принадлежим к отважной расе, которая — о, мой досточтимый отец — готова жертвовать жизнью, если этой ценой может раздобыть хоть несколько свежих сведений.

Старый джентльмен гмыкнул:

— Возможно, это и правда, у меня нет оснований сомневаться в твоей искренности, иначе я сказал бы, что ты лжешь, сын мой. Во всяком случае, Та-чье-слово-закон сможет удовлетворить твое любопытство.

— Кто она — Та-чье-слово-закон? — поспешил я спросить.

Старик посмотрел на носильщиков и с легким смешком, от которого мою грудь обдало холодком, ответил:

— Скоро узнаешь, мой чужеземный сын; если, конечно, она пожелает видеть тебя во плоти.

— Во плоти? — переспросил я. — Что ты хочешь сказать, отец?

Старик промолчал, только зловеще усмехнулся.

— Как называется твой народ?

— Амахаггеры (обитатели скал).

— Можно ли спросить, как зовут отца?

— Биллали.

— А куда мы направляемся, отец?

— Увидишь.

По знаку старика носильщики перешли на бег и нагнали паланкин, где сидел Джоб (одна его нога свисала сбоку). Разговор с Джобом, очевидно, не состоялся, потому что носильщики побежали дальше, к паланкину Лео.

Убаюканный приятным покачиванием, я опять заснул: чувство смертельной усталости все еще оставалось. Когда я проснулся, мы проходили через скалистое базальтовое ущелье; здесь росло много прекрасных деревьев и цветущих кустов.

Внезапно за поворотом перед нами открылось дивное зрелище. Мы увидели зеленую долину от четырех до шести миль в поперечнике, в форме римского амфитеатра. Скалистые стены этой огромной чаши были покрыты кустарником, в центре лежала плодородная, орошаемая ручьями земля, где росли могучие одиночные деревья. По этому прекрасному пастбищу бродили стада коз и крупного рогатого скота, но овец я не увидел. Сперва я не понял, что представляет собой это странное место, но потом догадался, что это кратер давно погасшего вулкана: когда-то здесь было озеро, но каким-то непонятным мне способом воду спустили. Замечу попутно, что и эта, и еще большая долина, которую я опишу в свое время, подтверждают верность моей догадки. Озадачивало другое: хотя вокруг коз и рогатого скота сновали люди, нигде не видно было признаков человеческого жилья. Где же они все живут? — ломал я голову. Мое любопытство было скоро удовлетворено. Носильщики повернули налево, прошли около полумили вверх по скалистому склону и остановились. Видя, что старый джентльмен, мой приемный «отец» Биллали слезает с паланкина, я, а также Лео и Джоб последовали его примеру. И тут я увидел нашего несчастного спутника араба Мухаммеда: он лежал на земле в полном изнеможении. Оказалось, что паланкина для него не нашлось, и его принудили бежать всю дорогу, а так как он был сильно утомлен еще до этого, можно представить себе его состояние.

Оглядевшись, мы увидели, что находимся на каменном возвышении перед входом в большую пещеру: здесь же было свалено в груду все, что оставалось в вельботе, включая весла и парус. Вокруг пещеры группами стояли наши носильщики и другие их соплеменники, все рослые и красивые, хотя и различного цвета кожи: одни — темно-коричневые, как Мухаммед, другие — желтые, как китайцы. Одеты они были в леопардовые шкуры, вооружены большими копьями.

Среди них оказалось несколько женщин, вместо леопардовых шкур они носили дубленые шкуры маленьких красных антилоп вроде ориби, только потемнее. Почти все они были очень хороши собой: большие черные глаза, точеные черты лица, густые вьющиеся, но не курчавые, как у негритянок, волосы со всеми промежуточными оттенками от каштанового до черного цвета. Некоторые, очень немногие, ходили, как Биллали, в желтовато-белых одеяниях — позднее я узнал, что это атрибут высокого положения. Вид у них был не такой устрашающий, как у мужчин, они даже изредка улыбались. При нашем появлении они окружили нас со всех сторон и осмотрели с любопытством, хотя и без особого волнения. Конечно же, их внимание привлек прежде всего Лео с его высокой атлетической фигурой и словно изваянным греческим лицом, и, когда он вежливо приподнял шляпу, открыв сбои золотистые кудри, по толпе пробежал шепоток восхищения. Дело этим не ограничилось: внимательно осмотрев его с головы до ног самая красивая из девушек в полотняной одежде с волосами темно-каштанового цвета смело подошла к нему, спокойно обвила одной рукой его шею и поцеловала в губы. Ею можно было бы только любоваться, если бы не подчеркнутая решительность, с которой она проделала все это.

Я затаил дыхание, ожидая, что Лео тут же заколют копьями, а Джоб громко воскликнул: «Ну и бесстыжая девка! Вот уж никогда не думал…» Лео был слегка удивлен, но сказал, что в этой стране, видимо, соблюдают обычаи первохристиан, и, недолго думая, обнял и чмокнул юную красавицу.

Я вновь затаил дыхание, опасаясь, что произойдет что-нибудь страшное, но, к моему изумлению, мои опасения не оправдались: хотя кое-кто из девушек и выказывал признаки досады, женщины постарше и мужчины лишь слегка улыбнулись. Тайна разъяснилась впоследствии, когда мы ближе познакомились с обычаями этого удивительного племени. Оказалось, что женщины у амахаггеров, вопреки обычаям, бытующим почти среди всех диких народов, не только пользуются равными правами с мужчинами, но и не сочетаются с ними сколько-нибудь прочными брачными узами. Происхождение определяется лишь по материнской линии, и кое-кто гордится длинным рядом своих славных прародительниц, как наши аристократы своим генеалогическим древом; отцовство здесь не признается даже в тех случаях, когда не вызывает сомнения. У каждого племени, или, как они говорят, «семейства», есть выборный вождь «отец». Биллали, к слову сказать, был отцом «семейства», которое насчитывало семь тысяч человек, но так величали только его одного. Если женщине приглянулся какой-нибудь мужчина, она, чтобы выразить свое предпочтение, при всех обнимает и целует его, точно так же, как сделала эта красивая и порывистая молодая особа, которую звали Устане. Ответный поцелуй означает согласие на союз, и этот союз длится до тех пор, пока не надоест одной из сторон. Должен, впрочем, заметить, что здешние женщины отнюдь не так часто меняют своих избранников, как можно было бы ожидать. Не бывает и ссор на этой почве, по крайней мере, среди мужчин; к тому, что их покидают ради других, они относятся так же, как мы к подоходному налогу или нашим брачным законам — эти установления служат благу всего общества, и, хотя могут быть крайне неприятными для отдельных его членов, оспаривать их бесполезно.

Любопытно, как сильно различается институт брака в разных странах: мораль изменяется в зависимости от географической широты, что считается нравственным и пристойным в одном месте, в другом вызывает прямо противоположное отношение. Следует, однако, учитывать, что все цивилизованные народы принимают за аксиому, что обряд является пробным камнем нравственности, но даже и по нашим канонам нет ничего аморального в этом обычае амахаггеров: объятья и обмен поцелуями перекликаются с нашей церемонией бракосочетания, а это оправдывает многое.

Устане поет

После того как Устане и Лео поцеловались — ни одна из девушек, кстати, не вызвалась осчастливить меня своим выбором, хотя одна женщина и увивалась вокруг Джоба к явной тревоге этого почтенного человека, — подошел Биллали и радушно пригласил нас войти в пещеру, что мы и сделали, сопровождаемые Устане, которая пропускала мимо ушей все мои намеки на нашу любовь к уединению.

Мы не успели пройти и пяти шагов, как я понял, что пещера создана отнюдь не игрой стихийных сил, а человеческими руками. Насколько мы могли судить, ее длина составляла около ста футов, ширина — пятьдесят, своей же вышиной она вполне могла соперничать с приделом большого храма. Через каждые двенадцать-пятнадцать футов от пещеры отходили коридоры или тоннели, которые, по моим предположениям, вели в меньшие помещения. Футах в пятидесяти от входа — здесь было уже не так светло — горел костер; его пламя отбрасывало огромные тени на мрачные стены. Биллали остановился и предложил нам сесть, добавив, что сейчас принесут еды; мы сели на разостланные для нас шкуры и стали ждать. Вскоре молодые девушки подали нам вареную козлятину, свежее молоко в глиняных кувшинах и вареные маисовые початки. Мы буквально умирали от голода и, признаюсь, никогда в жизни не ели с подобным аппетитом. Мы съели все подчистую.

Когда мы покончили с едой, наш угрюмый хозяин Биллали — все это время он наблюдал за нами в полном безмолвии — встал и произнес нечто вроде застольного спича. Прежде всего он выразил свое удивление по поводу случившегося. Еще никогда в страну Обитателей Скал не прибывали белые чужеземцы, это невиданное и неслыханное дело. Изредка, правда, забредают черные: от них-то и стало известно о существовании белых людей, которые плавают на кораблях по морю, но здесь они никогда еще не появлялись. Нас и наш бот заметили в канале; Биллали честно признался, что велел нас убить, потому что существует строжайший запрет на пребывание в их стране иноземцев, но Та-чье-слово-закон повелела, чтобы нас пощадили и привели сюда.

— Простите, отец, — перебил я, — но ведь Та-чье-слово-закон живет далеко отсюда, как она могла узнать о нашем появлении?

Биллали огляделся и, видя, что мы остались одни, — Устане отошла, как только он начал говорить, — с каким-то странным смешком заметил:

— Неужто у вас в стране нет никого, кто мог бы видеть без глаз и слышать без ушей? Не спрашивай как, но Она знала.

Я недоуменно пожал плечами, а он добавил, что никаких дальнейших распоряжений о нас он не получал, поэтому он отправится сам к Той-чье-слово-закон, которую для краткости называют просто Хийя, или Она, и которая является владычицей амахаггеров, чтобы узнать ее волю.

Я полюбопытствовал, сколько времени он будет отсутствовать, и он ответил, что, если очень поторопится, то сможет прибыть обратно на пятый день; но это будет нелегко, потому что на пути множество болот. Он сказал, что о нас хорошо позаботятся, что он чувствует к нам личное расположение и надеется, что Хийя сохранит нам жизнь, однако у него есть кое-какие сомнения по этому поводу, ибо всех иноземцев, которые попадали в страну при жизни его бабушки, его матери и его собственной жизни, беспощадно казнили; каким именно образом, он, щадя наши чувства, не хочет уточнять, но делалось это всякий раз по велению Хийи — так он полагает. Во всяком случае, она никогда ни за кого не вступалась.

— Как это может быть? — удивился я. — Ты старый человек, и с того времени, о котором ты говоришь, сменилось уже три поколения. Как могла Она отдать повеление о чьей-либо казни в начале жизни твоей бабушки, ведь ее, вашей царицы, еще не было на свете?!

Он вновь улыбнулся — все той же характерной полуулыбкой — и, так ничего и не ответив, покинул нас с низким поклоном. В течение пяти дней мы его не видели.

Сразу же после его ухода мы стали обсуждать наше положение, которое внушало мне сильную тревогу. То, что я узнал о таинственной правительнице, именуемой Та-чье-слово-закон, или просто Она, отнюдь не обнадеживало, пощады от нее ждать не приходилось. Лео был тоже обеспокоен, но подбадривал себя, утверждая, что Она — та самая женщина, о которой говорится и в надписи на черепке, и отцовском письме; в подтверждение он ссылался на слова Биллали о ее возрасте и могуществе. К тому времени я был так озадачен всем ходом событий, что не стал оспаривать этого абсурдного предположения, только сказал, что нам надо выкупаться, иначе мы совсем зарастем грязью.

Это свое желание мы изложили пожилому человеку (даже среди амахаггеров он выделялся исключительно мрачным видом), чьей обязанностью было присматривать за нами в отсутствие «отца»; получив его согласие, мы раскурили трубки и направились к выходу. Там нас уже ждала большая толпа, но, увидев, что изо рта у нас валит дым, все сразу разбежались, крича, что мы великие волшебники. Ничто, даже наши ружья, не производило такого сильного впечатления, как табачный дым.[45] После этого мы спокойно дошли до реки, которая брала начало из бурного родника, и погрузились в ее воды. Несколько женщин, среди них и Устане, хотели было последовать за нами и туда, но мы решительно воспротивились.

К тому времени, когда, освеженные купанием, мы вылезли на берег, солнце клонилось к закату, и мы добрались до большой пещеры уже в сумерках. Вокруг костров — а их развели еще несколько — сидело множество людей, озаренных пламенем этих костров и мерцанием многочисленных светильников, расставленных кругом на полу и повешенных на стенах: все они ужинали. Здесь я должен рассказать об этих светильниках, изготовленных из обожженной глины, самой разнообразной формы, часто довольно изысканной. Те, что побольше, представляли собой красные глиняные горшки, наполненные очищенным плавленым жиром, с тростниковыми фитилями, пропущенными сквозь круглые деревянные крыши; такие светильники требовали неослабного внимания, так как у них не было никакого приспособления для поднятия фитиля, когда он догорал вплоть до самой крышки. Однако светильники помельче, также изготовленные из обожженной глины, были снабжены фитилями из пальмовых волокон, а иногда из стеблей очень красивой разновидности папоротника. Эти фитили вставляются через небольшие отверстия в верхней части светильника; тут же прикреплялась заостренная щепочка из твердого дерева, ею можно было проткнуть фитиль и поднять его.

Мы сели и несколько минут наблюдали, как эти угрюмые люди поедают свой ужин в таком же угрюмом, как и они сами, молчании, но затем нам надоело рассматривать их и огромные ползучие тени на стенах, и я попросил нашего нового стража, чтобы нас отвели куда-нибудь, где мы сможем поспать.

Не произнося ни слова, он встал, взял небольшой светильник, подвел нас к одному из коридоров-тоннелей, которые отходили от большой пещеры. Через пять шагов коридор закончился небольшой каморкой, выдолбленной в каменной породе. С одной ее стороны во всю длину, словно койка в каюте, тянулась каменная плита высотой около трех футов, и наш страж показал знаком, чтобы на ней я и расположился. В каморке не было ни окна, ни вентиляционного отверстия, ни какой бы то ни было мебели; и после тщательного осмотра я пришел к неутешительному выводу (совершенно, как я потом убедился, правильному), что эта каморка служила склепом, а не жилой комнатой и что каменная плита предназначалась для тел усопших. Меня пробрала невольная дрожь, но так как никакого другого места для спанья мне не предлагали, я кое-как преодолел отвращение и вернулся в пещеру за одеялом, которое лежало в общей груде наших вещей, принесенных туземцами. Тут я встретился с Джобом. И его тоже отвели в каморку, очень схожую с моей, но он наотрез отказался там остаться: лучше уж умереть и покоиться рядом с дедом в его кирпичной могиле, заявил он, чем ночевать в этом страшном месте; он попросил разрешения поселиться вместе со мной, и я охотно согласился.

Ночь прошла относительно спокойно, я говорю «относительно», потому что мне привиделось, будто меня погребли заживо: этот жуткий кошмар, несомненно, был вызван мрачностью пещеры-усыпальницы. На рассвете мы проснулись от пронзительных звуков трубы, сделанной, как мы увидели позднее, из полого, со множеством отверстий, слоновьего бивня; трубачом был молодой амахаггер.

Мы тут же встали, спустились к ручью и умылись, затем, как только вернулись, сели завтракать. За завтраком одна из женщин — не самая молодая — на глазах у всех поцеловала Джоба. Этот местный обычай показался мне (если не задумываться над его моральной стороной) совершенно восхитительным. Но никогда не забуду, какой жалкий страх и отвращение отразились на лице нашего почтенного слуги. Джоб, как и я, женоненавистник: это, скорее всего, объясняется тем, что он вырос в семье из семнадцати душ. Невозможно даже описать, какие мучительно противоречивые чувства исказили его физиономию, когда его так бесцеремонно, без всякого с его стороны повода, да еще в присутствии хозяев поцеловала незнакомка. Он вскочил и решительно оттолкнул пышногрудую особу лет тридцати, которая пожелала осчастливить его своим выбором.

— Ну и ну! Сроду не видывал ничего подобного! — выдохнул он.

Женена, вероятно, подумала, что его смятение — проявление природной застенчивости, и обняла его вновь.

— Прочь! Проваливай, тварь бесстыжая! — закричал он, размахивая деревянной ложкой перед лицом женщины. — Извините, джентльмены, я же не давал ей никакого повода… О Боже! Она опять хочет кинуться на меня! Умоляю вас, мистер Холли, держите ее, держите! Я не могу этого вынести, право слово, не могу! Такого со мной отродясь не случалось, джентльмены. У меня всегда была незапятнанная репутация. — И он пустился бежать в глубь пещеры: тогда-то я и увидел впервые, как смеются амахаггеры. Но сама женщина отнюдь не смеялась. Напротив, она как будто вся ощетинилась от ярости, которую еще разжигали насмешки ее товарок. Она рычала, как львица, и, глядя на ее неистовство, я, сознаюсь, пожалел, что Джоб так упорно оберегает свое целомудрие: как бы столь добродетельное поведение не поставило под угрозу наши жизни. Последующие события подтвердили верность этой догадки.

Джоб вернулся лишь после того, как пышногрудая особа удалилась: он был очень взбудоражен и с величайшей опаской поглядывал на каждую приближающуюся женщину. При первой же возможности я объяснил нашим хозяевам, что Джоб — человек женатый, но он очень несчастлив в семейной жизни и поэтому боится всех женщин; мои объяснения были встречены мрачным молчанием: поведение нашего слуги, со всей очевидностью, расценивалось как оскорбление всего «семейства», хотя женщины весело посмеялись над всей этой сценой.

После завтрака мы прогуливались, осматривали стада домашних животных и возделанные земли. У амахаггеров — две породы скота: одна — большая, костлявая, без рогов — дает превосходное молоко; другая — рыжая, очень маленькая и жирная — идет на мясо, мясо тоже превосходное, но для дойки она не годится. Эта вторая порода очень походит на норфолкский красный комоловый скот, только рога загибаются вперед, иногда так сильно, что их приходится спиливать, чтобы не вросли в череп. Козы здесь длинношерстные, используется лишь их мясо, я, во всяком случае, ни разу не видел, чтобы их доили. Обработка земли чрезвычайно примитивна и производится железной лопатой: амахаггеры умеют плавить и отковывать железо. Сама лопата, без черенка, напоминает по форме наконечник большого копья, у нее нет выступов, куда можно было бы поставить ногу. Поэтому вскапывание земли — работа очень тяжелая. Производится она мужчинами, женщины же, вопреки обычаям диких рас, полностью освобождены от ручного труда. Как я уже, кажется, упоминал, слабый пол пользуется большими правами среди амахаггеров.

Сначала мы ничего не знали о происхождении и составе этого удивительного народа: амахаггеры, и вообще-то несловоохотливые, упорно игнорировали наш интерес. Дня через четыре, однако, — за это время не случилось ничего примечательного, — нам удалось кое-что выведать от Устане, подруги Лео, которая следовала за молодым джентльменом, как тень. О происхождении их народа она не могла сказать ничего. Зато сообщила нам, что около того места, где живет Та-чье-слово-закон, — называется оно Кор, — есть большие груды развалин и многочисленные колонны; мудрые утверждают, что некогда там стояли дома, где жили люди; предполагается, что от них-то и ведут свое происхождение амахаггеры. Никто, однако, не смеет приближаться к этим великим развалинам, где обитают злые духи: на них можно только смотреть издали. Подобные же развалины, как она слышала, есть и в других частях страны, более возвышенных и сухих. Пещеры, где живут амахаггеры, по всей вероятности, выдолблены теми же самыми людьми, что построили города. Письменных законов у амахаггеров нет, есть лишь обычаи, не менее, впрочем, обязательные для исполнения, чем законы. Нарушителей казнят по приказанию отца «семейства». Когда я полюбопытствовал, какой род казни у них применяется, Устане усмехнулась и сказала, что я скоро, может быть, увижу это сам.

Есть у них и своя владычица — Она, которая показывается на людях очень редко, раз в два-три года, когда судит преступников, но и тогда она закутана в большую мантию так, чтобы никто не видел ее лица. Все ее прислужники глухонемые, узнать от них что-нибудь невозможно, и все же говорят, она прекрасна, как ни одна смертная женщина. Если верить молве, Она бессмертна и обладает властью над всем сущим, но тут она, Устане, ничего не может сказать, только полагает, что их повелительницы сменяются. Каждая выбирает себе мужа, а после рождения дочери, видимо, казнит его. После же ее смерти на престол восходит дочь. Но точно не знает никто. Все, живущие в этой стране, безропотно повинуются ее воле, малейшее ослушание карается смертью. У нее есть своя охрана, но постоянной армии она не содержит.

Я спросил, как велика страна и ее население. Устане ответила, что все население состоит из десяти «семейств», включая и большое «семейство», куда входит сама царица, живут они в пещерах, в горах, окруженных болотами, через которые можно пройти только по тайным тропам. Случается, что «семейства» воюют друг с другом, но как только Она повелевает прекратить войну, все тотчас же складывают оружие. Эти войны, а также лихорадка, которую амахаггеры часто подхватывают в болотах, не позволяют расти их численности. Никаких связей с другими народами у них нет; никто не живет поблизости, а если бы и жил, не смог бы перейти через обширные болота. Однажды со стороны Великой Реки (очевидно, Замбези) на них хотело было напасть вражеское войско, но воины заблудились в болотах; как-то ночью они приняли огромные движущиеся огненные шары за факелы в руках врагов, бросились за ними вслед и многие потонули. Остальные же умерли от лихорадки и голода, так ни разу и не сразившись с амахаггерами. Только те, кто знает тайные тропы, могут перейти через болота, сказала она, добавив, что мы никогда не смогли бы добраться сюда, если бы нас не принесли в паланкинах, — тут, она, конечно, права.

Все это и еще многое другое мы узнали от Устане за те четыре дня, что предшествовали началу важных событий: таким образом пища для размышлений была вполне достаточная. Происходящее казалось удивительным, даже невероятным, и все же самое странное заключалось в том, что надпись на черепке подтверждалась во многих своих подробностях. Здесь обитает таинственная царица, наделенная поразительными, даже сверхъестественными способностями, зовут ее просто Она, и в этой безымянности есть нечто, внушающее трепет. Все это не укладывалось у меня в голове; озадачен был и Лео, но он, разумеется, торжествовал, вспоминая мои насмешки над всей этой историей. Что касается Джоба, то он давно уже перестал понимать, что происходит, и только повиновался обстоятельствам, плыл, можно сказать, по течению. К арабу Мухаммеду амахаггеры относились достаточно вежливо, но с убийственным презрением; он был в постоянном страхе, хотя я и не мог понять, чего он, собственно, опасается. Целыми днями он сидел, съежившись, в углу пещеры, непрестанно моля Аллаха и Пророка о заступничестве. Когда я стал расспрашивать его о причинах такой подавленности, он сказал, что все эти люди не смертные мужчины и женщины, а злые духи, да и страна эта заколдованная, и честно сказать, однажды или дважды я готов был с ним согласиться. На исходе был уже четвертый после отправления Биллали день, когда случилось нечто непредвиденное.

Мы трое и Устане сидели вокруг костра в большой пещере, собираясь уже разойтись по своим каморкам; девушка была в глубокой задумчивости, и вдруг она встала и положила руку на золотистые кудри Лео. Даже и сейчас, закрывая глаза, я как будто вижу воочию ее гордую статную фигуру то в густой тени, то в багровых отсветах огня: сцена непостижимо-загадочная, и в самом ее центре — Устане: все свои размышления и предчувствия она изливает в своеобразной песне, звучащей почти речитативом:

Ты мой избранник — я ждала тебя с самого начала.

Ты очень красив — у кого еще такие волосы,

такая кожа?

У кого еще такие сильные руки,

такая мужская стать?

У кого еще глаза, как лучистые звезды небес?

Ты само совершенство, ты облик счастья,

к тебе стремится сердце мое.

С первого взгляда я пожелала тебя.

Тебе предалась я, о мой возлюбленный.

Крепко тебя я держу, охраняя от бед.

Голову твою я прикрыла своими волосами,

чтобы не припекало солнце.

Вся я была твоею, как и ты был моим.

Но счастье наше продлится недолго: в утробе у Времени

уже роковой вызревает день.

Какую беду принесет с собой этот день — увы,

мой любимый, не знаю.

Я погружусь на дно темноты, и тебя никогда не увижу

больше.

Тобой завладеет та, что сильнее, прекрасней Устане.

Ты обернешься, поищешь глазами, окликнешь меня

на прощанье.

Но волшебством своей Красоты она очарует тебя

и уведет далеко, в ужасное место.

И тогда ты, любимый…

Тут эта необыкновенная девушка прервала свою песню; честно сказать, эта песня показалась нам маловразумительной, хотя мы и уловили общий ее смысл. Она устремила глаза на какую-то темную тень, и вдруг ее лицо приняло отсутствующее и в то же время испуганное выражение, как будто она силилась проникнуть в неведомую страшную тайну. Она сняла руку с головы Лео и указала куда-то в темноту. Мы все посмотрели в ту сторону, но ничего необычного не заметили. Устане, однако, видела или ей показалось, что она видела, нечто такое, чего не выдержали даже ее железные нервы: она без единого звука рухнула в беспамятстве. Лео, который успел уже привязаться к Устане, был в сильной тревоге и смятении; я же должен, положа руку на сердце, признаться, что испытал что-то вроде суеверного ужаса. Такой сверхъестественно жуткой была вся эта сцена.

Девушка скоро очнулась и села на полу, все еще дрожа после испытанного потрясения.

— Что ты хотела сказать в своей песне? — спросил ее Лео, который благодаря долгой учебе говорил по-арабски довольно бегло.

— Ничего, мой единственный, — ответила она с вымученной улыбкой. — Я просто пела по обычаю своего народа. Нет-нет, я ничего не хотела сказать. Как можно говорить о том, что еще не свершилось?

— Что же ты видела, Устане? — спросил я, пристально вглядываясь ей в лицо.

— Ничего, — повторила она, — ничего не видела. Не расспрашивай меня. Зачем тебя тревожить? — Она повернулась к Лео, взяла его голову в свои руки и ласково, по-матерински поцеловала в лоб. Никогда еще на лице ни одной женщины, цивилизованной или дикой, не видел я такой беспредельной нежности. — Когда я покину тебя, о мой единственный, когда ночью, протянув руку, ты не найдешь меня рядом, вспоминай обо мне: может быть, я недостойна омывать тебе ноги, но я очень люблю тебя. А теперь будем любить друг друга, будем наслаждаться отпущенным нам счастьем, ибо в могиле нет ни любви, ни тепла, ни ласкового слияния губ. Если там что-нибудь и есть, то только горькое сожаление о том, что могло бы быть. Эта ночь — наша, но откуда нам знать, кому принадлежит завтрашняя.

Пиршество и наше спасение

На другой день после этой примечательной сцены — она запечатлелась в нашей памяти не столько сама по себе, сколько тем, что она предвозвещала и предвосхищала — нам объявили, что вечером в нашу честь будет устроено пиршество. Я пробовал уклониться под тем предлогом, что мы, мол, люди скромные, не любим пиров, но мою отговорку встретили таким недовольным молчанием, что я больше не возражал.

Перед самым закатом мне сообщили, что все уже готово, и вместе с Джобом мы вышли в большую пещеру, где встретились с Лео и его неразлучной спутницей — Устане. Они где-то бродили и ничего еще не знали о предстоящем пиршестве. Когда Устане услышала о нем, она сильно изменилась в лице. Повернувшись, она схватила за руку проходящего мимо человека и что-то спросила у него повелительным тоном. Его ответ как будто успокоил ее, но не полностью. Она попыталась возразить, однако этот человек — судя по его осанке, он был важной персоной — произнес что-то сердитым тоном и оттолкнул ее, затем, смягчившись, отвел ее к костру, вокруг которого уже собралось много людей, и усадил рядом с собой; по каким-то своим соображениям Устане покорно подчинилась.

Костер в тот вечер был разожжен необычайно большой, вокруг него собралось три с половиной десятка мужчин и две женщины: Устане и та самая пышногрудая особа, спасаясь от которой, Джоб следовал примеру своего библейского двойника.[46] Амахаггеры, как обычно, сидели в полном молчании; за спиной каждого из них торчало древко копья, воткнутого в особое отверстие в полу. Из них лишь двое были в желтоватых полотняных одеждах, остальные — в леопардовых шкурах.

— Что они затевают, сэр? — насторожился Джоб. — Опять эта женщина — Господи, спаси меня от ее козней! Надеюсь, она не будет ко мне приставать, ведь я же не давал ей никакого повода. До чего они все страшенные, эти дикари, у меня просто поджилки трясутся. Смотрите, оказывается, они привели Мухаммеда. Эта бесстыжая разговаривает с ним очень даже вежливо и ласково. Слава богу, хоть от меня отвязалась!

Пока он говорил, женщина подошла к несчастному Мухаммеду, который сидел в углу, и весь дрожа, снедаемый недобрыми предчувствиями, по своему обыкновению взывал к Аллаху, и повела его к костру. Араб шел с большой неохотой, упираясь: до сих пор его кормили отдельно и такая необычная честь, по-видимому, внушала ему сильную тревогу, даже ужас. Ноги его с трудом поддерживали объемистое, плотное туловище, и я думаю, что его вынуждали идти не столько упрашивания женщины, которая вела его за руку, сколько неумолимая жестокость, воплощенная в образе огромного амахаггера с соразмерно огромным копьем.

— Все это мне очень не по нутру, — сказал я своим спутникам. — Но что мы можем поделать? Остается только быть начеку. Револьверы у вас с собой? Надеюсь, они заряжены? Если нет, зарядите.

— У меня с собой, — сказал Джоб, похлопывая по своему кольту. — Но мистер Лео вооружен только охотничьим ножом, хотя нож у него здоровенный.

Идти за недостающим револьвером было поздно, мы смело пошли вперед и уселись в общем кругу, спиной к стене.

Как только мы сели, из рук в руки стали передавать глиняный кувшин с довольно приятным на вкус хмельным напитком, который, попадая в желудок, вызывал, однако, легкое чувство тошноты; приготовлен он был из зерна грубого помола — не маисового, а маленького коричневого зерна, которое вызревает в метелках и походит на то, что в Южной Африке называют «кафрским зерном». Особого внимания заслуживал сам кувшин, один из многих сотен, которыми пользуются амахаггеры, поэтому я хочу описать его. Эти кувшины — или вазы — все старинной выделки и разнообразной величины. Вот уже многие сотни или тысячи лет их не изготавливают в стране, а находят в горных усыпальницах, о которых я расскажу в свое время подробнее, и лично я полагаю, что они предназначались для хранения внутренностей умерших, как это делалось у египтян, с которыми прежние обитатели страны, возможно, поддерживали какие-то отношения. Лео же придерживается мнения, что, как и этрусские амфоры, они являются ритуальными атрибутами. Почти все они с двумя ручками и, как я уже говорил, самой разнообразной величины — от трех футов до трех дюймов. При всем различии форм они неизменно красивы и изящны; на их изготовление использовался великолепный черный материал, блестящий и шероховатый. В него инкрустировали стройные, очень достоверно изображенные фигурки: ничего подобного мне не приходилось видеть на древних вазах. На одних кувшинах с детской простотой и свободой были запечатлены любовные сцены, которые вряд ли одобрил бы строгий современный вкус, на других — сцены охоты, на третьих — сцены увеселений, с танцующими девушками. К примеру, кувшин, из которого мы пили, был с одной стороны украшен изображениями белых охотников с копьями, преследующих слона, с другой стороны — менее искусным изображением одиночного охотника, стреляющего из лука в антилопу, то ли канна, то ли куду.

Надеюсь, это отступление, сделанное в критический момент, оказалось не слишком долгим: само пиршество тянулось куда дольше. Кувшин обходил круг за кругом, в костер вновь и вновь подбрасывали хворост, но в течение часа почти ничего больше не происходило. Никто не произносил ни слова. Все сидели молча, глядя на полыхание огня и тени, отбрасываемые мерцающими светильниками (отнюдь, кстати сказать, не древними). На полу между нами и костром лежал большой деревянный поднос с четырьмя ручками, точно такой же, каким у нас пользуются мясники, только не выдолбленный. Рядом с подносом — большие щипцы с длинными ручками, и такие же щипцы — по ту сторону костра. При виде этого подноса и щипцов я сильно встревожился. Так я и сидел, уставясь на них и на широкое кольцо суровых, дышащих злобой лиц и размышляя о том, как все это ужасно, что мы в полной власти у этих людей, которые внушали тем больший страх, что их истинный характер оставался загадкой. Они могли оказаться лучше, чем я предполагал, а могли и хуже. Я опасался, что они окажутся хуже, и тут я не ошибся. Странное это было пиршество, похожее на Бармекидово угощение,[47] ибо еды никакой не подавалось.

У меня было такое чувство, как будто меня гипнотизируют. Тут-то все и началось. Без всякого предупреждения человек, который сидел напротив нас, громко провозгласил:

— Где наше мясо?

Присутствующие протянули правые руки к костру и негромко, низкими голосами ответили:

— Сейчас будет подано.

— Это коза?

— Это безрогая коза и больше, чем коза, сейчас мы ее убьем, — дружно отозвались все и, полуобернувшись, прикоснулись к древкам своих копий.

— Это бык? — продолжал тот же человек.

— Это безрогий бык и больше, чем бык, сейчас мы его убьем, — был ответ. И снова все притронулись к копьям.

Наступило молчание, и я с ужасом заметил, как соседка Мухаммеда стала его ласкать, похлопывать по щекам, называть ласковыми именами, тогда как ее яростные глаза так и пожирали его дрожащее тело. Не знаю, почему меня так сильно испугало это зрелище, но оно испугало нас всех, особенно Лео. В движениях рук женщины было что-то змеиное; она явно исполняла какой-то странный обряд. Смуглый Мухаммед весь побледнел от страха.

— Готово ли мясо для жарки? — быстро произнес все тот же голос.

— Готово, готово!

— Достаточно ли раскалился горшок? — взвизгнул голос, и этот визг пронзительным эхом заметался по пещере.

— Раскалился, раскалился!

— О небеса! — проревел Лео. — Помните, что сказано в надписи? «Народ, в чьих обычаях — казнить чужеземцев, надевая на них раскаленные горшки».

Не успели мы пошевелиться или хотя бы понять, что происходит, как два здоровенных амахаггера вскочили и, взяв длинные щипцы, погрузили их в самое сердце пламени. Одновременно женщина, что ласкала Мухаммеда, вытащила из-за пояса или «муччи» большую веревочную петлю, набросила ее на его плечи и туго затянула. Окружающие тут же схватили его за ноги. Двое с щипцами напружились и, разметав по каменному полу головешки, подняли с двух сторон большой, раскаленный добела горшок.

Через миг, едва ли не в один прыжок, они оказались возле Мухаммеда. С отчаянными воплями он боролся за свою жизнь, и хотя руки у него были связаны, а ноги пригвождены к полу, двое с щипцами никак не могли достигнуть своей цели; может быть, это покажется диким, даже невероятным, но их цель заключалась в том, чтобы надеть раскаленный горшок на голову своей жертвы.

Я вскочил с криком ужаса и, вытащив револьвер, не раздумывая, выстрелил в дьяволицу, которая только что ласкала Мухаммеда, а теперь крепко держала его в своих руках. Пуля попала в спину и убила ее наповал; я и по сей день не сожалею об этом, ибо именно она, как потом выяснилось, сыграв на каннибальских наклонностях амахаггеров, устроила этот заговор, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное ей Джобом. Женщина рухнула, как подкошенная, и в тот же миг Мухаммед сверхчеловеческим усилием вырвался из рук своих мучителей и, подпрыгнув высоко в воздух, повалился на мертвое тело. Велико было мое замешательство, когда я понял, что одним выстрелом прикончил и убийцу и ее жертву, которую я спас от смерти, в тысячу раз более мучительной. Судьба оказалась и жестокой, и милосердной к Мухаммеду.

Амахаггеры стояли в молчаливом изумлении: они никогда еще не слышали выстрелов и не видели их последствий. Но человек рядом со мной мгновенно оправился от замешательства и схватил копье, готовясь поразить Лео.

— За мной! — крикнул я и, показывая пример своим спутникам, кинулся в глубь пещеры. Конечно, лучше было бы направиться к выходу, но там собралось множество людей, не говоря уже о большой толпе снаружи, которая четко выделялась на фоне неба. Итак, я мчался в глубь пещеры, мои спутники не отставали от меня, а по пятам за нами гнались каннибалы, разъяренные убийством своей соплеменницы. Одним прыжком я перемахнул через распростертое тело Мухаммеда. Ноги мои обдало жаром, исходящим от раскаленного горшка, который валялся тут же, рядом; я успел заметить, что руки его слабо шевелятся, стало быть, он еще жив. В дальней части пещеры находился каменный помост фута в три высотой и в ширину футов в восемь; по вечерам там ставили два светильника. Трудно сказать, предназначался ли этот помост дли сидения или его просто оставили, чтобы легче было вести последующие работы, а когда надобность в нем отпадет, стесать его, — тогда, во всяком случае, я не знал. Вспрыгнув на это возвышение, мы все трое приготовились продать наши жизни как можно дороже. Когда мы повернулись к нашим преследователям лицом, они остановились и попятились. Джоб стоял слева, Лео — посредине, я — справа. Между нами горели светильники. Лео нагнулся и посмотрел на затененный проход, который тянулся вплоть до костра и светильников у выхода. По этому проходу, как по улочке, сновали наши смертельные враги, в полутьме тускло поблескивали наконечники их копий. Даже в ярости эти люди были безмолвны, как бульдоги. И еще ярко светился раскаленный горшок. Глаза Лео горели странным огнем; его красивое лицо точно окаменело. В правой руке он сжимал тяжелый охотничий нож. Подняв повыше ремешок, которым нож крепился к руке, Лео крепко обнял меня.

— Прощайте, старина, — сказал он, — прощайте, мой дорогой друг, отец, нет, больше, чем отец. Нам не устоять против этих негодяев, нет ни малейшего шанса; через несколько минут они нас убьют и, вероятнее всего, съедят. Простите, что я втянул вас в эту авантюру. Прощай, Джоб!

— Да свершится воля Господня! — пробормотал я сквозь сжатые зубы, приготовляясь к смерти. Джоб с громким восклицанием поднял револьвер и выстрелил: один из нападающих, конечно, не тот, в кого он целился, упал. Всякий, кто на прицеле у Джоба, — в полной безопасности.

Амахаггеры бросились вперед, я тоже открыл огонь и остановил их натиск: вместе с Джобом мы убили или смертельно ранили пятерых, не считая женщины. Но у нас не было времени на перезарядку оружия; амахаггеры же снова начали атаку, и я не мог не оценить великолепие их безрассудной отваги: они ведь не знали, что наши револьверы разряжены.

На помост вспрыгнул высокий амахаггер, но Лео одним ударом кинжала пропорол его насквозь. Я убил своим ножом другого, но Джоб промахнулся, мускулистый амахаггер схватил его за поясницу и рванул на себя. Не прикрепленный ремешком нож выпал у Джоба из руки и, по счастливой случайности, упал рукояткой на пол, так что амахаггер повалился спиной на острие. Не знаю, что было дальше с Джобом: видимо, он продолжал лежать на теле мертвого врага, «прикидываясь дохлым опоссумом», как говорят американцы. Я вступил в отчаянную схватку с двумя злодеями: к счастью для меня, они оставили копья у костра. Впервые в жизни мне так пригодилась большая физическая сила, которой наделила меня Природа. Я рубанул по голове одного из нападающих своим тяжелым, как тесак, ножом; мощь удара была такова, что его череп раскололся до самых глазниц, и когда он грохнулся набок, нож вырвало у меня из рук: так крепко зажато было лезвие в щели.

Тут на меня навалились двое других, но я успел обхватить их за поясницу, и мы покатились по полу все вместе. Люди они были сильные, но мною уже овладела та ужасная жажда убийства, которая наполняет сердце и самых цивилизованных из нас, когда сыплются удары и жизнь висит на волоске. Мои руки все туже и туже стискивали двоих смуглых демонов, я слышал, как трещат их ребра, прогибаясь в моих железных объятьях. Они корчились и извивались, как змеи, изо всех сил били меня кулаками, царапали, но я не ослаблял хватки. Лежа на спине, прикрываясь их телами от возможных ударов копьем, я медленно выжимал из них жизнь: при этом, как ни странно, я думал о том, что сказали бы и ректор моего кембриджского колледжа, человек по натуре дружелюбный, член пацифистского общества, и мои коллеги по ученому совету, если бы с помощью какой-нибудь волшебной силы могли видеть, с каким азартом я играю в эту кровавую игру. Оба мои врага скоро ослабели, почти перестали оказывать сопротивление, по их порывистому дыханию ясно было, что они умирают, а я все не отпускал их, так как умирали они очень медленно. Я знал: стоит мне ослабить хватку, и они тотчас оживут. Мы все трое лежали в тени каменного уступа, и другие злодеи, вероятно, полагали, что мы мертвы, — во всяком случае, они не вмешивались; маленькая трагедия продолжалась.

Повернув голову, я увидел, что Лео стащили с каменного помоста, но он все еще на ногах, в самой гуще колышащейся толпы амахаггеров: они старались повалить его, как волки — оленя. Его прекрасное бледное лицо в золотой короне волос возвышалось над головами нападающих (ибо Лео ростом в шесть футов и два дюйма); боролся он с отчаянным самозабвением и энергией, которая была бы поистине великолепна, будь она употреблена на какую-нибудь благородную цель. Вот он всадил нож в одного из амахаггеров: они облепили его так тесно, что не могли пустить в ход свои большие копья, а дубин и ножей у них не было. Амахаггер упал, убитый, но в следующий миг у Лео вырвали нож, оставив его без защиты. Я уже думал, что это конец, но нет, сверхчеловеческим усилием он стряхнул с себя всех, схватил тело только что сраженного им врага и, подняв на руках, швырнул в толпу нападающих, и так поразительна была сила броска, что пятеро или шестеро из них повалились на пол. Но через минуту они снова поднялись — все, кроме одного — у него был размозжен череп — и все скопом напали на Лео. Хотя и не сразу, с величайшим трудом, им все же удалось осилить льва. В последний миг он вырвался и ударом кулака опрокинул одного из амахаггеров, но противостоять такой многочисленной толпе было свыше сил человеческих, и наконец он рухнул как подрубленный дуб, увлекая за собой всех, кто его держал, на пол. Они схватили его за руки и ноги, оставив туловище открытым.

— Копье! — прокричал чей-то голос. — Принесите копье, чтобы распороть ему горло, и чашу для крови!

Увидев приближающегося человека с копьем, я закрыл глаза. Я постепенно слабел, а двое врагов, которых я стискивал в объятьях, все никак не умирали, поэтому я никак не мог прийти Лео на помощь. Меня пронизывало какое-то тошнотворное чувство.

Заслышав непонятный шум, я невольно открыл глаза, готовый к самому худшему. И увидел Устане: она легла на Лео и крепко обвила руками его шею. Амахаггеры попытались оттащить ее прочь, но она оплела его ноги своими ногами и держалась за него, как лиана за дерево. Тогда они попытались ударить его копьем в бок, так, чтобы не поразить девушку; долго им это не удавалось, но в конце концов они все-таки изловчились и достали Лео.

Наконец их терпение иссякло.

— Пронзите копьем их обоих — и мужчину, и женщину, — распорядился голос — тот самый голос, что задавал вопросы на ужасном пиршестве. — Так мы их и поженим.

Человек с копьем выпрямился, намереваясь нанести окончательный удар. Блеснула холодная сталь, и я опять закрыл глаза.

И тут я услышал повелительный возглас, который громким эхом загремел по всей пещере:

— Прекратите!

В этот миг я потерял сознание. Последней моей мыслью было, что я проваливаюсь в бездну Смерти.

Маленькая ступня

Очнулся я на шкуре, недалеко от костра, куда нас позвали для этого ужасного пиршества. Рядом лежал Лео, все еще в беспамятстве; над ним склонялась высокая фигура Устане: она промывала холодной водой глубокую рану в его боку, прежде чем наложить полотняную повязку. Прислонясь спиной к стене пещеры, за ней стоял Джоб, не раненый, но зверски избитый и весь дрожащий. По ту сторону костра валялись тела тех, кого, защищая свою жизнь, мы вынуждены были убить в этой жестокой схватке: казалось, простершись на полу, они спят в полном изнеможении. Убитых я насчитал двенадцать — помимо женщины и бедного Мухаммеда, который пал от моей руки: его положили рядом с остальными, тут же находился и закопченный горшок. Слева от меня отряд воинов связывал попарно уцелевших каннибалов. Они подчинялись с мрачным безразличием, которое плохо вязалось со сдерживаемой яростью, тлеющей в их угрюмых глазах. Впереди стоял не кто иной, как наш друг Биллали: он-то и руководил всей операцией. Вид у него был довольно измученный, но величественный: почтенный патриарх с развевающейся бородой, холодный и невозмутимый, будто присутствует при забое скота.

Заметив, что я присел, он подошел ко мне и учтиво осведомился, как я себя чувствую, не лучше ли. На этот вопрос было затруднительно ответить, ибо у меня болело все тело — так я ему объяснил.

Затем Биллали нагнулся, чтобы осмотреть Лео.

— Рана довольно глубокая, — произнес он. — Но нутро не задето. Он выздоровеет.

— Если он и будет спасен, то лишь благодаря тебе, отец, — ответил я. — Вернись ты хоть чуть-чуть позже, эти дьяволы прикончили бы нас, как и нашего слугу. — Я показал на Мухаммеда.

Старик заскрипел зубами, его глаза зажглись необычайно злым блеском.

— Не бойся, сын мой, — сказал он. — Их ожидает такое возмездие, что при одной мысли о нем они будут корчиться в нестерпимых муках. Всех их отведут к Той-чье-слово-закон, а ее возмездие будет достойно ее величия. Эти гиены еще позавидуют твоему слуге. — И он показал на Мухаммеда. — Их смерть будет в тысячу раз ужаснее. Расскажи мне, как все это случилось.

Я в нескольких словах описал происшедшее.

— Вот оно как, — сказал он. — Видишь ли, сын мой, по обычаю этой страны на чужеземцев, которые забредают в нашу страну, надевают раскаленные горшки, а потом их съедают.

— У вас, оказывается, все наоборот, — несмело произнес я. — В нашей стране чужеземцев принимают очень радушно, угощают их. А вы угощаетесь ими сами.

Биллали пожал плечами.

— Мы следуем обычаю. Лично я не одобряю этот обычай. — Подумав, он добавил: — Мне не нравится мясо чужеземцев, особенно если они долго бродили по болотам и ели водяных птиц. Та-чье-слово-закон повелела, чтобы вас пощадили, но она не упомянула о вашем черном слуге; эти гиены мечтали вас сожрать, а тут еще женщина, которую ты убил, и правильно сделал, что убил, стала их подговаривать: наденьте, мол, на него раскаленный горшок. Ну что ж, они поплатятся за все. Когда эти люди предстанут перед нашей повелительницей, объятой великим гневом, они горько пожалеют, что родились на свет. Счастливы те из них, кто погиб от ваших рук… Я слышал, вы сражались отважно, — продолжал он. — Знаешь ли ты, длиннорукий старый Бабуин, что ты сломал ребра двоим из тех, что здесь лежат, с такой легкостью, точно это яичная скорлупа. И молодой Лев отличился, сражаясь один против многих: троих он убил на месте, четвертый, — он кивнул в сторону еще шевелящегося тела, — вот-вот умрет, у него рассечена голова. Ранены многие из тех, кого сейчас связывают. Это была доблестная схватка, вы оба покорили мое сердце, ибо я люблю смельчаков. Отныне я ваш друг. Но объясни мне, мой Бабуин — у тебя такое волосатое лицо, что ты и впрямь смахиваешь на бабуина, — как вы сумели убить этих людей? Говорят, вы убивали их шумом, они падали, как подкошенные, и в телах у них были дырки.

Я очень коротко — на более подробное объяснение у меня не хватало сил — рассказал ему, как действует огнестрельное оружие. Зная, что мы всецело в его власти, отказать ему я не мог. Он тотчас предложил для наглядности убить пленника. Одним больше, одним меньше, какая, в конце концов, разница? Ему будет интересно посмотреть, а я смогу отомстить своему врагу. Он был ошеломлен, когда я объяснил ему, что не в наших обычаях хладнокровно приканчивать людей: осуществление мести возлагается на закон и на Вышнюю Силу, о которой он ничего, видимо, не знает. Чтобы подсластить пилюлю, я добавил, что, когда хорошенько отдохну и поправлюсь, возьму его с собой на охоту, и он сам сможет подстрелить какое-нибудь животное. Биллали был доволен, словно ребенок, которому обещали новую игрушку.

Джоб влил в рот Лео немного еще оставшегося у нас бренди, и тот открыл глаза. На том наша беседа с «отцом» и закончилась.

Лео чувствовал себя очень плохо, был в полубеспамятстве, и нам с большим трудом удалось оттащить его в каморку с каменным ложем. Говоря «нам», я имею в виду себя, Джоба и отважную Устане, которую я непременно расцеловал бы за то, что, рискуя жизнью, она спасла моего дорогого мальчика. Но Устане была не из тех молодых девушек, с какими можно позволить себе малейшую вольность, если, конечно, не будешь уверен, что она правильно тебя поймет, поэтому я подавил свой порыв. Затем, весь в синяках и ушибах, но впервые за несколько дней ощущая себя в безопасности, я побрел в свой маленький склеп и лег, не забыв перед сном от всей души возблагодарить Провидение за то, что этот склеп не стал моим последним приютом, ибо столь счастливое стечение обстоятельств я могу приписать лишь его вмешательству. Мало кому из людей доводилось быть так близко от смерти, как нам в тот злополучный день.

Я и в лучшие-то времена редко спал безмятежным сном, а в ту ночь, когда я наконец задремал, меня одолевали кошмарные видения. Снова и снова я видел, как бедный Мухаммед вырывается из рук амахаггеров, пытающихся надеть на него раскаленный горшок, и все время на заднем плане маячила женская фигура, закутанная с головой в покрывала, иногда она их сбрасывала, и представала передо мной то в образе прекрасной, цветущей женщины, то в образе ухмыляющегося скелета, и всякий раз я слышал загадочную, по всей видимости, бессмысленную фразу: «Все, что живет, уже знало смерть, и все, что мертво, не может умереть, ибо в известном Круговороте Духа, и жизнь — ничто, и сама смерть — ничто. Все сущее живет вечно, хотя и погружается временами в сон забвения…»

Наступило утро, но все мое тело пронизывала боль, ломота, и я так и не смог встать. Часов около семи пришел Джоб, он сильно хромал, а его лицо было цвета гнилого яблока. От него я узнал, что Лео спит крепким сном, но очень слаб. Еще через два часа со светильником в руке пожаловал Биллали (Джоб называл длиннобородого старика «Козлом», он и правда смахивал на это животное, или «Билли»); при своем высоком росте он едва не упирался головой в потолок каморки. Я притворился спящим, но тайком, размыкая веки, поглядывал на его сардонически-насмешливое, красивое старое лицо. Впиваясь в меня ястребиными глазами, он гладил свою великолепную седую бороду; эта борода, кстати сказать, приносила бы ежегодно добрую сотню фунтов любому лондонскому парикмахеру, который использовал бы ее для рекламы.

— Да, — пробормотал Биллали (у него есть привычка разговаривать с собой), — он очень безобразен, так же безобразен, как тот, другой, хорош собой! «Бабуин» — самое подходящее для него прозвище. Но он мне нравится. Странно, что в мои годы мне может еще нравиться какой-нибудь человек. А ведь пословица говорит: «Не верь ни одному из мужчин и убивай тех, к кому испытываешь наибольшее недоверие; всех женщин избегай, ибо они порочны по самой своей природе и в конце-концов непременно тебя погубят». Мудрая пословица, особенно в последней своей части, вероятно, ее сочинили еще наши далекие предки. И все же мне нравится Бабуин. Любопытно было бы знать, где он выучился всем этим штукам. Надеюсь, Она не околдует его. Бедный Бабуин! Эта схватка измотала его. Не буду его будить, пойду.

Он повернулся и медленно, на цыпочках направился к выходу, только тогда я окликнул его:

— Это ты, отец?

— Да, сын мой, это я, но я не хочу тебя беспокоить. Пришел только взглянуть, как ты себя чувствуешь, и сказать, что те, кто посягал на твою жизнь, мой Бабуин, уже на пути к нашей владычице. Она велела, чтобы привели и вас, но боюсь, вы еще слишком слабы для путешествия.

— Да, — ответил я, — придется подождать, пока мы немного окрепнем; прошу тебя, отец, прикажи, чтобы меня вынесли на свежий воздух. Здесь такая духота.

— Да, дышать здесь трудно, — согласился он. — Да и место это очень печальное. Я помню, как в детстве нашел тело прелестной женщины на том самом ложе, где ты сейчас возлежишь. Она была очень красива, и я часто тайком приходил сюда со светильником в руке полюбоваться ею. Не будь ее руки холодны, можно было бы подумать, что она спит и вот-вот проснется: так мирно она почивала, так прекрасна была в своем белом одеянии. У нее была белая кожа и длинные, до самых пят, желтые волосы. Там, где обитает Она, есть много подобных усыпальниц; те, кто возложил усопших женщин на каменные скамьи, знали некий, неведомый мне способ, как спасти своих возлюбленных от всесокрушающей десницы Тлена, даже и в смерти. День за днем я приходил сюда и, не отрываясь, смотрел на нее, пока — не смейся надо мной, о чужеземец, ведь я был еще несмышленышем — пока не полюбил этот мертвый лик, эту скорлупу, где некогда заключалась жизнь. Подползая на коленях, я целовал ее холодное лицо и каждый раз думал, сколько мужчин любили и обнимали ее в давно минувшие времена: все они ушли навсегда. О мой Бабуин, благодаря этой женщине я обрел мудрость, осознал быстротечность нашей жизни и бессмертие самой Смерти, постиг, что все сущее в мире уходит одним путем и навсегда забывается. Так я размышлял, убежденный, что приобщаюсь к истинной мудрости, но в один прекрасный день моя мать — женщина очень наблюдательная и горячая — заметила, что я сильно переменился и стала следить за мной; увидев, что я часто хожу к этой прекрасной белой женщине, она решила, что я околдован — впрочем, так оно и было. В страхе и в гневе она схватила светильник, поставила женщину к стене и подпалила ее волосы. Женщина сгорела до самых ступней, ибо эти мертвые тела пропитаны горючим веществом и мгновенно сгорают.

Посмотри, сын мой, на потолок, там еще сохранились следы копоти.

Я недоверчиво поднял глаза; по потолку и в самом деле расползлось маслянистое черное пятно, фута в три величиной. За долгие прошедшие годы копоть со всех стен стерли, но наверху она еще оставалась, и в ее происхождении не могло быть никаких сомнений.

— Она сгорела, — раздумчиво продолжал он, — вплоть до ступней; впоследствии я вернулся и отрезал от них обгоревшие кости, затем обернул в полотно и спрятал под каменной скамьей. Я помню все так отчетливо, точно это случилось лишь вчера. Может быть, они еще там? Признаюсь, с того дня я ни разу не заходил в эту пещеру. — Он встал на колени и пошарил длинной рукой под моим ложем. Его лицо просияло, с обрадованным восклицанием он вытащил оттуда какой-то запыленный сверток. Когда он развернул рваный лоскут, моим изумленным глазам предстала очень красивая ступня почти белой женщины; вид у ступни был такой, как будто ее только что туда положили.

— Видишь, мой Бабуин, — печально произнес он. — Я сказал тебе чистую правду. А вот и еще одна ступня; возьми ее и посмотри.

Я взял этот холодный остаток бренного тела и осмотрел его при бледном мерцании светильника. Не берусь даже описывать чувства, которые я при этом испытывал: тут смешались удивление, страх и восторг. Ступня была легкая, куда легче, вероятно, чем при жизни ее обладательницы; ее плоть почти неотличима от живой плоти, разве что от нее исходил слабый ароматический запах. Ничего похожего на сморщенные, почерневшие и очень непривлекательные на вид египетские мумии; пухлая, прелестная, хоть и слегка обгорелая ступня, точно такая же, как в день смерти — подлинный шедевр искусства бальзамирования.

Бедная маленькая ступня! Я положил ее на каменную скамью, где она пролежала долгие тысячелетия. Кто же была эта женщина, в чьей красоте сохранился отблеск некогда славной и гордой, а ныне забытой цивилизации? Веселая девочка, застенчивая девушка и наконец зрелая женщина — само совершенство! В каких залах Жизни шелестели ее мягкие шаги и с какой отвагой прошла она по пыльной тропе Смерти! К какому счастливцу прокрадывалась она в ночной тишине мимо спящего на мраморном полу черного раба, и кто с жгучим нетерпением дожидался ее прихода? Прелестная маленькая ступня! Уж не попирала ли она гордую выю какого-нибудь завоевателя, который склонялся перед подобной красотой, не прижимались ли к ее жемчужной белизне губы знатных вельмож и царей?

Я завернул реликвию в старый лоскут, остаток обгорелого савана, и убрал в свой кожаный саквояж, купленный в лондонском универсальном магазине для военных. «Какое странное сочетание!» — подумал я. Затем, поддерживаемый Биллали, я побрел в каморку Лео. Он был избит еще сильнее, чем я, или, может быть, синяки и кровоподтеки резче выделялись на ослепительной белизне его кожи; к тому же он очень ослабел от потери крови; при всем при том он был весел и бодр и попросил принести ему завтрак. Джоб и Устане погрузили его на сиденье из волокнистой ткани, отвязанное от шестов паланкина, отнесли к выходу из пещеры и уложили в тени. Все следы вчерашнего побоища были уже стерты. Мы все позавтракали и провели там весь день, а также и два последующих.

На третье утро Джоб и я были практически здоровы. И Лео чувствовал себя много лучше, поэтому, уступая неоднократным настояниям Биллали, я выразил согласие тотчас же отправиться в Кор — так называлось место, где обитала таинственная Она; однако я боялся, как бы едва затянувшаяся рана Лео не открылась в пути вновь. И если бы Биллали не выказывал такого явного нетерпения, которое невольно наводило на мысль, что дальнейшая оттяжка угрожает нам большими неприятностями, может быть, даже чревата опасностью, я бы, конечно, не дал своего согласия.

Размышления

Через час после моего разговора с Биллали нам подали пять паланкинов, при каждом из них было четыре носильщика и двое запасных. Нас сопровождали пятьдесят вооруженных амахаггеров; они же должны были нести наши вещи. Три паланкина, очевидно, предназначались для нас, и один — для Биллали, я был очень рад узнать, что он отправляется вместе с нами; пятый паланкин, как я предположил, приготовили для Устане.

— Ты берешь с собой и девушку, отец? — спросил я Биллали, который отдавал необходимые распоряжения.

Он пожал плечами.

— Спроси у нее. В этой стране женщины вольны поступать, как им заблагорассудится. Мы чтим их, потому что мир не может без них существовать; они — источник жизни.

— Да? — пробормотал я, ибо никогда еще не смотрел на женщин в таком свете.

— Мы чтим их, — продолжал он, — до тех пор, пока они не садятся нам на голову, а это, — добавил он, — случается через поколение.

— И что же вы тогда делаете? — полюбопытствовал я.

— Тогда, — ответил он с легкой усмешкой, — мы беремся за оружие и убиваем старух, чтобы припугнуть молодых, для острастки, и чтобы показать им, кто сильнее. Три года назад убили и мою бедную жену. Печально, конечно, но сказать тебе правду, сын мой, моя жизнь стала куда покойнее, ибо возраст защищает меня от молодых девушек.

— Короче говоря, — тут я процитировал речение великого человека, который не успел еще озарить светом своей мудрости невежественных амахаггеров, — ты обрел большую свободу, а бремя ответственности стало легче.

Эта фраза слегка озадачила его своей недоговоренностью, хотя я и надеюсь, что мой перевод точно передал самую суть, но в конце концов он понял и оценил сказанное.

— Ну что ж, верно, — согласился он. — Почти все, кого ты имеешь в виду, говоря о «бремени ответственности», убиты, вот почему в стране осталось так мало старух. Что поделаешь, они сами же и виноваты. Что до этой девушки, — продолжал он более серьезным тоном, — даже не знаю, что и сказать. Она отважная девушка и любит Льва, ты сам видел, как она спасла ему жизнь. По нашим обычаям, она считается его женой и имеет право сопровождать его повсюду, если только, — многозначительно добавил он, — если только не воспротивится та, чье слово превыше всех прав.

— Что будет, если Она повелит Устане оставить его, а девушка откажется?

— Что будет, — сказал он, пожав плечами, — если ураган захочет согнуть дерево, а оно не подчинится?

Не ожидая ответа, он повернулся и пошел к своему паланкину; через пять минут мы были уже в пути.

На то, чтобы пересечь дно вулканического кратера, понадобилось немногим более часа, и еще полчаса — на то, чтобы подняться на склон по другую сторону. Оттуда открывался поистине чудесный вид. Под нами лежал крутой спуск, который постепенно переходил в травянистую равнину с разбросанными по ней кое-где купами деревьев, большей частью из породы терновых. Милях в девяти-десяти от подножья смутно темнело море болот, окутанных гнилостными испарениями, как город — дымом. Носильщики быстро спустились вниз, и к полудню мы уже достигли края мрачных болот. Здесь мы сделали привал, пообедали и узкой, извилистой тропой двинулись через топь. В скором времени тропа — по крайней мере, для наших неопытных глаз — стала почти неотличимой от тех дорожек, которыми ходят водоплавающие птицы и животные, ими питающиеся; для меня до сих пор тайна, каким образом наши носильщики умудрялись ее находить. Наше шествие возглавляли два человека с длинными баграми, они то и дело погружали эти багры в полужидкое месиво, ибо по необъяснимым причинам почва здесь претерпевала частые изменения, так что можно было утонуть в том месте, где еще месяц назад путники проходили совершенно спокойно. Никогда не видел более тоскливого, угнетающего зрелища. Трясина тянулась миля за милей, и лишь кое-где ее разнообразили ярко-зеленые полоски сравнительно твердой земли и глубокие мрачные заводи, окаймленные тростником, где кричали выпи и неумолчно квакали лягушки; и так миля за милей, ничего, что останавливало бы на себе взор, кроме, может быть, испарений, таящих в себе яд лихорадки. Из живых существ — все те же водоплавающие птицы и животные, которые ими питаются, и те, и другие, правда, в большом количестве. Среди птиц — гуси, журавли, утки, чирки, лысухи, бекасы, ржанки и другие неизвестные мне породы; и все непуганая дичь — хоть сбивай палкой. Особое мое внимание привлекла очень красивая разновидность пестрого бекаса, размером почти с вальдшнепа: в полете он напоминал скорее эту птицу, чем английского бекаса. Водились тут маленькие крокодилы или гигантские игуаны, я так и не знаю, что это за пресмыкающиеся. Биллали сказал, что они питаются птицами. Множество страшных черных змей, очень опасных, хотя, как я понял, менее ядовитых, чем кобра или здешняя гадюка. Большие, громкоголосые быки-лягушки. И, конечно, полчища москитов («мушкетеров», как называл их Джоб); эти были еще злее, чем их речные собратья: не передать, что мы от них терпели. Но хуже всего — омерзительный запах гниения, временами совершенно непереносимый, да еще тлетворные испарения, которыми нам приходилось дышать. Мы продолжали путь, пока солнце наконец не закатилось в своем мрачном великолепии; к этому времени мы успели достичь клочка земли размером два акра — небольшой оазис суши среди пустыни болот; в этом месте Биллали приказал разбить лагерь. «Разбивка» оказалась делом очень нехитрым; мы расселись вокруг небольшого костра, сложенного из сухого тростника и прихваченного с собой хвороста. Однако это было лучше, чем ничего, мы покурили и поели, хотя сырость и удушливая жара, естественно, не способствуют аппетиту, а здесь бывает очень жарко — иногда, правда, и холодно. Увидев, что дым отпугивает москитов, мы пододвинулись ближе к огню. Затем завернулись в одеяла и попробовали уснуть, но все так же громко кричали лягушки, все так же, вселяя смутную тревогу, оглушительно хлопали крыльями сотни бекасов, хватало и других помех, поэтому сон так и не шел ко мне. Я повернулся и взглянул на Лео, который лежал рядом, его раскрасневшееся лицо внушало мне сильное беспокойство. Тут же, возле него примостилась и Устане, она то и дело приподнималась на локте и при неярком свете костра встревоженно поглядывала на его лицо.

Но я не мог оказать никакой помощи Лео, ибо мы все уже наглотались больших доз хинина, а никакими иными лекарствами мы не запаслись; оставалось только лежать на спине и смотреть, как на необъятном своде небес проступают тысячи и тысячи звезд — до тех пор, пока все небо не испещрили бесчисленные сверкающие точки, каждая — целый мир. Глядя на это величественное зрелище, остро ощущаешь собственную ничтожность. Но думал я об этом недолго: человеческий ум легко устает, когда пытается объять Беспредельное, проследить — шаг за шагом — путь Всемогущего, обходящего небесные сферы, или постичь сокровенную цель его Творения. Всего этого нам не дано знать, Познание — только для сильных, а мы слабы. Чрезмерная мудрость могла бы помрачить наше несовершенное зрение, опьянила бы нас, легла слишком тяжким бременем на наш рассудок, и мы захлебнулись бы в собственном тщеславии. Что принесло с собой знание, почерпнутое людьми из Книги Природы с помощью простого наблюдения? Прежде всего сомнение в существовании Творца и какой-нибудь разумной цели, кроме их собственной. Истина сокрыта от нас, мы не можем смотреть на ее ослепительное величие, как не можем смотреть на солнце. Более того, она губительна для нас. Абсолютное знание не для людей — таких, какие они есть, ибо их способности, которыми они склонны гордиться, в сущности, невелики. Их разум — быстро переполняющийся сосуд; если влить в него хотя бы одну тысячную той несказанной безмолвной мудрости, которая направляет вращение этих сверкающих сфер, и той силы, что приводит их в движение, этот сосуд не выдержал бы, рассыпался на куски. Может быть, в другом мире, в другом временном измерении это и не так. Но здесь, на земле, участь смертных — переносить тяготы труда и муки, ловить вздуваемые судьбой пузыри, которые они называют наслаждениями, радуясь, если им удастся подержать эти пузыри хоть короткий миг, прежде чем они лопнут, а когда трагедия сыграна, настал последний час, безропотно уходить в неведомое — да, такова их участь.

Надо мной в вышине сверкали вечные звезды, у моих ног играли проказливые болотные огоньки, они носились в тумане, чтобы в конце концов пасть на землю, — и я подумал, что и эти звезды, и эти огоньки — образ и подобие людей — какие они есть и какими, может быть, станут, покорные воле Силы, которая определяет их общую судьбу. О если бы мы могли годами держаться на той высоте, которой лишь редкими взлетами достигает наше сердце! О если бы мы могли высвободить пленные крылья и воспарить на вершину, откуда, подобно путнику, озирающему мир с высочайшей горы, исполненные мыслей, мы проникли бы духовными взорами в Беспредельность!

О, если бы скинуть с себя это земное одеяние, навсегда покончить с суетными мыслишками и жалкими желаниями, свергнуть власть сил, стоящих над нами, сил, которые носят нас, как пылающие факелы; наши потребности принуждают нас повиноваться, хотя теоретически мы могли бы подчинить их себе.

Да, свершить все это, взлететь над зловонными топями и терновниками этого мира, парить на недосягаемой вышине в озарении нашего лучшего «я», светящегося в нас, как бледное сияние болотных огоньков, наконец растворить нашу ничтожность в ярком великолепии мечты, незримого, но всеобъемлющего добра, источника всей красоты и правды.

Таковы были мои мысли в ту ночь. Они приходят терзать нас в любое время. Я говорю «терзать», потому что, мысля, мы лишь сильнее сознаем бессилие нашей мысли. Кто услышит наши слабые крики в ужасающем безмолвии мирового простора? Может ли наш тусклый разум раскрыть тайны усыпанного звездами неба? Получим ли мы ответ на свои вопросы? Нет, никогда; ничего, кроме глухих отголосков и фантастических видений, и все же мы надеемся на ответ, надеемся, что новая Заря рассеет тьму вековечной ночи. Мы верим в это, ибо из замогильного мрака нам брезжит ее отраженное сияние, которое мы называем Надеждой. Лишенные Надежды, мы были бы обречены на неминуемую нравственную гибель, с ее помощью, однако, мы еще можем взобраться на небо; если же, в самом худшем случае, и она окажется всего лишь доброй усмешкой, оберегающей нас от полного отчаяния, нам остается возможность погрузиться в бездну вечного сна.

Тут я задумался о предпринятом нами путешествии, какой безрассудной затеей кажется оно, и все же не странно ли, что все нами виденное и слышанное подтверждает надпись, сделанную столько веков назад на черепке? Кто эта необычайная женщина, властвующая над народом столь же необычайным, как она сама, здесь, среди остатков утерянной цивилизации. И что это за легенда об Огненном Столпе, источнике бессмертия? Неужели на свете и впрямь существует некая жидкая или твердая субстанция, могущая укрепить эти плотские стены так, чтобы они веками противостояли натиску Тлена? Возможно, хотя и маловероятно. Бесконечное продление жизни, сказал бедный Винси, отнюдь не более поразительно, чем ее зарождение и — пусть кратковременное — существование. Если это так, то что отсюда следует? Тот, кто разгадает эту тайну, несомненно, сможет подчинить себе весь мир. Он сосредоточит в своих руках все богатство мира, всю власть и всю мудрость, которая тоже есть власть. Всю свою жизнь, как бы длительна она ни была, он посвятит изучению искусства и наук. Если Она практически бессмертна, чему, честно сказать, я не верил, то почему же, располагая такими возможностями, она предпочитает веками жить в пещере, среди каннибалов? В самом этом вопросе заключается и ответ. Все это чудовищный вымысел, объяснимый разве что суеверием, свойственным тем далеким дням. У меня, во всяком случае, не было ни малейшего желания продлить свою жизнь. Слишком много неприятностей, разочарований и горьких обид пережил я за сорок с лишним лет своей жизни, чтобы стремиться к бесконечному продолжению. А ведь, в сущности, моя жизнь не такая уж и несчастная.

Вспомнив, что у нас куда больше шансов преждевременно закончить свое бренное существование, чем продлить его хоть на какое-то время, я наконец усилием воли заставил себя уснуть, за что, надеюсь, мои читатели, если таковые имеются, будут мне благодарны.

Когда я проснулся, уже светало; собираясь в путь, наши стражи и носильщики призрачными тенями сновали в густом утреннем тумане. От костра осталось лишь кострище; я встал и потянулся, весь дрожа от сырости и холода. Затем я посмотрел на Лео. Он сидел, обхватив голову руками, лицо у него пылало, глаза ярко блестели, вокруг зрачков виднелись желтые обводы.

— Как ты себя чувствуешь, Лео? — спросил я.

— Препаскудно, — ответил он. — Голова раскалывается, во всем теле озноб, я как будто умираю.

Я присвистнул — если не вслух, то мысленно: не приходилось сомневаться, что это приступ лихорадки. Я попросил у Джоба хинина, благодарение Богу, у нас оставался еще изрядный запас лекарства; оказалось, что и Джоб нездоров. Он пожаловался на боли в спине и головокружение и был совершенно беспомощен. Я сделал единственно тогда возможное; дал им обоим по десяти зернышек хинина и сам принял дозу чуть поменьше, для профилактики. Затем я подошел к Биллали, изложил ему все обстоятельства и попросил его совета. Он осмотрел Лео и Джоба (прозванного им «Свиньей» за брюшко, круглое лицо и маленькие глазки).

— Так я и думал, — сказал он, когда мы отошли от больных, — лихорадка. Лео болен тяжело, но он молод и, надо надеяться, выживет. У Свиньи же не такая сильная болезнь: если лихорадка начинается с болей в спине, она быстро проходит.

— Можем ли мы продолжать путь?

— Нам не остается ничего другого. Если задержаться здесь, они оба умрут; к тому же им нельзя лежать на земле, лучше уж в паланкинах. Если не случится ничего непредвиденного, к ночи мы должны миновать болота и достичь более здоровых мест. Посадим их в паланкины — и в путь: торчать здесь, в этом утреннем тумане, очень опасно. Поедим на ходу.

С тяжелым сердцем продолжал я это необычное путешествие. Первые три часа все шло как нельзя более хорошо, но затем случилась беда; мы едва не лишились приятного общества нашего почтенного друга Биллали, чей паланкин возглавлял нашу процессию. Мы шли как раз через наиболее опасное место, где ноги носильщиков увязали по самое колено. Для меня сущая тайна, как им вообще удавалось нести тяжелые паланкины по зыбкой почве, при том что к этой работе подключились и запасные носильщики.

Мы тащились все вперед и вперед, как вдруг послышался пронзительный крик, за коим последовали причитания, а затем и громкий всплеск. Караван остановился.

Я спрыгнул со своего паланкина и побежал вперед. В двадцати шагах от меня находилась одна из тех мрачных торфянистых заводей, о которых я уже говорил; тропа проходила по ее довольно крутому берегу. К своему ужасу я увидел, что в воде плавает паланкин Биллали, самого же его не видно. Забегая вперед, объясню, что случилось. Один из носильщиков Биллали наступил на греющуюся на солнце змею, она ужалила его в ногу, после чего он, вполне естественно, выпустил ручку и, чтобы не скатиться в заводь, вцепился в паланкин. Случилось то, чего и следовало ожидать. Паланкин завалился набок, носильщики выпустили ручки; и паланкин, и Биллали, и укушенный змеей человек упали в мутную заводь. Когда я подбежал, оба они скрылись под поверхностью; несчастный носильщик так больше и не вынырнул. То ли размозжил голову о какую-то корягу или камень, то ли застрял в вязком дне, то ли его парализовал змеиный яд — трудно сказать. Но хотя сам Биллали исчез, по ряби на воде можно было догадаться, что он запутался в волокнистом полотнище, которое служило сиденьем, и в занавесках.

— Он там! Наш отец там! — сказал один из носильщиков, но и пальцем не шевельнул, чтобы помочь утопающему, то же самое и все другие. Они только стояли и глазели на воду.

— Прочь с дороги, скоты! — выкрикнул я по-английски, скинул шляпу и нырнул в эту мерзкую илистую заводь. Несколько энергичных гребков руками — и я уже на том самом месте, где под водой барахтался Биллали.

Каким-то образом, сам не знаю как, мне удалось выпутать его, и на поверхности наконец показалась его почтенная голова; вся в зеленом иле, она походила на увитую плющом голову Вакха. Остальное не представляло трудности, ибо Биллали — человек неглупый и многоопытный и, конечно же, не цеплялся за меня, как это бывает с тонущими; я схватил его за руку и отбуксировал к берегу, а там уж нам помогли взобраться по скользкому откосу. Вид у нас был невообразимо грязный, и чтобы дать понять, каким сверхъестественным чувством достоинства обладал Биллали, скажу одно: старик сильно задыхался, кашлял, был весь облеплен темной болотной жижей и зеленым илом, борода его слиплась в узкую косичку, наподобие тех, что носят китайцы, обильно смазывая их маслом, — и все же он продолжал внушать глубокое почтение.

— Собаки! — обрушился он на своих носильщиков, едва обрел дар речи. — Вы бросили меня, отца вашего, на произвол судьбы. Если бы не этот иноземец, мой сын Бабуин, я бы, конечно, утонул. Ну что ж, я вам это припомню! — Он уставился на них своими поблескивающими водянистыми глазами, и хотя они стояли с мрачно-равнодушным видом, от меня не укрылось, что им не по себе.

— Что до тебя, сын мой, — добавил Биллали, поворачиваясь и пожимая мне руку, — отныне я твой верный друг и в беде, и в радости. Ты спас мне жизнь: возможно, когда-нибудь я тебя отблагодарю.

Мы кое-как отчистились, совместными усилиями вытащили паланкин и продолжали путь — все, кроме одного, утонувшего. То ли его не слишком любили, то ли сказывалось присущее туземцам безразличие и эгоизм, но никто даже не сожалел о его внезапной кончине, кроме, может быть, тех, кому пришлось взять на себя его часть работы.

Равнина Кор

За час до заката мы, к моей безграничной радости, преодолели наконец пояс болот и выбрались на твердую сушу, которая большими грядами уходила вверх. Перевалив через первый же такой холм, мы остановились на ночлег. Первым делом я осмотрел Лео. Его состояние было, пожалуй, еще хуже, чем утром: появился новый тревожный симптом — рвота, она продолжалась вплоть до утренней зари. Всю ночь, не смыкая глаз, я помогал Устане — она оказалась одной из самых заботливых и неутомимых сиделок, каких мне доводилось видеть. Воздух здесь был мягкий и теплый, отнюдь не такой удушливо-жаркий, как над болотами, исчезли и полчища москитов. Мы были уже выше уровня туманов, которые стелились внизу над болотами, как клубы дыма над городом, кое-где пронизанные светом блуждающих огоньков. Все это внушало надежду, что худшее осталось позади.

С рассветом у Лео начался бред, ему мерещилось, будто его расщепили на две половины. Я был просто убит и с мучительным страхом ожидал окончания приступа. Я уже наслышался о том, как опасны подобные приступы. Биллали сказал, что мы должны продолжать путь: если мы не достигнем какого-нибудь места, где Лео мог бы спокойно вылежаться и где ему был бы обеспечен надлежащий уход, он не протянет и двух дней. Я не мог с ним не согласиться, мы посадили Лео в паланкин и двинулись дальше; Устане шла рядом с Лео, отгоняя мух и следя, чтобы он не выпал, ибо он был в беспамятстве.

Через полчаса после восхода солнца мы уже были на перевале, откуда открывалось необыкновенно прекрасное зрелище. Под нами простиралась зеленая равнина, оживляемая пестрыми цветами и листьями деревьев. На заднем плане, милях в восемнадцати от нас, круто вздымалась огромная, очень необычная на вид гора. У самого ее подножья равнина плавно уходила вверх, тут все еще росла трава, но на высоте примерно пятисот футов начиналась отвесная каменная стена двенадцати-пятнадцати тысяч футов высотой. Гора была круглая, несомненно, вулканического происхождения, и так как мы видели только сегмент круга, определить точные ее размеры было затруднительно. Потом уже я подсчитал, что она занимает площадь не менее пятидесяти миль. Никогда в жизни не видел я и, думаю, не увижу ничего более величественного и грандиозного, чем этот огромный замок, возведенный самой природой, одиноко возвышающийся над равниной. Отсутствие рядом других гор придавало ему еще большую величавость; бастионы его утесов, казалось, целовали небо. На их широких ровных зубцах пушистыми массами лежали облачка.

Приподнявшись в своем паланкине, я любовался этой поразительной, незабываемой картиной; Биллали, видимо, заметил это, потому что его паланкин приблизился ко мне.

— Вот обиталище Той-чье-слово-закон, — сказал старик. — Был ли когда-нибудь подобный престол у другой повелительницы?!

— Обиталище у нее, конечно, удивительное, — отозвался я, — но как мы туда попадем? Не представляю себе, как можно взобраться на такую крутую гору.

— Сейчас увидишь, мой Бабуин. Но посмотри на равнину под нами. И скажи, что ты об этом думаешь. Ты ведь человек мудрый. Отвечай же!

Переведя взгляд на равнину, я увидел прямую черную полоску, бегущую к основанию горы. С первого взгляда я решил, что это устланная торфом дорога. Но если это дорога, то почему ее окаймляют кое-где развалившиеся, но еще остающиеся в достаточной сохранности насыпи? Странно!

— Наверное, это дорога, отец, — сказал я. — Но можно предположить, что это ложе реки или же… — добавил я, озадаченный необычной прямизной русла, — или же канала.

Биллали — должен сказать, что происшедшее накануне ничуть не сказалось на его бодрости, — с мудрым видом кивнул головой.

— Ты прав, сын мой. Это отводной канал, сооруженный теми, кто был задолго до нас. Я убежден, что внутри этой кольцевидной горы, куда мы направляемся, некогда находилось большое озеро. Но те, кто был до нас, каким-то удивительным способом, о котором я не имею ни малейшего понятия, сумели прорубить в горе канал до самого дна этого озера. Но сперва они построили канал на равнине. Вода пошла через равнину прямо к низменности, где теперь простираются болота. А на месте осушенного озера строители возвели великий город, от которого не сохранилось ничего, кроме развалин и самого названия Кор; они же долгими веками прорубали в горе пещеры и тоннели, ты скоро увидишь плоды их труда.

— Возможно, так оно и было, — ответил я, — но почему родниковая вода и дожди не заполнили снова озеро?

— Но, сын мой, они же были мудрыми людьми и оставили сливной тоннель. Видишь эту реку справа? — И он показал на довольно широкую реку, которая вилась по равнине милях в четырех от нас. Туда и попадает вода из сливного тоннеля. Вначале она, вероятно, шла по каналу, но потом ее отвели в сторону, а канал использовали под дорогу.

— И нет никакого другого пути, чтобы проникнуть в глубь горы, кроме как через тоннель?

— Есть еще одна тайная тропа, по ней, хотя и с большим трудом, могут пройти люди и скот. Ее можно проискать год и не найти. Пользуются ей лишь раз в году для перегона стад, которые откармливаются на склонах горы и на равнине.

— Она всегда живет внутри горы, никогда не выходит?

— Нет, сын мой, Она там, где она есть.

К этому времени мы уже спустились на равнину, и я с восхищением любовался разнообразием и красотой субтропических цветов и деревьев; последние росли поодиночке или, большей частью, по три-четыре, преобладали высокие, похожие на вечнозеленый дуб. Встречалось там и много пальм, некоторые — выше ста футов, и самые большие и красивые древовидные папоротники, какие мне приходилось видеть; вокруг них висели тучи медоуказчиков и огромных бабочек. Множество было и всевозможных животных, включая носорогов: одни бродили среди деревьев, другие прятались в высокой перистой траве. Кроме носорогов, которых я уже упоминал, я видел тут целые стада буйволов, антилоп канна, квагга, черных лошадиных антилоп, самых прекрасных из всего этого семейства, не говоря уже о более мелкой дичи. Попались и три страуса, при нашем приближении они умчались, как снежинки, подхваченные сильным ветром. При виде такого изобилия дичи я не мог устоять — у меня был с собой легкий одноствольный «мартини», более тяжелое ружье пришлось оставить вместе с другими вещами, — и, увидев откормленную антилопу канна, которая терлась боком о дерево, я выпрыгнул из паланкина и постарался подползти к ней поближе. Она подпустила меня ярдов на восемьдесят, повернула голову и, глядя на меня, приготовилась к бегству. Я поднял ружье, прицелился над лопаткой — антилопа стояла ко мне боком — и выстрелил. Охотничий опыт у меня небольшой, но я никогда еще не стрелял с такой точностью и не убивал более великолепной добычи; большая антилопа взметнулась в воздух и упала замертво. Все носильщики остановились и наблюдали за моей охотой; увидев, что я свалил антилопу, они все дружно ахнули: неожиданный комплимент со стороны этих угрюмцев, которые, казалось, никогда ничему не удивляются. Группа наших сопровождающих кинулась разделывать тушу. Мне очень хотелось полюбоваться своей добычей, но сдержав себя, с мнимо равнодушным видом, как будто я всю жизнь только и убивал антилоп, я возвратился к паланкину, чувствуя, что поднялся на несколько ступеней в оценке амахаггеров, представ перед ними в роли необыкновенно могущественного волшебника. На самом же деле я никогда еще не видел канна на воле.

— Это поистине чудо, мой Бабуин, — восклицал Биллали. — Поистине чудо! Ты великий человек, хотя и такой урод. Никогда не поверил бы, если бы не видел своими глазами. И ты говоришь, что научишь меня убивать так же, как ты?!

— Конечно, отец, — легкомысленно пообещал я. — Это пустяки.

Но я тут же твердо решил про себя, что если «отец» Биллали будет когда-нибудь учиться стрелять, я лягу ничком на землю или спрячусь за ближайшее дерево.

После этого не произошло ничего достойного упоминания. За полтора часа до заката мы уже находились в тени вулканической громады, которую я описывал. Пока наши дюжие носильщики шли по руслу древнего канала, приближаясь к тому месту, откуда громадная бурая гора поднималась отвесными стенами вверх так высоко, что ее вершина терялась в облаках, я не отрывал от нее глаз. Она просто подавляла меня своим гордым одиночеством, торжественным величием. Мы поднимались по откосу, залитому ярким солнцем, но вечерние тени уже ползли сверху и постепенно погасили это сияние. В скором времени мы углубились в тоннель, прорубленный в каменной толще. Труд его строителей заслуживал всяческого восхищения; их, вероятно, были многие тысячи, и работать им пришлось долгие годы, если не века. До сих пор не представляю себе, как можно было осуществить подобную работу без какого-либо взрывчатого вещества, например, динамита. У этой дикой страны есть свои неразрешимые тайны. Я же могу лишь предположить, что все эти тоннели и пещеры были высечены народом государства Кор, который обитал здесь в далекие, незапамятные времена. При их постройке, как и для сооружения египетских пирамид, по-видимому, применялся подневольный труд десятков тысяч пленников, и длился этот труд не одно столетие. Что же это за народ?

Наконец мы поднялись до отвесной стены и увидели перед собой устье темного тоннеля, очень похожего на железнодорожные тоннели, построенные нашими инженерами в девятнадцатом столетии: оттуда бежал поток воды. Тут я должен заметить, что все это время мы шли вдоль потока — постепенно он превращался в реку, которая отклонялась от тоннеля направо. Половина тоннеля отводилась под русло потока, другая половина — футов на восемь повыше — служила дорогой. В самом конце канала поток уходил в сторону и дальше уже следовал по своему собственному руслу. У входа в пещеру наша процессия остановилась; пока наши сопровождающие зажигали прихваченные ими с собой глиняные светильники, Биллали сошел с паланкина и вежливо, но твердо сообщил мне, что Та-чье-слово-закон повелела завязать нам глаза, чтобы мы не могли запомнить тайных троп, ведущих через чрево горы. Я охотно согласился, но Джоб, который чувствовал себя много лучше, несмотря на переход, был в сильной тревоге; он опасался, что нам уготована та же участь, что и бедному Мухаммеду. Я постарался успокоить его, сказав, что раскаленных горшков под рукой у них нет, а чтобы их раскалить, надо еще зажечь костер. Лео много часов беспокойно ворочался в своем паланкине; наконец к глубокой моей радости, он погрузился в сон или забытье, поэтому не было никакой необходимости завязывать глаза. Повязки были из того самого желтоватого полотна, который амахаггеры использовали для своих одежд, если снисходили до ношения таковых. Первоначально я предполагал, что они изготавливают ткань сами, но позднее обнаружилось, что они берут ее из пещер, служащих склепами или усыпальницами. Повязка скреплялась узлом на затылке, затем, чтобы она не соскользнула, ее концы завязывались на подбородке. Надели повязку и Устане; для чего — я так и не знаю, может быть, опасались, что она выдаст нам тайные тропы.

Затем мы тронулись в путь; эхо шагов наших носильщиков раздавалось более гулко, плеск воды звучал с удвоенной силой, и я понял, что мы углубляемся в каменное чрево горы. Странно было чувствовать, что тебя несут неведомо куда, но я уже привык к странным ощущениям и был готов к любым неожиданностям. Поэтому я лежал спокойно, прислушиваясь к мерному топоту носильщиков и плеску воды и стараясь убедить себя, что все это доставляет мне удовольствие. Вскоре воины и носильщики завели ту самую тягучую песню, которую пели в первую ночь нашего пленения; впечатление было очень любопытное, но, к сожалению, не поддающееся описанию на бумаге. Воздух становился все более душным и спертым, я задыхался. Крутой поворот, еще один, третий, и вот уже не слышно плеска воды. Воздух посвежел, но повороты следовали один за другим, и это сбивало меня с толку. Все это время я пытался запомнить дорогу, мысленно составляя что-то вроде карты, на случай, если нам придется бежать; излишне говорить, все это оказалось пустой затеей. Еще полчаса — и я вдруг почувствовал, что мы на свежем воздухе. Сквозь повязку пробивался свет, дуновение прохлады овевало мои щеки. Через несколько секунд наш караван остановился, и я услышал голос Биллали; он приказал Устане снять свою повязку и развязать наши. Не дожидаясь, пока черед дойдет до меня, я сам распутал узел.

Как я и предполагал, мы оказались с другой стороны горы, под нависающей стеной. Вершина казалась отсюда ниже на добрых пятьсот футов, из чего можно было сделать вывод, что дно озера, а вернее обширного древнего кратера, где мы очутились, находится высоко над уровнем окружающей гору равнины. Итак, мы находились в огромной каменной чаше, схожей с той, что мы уже видели, только раз в десять больше. Я различал лишь угрюмые очертания утесов с противоположной стороны. Большая часть равнины была возделана; для предохранения от набегов больших стад крупного скота и коз огороды и поля были обнесены каменными заборами. Кое-где вздымались большие травянистые холмы, а в нескольких милях по направлению к центру я увидел силуэты колоссальных развалин. Ничего больше я не успел рассмотреть: нас окружили толпы амахаггеров, которые ничем не отличались от уже нам знакомых; ничего не говоря, они обступили нас так тесно, что мы ничего не видели из своих паланкинов. Вдруг из отверстий в отвесной каменной стене, как муравьи из муравейника, высыпали отряды воинов, возглавляемые начальниками с жезлами из слоновой кости. Поверх обычных леопардовых шкур все они носили полотняные одежды; как я понял, это была Ее личная стража.

Старший начальник подошел к Биллали, в знак приветствия приложил свой жезл наискось ко лбу и о чем-то несколько раз его спросил, о чем именно — я не расслышал, и, после того как Биллали ответил, все отряды в объединенном строю повернулись и прошествовали вдоль каменной стены; наша процессия последовала за ними. Пройдя около полумили, мы остановились перед входом в большую пещеру футов в шестьдесят высотой и восемьдесят в ширину, здесь Биллали сошел с паланкина и предложил нам с Джобом сделать то же самое. Лео, разумеется, был слишком болен, чтобы идти самому. Мы вошли в пещеру, освещенную косыми лучами заходящего солнца; лучи, однако, проникали не очень глубоко, дальше неярко мерцали светильники, их ряды тянулись, словно газовые фонари на пустынной лондонской улице. С первого же взгляда я увидел, что все стены покрыты барельефами, по своим темам сходными с инкрустациями на вазах: преимущественно любовные сцены, а также сцены охоты, картины пыток и казней с применением раскаленного горшка: они наглядно показывали, откуда наши хозяева заимствовали этот милейший обычай. Любопытно, что батальных сцен почти не было, зато много изображений поединков и состязаний по бегу и борьбе — доказательство того, что амахаггеры, то ли вследствие изоляции от внешнего мира, то ли благодаря своему могуществу, почти не подвергались нападениям врагов. Между барельефами стояли каменные колонны, испещренные совершенно не знакомыми мне письменами — во всяком случае, я уверен, что это не греческие, египетские, древнееврейские или ассирийские письмена. Более всего они походили на китайские иероглифы. Барельефы и надписи, которые находились у входа в пещеру, относительно сильно пострадали от времени, но в глубине почти все они выглядели точно так же, как в тот день, когда резчики завершили свой труд.

Объединенный отряд телохранителей выстроился в две шеренги, пропуская нас внутрь. Навстречу нам вышел человек в полотняном одеянии, он почтительно склонился, приветствуя нас, но не произнося ни слова, что и не удивительно, так как впоследствии мы узнали, что он глухонемой. На расстоянии двадцати футов от входа с обеих сторон, под прямым углом, ответвлялись широкие галереи, левую галерею охраняли два стражника, из чего я заключил, что там находятся покои самой владычицы. Правая галерея никем не охранялась, и глухонемой показал жестом, что туда нам и следует направляться. Сделав несколько шагов по освещенной галерее, мы остановились у дверного проема, занавешенного травяной шторой, похожей на занзибарскую циновку. Наш проводник с глубоким поклоном отодвинул штору и ввел нас в довольно просторное помещение, высеченное в каменной породе и, к моей великой радости, освещенное естественным светом, который лился из окошка, выходившего, очевидно, на равнину. В комнате стояло каменное ложе, застланное леопардовыми шкурами, рядом с ним — кувшины с водой для умывания.

Здесь мы оставили Лео — он все еще спал тяжелым сном — и Устане. Я заметил, что наш проводник окинул ее проницательным взглядом, как бы вопрошая: «Кто ты такая и по чьему повелению здесь находишься?» Затем он развел по таким же комнатам нас троих: Джоба, Биллали и меня.

Она

Позаботясь о Лео, мы с Джобом решили немедленно умыться и переодеться во все чистое, так как с тех пор, как пошла ко дну наша дау, мы ни разу не меняли одежды. К счастью, все наши вещи были сложены в вельботе, их доставили в целости и сохранности — утерялись только товары, которые предназначались для меновой торговли и подарков туземцам. Почти вся наша одежда была пошита из плотной и прочной серой фланели и оказалась очень удобной: куртка с поясом, рубашка и брюки из этой материи весили всего лишь четыре фунта, а это важное преимущество в тропиках, где обременительна каждая лишняя унция, к тому же фланель надежно защищала как от жары, так и от неожиданных похолоданий.

До самой смерти не забуду, какую радость мы испытали, когда вымылись, почистились и облачились в чистые фланелевые одежды. Единственно, чего нам не хватало для полного блаженства, — это куска мыла.

Позднее я узнал, что амахаггеры — нечистоплотность отнюдь не входит в число их недостатков — вместо мыла пользуются прокаленной землей, может быть, и не очень приятной на ощупь, но неплохо отмывающей грязь, надо только приноровиться.

К тому времени, когда я оделся, причесался и привел в порядок свою бороду, за неряшливый вид которой Биллали прозвал меня Бабуином, у меня разыгрался сильный аппетит. Поэтому я очень обрадовался, когда глухонемая девушка бесшумно откинула штору и красноречивым знаком, а именно: открывая свой рот и показывая на него пальцем, объяснила мне, что завтрак уже готов. Она провела меня в соседнюю комнату, куда мы еще не заходили: там уже сидел Джоб, к большому его смущению, также приведенный прелестной глухонемой девушкой. Помня о том, что он претерпел от некой пышногрудой особы, Джоб с подозрением относился к любой приближавшейся к нему девушке.

— Эти молодые девицы так обсматривают мужчин, сэр, что просто за них стыдно, — оправдывался он. — Сущее неприличие.

Эта комната была вдвое больше наших спален и, по-видимому, с самого начала предназначалась под трапезную, хотя не исключено, что жрецы и здесь занимались бальзамированием: должен сразу сказать, что все эти обширные катакомбы тысячелетиями служили для сохранения бренных останков великого вымершего народа, который создал все эти памятники искусства и который достиг непревзойденного совершенства в бальзамировании. По обеим сторонам комнаты тянулись каменные столы шириной примерно в три фута и высотой в три фута шесть дюймов, они были высечены вместе с комнатой и составляли одно целое с полом. По бокам столы были стесаны наискось, так, чтобы там могли поместиться колени сидящих на каменных скамьях, которые близко примыкали к столам. Оба стола кончались прямо под окошками, откуда струились и свет и свежий воздух. Тщательно осмотрев оба стола, я обнаружил между ними разницу, которая сначала ускользнула от моего внимания, а именно: один из них, тот, что налево, явно употреблялся не для еды, а для бальзамирования: в его каменной столешнице было пять длинных и широких, хотя и мелких углублений, соответствующих форме человеческого тела, со специальной выемкой для головы и мостиком для шеи; эти углубления отличались размерами: в них можно было положить и рослого мужчину, и малого ребенка; для стекания жидкости по всей поверхности были проделаны сквозные отверстия. А если требовалось и еще какое-либо подтверждение, достаточно было посмотреть на прекрасно сохранившиеся барельефы, где последовательно изображались смерть, бальзамирование и погребение длиннобородого старика — очевидно, древнего монарха или важного вельможи.

Первый рельеф воспроизводил сцену его смерти. Старик покоился на ложе с четырьмя изогнутыми ножками, которые заканчивались круглыми утолщениями и напоминали нотные знаки. Ложе окружали плачущие женщины с распущенными волосами и дети. Далее следовала сцена бальзамирования: нагое тело лежало на столе с точно такими же углублениями, как и на том, что стоял в комнате, — возможно, это был тот же самый стол. Бальзамировщиков было трое: один руководил всей работой, второй держал воронку, похожую на фильтр для процеживания портвейна, ее узкий конец был вставлен в разрез на груди, сделанный, несомненно, для вливания в аорту, в то время как третий, широко расставив ноги, склонялся над телом и аккуратно наливал в воронку какую-то кипящую жидкость из большого кувшина. Любопытно было, что и человек с воронкой, и человек с кувшином свободной рукой зажимали нос, то ли спасаясь от зловония, то ли оберегая себя от, возможно, вредных ароматических испарений, последнее представляется мне более вероятным. Не менее любопытно, что у всех троих на лице были повязки с прорезями для глаз — для чего они, я не могу объяснить.

Третий барельеф изображал расставание с покойным. Холодный и закоченелый, в своем полотняном одеянии, возлежал он на таком же каменном ложе, что было и в первой пещере, где я останавливался. В его изголовье и изножье горели светильники, рядом стояли несколько красивых инкрустированных ваз: очевидно, они были наполнены провизией. По всей комнате теснились плакальщицы и музыканты: они играли на каком-то инструменте, с виду похожем на лиру: в ногах у покойного стоял человек с саваном, которым он готовился прикрыть его тело.

Эти барельефы, даже если смотреть на них просто как на произведения искусства, были настолько замечательны, что уже одно это оправдывает мое затянутое описание. Однако не меньший, может быть, интерес они представляли как точные, достоверные во всех своих подробностях картины погребальных обрядов, которые совершались давно уже вымершим народом; я даже поймал себя на мысли, как позавидовали бы мне некоторые мои друзья, если бы, сидя за столом, я описал им эти удивительные шедевры. Возможно, они сказали бы, что это плод моей фантазии, хотя каждая страница этой повести свидетельствует, что я ни на йоту не отклоняюсь от правды: вымыслить подобное было бы просто невозможно.

Но возвращаюсь к повествованию. После беглого знакомства с барельефами я вместе с Джобом и Биллали уселся позавтракать, еда была превосходная: вареная козлятина, свежее молоко и лепешки из муки грубого помола, все это подавали на чистых деревянных подносах.

Подкрепив силы, мы с Джобом отправились проведать больного, а Биллали поспешил к их владычице, чтобы выслушать ее повеления. Бедный Лео был в тяжелейшем состоянии. Полная апатия сменилась горячечным бредом: он нес что-то несвязное о лодочных гонках на Кеме и порывался вскочить с ложа. Когда мы вошли, Устане удерживала его силой. Я заговорил с ним, мой голос как будто успокоил его, он перестал метаться, и нам даже удалось уговорить его принять хинин.

Я просидел с ним около часа; за это время в комнате стало так темно, что я различал золотой блеск волос Лео, голова которого покоилась на подушке, сделанной нами из мешка, прикрытого одеялом; тут вдруг прибыл Биллали, исполненный сознания собственной важности; он сообщил, что Она соблаговолила выразить желание видеть меня, подобная честь, добавил он, оказывается очень немногим. Он был, по-видимому, неприятно поражен хладнокровием, с которым я принял эту монаршью милость, но, откровенно сказать, я не чувствовал ни малейшего одушевления при мысли, что увижу дикую темнокожую царицу, пусть даже обладающую неограниченной властью, непостижимо загадочную; к тому же я сильно беспокоился за жизнь моего дорогого Лео; это чувство вытеснило все другие. Тем не менее я встал, намереваясь последовать за Биллали, и в этот миг увидел на полу что-то поблескивающее, нагнулся и подобрал свою находку. Читатель, надеюсь, помнит, что вместе с черепком вазы в серебряной корзинке мы нашли сплавного скарабея с круглым О, изображением гуся и любопытными иероглифами, означающими «Сутен се Ра», или «Царственный сын солнца». Скарабей был невелик, и Лео в свое время вделал его в кольцо-печатку; этот перстень я и подобрал. Он, видимо, уронил его во время лихорадки, когда был без памяти. Боясь, как бы перстень не потерялся, я надел его на свой мизинец и последовал за Биллали, оставив с Лео Джоба и Устане.

Мы прошли через коридор, пересекли большую, похожую на придел храма пещеру и углубились в коридор с другой стороны, охраняемый двумя неподвижными стражами. При нашем приближении они склонили головы в знак приветствия и, подняв свои длинные копья, приложили их наискось ко лбам, точно так же, как это делали военачальники своими жезлами из слоновой кости. Пройдя между ними, мы оказались в галерее, такой же как и с нашей стороны, но ярко освещенной. Через несколько шагов нас встретили четверо глухонемых — двое мужчин и две женщины. Они низко поклонились и повели нас — впереди женщины, мужчины сзади — мимо задернутых занавесками дверных проемов, где, как я впоследствии узнал, жили Ее прислужники. Еще несколько шагов — и мы уперлись в дверь в конце коридора. И здесь стояли два стража в белых, вернее, желтоватых одеяниях, они с поклоном пропустили нас через тяжелые шторы в пещеру размером футов в сорок в длину и ширину. Около восьми-десяти женщин, почти все молодые и красивые, со светлыми волосами, сидели тут на подушках, вышивая на пяльцах. И они были глухонемыми. В дальнем конце этой пещеры, освещенной светильником, виднелся дверной проем, закрытый тяжелыми, восточного вида полотнищами: возле него с низко опущенными головами и скрещенными — в знак смирения и послушания — руками стояли две особенно красивые девушки. Когда мы подошли ближе, они протянули руки и отодвинули шторы. И тут Биллали совершил нечто, сильно меня удивившее. Почтенный старый джентльмен — ибо в глубине души он истинный джентльмен — поспешно опустился на четвереньки — и пополз в такой, прямо сказать, малопристойной позе, подметая пол своей длинной белой бородой. Я пошел за ним, стоя. Обернувшись, он крикнул мне через плечо.

— На четвереньки, мой сын! На четвереньки, мой Бабуин! Сейчас мы предстанем перед нашей повелительницей и, если ты не выкажешь должного почтения, она разразит тебя на месте!

Я в страхе остановился. Колени мои подгибались, но я все же остался на ногах. Ведь я британец, пристало ли мне подползать к какой-то дикарке, как будто я обезьяна не только по прозвищу, но и всамделишняя. Нет, ни за что! — подумал я. — Разве что ради спасения собственной жизни — только в этом случае! Опустись на колени, и ты уже всегда будешь пресмыкаться, ведь это равносильно открытому признанию своей неполноценности. У нас, британцев, врожденное отвращение к раболепству; может быть, это так называемый предрассудок, но многие так называемые предрассудки зиждятся на здравом смысле; с этой мыслью я смело последовал за Биллали. Мы оказались в комнате, значительно меньшей, чем зал, через который только что прошли; стены здесь были сплошь увешаны расшитыми полотнищами, очень похожими на дверные шторы: позже я узнал, что их-то вышивкой и занимались глухонемые девушки в зале; отдельные полосы ткани затем соединялись вместе. В комнате стояло несколько диванов из прекрасного черного дерева, инкрустированного слоновой костью; весь пол был устлан паласами или коврами. В дальнем конце располагался, видимо, то ли большой альков, то ли еще одна комнатка, задрапированная шторами, сквозь которые изнутри пробивался свет. Никого, кроме нас, здесь не было.

Старый Биллали продолжал медленно, с большим трудом ползти, а я следовал за ним, изо всех сил стараясь сохранять достоинство. Но признаюсь, мне это не удавалось. Не так-то легко сохранять достоинство, если перед тобой ползет, как змея, старый человек, да еще приходится на каждом шагу задерживать ногу в воздухе или останавливаться после каждого шага, подобно Марии Стюарт, шествующей на плаху в шиллеровской трагедии. Полз Биллали очень неуклюже, да и годы, вероятно, сказывались, поэтому двигались мы очень долго. Я шел по пятам за стариком, и меня сильно подмывало дать ему хорошего пинка в зад. Со стороны я походил, вероятно, на ирландца, гонящего свинью на базар, а ведь я должен был предстать перед ее величеством, царицей дикарей; при этой мысли я едва не разразился громким хохотом. Стараясь подавить эту неуместную веселость, я высморкался, чем привел старого Биллали в полнейший ужас: он обернулся, скорчил жуткую гримасу и пробормотал:

— О мой бедный Бабуин!

Когда мы наконец добрались до штор, Биллали простерся ничком, вытянув перед собой руки, впечатление было такое, будто он умер, — и я стоял, оглядываясь, не зная, что делать. Неожиданно я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд: кто-то смотрел на меня из-за штор. Того, кто смотрел, я не видел, но очень хорошо чувствовал его — или ее — взгляд, и это приводило меня в необычно нервозное, даже испуганное состояние, почему — я и сам не знаю. Что-то странное было в самой обстановке этой комнаты, которая казалась совершенно пустынной, несмотря на великолепные вышивки и мягкое мерцание светильников, более того, они как будто бы даже усиливали это ощущение, ведь освещенная улица выглядит ночью пустыннее, чем темная. Ничто здесь не нарушало тишину; Биллали продолжал лежать как мертвый перед тяжелыми шторами; из-за них струился густой аромат благовоний, который восходил к сумраку сводчатого потолка. Минута шла за минутой, все еще не было никаких признаков жизни, шторы не шевелились, но я продолжал чувствовать взгляд неведомого существа: этот взгляд пронизывал меня насквозь, вселяя необъяснимый ужас, на лбу у меня выступили капли пота.

Наконец шторы всколыхнулись. Кто же скрывается за ними? Нагая дикарка-царица, томная восточная красавица или современная молодая дама, пьющая свой вечерний чай? Появление любой из трех не удивило бы меня, я уже утратил способность удивляться. Шторы всколыхнулись снова, и в просвете между ними появилась необыкновенно прекрасная, белая (да, белая, как снег) рука с длинными сужающимися пальцами, заканчивающимися розовыми ногтями. Рука отодвинула штору, и я услышал очень мягкий, похожий на серебристое журчание ручья голос.

— О иноземец, — произнес голос на чистом классическом арабском языке, который сильно отличался от варварского наречия амахаггеров. — О иноземец, что внушило тебе такой страх?

Я и в самом деле испытывал сильный страх, но льстил себе надеждой, что это никак не отражается на моем лице, ибо я хорошо владею собой, поэтому я был несколько удивлен. Прежде чем я нашелся, что ответить, передо мной появилась высокая женская фигура. Я говорю фигура, потому что вся она с головы до пят была закутана в мягкую, полупрозрачную, белую ткань, которая очень походила на саван: казалось, я вижу перед собой покойницу. И все же такое впечатление было явно обманчивым, ибо сквозь тонкие покрывала отчетливо просвечивала розовая плоть. Дело, очевидно, заключалось в самой драпировке, случайной или, что более вероятно, намеренной, покрывал. Как бы там ни было, при появлении этого призрака мой страх стал еще сильнее, волосы поднялись дыбом, ибо я явственно ощущал присутствие какой-то сверхъестественной силы. И в то же время было совершенно очевидно, что передо мной не запеленатая мумия, а высокая, необыкновенно гармонично сложенная и прекрасная женщина с неповторимой змеиной грациёй. При каждом движении ее руки или ноги плавно колыхалось все тело, что-то неотразимое было в изгибе ее шеи.

— Что внушает тебе такой страх, о иноземец? — повторил голос, сладостная мелодия которого проникала в самую глубь сердца. — Неужто во мне есть что-либо, способное напугать мужчину? Если так, то мужчины сильно изменились за то время, что я их знаю. — Она с кокетливым видом повернулась и подняла руку, чтобы я мог полюбоваться красотой ее руки и пышных, цвета воронового крыла волос, которые мягкими волнами спадали по белоснежным одеждам почти вплоть до сандалий.

— Если мне что-нибудь и внушает страх, то это твоя дивная красота, о царица, — скромно отозвался я, не найдя более подходящего ответа, и мне послышалось, будто все еще простертый на полу Биллали тихо шепнул:

— Неплохо сказано, мой Бабуин! Совсем неплохо!

— Я вижу, что мужчины еще не разучились улещать нас, женщин, лживыми словами, — ответила она с легким смехом, похожим на отдаленный звон серебряных колокольчиков. — А испугался ты, иноземец, потому, что мои глаза читали твои тайные мысли. Но будучи лишь слабой женщиной, я прощаю тебе ложь, сказанную столь учтиво. А теперь поведай мне, зачем вы прибыли в страну обитателей пещер, в страну, где изобилуют болота, где водятся злые духи и витают тени далекого прошлого? Что вы хотите видеть? Неужто вы так дешево цените свои жизни, что бросаете их на ладонь Хийи, Той-чье-слово-закон? Откуда ты знаешь язык, на котором я говорю. Ведь это древний язык, прелестная дочь старо-сирийского. Неужто еще люди на нем разговаривают? Ты видишь, я обитаю в пещерах, среди мертвецов, и ничего не ведаю, да и не хочу ведать о делах людских. И живу я, о иноземец, воспоминаниями, а мои воспоминания покоятся в усыпальнице, высеченной моими же собственными руками; истинно сказано, что дитя человеческое творит зло на пути своем. — Тут ее чудесный голос дрогнул; у нее вырвался какой-то нежный звук, подобный щебету лесной птицы. Но заметив валяющегося на полу Биллали, она сразу же опомнилась.

— И ты здесь, старик? Расскажи мне, почему такой непорядок в твоем семействе. Мои гости, я слышала, подверглись нападению. Эти скоты, твои сыновья, хотели надеть раскаленный горшок на одного из них и съесть, и если бы не получили мужественный отпор, то перебили бы всех моих гостей, а даже я не могу возвратить жизнь в тело, уже ею покинутое. Что это значит, старик? Что ты можешь сказать в свое оправдание? Говори, не то я передам тебя вершителям моего возмездия. — Ее голос высоко поднялся в гневе, зазвенел, отдаваясь от каменных стен с холодной отчетливостью. Сквозь полупрозрачное головное покрывало ярко сверкнули глаза. Бедный Биллали, а я был убежден, что он человек бесстрашный, буквально затрясся от ужаса.

— О Хийя! О владычица! — взмолился он, не отрывая седой головы от пола. — Я знаю, что ты столь же милосердна, сколь и велика, я же твой послушный раб. Тут нет моей вины. Все это затеяли плохие сыновья, в мое отсутствие. Они поддались на подговоры женщины, отвергнутой одним из твоих гостей — Свиньей, и в соответствии с древним обычаем этой страны хотели съесть жирного черного чужеземца, который прибыл вместе с твоими гостями — Бабуином и Львом, что сейчас болен, так как относительно этого черного ты не дала никаких повелений. Но когда Бабуин и Лев поняли, что замышляют мои плохие сыновья, они убили женщину, а заодно и своего слугу, чтобы спасти его от раскаленного горшка. Тогда эти исчадья зла, отродья Злого Духа, обитающего в глубокой пещере, жаждая крови, бросились на Льва, Бабуина и Свинью. Схватка была доблестная. Твои гости, о Хийя, сражались как настоящие мужчины, многих убили: они продержались, пока не пришел я и не спас их. Тех же, кто дерзнул нарушить твою волю, я отослал сюда, в Кор, на суд твоего величества. Они уже здесь!

— Я знаю, старик. Завтра же в большом зале я свершу правосудие. Тебя я, хотя и очень неохотно, прощаю. Следи за своим семейством лучше. Иди!

Биллали с поразительным проворством поднялся на колени, трижды наклонил голову и пополз прочь, по-прежнему метя белой бородой пол; наконец он исчез за шторами, и я остался наедине с этой ужасной и такой неотразимо пленительной женщиной. Мое сердце было в сильной тревоге.

Айша открывает лицо

— Итак, — заговорила Она, — этот седобородый старый глупец ушел. Как мало мудрости обретает человек в этой жизни! Он зачерпывает ее пригоршнями, но она, как вода, уходит у него меж пальцев; и если на ладонях остается хоть несколько капель, целый сонм глупцов громко изъявляет свой восторг: «Смотрите! Вот истинный мудрец!» Разве это не так? Но как тебя зовут, о иноземец? Старик окрестил тебя Бабуином, — засмеялась Она. — Таков уж обычай у этих дикарей, обделенных даром воображения: в поисках подходящих прозвищ они обращаются к названиям животных. Как зовут тебя в твоей собственной стране, о иноземец?

— Холли, царица! — ответил я.

— Холли? — Она с трудом выговорила мое имя, но в ее устах оно звучало восхитительно. — А что это значит?

— Остролист, дерево с колючими листьями.

— Что ж, ты и впрямь подобен колючему дереву. Ты силен и уродлив на вид, но если моя мудрость не обманывает меня, в глубине души честен и верен, из тех, на кого можно положиться. К тому же ты человек размышляющий. Не стой там, Холли, зайди в комнату и сядь подле меня. Я не хотела бы, чтобы ты пресмыкался передо мной, как все эти рабы. Я утомилась от их поклонения и страха, по временам они так мне надоедают, что я готова разразить их на месте, лишь бы только видеть, как их лица побелеют от ужаса; может быть, это развлекло бы меня.

И своей белоснежной рукой она отдернула штору, пропуская меня.

Я внутренне содрогнулся. Эта женщина была поистине ужасна. За шторами находился большой, около двенадцати футов на десять, альков, где стояли диван и стол с фруктами и поблескивающий водой. К столу, с дальнего конца, примыкал каменный фонтанчик, также наполненный чистой водой. Уютно мерцали светильники-вазы, воздух и драпировки были напитаны тонким ароматом. Аромат исходил и от пышных волос и белых, облегающих одеяний самой царицы. Я вошел в альков и остановился в нерешительности.

— Садись, — пригласила Она, показывая на диван. — Пока еще у тебя нет никаких причин опасаться меня. А если они и будут, опасения твои продлятся недолго, потому что я убью тебя. Так что успокойся.

Я сел на диван около фонтанчика, она медленно опустилась на другой край дивана.

— Ну, а теперь, Холли, — продолжала она, — поведай мне, откуда ты знаешь арабский язык. Я очень люблю этот язык, ибо он мой родной, по происхождению я аравитянка — «аль-араб аль-ариба». Наш праотец Яруб, сын Кахтана, родился в древнем прекрасном городе Озал, в провинции Йемен «Счастливая». Но ты говоришь с неприятным для меня выговором. В твоей речи нет сладостной музыки, присущей языку племени Хамьяр, который я слышала с детства. Не узнаю я и некоторых слов; такова и речь амахаггеров, которые так осквернили арабский язык, что, обращаясь к ним, я должна говорить как будто на другом языке.[48]

— Я изучал арабский язык в течение многих лет, — ответил я. — На нем и поныне еще говорят в Египте и других странах.

— Стало быть, на нем еще говорят и Египет еще существует? И какой же фараон восседает сейчас на престоле? Потомок Перса Оха,[49] или Ахемениды уже не царствуют, времена Оха безвозвратно канули в забвение?

— Персы покинули Египет две тысячи лет назад, их место заняли Птолемеи, римляне и многие другие; династии расцветали, правили Нильской Землей, а затем, когда наступало урочное время, свершалось их падение, — ответил я, озадаченный. — Знаешь ли ты что-нибудь о персе Артаксерксе?

Она промолчала, только улыбнулась, и меня вновь окатило холодком.

— А Греция? — спросила она. — Существует ли еще Греция? Я так любила греков. Они прекрасны, как день, и умны, но нравы необузданного и ветреного.

— Да, — сказал я, — Греция все еще существует. Но нынешние греки не те, что прежде, а сама Греция — жалкое подобие той, что была некогда.

— Так. А иудеи — они все еще в Иерусалиме? Стоит ли еще храм, возведенный великомудрым царем, и какому богу в нем поклоняются? И явился ли в мир их Мессия, чей приход они предвозвещали так громогласно? Владычествует ли он миром?

— Иудеи рассеялись по всему миру, Иерусалима, такого, каким он был, больше нет. Что до того капища, который построил Ирод…

— Ирод? — повторила она. — Я не слышала этого имени. Но продолжай.

— Римляне предали его огню, и над пожарищем взвились римские орлы. Иудея отныне пустыня.

— Вот как! Они были великим народом, эти римляне, устремлялись прямо к своей цели и добивались ее, как орлы, настигали свою добычу. Они были как сама Судьба и там, где они проходили, воцарялся мир.

— Solitudinem faciunt, pacem apellant,[50] — сказал я.

— Так ты знаешь и латинский? — удивилась она. — Каким странным звоном по прошествии стольких веков отдается он у меня в ушах! Но твой выговор сильно отличается от того, что я слышала? Кто написал это изречение? Я его не знаю, но оно верно и достойно великого народа, каким были римляне. Наконец-то я встретила человека ученого, сохраняющего в своих ладонях влагу знания. И знаешь ли ты и греческий?

— Да, о царица, и немного древнееврейский, но говорю я на этих языках не очень хорошо. Теперь они мертвые языки.

С детской радостью она захлопала в ладоши.

— Я вижу, что и на уродливом дереве могут произрастать плоды мудрости. О Холли! Ты так и не рассказал мне об этих иудеях, которых я ненавидела, ибо они называли меня «язычницей», когда я проповедовала им свою философию. Явился ли их Мессия и правит ли он ныне миром?

— Да, он явился, — почтительно ответил я. — Но явился Он бедный и униженный, и иудеи не признали Его. Они избили Его и распяли, но Его слова и деяния продолжают жить, ибо Он — Сын Божий, воистину он правит полмиром, хотя и не всей землей.

— Ах, яростные волки, — сказала она, — приверженцы Здравого Смысла и многобожцы — златолюбивые и раздробленные на секты. Я будто воочию вижу их темные лица. Так значит, они распяли своего Мессию? Верю, верю. Что им до того, что он Сын Святого Духа, если это, конечно, так, но об этом мы поговорим потом. Они отринули бы любого бога, который явился бы к ним без подобающего великолепия, не во всем блеске могущества. Этот избранный народ, сосуд Бога, которого называют они Иеговой, сосуд Ваала, и сосуд Асторет, и сосуд египетских богов, — спесив и высокомерен, он жаждет всего, что сулит богатство и власть. Так, значит, они распяли своего Мессию, ибо Он явился в скромном обличии, и ныне они рассеяны по всей земле. Но ведь один из их пророков предсказал, что так оно и будет, я помню. Ну что ж, поделом им: они разбили мое сердце, эти иудеи: они причина моего ожесточения, причина того, что я укрылась в этой пустыне, некогда обиталище великого народа. Когда я проповедовала свою мудрость в Иерусалиме, по наущению седобородых ханжей и раввинов они забрасывали меня камнями у ворот храма. Смотри, вот след! — Резким движением она обнажила округлую руку и показала на небольшой красноватый шрам, который резко выделялся на молочно-белой коже.

Я испуганно отшатнулся.

— Прости меня, о царица, — сказал я. — Мои мысли в полном смятении. Почти два тысячелетия миновало с тех пор, как иудейского Мессию распяли на Голгофе. Как же ты могла проповедовать свою философию еще до Его прихода? Ты ведь женщина, не бесплотный дух. Может ли бренный человек жить две тысячи лет? Не подшучиваешь ли ты надо мной, о царица?

Она откинулась на спинку дивана и сквозь свою белую вуаль устремила на меня пристальный взгляд, который, казалось, проникал в самую глубь моего сердца.

— О человек! — заговорила она медленно, обдумывая каждое слово. — Я вижу, в мире остается еще много тебе неведомого. Неужто и ты, подобно иудеям, считаешь, будто все сущее обречено на смерть? А я говорю тебе: ничто не умирает. Нет Смерти, есть только Превращение, Переход. Смотри! — Она показала на барельефы. — Трижды по две тысячи лет минули с тех пор, как злотворное дыхание чумы погубило великий народ, который высек эти изваяния. Но этот народ жив: может быть, в этот самый час над нами витают души усопших. — При этих словах она оглянулась кругом. — Иногда мне даже кажется, будто я вижу их воочию.

— Да, но для всего мира они мертвы.

— Только на время, даже и для мира они возрождаются снова и снова. Я, да, я, Айша, — так меня зовут, о иноземец, говорю тебе, что жду возрождения своего умершего возлюбленного; я живу здесь в ожидании, когда он отыщет меня, ибо здесь, и только здесь нам суждено встретиться. Мое могущество поистине беспредельно, моя красота превосходит красоту греческой Елены, которую воспевали певцы, моя мудрость обширней — да, глубже и много обширней, чем мудрость Соломона, я познала тайны земли и ее сокровищ и могу пользоваться ими в своих целях; мне удалось, пусть на время, отсрочить то, что вы называете Смертью, и что в сущности является лишь Переходом, но я заточила себя в этой стране среди варваров, которые хуже скотов, как ты думаешь, о иноземец, почему?

— Не знаю, — смиренно ответил я.

— Потому что я жду возвращения своего возлюбленного. Возможно, моя жизнь и была порочна — не знаю, ибо кто может определить, что есть порок и что есть добро? — поэтому я боюсь умереть, даже если бы и могла, но я не могу — пока не могу — пока не придет мой час. Не могу я и отправиться на поиски возлюбленного, ибо меж нами может встать непреодолимая стена. Да и так легко заблудиться в тех беспредельных пространствах, где извечно скитаются планеты. Но даже если пять тысячелетий бесследно растают под куполом Времени, как тают облачка во мраке ночи, мой любимый непременно возродится и, повинуясь закону более могущественному, чем человеческая воля, найдет меня здесь, где знавал прежде, и нет сомнений, что его сердце смягчится и отпустит мне вину, ибо виновата я перед ним, но даже если он и не узнает меня, то все равно полюбит: не устоять ему перед моей красотой. Вот только не дано мне знать, когда это произойдет: через пять тысяч лет или завтра.

Я был до того ошеломлен, что не мог ничего ответить. Рассудок мой отказывался допустить возможность подобного.

— И все же, о царица, — наконец заговорил я, — пусть даже люди возрождаются снова и снова, у тебя совсем другая судьба, если, конечно, ты говоришь правду. — Она вскинула голову, и, заметив, как сверкнули глаза под покрывалом, я поспешил добавить. — Ты же никогда еще не умирала.

— Да, — ответила она, — благодаря случаю и благодаря своей мудрости я сумела разрешить одну из величайших тайн этого мира. Если существует жизнь, о иноземец, то почему же нельзя ее продлить? Что такое десять, двадцать или пятьдесят тысяч лет в истории жизни. За десять тысяч лет дожди и бури стачивают горную вершину всего на какую-нибудь пядь. За две тысячи лет эти пещеры не переменились, ничто не переменилось, кроме животных и людей, которые мало чем отличаются от животных. Пойми: тут нет ничего удивительного. Да, сама по себе жизнь удивительна, но в ее продлении нет ничего удивительного. Природа, как и ее дитя Человек, имеет живую душу, и тот, кто сможет уловить ее эманацию, будет жить вместе с ней. Не вечно, разумеется, потому что и природа не вечна, и он умрет, как луна. И самой Природе суждено умереть, говорю я, вернее, перейти в другое обличие и погрузиться в сон, который будет длиться до ее возрождения. И когда же она умрет? Я думаю, это время еще не наступило, и, покуда она живет, будет жить и тот, кто проник в ее сокровенные тайны. Я смогу проникнуть не во все, а лишь в некоторые ее тайны, но я знаю больше, чем кто-либо иной до меня. Я не сомневаюсь, что и для тебя это великое таинство, и не хочу сейчас озадачивать им твой разум. В другой раз, если у меня будет желание, я открою тебе больше, но может случиться и так, что я никогда больше не заговорю об этом. А тебе не хочется знать, как я получила весть о вашем прибытии и как спасла ваши головы от раскаленных горшков?

— Да, о царица, — тихо произнес я.

— Тогда посмотри на воду. — И она показала на фонтанчик, затем нагнулась и простерла над ним руку.

Я встал. Вода тут же, у меня на глазах, потемнела. В следующий миг она просветлела, и я с необыкновенной отчетливостью увидел наш бот, стоящий в канале. На днище его спал Лео, накрытый с головой курткой, чтобы его не кусали москиты; я, Джоб и Мухаммед, идя по берегу, тянули бечевку.

Откинув голову, я закричал, что это колдовство, ибо вся эта сцена хорошо запечатлелась в моей памяти.

— Нет, нет, о Холли, — ответила она, — считать, что это волшебство, невежественно. Волшебства нет — есть только знание тайн Природы. Эта вода — мое зеркало, в нем я — если у меня появится такое желание, а это бывает не часто — могу видеть картины происходящего. И показать тебе прошлое, если оно имеет какую-то связь с этой страной, с тем, что помню я или ты. Если хочешь, припомни какое-нибудь лицо, и оно сразу изобразится на воде. Правда, я еще не постигла всей тайны — будущее от меня скрыто. Но, должна тебе признаться, это старый секрет: его знали еще много веков назад арабские и египетские колдуны. Так вот, как-то раз я вспомнила об этом старом канале — прошло уже двести веков с тех пор, как я плыла по нему, — и мне захотелось взглянуть на него. Я увидела лодку, троих людей, идущих по берегу, и еще одного, спящего в лодке: его лицо я не могла разглядеть, но это был молодой человек благородного вида; я послала своих людей и спасла вас. А теперь ступай. Нет, погоди, расскажи мне об этом молодом человеке, которого старик называет Львом. Я хотела бы взглянуть на него, но ты говоришь: он болен лихорадкой, к тому же был ранен в стычке.

— Он очень болен, — печально проговорил я. — Помоги ему, царица, ведь ты, конечно, знаешь искусство врачевания.

— Конечно, я могу исцелить его, но почему ты говоришь с таким беспокойством? Ты любишь этого юношу? Уж не твой ли он сын?

— Мой приемный сын, о царица. Повели принести его сюда.

— Нет. Давно ли началась лихорадка?

— Сегодня третий день.

— Подождем еще день. Может быть, он сам переборет болезнь; лучше бы обойтись без моего вмешательства, ибо применяемые мною лекарства сотрясают самые основы жизни. Но если завтра вечером, к тому часу, когда началась болезнь, ему не полегчает, я приду и исцелю его. Кто за ним ухаживает?

— Наш белый слуга — тот, кого Биллали называет Свиньей, и еще… — тут я запнулся, — и еще девушка по имени Устане, очень красивая девушка из этой страны; увидев Лео впервые, она подошла и обняла его, с тех пор она не отходит от него ни на шаг; таков, я понимаю, обычай твоего народа, о царица.

— Моего народа? Не говори мне о моем народе! — запальчиво возразила она. — Эти рабы не мой народ; они только псы, исполняющие мои повеления; что до их обычаев, то я не желаю их и знать. И не называй меня «царицей» — мне надоело все это раболепие, все эти пышные титулы — зови меня просто Айша; это имя сладостно для моего слуха, оно — эхо минувшего. Так ты сказал — Устане? Уж не та ли она, против которой меня предостерегали и которую я сама предостерегала? Уж не она ли… погоди, я посмотрю. — Она нагнулась, сделала пасс над водой и пристально в нее вгляделась.

На гладкой поверхности воды, как в зеркале, отразились благородные черты лица Устане. Склонив голову, девушка с бесконечной нежностью смотрела вниз, и на ее правое плечо свешивались длинные каштановые локоны.

— Да, — тихо подтвердил я, в смятении при виде этого чуда. — Смотрит на спящего Лео.

— Лео, — раздумчиво повторила Айша. — Но ведь по-латыни это означает «Лев». На этот раз старик подобрал удачное прозвище… Странно, очень странно, — продолжала она как бы про себя. — Он так похож… нет, это невозможно. Она нетерпеливо провела рукой над фонтанчиком. Вода потемнела, изображение исчезло не менее безмолвно и таинственно, чем появилось; только светильник отражался теперь на глади живого зеркала.

— Нет ли у тебя каких-нибудь просьб ко мне, о Холли, — спросила она после короткого молчания. — Вам придется тут нелегко, ибо эти люди — дикари и не знают обычаев людей утонченных. Сама я живу просто, вот моя еда, — она показала на фрукты, лежащие на маленьком столике. — Я не ем ничего, кроме фруктов — фрукты, лепешки, немного воды. Я велела своим девушкам прислуживать тебе. Все они, ты знаешь, глухонемые, поэтому на них вполне можно положиться: надо только уметь читать по их лицам и понимать их знаки. Понадобилось много веков и немало труда, чтобы вывести особую породу слуг — глухонемых, но в конце концов мне это удалось. Хотя и не с первого раза. Выведенная мною вначале порода слуг оказалась безобразной, и я постаралась, чтобы она прекратилась; эти же девушки, как видишь, очень красивы. Однажды я даже вывела породу людей-великанов, но тут против меня ополчились законы природы — все эти великаны вымерли. Какие же у тебя просьбы?

— Только одна, — ответил я с наигранной смелостью. — Я хотел бы увидеть твое лицо.

Весело зазвенели колокольчики ее смеха.

— Подумай, Холли, — ответила она. — Хорошенько подумай. Ты знаешь древние греческие сказания о богах? Некий Актеон, как ты помнишь, погиб жалкой смертью из-за того, что загляделся на богиню Артемиду. Если я открою тебе лицо, та же участь может постичь и тебя, ты падешь жертвой бесплодных желаний, ибо знай, что я не для тебя и не для кого-либо другого, кроме одного человека: он ушел, но должен возвратиться.

— Воля твой, Айша, — сказал я, — я не боюсь твоей красоты. Мое сердце давно уже отвратилось от таких соблазнов, как женская красота, недолговечный цветок.

— Здесь ты ошибаешься, — сказала она, — моя красота не отцветает. Она будет жить, покуда живу я сама; все же, если ты — о безрассудный человек — настаиваешь, я исполню твое желание; но не упрекай меня, если страсть обуздает тебя, как египетские наездники обуздывали диких коней. Никто из тех, кто видел мою красоту, никогда не сможет ее забыть, вот почему я вынуждена закрываться даже среди этих дикарей, чтобы они не досаждали мне и не пришлось бы их убивать. Так ты настаиваешь?

— Да, — ответил я, не в силах противиться любопытству.

Она подняла белые округлые руки — никогда в жизни не видел я более красивых рук — и медленно, очень медленно вытащила какую-то заколку под волосами. И вдруг все ее покрывала, которые чем-то напоминали саван, упали на пол; осталось лишь облегающее белое платье, которое, казалось, только подчеркивало совершенство ее необыкновенно стройной и статной фигуры, полной сверхъестественной жизни и такой же сверхъестественной грации. На ногах у нее были сандалии с золотыми пряжками. Ни один ваятель не создавал еще таких дивных лодыжек. Платье перехватывал массивный золотой пояс в виде двуглавой змеи; меня поразила гармоничность и чистота линий ее стана. Переведя взгляд еще выше, я увидел — под скрещенными руками — светлое серебро ее груди. Когда же я наконец посмотрел на ее лицо, то — поверьте, я ничуть не преувеличиваю, — буквально отшатнулся, ослепленный ее поразительной красотой. Мне приходилось слышать о красоте небожительниц, теперь я увидел ее воочию, и все же в ее облике, при всей неотразимости и чистоте, было что-то недоброе, так мне во всяком случае показалось. Как же мне описать ее лицо? Это свыше моих сил. Не только я — ни один из ныне живущих писателей не сумел бы передать впечатление от него. Конечно, я мог бы рассказать о ее больших, невероятно живых глазах мягчайшего черного цвета, о широком благородном лбе, полуприкрытом пышными волосами, о прямых, очень тонких чертах. Все это было неоспоримо прекрасно, и все же сила ее обаяния заключалась не в них, а скорее, если уж стремиться к точности, в величавой осанке, царственной стати, в смягченном божественном сиянии могущества, которое исходило от нее, подобно ауре. Никогда ранее не предполагал я, что красота может достичь такого совершенства, — и все же эта красота была не от бога, хотя это и не лишало ее ослепительности. Передо мной было лицо молодой женщины, не старше тридцати, во всем блеске здоровья и цветущей зрелости, хотя и отмеченное печатью невыразимо глубоких переживаний, близкого знакомства с горем и страстью. Даже прелестная улыбка, которая пряталась в уголках рта и в ямочках на щеках, не могла затмить тень греха и печали. Эта тень лежала в глубине сияющих глаз; в величественной осанке угадывались затаенные муки. «Взгляни на меня, — казалось, взывало ее лицо; прекраснее меня нет и не было никого на свете; я бессмертная, полубожественная женщина; но из века в век меня преследуют нестерпимо горькие воспоминания, меня душит своей рукой страсть; долгим раскаянием расплачиваюсь я за сотворенное зло, и все же я по-прежнему буду творить зло и по-прежнему буду терзаться раскаянием, покуда не наступит день моего избавления!»

Притягиваемый непреодолимой магнетической силой, я посмотрел прямо в ее сияющие глаза — и вдруг из них заструился какой-то могучий ток, зачаровывая и полуослепляя меня.

Она рассмеялась — о, как музыкально звучал ее смех! — и кивнула мне головой с таким изысканным лукавством, которое сделало бы честь самой Венере.

— О безрассудный человек, — сказала она, — ты, как и Актеон, исполнил свое желание, смотри же, чтоб ты тоже не погиб жалкой смертью, разорванный на куски псами твоей страсти. О Холли, я девственная богиня, безразличная ко всем смертным, за исключением одного, но это не ты. Ты видел достаточно?

— Да, я ослеплен твоей красотой, — хрипло ответил я, прикрывая рукой глаза.

— Что я тебе говорила? Красота — как молния, прекрасна, но губительна, особенно для деревьев, о Холли. — Она снова кивнула и засмеялась.

И вдруг она оборвала смех; сквозь щели между пальцами я увидел, как ее облик резко изменился. Выражение ужаса в ее глазах, казалось, боролось с какой-то выплеснувшейся из самых глубин ее темной души тайной надеждой. Прекрасное лицо словно окаменело, гибкая, словно ива, фигура выпрямилась и застыла.

— Человек, — то ли прошептала, то ли прошипела она, откинув голову, как змея перед броском, — человек, откуда у тебя этот скарабей на пальце? Говори — либо, клянусь Духом Жизни, я разражу тебя на месте! — Она сделала небольшой шаг вперед, ее глаза полыхнули таким ярким светом — мне показалось, будто они изрыгнули пламя, — что я в ужасе повалился на пол, лепеча что-то бессвязное.

— Успокойся, — заговорила она прежним ласковым голосом, словно и не было этой внезапной вспышки. — Прости, что я так испугала тебя. Но иногда тех, кто обладает почти беспредельной силой рассудка, раздражает медлительность обычных людей-тугодумов; вот почему я чуть было не дала волю своей досаде; еще миг, и ты был бы мертв, к счастью я сдержалась… Но скарабей… расскажи мне о скарабее…

— Я нашел его… — тихо пробормотал я, вставая на ноги; в тот момент я помнил лишь одно — что подобрал его в пещере Лео — может ли быть более неоспоримое доказательство моего смятения?

— Очень странно, — повторила она с внезапным робким трепетом и волнением, совершенно не свойственным этой суровой женщине. — Точно такой же скарабей… висел на шее… человека, которого я любила. — Она всхлипнула, и я понял, что за эти две тысячи лет она отнюдь не утратила женских черт.

— Этот скарабей очень похож. Человек, который написал о нем целую историю, очень высоко его ценил.[51] Но тот скарабей не был вделан в перстень. А теперь ступай, Холли, и, если сможешь, постарайся забыть, что ты видел красоту Айши. — Она отвернулась, легла на диван и зарылась лицом в подушки.

Я вышел, спотыкаясь: даже не помню, как мне удалось добраться до своей пещеры.

Душа в адском пламени

Было уже около десяти часов, когда я наконец бросился на свое ложе и попробовал привести мысли в порядок. Но чем более раздумывал обо всем виденном и слышанном, тем менее я понимал. Что это было — безумие, опьянение или, может быть, я жертва необыкновенно искусного розыгрыша? Каким образом я, рационалист, неплохо знакомый с важнейшими научными фактами нашей истории, решительно отметающий все дешевые фокусы, которые кое-кто в Европе выдает за сверхъестественные феномены, мог поверить, будто беседовал с женщиной, чей возраст превышает два тысячелетия? Весь мой жизненный опыт начисто исключал такую возможность. Значит, это розыгрыш, а если и в самом деле розыгрыш, то как его понимать? И что можно сказать о фигурах на воде, о необычайном знакомстве этой женщины с далеким прошлым и о незнании, или видимом незнании всей последующей истории? И что сказать о ее поразительном и ужасном обаянии? Это-то несомненная, хотя и трудно постижимая реальность. Ни одна смертная женщина не блистает такой сверхъестественной красотой. Тут она, во всяком случае, права — смотреть на нее небезопасно для любого мужчины. Уж на что, казалось бы, я закоренелый женоненавистник, который, за исключением печального опыта моей незрелой зеленой юности, всегда чурался слабого пола (я думаю, это неудачное выражение), — и вот на тебе! К своему глубокому ужасу, я сознавал, что никогда не смогу забыть эти сверкающие глаза, и сама diablerie[52] этой женщины не только внушала ужас, отталкивала, но и неудержимо к себе притягивала. Если хоть какая-нибудь женщина на свете достойна любви, то почему не эта — с ее двухтысячелетним опытом и властью над могущественными силами, со знанием тайны Смерти? Но суть заключалась, увы, не в том, достойна она любви или нет, а насколько я мог при своей неопытности судить, в том, что я, член ученого совета, известный среди знакомых как отъявленный женоненавистник, человек пожилой, респектабельный, влюбился с такой пылкостью и совершенно безнадежно в белую колдунью. Чепуха, сущая чепуха! И все же она честно предостерегала меня, но я не внял ее предупреждению. Будь проклято пагубное любопытство, вечно побуждающее мужчину сбрасывать покрывало с женщины, будь проклят и тот естественный импульс, которым это любопытство порождается. Именно оно причина половины — нет, более, чем половины, — всех наших бед. Почему мужчина не может быть счастлив в одиночестве, почему не оставит в покое женщин, чтобы и те могли обрести счастье в одиночестве? Но возможно ли счастье в одиночестве? Боюсь, что нет: ни для нас, ни для них. Хорошенькая история — в такие годы пасть жертвой современной Цирцеи! Но ведь она отрицает, что принадлежит нашему времени. Послушать ее, она такая же древняя, как и та, мифическая Цирцея!

Я запустил руки в волосы, вынул их и соскочил со своего ложа: у меня было такое ощущение, что я сойду с ума, если не сделаю хоть чего-нибудь. Что она имела в виду, говоря о скарабее? Этот скарабей принадлежит Лео, найден он в старом сундучке, который двадцать один год назад оставил в моей квартире Винси. Неужели вся эта история достоверна, и надпись на черепке вазы не подделка, не мистификация какого-нибудь давно забытого безумца? В таком случае Лео и есть тот самый человек, которого Она ждет, — давно уже умерший, но возродившийся? Нет, нет, не может быть! Все это вздор, галиматья! Ну, кто слышал о чьем-либо возрождении?

Но если женщина может прожить две тысячи лет, значит, и это возможно — все возможно. Может быть, и сам я воплощение давно забытого «я», последний в длинном ряду «я» предков? Ну что ж, Vive la guerre,[53] почему бы и нет? К сожалению, я ничего не помню о своих прежних существованиях? Эта мысль показалась мне настолько абсурдной, что я разразился громким смехом и, обращаясь к скульптурному изображению воина на стене, громко крикнул: «Кто знает, старина, может быть, я был твоим современником? Что если я был тобой, а ты мною?»; я вновь засмеялся над своей глупостью, и под потолком заметались мрачные отголоски моего смеха, казалось, это призрачный смех призрака воина.

Тут наконец я вспомнил, что еще не навещал Лео, и, прихватив с собой один из светильников, что стояли у моего ложа, босиком, на цыпочках, отправился к нему в пещеру. Струя ночного воздуха, как руки незримого духа, колыхала штору, которая закрывала вход. Я проскользнул внутрь, в сводчатую комнату, и огляделся. Лео беспокойно ворочался на своем ложе, но глаза его были закрыты, он спал. Рядом с ним на полу сидела Устане. Держа Лео за руку, она тоже дремала: красивая, даже трогательная картина. Бедняга Лео! Его щеки пылали нездоровым румянцем, около глаз были темные обводы, дышал он тяжело и прерывисто. Сразу было видно, что он очень плох, и при одной мысли, что он может умереть и я останусь один в целом свете, меня охватил жуткий страх. Но если он выживет, то вполне может оказаться моим соперником в борьбе за любовь Айши, пусть даже он не тот, кого она ожидает; какие шансы у меня, человека немолодого, безобразной наружности, одержать верх над юностью и красотой? Но хвала Небу, Ей еще не удалось убить во мне чувство Добра и Справедливости; и стоя там в пещере, я вознес мольбу Всевышнему о том, чтобы мой мальчик, мой сын, больше, чем сын, выжил, даже если он и есть тот самый, кого дожидается Айша.

Затем я крадучись вернулся к себе в пещеру и лег, но сон все никак не шел ко мне: перед глазами маячил больной Лео, и это все подливало и подливало масло в огонь моей тревоги. Сильная физическая усталость и перенапряжение ума способствовали неестественной активности моего воображения. Видения, догадки, вдохновенные вымыслы — все это рождалось в нем с необыкновенной яркостью. Кое-какие из этих плодов фантазии казались гротескно-странными, другие вселяли ужас, третьи воскрешали мысли и чувства, долгие годы погребенные под развалинами прошлого. Но за всем этим и над всем этим витала тень поистине необыкновенной женщины, меня переполняло воспоминание о ее красоте и обаянии. Я большими шагами ходил по пещере — взад и вперед, взад и вперед.

И вдруг я заметил довольно широкую щель в каменной стене. Я взял светильник и заглянул в эту щель, оказалось, что к ней примыкает какой-то проход. А во мне сохранилось достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что это чревато опасностью. Оттуда могут появиться люди и застать тебя врасплох — особенно, когда ты спишь. В непреодолимом желании сделать хоть что-нибудь, я решил проверить, куда ведет этот коридор. Дойдя до каменной лестницы, я спустился по ней; от самого ее подножья начинался другой коридор или тоннель, высеченный в каменной породе; насколько я мог судить, он пролегал как раз под галереей, которая шла от большой центральной пещеры к нашим комнатам. Тишина здесь стояла могильная; подталкиваемый странным, непонятным мне самому чувством или влечением, я направился по этому тоннелю, бесшумно ступая ногами в мягких носках по гладкому полу. Ярдов через пять-десять я подошел к другому, поперечному тоннелю; здесь со мной случилась большая неприятность: порыв сквозняка загасил мой светильник, и я остался в полной темноте в недрах этого таинственного места. Я сделал пару шагов вперед и остановился, смертельно боясь заблудиться. Что было делать? Спичек я с собой не захватил, а проделать в кромешной тьме долгий обратный путь было делом очень рискованным, но не мог же я торчать там всю ночь, к тому же утренний свет навряд ли мог бы проникнуть сюда, в самую глубь горы. Я оглянулся через плечо назад — ни проблеска, ни шороха. Внимательно посмотрел прямо перед собой: впереди виднелось какое-то слабое мерцание. Возможно, я смогу раздобыть там огонька — во всяком случае, стоило попытаться. Мучительно медленно я побрел по тоннелю, ощупывая рукой стену и на каждом шагу проверяя ногой пол: нет ли впереди какой-нибудь ямы или провала. Тридцать шагов — и я ясно увидел перед собой шторы, пронизанные изнутри ярким светом. Пятьдесят шагов — шторы совсем рядом. Шестьдесят — о силы небесные!

Между шторами оставалась небольшая щель, через которую я хорошо видел небольшую пещеру, видимо, склеп. В самом его центре горело белесое пламя без всякого дыма. Слева находилось каменное ложе, а рядом — каменная скамья около трех футов вышиной; на ложе, очевидно, покоилось прикрытое белым саваном тело. Такое же ложе, застланное вышитым покрывалом, было и справа. Над огнем склонялась высокая женщина: она стояла боком ко мне и лицом к мертвому телу, на ней была темная мантия, похожая на одеяние монахини. Женщина, не отрываясь, смотрела на мигающее пламя. Пока я раздумывал, что мне делать, резким судорожным движением, в котором чувствовалась энергия отчаяния, она поднялась на ноги и сбросила темную мантию.

Это была Она!

Одета она была в уже знакомое мне облегающее белое платье с низким вырезом на груди и перехваченное варварской двуглавой змеей, и, как тогда, ее волнистые черные волосы тяжелыми локонами ниспадали ей на спину. Но как только я взглянул на ее лицо, я уже не мог оторвать глаз, охваченный не столько восхищением, сколько мистическим ужасом. Конечно же, оно было неотразимо красиво, но не в моих силах описать, какое отчаяние, какая слепая страсть и мстительная злоба таилась в ее трепещущих чертах и какая страшная мука выражалась во взгляде поднятых глаз.

Мгновение она стояла неподвижно, затем воздела руки высоко над головой, и белое платье соскользнуло с ее плеч, обнажив всю верхнюю часть ее ослепительно прекрасного тела, вплоть до золотого пояса. Пальцы ее вдруг сжались в кулаки, лицо затопила ужасающая злость.

Что будет, если она заметит меня? При этой мысли я почувствовал тошнотворный страх, обмирание. Но даже если бы мне угрожала неминуемая смерть, я бы не ушел оттуда: так сильно я был зачарован. Опасность, тем не менее, была велика. Стоит ей заметить меня между шторами, услышать какой-нибудь шорох, чихание, я уже не говорю о том, что о моем присутствии ей может подсказать некое волшебное наитие, — и последует мгновенное возмездие.

Она опустила сжатые кулачки, прижала их к бокам, затем вновь подняла над головой, и, клянусь честью, белесое пламя взвилось чуть не до потолка, озарив яростным призрачным отблеском и самое Ее, и неподвижное тело под саваном, и мельчайшие детали барельефов на стенах.

Она опять опустила белые, цвета слоновой кости руки и произнесла, вернее прошипела по-арабски:

— Будь она проклята! На веки веков!

В ее голосе звучала такая лютая ненависть, что кровь, казалось, свернулась в моих жилах, сердце замерло.

Руки опустились — и пламя мгновенно поникло. Поднялись — и к потолку протянулся широкий язык огня. Руки снова упали.

— Будь проклята память о ней, будь проклята память о египтянке.

Опять поднялись — и опять опустились.

— Будь проклята дщерь Нила за красоту ее совратительную!

— Будь проклята за то, что ее волшебство восторжествовало надо мной!

— Будь проклята за то, что встала между мной и возлюбленным моим!

И вновь пламя съежилось и поникло.

Она закрыла глаза руками и заговорила уже не шепотом, а громко, во весь голос:

— Но что проку в этих запоздалых проклятьях? Она победила меня — и ушла навсегда!

И тут же, с еще большим неистовством, она возобновила проклятья:

— Будь она проклята, где бы ни была! Пусть мои проклятья настигнут ее, где бы она ни была, пусть нарушат ее загробный покой!

— Пусть мои проклятья вознесутся до звездных сфер! Да будет проклята ее тень!

— Пусть даже там изведает она мое могущество!

— Пусть даже там услышит меня! Пусть спрячется в черноте беспросветной!

— Пусть погрузится в бездну отчаяния, рано или поздно я все равно сыщу ее!

Вновь пламя понизилось — и вновь она прикрыла лицо руками.

— Но что проку в моих проклятиях, что проку? — застонала она. — Чей голос может достичь спящих вечным сном? Даже мой не может!

Нечестивый обряд продолжался.

— Да поразит ее мое проклятье, когда она возродится. Да родится она на свет проклятой!

— Да преследует ее мое проклятье всю жизнь — с первого дня возрождения и до последнего дня!

— Да будет она проклята! Мое возмездие настигнет и уничтожит ее и в новом существовании!

Пламя все вздымалось и опадало, отражаясь в ее полных боли глазах; чудовищные, произнесенные свистящим шепотом проклятья — не могу даже передать, особенно на бумаге, как жутко они звучали — ударяясь о стены, рассыпались на множество отголосков и затихали; на неподвижное тело под саваном попеременно падали то яростный блеск огня, то глубокая тень.

Наконец, — видимо, в полном изнеможении, — она смолкла. Уселась на каменный пол, тряхнула головой, так, что ее прекрасные волосы плотной завесой легли на лицо и грудь, и зарыдала в беспредельном отчаянии.

— Две тысячи лет, — стонала она, — две тысячи лет я терпеливо ожидаю его прихода; век проползает за веком, но боль воспоминаний все так же сильна, все так же слаб луч надежды. Две тысячи лет — все это время, изо дня в день, страсть сжигает мое сердце; ни на миг не забываю я о свершенном мною грехе! Забвение не для меня. О как мучительно долго тянулись прожитые годы, и как мучительно долго будут еще тянуться: кажется, им никогда не будет конца!

О мой любимый! Мой любимый! Мой любимый! Этот иноземец разбередил всю мою душу. Целых пятьсот лет не страдала я так невыносимо… Если и виновна перед тобой, неужто же не искупила я свой грех? Когда же ты возвратишься ко мне? Я обладаю всем, чего можно пожелать, но без тебя все это — ничто! Что же мне делать? Что? Что? Кто знает, может быть… может быть, эта египтянка и сейчас находится там же, где и ты, потешается над моими мучениями. Почему я не умерла вместе с тобой, я, твоя убийца? Но ведь я, увы, бессмертна, не могу умереть, даже если бы захотела. — Она распростерлась на полу и рыдала в таком безудержном горе, какого не выдержало бы сердце ни одного смертного.

Вдруг она прекратила рыдать, встала, поправила платье и нетерпеливым движением закинув длинные локоны за спину, быстро подошла к прикрытому саваном телу.

— О Калликрат! — воззвала она, и я вздрогнул, услышав это имя. — Я хочу вновь взглянуть на твое лицо, каких мук это не стоило бы. Прошло уже около полувека с тех пор, как я в последний раз смотрела на тебя — тебя, убитого моей собственной рукой. — Дрожащими пальцами она схватила угол савана и замолчала. Видимо, ей пришла в голову мысль, которая ужаснула ее самое, потому что она заговорила странно испуганным шепотом:

— Что если я подниму тебя? — Очевидно, она обращалась к мертвецу. — Так чтобы ты стоял передо мной, как встарь. Я могу это сделать. — Она вытянула руки, все ее тело напряглось так, что страшно было смотреть, глаза застыли и потускнели. Я в ужасе отпрянул за шторами, волосы у меня встали дыбом; я увидел — а может быть, это была лишь игра моей фантазии, — как мерно заколыхался саван, словно лежал на груди спящего. Она отдернула руки, и колыхание сразу же прекратилось.

— Для чего, — сказала она, — для чего возвращать видимость жизни, если я не могу возвратить дух? Даже если бы ты стоял передо мной, ты не узнал бы меня и делал бы только то, что повелю. Ты жил бы моей жизнью, а не своей собственной, Калликрат.

Она стояла, размышляя, затем пала перед мертвецом на колени, прижала губы к савану и зарыдала. Смотреть, как эта женщина изливает свою страсть на мертвеца, было поистине ужасно — куда ужаснее, чем все до тех пор происходившее; я повернулся и, весь дрожа, крадучись направился обратно по темному коридору; у меня было такое впечатление, будто я видел душу, горящую в адском пламени.

Я шел, спотыкаясь на каждом шагу. Дважды упал, однажды свернул по ошибке в поперечный проход, но вовремя спохватился. Минут двадцать я тихо брел по коридору, и только тогда понял, что, должно быть, уже миновал небольшую лестницу, по которой спускался. Все еще смертельно усталый, так и не оправясь от пережитого страха, я распростерся на каменном полу и тут же погрузился в забытье.

Когда я наконец очнулся, то заметил позади себя слабый луч света. Вернувшись, я нашел ту самую лестницу, освещенную слабым сиянием зари. Я поднялся по ней, благополучно достиг своей каморки, бросился на каменное ложе и сразу же провалился в сон, который правильнее было бы назвать мертвым оцепенением.

Айша выносит приговор

Когда наконец я открыл глаза, я увидел Джоба, он уже успел оправиться от лихорадки. В слабом дневном свете, который просачивался через окошко вверху, он, за неимением щетки, вытряхивал мои одежды, аккуратно их сворачивал и складывал у меня в изножье. Покончив с этой работой, он достал из моей сумки дорожный несессер, открыл его и положил рядом с одеждами. Затем, опасаясь, по всей видимости, как бы я случайно не спихнул несессер, переложил его на леопардовую шкуру, расстеленную на полу, отошел шага на два и обозрел плоды собственного труда. Они, эти плоды, показались ему, вероятно, неудовлетворительными, он закрыл сумку, прислонил ее стоймя к задней ножке каменного ложа и водрузил несессер сверху. Посмотрев на кувшин с водой для умывания, он внятно пробормотал: «В этой поганой дыре нет даже горячей воды; бедные дикари пользуются ею лишь для того, чтобы варить друг друга», — и глубоко вздохнул.

— В чем дело, Джоб? — спросил я.

— Извините, сэр. — Он притронулся к волосам. — Я думал, вы спите, сэр. Вид у вас такой усталый, будто вы всю ночь не спали.

Я ничего не ответил, лишь застонал. Да уж, ночь я провел такую, что не приведи Господь!

— Как мистер Лео, Джоб?

— Все так же, сэр. Ежели он не пойдет скоро на поправку, дело — швах, сэр. Должен вам доложить, эта дикарка Устане ходит за ним не хуже христианки. Все время рядом с ним, а меня и близко не подпускает. А ежели я и сунусь, смотреть страшно: волосы — торчком, да так и сыплет ругательными словами. Конечно, я ихнего дикарского языка не знаю, но ясное дело, это ругательства — уж больно вид у нее злющий.

— И как же ты поступаешь?

— Этак учтиво кланяюсь и говорю: «Молодая женщина! Я не знаю, да и не хочу знать, каково твое положение, должен, однако, тебе сказать; пока сам на ногах, я буду исполнять свой долг перед больным хозяином». А она и слушать ничего не желает, все сыплет ругательными словами. Прошлой ночью и того хуже: сунула руку под этот балахон, который она носит, и вытащила кривой нож; пришлось и мне достать револьвер. Ходили мы, ходили кругами, да вдруг она возьми и расхохочись. Виданное ли это дело, чтобы христианин терпел такое поругание от дикарки, будь она самая что ни на есть раскрасавица?! Но ежели уж мы такие олухи, — на этом слове Джоб сделал сильное ударение, — что забрались в невесть какую глушь, то пенять, кроме как на себя, не на кого. Это нам божья кара, сэр, право слово, божья кара, только она еще вся до конца не исполнилась, а когда исполнится, нам уже никогда не выбраться отсюда: так и будем торчать всю жизнь в этих чертовых пещерах, где полным-полно покойников да и всякой нечисти. А теперь, сэр, с вашего разрешения я пойду посмотрю, не сварился ли бульон для мистера Лео, ежели, конечно, эта дикая кошка меня подпустит. Не пора ли вам вставать, сэр, уже десятый час.

После бессонной ночи я был в довольно угнетенном состоянии духа, и слова Джоба отнюдь не прибавили мне бодрости; тем более, что звучали они с достаточной убедительностью. Учитывая все обстоятельства, вряд ли нам удастся хоть когда-нибудь выбраться отсюда. Даже если Лео выздоровеет, даже если Она согласится нас отпустить, а это очень и очень сомнительно, даже если Она не «разразит» нас в приступе ярости, даже если мы избежим раскаленных горшков, мы все равно не сможем отыскать обратный путь через обширнейшие, простирающиеся на десятки и десятки миль болота — более непроходимое препятствие, чем любое, воздвигнутое фортификационным гением человека. Оставалось одно — подчиниться воле судьбы; сам я, во всяком случае, был очень заинтригован всей этой таинственной историей и, несмотря на расшатанные нервы, только и мечтал об удовлетворении своего любопытства, даже ценою жизни. Да и какой человек со склонностью к психологическому анализу не захотел бы — при благоприятных обстоятельствах — глубже изучить характер женщины, столь необыкновенной, как Айша? Страх, который неизбежно сопутствует подобному желанию, только придавал ему остроту; я должен был признаться самому себе, что даже сейчас, в отрезвляющем свете дня, она сохраняла для меня незабываемое очарование. Та ужасная сцена, которую я наблюдал ночью, не могла исцелить меня от безумства: если уж говорить правду, я не исцелился от этого безумства по сей день.

Одевшись, я отправился в комнату, которая служила нам трапезной. Глухонемые девушки подали завтрак. Подкрепившись, я зашел к бедному Лео: он был все еще в бреду и не узнал меня. Когда я спросил Устане о его состоянии, она только покачала головой и расплакалась. Видно было, что у нее не остается почти никакой надежды; и вот тогда я решил во что бы то ни стало добиться, чтобы его осмотрела Она. Конечно же, она может вылечить его, если захочет, — так, по крайней мере, она сказала. Вошел Биллали и, глядя на больного, тоже покачал головой.

— Ночью он умрет, — сказал старик.

— Да спасет его Господь! — ответил я с тяжелым сердцем и отвернулся.

— Та-чье-слово-закон призывает тебя, мой Бабуин, — сказал Биллали, когда мы отошли к дверному проему, — но заклинаю тебя, мой дорогой сын, будь поосторожней. Вчера ты не подполз на животе, а подошел к Ней; уж не знаю, почему она не разразила тебя. Сейчас она восседает в большом зале, вершит суд над теми, кто пытался убить тебя и Льва. Пошли же, мой сын, да побыстрее.

Я последовал за ним по коридору.

В большую центральную пещеру целыми толпами входили амахаггеры в полотняных одеждах и леопардовых шкурах. Вместе с ними мы пошли вдоль пещеры, которая тянулась далеко в глубь горы. Ее стены на всем своем протяжении были изукрашены искуснейшей резьбой; через каждые двадцать шагов в обе стороны под прямым углом отходили коридоры; все они, как объяснил Биллали, ведут к усыпальницам, высеченным в толще горы «теми, кто был задолго до нас». Никто, по его словам, не бывает теперь в этих усыпальницах, и сознаюсь, я порадовался при мысли о том, какие возможности для археологических изысканий открываются передо мной.

Наконец мы достигли конца пещеры, где находился точно такой же каменный помост, как и тот, стоя на котором мы сражались с амахаггерами, из чего я заключил, что эти помосты используются как алтари для отправления религиозных, а также, и не в последнюю очередь, погребальных обрядов. По обеим сторонам помоста начинались коридоры; как сообщил мне все тот же Биллали, они вели к усыпальницам. «Здесь, — добавил он, — несчетное множество мертвецов, и почти все они очень хорошо сохранились».

Перед помостом уже скопилась огромная толпа мужчин и женщин; все они стояли с таким убийственно мрачным видом, что за пять минут нагнали бы тоску на самого Марка Тэпли. На самом помосте возвышался массивный трон из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, с сидением из волокнистой ткани и подставкой для ног.

Послышался громкий крик: «Хийя! Хийя!» («Она! Она!»), все разом повалились на пол и лежали, как убитые; один я остался на ногах, как одинокий воин на поле кровавого побоища. Из прохода слева длинной вереницей потянулись телохранители, они выстроились по обеим сторонам помоста. За ними последовали около двух десятков глухонемых мужчин и столько же глухонемых женщин со светильниками в руках. И наконец появилась высокая фигура, с головы до пят закутанная в белые покрывала, — то была сама Хийя. Она взошла на помост и уселась на трон.

— Иди сюда, о Холли, — позвала она меня. — Сядь у моих ног. Сейчас я свершу суд над теми, кто хотел тебя убить. Прости, если моя греческая речь подобна спотыкающемуся хромцу, протекло так много времени с тех пор, как я слышала ее звуки, мой язык плохо мне повинуется.

Я поклонился, взобрался на помост и сел у ее ног.

— Как ты почивал, мой Холли? — спросила она.

— Не очень хорошо, о Айша, — откровенно признался я, опасаясь в глубине души, что ей уже известно, где я был этой ночью.

— Так, — сказала она со смешком, — и мне тоже не очень хорошо спалось. Снились всякие сны, и я подозреваю, что они насланы тобой, о Холли.

— Что же тебе снилось, Айша? — как бы вскользь спросил я.

— Я видела во сне, — быстро отозвалась она, — ту, кого ненавижу, и того, кого люблю. — И, оборвав наш разговор, она по-арабски обратилась к начальнику стражи:

— Приведи этих людей.

Начальник низко поклонился, ибо и телохранители и прислужники оставались на ногах, и, прихватив с собой небольшой отряд, углубился в проход с правой стороны.

Воцарилась полная тишина. Она сидела в глубоком раздумье, подперев закутанную в покрывало голову рукой, тогда как ее подданные продолжали лежать ничком, искоса поглядывая на нее одним глазом. Их царица, по всей вероятности, так редко появлялась перед ними, что они готовы были подвергнуться любому неудобству или даже опасности, лишь бы увидеть Ее, вернее ее одеяние, ибо никто из присутствующих, кроме меня, не видел ее лица. Наконец в проходе замерцали светильники, послышался топот ног, вскоре показались стражники, они вели десятка два амахаггеров, которые уцелели в схватке; обычная угрюмость их лиц усугублялась испытываемым ими в глубине души страхом. Их выстроили перед помостом, и они хотели было повалиться на пол, как все остальные, но Она остановила их.

— Нет, — произнесла она необычайно мягким тоном, — прошу вас, стойте. Вы еще успеете належаться. — И она засмеялась своим мелодичным смехом.

Шеренга обреченных дрогнула от ужаса; мне даже стало жаль этих лютых негодяев. В течение двух-трех минут Она, медленно поворачивая голову, всматривалась в лицо каждого из них. Затем она обратилась ко мне спокойным голосом, отчетливо выговаривая каждое слово:

— О мой гость, чье имя означает на языке твоей страны «Колючее древо», узнаешь ли ты этих людей?

— Да, о царица. Почти всех, — ответил я.

Их глаза злобно сверкнули.

— Тогда поведай мне и всем, кто здесь есть, то, что ты мне уже рассказывал.

Повинуясь ее воле, я в нескольких словах рассказал о каннибальском пиршестве и нападении на нашего несчастного слугу. Все там собравшиеся, включая подсудимых, а также и Ее самое, выслушали меня в полном безмолвии. Когда я закончил свои показания, Айша обратилась с подобным же велением к Биллали, и тот, подняв голову, но не вставая с каменного пола, подтвердил мои показания. Никаких других свидетелей не вызывали.

— Итак, вы слышали, — произнесла наконец Она холодным и ясным голосом, очень непохожим на ее обычный: это удивительное существо обладает даром приноравливать свой голос к любому настроению. — Что вы можете сказать в свое оправдание, непокорные дети?

Все долго молчали, но затем один из подсудимых — хорошо сложенный, широкогрудый, не очень молодой амахаггер — сказал, что в полученном ими повелении говорилось о том, чтобы они сохранили жизнь белым людям, но не упоминалось об их черном слуге, поэтому по наущению женщины, теперь уже мертвой, они в соответствии с древним, всеми почитаемым обычаем их страны решили надеть на него раскаленный горшок и съесть. Нападение на нас было совершено в приступе ярости, они глубоко о нем сожалеют. В заключение он воззвал к милосердию царицы; пусть их изгоняют в болота, а там уж будь что будет, но по выражению его лица я видел, что он питает очень мало надежды на подобный исход.

Наступило глубокое молчание; никогда, даже в этой нечестивой стране, не видел я более странной сцены, чем это судилище. Каменные стены пещеры — в трепещущих узорах света и теней. На полу перед помостом — неподвижные, словно мертвые, тела зрителей. Впереди их — злодеи, скрывающие свой естественный страх под напускным безразличием. Справа и слева — безмолвные стражники в белых одеждах, вооруженные большими копьями и кинжалами и глухонемые прислужники. Все они с напряженным любопытством наблюдают за происходящим. А над ними, сидя на своем варварском троне, возвышается белая женщина в ореоле красоты и ужасающего могущества, как будто бы сзади находится невидимый источник света. Никогда еще не выглядела она такой грозной, как в эту минуту, когда готовилась вынести приговор преступникам.

И вот наконец она заговорила:

— Собаки и змеи, пожиратели человеческого мяса. — Поначалу ее голос звучал тихо, но постепенно набирал силу, а затем от него зазвенела вся пещера. — Вы совершили два тягчайших преступления. Уже за одно то, что вы напали на этих белых иноземцев, вы заслуживаете смерти. Но это еще не все. Вы посмели ослушаться моей воли. Разве не передал вам мое повеление отец вашего семейства и мой слуга Биллали? Разве не велел он вам оказать радушный прием иноземцам, которых вы пытались убить и жестоко убили бы, не яви они нечеловеческую отвагу и силу. Разве не внушали вам с самого детства, что мой закон — незыблемый закон; всякий, кто посмеет его преступить, неминуемо погибнет? Неужто не ведаете вы, что любое мое слово подлежит беспрекословному выполнению? Неужто ваши отцы не внушили вам этого с детских лет? Неужто вы еще не постигли, что легче обрушить своды этих пещер или изменить путь солнца, чем заставить меня отступиться от задуманного? Никому не дано нарушить мое слово, пусть даже самое незначительное! Вы все это хорошо знаете, низкие люди. Но зло переполняет вас, как паводок, оно бурлит и клокочет в вас. Если бы не я, вы давно бы уже погубили друг друга своими злодействами. Итак, я выношу свой приговор. За то, что вы пытались убить моих гостей, более того, посмели нарушить мое повеление, вы будете отведены в пыточный застенок и отданы в руки палачей. Тех же из вас, кто доживет до завтрашнего утра, предадут той самой казни, которой вы хотели предать слугу моего гостя.

Когда Она умолкла, послышался общий шепот, полный глубокого ужаса. Что до самих приговоренных, то когда они осознали, какая страшная участь им уготована, их стоицизм покинул их, они бросились на пол и принялись молить о помиловании. Смотреть на это было свыше моих сил, я повернулся к Айше и попросил ее пощадить их или, по крайней мере, смягчить приговор. Но она была совершенно непреклонна.

— Мой Холли! — Она снова перешла на греческий язык; хотя я и считаюсь неплохим его знатоком, ее непривычная для меня интонация сильно затрудняла понимание. Это, впрочем, легко объяснимо: у нее было то же произношение, что и у ее современников, я же вынужден опираться на традицию и на современный выговор. — Мой Холли, ты просишь невозможного. Если я пощажу этих волков, ваша жизнь среди них будет в большой опасности. Ты их не знаешь. Даже и сейчас они жаждут вашей крови, эти хищные твари. Как, ты полагаешь, правлю я этим народом? Меня охраняет всего лишь небольшой отряд стражников-телохранителей, я управляю не силой, а с помощью страха. Моя власть — власть над воображением. Однажды, при жизни каждого поколения, мне приходится поступать, как сейчас: я повелеваю пытать и казнить несколько десятков человек. Поверь, я отнюдь не жестока и без необходимости не стала бы мстить людям столь низким. Какая мне от этого выгода? У долгожителей, мой Холли, нет страстей, у них есть лишь свои интересы. Если я и убиваю, то не в приступе ярости, а чтобы наказать непослушание. Когда смотришь на небо, кажется, будто облачка носятся хаотично, но их направляет, по своей прихоти, могучий ветер. Эти люди должны умереть и умереть именно так, как я повелела.

Она обернулась к начальнику стражи:

— Да будет исполнено слово мое!

Усыпальницы Кора

После увода приговоренных Айша махнула рукой; зрители повернулись и беспорядочно, точно рассыпавшееся стадо овец, поползли прочь. Уже на почтительном расстоянии от помоста они, однако, поднимались и шли дальше стоя. Вокруг нас с царицей остались лишь глухонемые и несколько телохранителей — прочие были отправлены конвоировать приговоренных. Я воспользовался случаем, чтобы попросить Ее осмотреть Лео, сказав, что он в тяжелом состоянии, но она отказалась: свой отказ она объяснила тем, что больные этой разновидностью лихорадки умирают лишь с наступлением ночи, поэтому непосредственной опасности сейчас нет. К этому она добавила, что желательно, чтобы болезнь прошла через все свои стадии, прежде чем она примется за лечение. Я уже хотел было уйти, но она сказала, что хочет со мной поговорить и показать мне достопримечательности пещер.

К тому времени я был уже слишком порабощен роковой силой ее очарования, чтобы отклонить это предложение, даже если бы и хотел, а я не хотел. Она встала с трона, жестами показала что-то глухонемым и спустилась с помоста. Повинуясь ей, четыре девушки взяли светильники и пошли нас сопровождать, две спереди, две сзади; остальные, вместе с телохранителями, удалилась.

— А теперь, — сказала она, — я хочу тебе показать кое-какие здешние достопримечательности. Посмотри на эту огромную пещеру. Приходилось ли тебе видеть подобную? А ведь она, как и множество других, сооружена руками вымершего народа, который некогда обитал в городе на равнине. То был великий и удивительный народ, люди Кора, но, как и египтяне, они думали больше о мертвых, чем о живущих. Как, по-твоему, сколько людей трудились долгие годы, чтобы выдолбить эту большую пещеру и галереи?

— Многие десятки тысяч.

— Верно, о Холли. Этот древний народ существовал еще до египтян. Мне удалось подобрать ключ к их надписям. Эта пещера — одна из последних, ими выдолбленных. — Она повернулась к стене и знаком показала глухонемым, чтобы они подняли светильники. Прямо над помостом был изображен старик, восседающий на троне, со скипетром из слоновой кости. Он поразительно походил на того, чье бальзамирование было запечатлено в нашей трапезной. Под троном — точно такой же, кстати сказать, формы, что и трон Айши — была высечена короткая надпись, все теми же необычными знаками, которые я помню слишком смутно для того, чтобы их описать. Более всего они напоминали мне китайские иероглифы. Айша — не без некоторого труда, запинаясь, — прочла мне и перевела надпись. Вот что она гласила:

Царь Тисно, его народ и рабы завершили сооружение сей пещеры (или усыпальницы) в четыре тысячи двести сорок девятом году от основания столичного града великого Кора. Строительство пещеры, что предназначается для погребения знатных вельмож, продолжалось в течение трех поколений. Да почиет на их труде благословение Неба над Небом и пусть ничто не нарушает сон Тисно, могущественного повелителя, чьи черты изображены выше, до дня его воскресения,[54] как и покой его слуг и тех, кто придет после него, чтобы опочить здесь.

— Видишь, о Холли, — сказала Она, — этот народ основал город, развалины которого все еще можно видеть на равнине. Произошло это событие за четыре тысячи лет до завершения строительства пещеры. Но две тысячи лет назад, когда я увидела ее, она была точно такой же, как и сейчас. Суди сам о древности этого города. А теперь следуй за мной, я покажу тебе, какова была посмертная судьба народа, который населял Кор. — Она подвела меня к самому центру пещеры, где находилось большое круглое отверстие, прикрытое каменной крышкой, наподобие люков на лондонской мостовой, только те с железными крышками. — Видишь? — сказала она. — Что это, по-твоему?

— Не знаю.

Она подошла к левой (если стоять лицом к выходу) стене и жестом велела глухонемым поднять светильники. На стене красной краской были выведены такие же письмена, что и под изображением Тисно, повелителя Кора. Краска сохранилась достаточно хорошо, и Она перевела мне надпись.

Я, Юнис, жрец Великого Святилища Кора, пишу сие на стене пещеры-усыпальницы в четыре тысячи восемьсот третьем году от основания Кора, ныне уже не существующего. Никогда более правители и вельможи не будут пировать в этих залах. Окончилось владычество Кора над миром, отныне его торговые корабли не будут бороздить все моря и океаны. Кор пал! Все наши величественные сооружения, наши города, гавани и каналы — обиталище волчьих стай, сов и лебедей, обиталище грядущих варваров. Двадцать пять лун тому назад на Кор, на все сто его городов опустилась смертоносная туча: она принесла с собой мор великий, мор не щадил ни старых, ни молодых, ни богатых, ни бедных, ни мужчин, ни женщин, ни сыновей царских, ни рабов. Все они чернели и погибали. А мор все свирепствовал и свирепствовал, убивая людей и днем и ночью, те же, кто уцелел, умирали от голода. Усопших детей Кора было столь бессчетное множество, что их уже не могли хоронить по древним обычаям, а сбрасывали в большой колодец посреди пещеры. Последние остатки великого народа, чья слава озаряла весь мир, добрались до побережья, погрузились на корабль и отплыли на север; во всем огромном городе остался только я, жрец Юнис; есть ли еще кто-нибудь живой в других городах, — того я не ведаю. В полном отчаянии, ожидая прихода смерти, пишу я сие послание: империи Кора более нет, нет более молящихся в его святилище, опустели все дворцы: ни царских сыновей, ни купцов, ни прекрасных женщин — все они покинули лик земли.

У меня вырвался удивленный вздох: так впечатляюща была картина запустения, нарисованная в этих коряво выведенных письменах. Страшно было даже думать об одиноком старике, который описал судьбу своего некогда могущественного народа, прежде чем самому сойти во мрак забвения. Что чувствовал он, когда в своем ужасающем уединении, при тусклом свете догорающего светильника, в нескольких лаконичных строках излагал историю гибели целого народа?! Какая великолепная тема для моралиста, либо художника, либо просто человека мыслящего!

— Как ты полагаешь, Холли, — сказала Айша, положив руку мне на плечо, — уж не предки ли египтян эти люди, что отплыли на север?

— Не знаю, — ответил я, — мир наш такой древний.

— Древний? Да, конечно. Сколько приходило могучих, богатых, славных ремеслами и искусствами народов — приходило и бесследно уходило, даже памяти о них не сохранилось. И этот народ — лишь один из многих: Время пожирает все созидаемое человеком, если только он не высекает пещеры, как здесь, в Коре, но и эти пещеры могут затопить морские волны, их может обрушить землетрясение. Кто знает, что уже было на земле и что еще будет? Ведь под солнцем нет ничего нового, как написал мудрый иудей.[55] И все же, я думаю, этот народ не исчез полностью. Кто-нибудь, вероятно уцелел в одном из их городов, а городов у них было множество. Но с юга их теснили варвары, может быть, и мои родные аравитяне, которые уводили с собой их женщин, чтобы взять в жены; от могучих сыновей Кора осталась побочная ветвь амахаггеров, обитающих в усыпальницах, где покоятся останки их предков.[56] Но это лишь предположение, ибо кто может знать точно? Мое провидение не проникает так глубоко в кромешную тьму Времени. То был великий народ. Они завоевали всех, кого можно было завоевать, а затем спокойно обитали в этих скалистых горах со своими слугами и служанками, со своими певцами, ваятелями и наложницами, они торговали, ссорились, ели, охотились, спали и веселились, покуда не настал их последний час. Но пойдем, я покажу тебе большой колодец, о котором не говорится в надписи. Никогда в жизни твои глаза не узрят подобного зрелища.

Следуя за ней, я пошел по боковому проходу, мы опустились по длинной лестнице и углубились в тоннель, который находился не меньше, чем на шестьдесят футов ниже пола большой пещеры и проветривался с помощью целой системы вентиляционных отверстий. У самого конца тоннеля она остановилась и велела глухонемым поднять светильники; и я, как она и предсказывала, увидел зрелище, подобное которому я вряд ли еще когда-нибудь увижу. Мы стояли на самом краю огромного колодца, обнесенного низкой каменной стеной. Какова его глубина — я не могу сказать, но он уходил глубоко вниз. Величиной, насколько я могу судить, он не уступал подкупольному пространству собора св. Павла; и при мерцании светильников я мог убедиться, что он весь, сверху донизу, набит тысячами человеческих скелетов: сброшенные через отверстие в полу, они громоздились чудовищной поблескивающей пирамидой. Ничего более поразительного, чем это нагромождение останков вымершего народа, я не могу себе представить; картина была тем ужаснее, что в этом сухом воздухе многие скелеты сохранились вместе с кожей; из горы белых костей, сваленных в самых разных положениях, на нас глазели гротескно-нелепые карикатуры на людей. У меня вырвалось удивленное восклицание, эхо моего голоса зазвенело под каменными сводами с такой силой, что один из черепов, который тысячелетиями покоился в шатком равновесии на вершине пирамиды, подпрыгивая, покатился вниз. Его падение повлекло за собой целый обвал: грохот был как от падения горной лавины. Казалось, скелеты порываются встать, чтобы приветствовать нас.

— Пойдем, — сказал я, — с меня более, чем достаточно… Это все тела умерших от моровой язвы? — спросил я, когда мы повернулись, чтобы идти.

— Да. Люди Кора, как и египтяне, всегда бальзамировали умерших, но в этом искусстве они достигли большего совершенства, ибо египтяне потрошили покойных, тогда как люди Кора вливали им в вены особую жидкость, которая расходилась по всему телу. Но погоди, сейчас сам увидишь. — Она остановилась у одного из небольших дверных проемов, которых было тут множество, и мы вошли в каморку, похожую на ту, где я спал, когда мы оказались среди амахаггеров, только в этой каморке было не одно, а два ложа. На них лежали забальзамированные тела, прикрытые желтоватыми саванами, лишь слегка припорошенными тончайшей, почти невидимой пылью: любопытно, что в этих пещерах ничтожно мало пыли, которая в обычных условиях за долгие тысячелетия скопилась бы толстым слоем. На полу вокруг каменных скамей стояло много разрисованных ваз, но как и во всех других, в этой усыпальнице было очень мало орнаментов или изображений оружия.

— Подними саван, о Холли, — сказала Айша; я протянул руку и тотчас же ее отдернул. У меня было такое чувство, как будто я совершаю святотатство; к тому же, если уж говорить начистоту, мрачная торжественность усыпальницы и присутствие мертвых тел внушали мне непреодолимый страх. Посмеиваясь над моей нерешимостью, Айша сама сдернула саван; под ним оказалось еще более тонкое полотно. Айша стянула и его, и впервые за долгие тысячелетия глаза живых существ увидели лицо женщины, так давно уже неживой. На вид ей было лет тридцать пять или чуть поменьше. Даже и теперь ее спокойное, хорошо очерченное, цвета слоновой кости лицо с тонкими бровями и длинными ресницами, которые отбрасывали штрихи теней, поражало своей красотой. На белом одеянии волнами лежали черные до синевы волосы; а на руках, прижимаясь личиком к ее груди, таким же вечным сном, как она сама, спал младенец. Зрелище было такое трогательное, хотя и жутковатое, что, признаюсь без стыда, я с трудом удержал слезы. Воображение перенесло меня через темную бездну веков в один из некогда счастливых домов Великого Кора, где жила эта красавица и где она умерла вместе со своим последним ребенком. Вот они передо мной: мать и ее дитя, светлые воспоминания о забытой эпохе, куда более красноречивые, чем любые письменные описания их жизни. Вздохнув, я бережно положил саваны на прежнее место: какая жалость, что цветы столь прелестные, по воле Предвечного, увяли, едва успев расцвести. Подойдя к другому ложу я осторожно совлек саван с лежащего там тела. То был пожилой, седобородый мужчина, также в белом одеянии: вероятно, муж женщины, который пережил ее на много лет, но в конце концов обрел вечный покой рядом с ней.

Мы посетили еще несколько пещер. Не стану подробно описывать все, что я там видел. Везде покоились мертвые тела, пятисот с лишним лет, которые отделяли окончание строительства пещер от гибели всего народа, оказалось достаточно, чтобы заполнить все эти катакомбы, куда давно уже не заходила ни одна живая душа. Я мог бы посвятить целую книгу их описанию, но это было бы лишь повторением сказанного, хотя и с некоторыми вариациями.

Такого совершенства достигло искусство бальзамирования в древнем Коре, что почти все тела выглядели точно так же, как в день смерти, тысячелетия назад. К тому же здесь, в недрах горы, все способствовало их сохранению: они не подвергались воздействию температурных перемен и влаги, ароматические же вещества, которыми они были забальзамированы, практически не менялись с течением времени. Кое-где, однако, попадались и исключения: некоторые, на вид совершенно целые, тела при первом же прикосновении рассыпались в труху. Айша объяснила мне, что это происходило в тех случаях, когда из-за поспешности или по другим причинам тела просто омывали бальзамирующим раствором, а не вводили его, как необходимо было, в вены.

Но я должен непременно сказать о последнем склепе, где моим глазам предстала картина еще более трогательная, чем та, что я видел в первом. Под саваном, крепко обнявшись, лежали молодой человек и цветущая девушка. Ее голова опиралась на его руку, его губы были прижаты к ее надбровью. Приоткрыв полотняную одежду, я нашел на теле молодого человека, прямо над сердцем, кинжальную рану; такая же смертельная рана оказалась и под белоснежной грудью девушки. На каменной стене над ними была высечена надпись из трех слов, Айша перевела ее. «Соединились в смерти», — гласила надпись.

Какова была история жизни этих двух возлюбленных, которые были очень хороши собой и не разлучились даже после смерти?

Я сомкнул веки, и челнок моего воображения выткал на черной ткани Минувшего картину столь живую и яркую, что на какой-то миг мне показалось, будто я восторжествовал над Временем, проникнув духовным взором в сокровенные его тайны.

Я как будто воочию увидел эту прелестную девушку: ее золотистые волосы струятся на белоснежные одежды и на грудь, еще более ослепительная белизна которой затмевает своим блеском золотые украшения. В большой пещере — множество бородатых, закованных в доспехи воинов; на освещенном помосте, где, творя правосудие, восседала Айша, стоит человек в жреческом одеянии со всеми соответствующими атрибутами. В сопровождении певцов и красивых девушек, поющих свадебную песнь, к помосту приближается жених в пурпурной мантии. А перед алтарем застыла девушка красивее всех остальных — чище, чем лилия, и холоднее росы, сверкающей в ее чаше. Жених уже совсем рядом — девушка вся трепещет. И вдруг из самой гущи собравшейся толпы выпрыгивает темноволосый юноша, он обнимает эту — давно позабытую — девушку, целует ее бледное лицо, которое озаряется багрянцем, как небо под алыми лучами утренней зари. Шум, громкие крики, сверкающие мечи. Юношу выхватывают из объятий его возлюбленной и закалывают, но она успевает вытащить у него из-за пояса кинжал, со стоном погружает его в свою белоснежную грудь, в самое сердце, и падает, уже мертвая. Слышатся отчаянные вопли, плач, причитания, затем они стихают; и вся картина меркнет в моих глазах: Книга Былого захлопывается.

Я стараюсь излагать лишь реальные события, надеюсь, читатель простит мне это отступление, навеянное игрой воображения. Но оно так хорошо вписывается в мое повествование, что я не могу умолчать об этом ярком мгновенном видении; да и кто возьмется определить, какая доля реальности — идет ли речь о прошлом, настоящем или будущем — содержится в плодах нашей фантазии? Да и что она такое, фантазия? Может быть, тень ускользающей истины, так сказать, мысль души?

Все это с удивительной быстротой пронеслось у меня в голове, и я тут же услышал Ее голос.

— Вот она, судьба человеческая, — сказала Айша, прикрывая саваном тела мертвых возлюбленных, ее голос звучал проникновенно и торжественно, в унисон с моим видением. — Нам всем уготована смерть и забвение! Даже мне, живущей так долго. Протекут тысячи и тысячи лет после того, как ты, о Холли, пройдешь через Врата Смерти и затеряешься в Тумане Забвения, и я тоже умру, подобно тебе и всем этим. И какое тогда будет иметь значение, что я прожила немного больше других, отдалив смерть силой знания, вырванного мной у Природы? Что такое десять тысяч лет или десятижды десять тысяч лет в бесконечности Времени? Ничтожно малый промежуток, легкая дымка, истаивающая под лучами солнца, мимолетный сон, веяние Вечного Духа. Вот она, судьба человеческая. Никому не избегнуть Неминуемого, мы все, несомненно, опочим. Несомненно и то, что мы восстанем от долгого сна, вновь будем жить и вновь опочим — и так будет бесконечно повторяться в пространстве и времени, пока не погибнет наш мир и не погибнут окружающие его миры и не останется ничего живого, кроме самого Духа, который и есть жизнь. Но что ожидает в конце концов нас двоих и эти остылые тела — Жизнь и Смерть? И что такое Смерть, как не Ночь Жизни, но ведь Ночь порождает Утро, которое переходит в День, порождающий Ночь. Но что будет с родом человеческим, о Холли, когда прекратится чередование Дня и Ночи, Жизни и Смерти, когда их поглотит та изначальная стихия, которой они созданы? Кто может заглянуть так далеко? Даже я не могу!

Айша помолчала и, резко изменив тон и манеру обращения, добавила:

— Видел ли ты достаточно, о мой иноземный гость — или ты желаешь осмотреть еще несколько гробниц, являющихся покоями моего дворца? Я могу отвести тебя в ту, где лежит Тисно, самый могущественный и доблестный из властителей Кора, в чье царствование было завершено строительство пещер; пышность его погребения бросает вызов самому Небытию, и даже призрачные тени Минувшего вынуждены склоняться перед славолюбием, запечатленным в его изваянии.

— Я видел достаточно, о царица, — ответил я. — Мое сердце угнетено присутствием Смерти. Смертный человек слаб, он легко ломается под бременем сознания своей бренности. Уведи меня отсюда, о Айша!

Чаши весов колеблются

Через несколько минут, следуя за глухонемыми, которые, держа перед собой светильники, наподобие полных кувшинов, казалось, не шли, а плыли по реке темноты, мы подошли к лестнице: лестница вела к залу перед личными покоями царицы, — тому самому, где Биллали накануне полз на четвереньках. Здесь я хотел было попрощаться, но Она меня не отпустила.

— Зайди ко мне, о Холли, — сказала она. — Беседа с тобой доставляет мне истинное удовольствие. Только подумай, о Холли: две тысячи лет у меня не было других собеседников, кроме рабов и самой себя. И хотя в этих одиноких размышлениях я обрела глубокую мудрость и познала немало тайн, я утомилась от бесконечных размышлений и возненавидела собственное общество, ибо пища воспоминаний очень горька на вкус и вкушать ее позволяет только надежда. Твои мысли, о Холли, еще зелены и незрелы, что вполне естественно в таком молодом человеке, однако же обличают в тебе человека думающего: говоря откровенно, ты напоминаешь мне кое-кого из старых философов, с которыми в былые времена я вела диспут в Афинах и в аравийской Бекке: у тебя такой же неряшливый вид, как у них, можно подумать, что всю свою жизнь ты только тем и занимался, что читал неразборчивые пыльные греческие рукописи, да и взгляд такой же сварливый и упрямый. Задерни шторы и сядь рядом со мной, мы будем есть фрукты и вести приятную беседу. Хочешь, я снова открою лицо. Ты ведь сам пожелал этого, о Холли, я предостерегала тебя; и ты будешь восхвалять мою красоту, как эти старые философы, чью философию, да и их самих, я давно позабыла.

Она встала, недолго думая скинула с себя белые покрывала и явилась передо мной во всем блеске и великолепии своей красоты — словно сверкающая змея, сбросившая старую кожу; ее удивительно прекрасные, еще более губительные, чем у василиска, глаза пронизывали меня насквозь, ее легкий смех звенел серебряным колокольчиком.

Настроение ее резко изменилось, она как будто стала другим человеком. Ее сердце уже не разрывали жестокие муки и та ненависть, с какой она проклинала свою мертвую соперницу над прыгающим языком пламени; она уже не была так холодна и грозна, как в зале судилища, не так величава и мрачна, как в обиталищах мертвецов, утратила блистательное великолепие, присущее тирскому[57] шитью. Сейчас она напоминала торжествующую Афродиту. Жизнь била в ней ключом: то был поразительный, сверкающий экстаз. Она мягко смеялась и вздыхала, бросая стремительные взгляды. Она встряхивала тяжелыми косами, их благоухание заполняло все кругом, постукивала маленькой, обутой в сандалию ножкой по полу и напевала обрывок старинной греческой эпиталамы. Обычная ее величественность то ли исчезла совсем, то ли затаилась в смеющихся глазах, еле заметная, как молния за солнечными лучами. Она как будто потушила в себе пламя гнева, отринула холодную власть рассудка, который, однако, не утратил своей остроты, и мудрую печаль, навеваемую созерцанием гробниц — все это она сбросила с себя, как и свои белые, похожие на саван покрывала, и стояла передо мной воплощением неотразимо прекрасной женственности, более совершенной, духовно возвышенной, чем красота любой другой женщины.

— Смотри же на меня, мой Холли. Помни, ты сам этого пожелал; еще раз повторяю, не вини меня, если весь остаток отпущенного тебе жизненного срока ты будешь раскаиваться в том, что поддался любопытству и захотел меня видеть, что будешь думать: «Лучше смерть, чем такие мучения!» Скажи же, что восхищаешься моей красотой, признаюсь, я люблю слышать похвалы. Нет, погоди, прежде чем говорить, внимательно меня осмотри, весь мой облик: руки и ноги, волосы, ослепительно белую кожу, — и только тогда скажи, приходилось ли тебе видеть женщину, которая ну хоть изгибом бровей или формой ушной раковины превосходила бы меня и заслуживала держать светильник перед моей красотой?! А мой стан? Может быть, ты полагаешь, будто он недостаточно тонок, но это не так, просто золотая змея слишком для него велика. Она змея мудрая и знает, что стан не следует туго стягивать. Протяни руки, обними мой стан, да покрепче, о Холли!

Перед этим призывом я не мог устоять. Ведь я всего лишь человек, мужчина, а она больше, чем женщина. Но если она не женщина, то кто же? Это известно одному Небу. Я упал перед ней на колени и, нелепо смешивая разные языки, ибо в моих мыслях была полная сумятица, признался, что боготворю ее, как не была боготворена ни одна женщина, и что я готов пожертвовать своей бессмертной душой, чтобы жениться на ней, и это была чистая правда, точно так же поступил бы и любой другой мужчина на моем месте, да и вся мужская часть человечества, если бы можно было слить ее в одного мужчину. Она была слегка удивлена, затем, радостно всплескивая руками, стала смеяться.

— Так скоро, о Холли, так скоро! — воскликнула она. — Я думала, мне понадобится несколько минут. Уже столько времени ни один мужчина не преклонял передо мной колени; поверь мне, это зрелище сладостно женскому сердцу; ни мудрость, ни долголетие не могут заменить этой радости, единственной, в сущности, привилегии нашего пола… Но чего ты хочешь? Чего ты хочешь? — продолжала она. — Ты сам не знаешь, чего ты хочешь. Я уже говорила, что я не для тебя. Я люблю лишь одного человека, и это не ты. О Холли, при всей своей мудрости, а ты по-своему мудр, — ты глупец, потакающий своему безрассудству. А хотел бы ты посмотреть мне в глаза, хотел бы ты поцеловать меня? Ну что ж, смотри. Она придвинулась и посмотрела на меня в упор своими темными пронизывающими глазами. — И поцелуй меня, если хочешь, ибо по самой своей природе поцелуи не оставляют следов, разве что на сердце. Но предупреждаю, если ты поцелуешь меня, любовь изгложет все твое нутро, и ты умрешь. — Она придвинулась еще ближе, так, что ее пышные волосы коснулись моего лба, а ее благоуханное дыхание овеяло все мое лицо, обессиливая и одурманивая меня. Но едва я протянул руки, чтобы обнять ее, как она вдруг выпрямилась, весь ее облик мгновенно преобразился. Она сделала пасс над моей головой, от ее пальцев исходил какой-то отрезвляющий ток, который возвратил мне обычное благоразумие, понимание приличий и добронравие.

— Эта непристойная игра затянулась, — сказала она с суровыми нотками в голосе. — Послушай, Холли, ты человек честный, благородный, и я склонна пощадить тебя, но женщине очень трудно проявлять милосердие. Помни, я не для тебя; пусть же твои мысли обо мне развеются, как палые листья под случайным порывом ветра, пусть прах, взметенный твоим воображением, осядет в глубины… отчаяния. Ты не знаешь меня, Холли. Если бы ты видел меня десять часов назад в приступе неистовой страсти, ты содрогнулся бы от ужаса. Мое настроение переменчиво; как вода в этом фонтанчике, я могу отражать очень многое, но ведь все проходит, проходит и забывается. Но вода остается водой, не меняется и моя суть; свойства моего характера, как и свойства воды, все те же, что и прежде: даже при желании их нельзя изменить. Поскольку ты все равно не можешь постичь мою суть, не обращай внимания на видимость. А если ты будешь докучать мне, я наброшу покрывало, и ты больше не увидишь моего лица.

Я привстал и снова опустился на мягкий диван, близ нее, все еще дрожа от пережитых волнений, хотя порыв безумной страсти уже миновал — так продолжают трепетать листья дерева, хотя ветер, который их раскачал, уже унесся прочь. Само собой, я не посмел признаться ей, что видел ее в мрачном, дьявольском настроении, когда она изрыгала проклятья над огнем в усыпальнице.

— А теперь, — сказала она, — поешь фруктов: поверь, это лучшая еда для мужчины. И расскажи мне об учении этого иудейского Мессии, который явился в мир позднее, чем я, и который, по твоему утверждению, правит ныне и Римом, и Грецией, и Египтом, и варварскими народами; странное, вероятно, у него учение, ибо в те давние времена люди не хотели признавать наших учений. Их привлекали лишь пиры, вино, любовные утехи и кровавые сражения — таковы были догматы их веры.

К этому времени я уже пришел в себя и, горько стыдясь проявленной мною, хоть и вынужденно, слабости, постарался как можно лучше изложить ей доктрины христианства, но ничто, за исключением нашего понятия о рае и аде, ее почти не интересовало; она расспрашивала только о самом Вероучителе. Не преминул я и сообщить ей о том, что среди ее собственного народа, арабов, появился другой пророк — Мухаммед: новой вере, которую он проповедовал, следуют теперь миллионы людей.

— Еще два верования, — сказала она. — Я знала их так много; и за то время, что я обитаю в пещерах Кора, их наверняка стало еще больше. Человечество стремится познать, что скрывается за небесами. Религии порождаются себялюбием. И заметь, мой Холли, каждая из них обещает загробное блаженство своим верным последователям. Тем же нечестивцам, которым их свет представляется таким же тусклым, как свет звезд — рыбам, они угрожают адскими мучениями. Религии приходят и уходят, цивилизации приходят и уходят: ничто не вечно, кроме самого мира и человеческой природы. О если бы человек осознал, что надеяться ему надо лишь на себя, а не на чье-либо благоволение: только он сам и может добиться спасения. Он здесь, на этой земле, в нем есть дыхание жизни, есть понимание добра и зла в их истинном смысле. Пусть же он свершает свой труд, выпрямившись во весь рост, не подобает ему простираться ниц перед образом неведомого божества, повторяющего его собственное жалкое «я», но с более сильным умом, способным замышлять зло, и с более сильными руками, способными осуществлять эти замыслы.

Я подумал, что подобная аргументация очень часто употребляется в теологических диспутах — несомненное доказательство ее древнего происхождения; слышал я ее и в наши времена, в девятнадцатом столетии, и в других местах, а не здесь, в пещерах Кора; с этой аргументацией я решительно не согласен, но не стал высказывать свои соображения по этому поводу. Прежде всего я был слишком утомлен перенесенными волнениями и, кроме того, знал, что потерплю неминуемое поражение в споре. Не так-то просто противостоять самому обычному материалисту, который забрасывает тебя статистическими данными и доказательствами из области геологии, тогда как ты вынужден опираться лишь на дедуктивные выводы и интуитивные предположения, эти снежные хлопья веры, которые, увы, могут растаять на горячих угольях наших жизненных бед. Какие же у меня шансы победить в споре женщину со сверхъестественно острым умом, с двухтысячелетним опытом жизни да еще со знанием глубоких тайн Природы?! Вряд ли я смогу обратить ее в свою веру, более вероятно — противоположное. Благоразумнее всего было промолчать, что я и сделал. Впоследствии я много раз горько жалел об этом, ибо это была единственная на моей памяти возможность узнать, во что именно верила сама Айша и в чем состояла ее «философия».

— Стало быть, мой Холли, — продолжала она, — появился свой пророк и у моих соплеменников-арабов; и ты считаешь его лже-пророком, потому что он проповедует не ту религию, в которую ты веришь. Не сомневаюсь, что так оно и есть. Но в мои времена у нас, арабов, было множество богов. И Аллат, и Саба, владыка небес, и Аль-Узза, и Манат, каменный идол, на чей алтарь лилась кровь жертв, и Вадд, и Ава, и Ягус, лев, бог обитателей Йемена, и Яук, конь Мурада, и Наср, орел племени хамьяр, и множество других. Стыдно даже и подумать, что находились безумцы, которые верили во все это. Когда я обрела мудрость и стала их просвещать, они хотели принести меня в жертву своим разгневанным богам. Что ж, так было испокон веков… но почему ты молчишь, мой Холли, уж не наскучило ли тебе мое общество? Или ты опасаешься, что я обращу тебя в свою веру? Ибо знай, что у меня есть своя вера, своя философия. Какой мудрый человек не имеет своей философии? Берегись же, если разозлишь меня, я заставлю тебя изучать мою философию; ты станешь моим учеником, и мы с тобой создадим вероучение, которое вытеснит все остальные. Но ты, Холли, человек неверный. Всего полчаса назад ты стоял передо мной на коленях — должна тебе сказать, Холли, что ты не очень хорошо выглядишь в этой позе, — и клялся в вечной любви, и вот… Что же нам с тобой делать? Вспомнила! Я ведь должна осмотреть этого юношу, Льва, как называет его старый Биллали. Болезнь, очевидно, уже прошла весь свой круг, и, если твоему молодому другу грозит смерть, я исцелю его. Не бойся, мой Холли, я не собираюсь прибегать к волшебству. Я же говорила тебе, что никакого волшебства нет, есть только знание сил Природы и умение ими пользоваться. Ступай же! Сейчас я приготовлю снадобье и последую за тобой.[58]

Я нашел Джоба и Устане в полном отчаянии, они сказали мне, что Лео в агонии и что меня давно уже ищут повсюду. С первого же взгляда мне стало ясно, что Лео умирает. Он был в беспамятстве, тяжело дышал, губы его трепетали, и по всему телу то и дело пробегали легкие волны дрожи. Я достаточно смыслил в медицине, чтобы понять, что через час, а может быть, и через пять минут, ему уже никто не поможет. Я горько проклинал свой эгоизм, свое безрассудство; мой дорогой мальчик при смерти, а я просидел столько времени с Айшей! Увы и увы! С какой легкостью даже лучшие из нас вступают на путь зла, поддаваясь очарованию женских глаз. Ну, не подлец ли я! Целых полчаса я даже не вспоминал о Лео, о лучшем своем друге, который уже двадцать лет составляет весь смысл моего существования. А теперь его вряд ли удастся спасти: слишком поздно!

Ломая руки, я оглянулся. Устане сидела рядом с каменным ложем, в ее глазах тускло тлело отчаяние. Джоб, скрючившись в углу, громко голосил — к сожалению, я не могу подобрать более мягкого слова для выражения его чувств. Поймав на себе мой взгляд, он вышел в коридор, чтобы там беспрепятственно изливать свое горе. Оставалась одна-единственная надежда — на Айшу. Она и только она, если, конечно, она не обманщица, а я был уверен, что нет, может его спасти. Я встал, собираясь пойти за ней, но тут в каморку влетел Джоб, лицо его было перекошено ужасом.

— Боже, помилуй нас, грешных! — взволнованно лепетал он. — Сюда идет труп!

Я посмотрел на него в недоумении, но тут же догадался, что он увидел Айшу: должно быть, ее белые, похожие на саван покрывала и необыкновенная плавность походки — она, казалось не шла, а плыла над полом — и внушили ему мысль, что это не человек, а призрак. В следующий же миг в каморке, или пещере, появилась Айша. Увидев ее, Джоб громко возопил: «Вот он, труп!», — метнулся в угол и плотно прижался лицом к стене; Устане же, конечно, сразу узнала, кто эта страшная гостья, и простерлась ничком на полу.

— Ты пришла вовремя, о Айша, — сказал я, — мой мальчик в агонии.

— Ничего, — мягко успокоила она, — если он не мертв, я могу его спасти, мой Холли. Этот человек — твой слуга? Так приветствуют слуги иноземных гостей твоей страны?

— Его испугало твое одеяние, — объяснил я, — оно напоминает саван.

Она рассмеялась.

— А эта девушка? А, понимаю. Та самая, о которой ты мне рассказывал. Вели им обоим оставить нас, чтобы я могла заняться твоим больным Львом. Я не люблю, чтобы люди ничтожные были свидетелями моей мудрости.

Я сказал Устане и Джобу, каждому на понятном ему языке, чтобы они вышли; Джоб охотно повиновался, но Устане заупрямилась.

— Чего Она хочет? — шепотом спросила девушка; желание остаться с Лео было так в ней сильно, что она даже превозмогла страх перед грозной царицей. — Право жены — быть с умирающим мужем. Я не уйду, мой повелитель Бабуин.

— Почему эта женщина не уходит, мой Холли? — спросила Айша, которая стояла у дальней стены, рассеянно глядя на барельефы.

— Она не хочет покидать Лео, — ответил я, не зная, что еще сказать.

Айша повернулась и, указав на Устане пальцем, произнесла одно-единственное слово, которого оказалось вполне достаточно, ибо ее тон не допускал ни малейших возражений:

— Уходи!

Устане опустилась на четвереньки и поползла к дверному проему.

— Видишь, мой Холли, — с легким смешком обронила Айша. — Им всем надо было дать урок повиновения. Эта девушка не видела сегодня утром, как я караю непокорных, поэтому она едва не ослушалась. Теперь, когда она ушла, я могу осмотреть больного. — И она подплыла к Лео, который лежал лицом к стене.

— Как хорошо он сложен, — сказала она и нагнулась, чтобы взглянуть на Лео. В то же мгновение эта высокая, гибкая, словно ива, женщина откачнулась, как будто ее ударили ножом в грудь, и стала пятиться, пока не уперлась спиной в противоположную стену; из ее уст вырвался нечеловеческий вопль.

— Что случилось, Айша? — вскричал я. — Он умер?

— Презренный пес! — прошипела она, как змея. — Почему ты скрывал это от меня? — Она протянула вперед руку с таким видом будто собиралась убить меня.

— Что? — прокричал я в непреодолимом страхе. — Что?

— Ах, ты, верно, не знал, — сказала она. — Знай же, мой Холли, знай: это мой потерянный Калликрат. Я была уверена, совершенно уверена, что он вернется ко мне, и вот он вернулся. — Она рыдала и смеялась, словом, вела себя, как любая другая взволнованная женщина, и все шептала: — Калликрат! Калликрат!

«Чепуха», — подумал я, но поостерегся произнести это слово вслух. Меня захлестывала сильная тревога: как бы Лео не умер, пока она предается излиянию своих чувств.

— Помоги ему, Айша, — поспешил я напомнить. — Твой Калликрат может уйти туда, откуда даже ты не сможешь его возвратить. Он очень плох.

— Ты прав. — Она вздрогнула. — О, почему я не пришла раньше? Я в таком смятении, что даже рука, моя рука, мне не повинуется, но это так легко. Возьми фиал, Холли. — Она достала из складок своего одеяния небольшой глиняный флакон. — Влей это снадобье ему в горло. Оно должно исцелить его, если не поздно. Быстрей! Быстрей! Он умирает!

Я посмотрел на Лео и увидел, что она права. Лицо у него стало пепельно-серым, в горле булькало. Флакон был заткнут небольшой деревянной пробкой. Когда я вытаскивал ее зубами, капля снадобья попала мне на язык. Сладковатое на вкус снадобье оказалось таким сильным, что голова у меня закружилась; перед глазами поплыл туман, но к счастью, его действие прекратилось так же внезапно, как и началось.

Когда я подошел к Лео, он был уже при смерти: золотоволосая голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, рот приоткрылся. Я попросил Айшу подержать его голову; Айша вся дрожала, как испуганная лошадь, но все же нашла в себе силы помочь. Я разжал его челюсти пошире и влил снадобье в рот. Поднялся легкий парок — такой же, как при помешивании азотной кислоты: это зрелище отнюдь не укрепило мои слабые уже надежды на исцеление Лео.

Несомненно было одно: агония прекратилась. Я подумал, что он переправился уже через ту ужасную реку, которая лежит между жизнью и смертью. Его лицо залила синеватая бледность, и без того слабый пульс перестал прослушиваться, только веко еще слегка подрагивало. Не зная, жив он или мертв, я посмотрел на Айшу. В сильном волнении она даже не заметила, что с нее соскользнуло покрывало. Лицо у нее было такое же бледное, как и у Лео, чью голову она продолжала держать. Я никогда еще не видел ее в такой безумной тревоге. Ясно было, что она не знает, каков будет исход. Прошло пять бесконечных минут, и я увидел, что она теряет последнюю надежду: ее прекрасное овальное лицо резко осунулось, как будто даже сильно похудело, беспредельное страдание прочертило своим карандашом черные линии под глазами. Еще недавно ярко-кораллового цвета губы стали бледно-синими и дрожали. На нее было страшно смотреть. Как ни тяжело было мне самому, я почувствовал к ней глубокое сострадание.

— Слишком поздно? — выдохнул я.

Она молчала, обхватив лицо руками, и я отвернулся. И вдруг услышал явственный вздох: опустив глаза, я увидел на щеках Лео розоватую полоску, за ней другую, третью, а затем — о чудо из чудес! — человек, которого мы считали уже мертвым, перевернулся на другой бок.

— Ты видишь? — шепнул я.

— Вижу, — хрипло ответила она. — Он спасен. Я так боялась, что мы опоздаем, еще одно мгновение — и все было бы кончено! Из ее глаз бурным потоком хлынули слезы, она рыдала так горестно, что, казалось, ее сердце не выдержит, разорвется, и, странно сказать, никогда еще она не выглядела такой красивой. Наконец она уняла слезы.

— Прости мне эту слабость, мой Холли, прости, — сказала она. — Ты видишь, что в глубине души я просто женщина. Ты только подумай. Сегодня утром ты рассказывал мне об этой твоей религии, об Аде или Преисподней — так ты называешь место, где пребывает жизненная субстанция, сохраняющая индивидуальную память, где все ошибки и заблуждения, неудовлетворенные страсти и ложные опасения преследуют и жестоко язвят дух, вселяя в него сознание собственного бессилия. А ведь в таких вот нестерпимых мучениях я прожила целых две тысячи лет, шестьдесят шесть поколений, ибо именно так следует считать время; это и было то, что ты называешь Адом. Я мучительно раскаивалась в совершенном мной преступлении, день и ночь в моем сердце бушевало неутоленное желание. У меня не было ни друзей, ни близких и неоткуда было ждать слова утешения; сама смерть обходила меня стороной. В безотрадном мраке меня ободряли лишь болотные огни надежды, они то разгорались, то гасли, но я верила, что мой спаситель грядет — так, во всяком случае, подсказывало мне тайное знание.

Подумай же об этом, Холли! Ты никогда не увидишь и не услышишь ничего подобного, даже если я продлю твою жизнь на десять тысяч лет, а я могу это сделать, если ты, конечно, захочешь, — в знак моей благодарности. Подумай только; и вот наконец пришел мой спаситель — тот, кого я ждала столько поколений. Я знала, что он должен прийти, мое знание не могло ошибиться, но не знала, когда именно и при каких обстоятельствах. И вот он здесь, рядом, а я даже не подозревала об этом, пребывая в полном неведении. Так ничтожно оказалось мое знание, так незначительно могущество. Долгие часы пролежал он в мучительной агонии, а я, которая ждала его две тысячи лет, даже не почувствовала этого. И когда наконец я увидела его, оказалось, что его жизнь висит на волоске, порвись этот волосок, и все мое могущество не смогло бы его воскресить. И тогда я снова очутилась бы в аду, снова потянулись бы нестерпимо долгие столетия ожидания, когда же Время в полноте своей возвратит мне возлюбленного. Пять минут неизвестности, когда я не знала, выживет ли он или умрет, показались мне дольше, чем все шестьдесят шесть миновавших поколений. Но они, эти пять минут, прошли, а он все еще не показывал никаких признаков жизни, а я ведь хорошо знала, что если за это время лекарство не подействовало, оно не подействует вообще. Я уверилась, что он мертв; все пережитые мной за эти тысячелетия муки, казалось, превратились в одно отравленное копье, которое вновь и вновь пронзало меня насквозь. Что могло быть хуже, чем потерять только что обретенного Калликрата?! Я утратила уже всякую надежду, когда вдруг услышала вздох и поняла, что он жив и будет жить, ибо ни один больной не умрет, если уж лекарство начало действовать. Подумай об этом, мой Холли — подумай, какое это чудо! А теперь он проспит двенадцать часов и проснется уже исцеленный.

Она смолкла и положила руку на золотистые кудри Лео, затем нагнулась и поцеловала его в лоб с самозабвенной нежностью, которая глубоко тронула бы меня, не бушуй в моем сердце буря ревности!

Уходи, женщина!

Молчание длилось недолго, всего минуту. По ангельскому выражению лица Айши — иногда она выглядела сущим ангелом — можно было предположить, что все ее существо переполнено ликованием. Но тут вдруг она задумалась, и ангельское выражение сменилось на другое, прямо противоположное.

— Да, совем было запамятовала, — сказала она, — эта женщина… Устане… Кто она для Калликрата — служанка или… — Ее голос задрожал и прервался.

Я пожал плечами.

— По видимому, по обычаю амахаггеров она его жена. Но точно я не знаю.

Она потемнела как туча. Я понял, что, несмотря на свои годы, она отнюдь не защищена от ревности.

— Если так, — сказала Айша, — ее следует немедленно казнить.

— За какое преступление? — в ужасе спросил я. — Если за ней и есть вина, то та же, что и за тобой, о Айша! Она любит человека, который принимает ее любовь: в чем же состоит ее грех?

— Ты поистине глупец, о Холли, — ответила она с досадой. — Ты спрашиваешь, в чем ее вина? Да в том, что она стоит между мной и моим желанием. Я знаю, что могу отобрать его у нее: есть ли на земле такой мужчина, о Холли, который мог бы противостоять моим чарам?! Мужчины хранят верность лишь до тех пор, пока искушения обходят их стороной. Но бывают такие сильные искушения, которым они не могут противиться. Для каждой веревки есть свой предел натяжения: есть подобный предел и для мужчин, они не выдерживают слишком сильного искушения. Страсть для мужчин — то же самое, что золото и власть для женщин. Поистине непосильное бремя. Поверь мне, даже в этом вашем раю женщины будут несчастны, если небесные девы окажутся прекраснее их, и никто из мужчин даже не посмотрит в их сторону, рай станет для них адом. Женщины покупают мужчин своей красотой, лишь бы у них было достаточно очарования, а женскую красоту всегда можно купить за золото, лишь бы его хватило. Так было в мои дни, и так будет до скончания времен. Этот мир, мой Холли, огромный базар, где любой товар достается тому, кто предлагает за него самую высокую цену, только вместо денег там в ходу желания.

Эти циничные рассуждения, хотя и вполне уместные в устах такой старой и опытной женщины, как Айша, неприятно меня поразили, и я с досадой ответил, что в нашем раю не существует ни женитьбы, ни замужества.

— Ты хочешь сказать, что иначе рай не был бы раем? — язвительно заметила она. — Как тебе, Холли, не стыдно думать так плохо о нас, бедных женщинах! Стало быть, именно отсутствие брака отличает рай от ада? Но хватит об этом. Сейчас не время для споров и состязаний в остроумии. Почему ты такой заядлый спорщик? Уж не из нынешних ли ты философов?.. Что до этой женщины, то она должна умереть. Конечно, я могу отобрать у нее возлюбленного, но, покуда она жива, он, возможно, будет думать о ней с нежностью, а этого я не могу стерпеть. Я должна безраздельно царствовать в мыслях моего господина, другим женщинам там не место. Пусть эта женщина довольствуется тем, что у нее было: не лучше ли один час любви, чем столетие одиночества, — ее поглотит ночь.

— Нет-нет, — вскричал я, — это было бы злодеянием, а злодеяние может породить только зло. Ради своего же собственного блага откажись от этого намерения.

— По-твоему, о глупый человек, устранение препятствий, мешающих нам достичь своих целей, является злодеянием? Тогда вся наша жизнь — сплошное злодеяние, мой Холли, ибо изо дня в день ради ее продления мы губим других: в этом мире выживают только сильнейшие. Слабые обречены на погибель, земля со всеми своими плодами принадлежит сильным. На каждое выросшее дерево приходятся десятки засохших, такова цена выживания сильных. На пути к могуществу и власти мы переступаем через тела павших неудачников; свою еду мы вырываем изо рта у голодающих младенцев. Так уж устроен мир. Ты утверждаешь, что злодеяние порождает только зло, но тут ты заблуждаешься, ибо у тебя недостает опыта, злодеяние может приносить много добра, а благодеяние — много зла. Жестокая ярость тирана оказывается благословением для тысяч следующих за ним людей, а кротость святого приводит к порабощению целого народа. В своих поступках человек руководствуется добрыми или дурными побуждениями; но он не ведает, какие плоды могут принести его моральные принципы; свои удары он наносит слепо, куда ни попадя, и, оплетенный паутиной обстоятельств, не может действовать разумно, с надлежащей предусмотрительностью. Добродетель и порок, любовь и ненависть, ночь и день, сладость и горечь, мужчина и женщина — небо над нашей головой и земля у нас под ногами — все это существует лишь попарно, и кто может сказать, каково предназначение каждой из составных частей этих пар. Уверяю тебя, что это рука самой судьбы объединяет их, чтобы они могли нести бремя своего предназначения; все это нанизано на одну веревку, где нет ничего лишнего, только необходимое. Поэтому нам не следует говорить, будто это вот зло, а это добро, будто тьма вызывает неприязнь, а свет привлекает своей красотой, ибо в глазах других то, что нам представляется злом, может воплощать добро, тьма кажется прекраснее, чем сиянье дня, — или таким же прекрасным. Слышишь, мой Холли?

Спорить с подобной казуистикой было бесполезно. Ее аргументы, если довести их до логического завершения, полностью отметали мораль в нашем понимании. Но наш разговор дал мне новую пищу для страха: перед чем остановится существо, не связанное никакими людскими законами, не скованное моральными убеждениями, пониманием справедливости и несправедливости? А ведь совесть подсказывает, что и наши моральные убеждения и наше понимание справедливости и несправедливости, хотя в них много пристрастного и условного, все же основываются на прочном фундаменте личной ответственности, отличающей людей от животных.

Но я очень боялся за любимую и уважаемую мной Устане, которой ее могущественная соперница угрожала жестокой расправой. И я опять воззвал к Айше:

— Мне трудно с тобой спорить, но ты же сама говорила, что каждый человек должен жить по своим собственным законам и следовать велениям своего сердца. Неужели в твоем сердце нет ни малейшей жалости к той, кого ты намерена убрать с пути? Только что ты радовалась возвращению своего суженого, радовалась, что вырвала его из челюстей смерти. И ты хочешь ознаменовать это счастливое событие убийством той, кто его любит и кого, может быть, любит он сам, той, что спасла ему жизнь, когда твои рабы уже готовились заколоть его копьями, и спасла ему жизнь, как теперь ясно, для тебя? И еще ты говорила, что некогда ты жестоко расправилась с этим человеком, убила его собственной рукой из ревности к египтянке Аменартас, его возлюбленной.

— Откуда ты это знаешь, о иноземец? Откуда ты знаешь это имя? Я никогда не упоминала его при тебе. — Она всхлипнула и схватила меня за руку.

— Вероятно, я слышал это имя во сне, — ответил я. — Здесь, в пещерах Кора, витают такие странные сны. На том, что я видел, оказывается, лежала тень правды… И что же принесло тебе это безумное преступление? Две тысячи лет ожидания? Ты хочешь, чтобы все это повторилось заново? Говори что хочешь, но я твердо уверен, что из подобного преступления может воспоследовать только зло, ибо для всех смертных, по крайней мере, добро порождает добро, а зло порождает зло, даже если когда-нибудь и принесет добрые плоды. Да, преступления свершаются, но горе тем, чьими руками они свершаются. Так учит Мессия, о котором я тебе рассказывал, и это истинно. Если ты убьешь эту ни в чем не повинную женщину, предупреждаю тебя, ты будешь проклята и не сможешь сорвать плодов с древнего дерева твоей любви. Подумай сама — как сможет этот человек принять тебя с руками, обагренными кровью той, которая его любила и преданно за ним ухаживала?!

— Я уже ответила тебе, — сказала она. — Если бы я убила не только ее, но и тебя, Холли, он все равно любил бы меня, это неизбежно. Точно так же и ты, Холли, не мог бы избежать смерти, если бы я решила убить тебя. И все же в твоих словах, возможно, есть доля правды: что-то останавливает мою руку. Хорошо, я пощажу эту женщину, ведь я же тебе говорила, что от природы я не жестока. Я не люблю видеть страдания — или причинять их. Позови ее — и быстро, пока у меня не переменилось настроение. — И она поспешила накинуть покрывало на голову.

Я был очень рад, что мне удалось добиться хотя бы этого, я вышел в коридор и позвал Устане — ее белое одеяние смутно маячило в полумраке.

Подойдя ближе, я увидел, что она сидит на полу, прислонясь спиной к одному из больших глиняных светильников, расставленных вдоль коридора. Она встала и подбежала ко мне.

— Мой господин умер? Только не говори, что он умер! — закричала она, подняв исполненное благородства лицо, сплошь залитое слезами, и глядя на меня с бесконечной мольбой, которая глубоко тронула мое сердце.

— Нет, он жив, — ответил я. — Она спасла его. Войди.

Она тяжело вздохнула, вошла в пещеру и опустилась на четвереньки, как повелевает обычай амахаггеров, перед своей грозной владычицей.

— Встань, — приказала Айша ледяным тоном, — и подойди ко мне.

Устане поднялась и покорно подошла к ней с опущенной головой.

Айша заговорила не сразу.

— Кто этот человек? — спросила она, указывая на спящего Лео.

— Мой муж, — тихо ответила Устане.

— Кто выдал тебя за него?

— Я сама его выбрала по обычаям нашей страны, о Хийя!

— Ты поступила, женщина, дурно, избрав иноземца. Он принадлежит к другому народу, и обычаи этой страны на него не распространяются. Послушай: ты, вероятно, согрешила по неведению, поэтому я склонна пощадить тебя. И еще послушай. Возвращайся в свое «семейство» и никогда больше не смей говорить с этим человеком, не смей даже смотреть на него. Он не для тебя. А теперь послушай в третий раз. Если ты нарушишь мое повеление, ты сразу же умрешь. Уходи.

Устане не пошевельнулась.

— Уходи, женщина!

Лицо Устане было все искажено болью.

— Нет, Хийя, я не уйду, — ответила она сдавленным голосом. — Этот человек — мой муж, и я люблю его — люблю и не покину. По какому праву ты приказываешь мне оставить моего мужа?

По телу Айши пробежала легкая дрожь, и я тоже вздрогнул, опасаясь самого худшего.

— Будь милосердна, — сказал я по-латыни. — В ней говорит сама природа.

— Я милосердна, — холодно ответила она на этом же языке. — Не будь я милосердна, она была бы сейчас мертва. — И, обращаясь к Устане, добавила:

— Я говорю тебе: уходи, женщина, уходи, пока я не убила тебя на месте.

— Я не уйду! Он мой — мой! — горестно закричала Устане. — Я взяла его в мужья, и я спасла ему жизнь! Убей же меня, если это в твоей власти! Но я не отдам тебе своего мужа — никогда, никогда!

Айша сделала еле уловимое, стремительное движение и коснулась волос бедной девушки. Я посмотрел на Устане и в ужасе попятился: на ее бронзовых косах остались три белоснежных отпечатка пальцев.

— О силы небесные! — воскликнул я при виде этого устрашающего проявления сверхъестественного могущества, но сама Она лишь слегка рассмеялась.

— И ты думаешь, жалкая дурочка, — сказала она растерянной Устане, — что убить тебя не в моей власти. Погоди, вот зеркальце. — И она показала на круглое зеркальце, которым Лео пользовался при бритье; это зеркало Джоб вместе с другими его вещами положил на дорожную сумку. — Дай его этой женщине, мой Холли: пусть она посмотрит на свои волосы и убедится, в моей ли это власти — убивать.

Я поднес зеркальце к глазам Устане. Она посмотрелась в него, ощупала рукой волосы, еще раз посмотрелась и, всхлипнув, повалилась на пол.

— Ну что, уйдешь ты — или ударить тебя еще раз? — насмешливо спросила Айша. — Я отметила тебя своей печатью и отныне буду узнавать тебя по этой печати, пока твои волосы сплошь не поседеют. И помни: если я еще раз увижу твое лицо, ты умрешь и скоро обратишься в груду костей — таких же белых, как и моя отметина.

Сломленное, охваченное ужасом бедное существо поднялось и с горькими рыданиями выползло из пещеры.

— Чего ты так испугался, мой Холли? — сказала Айша после ее ухода. — Я же объясняла тебе, что не занимаюсь волшебством — никакого волшебства нет. Я только пользуюсь непонятней тебе силой. Я поставила белую печать на ее волосы, чтобы вселить в нее должный страх, иначе мне пришлось бы ее убить… А сейчас я велю слугам перенести Калликрата поближе к моим покоям, чтобы я могла за ним присматривать и приветствовать его, как только он проснется; туда же перейдешь и ты, Холли, и ваш белый слуга. Но предостерегаю тебя: ничего не говори Калликрату об этой женщине и как можно меньше обо мне. Помни это предостережение. — Она отправилась, чтобы дать нужные распоряжения, оставив меня в небывалом смятении. Так сильно было это смятение и так сильны раздирающие меня противоречивые чувства, что мне казалось, будто я схожу с ума. По счастью, у меня было мало времени для размышлений, ибо вскоре явились слуги, чтобы перенести спящего Лео и все наши вещи по ту сторону центральной пещеры: эта суматоха отвлекла меня. Наши новые комнаты находились прямо за тем большим залом, который мы называли «будуаром» Айши — там, среди множества гобеленов, я увидел ее впервые. Где находится ее спальня, я тогда еще не знал, знал только, что она поблизости.

Ночь я провел в комнате Лео, он спал как убитый, ни разу даже не пошевелился. Я нуждался в отдыхе и спал достаточно крепко, но мне все время снились ужасы и чудеса, свидетелем которых я был. С особой неотвязностью меня преследовала та жуткая сцена, когда Айша запечатлела отпечатки пальцев на волосах соперницы, то была какая-то дьявольщина. Помню, как меня ужаснуло ее стремительное змеиное движение и то, что мгновенно поседели волосы Устане; ничто другое, окажись даже последствия куда более тяжелыми для девушки, не могло бы поразить меня так сильно. И по сей день мне часто снится эта картина, я вижу, как несчастная женщина, отмеченная Каиновой печатью, смотрит в последний раз на возлюбленного и уползает прочь от своей грозной царицы.

Виделась мне во сне и огромная пирамида костей. И будто бы все скелеты восстали и тысячами, десятками тысяч выстраиваются в большие и малые отряды и шествуют мимо меня; сквозь их пустые грудные клетки свободно проходят солнечные лучи. Они быстро шагают по равнине к столице имперского Кора; опускаются подъемные мосты, и с громким клацаньем костей передовые отряды вступают в открытые медные ворота. Вперед и вперед — по великолепным улицам, мимо фонтанов, дворцов и храмов, подобных которым еще не видел глаз человеческий. Но никто не приветствует их на площади около рынка, ни одно женское личико не выглядывает в окошко — и только бестелесный голос, возглавляющий эту безмолвную процессию, громко кричит: «Великий Кор пал! Пал! Пал!» Вперед и вперед — через весь город; бесконечными цепями тянутся сверкающие фаланги, продолжающие свой мрачный марш, и в воздухе разносятся отголоски клацанья их костей. Вот они уже прошли через город, всходят на широкую крепостную стену, шагают вдоль этой стены, опоясывающей город, пока не добираются до подъемного моста. На закате они начинают обратный путь, через равнину; в пустых глазницах вспыхивают последние отблески солнца, их кости отбрасывают длинные, все растущие тени, и кажется, будто это ползет гигантский паук. Наконец они входят в пещеру и один за другим бросаются в отверстие в полу, проваливаясь в огромный колодец; в эту самую минуту я, весь дрожа, пробудился и увидел Ее; она, видимо, стояла между мной и Лео и при моем пробуждении, как тень, выскользнула из комнаты.

После этого я снова заснул, на этот раз крепким сном, и проспал до самого утра; проснулся я хорошо отдохнувший и сразу же встал. Наконец наступил час, когда, если верить Айше, Лео должен был проснуться; и тотчас же появилась сама Айша, как всегда в своих покрывалах.

— Вот увидишь, о Холли, — сказала она, — он проснется уже в полной памяти, исцеленный от лихорадки.

Только она это выговорила, как Лео повернулся набок, вытянул руки, позевывая, открыл глаза и, увидев наклоняющуюся над ним женщину, обхватил ее руками и поцеловал, уверенный, что это Устане.

— Здравствуй, Устане, — сказал он по-арабски. — Зачем ты закутала голову покрывалом? У тебя что — зубы болят? — И не дожидаясь ответа, добавил по-английски: — До чего есть хочется, просто зверски… Эй, Джоб, скажи-ка мне, старый обормот, где мы сейчас?

— Я сам хотел бы это знать, мистер Лео, — ответил Джоб, опасливо обходя Айшу; он все еще подозревал, что она — оживший труп, и смотрел на нее с подозрением и ужасом. — Но вам нельзя много говорить, мистер Лео, вы так сильно хворали, у нас просто сердце обрывалось, на вас глядя… Если эта леди, — он посмотрел на Айшу, — изволит пропустить меня, я принесу вас супчику.

Лишь тогда Лео наконец пригляделся к «леди», которая стояла в полном безмолвии.

— Привет, — небрежно обронил он. — Это же не Устане? Где Устане?

Наконец Айша заговорила, и начала она с заведомой лжи.

— Устане отправилась погостить в свое «семейство», — сказала она, — я сама буду ходить за тобой как служанка.

Услышав незнакомый серебряный голос, полупроснувшийся Лео с недоумением уставился на Айшу в ее подобном савану одеянии. Однако он ничего не сказал, жадно съел принесенный ему суп, повернулся на другой бок и проспал до вечера. А когда пробудился снова, стал расспрашивать меня обо всем происшедшем, но я постарался отложить этот разговор до тех пор, пока он не выспится как следует. Наутро я был поражен его превосходным самочувствием. Тогда-то я и рассказал ему кое-что о его болезни и о себе; в присутствии Айши мне пришлось ограничиться лишь немногими словами: я сказал, что она повелительница этой страны, очень к нам благорасположена и всегда ходит закутанная в покрывала, так ей, видимо, больше нравится; говорил я, само собой, по-английски, но побаивался, что она может прочитать наши мысли по лицу, я не забыл о ее предостережении.

На третий день Лео поднялся почти совершенно здоровый. Рана в боку затянулась, он оправился от слабости, которая еще оставалась после тяжелой лихорадки, (Виверра: с) быстротой, объяснимой лишь действием удивительного снадобья Айши и непродолжительностью болезни, хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов и его крепкое сложение. Вместе с выздоровлением вернулась и память обо всех наших приключениях — вплоть до того времени, когда он потерял сознание; вспомнил он, естественно, и об Устане, к которой, как я убедился, он успел сильно привязаться. Он просто засыпал меня вопросами о бедной девушке, но я не смел ничего ответить, ибо после первого же пробуждения Лео Она призвала меня к себе и еще раз строго-настрого предупредила, чтобы я не смел говорить ему об Устане, тонко намекнув, что это может мне дорого обойтись. И еще раз напомнила мне, чтобы я как можно меньше рассказывал Лео о ней, добавив, что сама откроет ему все в свое время.

Ее поведение резко изменилось. После всего, мною виденного, я ожидал, что при первом же удобном случае она предъявит свои права на человека, которого, если ей верить, любит с далекой древности; однако по каким-то своим соображениям — каким именно, так и осталось для меня тайной — она не стала этого делать. Спокойно прислуживала Лео, проявляя смирение, которое разительно отличалось от ее обычной надменности, обращаясь к нему с видимым уважением и не отходила от него ни на шаг. Его любопытство, как и мое в свое время, естественно, было возбуждено этой таинственной женщиной, особенно хотелось ему видеть ее лицо: не вдаваясь в подробности, я заверил его, что оно не менее прекрасно, чем ее фигура и голос. Одного этого достаточно, чтобы заинтересовать воображение любого молодого человека, и если бы последствия перенесенной болезни не продолжали сказываться на его самочувствии и если бы он не беспокоился так сильно за Устане, о чьей любви и бесстрашной преданности говорил в самых трогательных выражениях, не сомневаюсь, что он пошел бы навстречу ее желаниям и полюбил бы уже тогда. Но при сложившихся обстоятельствах он не чувствовал ничего, кроме непреодолимого любопытства и такого же, как я, страха; хотя Айша даже не намекала ему о своем необыкновенном возрасте, он, вполне понятно, отождествлял ее с той женщиной, о которой говорилось в надписи на черепке. В конце концов его настойчивые расспросы загнали меня в угол: на третье утро, когда он одевался, я вынужден был отослать его к самой Айше, с чистой совестью сказав ему, что не знаю, где находится Устане. После того, как Лео плотно позавтракал, мы отправились в покои Айши, куда, по ее велению, нам был всегда открыт вход.

Она как обычно восседала в помещении, которое, за неимением более точного слова, мы называли «будуаром», и как только дверные шторы были раздвинуты, поднялась с дивана и направилась с протянутыми руками приветствовать нас, вернее, Лео, ибо я, как нетрудно догадаться, оказался теперь на заднем плане. Признаюсь, я наблюдал с восхищением, как она скользит навстречу рослому молодому англичанину в его сером фланелевом костюме. Тут я должен сказать, что, несмотря на значительную примесь греческой крови и золотой цвет волос, Лео выглядит типичнейшим англичанином. Свою замечательную красоту он, по-видимому, унаследовал от матери, на чей портрет он так похож, но в нем нет ничего от щуплых и слащаво-угодливых современных греков. Я уже говорил, что он очень высок и широк в груди, но, в отличие от многих крупных людей, отнюдь не страдает неуклюжестью; гордая посадка головы, энергичное выражение лица вполне оправдывают прозвище «Лев», которое дали ему амахаггеры.

— Добро пожаловать, мой иноземный господин, — произнесла она шелковисто-мягким голосом. — Я очень рада видеть тебя на ногах. Поверь, не спаси я тебя в самый последний миг, ты никогда бы уже не стоял на ногах. Но опасность миновала, и уж это моя забота, — ее слова зазвучали с необычайной многозначительностью, — чтобы она больше не возвратилась.

Лео поклонился и, призвав на помощь все свое знание арабского языка, поблагодарил ее за доброту и участие по отношению к незнакомцу.

— Я не могла допустить, чтобы мир лишился такого человека, как ты, — тихо ответила она. — Красота — редчайшее сокровище в этом мире. Я счастлива, что ты пришел, и не стоит меня благодарить.

— Гм, старик, — сказал мне Лео по-английски, — леди — сама любезность. Кажется, нам сильно повезло. Надеюсь, ты тут не терял времени зря. Какие у нее дивные руки, просто чудо!

Я толкнул его в ребро, чтобы он замолчал, ибо заметил любопытный блеск в глазах Айши.

— Надеюсь, — продолжала она, — мои слуги заботливо за тобой ухаживали; если в этом скромном месте и есть какие-либо удобства, они все тебе предоставлены. Нет ли у тебя просьб ко мне?

— Есть одна, — поспешил сказать Лео, — я хотел бы знать, где находится молодая девушка, которая меня выхаживала.

— А, девушка, — сказала Айша, — я ее видела. Но где она — я не знаю. Она сказала, что хочет уйти, и ушла. Может быть, она возвратится, может быть, и нет. Ходить за больными очень утомительно, а эти дикие женщины — такие ветреницы.

Лео выслушал ее с мрачным, встревоженным видом.

— Очень странно, — сказал он мне по-английски и, обращаясь к Айше, добавил. — Ничего не понимаю. Мы были привязаны друг к другу, я и эта девушка.

Айша рассмеялась тихим, очень мелодичным смехом и сменила разговор.

Приведите черную козу!

Дальнейшая беседа была такой несвязной, что почти не сохранилась в моей памяти. То ли не желая открывать свои истинные мысли и намерения, то ли по какой-нибудь другой причине, Айша говорила без обычной свободы. Она сообщила Лео, что этим вечером будет устроен танец для нашего развлечения. Я был очень изумлен, ибо полагал, что амахаггеры — слишком угрюмый народ, чтобы предаваться легкомысленным забавам, но, как потом выяснилось, их танцы имеют мало общего с пышными празднествами, устраиваемыми в других странах, диких или цивилизованных. Мы уже собирались удалиться, но тут Айша предложила показать Лео достопримечательности пещер, он охотно согласился, и мы все, включая Джоба и Биллали, отправились их осматривать. Не стану повторять большую часть уже описанного. Хотя усыпальницы — вся гора состояла из них, как из сотов,[59] — и различались размерами и формой, их содержимое было почти всегда одинаковым. Затем мы осмотрели пирамиду из костей, которая снилась мне накануне ночью; оттуда, по длинному коридору, мы отправились в одну из тех общих гробниц, где хоронили бедных граждан имперского Кора. Их тела сохранились не так хорошо, как тела богачей. Многие даже не были прикрыты саванами, и укладывали их по пятьсот — тысяче в одной большой гробнице, а иногда даже наваливали грудами — так валяются павшие на поле сражения.

Нечего и говорить, что Лео был очень заинтересован этим невиданным потрясающим зрелищем, которое сильно будоражило его воображение. Бедный Джоб, однако, не проявлял подобного энтузиазма. После всего, что он перенес в этой варварской стране, его нервы были расшатаны, и, как нетрудно догадаться, он с трудом выдерживал вид такого множества останков людей, чьи голоса навсегда растворились в вечном безмолвии гробниц, тем более что их тела были в превосходной сохранности. Не утешили его и слова старого Биллали, который, видя его сильное волнение, сказал, что он напрасно боится мертвецов, ибо недалек час, когда он и сам присоединится к их сонмищу.

— Нашел чем утешить, сэр, — воскликнул Джоб, когда я перевел ему эту реплику. — Но чего и ждать от старого дикаря-людоеда? Хотя, конечно, он и говорит сущую правду, — со вздохом добавил он.

Окончив обход пещер, мы вернулись к себе и пообедали; шел уже пятый час, и мы все, особенно Лео, нуждались в подкреплении и отдыхе. В шесть часов мы, вместе с Джобом, зашли к Айше, и она окончательно запугала нашего бедного слугу, показав ему картины на глади воды. Она узнала от нас, что в семье у него семнадцать душ детей, и велела ему представить себе по возможности больше братьев и сестер, будто бы они все собрались в отцовском доме, и вот на воде отразилась сценка из далекого прошлого — какой она запечатлелась в памяти нашего слуги. Некоторые из лиц видны были совершенно отчетливо, другие смутно, как будто их смазали, или же у них резко подчеркивалась какая-нибудь одна черта: это происходило в тех случаях, когда Джоб плохо помнил наружность или помнил что-то общее для всего семейства, а вода отображала лишь собственное его представление. Тут следует иметь в виду, что Она была отнюдь не всесильна и, за очень редкими исключениями, могла воспроизвести на воде только то, что было запечатлено в памяти кого-либо из присутствующих и только усилием его собственной воли. Но если местность была ей знакома, так было в случае с нами и вельботом, она могла отобразить на воде все происходящее как бы со стороны. Эта способность, однако, не распространялась на других. Она могла, например, показать, как выглядит изнутри часовня нашего колледжа, в том виде, в каком она мне запомнилась, но не в ее нынешнем; когда дело касалось других, эта ее способность строго ограничивалась воспроизведением того, что хранилось в их собственном сознании. Когда мы попытались показать ей для ее развлечения такие прославленные сооружения, как собор св. Павла и Парламент, и то, и другое изображение оказалось неполным: хотя мы и имели общее представление об их виде, но не могли припомнить всех архитектурных деталей, что, конечно же, портило эффект. Но растолковать все это Джобу было невозможно: он никак не хотел принять естественное объяснение феномена, который при кажущейся загадочности, в сущности, является замечательно совершенным образцом применения телепатии, а не проявлением черной магии, как считал наш слуга. Никогда не забуду дикого вопля, которым он разразился, увидев достаточно точные портреты своих братьев, давно уже разбредшихся по белому свету, так же как я не забуду и веселого смеха, каким Айша приветствовала его остолбенение. Испуган был и Лео: запустив пальцы в свои золотые кудри, он сказал, что по спине у него ползают мурашки.

Так мы развлекались почти целый час — все, кроме Джоба, который отказался от дальнейшего участия в общей забаве, но затем появились слуги и жестами показали, что Биллали просит аудиенции. Ему было разрешено «подползти», что он и сделал с обычной своей неловкостью, сообщив, что все уже готово к танцу — дело только за тем, чтобы Она и белые чужеземцы осчастливили их своим присутствием. Мы поднялись, Айша накинула темную мантию (ту самую, кстати, в которой она волхвовала над огнем) прямо на белые покрывала, и мы отправились. Танец устраивался на свежем воздухе, на гладком каменистом плато перед большой пещерой. В пятнадцати шагах от входа были поставлены три табурета. Мы уселись на них и стали ждать, так как танцоров пока не было видно. Уже стемнело, но луна еще не взошла, и мы недоумевали, каким образом сможем посмотреть танец.

— Сейчас поймешь, — с легким смешком сказала Айша, когда Лео высказал свое недоумение вслух. Только она успела это вымолвить, как со всех сторон, будто из-под земли, выросли темные фигуры с огромными пылающими факелами в руках. Языки огня были длиной в целый ярд. Человек пятьдесят танцоров — выглядели они сущими дьяволами — ринулись на нас. Лео первый понял, что за факелы у них в руках.

— Боже! — воскликнул Лео. — Они держат подожженные трупы.

Я все смотрел и смотрел. Он был абсолютно прав — для освещения празднества использовались мумии из склепов.

Факельщики-танцоры складывали эти мумии крест-накрест шагах в двадцати от нас. Господи, как ужасно ревело и сверкало пламя этого огромного костра. Даже бочонки с дегтем не горели бы с такой неистовой силой. И это еще не все. Внезапно один здоровенный амахаггер схватил горящую человеческую руку, которая отвалилась от туловища, и умчался с ней в темноту. Вскоре он остановился, и в небо взметнулся высокий столб огня, освещая все кругом и сам факел. То было тело женщины, привязанное к крепкому колу, вбитому в расщелину скалы: факельщик поджег ее волосы. Пробежав несколько шагов, факельщик запалил еще одну мумию, затем третью, четвертую — вскоре с трех сторон от нас яростно пылали человеческие тела: бальзам, влитый в их жилы, обладал такой горючей способностью, что из ушей и глаз вырывались языки огня длиной не менее фута.

Нерон, как известно, приказывал обмазывать живых христиан смолой и поджигать их для освещения своих садов; впервые с его времен мы присутствовали при подобном же спектакле, только, к счастью, вместо живых людей использовались мумии.

Мои скромные литературные способности не позволяют мне с достаточной выразительностью описать ужасное и отталкивающее величие действа, которое разворачивалось перед нами. Прежде всего оно не только оскорбляло нравственное чувство, но и вызывало физическое неприятие. Было что-то вселяющее страх и в то же время завораживающее в использовании тел давно уже умерших людей для освещения оргий живущих; происходящее само по себе воспринималось как сатира на живых и мертвых. Конечно, прахом Цезаря — или то был прах Александра Македонского? — можно затыкать дыру в бочонке; однако останки властителей, пришельцев из далекого прошлого использовались, чтобы освещать дикую шаманскую пляску. Подобное применение, может быть, уготовано и нам; для наших энергичных потомков мы не будем значить ничего: многие из них не только не станут чтить нашу память, но и, возможно, проклянут нас за то, что рождены нами в этой юдоли скорби.

Была в этом фантастическом действе и другая сторона, чисто физическая. Древние граждане Кора горели так же быстро и ярко, как и жили (я сужу по оставленным ими изваяниям и надписям). И было их великое множество. Как только очередная мумия сгорала по лодыжки, это происходило минут за двадцать, амахаггеры отшвыривали остатки ног пинками и тащили следующую. Костер бушевал все с той же силой, языки огня с треском и шипом взвивались на двадцать-тридцать футов, отбрасывая вокруг ослепительные отблески; а из темноты все выныривали и выныривали амахаггеры — ни дать ни взять дьяволы, поддерживающие огонь под котлами в аду. Мы все в глубоком потрясении, не отрываясь, смотрели на чудовищное действо, и казалось, из теней вот-вот появятся души, которые некогда обитали в этих пылающих телах, и обрушат грозное возмездие на дерзких осквернителей.

— Я обещала тебе диковинное зрелище, мой Холли, — засмеялась Айша, она одна среди всех нас сохраняла спокойствие. — И как видишь, я сдержала слово. Есть тут и наглядный урок. Не возлагай все свои надежды на будущее — кто знает, что оно может принести. Поэтому живи днем нынешним и не пытайся избежать могилы, которая суждена всем людям. Как ты думаешь, что почувствовали бы давно позабытые вельможные особы, знай они, что когда-нибудь дикари будут освещать ими свои танцы или использовать их как топливо для варки еды? Но вот и танцоры — премилые, не правда ли? Итак, сцена уже освещена — пора начинать спектакль.

Мы увидели две шеренги танцоров, мужчин и женщин, их было около сотни: одетые в обычные свои леопардовые и антилопьи шкуры, они пружинистым шагом обходили костер. Затем обе шеренги в полном молчании выстроились друг против друга, между нами и костром, и начался танец, некое дьявольское подобие канкана. Описать его просто невозможно; хотя танцоры высоко подбрасывали ноги или двигались двойными шагами, на наш непросвещенный взгляд, это была скорее пантомима, чем танец; как и следовало ожидать, эти ужасные амахаггеры, чьи души как будто окрашены в бурый цвет пещер, где они обитают, чьи шутки и веселье имеют своим неиссякаемым источником бренные останки, с которыми они делят свои жилища, избрали для своего танца поистине кошмарную тему. Схватив свою жертву, злодеи погребают ее заживо, тщетно пытается она выбраться из могилы — таково было содержание этой омерзительной трагедии, которая исполнялась в полном молчании и заканчивалась жутким, неистовым танцем вокруг предполагаемой жертвы, корчившейся на земле в багровых отсветах пламени.

Внезапно это столь «приятное» действо было прервано. Небольшая суматоха — и от группы танцующих отделилась рослая, могучего сложения женщина, которая давно уже обратила на себя мое внимание своей бурной пляской; в безумном исступлении, спотыкаясь и пошатываясь, словно одурманенная, она приближалась к нам и громко вопила: «Мне нужна черная коза, нужна черная коза, приведите черную козу!» Затем она повалилась наземь, изо рта у нее шла пена, она корчилась и требовала, чтобы ей привели черную козу; нетрудно себе представить, какое жуткое это было зрелище!

Ее тут же окружила большая толпа танцоров, хотя кое-кто еще продолжал выделывать свои антраша на заднем плане.

— В нее вселился злой дух, — крикнул один из танцоров. — Приведите ей черную козу, да побыстрее. Погоди, дух! Успокойся! Сейчас ты получишь свою козу. Сейчас приведут.

— Мне нужна черная коза, нужна черная коза! — с пеной у рта вопила бесноватое существо.

— Погоди, дух, сейчас приведут черную козу; успокойся, дух, успокойся, дорогой дух!

Это продолжалось до тех пор, пока из соседнего крааля не привели козу; она упиралась, жалобно блеяла, но ее тащили за рога.

— Черная коза! Черная коза! — визжала одержимая.

— Да, да, дух, черная, как ночь. — И в сторону: — Держите ее позади себя, чтобы дух не видел, что у нее белое пятно на крестце и еще одно на брюхе… Погоди чуть-чуть, дух! Вспорите ей горло. Где чаша?

— Коза! Коза! Коза! Дайте мне кровь черной козы! Я хочу, должна испить ее, должна испить! О! О! О! Дайте мне кровь козы!

Истошный вопль возвестил, что коза принесена в жертву, и в следующий миг женщина поднесла одержимой, которая бесновалась все яростней, полную чашу крови: та схватила ее, залпом осушила и сразу же успокоилась, словно бы и не было истерического припадка, буйства или каких-либо других проявлений одержимости. Она вытянула руки, слегка улыбнулась и спокойно примкнула к танцорам, которые так двумя шеренгами и удалились; пространство между нами и костром опустело.

Я думал, что на том развлекательная программа окончилась, и, так как мне было не по себе, хотел уже спросить у Нее позволения уйти вместе со своими спутниками, но тут к костру припрыгало странное существо, которое я принял было за бабуина, с противоположной же стороны подошел лев — вернее, человек в львиной шкуре. К ним присоединились другие ряженые: козел, буйвол с нелепо болтающимися рогами, антилопы бубал, импала, куду, несколько коз и еще много животных, среди них девушка в сверкающей чешуе удава с длинным, волочившимся по земле хвостом. Как только все звери собрались вместе, они принялись плясать, совершая неуклюжие, неестественные телодвижения и подражая крикам соответствующих животных; воздух огласился ревом, блеянием и змеиным шипом.

В конце концов эта пантомима мне наскучила, и я попросил у Айши разрешения осмотреть человеческие факелы, и поскольку она не возражала, мы направились налево. Мы осмотрели несколько пылающих тел, испытывая глубокое отвращение к этому гротескному зловещему зрелищу и собирались уже вернуться, когда наше внимание привлекла танцорка в леопардовой шкуре, которая выплясывала с особой живостью; она отделилась от группы других зверей и, продолжая плясать, постепенно углублялась в темное пространство между двумя факелами, недалеко от нас. Подталкиваемые любопытством, мы направились к ней; едва оказавшись в темноте, танцорка выпрямилась и шепнула: «Идите за мной», голос принадлежал Устане. Не советуясь со мной, Лео повернулся и последовал за ней в густую тень; хотя меня и обуревали недобрые предчувствия, мне не оставалось ничего, кроме как поплестись вслед за ними. Леопард крадучись сделал шагов пятьдесят и остановился там, куда уже не достигал свет костра и факелов, поджидая нас с Лео.

— О мой господин, — прошептала она, — наконец-то я отыскала тебя! Послушай! Моя жизнь в смертельной опасности, случись что, Та-чье-слово-закон не пощадит меня. Бабуин, конечно, рассказал тебе, как она прогнала меня? Я люблю тебя, мой господин, и по обычаю этой страны ты мой. Ведь я спасла тебе жизнь! Неужели же ты отречешься от меня, мой лев?!

— Ни за что, — воскликнул Лео. — А я-то все удивлялся, куда ты подевалась. Пойдем и объясним все царице.

— Нет-нет, она убьет нас. Ты не знаешь, как велико ее могущество. Бабуин знает, он видел. У нас только один выход: если ты хочешь быть со мной, убежим через болота, прямо сейчас, только так мы можем спастись.

— Лео, умоляю тебя, — начал я, но Устане перебила меня:

— Не слушай его. Нельзя терять времени, ни мгновения, ибо смерть витает даже в воздухе, которым мы дышим. Может быть, Она слушает нас даже и сейчас. — И в подкрепление своих доводов, не говоря больше ни слова, она бросилась к нему в объятья. Леопардовая шкура соскользнула у нее с головы, и в звездном свете засветились три белые отметины в волосах. Положение было чревато опасностью, я хотел снова вмешаться, ибо знал, что под действием женских чар Лео быстро теряет голову, но тут вдруг — о ужас! — я услышал за спиной серебристый смех. Обернувшись, я увидел Ее, Биллали и двух глухонемых прислужников. Я отчаянно глотнул воздух и чуть не упал наземь, так как у меня были все основания предполагать, что дело кончится ужасающей трагедией, и первой жертвой паду именно я. Устане вырвалась из объятий Лео и прикрыла глаза, сам же Лео, не сознавая всего ужаса нашего положения, стоял с глуповато-смущенным видом, свойственным мужчинам, оказавшимся в подобной щекотливой ситуации.

Триумф

Наступило мучительно неловкое молчание. Первой заговорила Айша: слова ее были обращены к Лео.

— О, мой повелитель и гость, — произнесла она ласковым тоном, в котором слышались, однако, стальные нотки, — почему ты так смутился? Леопард и Лев — что может быть прекраснее этого зрелища?

— Проклятье! — выругался Лео по-английски.

— Я не заметила бы тебя, Устане, — продолжала она, — если бы свет не упал на твою седину. — Она показала на яркий край луны, которая только-только выплывала из-за окоема. — Танец уже окончился — факелы сгорели дотла: все в мире завершается прахом и безмолвием. Стало быть, Устане, моя рабыня, ты, решила, что это самое подходящее время для любви, а мне даже и в голову не приходило, что ты можешь меня ослушаться, я была уверена, что ты далеко отсюда.

— Не играй со мной, — взмолилась несчастная девушка. — Убей меня сразу, только не мучай.

— Нет-нет, хорошо ли переходить так быстро от жарких объятий любви к холодным объятиям могилы. — Она сделала знак прислужникам, и те схватили девушку за обе руки. С громким ругательством Лео бросился на ближайшего из них и повалил его наземь; он стоял над поверженным с каменным лицом и сжатыми кулаками.

Айша снова засмеялась.

— Превосходный бросок, мой гость; для человека, который еще недавно болел, ты очень силен. Но я прошу тебя из уважения ко мне пощадить моего слугу. Он не причинит никакого вреда девушке; становится холодно, и я хочу, чтобы ее отвели в мои покои. Та, которой ты благоволишь, может надеяться и на мое благоволение.

Я схватил Лео за руку и оттащил его от простертого на земле глухонемого: он был в явной растерянности и не сопротивлялся. Мы все направились по плато к пещере; к этому времени танцоры уже исчезли, и только груды человеческого пепла остались от костра, который освещал недавнее действо.

Мы скоро достигли будуара Айши — мне показалось даже, что слишком скоро, ибо мое сердце давили тяжелые предчувствия.

Айша уселась на подушки, отпустила Джоба и Биллали, велела прислужникам проверить, в порядке ли светильники, и уйти, при себе она оставила только любимую личную прислужницу. Мы все трое продолжали стоять, несчастная Устане слева, чуть в стороне.

— Ну, а теперь, о Холли, — начала Айша, — объясни мне, как ты, в чьем присутствии я повелела этой ослушнице, — она указала на Устане, — уйти отсюда, ты, по чьей мольбе я сохранила ей жизнь, участвовал в том, что я видела; как это случилось — я спрашиваю. Отвечай и, ради своего же блага, говори только правду, ибо я не потерплю ни малейшей лжи!

— Это произошло случайно, о царица, — ответил я. — Я ничего не знал.

— Я верю, тебе, о Холли, — холодно ответила она, — и это твое счастье, что я тебе верю — так значит, вся вина на ней?

— Не вижу тут никакой вины, — вмешался Лео. — Она свободная девушка, и по обычаям этой ужасной страны избрала меня своим мужем; кому это во вред? Во всяком случае, сударыня, — продолжал он, — если она в чем-нибудь провинилась, то и я виноват в том же самом, и, если ее надлежит наказать, накажи и меня, но предупреждаю, — продолжал он с нарастающей яростью, — если по твоему приказу кто-нибудь из этих глухонемых негодяев посмеет вновь притронуться к ней, я разорву его на куски. — Его вид не оставлял сомнений в том, что он готов выполнить эту угрозу.

Айша слушала в ледяном молчании, не произнося ни слова. А когда он договорил, обратились к Устане:

— Можешь ли ты сказать хоть что-нибудь в свое оправдание, женщина? Ты думала, дурочка, что можешь добиться своего вопреки моей воле, но разве может соломинка или перышко сопротивляться могучему ветру? Говори же, я хочу понять. Почему ты посмела меня ослушаться?

И вот тогда я увидел потрясающее проявление отваги и неустрашимости. Несчастная обреченная девушка хорошо знала, чего можно ждать от ее грозной повелительницы, не менее хорошо, по собственному горькому опыту, знала она, и как велико ее могущество, и однако она не пала духом и в самой глубине своего отчаяния нашла силы бросить ей вызов.

— Я поступила так, о Хийя, — сказала она, выпрямляясь во весь рост и сбрасывая с головы леопардовую шкуру, — потому что моя любовь сильнее самой смерти. Я поступила так потому, что жизнь без этого человека, избранного моим сердцем, была бы для меня смертной мукой. Вот почему я рискнула ослушаться тебя, зная, что навлеку на себя твой гнев; и все же я рада, что посмела так поступить, ибо мой Лев обнял меня и сказал, что все еще любит.

Айша приподнялась и снова откинулась на подушки.

— У меня нет никакой колдовской силы, — продолжала Устане своим звонким и звучным голосом, — я не царица, а простая смертная, но женское сердце может проникнуть в любую глубину, о царица, а глаза женщины видят даже сквозь твое покрывало.

Послушай: я знаю, ты сама любишь этого человека и хочешь убрать меня со своего пути. Да, я умру — умру, погружусь во тьму, уйду неведомо куда. Но я знаю одно. В моей груди пылает яркое пламя, и при его свете я провижу грядущее: оно разворачивается передо мной, как свиток. Когда я впервые увидела моего господина, — она показала на Лео, — я знала, что его свадебным даром мне будет смерть, я поняла это с первого же мгновения, но я не переменила своего решения, я готова была заплатить эту цену — и вот она, смерть! Но и сейчас, стоя на последней ступени своей жизни, я твердо знаю, что это преступление не принесет тебе ничего хорошего. Он мой, и хотя твоя красота — словно солнце среди звезд, он все равно останется моим. Никогда не посмотрит он тебе в глаза и не назовет тебя женой. Ты тоже обречена, я вижу… — Она говорила звонко, с вдохновением прорицательницы, — я вижу…

Ее прервал крик ярости и ужаса. Я повернул голову. Айша вскочила и протянула руку в сторону Устане, которая не могла больше выговорить ни слова. На ее лице вновь появилось то самое полное боли и страха выражение, с каким она когда-то пела свою дикую песню. Ее глаза округлились, ноздри расширились и губы побелели.

Айша не проронила ни единого звука, она только вся напряглась и, дрожа как осиновый лист, впилась взглядом в свою жертву. Устане обхватила голову руками, с пронзительным воплем дважды повернулась вокруг себя и с глухим стуком упала навзничь. Мы с Лео кинулись к ней — она была уже мертва, сраженная какой-то таинственной электрической энергией или сверхъестественной силой воли, которой обладала грозная Она.

Лео не сразу осознал, что случилось. Но когда понял, на его лицо было страшно смотреть. С диким проклятьем он распрямился и набросился на Айшу. Но она была наготове и опять вытянула руку, он, шатаясь, попятился, и упал бы, если бы я не подхватил его. Потом уже он рассказал мне, что его как будто бы остановил сильный толчок в грудь и — что еще хуже — он вдруг обессилел, лишился всякого мужества.

— Прости меня, мой гость, — ласково обратилась к нему Айша, — если я причинила тебе боль, свершив свой справедливый суд.

— Простить тебя, дьяволица! — проревел бедный Лео, ломая руки в ярости и отчаянии. — Простить тебя, убийца! Клянусь Небом, я убью тебя, если смогу.

— Нет-нет, — продолжала она все тем же ласковым голосом, — ты не понимаешь… настало время узнать тебе правду. Ты мой возлюбленный, мой Калликрат, мой Прекрасный, Мой Сильный! Две тысячи лет, Калликрат, я ждала тебя, и когда ты наконец возвратился, эта женщина, — она показала на труп, — встала между мной и тобой, поэтому я вынуждена была устранить ее, Калликрат.

— Проклятая ложь! — вскричал Лео. — Я не Калликрат. Я Лео Винси, а Калликрат был моим далеким предком, — так, во всяком случае, я полагаю.

— Значит, ты подтверждаешь: Калликрат был твоим предком; знай же, что ты возродившийся Калликрат и мой дорогой повелитель.

— Я не Калликрат и, конечно же, не твой повелитель, скорее уж я стану повелителем какой-нибудь демоницы: даже она лучше, чем ты.

— Что ты говоришь, Калликрат, что ты говоришь? Ты не видел меня так долго, что ничего не помнишь обо мне. А ведь я так прекрасна, Калликрат.

— Я ненавижу тебя, убийца, не хочу тебя знать. Не все ли мне равно, прекрасна ты или нет. Повторяю: я ненавижу тебя!

— И все же очень скоро ты будешь ползать у моих колен и клясться в любви, — с милой насмешкой ответила Айша. — Сейчас, пожалуй, самое подходящее время: здесь, перед этой мертвой девушкой, которая тебя любила, мы и проверим, права ли я… Смотри на меня, Калликрат! — Быстрым движением она стряхнула с себя полупрозрачное покрывало, оставшись в своем платье с низким вырезом, перехваченном золотой змеей; ее лучезарная красота и царственная стать были поистине неотразимы; она напоминала Венеру, выходящую из морских волн, или Галатею, вытесанную из мрамора, или же прекрасный дух, покидающий свою темницу. Она шагнула вперед и вперила в Лео свои бездонно глубокие, ярко сияющие глаза, и тотчас же его стиснутые кулаки разжались, лицо перестало подрагивать и успокоилось. Изумление сменилось восхищением, он как будто бы был заворожен, но, хотя он продолжал бороться с собой, ее ужасная красота завладевала им все сильнее и сильнее, одурманивая его и лишая всякой воли к сопротивлению. Все это было мне уже знакомо. Я вдвое старше Лео, но испытал то же самое. Ее любящий страстный взгляд предназначался не для меня, и все же я опять был в ее власти. Увы, это так. Вынужден признаться, что в тот миг мое сердце разрывала яростная, безумная ревность. Я готов был наброситься на него! Какой стыд! Эта женщина поколебала, едва не опрокинула мои моральные устои; да и кто мог бы противиться ее сверхчеловеческому обаянию? Однако — сам не знаю как — я сумел овладеть собой и стал ожидать кульминации этой трагедии.

— О силы небесные! — выдохнул Лео. — Неужели ты женщина?

— Да, женщина, настоящая женщина и твоя супруга, Калликрат, — ответила она, протягивая к нему свои округлые, словно выточенные из слоновой кости руки и сладко — ах, как сладко! — улыбаясь.

Он все смотрел и смотрел, медленно приближаясь к ней. И вдруг его взгляд упал на тело бедной Устане, и он, вздрогнув, остановился.

— Как же я могу? — прохрипел он. — Ты убийца; она так любила меня.

Заметьте, он уже стал забывать, что и сам ее любил.

— Ничего, — прошептала она так же тихо, как шелестит ночной ветерок в листве, — ничего. Если я и свершила грех, вся вина — на моей красоте. Если я и свершила грех, то потому, что люблю тебя; да простится и будет забыт этот грех! Она снова протянула руки и еле слышно произнесла: «Иди ко мне», — и через несколько секунд все было кончено. Лео изо всех сил боролся с собой, даже пробовал повернуться и бежать, но ее взгляд удерживал его крепче, чем железные оковы, а магические чары ее красоты, сила воли и страсти подчинили себе все его существо, и происходило это перед телом женщины, которая ради любви к нему пожертвовала своей жизнью. Звучит это отвратительно и мерзко, но его вина не столь уж непростительна, хотя ему и не избежать расплаты. Его искусительница была отнюдь не обычной земной женщиной, и ни одна дщерь человеческая не могла бы поспорить с ней красотой.

Когда я вновь поднял глаза, она покоилась уже в его объятьях, их уста слились в поцелуе; вот так, перед своей мертвой возлюбленной вместо алтаря Лео поклялся в вечной любви ее жестокой убийце. Те, кто совершает подобную сделку, расплачиваются своей честью; чтобы уравновесить чаши весов, одна из которых нагружена похотью, им приходится бросать на другую свою душу, поэтому они не могут надеяться на спасение ни в этой, ни в загробной жизни. Что они посеяли, то и пожнут; маки одурманивающей страсти увянут у них в руках, только плевелы достанутся им в изобилии.

С ловкостью змеи она выскользнула из его объятий и залилась ликующим смехом.

— Говорила же я тебе, что ты будешь ползать у моих колен, о Калликрат! И так быстро сбылось мое предсказание!

Лео застонал от стыда и боли, ибо, побежденный и повергнутый ниц, он продолжал сознавать всю глубину своего падения. Все лучшее в нем восставало против позорного рабства, в чем я имел случай убедиться позднее.

Айша вновь засмеялась, быстро накинула покрывала и сделала знак немой прислужнице, которая широко раскрытыми глазами наблюдала за всей этой сценой. Девушка вышла и вскоре вернулась в сопровождении двоих мужчин, которым царица с помощью жестов изъявила свою волю. Все втроем они схватили бедную Устане за руки и поволокли к двери. Лео молча смотрел на это, но затем закрыл глаза ладонью; моему разгоряченному воображению померещилось, будто мертвая наблюдает за нами.

— Минувшее навсегда ушло, — торжественно возгласила Айша, когда прислужники с Устане исчезли и дверные шторы перестали колыхаться. И вдруг, повинуясь одной из тех удивительных перемен в настроении, которые были так характерны для нее, она скинула полупрозрачное покрывало и по древнему поэтичному обычаю обитателей Аравии,[60] охваченная ликованием, запела триумфальный пеан эпиталаму, прекрасную в своей дикости, но с большим трудом поддающуюся переводу на английский язык, ее следовало бы не записывать для последующего чтения, а петь под музыку кантаты. Песня, которую пела Айша, разделялась на две части — описательную, или эпическую, и чисто лирическую; воспроизвожу ее по памяти.

Любовь — цветок в пустыне.

Она, как алоэ, цветет лишь однажды и гибнет;

Она цветет в солончаках Жизни, и яркая

ее красота сверкает над пустыней, как

звезда над бушующим ветром.

Душа — ее солнце;

она овеяна дыханием естественности.

Цветок Любви распускается при звуках

приближающихся шагов, склоняясь,

открывает свою красоту проходящему путнику.

И путник срывает его, да, срывает эту алую чашу,

полную меда, и уносит с собой, и когда

он пройдет через пустыню, цветок уже мертв и сух.

Есть лишь один истинно прекрасный цветок в пустыне Жизни.

Этот цветок — Любовь.

Есть лишь одна надежда во мраке отчаяния.

Эта надежда — Любовь.

Все остальное — ложь и обман.

Все остальное — лишь тень, скользящая по воде,

все остальное — ветер и суета.

Кто знает меру Любви, ее вес?

Она — порождение плоти, но ее обиталище — дух.

Отовсюду черпает она свою силу.

Красотой она подобна звезде.

Она многолика, и все ее лики прекрасны;

никто не знает, где взошла эта звезда

и за каким окоемом она скроется.

Повернувшись к Лео и положив ему руку на плечо, она продолжала петь все более громким и ликующим голосом: стройные, соразмерные фразы, которые выходили из ее уст, покидая землю прекрасной прозы, возносились в чистое небо величественной поэзии.

Давно я люблю тебя, о мой суженый,

но любовь моя не слабеет.

Давно я ожидаю тебя — и вот наконец желанная

награда — здесь, передо мной.

Однажды я издали видела тебя,

но ты был похищен у меня.

В могиле посеяла я семя терпения, пригревала

солнцем надежды, поливала слезами раскаяния,

овевала дыханием знания. Наконец проклюнулся

росток, а затем я обрела желанный плод.

Из могилы проклюнулся росток, оттуда, где

покоится прах мертвецов, их кости сухие.

Долго длилось мое ожидание, и вот она, желанная награда.

Я одолела Смерть, и Смерть возвратила мне свою добычу.

Вот почему так велика моя радость,

с надеждой гляжу я в будущее.

Мы будем вместе блуждать с тобой

по вечнозеленым лужайкам.

Это наш час. Тьма убегает в глубокие долы.

Вершины гор целует рассвет.

Да будет мягким наше ложе, о мой любимый,

да будет легка наша поступь.

Царские короны увенчают наши головы.

Изумленные, в благоговении пред нами склонятся

все народы мира,

Ослепленные, падут пред нашей красотой и могуществом.

Слава о нас разнесется, как раскаты грома,

Словно колесница, помчится наше величие

по праху бесчисленных дней,

Мы будем смеяться, торжествуя победу.

Смеяться, как дневные лучи, бродя среди гор.

Вперед же, к торжеству все новых и новых побед!

Вперед же, к еще небывалому могуществу!

Вперед же — без устали, в облачении великолепия!

Пока не исполнится срок, что отпущен судьбой,

и не опустится занавес мглы.

На этом она прервала свою странную, необыкновенно волнующую песню, которую я, к сожалению, могу передать лишь в самых общих чертах, без всей необходимой выразительности.

— Может быть, ты не веришь моим словам, Калликрат, может быть, думаешь, что я обманываю тебя, не веришь, что я прожила так много лет и что ты сам — мой воскресший возлюбленный. Нет, отбрось всякую тень сомнения; уверяю тебя, здесь нет никакой ошибки. Скорее солнце собьется с орбиты, скорее ласточка забудет путь к гнезду, чем я оскверню свою душу ложью, которая могла бы отвратить твое сердце от меня, Калликрат. Ослепи меня, вырви мои глаза, чтобы весь мир заволокла тьма непроницаемая, и все же мои уши будут ловить звуки твоего незабвенного голоса, громче медногорлой трубы будет раздаваться его зов у врат моей души; лиши меня слуха, и пусть тысяча людей коснется моего лба, все равно я узнаю тебя; отбери у меня все пять чувств, пусть я стану слепой и глухонемой, утрачу осязание — и все же при твоем приближении, о Калликрат, сердце мое возрадуется, как малое дитя, и шепнет: «Он здесь!» О ты, что проводила свои ночи в непрерывном ожидании, — кончилось твое бдение! О ты, что бродила все ночи напролет, — смотри — взошла твоя утренняя звезда! — Она помолчала, потом продолжила: — Послушай! Если сердце твое еще не готово признать могущественную истину, если ты требуешь подтверждения того, что, может быть, трудно постижимо для твоего разума, — доказательство будет тебе явлено, и тебе тоже, мой Холли! Возьмите каждый по светильнику и следуйте за мной.

Я повиновался ей, не раздумывая, да и что было раздумывать, когда все логические умозаключения разбивались о черную стену чуда, — так же поступил и Лео. Дойдя до конца будуара, она подняла занавес, и мы увидели одну из тех небольших лестниц, каких было так много в сумрачных пещерах Кора. Торопливо спускаясь по лестнице, я заметил, что ступени сильно истерлись посредине: как я прикинул, высота некоторых из них уменьшилась с семи с половиной дюймов до трех с половиной. Все другие лестницы, что я видел в пещерах, не носили практически никаких следов износа, чего, впрочем, и следовало ожидать, так как по ним проносили только новых набальзамированных покойников. Это обстоятельство поразило меня с особой силой, с какой обычно поражают мелочи в тот момент, когда наши сердца затоплены неожиданным разливом чувств: так на приглаженном первым порывом ураганного ветра море с неестественной отчетливостью выделяется даже маленькая щепочка.

У самого подножия лестницы я остановился и, обернувшись, посмотрел на истертые ступени. Айша перехватила мой взгляд.

— Хотел бы ты знать, мой Холли, под чьими ногами так износился камень? — спросила она. — Это были мои ноги, мои легкие ножки. Я помню эти ступени еще гладкими и ровными, но вот уже две тысячи лет изо дня в день я прохожу по ним то вниз, то вверх, и, как видишь, мои сандалии сточили высеченные из скалы ступени.

Я не ответил, но, признаюсь, ничто, мною слышанное или виденное, не было для моего ограниченного рассудка более убедительным подтверждением древнего возраста этого существа, чем следы мягких белых ножек на ступенях. Сколько миллионов раз прошла она по лестнице, чтобы оставить такие глубокие отпечатки!

Мы вошли в тоннель и через несколько шагов достигли обычного дверного проема, задернутого шторой, и я с первого же взгляда узнал тот самый склеп, где происходило волхвование над прыгающим пламенем. Едва я узнал узоры на шторе, как все, тогда происшедшее, с необыкновенной живостью воскресло в моей памяти, я задрожал. Айша вошла в гробницу (ибо это была гробница), и мы последовали за ней; не знаю, что чувствовали другие, но я лично радовался при мысли, что наконец-то смогу проникнуть в тайну этого места, — к радости, однако, примешивался и страх: кто знает, чем это грозит.

Живой встречается с мертвым

— Посмотрите, где я спала две тысячи лет, — сказала Айша, взяла у Лео светильник и подняла над головой. В его мерцающих лучах я увидел то самое отверстие в полу, откуда выпрыгивало пламя, но сейчас пламени не было видно. С одного края пещеры стояло каменное ложе, где под белым саваном покоилось мертвое тело; стены были изукрашены резьбой, а с другого края виднелось еще одно ложе.

— Вот здесь, — сказала Айша, положив руку на камень, — здесь, укрываясь только легкой накидкой, я спала все эти долгие века. Мне ли было почивать на мягкой подстилке, когда рядом лежало недвижимое тело моего супруга? — Она показала на другое ложе. — Здесь, наедине с ним, я проводила все ночи, и так беспокойно я ворочалась и металась во сне, что в этой толстой каменной плите образовалось большое углубление: она стерлась, как и ступени лестницы; в этом склепе, где ты спишь, я была верна твоей памяти, Калликрат. А теперь, мой единственный, тебя ждет настоящее чудо: живой, ты увидишься с собой, мертвым; все эти годы я бережно сохраняла твое тело, О Калликрат. Готов ли ты к этой встрече?

Мы молчали, испуганно переглядываясь, подавленные мрачной торжественностью этой сцены.

Айша сделала несколько шагов, взялась за угол савана и вновь заговорила:

— Не бойся, мой единственный, — сказала она, — и не удивляйся: все живущие уже жили когда-то, во времена минувшие; ничто не ново под солнцем, даже наша телесная оболочка. Только мы не знаем этого, ибо наша память не ведет летописи, временные насельники земли, мы возвращаемся в ее лоно, ничья слава не избежит могилы. Только я с помощью своего искусства и искусства, перенятого мной у древних обитателей Кора, смогла уберечь тебя от тлена, Калликрат, чтобы твое прекрасное восковое лицо всегда было у меня перед глазами. Конечно, это лишь маска, которую моя память превращала в живое лицо, но эта маска помогала мне все время ощущать твое присутствие, давала необходимую силу для блужданий в обиталищах моей мысли; эта иллюзия жизни воскрешала видения давно минувших дней.

Так пусть живой встретится с мертвым! Хотя и разделенные бездной Времени, они все же составляют одно целое. У Времени нет власти над нашей истинной сутью, но наше счастье, что сон, в своем неизреченном милосердии, стирает все надписи с табличек нашей памяти, скрывая завесой забвения все перенесенные горести, которые в противном случае преследовали бы нас во все новых и новых существованиях и, скапливаясь, приводили бы к такому отчаянию, которого не выдержало бы ни одно сердце. Жизнь и смерть — двуединство; Время срывает покрывало с нашего сна, как ветер очищает небо от грозовых туч; замороженные голоса былого растаивают, как горные снега под солнцем, растаивают — и превращаются в музыку; среди утесов Вечности снова слышатся сладостные отголоски давно уже отзвучавших рыданий и смеха.

Да, сон освободится от своего покрова, снова зазвучат голоса, когда по замкнутой цепи, звенья которой составляют наши существования, пробежит молния Духа, созидающая цель нашего бытия, и сплавит отдельные отрезки нашей жизни в одно целое: это и будет надежной опорой на нашем пути, конец которого определяет судьба.

Поэтому не бойся, Калликрат, когда живой, лишь недавно рожденный, ты увидишь свое собственное умершее «я», своего двойника, жившего во времена давно ушедшие. Я переворачиваю одну страницу в книге твоего бытия и показываю тебе, что там начертано.

Смотри же!

Я посмотрел — и отшатнулся, испуганный, ибо в этом зрелище было что-то сверхъестественное; все ее объяснения были недоступны для нашего ограниченного мышления, и когда с них спала туманная пелена эзотерической философии и они оказались перед лицом холодной реальности, во всем ее ужасе, эти объяснения не смогли смягчить испытанного потрясения. Перед нами на каменной плите в белом одеянии лежало прекрасно сохранившееся тело двойника Лео Винси. Я переводил взгляд с живого Лео, стоявшего рядом со мной, на Лео мертвого, простертого на каменном ложе, и не видел никакой разницы, разве что второй казался чуть постарше. Все в них было одинаково, все, вплоть до коротких золотых завитков волос, которые так идут Лео, даже выражение лица мертвого напоминало то выражение, которое я иногда видел на лице живого, перед тем как он погружался в глубокий сон. Подытоживая это необыкновенное сходство, скажу, что не видел ни одной пары близнецов, столь похожих друг на друга, как эти двое.

Я повернулся, чтобы посмотреть, какое впечатление произвело на Лео зрелище его умершего «я», и увидел, что он почти в полном остолбенении. После нескольких минут молчания он громко воскликнул:

— Накройте его саваном и уведите меня!

— Погоди, Калликрат, — возразила Айша; она все еще стояла с поднятым светильником, сияние которого озаряло и ее несказанно прекрасный облик и это чудом уцелевшее холодное тело на каменной полке, скорее вдохновенная богиня-прорицательница, чем смертная женщина, а ее речь — к сожалению, я могу передать лишь ее суть — текла величаво и свободно: — Погоди, я хочу показать тебе еще кое-что, ты должен знать, какое преступление я совершила. О Холли! Обнажи грудь мертвого Калликрата: мой господин вряд ли решится притронуться к самому себе.

Дрожащими руками я выполнил ее повеление. Прикасаться к спящему двойнику живого человека, который стоял рядом со мной, казалось кощунственным поступком, осквернением, но все же я сбросил саван. На широкой груди мертвеца, прямо над сердцем, зияла рана, нанесенная, очевидно, копьем.

— Видишь, Калликрат, — сказала Айша. — Знай, что это я убила тебя, убила в самом Обиталище Жизни. Ибо ревновала тебя к египтянке Аменартас, которую ты любил: своими хитрыми кознями она покорила твое сердце, а я не могла убить ее, как убила при вас эту непокорную женщину: слишком велика была сила египтянки. В порыве горького гнева и ярости я убила тебя, и все эти бесчисленные дни оплакивала тебя и ждала твоего возвращения. И вот ты здесь, отныне никто не посмеет стать между нами, и на этот раз моим даром тебе будет не смерть, а жизнь — жизнь, разумеется, не вечная, такой никто не может даровать, а жизнь и молодость на долгие тысячелетия, а вместе с ними — величие, власть, богатство и все самое лучшее и прекрасное, чем никогда еще не владел и не будет владеть ни один, кроме тебя, человек. А теперь я сделаю последнее, что еще остается сделать, после чего ты сможешь отдохнуть и подготовиться ко дню твоего рождения. Видишь это тело, некогда твое собственное? Все эти долгие века оно было мне хоть слабым, но утешением, заменяло друга. Отныне, однако, нужда в нем отпала, возле меня ты, живой, а оно может будить мучительные воспоминания. Пусть же прах возвратится во прах, где ему и надлежит быть!.. О как давно я ждала этого счастливого часа. — Она подошла ко второй каменной плите, которая служила ей для сна, и взяла большую, сделанную из какого-то стекловидного материала вазу с двумя ручками: горлышко вазы было затянуто пузырем. Сняв пузырь, она наклонилась, нежно поцеловала белый лоб мертвеца, затем с величайшей осторожностью, чтобы ни одна капля не попала на нас или на нее самое, стала разбрызгивать содержимое вазы на его тело; остаток она вылила на грудь и на голову. Облако удушливого густого пара или дыма заполнило всю пещеру, так что мы не могли ничего видеть, пока ядовитая кислота (я предполагаю, что это была чудовищно едкая кислота) делала свое дело. Оттуда, где лежало мертвое тело, доносились яростные шипение и треск; эти звуки, однако, смолкли еще до того, как рассеялось облако. Только над самим телом еще висели небольшие клубы испарений или дыма. Через пару минут исчезли и они, и, к нашему удивлению, там, где столько веков покоились бренные останки Калликрата, было пусто, если не считать нескольких пригоршней дымящегося белого порошка. Кислота полностью сожгла все тело, а местами даже разъела и камень.

Айша нагнулась, зачерпнула ладонью порошок и развеяла его по воздуху, со спокойной торжественностью возглашая:

— Да возвратится прах во прах! Да возвратится минувшее в минувшее! Да возвратится мертвец к мертвецу! Калликрат умер, но возродился!

Пепел тихо опускался на пол, а мы в испуганном молчании наблюдали за его падением, слишком взволнованные, чтобы говорить.

— А теперь оставьте меня, — сказала она. — Идите спать, если вы, конечно, сможете уснуть. А мне надо побыть одной и собраться с мыслями, ибо завтра вечером мы уходим отсюда, а я давно уже не ходила тропой, которой нам предстоит идти.

Мы откланялись и ушли.

Возвращаясь к себе, я заглянул к Джобу, чтобы узнать, как он себя чувствует, ибо он покинул нас еще до нашей последней встречи с Устане, совершенно подавленный теми ужасами, что видел на празднестве амахаггеров. Добрый честный малый спал крепким сном, и я был рад тому, что его нервы — не очень, как у большинства необразованных людей, здоровые — были избавлены от потрясения, которое неминуемо вызвали бы заключительные сцены этого ужасного дня. Наконец мы добрались до своей комнаты, и здесь Лео — он все еще не мог оправиться от оцепенения, порожденного зрелищем мертвого двойника, — смог дать выход обуревавшим его чувствам. Теперь, когда с нами не было грозной повелительницы амахагерров, он с особой остротой осознал весь ужас жестокого убийства Устане, к которой был очень привязан; на него всей тяжестью обрушилось мучительное раскаяние. Он проклинал себя, проклинал тот час, когда мы впервые увидели письмена на черепке, так неожиданно для нас всех нашедшие себе подтверждение, — но горше всего он проклинал собственную слабость. Саму Айшу он не проклинал — да и кто осмелился бы сказать что-нибудь дурное о женщине, которая, может быть, слышала каждое наше слово?!

— Что же мне делать, старина? — стонал Лео, в отчаянии припав головой к моему плечу. — Я не только не смог предотвратить ее убийство — это, правда, было не в моих силах, — но уже через пять минут целовал ее убийцу. Я низкое животное, но я не могу противиться этой… — его голос понизился до шепота, — этой колдунье. Я знаю, что и завтра поступлю точно так же, я навсегда в ее власти; будь это наша последняя встреча, я никогда бы не смог полюбить ни одну другую женщину; я должен следовать за ней, как стрелка компаса за подносимым к ней магнитом; даже если бы и мог, я не убежал бы сейчас; я не смог бы ее оставить, ноги не повиновались бы мне; но мой рассудок сохраняет достаточную ясность, я ненавижу ее — так мне, по крайней мере, кажется. Все это ужасно, и ужаснее всего — тело. Это ведь был я. У меня такое впечатление, старина, будто я продан в рабство: в уплату за себя она заберет мою душу.

Только тогда я впервые признался ему, что и сам отнюдь не в лучшем положении; Лео, надо отдать ему должное, хотя и был так сильно увлечен, сохранил достаточно благородства, чтобы выразить мне сочувствие. К тому же у него не было никаких оснований для ревности, ибо Айша уже сделала свой выбор. Я предложил попробовать спастись бегством, но, поразмыслив, мы оба поняли бесплодность этой попытки, да и, честно говоря, ни Лео, ни я не решились бы оставить Айшу, даже если бы какая-нибудь сверхъестественная сила и вызвалась перенести нас из этих мрачных пещер в Кембридж. То же самое, должно быть, чувствует и летящий на огонь мотылек: обратного пути для него нет. Таковы и заядлые курильщики опиума: в минуту просветления они сознают всю смертельную пагубность этого занятия, но не в силах отказаться от ужасного наслаждения, которое оно сулит.

Ни один человек, кто видел лицо Айши, слышал музыку ее голоса и впитывал горькую мудрость ее слов, не променял бы общение с ней на целое море мирных радостей. Не говорю уже о себе, но что должен был испытать Лео, когда это необыкновенное существо клялось в полной своей преданности и любви к нему, и не только клялось, но и дало подтверждение своей многовековой верности.

Несомненно, что Она — скорее средоточие зла, чем добродетели, несомненно также, что она убила Устане, чтобы устранить ее с пути, но верность ее непоколебима, а по самой своей природе мужчина склонен прощать женщине ее преступления, совершенные из любви к нему.

К тому же еще ни одному мужчине не представлялось такой исключительной возможности, как Лео. Конечно, соединив свою судьбу с судьбой этой опасной женщины, он окажется под влиянием таинственного существа, склонного творить зло,[61] но то же может произойти и при самом обычном супружестве. С другой стороны ни одна женщина на земле не обладает такой ужасной — другого слова я не могу подобрать — красотой, такой божественной преданностью, мудростью, властью над тайными силами природы и умением ими пользоваться для обретения могущества, и наконец ни одна женщина, кроме этой, не может увенчать его короной вечной юности. Так что, если поразмыслить, нет ничего удивительного в том, что Лео не помышляет о бегстве от выпавшей ему необыкновенной удачи, хотя, как и всякий другой джентльмен на его месте, испытывает горький стыд и боль.

Да я и сам считал, что бежать в его положении было бы безумием. Но боюсь, что мое мнение можно принять лишь с оговорками. Я и по сей день люблю Айшу и короткую неделю ее любви предпочел бы целой жизни с любой иной женщиной. Рискну добавить, что если бы человек, который усомнится в искренности этих слов и сочтет меня глупцом, видел бы Айшу с открытым лицом, во всем великолепии ее красоты, он сразу признал бы мою правоту. Само собой, я говорю только о мужчинах. Мы не слышали ни одного мнения женщины об Айше, но я допускаю, что женщина могла бы испытывать антипатию и даже с достаточной откровенностью высказать свое неодобрение вслух, за что Она, разумеется, покарала бы ослушницу.

Более двух часов я и Лео — наши нервы были предельно взвинчены — встревоженно обсуждали происходящие с нами поразительные события. Мы, казалось, видели их во сне, читали о них в сказке, но ведь это была величавая, холодная реальность. Кто бы мог поверить, что письмена на черепке не содержат ничего, кроме чистой правды, и что мы сами в этом убедимся: та, кого искали мы двое, терпеливо ожидала нашего прибытия в усыпальницах Кора. И кто мог бы предположить, что именно Лео окажется тем самым существом, которого она ждала многие столетия и чью телесную оболочку она сохраняла вплоть до сегодняшнего вечера? Но это было так. После всего, что мы видели, элементарная логика исключала всякую возможность сомнений; в конце концов, преисполненные смирения, глубоко осознав бессилие человеческих знаний, дерзко отрицающих все, что лежит за пределами опыта, мы улеглись спать; оба мы решили вручить свою судьбу в руки хранительного Провидения, которое позволило нам прорвать пелену человеческого невежества и, к счастью или к несчастью, увидеть некоторые возможности, предоставляемые жизнью.

Предчувствие Джоба

Наутро, часов около девяти, к нам зашел Джоб. Видно было, что он все еще не оправился от пережитого им накануне потрясения и страха, и очень обрадовался, когда, вопреки своим опасениям, нашел нас живыми и невредимыми. Он был очень расстроен, услышав об участи бедной Устане, которую он, впрочем, не очень жаловал, так же, как и она его, и еще горячее возблагодарил Небо за наше спасение. При жизни Устане на своем арабском диалекте называла его «свиньей», а он называл ее по-английски «девкой», но после гибели девушки, убитой ее повелительницей, у него изгладились все воспоминания об этом обмене любезностями.

— Вы уж простите, ежели я что не так скажу, сэр, — проговорил Джоб, после того как кончил причитать по поводу услышанного, — но только эта Она, право слово, сам Старый Джентльмен[62] или его супружница, ежели она у него имеется, а уж, конечно, она у него имеется, потому он такой злющий. Эта будет почище аэндорской ведьмы,[63] сэр; той нипочем не удалось бы оживить какого-нибудь библейского джентльмена в этих проклятых пещерах, уж поверьте мне, это все равно, как ежели бы я принялся выращивать крессалат на фланели. Это страна дьяволов, сэр, а она тут самая заглавная; сдается мне, отсюда нам живыми не выбраться. Эта ведьма ни за что не выпустит из своих когтей такого славного молодого человека, как наш Лео.

— Но ведь она спасла ему жизнь, — возразил я.

— Да, но в уплату за этот должок она вытребует у него душу. Сделает его ведьмаком. От нее лучше держаться подальше. Вчера вечером я вычитал в карманной Библии, которую дала мне бедная старушка мать, что будет со всеми этими колдуньями, так у меня просто волосы торчком встали. Боже! Как напугалась бы старая, если бы увидела, куда меня занесло!

— Да, это странная страна, и народ здесь живет странный, Джоб, — ответил я со вздохом; в отличие от Джоба я человек не суеверный, однако питаю не поддающийся объяснению страх перед всем, что представляется мне сверхъестественным.

— Верно, сэр, — согласился он. — Пока мы тут одни — мистер Лео спозаранок ушел прогуляться, — я бы хотел вам кое-что сказать, вы только не думайте, что я совсем одурел… Эта страна — последняя, которую я вижу в своей жизни. Прошлой ночью я видел во сне старого отца, одетого в ночную рубашку, вроде тех, что носят здешние дикари для пущей важности; в руке у него был пучок перистой травы, что растет в трехстах ярдах от входа в эту проклятую пещеру. «Джоб, — говорит он этак торжественно, весь собой довольный, будто методист-пастор, когда продал соседу хворую кобылу заместо здоровой, да еще и содрал с него двадцать фунтов, — пришло мне времечко, Джоб. Вот уж не ожидал, что сыщу тебя в такой дыре, сынок. Еле-еле разнюхал, где ты. Нехорошо, сынок, заставлять старика тащиться в такую даль, я уж не говорю о том, что мне пришлось вытерпеть от здешних разбойников…»

— Да уж, с ними лучше не связываться.

— Вот-вот, сэр, то же самое сказал и мой отец: «Таких злодеев сроду не видывал». И тут он прав-правешенек, уж я-то знаю, что это за народ; того и гляди, напялят на голову тебе раскаленный горшок, — печально продолжал Джоб. — «Пришло мое времечко», — сказал отец и еще, прежде чем уйти, добавил, что скоро, мол, мы свидимся, будем вместе, а ведь отец и я никогда не могли пробыть вместе больше трех дней, обязательно поцапаемся — и врозь; и если уж мы свидимся, то, верно, будет то же самое.

— Уж не думаешь ли ты, что тебе угрожает смерть, потому что приснился старый отец? — сказал я. — Если бы всякий человек, которому привиделся отец, умирал, что было бы с тем, кому привиделась мачеха?

— Вам бы только посмеяться надо мной, сэр, — сказал Джоб. — Но вы же не знаете моего старого отца. Будь на его месте кто другой — ну хоть тетя Мэри, она у нас такая бестолочь — я бы даже и думать не думал об этом, но мой отец, хоть у него и семнадцать детей, всегда был с большой ленцой, уж он ни за что бы не притащился сюда просто так. Нет уж, сэр, ежели он приходил, то значит, не зря. Что поделаешь, сэр, рано ли, поздно мы все помрем, не хочется только помирать в таком месте, где тебя и за тысячу золотых монет не похоронят по христианскому обряду. Я всегда старался поступать по совести, сэр, честно исполнял свой долг, и ежели бы отец не говорил со мной пренебрежительно, будто я в чем провинился, хотя у меня всегда были хорошие рекомендации и характеристики, я бы, конечное дело, так не тревожился. Надеюсь, я был хорошим слугой вам и мистеру Лео — да благословит его Господь! Кажется, только вчера я водил его по улице с хлыстиком в руке; и ежели вы когда-нибудь выберетесь отсюда — про вас-то отец ничего не говорил, — вы уж поминайте добром мои белые косточки и никогда больше не читайте этих греческих завитушек на цветочных горшках, вы уж простите, сэр, ежели я что не так говорю.

— Успокойся, Джоб, успокойся, — сказал я ему серьезным тоном. — Все это ерунда, сам знаешь. Не забивай себе голову всякой дурью. Мы пережили уже много удивительных событий — и ничего; Бог даст, и дальше все будет хорошо.

— Нет, сэр, — ответил Джоб с убежденностью, которая неприятно меня поразила, — скоро мне конец, и я это чувствую, вот у меня и скребут кошки на душе, ведь я не знаю, откуда ждать беды. Садишься обедать, а сам думаешь: может быть, тебе подсыпали отравы — и кусок встает поперек горла; проходишь мимо этих темных кроличьих нор — думаешь, сейчас тебя пырнут ножичком, о Господи, так страх и пробирает. Еще хорошо, ежели нож будет остро наточенный, и ты помрешь сразу, как эта бедная девушка, да простит меня Бог за то, что я говорил плохо о покойнице, хотя она так быстро окрутилась с мистером Лео, что это просто неприлично. Одна у меня надежда, — тут Джоб слегка побледнел, — что на мою голову не нахлобучат этот раскаленный горшок.

— Что ты несешь? — перебил я. — Чушь!

— Может быть, — сказал Джоб, — не стану вам перечить, ведь вы мой хозяин, прошу вас только, сэр: куда бы ни пошли, пожалуйста, берите меня с собой: среди добрых людей и помирать не так страшно. А сейчас, сэр, я принесу вам завтрак, — и он вышел, оставив меня в глубоком беспокойстве. Я был глубоко привязан к старому Джобу; одному из самых хороших и честных людей, каких мне доводилось встречать в разных слоях общества. Он был скорее нашим другом, чем слугой, и при одной мысли, что с ним может стрястись какая-то беда, комок подступил у меня к горлу. За его нелепыми рассуждениями скрывалась глубокая уверенность в близости смерти; такие предчувствия чаще всего не оправдываются, они легко объяснимы, как, например, это, явно навеянное непривычной и очень мрачной обстановкой, в которой оказалась его жертва, — и все же по спине у меня пробежал холодок; каким бы нелепым ни казалось иногда предчувствие, искренняя убежденность в том, что оно непременно сбудется, вселяет невольный страх. Вскоре принесли завтрак, одновременно появился и Лео, который ходил погулять, чтобы собраться, как он сказал, с мыслями; я был очень рад видеть их обоих, тем более, что их присутствие отвлекало меня от гнетущих размышлений. После завтрака мы все отправились на прогулку и смотрели, как амахаггеры засевают поле тем самым зерном, из которого варят пиво. Сев они производили точно так, как описывается в Священном Писании: сеятель с мешочком из козьей кожи на поясе ходил взад и вперед, разбрасывая пригоршни семян. Для нас было большим облегчением видеть, как эти суровые люди занимаются таким обыденным и полезным делом: оно как бы объединяло их со всем человечеством.

На обратном пути нас перехватил Биллали, он сказал нам, что Она выразила желание нас видеть, и мы, не без некоторого душевного трепета, направились в ее покои, ибо невозможно было предвидеть, как поступит Айша в том или ином случае. Близкое знакомство с ней могло порождать и порождало страсть, восхищение и ужас, но, конечно же, не презрение.

Слуги как обычно ввели нас в ее будуар; после их ухода Айша вновь открыла лицо и велела Лео поцеловать ее; невзирая на не улегшиеся еще угрызения совести он исполнил ее веление с большей готовностью и рвением, чем того требовала простая учтивость.

Она положила свою белую руку ему на голову и нежно заглянула в глаза.

— Ты, вероятно, думаешь, мой Калликрат, когда же ты наконец назовешь меня своею и мы превратимся в одно слитное целое? Сейчас скажу. Прежде всего ты должен стать таким же, как я, — не бессмертным, ибо я не бессмертна, а по возможности неуязвимым для стрел Времени, которые будут отлетать от брони твоей жизненной силы, как солнечные лучи отражаются от воды. Но пока еще я не могу соединиться с тобой, ибо мы различны, пламя, исходящее от моего существа, может опалить и даже погубить тебя. Ты даже не сможешь смотреть на меня подолгу: у тебя заболят глаза, закружится голова, поэтому, — она кокетливо склонила голову, — я вынуждена закрыть лицо. (Однако она этого не сделала). Послушай, я не хочу испытывать твое терпение, сегодня вечером, за час до заката, мы отправимся в путь и к завтрашнему вечеру, если все будет хорошо и я не заблужусь, а я надеюсь, что не заблужусь, мы уже достигнем Источника Жизни, ты искупаешься в пламени и обретешь величие и красоту, каких не обретал еще до тебя ни один мужчина, и тогда, Калликрат, ты назовешь меня своей супругой, а я назову тебя своим супругом.

В ответ на эту поразительную новость Лео пробормотал что-то невнятное, не знаю, что именно, она слегка посмеялась над его смятением и продолжала:

— И ты тоже, о Холли! Ты тоже получишь от меня этот дар — и вот тогда ты воистину станешь вечнозеленым деревом — таков будет мой дар; ты пришелся мне по душе, Холли, ибо ты не такой глупец, как большинство сыновей человеческих, — и хотя ты исповедуешь религию, такую же несуразную, как и те, прежние, ты все же не разучился услаждать слух женщин приятными словами о красоте их глаз.

— Вот оно что, старина, — шепнул Лео в порыве неожиданной веселости. — Ты тут, оказывается, ублажал ее комплиментами. Не ждал от тебя.

— Благодарю, Айша, — ответил я, стараясь сохранить достоинство. — Если место, которое ты описываешь, и впрямь существует, и в этом странном месте и впрямь можно обрести великую способность отвращать приход Смерти, я все равно не приму твоего дара. Этот мир, о Айша, для меня отнюдь не мягкое гнездышко, где мне хотелось бы вечно нежиться. Земля наша — мать с каменным сердцем: вместо хлеба насущного она дает своим детям лишь камни. Камни вместо еды, прогорклая вода вместо свежей питьевой и розги вместо ласки. Кому захочется продлить эти муки на много существований? Взвалить на себя тяжкое бремя воспоминаний о днях ушедших и утраченных возлюбленных, бремя сострадания к соседу, чьим горестям мы не можем помочь, бремя мудрости, не приносящей с собой никакого утешения? Умирать мучительно, наша нежная плоть содрогается при мысли о том, что станет добычей червей, пусть даже этого не почувствует, она трепещет от страха перед Неведомым, скрытым под саваном. Но еще мучительнее, по моему убеждению, было бы жить тысячелетиями, подобно вечнозеленому дереву, прекрасному снаружи, но иссохшему и трухлявому внутри, чувствуя, как твое сердце тайно точат другие черви — черви воспоминаний.

— Подумай, Холли, — сказала она, — но ведь долгая жизнь, невиданная сила и красота обещают власть и многое другое, что дорого мужчине.

— Так ли уж это ценно, о царица, — ответил я. — Не мыльный ли пузырь? Честолюбие — бесконечная лестница: как бы высоко ты не вскарабкался, тебе все равно не достигнуть верхней ступени. Стремление ввысь неутомимо: человек, им охваченный, не зная отдыха, взбирается все выше и выше, а над ним по-прежнему бессчетные ступени. Богатство утомляет, приедается до тошноты и перестает приносить удовольствие или радость, на него нельзя купить и одного часа душевного спокойствия. У мудрости нет пределов, поэтому у нас нет никакой надежды на ее постижение. Более того, стремясь к познанию, мы лишь яснее понимаем собственное невежество. Проживи мы хоть десять тысяч лет, сможем ли мы постичь тайну солнц и необъятного пространства за ними, постичь, чья десница вознесла их так высоко в небеса? Охваченные неутолимой жаждой мудрости, не будем ли мы с каждым днем все сильнее убеждаться в тщете нашего к ней стремления? И даже если мы обретем мудрость, не будет ли она подобна одному из светильников, озаряющих эти большие пещеры: чем ярче его сияние, тем гуще окружающий мрак? Что истинно ценного сможем мы постичь, удлинив нашу жизнь?

— Но ведь есть же любовь, мой Холли, любовь, которая делает этот мир прекрасным, обожествляет даже прах под нашими ногами. Жизнь, полная любви, катится как величавый поток, льется, словно вдохновенная музыка, что на своих орлиных крыльях возносит сердца слушателей над позорными деяниями и безумствами мира.

— Может быть, — ответил я, — но если твоя возлюбленная сломанной тростинкой вонзается тебе в сердце или если твоя любовь не встречает ответного чувства — что тогда? Зачем высекать письмена своих горестей на каменной плите, если достаточно начертать их на воде? Нет, Айша, я проживу отпущенное мне время, состарюсь вместе со своим поколением и умру в назначенный час, чтобы уйти в забвение. Ибо я верю в истинное бессмертие, по сравнению с которым небольшой промежуток времени, что ты мне можешь подарить, не более чем палец рядом с этим обширным миром; и знай: то бессмертие, которое обещает мне моя религия, будет свободно от уз, связывающих мой дух здесь, на земле. Плоть уязвима для горя, порока и скорпионьего яда греха, но когда с нас спадет плотская оболочка, наш дух ярко воссияет в облачении вечного добра; и дышать он будет не обычным атмосферным воздухом, а эфиром благороднейших мыслей, рядом с которыми покажутся тяжеловесными и грубыми высочайшие устремления нашего мужества и чистейшее благоухание девичьей молитвы.

— Высоко устремлен твой взгляд, — со смешком ответила Айша, — и голос твой вещает громко и уверенно, подобно гласу трубному. Но ведь ты говоришь о том самом Неведомом, что скрыто от нас саваном. И смотришь глазами твоей религии, видя будущее через цветное стекло своего воображения. Странные картины того, что будет, рисует себе человечество, пользуясь кистью веры и пестрыми красками фантазии. Не менее странно и отсутствие между ними сочетания. Я могла бы рассказать тебе… но зачем? Для чего отнимать у шута его погремушку? Не будем больше об этом, но помни, о Холли, когда ты достигнешь дряхлости и старческое слабоумие начнет творить хаос в твоем мозгу, ты еще горько пожалеешь, что отверг этот царский дар. Но так уж устроен мир: человек никогда не довольствуется тем, что у него под рукой. Он отшвыривает светильник, который помог бы ему найти дорогу во мгле, потому что это не звезда. Счастье маячит перед ним, словно болотный огонек, но он хочет схватить и этот огонек, и звезду. Он пренебрегает красотой, потому что чьи-то губы кажутся ему слаще, пренебрегает богатством, потому что у кого-то больше сребреников, пренебрегает славой, потому что есть люди более великие. Ты сам это говорил, я только обращаю твои же слова против тебя. Ты мечтаешь сорвать звезду с неба. Я не верю, что это возможно, и считаю, что ты поступаешь глупо, мой Холли, отшвыривая протянутый тебе светильник.

Я молчал: не мог же я объяснить, тем более в присутствии Лео, что с тех пор, как увидел ее лицо, оно неотступно стоит и всегда будет стоять у меня перед глазами и что у меня нет желания продлить жизнь, которая будет отравлена мучительными воспоминаниями и нестерпимой горечью неразделенной любви. Так оно было, и так оно, увы, остается и по сей день.

— А теперь, — продолжала Она, меняя тон и тему разговора, — расскажи мне, мой Калликрат, как тебе удалось отыскать меня здесь, ведь я еще ничего об этом не знаю. Вчера ты сказал, что Калликрат — тот, кого ты видел, — твой предок. Расскажи об этом подробнее — ты очень молчалив.

По ее просьбе Лео поведал удивительную историю о серебряной корзинке и черепке с надписью, сделанной его прародительницей египтянкой Аменартас. Айша слушала внимательно, и когда он кончил, обратилась ко мне с такими словами:

— Не говорила ли я тебе, о Холли, — это было во время болезни моего возлюбленного, — что добро может порождать зло, а зло — добро, что сеятель не знает, каким будет урожай, а занесший руку — куда придется его удар? И вот видишь, египтянка Аменартас, царственная дщерь Нила, которая меня ненавидела и которую я по сей день ненавижу, ибо, как там ни суди, она все же одержала надо мной верх, сама же и привела ко мне моего возлюбленного. Из-за нее я убила его, но благодаря ей же он возвратился ко мне. Она замышляла зло против меня, посеяла семена, чтобы я пожала плевелы, и что же? Более щедрого дара не мог бы мне дать весь мир, попробуй вписать этот квадрат в круг твоих понятий о добре и зле, о Холли! А ведь эта женщина, — помолчав, продолжала она, завещала своему сыну убить меня, чтобы отомстить за отца. Ты, мой Калликрат, как бы и отец и сын одновременно, и если ты хочешь отомстить мне и за себя, и за свою прародительницу… вот, смотри… — Она упала на колени и приспустила еще ниже корсаж своего белого платья, обнажив грудь цвета слоновой кости, — смотри: здесь бьется мое сердце, а под рукой у тебя лежит тяжелый длинный и острый кинжал — самое подходящее оружие, чтобы убить заблудшую женщину. Возьми же его и отомсти. Вонзи его в мою грудь по самую рукоятку! Так ты отомстишь, Калликрат, и проживешь всю жизнь со счастливым сознанием исполненного долга, завещанного тебе минувшим.

Лео посмотрел на нее, протянул ей руку и помог встать.

— Ты прекрасно знаешь, Айша, — печально заговорил он, — что я не могу поднять на тебя руку, даже если хотел бы отомстить за ту, что ты убила вчера. Я всецело в твоей власти, твой покорный раб. Как же я могу убить тебя? Скорее уж я покончу с самим собой.

— Я вижу, ты уже начинаешь любить меня, Калликрат, — сказала она, улыбаясь. — А теперь расскажи мне о своей стране и о ее великом народе, он ведь велик, не правда ли? Ваша империя подобна римской? Не сомневаюсь, что ты хотел бы вернуться туда, и это хорошо, не оставаться же тебе здесь, в пещерах Кора, всю жизнь! Когда ты станешь таким же, как я, мы уедем отсюда — уж я найду обратный путь, можешь не сомневаться, — в эту твою Англию и заживем, как подобает людям столь могущественным. Две тысячи лет дожидалась я дня, когда наконец смогу покинуть эти постылые пещеры, — этот день уже близок, и мое сердце прыгает от радости, как малое дитя в предвкушении веселой забавы. Ты будешь править этой Англией.

— Но у нас уже есть королева, — поспешил перебить Лео.

Мы оба смущенно хмыкнули и объяснили, что скорее позволим отрубить себе головы, чем посягнем на власть ее королевского величества.

— Странно! — удивилась Айша. — Неужели бывают такие королевы, которых любит народ? Видимо, мир сильно переменился с тех пор, как я поселилась в Коре.

Мы еще раз объяснили ей, что изменилась сама суть монархического правления и что наша правительница пользуется любовью и уважением всех здравомыслящих людей в ее обширных владениях. Мы также сказали, что подлинная власть — в руках народа и что судьба страны определяется голосованием низших, наименее образованных классов общества.

— А, — сказала она, — так у вас демократия — стало быть, есть и тиран: я давно уже заметила, что демократическое правление, не опирающееся на собственную твердую волю, в конце концов порождает и боготворит тирана.

— Да, — согласился я, — у нас есть свои тираны.

— Что ж, — сдержанно обронила она, — мы можем уничтожить всех этих тиранов, чтобы страной правил Калликрат.

Я поспешил уведомить Айшу, что у нас в Англии нельзя безнаказанно «разражать» врагов и что любое посягательство на чужую жизнь преследуется законом, предусматривающим самые суровые кары, вплоть до эшафота.

— Закон, — презрительно рассмеялась она, — закон! Неужели ты не понимаешь, о Холли, что я выше всякого закона; так же высоко будет стоять и мой Калликрат? Человеческий закон для нас — что северный ветер для горы. Ветер не может разрушить гору, но гора останавливает ветер… А теперь, прошу тебя, оставь меня, — продолжала она, — и ты тоже, мой Калликрат, я должна приготовиться к нашему путешествию; приготовьтесь и вы со своим слугой. Много вещей с собой не берите, наше путешествие продлится, я надеюсь, не более трех дней. Затем мы вернемся сюда, и я придумаю, как нам навсегда покинуть гробницы Кора. Поцелуй мне руку.

По пути к себе я сосредоточенно размышлял о той устрашающей проблеме, которая встала перед нами. Грозная Она, очевидно, полна решимости отправиться в Англию, и я с внутренним содроганием думал о возможных последствиях ее пребывания там. Я знал, каково ее могущество, и не сомневался, что она не остановится ни перед чем. Даже если какое-то время нам удавалось бы ее удерживать, в конце концов ее гордый, честолюбивый дух все равно бы вырвался из узды и постарался возместить долгие столетия одиночества. В случае необходимости, если бы сила ее красоты оказалась недостаточной для достижения задуманных целей, она не преминула бы пустить в ход свои сверхъестественные способности, «разражая» всех, кто оказался бы на ее пути, а так как умереть она не могла — насколько мне известно, ее нельзя даже было убить,[64] — ничто не могло бы остановить ее. У меня нет ни малейших сомнений, что в конце концов она обрела бы неограниченную власть над британскими владениями, а может быть, и над всем миром; и хотя я уверен, что под ее правлением Англия стала бы самой славной и процветающей империей, которую только знал мир, — это было бы достигнуто ценой ужасающего истребления людей.

Все это казалось сном, плодом причудливой фантазии — и однако же было реальностью, удивительной реальностью, с которой скоро придется считаться всему миру. Каково же значение всего этого? По зрелом размышлении я пришел к единственно возможному выводу, что поразительное существо, столько лет томившееся в оковах своей страсти и относительно до сих пор безвредное, призвано самим провидением изменить существующий миропорядок, установив совершенно незыблемую власть, которая в своем стремлении изменить все к лучшему не потерпит никаких возражений, никакого сопротивления — как сама Судьба.

Святилище истины

Наши приготовления поглотили не так уж много времени. Мы положили в мою походную сумку смену одежды и башмаки, мы также взяли с собой наши револьверы и одно ружье с достаточным запасом амуниции — подобная предусмотрительность уже не раз спасала нашу жизнь. Все наши остальные вещи, включая тяжелые ружья, мы оставили в пещерах.

За несколько минут до назначенного времени мы все собрались в будуаре Айши, она уже ожидала нас, набросив темную мантию поверх обычных своих покрывал.

— Ну что, вы уже готовы? — спросила она. — Нам предстоит великое, но опасное дело.

— Да, — ответил я, — хотя я лично не верю в его успех.

— О, мой Холли, — сказала она, — ты напоминаешь мне этих древних иудеев, о которых я до сих пор не могу вспоминать без раздражения: они были такие недоверчивые, с трудом воспринимали новые мысли. Если мое зеркало не лжет, — она показала на фонтанчик с кристальной водой, — тропа все еще сохранилась. Сегодня мы начнем новую жизнь, и кто знает, чем все это кончится.

— Да, — откликнулся я, — кто знает, чем все это кончится.

У самого выхода из пещеры нас ожидал единственный паланкин с шестью глухонемыми слугами-носильщиками; я был рад увидеть вместе с ними и нашего старого приятеля Биллали, к которому испытывал искреннюю симпатию. По соображениям, которые вряд ли стоит здесь излагать, Айша решила, что мы все, кроме нее, пойдем пешком, чему мы радовались, ибо нам уже надоело сидеть в пещерах, возможно, замечательных саркофагах, — если только по отношению к этим гробницам, которые отнюдь не являлись пожирателями хранившихся в них тел,[65] можно употребить это слово, — но не очень-то уютных жилищах для обычных живых людей вроде нас. То ли по случайности, то ли по особому повелению Айши, но на площадке перед пещерой, где мы видели ужасный танец, не было видно ни одного амахаггера. Ни одной души. Поэтому я предполагаю, что о нашем отбытии не знал никто, кроме глухонемых прислужников, а они, конечно же, никак не могли проговориться.

Через несколько минут мы уже быстро шагали по большой долине, дну озера, которая походила на гигантский изумруд в своей оправе из мрачных утесов, и у нас снова было время поразмышлять над необычностью места, выбранного древними обитателями Кора для своей столицы и над тем, сколько труда, изобретательности и строительного искусства понадобилось от них, чтобы осушить такое огромное водохранилище и обеспечить сток для дождевых вод. Более впечатляющего примера торжества человека над природой мне не приходилось видеть никогда в жизни, ибо, по моему убеждению, даже такие сооружения, как Суэцкий канал или тоннель через Мон Сени,[66] ни по величию, ни по грандиозности замысла не идут ни в какое сравнение с этим древним проектом.

В эту пору дня в долине Кора обычно стоит восхитительная прохлада, что в какой-то степени вознаграждает за отсутствие всякого ветра, не проникающего в эту большую каменную чашу, поэтому идти было очень приятно. После получасовой ходьбы мы увидели вдали развалины города — это и был Кор, как объяснил нам Биллали. Зрелище было удивительное, и с каждым пройденным шагом наше восхищение все росло и росло. Кор, если сравнить его с Вавилоном, Фивами или каким-либо другим древним городом, не так уж и велик. Вся его территория, обнесенная крепостной стеной, не намного более двенадцати квадратных миль. Когда мы подошли к этой стене, то увидели, что кое-где земля под ней осела, кое-где она обвалилась, но общая высота ее составляла не более сорока футов. Стена эта предназначалась, видимо, не для защиты от внешних врагов: город был укрыт естественными ограждением, куда более надежным, чем любое укрепление, которое могли бы возвести человеческие руки, а скорее служила для украшения, как оборонительное сооружение она могла понадобиться лишь в случае возникновения внутренних распрей. Сложена она была из тесаных камней, очевидно, привезенных из больших пещер; при сравнительно небольшой высоте она отличалась значительной шириной и по всей своей длине была окружена большим, футов в шестьдесят, рвом, кое-где еще заполненным водой. Мы достигли этого рва за десять минут до того, как солнце окончательно зашло, перебрались через него по остаткам рухнувшего моста и с некоторым трудом взобрались на крепостную стену. Жалею, что мое перо не может передать величие открывшегося перед нами зрелища. Перед нами, в багровом мерцании заходящего солнца, на мили и мили простирались величественные руины: колонны, храмы, святилища, дворцы царей, между которыми виднелись поросли зеленого кустарника. Крыши у всех зданий давно уже сгнили и обвалились, но массивные стены и высокие колонны, сложенные из исключительно твердого камня, все еще стояли в своей первозданной целостности.[67]

Прямо от нас уходила прямая, как стрела, главная улица, она была очень широкая, шире набережной Темзы. Позднее мы увидели, что она вымощена блоками того же тесаного камня, который шел на возведение стен, поэтому на ней плохо приживались трава и кусты.

Зато там, где некогда были разбиты сады и парки, разрослись теперь густые джунгли. Даже издали легко было определить, где пролегали улицы: трава на всем их протяжении росла чахлая и жухлая. По обеим сторонам главной улицы располагались обширные кварталы развалин, во времена минувшие их, по моим предположениям, разделяли сады, но теперь на их месте был густой спутанный кустарник. Почти все сооружения были с колоннами, для их постройки использовался цветной камень: вот, пожалуй, и все, что мы могли разглядеть в гаснущем свете дня, торопливо проходя по главной улице, на камни которой, как я убежден, тысячелетиями не ступала нога человека.[68] Вскоре мы достигли массивного нагромождения камней, очевидно, остатков древнего храма, занимавшего по меньшей мере четыре акра земли: здесь было множество дворов, один внутри другого, наподобие китайских шаров из слоновой кости; отделялись дворы друг от друга огромными колоннами. Любопытно отметить форму этих колонн, не похожих ни на какие другие: в середине они были уже, а вверху и внизу шире. Сначала мы полагали, что они являются обобщенными изображениями женского тела — излюбленная тема древних зодчих, к какой бы религии они ни принадлежали. На другой день, однако, поднимаясь по склону горы, мы увидели множество величественных пальм точно такой же формы, и я не сомневаюсь, что первый создатель этих колонн почерпнул свое вдохновение из плавных изгибов этих пальм, точнее, их прародительниц, которые восемь или десять тысяч лет назад, как и сейчас, украшали склоны горы, тогда еще берега вулканического озера.

Перед огромным храмом, почти не уступающим по размерам фиванскому Карнаку, с большими колоннами, которые достигали восемнадцати-двадцати футов в основании и семидесяти футов высоты, наша немногочисленная процессия остановилась, и Айша сошла с паланкина.

— Здесь было место, Калликрат, — сказала она подбежавшему, чтобы ей помочь, Лео, — где можно остановиться на ночлег. Две тысячи лет назад ты, я, и эта змея египтянка побывали в этом месте, но с тех пор ни я, ни кто-либо другой ни разу не заходили сюда; возможно, оно обвалилось. — И, сопровождаемая нами, она прошла по длинному пролету разбитых, обвалившихся ступеней во внешний двор и осмотрелась в полутьме. После короткого раздумья она прошла несколько шагов вдоль стены слева и остановилась.

— Да, это то самое место, — сказала она, знаком подзывая двоих немых, нагруженных провизией и нашими вещами. Один из них вышел вперед, достал светильник и зажег его от своей жаровни (в своих путешествиях амахаггеры почти всегда носили с собой легкие небольшие жаровни с тлеющими углями). Жаровня снабжалась трутом из измельченных остатков мумий с добавлением какой-то горючей жидкости. Если пропорция выдерживалась точно, эта омерзительная смесь тлела часами.[69] Как только светильник разгорелся, мы все вошли в дверной проем и оказались в комнате, выдолбленной в толще стены; здесь стоял массивный стол, из чего я заключил, что эта комната использовалась как жилая, возможно, это была келья для привратника храма.

Приведя комнату, насколько это позволяли обстоятельства и темнота, в порядок, мы — я говорю о Лео, Джобе и себе — перекусили холодным мясом; Айша же, как я уже имел случай сказать, не притрагивалась ни к чему, кроме фруктов, лепешек и воды.

Пока мы ужинали, над горами поднялась полная луна, и ее серебряный свет заструился через дверной проем в комнату.

— Догадываешься ли ты, почему я привела вас сегодня именно сюда, мой Холли? — спросила Айша. Подперев голову рукой, она наблюдала, как царица ночи восходит над торжественными колоннами храма. — Я привела вас сюда… Ну, не странно ли, Калликрат, что ты лежишь сейчас как раз на том самом месте, где покоилось твое мертвое тело, когда мы несли тебя в пещеры Кора? Все это ожило в моей памяти. Ужасное зрелище — я словно вижу его воочию. — И она вздрогнула.

Лео вскочил и поспешно пересел на другое место. Воспоминания, такие трогательные для самой Айши, были ему явно не по душе.

— Я привела вас сюда, — продолжала Айша, — чтобы вы могли полюбоваться редчайшей по красоте картиной — развалинами Кора в сиянии полной луны. Когда вы поужинаете — я хотела бы научить тебя, Калликрат, довольствоваться лишь фруктами, но это придет само собой после огненной купели, я тоже когда-то ела мясо, как хищный зверь. Итак, когда вы поужинаете, мы пойдем погулять, и я покажу вам этот храм и его божество, которому поклонялись жители Кора.

Разумеется, мы сразу поднялись и вышли. И снова мое перо изменяет мне. Даже если бы я знал все измерения и особенности разбивки храмовых дворов, я не решился бы утомлять внимание читателей их бесконечным перечислением; я не знаю, как описать величественные руины, что мы видели, — это едва ли не свыше сил человеческих. Сумрачный двор за двором, ряд за рядом могучих колонн — многие из них (особенно портальные) все в резьбе от подножия до капители, пустой зал за залом, более красноречивые для воображения, чем любая многолюдная улица. И везде — могильная тишина, ощущение полного одиночества, задумчивый дух минувшего. Как все это прекрасно и как гнетуще! Мы боялись громко говорить. Сама Айша стояла с непривычно оробевшим видом среди развалин столь древних, что по сравнению с ними ее возраст казался совершенно незначительным; мы же переговаривались шепотом: его тихие отголоски плыли от колонны к колонне, пока не тонули в спокойной тишине. Ярко сияла луна, озаряя колонны, дворы и обвалившуюся кое-где крепостную стену, скрывая своей серебристой завесой все следы разрушения и придавая еще большее великолепие седому величию всех этих руин. Трудно представить себе что-либо более прекрасное, чем это древнее святилище в лучах полной луны. Сколько тысячелетий мертвое небесное око и простершийся внизу мертвый город смотрят по ночам друг на друга и в полном уединении рассказывают друг другу о прошлой жизни и славе! А лунный свет все струился и струился; по траве, будто призраки древних жрецов, блуждающих вокруг святилища, скользили спокойные тени; эти тени становились все длиннее и длиннее, красота и величие этой картины, вездесущее присутствие Смерти глубоко волновали наши сердца, их безмолвие громче, чем победные клики огромного войска, говорило о царственной пышности минувшего, поглощенного могилой и безвозвратно канувшего в забвение.

— Пойдем, — сказала Айша после того, как мы вдосталь полюбовались этим зрелищем. — Я покажу вам истинное чудо, прекраснейший каменный цветок, если, конечно, он уцелел и продолжает бросать вызов Времени, разжигая в людских сердцах стремление познать то, что скрыто завесой Неведомого. — И не дожидаясь ответа, она повела нас через обнесенные колоннами дворы в самое сердце святыни.

И там в небольшом, ярдов пятьдесят на пятьдесят, внутреннем дворе мы увидели, может быть, самое великое аллегорическое творение искусства из всех, созданных гением человечества. В самом центре на квадратном каменном постаменте покоился огромный, темного цвета каменный шар около сорока футов в поперечнике, на этом шаре, в мягкой лепке из лунных лучей и теней, высилась колоссальная крылатая фигура, красоты столь неотразимой и божественной, что от первого же взгляда на нее у меня перехватило дух, а сердце перестало биться.

Статуя была высечена из мрамора, даже по прошествии стольких веков не утратившего своей изначальной чистоты и белизны; высота ее составляла чуть менее двадцати футов. Изображала она удивительно красивую и пропорционально сложенную женщину; большие размеры, казалось, только способствовали наиболее полному выявлению ее глубоко человечной, духовно-возвышенной красоты. Она слегка наклонялась вперед и, полураскрыв крылья, удерживала равновесие на шаре. Руки у нее были вытянуты, как будто она собиралась обнять нежно любимого человека; вся поза выражала трепетную мольбу. На ее необыкновенно стройной и грациозной фигуре не было никаких одеяний, поэтому вызывало особое удивление то, что ее голова была повязана покрывалом, сквозь которое смутно проступали черты ее лица. Один из концов покрывала спадал на левую грудь, другой — поломанный — как бы реял по воздуху.

— Чье это изображение? — спросил я, как только смог наконец оторвать глаза от статуи.

— Неужто ты не можешь угадать, о Холли? — сказала Айша. — На что же тебе дана сила воображения? Это Истина, стоящая на земном шаре и призывающая своих детей совлечь с ее лица покрывало. На пьедестале есть надпись. Она, несомненно, заимствована из священного писания обитателей Кора. — Она подвела нас к постаменту, где еще сохранилась надпись, сделанная похожими на китайские иероглифы знаками, местами полустертыми, но все еще отчетливо заметными, по крайней мере для Айши. Вот ее перевод:

Неужто же нет человека, который сумеет обнажить мой прекрасный лик? Я буду принадлежать тому, кто совлечет с меня покрывало; я подарю ему мир и спокойствие и двух прекрасных детей: Знание и Добролюбие.

И ответил некий голос: «Бессчетны сонмища тех, кто желает тобой владеть. Но ты девственница, и пребудешь ею до скончания времен. Ни один человек, рожденный смертной женщиной, не останется в живых, если совлечет с тебя покрывало, о Истина! Это дано только Смерти!»

Истина протянула руки и возрыдала, ибо ищущие так и не смогут ее найти, узреть ее лик.

— Как видишь, — сказала Айша, когда кончила переводить надпись, — народ древнего Кора поклонялся богине Истины; в ее честь он возводил святилища, ее он искал, хотя и понимал всю тщету этих поисков.

Окидывая прощальным взглядом это аллегорическое творение искусства, я восхищался его чистотой и совершенством; казалось, в этой мраморной темнице заключен лучезарный живой дух, вселяющий в людей самые возвышенные благородные мысли. Никогда, пока я жив, не забуду это поэтическое видение красоты, воплощенное в камне; сожалею только, что не могу достойно его описать.

Мы повернулись и через обширные, залитые луной дворы направились в ту сторону, откуда пришли. Этой статуи я больше никогда не видел, что особенно огорчительно, так как на большом каменном шаре, символическом изображении мира, можно было смутно различить какие-то линии; возможно, при свете дня мы увидели бы карту вселенной, как ее представляли себе обитатели Кора. Во всяком случае, изображение земли в виде шара, свидетельствует о том, что эти древние поклонники Истины уже обладали элементарными научными знаниями.

Над бездной

На другой день глухонемые слуги разбудили нас еще до рассвета; и к тому времени, когда мы протерли глаза, наскоро умылись в родниковой воде, которая все еще заполняла остатки мраморного бассейна в центре большого северного прямоугольного двора, Айша уже стояла возле паланкина, готовая продолжать путь, в то время как старый Биллали и два носильщика собирали наши вещи. Она как обычно закуталась в покрывало (уж не заимствовала ли она, кстати сказать, эту мысль у неизвестного создателя мраморной Истины?). Я заметил, однако, что у нее необычно подавленный вид — ничего похожего на обычную жизнерадостность и гордую осанку, которая выделила бы ее среди многих тысяч женщин того же роста и сложения, будь даже они все в покрывалах. При нашем приближении она подняла опущенную голову и приветствовала нас. Лео спросил у нее, как она почивала.

— Плохо, мой Калликрат, — ответила она, — плохо. Всю ночь мне снились странные ужасные кошмары, и я не знаю, что они могут предвещать. У меня такое чувство, будто мне угрожает большая беда, но какая беда может со мной случиться?.. Хотела бы я знать, — добавила она в приливе неожиданной нежности, — хотела бы я знать, мой Калликрат, если бы что-нибудь и впрямь случилось со мной, если бы я покинула тебя, вспоминал бы ты меня с любовью, ждал бы меня, как я столько веков ждала твоего возвращения? — Прежде чем Лео успел ответить, она продолжала: — Пора отправляться, нам предстоит еще долгий путь; прежде чем в небесной голубизне народится новый день, мы должны достичь Обиталища Жизни.

Через пять минут мы уже шли через город; его развалины, смутно маячившие с обеих сторон в предутренних сумерках, одновременно и восхищали, и подавляли своим величием. Как раз в то мгновение, когда над всем этим баснословным запустением золотой стрелой пронесся первый луч солнца, мы уже достигли дальних ворот города, оглянулись в последний раз на величавые остатки седой старины, развалины зданий и колонн, все (исключая Джоба, который не находил во всем этом ничего привлекательного) глубоко вздохнули, сожалея, что у нас нет времени для более тщательного осмотра, и, перейдя через глубокий ров, вновь оказались на равнине.

Вместе с солнцем поднялось настроение и у Айши; когда пришло время завтракать, она была уже в обычном состоянии духа и с улыбкой приписала свое недавнее дурное настроение влиянию того места, где спала.

— Эти варвары говорят, что Кор — заколдованный город, — сказала она, — и, подлинно, я готова им поверить, ибо лишь один раз в своей жизни провела такую мучительную ночь. Я хорошо помню ее. Это было в том месте, где ты лежал у моих ног мертвый, Калликрат. Никогда больше туда не пойду, это не к добру.

После короткого привала для завтрака мы больше нигде не задерживались и к двум часам дня были уже у подножия отвесного края кратера, который стеной уходил вверх на полторы-две тысячи футов. Здесь мы остановились, что меня нимало не удивило, ибо я не представлял себе, как мы сможем продолжать путь.

— Ну, а теперь, — сказала Айша, сходя с паланкина, — начинается самое трудное. Здесь мы должны оставить всех этих людей: дальше мы пойдем одни. — И, обращаясь к Биллали, добавила: — Ты вместе с рабами будешь ждать нашего возвращения. Мы должны спуститься завтра днем; если нас не будет, все равно жди.

Биллали смиренно поклонился и сказал, что ее августейшее повеление будет выполнено, даже если ему придется ждать до глубокой дряхлости.

— Я думаю, что этому человеку, о Холли, — Она указала на Джоба, — лучше остаться с ними, ибо если ему изменят отвага и мужество, с ним может случиться какое-нибудь несчастье. И тайны того места, куда мы направляемся, не для глаз простых смертных.

Я перевел ее слова Джобу, но он чуть ли не со слезами на глазах умолял взять его с собой. Он сказал, что с ним не случится ничего хуже уже случившегося и что он смертельно боится остаться с этой «немой братией», которая при первом же удобном случае нахлобучит на него раскаленный горшок.

Я перевел его ответ Айше, она пожала плечами и сказала:

— Ну что ж, пусть он идет с нами, мне это все равно; если с ним что-нибудь случится, он сам будет виноват; к тому же он понесет светильники и вот это, — Она показала на узкую доску длиной в шестнадцать футов, привязанную к длинному шесту паланкина: я полагал, что она предназначается для более удобного крепления занавесок, но оказалось, что у нее какое-то другое предназначение, связанное с нашим дальнейшим путешествием.

Соответственно Джобу вручили эту очень прочную, хотя и легкую доску и один из светильников. Второй светильник я взвалил себе на спину вместе с кувшином светильного масла, тогда как Лео нагрузился провизией и бурдюком с водой. Она велела Биллали и шестерым немым носильщикам укрыться в роще цветущих магнолий, в ста шагах от нас, и под страхом смертной казни не выходить оттуда, пока мы не скроемся из виду. Они низко поклонились и ушли; на прощание старый Биллали дружески пожал мне руку и шепотом выразил свою радость по поводу того, что Та-чье-слово-закон берет в это необычное путешествие не его, а меня, и по чести сказать, я склонен был с ним согласиться. Через минуту они удалились; Айша коротко осведомилась, готовы ли мы, повернулась и посмотрела вверх на возвышающийся над нами утес.

— Ума не приложу, Лео, — сказал я, — как мы туда заберемся, это же отвесная стена.

Лео только пожал плечами, он был в каком-то странно завороженном состоянии, не зная, чего и ждать, — и в то же мгновение Айша начала подниматься по склону; нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. С удивительной легкостью и изяществом она перебиралась со скалы на скалу, используя каждый выступ. Подъем оказался, однако, не таким трудным, как нам представлялось, хотя и пришлось миновать одно-два опасных места, где лучше было не оглядываться; склон был все еще достаточно пологим; настоящая отвесная крутизна начиналась выше. Без особого труда мы поднялись футов на пятьдесят от нашей последней стоянки; если с чем и была морока, то только с доской Джоба; из-за нее нам пришлось отклониться на пятьдесят-шестьдесят шагов влево: мы двигались бочком, точно крабы. Наконец мы добрались до уступа, вначале довольно узкого, но постепенно расширявшегося и отклонявшегося, как лепесток цветка, во все более и более глубокую впадину: дальше начиналась узкая, как девонширская улочка, расщелина; теперь нас невозможно уже было увидеть снизу. Эта улочка (очевидно, естественного происхождения) через пятьдесят-шестьдесят шагов под прямым углом вывела нас к пещере, которая была неправильной, ломаной формы, как будто была проделана в месте наименьшего сопротивления чудовищным взрывом газа, что свидетельствовало, на мой взгляд, о ее естественном происхождении. Все пещеры, высеченные обитателями Кора, отличались неизменной правильностью формы и симметрией. У входа в пещеру Айша остановилась и велела нам затемнить светильники, что я и сделал, оставив один светильник себе, а другой передав ей. Затем Айша первой углубилась в пещеру, выбирая путь с величайшей осторожностью, ибо кругом, как на речном дне, валялось множество валунов, а кое-где попадались и достаточно глубокие ямы, где легко можно было сломать ногу.

Пещера тянулась, насколько я мог судить, около четверти мили, и на то, чтобы пройти ее многочисленные изгибы и повороты, понадобилось более двадцати минут.

В самом ее конце мы остановились, и пока я вглядывался во мрак, сквозь отверстие в ее конце налетел внезапный вихрь, загасив оба светильника.

Айша позвала нас, и мы осторожно подошли к ней, за что были вознаграждены невероятно мрачным и величественным зрелищем. Перед нами зияло глубокое ущелье с неровными, зазубренными и рваными краями, созданное, по всей видимости, каким-то природным катаклизмом, подобно тому, как молния расщепляет дерево. С той стороны, где мы стояли, вверх уходила отвесная стена, то же самое, очевидно, было и с другой стороны; в темноте трудно было определить ширину пропасти, но судя по густой темноте, я предположил, что она не очень широка. Мы не видели ни ее очертаний, ни ее дна по той простой причине, что находились по меньшей мере на полторы-две тысячи футов ниже вершины утеса, сверху едва просачивался тусклый свет. Прямо за выходом из пещеры начинался очень странный на вид длинный сужающийся скалистый выступ, длиной в пятьдесят футов, напоминающий петушиную шпору. Эта огромная шпора-скала висела в воздухе, прикрепленная только в самом своем основании.

— Здесь мы должны перейти через пропасть, — сказала Айша. — Берегитесь, чтобы у нас не закружилась голова и чтобы вас не сдуло ветром, ибо эта пропасть поистине бездонная.

И не оставив нам времени на размышления, она пошла вдоль узкого выступа, мы последовали за ней: я шел за Айшей, Джоб, с трудом волоча доску, — за мной, Лео замыкал наше шествие. Мы не могли не восхищаться этой женщиной, которая с таким бесстрашием скользила по узкой скале впереди. Что до меня, то через несколько шагов, боясь поскользнуться, не устояв перед напором ветра, я опустился на четвереньки и пополз; так же поступили и остальные двое.

Айша, однако, шла вперед, не теряя, несмотря на порывы ветра, равновесия и сохраняя полнейшее хладнокровие. За несколько минут, следуя за Айшей, мы проползли около двадцати ярдов по этому подобию моста, который становился все уже и уже, — и тут вдруг налетел сильный вихрь. Айша лишь слегка наклонилась, но вихрь сорвал с ее плеч темную мантию, которая полетела по ветру, хлопая, как раненая птица. Страшно было смотреть, как она исчезла в черной тьме. Я вцепился руками в скалу и тревожно озирался, а каменная шпора гудела под нами, содрогаясь, как живая. Поистине ужасающее зрелище. Мы как бы повисли между небом и землей. Под нами — на сотни и сотни футов — провал, который чем глубже, тем темнее, можно только гадать, какова его глубина. Над нами — слой за слоем вихрящийся воздух — только где-то высоко-высоко полоска голубого неба. И в довершение всего — облачка и мутные испарения, которые ветер с ревом гоняет по бездне, ослепляя нас и увеличивая наше замешательство.

Все происходящее было настолько необычным и нереальным, что заглушило чувство естественного страха, но и по сей день мне часто видится во сне эта пропасть, и каждый раз я просыпаюсь в холодном поту, так ужасно это видение.

— Вперед! Вперед! — торопила нас белая фигура: после того как ветер унес мантию, Она осталась в белом одеянии и походила скорее на дух, оседлавший ветер, чем на земную женщину. — Вперед, вперед, или вы упадете и разобьетесь. Смотрите себе под ноги и крепко держитесь за скалу.

Повинуясь ей, мы медленно ползли по шаткой каменной шпоре, которая вибрировала под порывами громко взвизгивающего, рыдающего ветра, как камертон. А мы все ползли и ползли, оглядываясь лишь в случае крайней необходимости, пока наконец не добрались до каменной плиты чуть больше обеденного стола в самом конце шпоры; она вся дрожала, словно мчащийся на всех парах пароход. Мы трое лежали на животах, тревожно озираясь вокруг, тогда как Айша стояла, спокойно выдерживая напор ветра, который развевал ее длинные волосы; она как будто даже не замечала зияющей под нами страшной бездны; рука ее была протянута вперед. Только тогда мы наконец поняли, зачем нужна доска, которую с моей помощью тащил Джоб. Перед нами была пустота; по другую ее сторону, в густой тени противоположного утеса что-то виднелось, но что именно — мы не могли различить; темно было как ночью.

— Надо подождать, — сказала Айша. — Скоро посветлеет.

Сначала я не понял, что она имеет в виду? Каким образом свет может проникнуть в это проклятое место? Пока я терялся в догадках, поистине стигийскую мглу, точно огненный меч, прорезал луч заходящего солнца, озарив фигуру Айши, которая засверкала в неземном великолепии. Как описать необыкновенную, дикую красоту этого огненного меча, который рассекал тьму и похожие на венки клубы тумана. Я до сих пор не знаю, как он туда проник, разве что через какую-нибудь трещину или отверстие в противоположном утесе, и при том в определенное время, на закате. Могу только сказать, что никогда не видел более поразительного эффекта. Огненный меч пронзил самое сердце темноты; все, что лежало на его пути, вплоть до малейших камешков, высвечивалось с необыкновенной яркостью, тогда как в нескольких ярдах от края его лезвия не было видно ничего, кроме скопления теней.

Этого луча света, очевидно, Она и ждала, к его появлению и приурочила наше прибытие, зная, что все это с неизменной точностью повторяется изо дня в день, в течение тысячелетий: только тогда мы смогли наконец рассмотреть, что перед нами. В одиннадцати-двенадцати футах от конца каменного языка, где мы находились, откуда-то из самой глубины бездны острием вверх поднимался каменный конус, похожий на сахарную голову; его ближайшая часть отстояла от нас на сорок футов. Однако на круглой кольцевидной вершине этого конуса лежала огромная плита, что-то вроде ледникового валуна, — возможно, это и был валун; конец этой плиты находился футах в двенадцати от нас. Гигантский камень балансировал на краю конуса или маленького кратера, как полукрона на краю бокала; в ярком свете луча мы видели, как она покачивается под порывами ветра.

— Быстро! — поторопила Айша. — Кладите доску — мы должны перейти через пропасть, пока свет не погас. У нас очень мало времени.

— Господи! — простонал Джоб. — Неужто она хочет, чтобы мы перешли на ту сторону? — И по моему знаку он подтолкнул ко мне длинную доску.

— Да, Джоб, да! — выкрикнул я с нарочитой бодростью, хотя и мне отнюдь не улыбалась мысль идти по доске через пропасть.

Я передал доску Айше, она быстро перекинула ее от мыска дрожащей каменной шпоры к шатающейся плите. Затем, придавив доску ногой, чтобы ее не унесло ветром, она повернулась ко мне.

— За то время, что я здесь не была, О Холли, — крикнула она, — эта каменная плита на той стороне стала раскачиваться еще сильнее; я не уверена, что она выдержит наш вес. Со мной ничего не может случиться, поэтому я пойду первая. — И не говоря больше ни слова, она легко и уверенно перешла через шаткий мостик.

— Ничего страшного, — крикнула она. — Держите доску, а я отойду на другую сторону плиты, чтобы ваш вес не нарушил равновесие. Иди же, Холли, свет скоро потухнет.

Я поднялся на колени, впервые в жизни мне стало дурно; без всякого стыда признаюсь, что у меня не хватало решимости.

— Неужто ты боишься? — крикнуло это странное существо, пользуясь коротким затишьем. — Она походила на птицу, раскачивающуюся на высокой ветке. — Тогда пропусти вперед Калликрата.

Это положило конец моей нерешимости: лучше свалиться в пропасть и разбиться, чем терпеть насмешки такой женщины; стиснув зубы, я двинулся по узкой, прогибающейся доске над зияющей пустотой. Я всегда плохо переносил высоту, но еще никогда не оказывался в столь ужасном положении. Какое это отвратительное до тошноты ощущение — идти по прогибающейся доске, которая лежит на двух неустойчивых опорах. Голова у меня кружилась, по спине ползали мурашки, я был уверен, что вот-вот упаду: каков же был мой восторг, когда я наконец простерся на каменной плите, которая покачивалась, как лодка на волнах. Помню только, что я коротко, но от всего сердца возблагодарил божий промысел за свое чудесное спасение.

Настала очередь Лео и, хотя вид у него был немного странноватый, он перешел через пропасть с ловкостью канатоходца. Айша протянула ему руку и сказала:

— Молодец, мой возлюбленный; ты смелый человек! В тебе еще жив старый греческий дух!

На той стороне пропасти оставался лишь старый Джоб. Он подполз к доске и завопил:

— Я не могу пройти через эту проклятую пропасть, сэр. Обязательно свалюсь.

— Ты должен перейти, — ответил я неуместно шутливым тоном, — должен перейти, это так же просто, как поймать муху. — Я, вероятно, употребил это выражение, чтобы успокоить свою совесть, на самом же деле я не знаю ничего более трудного, чем поймать муху, особенно в жаркую погоду, кроме разве что поимки москита.

— Не могу, сэр, не могу.

— Пусть он идет, — сказала Айша. — Если он останется, то все равно погибнет. Свет уже гаснет. Сейчас станет темно.

Она была права. Солнце уже опускалось ниже отверстия или расщелины, сквозь которую пробивался его луч.

— Если ты останешься там, Джоб, ты погибнешь, — крикнул я. — Уже темнеет.

— Иди, Джоб, будь мужчиной! — проревел Лео. — Это нетрудно.

Вняв нашим настояниям, несчастный Джоб с ужасающим воплем распластался по доске; не смея идти, стоя во весь рост, он свесил ноги в пустоту и стал подтягиваться все вперед и вперед; впрочем, кто решится осудить его за это?

От резких движений его рук каменная плита — площадь ее опоры была очень невелика — опасно зашаталась, ко всему еще, когда он был уже на полпути, пламенный луч света вдруг погас: впечатление было такое, будто в занавешенной комнате задули светильник; ущелье, где по-прежнему выл ветер, затопила полная тьма.

— Ползи, Джоб, ради Бога, ползи! — крикнул я в смертельном страхе; каменная плита под нами раскачивалась так сильно, что мы с трудом на ней удерживались. Положение было опаснейшее.

— Господи, спаси! — возопил бедный Джоб из темноты. — Ой, доска соскальзывает! — Послышались громкие звуки возни; я подумал, что Джоб сорвался.

Но в этот миг его протянутая рука — она отчаянно цеплялась за воздух — встретилась с моей, я вцепился в нее и потащил, потащил со всей силой, которой Провидению угодно было одарить меня с такой щедростью, и через минуту, к моей радости, Джоб уже лежал, тяжело отдуваясь, рядом со мной. Но доска! Я почувствовал, как она выскользнула, ударилась концом о выступающую скалу и полетела в бездонный провал.

— Боже! — воскликнул я. — Как же мы вернемся?

— Не знаю, — отозвался Лео из темноты. — С меня достаточно того, что уже вытерпели сегодня. Я благодарю судьбу, что уцелел.

Тут Айша подала мне руку, и я пошел следом за ней.

Дух жизни

Дрожа от страха, я дошел до самого края плиты и вытянул вперед ногу, нащупывая, куда ступить. Но под ногой ничего не было.

— Сейчас я упаду, — задыхаясь, проговорил я.

— Доверься мне и иди вперед, — ответила Айша.

Учитывая все обстоятельства, нетрудно понять, что особого доверия к Айше я не испытывал, ибо хорошо знал ее характер. Она могла обречь меня на самую ужасную участь. Но жизнь иногда требует, чтобы мы возлагали свою веру на неведомые алтари, другого выхода у меня не было.

— Иди, — крикнула она, и мне не оставалось ничего другого, как повиноваться. Несколько ярдов я проехал по каменному склону, затем потерял под собой всякую опору. Я уже подумал было — конец, но в следующий миг мои ноги уперлись во что-то твердое: я стоял на каменном полу, вне досягаемости ветра, который выл где-то вверху. Не успел я возблагодарить Небо за его бесконечное милосердие, как послышался шум и рядом со мной оказался Лео.

— Привет, старина, — сказал он. — Ты уже здесь? Все это становится довольно интересным.

В следующий миг на нас с ужасающим воплем свалился Джоб, сбив нас обоих с ног. Когда мы поднялись, Айша уже стояла среди нас; она велела зажечь светильники, которые, к счастью, не разбились, так же как и запасной кувшин со светильным маслом.

Я достал коробок вощеных спичек фирмы Брайант и Мей, и они вспыхнули в этом ужасном месте такими же веселыми огоньками, как если бы мы были в лондонской гостиной.

Минуты через две оба светильника уже горели: перед нами предстало любопытное зрелище. Мы, сбившись в кучку, стояли в пещере в десять футов длиной и шириной, и у всех у нас, кроме Айши, которая, скрестив руки, спокойно ждала, когда разгорятся светильники, был довольно ошеломленный вид. Пещера была частично естественная, частично выдолбленная в верхней части каменного конуса. Крышей служила шаткая каменная плита; задняя же часть пещеры с полого спускающимся полом была высечена в каменной породе. Здесь было тепло и сухо — настоящая обитель отдохновения по сравнению с вершиной конусной скалы и дрожащей каменной шпорой.

— Ну что же, — сказала Она, — мы благополучно добрались до места, хотя я опасалась, что каменная плита сорвется и упадет вместе с вами в бездонную пропасть, ибо эта расселина и впрямь не имеет дна, уходит в самое сердце земли. Вершина скалы, поддерживающая эту плиту, сильно искрошилась под ее тяжестью, тем более что плита все время покачивается. К сожалению, этот человек, — она кивнула в сторону Джоба, который, сидя на полу, вяло вытирал лоб красным бумажным платком, — которого справедливо называют Свиньей, ибо он глуп, как свинья, уронил доску, и теперь мне придется придумать какой-нибудь способ, чтобы выбраться отсюда, а это не так-то легко. Но пока отдыхайте и осматривайтесь. Как вы думаете, что это за пещера?

— Мы не знаем, — ответил я.

— Некогда, о Холли, это гнездо облюбовал себе один человек, который называл себя Нутом, здесь он прожил много лет, лишь один раз в двенадцать дней спускаясь за пищей, водой и маслом, которые люди в изобилии складывали у входа в тоннель, по пути сюда.

Мы с удивлением подняли глаза, и она продолжала:

— Да, так. Этот человек, хотя и жил в более поздние времена, вобрал в себя всю мудрость сыновей Кора. Он был аскетом и философом, глубоко проник в тайны Природы; он-то и нашел Огненный Столп, который я вам покажу и который питает живую душу Природы; тот, кто свершил омовение в этой огненной купели, кто дышал ее жаром, будет жить, покуда жива сама Природа. Но этот Нут, как и ты, о Холли, не хотел воспользоваться открытой им тайной. Человек рождается для смерти, а не для вечной жизни, считал он. Он никому не говорил о том, что узнал, поэтому и жил здесь, где должен пройти всякий, кто ищет Дух Жизни; амахаггеры, его современники, чтили его как святого отшельника. Когда я впервые попала в страну, — знаешь ли ты, Калликрат, как это произошло? когда-нибудь я расскажу тебе эту странную историю, — я услышала о философе Нуте, пришла сюда, дождалась, пока он выйдет за приношением и упросила его взять меня с собой, хотя мне и было страшно переходить через пропасть. Я очаровала его своей красотой и умом, растопила его сердце льстивыми словами, и в конце концов он показал мне Источник Жизни и открыл его тайны, но он не разрешал мне вступить в пламя и, опасаясь, как бы он меня не убил, я не стала нарушать его запрет, ведь он был очень стар, и я знала, что он скоро умрет. Я выведала у него все, что ему было известно об удивительном Духе Жизни, а известно ему было очень многое, ибо этот старец был истинно мудр; чистотой своей души, постоянным воздержанием и самоуглублением он сумел проникнуть за завесу, отделяющую то, что мы видим, от великих незримых тайн, шорох чьих крыльев мы иногда слышим, когда они пролетают над миром. Потом — всего через несколько дней — я встретила тебя, мой Калликрат, вместе с прекрасной египтянкой Аменартас, и полюбила в первый и последний раз в своей жизни, однажды и навсегда, — тогда-то у меня и родилась мысль прийти сюда вместе с тобой, чтобы мы оба обрели дар долголетия. Когда мы явились в пещеру вместе с египтянкой — она не отпускала тебя ни на шаг, старец Нут лежал мертвый, вот здесь — она показала на место, где я сидел, — укрытый своей белой бородой как одеянием. С тех пор прошло столько времени, он давно уже истлел, а его прах разнес ветер.

Я пошарил в пыли под собой и наткнулся на что-то твердое. Оказалось, это человеческий зуб, сильно пожелтевший, но все еще прочный. Я поднял его, чтобы Айша увидела мою находку.

— Да, — подтвердила она со смехом, — это, несомненно, его зуб. Вот и все, что сохранилось от Нута и его мудрости, — один зуб. Этот человек имел безграничную власть над жизнью, но сознательно не хотел пользоваться ею. Итак, он лежал мертвый; и мы спустились туда, куда я собираюсь вас повести, и, призвав на помощь всю свою смелость, отринув страх смерти, в надежде увенчать себя сверкающей короной Жизни, я вступила в пламена, — и в тот же миг огненная субстанция жизни — вы никогда не поймете, что это такое, покуда не почувствуете сами, — разлилась по моим жилам; я вышла оттуда бессмертная и невообразимо прекрасная. Я простерла мои руки к тебе, Калликрат, и сказала: «Вот я, твоя бессмертная невеста», но ты, ослепленный моей красотой, отвернулся и обвил руками шею Аменартас. И тогда меня охватила неистовая ярость, в припадке безумия я вырвала у тебя копье и вонзила его в твое тело, ты долго стонал, прежде чем умереть, и наконец умер у моих ног. Тогда я еще не знала, что могу убивать глазами и напряжением своей воли, поэтому и поразила тебя копьем.[70]

Итак, ты был мертв, и я горько рыдала, ибо обрела бессмертие, а ты умер. Так велико было мое горе, что будь я смертной женщиной, мое сердце не выдержало бы и разорвалось. А она, смуглоликая египтянка, проклинала меня, призывая на помощь своих богов. Она молила Осириса, Исиду, Нефтиду, Хекта, Секхета Львоголового и Сета наслать на меня все мыслимые беды, все беды и непреходящее горе! Я и сейчас как воочию вижу ее темное лицо, склоняющееся надо мной в приступе гнева, но она не могла причинить мне вреда, а я… я не знаю, могла ли я что нибудь с ней сделать. Да я и не пыталась, мне было все равно, мы вынесли тебя вместе. Потом я отправила египтянку через болота; она, кажется, выжила и родила сына и даже написала послание, которое привело тебя, ее мужа, ко мне, ее сопернице и твоей убийце.

Вот и вся история, мой любимый, и настал час, который достойно ее увенчает. Как и все на земле, эта история сочетает в себе и зло и добро; может быть, больше зла, чем добра, и начертана кровавыми письменами. Но она правдива, я ничего не утаила от тебя, Калликрат. И последнее, что я хотела сказать перед твоим испытанием. Сейчас мы войдем в обитель Смерти, ибо Жизнь и Смерть сплетены в одно неразрывное целое, и кто знает, не произойдет ли что-нибудь такое, что опять разлучит нас. Я просто женщина, не пророчица, и не могу читать в книге будущего. Я только знаю — со слов мудреца Нута, — что моя жизнь будет более длительной и яркой, чем у других. Но я не бессмертна. Поэтому, прежде чем пойти туда, скажи мне, о Калликрат, что ты подлинно прощаешь меня и любишь всем сердцем. Послушай, Калликрат: я свершила много зла — позапрошлым вечером я убила девушку, которая тебя любила, за то, что она ослушалась меня и посмела предсказывать мне несчастье, поэтому я и поразила ее. Будь же и ты осторожен, когда обретешь могущество: не наноси ударов в гневе или приступе ревности, ибо всесилие — опасное оружие в руках человека, склонного заблуждаться. Да, я свершила великий грех, но так же я могу распознавать добро и зло, и мое сердце отнюдь не зачерствело. Твоя любовь, о Калликрат, откроет для меня врата избавления, тогда как моя страсть была тропой, которая вела к злу. Ибо неразделенная глубокая любовь — ад для сердец благородных, она сущее проклятье, но любовь, находящая свое совершенное отражение в душе желанного нам человека, придает крылья, с их помощью мы можем подняться над собой, раскрыв все свои возможности. Поэтому, Калликрат, возьми меня за руку и сними с моего лица покрывало без всякого страха, как будто я простая деревенская девушка, а не самая мудрая и красивая женщина во всем этом обширном мире, посмотри мне в глаза и скажи, что ты прощаешь меня всем сердцем и боготворишь меня всем сердцем.

Она остановилась, но странная нежность, которой был напоен ее голос, все еще реяла вокруг нас, как воспоминание. Звуки ее голоса взволновали меня еще сильнее, чем слова, — казалось, ее устами говорила сама человечность, сама женственность. Странно растроган был и Лео. Да, он был и ранее заворожен, но вопреки своему здравому смыслу, как птица — змеей, теперь же все это вокруг отошло, и он понял, что действительно любит это необычное и прекрасное существо, как, увы, любил ее и я. На его глаза навернулись слезы; он быстро подошел к ней, скинул с ее лица покрывало, взяв за руку и, глядя прямо в упор, громко сказал: «Айша, я люблю тебя всем сердцем и, насколько это в моей власти, прощаю тебе смерть Устане. Что до всего прочего, то ответ тебе придется держать перед самим Творцом, от меня тут ничего не зависит. Я знаю, что люблю тебя, как никогда не любил прежде, и буду верен тебе до конца».

— А теперь, — сказала Айша с горделивым смирением, — теперь, когда мой господин явил истинно царское великодушие и так щедро одарил меня, я должна оказаться достойной его — и не только на словах. Смотри! — Она взяла и возложила его руку на свое прекрасное чело и медленно опустилась перед своим повелителем. — Смотри! В знак полной покорности я склоняюсь перед своим повелителем. — Она поцеловала его в губы. — В знак верной супружеской любви я целую своего господина. Смотри! — Она приложила руку к сердцу. — Клянусь свершенным мною грехом, клянусь долгими веками искупительных мук ожидания, клянусь своей великой любовью и Вечным Духом, источником жизни, из которого она вытекает и куда возвращается, клянусь в этот святой час исполнения заветнейшей надежды женщины, что отныне я отрину Зло и возлюблю Добро. Клянусь, что, следуя велению твоего голоса, я ни на шаг не отклонюсь от прямого пути Добра. Клянусь, что изгоню из своей души Честолюбие: да будет всегда моей путеводной звездой Мудрость, да приведет она меня к познанию Высшей Истины и Справедливости! Клянусь, что буду чтить и лелеять тебя, Калликрат, которого волны времени возвратили в мои объятья, где, как я надеюсь, ты пребудешь до конца, какой бы срок нам ни был отпущен судьбой. Клянусь… Нет, не надо больше слов. Ты еще увидишь, сколь правдив язык Айши.

Итак, я поклялась, ты, Холли, свидетель. Отныне, Калликрат, мы с тобой муж и жена, брачным шатром для нас будет эта темная пещера; что бы ни случилось, мы пребудем мужем и женой до скончания времен; мы начертаем свои свадебные обеты на залетающем сюда ветре, и он вознесет их в небеса, где им суждено вращаться вместе с вращающейся вселенной.

Мой брачный дар — усыпанная брильянтами звезд диадема моей красоты, долгая жизнь, безграничная мудрость и несметное богатство. Великие мира сего будут ползать у твоих ног, а их прекрасные жены будут прикрывать глаза, ослепленные сияющим великолепием твоего облика; блеском своего ума ты посрамишь мудрейших. Сердца всех людей будут для тебя открытой книгой, и ты сможешь подчинить их всех своей воле. Как этот древний египетский сфинкс, из века в век ты будешь восседать на престоле; люди будут снова и снова молить тебя открыть тайну твоего непреходящего величия, но ответом им будет твое насмешливое молчание.

Еще раз целую тебя: этим поцелуем я дарую тебе власть над морем и сушей, над селянином в его убогой лачуге, над монархом в его дворце, над городами, увенчанными башнями, и всеми, там живущими. Повсюду, где солнце потрясает огненными копьями, где пустынные воды отражают в своем зеркале луну, где бушуют ураганные ветры и в небе воздвигаются многоцветные арки, повсюду от далекого, облаченного в снега Севера и — через срединные просторы мира — до любвеобильного юга, возлежащего, как невеста, на голубом морском ложе, Юга, чьи вздохи напоены сладостным ароматом мирт, — повсюду будет простираться твоя власть и могущество, повсюду раскинутся твои необъятные владения. Ни недуг, ни страх с его ледяными пальцами, ни печаль, ни постепенное угасание души и тела, которому подвержено все человечество, не коснутся тебя даже тенью своих крыльев. Ты будешь подобен Богу, держащему в деснице и Добро и Зло, и даже я, я буду смиряться перед твоей волей. Такова сила Любви и таков мой тебе брачный дар, о Калликрат, возлюбленный самим Ра, мой господин и господин всего мира.

Наш брачный союз заключен, и что бы ни случилось, в горе и радости, в добре и зле, в жизни и смерти, — этот союз навеки нерасторжим. Ибо то, что существует, подлинно существует, и то, что свершается, подлинно свершается, изменить его уже нельзя. Я сказала. А теперь пошли отсюда, и пусть все, что суждено, осуществится должным чередом. — Она взяла светильник и направилась в дальний конец пещеры, прикрытый качающейся каменной плитой; там она остановилась.

Подойдя к ней, мы увидели отверстие в каменной стене: за ним начиналась лестница, если это слово применимо к грубо обтесанным каменным выступам. Айша начала спускаться по ней, перепрыгивая со ступени на ступень с грациозностью серны; мы последовали за ней, естественно, с куда меньшим изяществом. На пятнадцатой или шестнадцатой ступени лестница закончилась: дальше большим зигзагом — сперва наружу, потом внутрь — шел каменистый склон. Склон был крутой и местами даже обрывистый, но с помощью светильников мы спустились по нему без особого труда, хотя спускаться в мертвое сердце вулкана не такое уж приятное занятие. И все же я старался запоминать дорогу, что, впрочем, было не так уж и трудно, ибо ориентирами мне служили необычные, самой фантастической формы, обломки скалы, которые в тусклом мерцании светильников походили на мрачные головы, изваянные средневековыми мастерами.

Так мы шли довольно долго, с полчаса, как я думаю, и за это время спустились на много сотен футов и достигли самого низа конусообразной скалы. От большой каменной воронки начинался проход, такой низкий и узкий, что нам пришлось пробираться по нему гуськом. Через пятьдесят ярдов проход раздался вширь и перешел в пещеру, такую огромную, что мы не видели ни потолка, ни стен. Только по звонким отголоскам наших шагов и неподвижности спертого воздуха мы поняли, что это пещера. В течение многих минут мы шли в полном безмолвии и страхе, какой, должно быть, испытывают потерянные души в самой глубине ада, следом за призрачной белой фигурой Айши; пещера снова сузилась и превратилась в проход, который привел нас во вторую пещеру, гораздо меньшую, чем первая. Мы хорошо различали сводчатый потолок и стены, и по их рваной зазубренной поверхности поняли, что, как и тот первый длинный тоннель, который через толщу горы вел к дрожащей каменной шпоре, и эта пещера была образована гигантской силой какого-то взрывчатого газа. Далее начинался третий проход, в его конце брезжил неяркий свет.

Я услышал облегченный вздох Айши.

— Наконец-то, — сказала она. — Сейчас мы войдем в лоно Земли, где начинается сама Жизнь, проявляющаяся в людях и животных, в каждом дереве и цветке.

Она поспешила вперед, а мы, спотыкаясь, потащились за ней; чаши наших сердец были переполнены смешанным чувством смятения и любопытства. Что мы увидим? Мы шли через тоннель, а вспышки неведомого света — они напоминали лучи, которые маяк бросает на темные воды, — становились все ярче и ярче. И это было еще не все, ибо вспышки света сопровождались ужасающим шумом, похожим на гром или грохот рушащихся деревьев. Наконец тоннель — позади, и… О силы небесные!

Мы стояли в третьей пещере, футов пятьдесят в длину и высоту и тридцать в ширину. Она была, как ковром, устлана тончайшим белым песком, и стены здесь были гладкие. Пещера была не такая темная, как предыдущие, ее заполняло мягкое розоватое сияние; трудно вообразить себе что-либо более прекрасное. Вначале, однако, мы не видели вспышек и не слышали громоподобного шума. Пока мы рассматривали эту удивительную картину, недоумевая, откуда струится розовое сияние, случилось нечто, вселяющее одновременно страх и восхищение. В дальнем конце пещеры послышался громовой скрежещущий звук — звук этот наводил такой ужас, что мы все задрожали, а Джоб рухнул на колени, — и в тот же миг там появилось огненное облако, или, вернее, огненный столп, многоцветный, словно радуга, и ослепительный, словно молния. Примерно секунд сорок он ярко пылал и грохотал, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, затем мало-помалу ослабел и прекратился, одновременно куда-то исчезло и пламя, оставив после себя все то же розоватое свечение.

— Подойдите ближе, ближе! — закричала Айша ликующим голосом. — Вот он, Источник Жизни, ее Сердце, бьющееся в груди всего мира. Вот она, субстанция, дарующая энергию всему живому, вот он, Дух, без которого наша Земля остынет и умрет, подобно Луне. Подойдите ближе, омойтесь в живом огне и ваша убогая суть обретет истинную жизнь во всей ее девственной силе, не ту жизнь, что сейчас еле тлеет в вашей груди, профильтрованная через тысячи промежуточных существований, а ту, что бурлит здесь, в источнике и гнездилище Земного Бытия.

Следом за ней мы прошли сквозь розоватое свечение в глубь пещеры, пока не достигли места, откуда вырывалось пульсирующее пламя. Мы все чувствовали прекрасное дикое одушевление, такую необыкновенную в своем великолепии полноту жизни, по сравнению с которой наибольшие приливы энергии, что мы когда-либо испытывали, казались незначительными, ничтожными. То было воздействие пламени; хотя само оно и исчезло, его невидимая эманация продолжала на нас влиять, мы ощущали себя могучими исполинами, стремительными орлами.

Здесь мы и стояли, переглядываясь в этом дивном свечении и громко смеясь — смеялся даже Джоб впервые за всю эту неделю; у всех нас было необыкновенно легко на сердце, ум переполняло божественное опьянение. Я ощущал в себе разнообразные гениальные способности. Я мог бы говорить белым стихом, не менее прекрасным, чем Шекспир; меня осеняли всевозможные великие идеи; мой дух как будто бы сбросил с себя тяжкие оковы плоти и свободно парил на недосягаемой прежде высоте. Описать мои ощущения было невозможно. Во мне ключом била жизненная сила, клокотала невероятная радость; мысли получили небывалую тонкость и глубину. Я как будто переродился, мое «я» обрело неожиданное величие; и все пути возможного были открыты для шагов Реальности.

Пока я радовался замечательной энергии моего новообретенного «я», откуда-то издали донесся устрашающий гул — гул становился все громче и громче и наконец обратился в грохот и рев, который воплотил в себе все самое ужасное и в то же время великолепное, что только может быть в звуке. Грохот и рев все ближе и ближе, совсем уже рядом и кажется, будто это катится колесница грома, влекомая конями молний. И неожиданно перед нами возникло ослепительно-яркое многоцветное облако, оно медленно поворачивалось, а затем, сопровождаемое все теми же громовыми раскатами, удалилось неизвестно куда.

Мы все были так потрясены этим поразительным зрелищем, что опустились на колени и спрятали лица в песке; только Она продолжала стоять, простирая руки к огню.

— О Калликрат, — сказала Айша, когда многоцветное облако скрылось, — настал великий миг. Когда пламя снова вспыхнет перед нами, ты должен в него вступить. Сбрось все свои одежды, потому что пламя спалит их, хотя и не может повредить тебе. Ты должен простоять, сколько выдержишь; старайся вобрать пламя в самую глубь сердца, подставляй ему все тело, чтобы ничего не потерять из даруемой им силы. Слышишь меня, Калликрат?

— Я слышу тебя, Айша, — ответил Лео. — Я не трус, но признаюсь, что этот бушующий огонь внушает мне страх. Откуда мне знать, не сожжет ли он меня дотла, так что я утрачу не только свою бренную плоть, но и тебя? И все же я готов исполнить твое желание, — добавил он.

Айша на минуту задумалась, затем сказала:

— В твоем опасении нет ничего удивительного. Скажи мне, Калликрат, если я в твоем присутствии вступлю в пламя и выйду из него невредимая, обретешь ли ты необходимую решимость?

— Да, — ответил он, — я вступлю в пламя, даже если мне суждено погибнуть. И не откажусь от своего слова.

— И я тоже! — вскричал я.

— Что я слышу, мой Холли! — Она громко рассмеялась. — Ты же говорил, что не хочешь долголетия. Что заставило тебя переменить это решение?

— Не знаю, — ответил я, — но я испытываю непреодолимое искушение войти в огонь и жить долго.

— Ну что же, — сказала она, — я вижу, в тебе еще сохранились проблески ума. Смотрите, сейчас я вновь омоюсь в живительном пламени. Может быть, я смогу стать еще прекраснее и удлинить срок моей жизни. Если нет, то со мной не произойдет ничего плохого.

— Есть и еще одна, более важная причина, — продолжала она после короткой паузы, — почему я хочу омыться в пламени. Когда я сделала это в первый раз, мое сердце было переполнено страстью и ненавистью к этой египтянке Аменартас, с того самого злополучного часа страсть и ненависть неизгладимо отпечатались на моей душе, тщетно я пыталась от них освободиться. Но теперь все иначе. Я счастлива, ничто не нарушает чистоты моих мыслей, и так будет всегда. Вот почему, Калликрат, я собираюсь совершить вторичное омовение: я хочу освободиться от всякой скверны и стать подобной тебе. И ты тоже, вступая в огонь, очисть свое сердце от зла, будь в сладостном довольстве и спокойствии. Освободи крылья своего духа, углубись в божественное созерцание: вспоминай о поцелуях своей матери, сосредоточь свои мысли на высшем благе, которое когда-либо парило в безмолвствующих твоих снах. Ибо из семени того, что ты есть сейчас, в этот решительный миг, произрастет твое грядущее бессмертное «я».

Готовься же, готовься! Так, будто пробил твой последний час и тебе предстоит переправа в страну теней, а не вступление — через врата славы — в царство новой, прекрасной Жизни. Готовься же, я говорю!

Что мы увидели

Пока Айша собиралась с силами для предстоящего ей испытания огнем, мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, в безмолвном ожидании.

Наконец откуда-то издали послышались первые, еще негромкие отголоски гула, который все усиливался и усиливался, пока не превратился в оглушительный, хотя еще отдаленный шум. Айша быстро сбросила свои покрывала, расстегнула золотой пояс в виде змеи, распустила прекрасные волосы, которые, как одежда, закрыли все ее тело, сняла под их прикрытием платье, а затем надела пояс поверх густой массы волос. Она стояла перед нами, как некогда Ева перед Адамом, в облачении своих пышных локонов, перехваченных золотой опояской, у меня нет слов, которые могли бы передать, как хороша она была — и как божественна. Все ближе и ближе подкатывалась колесница грома и, когда она была уже рядом, Айша выпростала свою белую руку из-под темного покрова волос и обвила шею Лео.

— О мой любимый, о мой любимый, — прошептала она. — Узнаешь ли ты когда-нибудь, как сильно я тебя любила и люблю? — Она поцеловала его в лоб и встала на пути пламени Жизни.

Я помню, как глубоко тронули меня ее слова и этот поцелуй в лоб. Ее поцелуй был материнским и, казалось, заключал в себе благословение.

А громовые раскаты становились все сильнее и сильнее: впечатление было такое, будто могучий ураган с корнями вырывает в лесу деревья, как легкие травинки, взметает их в небо, а затем с оглушительным треском катит вниз по горному склону. Все ближе и ближе подкатывался гул; розоватый воздух, словно стрелы, пронизывали вспышки света, предвестники вращающегося огненного столпа; наконец показался и край самого столпа. Айша повернулась к нему лицом, приветствуя его. Огонь медленно, очень медленно приблизился к ней и охватил все ее тело. Айша зачерпывала его, как воду, и лила себе на голову. Она даже приоткрыла рот и втягивала его в свои легкие; зрелище было страшное и удивительное.

Затем она вытянула руки и замерла с божественной улыбкой на лице: в этот миг она казалась самим Духом Огня.

Таинственное пламя играло ее темными волнистыми локонами, вплетая в них свои золотые нити, мерцало на ее белоснежной груди и плечах, с которых соскользнули волосы, скользило по ее лебединой шее и нежным чертам лица и нашло себе приют в глазах, которые своей яркостью, казалось, даже затмевали духовную суть.

О как прекрасна была она среди пламени! Ни один небесный ангел не мог бы превзойти ее красотой. Даже и сейчас, когда я вспоминаю, как она стояла, с улыбкой глядя на наши испуганные лица, у меня обмирает сердце, и я бы отдал половину оставшейся мне жизни, чтобы вновь увидеть ее в том же облике.

И вдруг — я даже не могу описать, как внезапно это произошло, — ее лицо изменилось, я не могу определить или выразить, в чем заключалась эта перемена, но она свершилась. Улыбка исчезла, вместо нее появилось сухое, суровое выражение; черты округлого лица заострились, в них запечатлелось глубокое беспокойство. Глаза померкли, утратили блеск; а фигура выглядела уже не такой прямой и совершенной, как прежде.

Я протер глаза, полагая, что стал жертвой галлюцинации или оптического обмана, порожденного интенсивностью света; и в это мгновение огненный столп, медленно вращаясь и грохоча, начал удаляться обратно в чрево земли.

Айша подошла к Лео — в ее походке уже не было обычной упругости — и протянула руку, чтобы положить ему на плечо. Я посмотрел на руку. Где же ее удивительная красота и округлость? Она стала худой и костлявой. А лицо — о Небо! — ее лицо старело прямо на глазах у меня. Очевидно, Лео тоже заметил это — он отпрянул.

— Что случилось, мой Калликрат? — сказала она, и ее голос — куда подевались его глубоко волнующие модуляции? — звучал теперь визгливо и дребезжаще.

— Что случилось? — недоуменно повторила она. — Я как будто в полубеспамятстве. Свойства огня, конечно же, не могли измениться. Может ли измениться суть Жизни? Скажи, Калликрат, что с моими глазами? Я плохо вижу. — Она потрогала голову, волосы и — о ужас из ужасов! — все ее волосы осыпались на пол.

— Смотрите! Смотрите! Смотрите! — завизжал Джоб резким, испуганным фальцетом; глаза у него едва не выпали из орбит, на губах вспузырилась пена. — Смотрите! Смотрите! Смотрите! Она вся съеживается. Она стала сущей обезьяной. — И скрежеща зубами, как в эпилептическом припадке, он повалился на пол.

И в самом деле — описывая эту ужасную сцену, я и сам в полубеспамятстве — Айша как бы усыхала, золотая змея, которая опоясывала ее стройный стан, соскользнула на пол; изменился даже цвет кожи: еще так недавно ослепительно белая, она стала грязно-коричневой и желтой и походила на кусок старого пергамента. Айша ощупала голову, ее тонкая рука напоминала когтистую лапу: такие бывают у плохо сохранившихся египетских мумий; только тогда она наконец осознала, что с ней происходит, и тогда она стала визжать, да, кататься по полу и визжать!

Она была теперь совсем маленькой, не выше бабуина. Ее кожа собралась в бесчисленные складки, а на бесформенное лицо легла печать необычайно дряхлого возраста. Я никогда не видел ничего подобного; да и никто никогда не видел такого ужасного дряхлого человеческого лица: оно было не больше личика двухмесячного младенца, хотя череп оставался прежнего размера, да и упаси Бог видеть подобное: не всякий рассудок выдержит это испытание.

Айша была почти неподвижна, лишь слегка шевелилась. Та, что еще две минуты назад поражала красотой и благородством всего облика, продолжала неподвижно лежать перед нами рядом с грудой своих темных волос, маленькая, как обезьяна, и уродливая — невообразимо уродливая. Но подумать только — я не мог не подумать об этом, женщина была та же самая.

Мы видели, что она умирает, и мысленно благодарили Бога — ибо пока была жива, она продолжала чувствовать — а что она могла чувствовать? Она приподнялась на своих костлявых ручках и слепо таращилась вокруг, водя головой из стороны в сторону, как черепаха. Но она ничего не могла видеть, ибо глаза ее были затянуты роговой пленкой. Смотреть на это было невыразимо тяжело. Но она все еще сохраняла дар речи.

— Калликрат, — сказала она хриплым, дрожащим голосом. — Не забывай меня, Калликрат. Сжалься надо мной в час моего позора; я возвращусь, я снова буду прекрасной, клянусь, так будет. О-о-о! — Она упала ничком и не двигалась.

И вот на том самом месте, где двадцать веков назад Айша убила жреца Калликрата, она покоилась сама, бездыханная.

Полуживые от пережитого ужаса, мы тоже простерлись на полу пещеры и впали в полное беспамятство.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали. Должно быть, много часов. Когда я наконец открыл глаза, двое моих спутников все еще не пришли в себя. Словно утренняя заря, мерцало розовое свечение, а громовая колесница Духа Жизни катилась своей всегдашней дорогой; когда я очнулся, огненный столп уже удалялся. Тут же, возле нас, я увидел неподвижную безобразную обезьянку, обтянутую морщинистым желтым пергаментом — то была еще недавно такая прекрасная Она. Увы, это был не кошмар, а ужасный невиданный факт!

Какова была причина столь поразительной перемены? Изменилась ли сама природа животворящего Огня? Может быть, временами он несет не Жизнь, а Смерть? Или же тело, однажды вобравшее в себя его поразительные свойства, уже неспособно их усваивать, так что при повторном омовении — сколько бы времени ни прошло — оба противоположных заряда нейтрализуются, и тело возвращается в то состояние, в котором было до воздействия субстанции жизни. Этим и только этим можно объяснить стремительное постарение Айши, к которой вернулся ее двухтысячелетний возраст. У меня не было ни малейших сомнений, что именно так выглядела бы женщина, которая каким-нибудь необычным способом продлила свою жизнь и умерла бы, когда ей перевалило за две тысячи лет.

Но кто может сказать, что произошло на самом деле? Налицо был результат. Я часто размышлял о том, что тогда случилось, и по-моему, не надо особого воображения, чтобы увидеть тут руку самого Провидения. Пока Айша, как бы погребенная заживо, из века в век ожидала возвращения своего возлюбленного, она почти не нарушала установленного миропорядка. Но Айша, всесильная и счастливая в упоении любовью, наделенная вечной молодостью, божественной красотой и вековой мудростью, могла бы преобразовать все общество и, может быть, даже изменить судьбу Человечества. Она противопоставила себя вечному Закону и, несмотря на все свое могущество, была повергнута в прах — посрамленная и жестоко осмеянная.

Несколько минут я лежал, размышляя обо всех этих ужасах; в этой животворной атмосфере силы быстро возвращались ко мне. Надо было позаботиться о других; я, пошатываясь, поднялся на ноги, собираясь привести их в чувство. Но прежде чем это сделать, я подобрал платье Айши и полупрозрачное головное покрывало, которым она скрывала от людских глаз свою ослепительную красоту, и, отвернув голову, прикрыл ее жалкие останки, потрясающий символ бренности человеческой красоты и человеческой жизни. Я торопился, опасаясь, как бы Лео не очнулся и не увидел ее вновь.

Затем, переступив через ворох благоухающих темных волос, я подошел к Джобу, который лежал лицом вниз и перевернул его. Его рука упала как-то странно и, заподозрив неладное, я внимательно посмотрел на него. С первого же взгляда я понял, что наш старый слуга мертв. Его нервы, и без того расшатанные всем, что он видел и испытал, не выдержали отталкивающего зрелища; он умер от страха или потрясения, вызванного страхом. Достаточно было посмотреть на его лицо, чтобы понять это.

То был еще один удар, наглядно показывающий, через какие ужасные испытания нам довелось пройти, но тогда мы не ощущали этого так остро. Смерть нашего бедного старого слуги казалась вполне естественной. Через десять минут, весь дрожа, Лео со стоном очнулся, и, когда я сказал ему, что Джоб умер, он только обронил: «Да?» И заметьте, это отнюдь не было проявлением бессердечия, ибо Лео и Джоб были очень привязаны друг к другу, и он часто говорит о покойном с глубочайшим уважением и любовью. Просто он дошел до предела отчаяния. Арфа, с какой бы силой не ударяли по ее струнам, может звучать лишь с определенной громкостью.

Итак, я старался привести в себя Лео, испытывая бесконечное облегчение от того, что он жив, и в конце концов, как я уже сказал, он очнулся и сел на песке; меня ждало новое потрясение. Когда мы вошли в эту ужасную пещеру, его вьющиеся волосы были цвета червонного золота; но сейчас они казались серыми, а к тому времени, когда мы выбрались на свежий воздух, стали белоснежными. И выглядел он на двадцать лет старше.

— Что нам делать, старина? — спросил он глухим, безжизненным голосом, когда его мысли прояснились и он отчетливо вспомнил все происходящее.

— Попробовать выбраться отсюда, — ответил я. — Если, конечно, ты не хочешь омыться в пламени. — И я показал на огненный столп, который вновь катился мимо нас.

— Я бы сделал это, если бы был уверен, что он меня убьет, — со смешком сказал Лео. — Во всем виноваты мои проклятые колебания. Если бы не эти сомнения, ей не было бы необходимости показывать мне пример. Но я отнюдь не уверен, что огонь меня убьет. Эффект может оказаться противоположным. Я обрету бессмертие, но, старина, я не обладаю достаточным терпением, чтобы ждать ее две тысячи лет, как она ждала меня. Я предпочитаю умереть в свой урочный час, а я думаю, что этот час уже недалек, хотя я не теряю надежды отыскать ее. А сами вы не хотите омыться в пламени?

Я мотнул головой; от недавнего моего одушевления не осталось и следа; нежелание продлевать свою жизнь вернулось ко мне с еще большей силой, чем прежде. Да мы оба и не знали, каковы будут последствия огненной купели. Ее воздействие на Айшу было отнюдь не ободряющего свойства; и, разумеется, мы ничего не знали о том, какие именно причины привели к подобному результату.

— Ну что ж, мой мальчик, — сказал я, — мы не можем оставаться здесь, чтобы разделить участь этих двоих. — И я показал на прикрытые белым покрывалом останки и коченеющее тело бедного Джоба.

— В кувшине должно сохраниться немного светильного масла, — безучастно произнес Лео. — Если, конечно, он не разбит.

Кувшин оказался цел. Дрожащей рукой я наполнил оба светильника — полотняные фитили догорели еще не до конца. Я чиркнул вощеной спичкой и зажег светильники. Тем временем мы услышали раскаты грома, предшествующие появлению огненного столпа, который продолжал свершать свой нескончаемый путь, если, конечно, это был один и тот же столп, проходящий повторяющийся цикл.

— Посмотрим на него еще раз, — предложил Лео, — мы никогда больше не увидим ничего подобного в этом мире.

Это было, может быть, лишь праздное любопытство, но и мной владело то же чувство; мы внимательно смотрели, как мимо нас, вращаясь вокруг собственной оси, с грохотом проплыл огненный столп; я, помнится, размышлял о том, сколько тысячелетий происходит этот феномен в самом чреве земли и сколько тысячелетий он будет еще продолжаться. И еще я размышлял о том, увидят ли его когда-нибудь вновь глаза смертных, услышат ли их уши глубоко волнующий, завораживающий своей торжественностью гром его приближения. Навряд ли. Я убежден, что мы последние человеческие существа, которые видели это сверхъестественное зрелище. Но вот он исчез, и мы собрались идти. Но прежде чем оставить пещеру, мы оба пожали холодную руку Джоба. Церемония довольно мрачная, но у нас не было другого способа отдать дань уважения его верности и почтить его память. Белое покрывало с останков Айши мы так и не решились снять. У нас не было сил смотреть на это ужасное зрелище, на корону волнистых волос, которые выпали из головы Айши, когда началась эта ужасная агония, страшнее тысячи естественных смертей, и подойдя ближе, каждый из нас взял по сверкающему локону, и эти локоны мы все еще храним, единственное, что осталось от той Айши, которую мы знали во всей ее красоте и величии. Лео прижал благоухающие волосы к губам.

— Она просила, чтобы я не забыл ее, — сипло произнес он. — И поклялась, что мы еще встретимся. Призываю в свидетели Небо, я никогда ее не забуду. Клянусь, что если мы выберемся отсюда живыми, я никогда не буду разговаривать ни с одной женщиной и, где бы я ни был, буду ждать ее так же верно, как она ждала меня.

«Да, — подумал я, — если она вернется такой же прекрасной, как была. А если останется безобразной?..»[71]

Затем мы ушли. Ушли, оставив двоих вблизи от источника и родника Жизни, но в холодных объятиях Смерти. Какими одинокими они казались, и какими несовместимо разными! То, что представляло сейчас небольшую груду останков, две тысячи лет было самой мудрой, прекрасной и гордой женщиной — если можно назвать ее женщиной — во всем мире. В ней было много зла, но человеческое сердце так отходчиво, что даже это не вредило ее обаянию. Если говорить откровенно, может быть, даже его усиливало. Ведь зло в ней обладало величием; в ней не было ничего низкого или ничтожного.

А бедный Джоб! Его предчувствие сбылось, он умер. И какое странное место его упокоения: ни у одного норфолкского сельчанина не было и не будет более странного; и в конце концов не так уж это плохо — покоиться в одной гробнице с гордой величественной женщиной, которую звали Она.

Мы в последний раз посмотрели на них и необычайное розовое свечение, которое их окутывало, и, не говоря ни слова, с тяжелым сердцем оставили их — совершенно сломленные и настолько убитые всем случившимся, что не воспользовались возможностью обрести долголетие, если не бессмертие, ибо мы утратили все, ради чего стоит жить, и знали, что продление наших дней означало бы лишь продление наших мук. И оба мы чувствовали — да, мы оба чувствовали, что достаточно один раз увидеть Айшу, чтобы помнить ее до тех пор, пока жива наша память и мы сами. Мы оба полюбили ее навсегда: ее образ как будто оттиснут или высечен на наших сердцах; ни одна другая женщина, ни одно другое увлечение не могли заслонить этого дивного образа. А ведь я — это было особенно больно для меня — не имел даже права думать о ней так нежно. Она сама сказала, что я для нее — никто; и останусь никем в бездонном потоке Времени, если, конечно, не изменится мир и не настанет день, когда двое мужчин смогут любить одну женщину и быть счастливы все трое. Эта моя единственная, хотя и очень слабая надежда, порожденная, видимо, полным отчаянием. Кроме нее, у меня нет ничего. Ради этой единственной награды я пожертвовал и этой, и будущей жизнью, она досталась мне тяжелой ценой. Лео, однако, повезло, я часто горько завидую его счастливому уделу, ибо если она права и мудрость и тайное знание не изменили ей перед концом — а это, судя по всему предшествующему, очень маловероятно, — будущее не закрыто для него. Но для меня оно закрыто, и все же — любопытно отметить безрассудство и глупость человеческого сердца, это хороший пример для человека мудрого — и все же я не хотел для себя иной участи. Я хочу сказать, что не сожалею о том, что уже отдал и всегда готов отдавать все, получая взамен случайные крохи со стола своей госпожи: память о нескольких добрых словах, надежду увидеть в отдаленном, настолько отдаленном, что о нем даже трудно мечтать, будущем милую пленительную улыбку, полную дружеского расположения, благодарности за мою преданность ей — и Лео.

Если это не есть истинная любовь, не знаю, какова она может быть; могу только сказать, что для человека, уже далеко не среднего возраста, это очень мучительное состояние.

Мы прыгаем

Мы без особого труда миновали все пещеры, но дойдя до склона конусообразной скалы, столкнулись с двумя трудностями. Нам предстоял тяжелый подъем, к тому же мы плохо знали дорогу. Если бы я, на наше счастье, не постарался запомнить различные приметы, например, форму скал и валунов, я уверен, что мы никогда не выбрались бы оттуда, и до тех пор блуждали бы в недрах вулкана — я полагаю, что это был погасший вулкан — пока не погибли бы от изнеможения и отчаяния. И все же мы несколько раз сбивались с пути, а однажды едва не свалились в расщелину или пропасть. Это был поистине тяжелый труд — пробираться в глубокой тьме и мертвой тишине от валуна к валуну и осматривать их при тусклом мерцании наших светильников, чтобы я мог определить, в правильном ли мы направлении идем. Мы были в слишком подавленном настроении, чтобы разговаривать, и только с собачьим упорством, нередко падая и ушибаясь, брели все дальше и дальше. Нам было все равно, что с нами. Нами руководил только инстинкт самосохранения, некий долг повелевал нам спасти, если можно, свою жизнь. Прошло часа три-четыре — сколько именно, я не могу сказать точно, потому что у нас не осталось ни одних исправленных часов, — а мы все брели и брели. Последние два часа у меня было такое чувство, как будто мы совершенно заблудились, я уже боялся, что мы вышли к какой-то другой воронкообразной скале, когда вдруг узнали место, мимо которого мы проходили при спуске, в самом его начале. Я сам удивляюсь, как я его узнал, ибо мы уже миновали его, идя под прямым углом к правильному направлению, но что-то осенило меня, я обернулся и скользнул по нему рассеянным взглядом; это оказалось спасительным для нас.

Мы легко добрались до каменистой лестницы и вскоре уже были в той самой пещере, где жил и преставился блаженной памяти Нут.

Тут перед нами возникла новая, еще более ужасная проблема. Я уже писал о том, что из-за страха и неловкости Джоба доска, по которой мы перешли от большой каменной шпоры к шатающейся плите, соскользнула в бездонную пропасть.

Как же перебраться через этот провал без доски?

Ответ был только один — или мы перепрыгнем через него или умрем с голода там, где находимся. Ширина была не такая уж большая, примерно одиннадцать-двенадцать футов, а Лео, когда учился в колледже, прыгал и на все двадцать, но надо учесть наше состояние. Два совершенно измотанных человека, одному из которых уже за сорок, а прыгать надо с неустойчивой плиты на дрожащую оконечность каменного выступа, при сильных порывах ветра. Условия для прыжка были, что и говорить, очень нелегкие, но когда я хотел обсудить это с Лео, он оборвал меня, коротко ответив, что мы должны выбирать между неминуемой длительной агонией в пещере и возможной быстрой гибелью в воздухе, третьего не дано. Возражать против этого я не мог, ясно было только, что прыгать в темноте невозможно: надо дожидаться солнечного луча, который проникает в бездну на закате. Никто из нас не имел ни малейшего понятия, долго ли ждать до заката, мы только знали, что через пару минут после своего появления луч исчезает, мы должны быть наготове. Поэтому мы решили взобраться на шаткую каменную плиту и лежа дожидаться света. Это решение далось нам тем легче, что один из наших светильников уже погас, второй горел неровным, мерцающим светом, как бывает, когда масло на исходе. Мы кое-как выбрались из пещеры и вскарабкались на плиту.

В этот самый миг погас и второй светильник.

Разница в нашем положении была очень заметная. В пещере завывание ветра доносилось до нас как бы издали, но здесь, лежа ничком на раскачивающейся плите, мы в полной мере испытывали на себе его силу и ярость, к тому же он постоянно менял направление, то ударяясь о стены ущелья, то бушуя среди утесов, и все время пронзительно выл, как десять тысяч отчаявшихся душ. Час проходил за часом, а мы все лежали в неописуемом смятении и ужасе, прислушиваясь к диким голосам этой преисподней, которые перекликались под низкое гудение каменной шпоры напротив, этой ужасной арфы, на которой играл своими перстами ветер. Ни одно кошмарное ночное видение, ни одна безумная выдумка богатой фантазии не может сравниться с этой жуткой реальностью, таинственными рыданиями ночных голосов, которые мы слышали, цепляясь за плиту, как потерпевшие кораблекрушение моряки за плот, и раскачиваясь в бездонной черной пустоте. По счастью, температура была не такая уж низкая — ветер даже приносил с собой тепло — иначе мы погибли бы. Мы все лежали, простершись на плите, когда случилось странное и многозначительное происшествие: несомненно, то было случайное совпадение, но оно отнюдь не способствовало расслаблению наших напряженных нервов, скорее, наоборот.

Как я уже писал, когда Айша стояла на каменной шпоре, готовясь перейти через пропасть, ветер сорвал с ее плеч мантию и швырнул в темную бездну, неведомо куда. Так вот, случилось такое странное происшествие, что мне даже не хочется о нем рассказывать. Пока мы лежали на плите, из темной пустоты, как весть от покойницы, выплыла эта самая мантия и упала на Лео, прикрыв его с ног до головы. Мы не сразу поняли, что это такое, но когда наконец поняли, попробовав на ощупь, бедный Лео впервые дал волю своим чувствам: он громко зарыдал. Скорее всего этот плащ висел, зацепившись за какой-нибудь острый выступ или верхушку, и оттуда его снес порыв изменившегося ветра, и все же это было очень странное и трогательное происшествие.

Вскоре после этого, совершенно для нас неожиданно, без каких-либо предвестий, тьму расколол багровый клинок света: он озарил и каменную плиту, где мы находились, и каменную шпору.

— Ну, — сказал Лео, — теперь или никогда!

Мы встали, разминая затекшие члены, и посмотрели на завихрения облачков в головокружительной бездне под нами: закатный луч окрасил их в цвет крови, затем на пустое пространство между качающейся плитой и дрожащим выступом; и в полном отчаянии приготовились к смерти. При всем напряжении сил перепрыгнуть через зияющий провал было немыслимо.

— Кто первый? — спросил я.

— Вы, старина, — ответил Лео. — Я сяду на другом конце плиты для равновесия. Разбегитесь как следует и прыгайте: и да смилуется над вами Господь!

Я кивнул в знак согласия, а затем сделал то, чего никогда не делал с тех времен, когда Лео был еще мальчиком. Я повернулся, обнял его рукой и поцеловал в лоб. Возможно, мой поступок носил на себе отпечаток французской сентиментальности, но я как бы в последний раз прощался с человеком, которого не мог бы любить больше, даже если бы он был моим родным сыном.

— Прощай, мой мальчик, — сказал я. — Надеюсь, мы встретимся снова, где бы ни оказались.

Я был уверен, что жить мне остается не более двух минут.

Потом я отошел в дальний конец плиты, подождал, пока один из порывов быстро меняющегося ветра дунет мне в спину и, вручив себя божьей воле, разбежался по всей плите — ее длина составляла тридцать три — тридцать четыре фута и в безумном полете взмыл в воздух. С каким болезненным страхом приземлился я на самый мысок каменной шпоры и какое ужасающее отчаяние охватило меня, когда я понял, что недопрыгнул! Только мои руки и туловище достигли цели, ноги же болтались в воздухе. С пронзительным воплем я попробовал ухватиться за что-нибудь, но одна рука соскользнула; продолжая держаться другой рукой, я повернулся лицом к плите, откуда я прыгнул. Затем протянул левую руку, и на этот раз мне удалось ухватиться за какую-то каменную шишку, и я повис в необыкновенно ярком багровом свете над тысячами футов пустоты. Мои руки держались за нижнюю часть каменной шпоры, а ее острие упиралось мне в голову. Следовательно, даже если бы у меня хватило сил, я не мог бы на нее взобраться. В лучшем случае я провисел бы еще минуту и свалился в бездонное ущелье. Не знаю, может ли быть более безвыходное положение. Знаю только, что муки, которые я испытал за эти полминуты, едва не лишили меня рассудка.

Я услышал крик Лео и увидел его летящим по воздуху, словно серна. Ужас и отчаяние придали ему сил, и он великолепным прыжком преодолел ужасный зияющий провал; приземлился он на оконечности каменной шпоры и тут же упал ничком, чтобы его не снесло в пропасть. Каменная шпора надо мной содрогнулась под его тяжестью, и так велика была сила толчка при его прыжке, что впервые за все эти века плита потеряла равновесие и с ужасающим грохотом рухнула прямо в пещеру, обитель философа Нута, завалив, как я уверен, навсегда проход, который вел к Источнику Жизни, ведь в этой плите было много сотен тонн веса.

Все это произошло буквально за одно мгновение, но как ни удивительно, несмотря на весь ужас своего положения, я бессознательно успел все это заметить. Даже успел подумать, что ни одно человеческое существо не сможет отныне пройти этой опасной тропой.

В следующий миг Лео ухватил мою правую кисть обеими руками. Для этого ему пришлось распластаться на самой оконечности каменной шпоры.

— Вы должны отпустить обе руки, — сказал он спокойным волевым голосом. — И я постараюсь втащить вас наверх, или же мы оба упадем. Вы готовы?

Вместо ответа я отпустил одну за другой обе руки и повис под каменной шпорой, всей своей тяжестью оттягивая руки Лео. Момент был ужасный. Я знал, что Лео очень силен, но не знал, хватит ли его силы, чтобы поднять меня так, чтобы я смог уцепиться за верхнюю часть скалы, тем более что у него не было надежной точки опоры.

Несколько секунд я беспомощно болтался в пустоте, в то время как Лео собирался с силами, затем я услышал хруст его мышц и почувствовал, что меня поднимают, как если бы я был малым дитятей; наконец я уцепился рукой за верхнюю поверхность скалы и лег на нее грудью. Остальное было уже просто: через две-три секунды мы, тяжело дыша, лежали рядом; оба мы дрожали, как листья, оба были в холодном поту от перенесенных ужасов.

Затем свет погас, как будто вдруг задули лампаду.

Около получаса мы продолжали лежать, не говоря ни слова, а когда наконец отдышались, с величайшей осторожностью, ибо тьма была непроглядная, поползли вдоль каменной шпоры. Пока мы медленно приближались к отвесному склону, куда она прикреплялась наподобие вбитого в стену костыля, стало чуть-чуть светлее, ибо над головой у нас было ночное небо. Порывы ветра немного утихли, мы поползли быстрее и наконец достигли устья первой пещеры или тоннеля. Здесь нас ожидали новые трудности. У нас не было светильников, не осталось ни капли воды, чтобы утолить жажду — в последний раз мы напились в пещере Нута. Как же мы сможем пробраться через каменистый, весь в валунах, тоннель?

Ясно было, что у нас нет другого выхода, кроме как довериться своему чутью и проделать весь путь в полной темноте; поэтому, опасаясь, что окончательно утратим силы, ляжем и умрем прямо там, мы тотчас же углубились в проход.

Тяжелое это было дело, невероятно тяжелое! Везде валялись обломки скал, валуны, мы часто падали, разбиваясь в кровь. Единственным ориентиром нам служила стена пещеры, вдоль которой мы двигались на ощупь; мы были в таком смятении, что несколько раз у нас появлялось ужасное подозрение, будто мы заблудились, сбились с правильной дороги. И все же мы медленно, очень медленно продолжали брести вперед, час за часом, останавливаясь через каждые несколько минут, чтобы отдохнуть, ибо мы были в крайнем изнеможении. Однажды мы даже уснули и проспали несколько часов, ноги и руки у нас затекли, кровь от ран и царапин спеклась в сухую, твердую корочку. Проснувшись, мы вновь потащились вперед и были уже в почти полном отчаянии, когда увидели наконец дневной свет и вышли из тоннеля с внешней стороны утеса.

Судя по легкой приятной прохладе и светящемуся благословенному небу, которое мы не надеялись уже увидеть, было раннее утро.

Мы вошли в тоннель, по нашей прикидке, через час после заката; отсюда следовало, что нам понадобилась целая ночь, чтобы выбраться наружу.

— Еще одно усилие, Лео, — с трудом переводя дух, сказал я, — и мы достигнем склона горы, где должен находиться Биллали. Держись!

Лео, который лег ничком, встал и, поддерживая друг друга, мы спустились примерно на пятьдесят футов — сам не знаю, как нам это удалось. Помню лишь, что мы оба свалились у подножья, а затем из последних сил поползли к роще, где Она велела Биллали ждать нашего возвращения, ибо у нас уже не было сил идти. Не проползли мы и пятидесяти ярдов, как вдруг из-за деревьев слева вышел один из глухонемых прислужников: по-видимому, он совершал утреннюю прогулку; увидев нас, он подошел посмотреть, что это за странные существа. Он смотрел и смотрел, затем вдруг в ужасе воздел руки и чуть было не упал наземь. В следующий миг он уже со всех ног бежал к роще, которая находилась в двухстах ярдах от нас. Не удивительно, что он так переполошился, ибо вид у нас был просто страшный. Начать с Лео: золотые завитки его волос стали белоснежными, одежда была изодрана в клочья, изможденное лицо, руки — все в ушибах, порезах и грязной запекшейся крови, и ко всему еще он не шел, а полз; зрелище довольно настораживающее; что до меня, то я выглядел не намного лучше. Когда два дня спустя я посмотрел на свое отражение в воде, то с трудом себя узнал. Я никогда не славился красотой, но кроме прежнего уродства на моем лице запечатлелось странное новое выражение: с таким диким выражением просыпаются обычно внезапно разбуженные люди; это выражение остается на моем лице до сих пор. И тут нет ничего удивительного. Удивительно то, что мы вообще не лишились рассудка.

Вскоре, к великой моей радости, я увидел, что к нам торопливо шагает старый Биллали; на его исполненной достоинства физиономии выражалось такое смятение, что даже в ту минуту я едва не засмеялся.

— О мой Бабуин, мой Бабуин! — кричал он. — Мой дорогой сын, неужели это в самом деле ты и Лев? Его грива была словно спелая кукуруза, а теперь бела, как снег. Откуда вы идете? А где Свинья и Та-чье-слово-закон?

— Мертвы, оба мертвы, — ответил я, — но не задавай нам больше вопросов, помоги нам, накорми и напои, или мы умрем у тебя на глазах. Языки у нас, ты видишь, почернели от жажды. Как же мы можем говорить?

— Оба мертвы? Как может умереть та, которая никогда не умирает? — задыхаясь, проговорил он. — И видя, что за ним наблюдают подбежавшие глухонемые, он сдержал свои чувства и знаком велел им отнести нас в лагерь, что и было исполнено.

К счастью, когда нас туда принесли, на костре варился какой-то бульон: им Биллали и накормил нас, ибо мы были слишком слабы, чтобы есть сами: только это, я уверен, и спасло нас от немедленной смерти. После этого он приказал глухонемым стереть с нас кровь и грязь мокрыми тряпками, нас уложили на кипы ароматной травы, и мы тотчас же, в крайней степени изнеможения, провалились в глубокий сон.

Переход через гору

Когда я наконец пробудился, все мое тело сковывало сильное онемение, так, вероятно, чувствовал бы себя хорошо выбитый ковер, если бы обладал способностью чувствовать. Первое, что я увидел, открыв глаза, была почтенная физиономия нашего старого друга Биллали, который сидел рядом с моим травяным ложем, задумчиво поглаживая длинную бороду. В моей памяти сразу же воскресло все, нами перенесенное за это время; а тут еще я бросил взгляд на бедного Лео, который лежал рядом со мной: его лицо превратилось в зыбкое желе, а прекрасные кудри из желтых стали белыми;[72] я закрыл глаза и застонал.

— Ты спал долго, мой Бабуин, — сказал старый Биллали.

— Как долго, отец? — спросил я.

— Один круг солнца и один круг луны, день и ночь; и Лев тоже. Ты видишь, он еще спит.

— Благословен сон, — ответил я, — ибо он поглощает все воспоминания.

— Расскажи мне, — попросил он, — что с вами случилось, и что это за странная история о смерти той, которая никогда не умирает. И помни, мой сын, если эта история верна, и ты, и Лев в большой опасности: вам не миновать раскаленных горшков, а затем и съедения, многие с нетерпением ожидают подобного пира. Неужто не знаете вы, мои дети, что эти амахаггеры, обитатели пещер, ненавидят вас? Они ненавидят вас за то, что вы чужеземцы и еще сильнее из-за тех своих братьев, которых Она приказала казнить ради вас. Нет никакого сомнения, что, как только они узнают о смерти грозной владычицы Хийи, Той-чье-слово-закон, вам не избежать раскаленных горшков. Но расскажи все по порядку, мой бедный Бабуин.

В ответ на его просьбу я рассказал ему — не все, разумеется, это было бы нежелательно, а только то, что счел целесообразным, а именно: что Ее больше нет в живых, она попала в огонь и, как я ему сказал — ибо то, что произошло на самом деле, было бы выше его понимания, — сгорела. Я также рассказал ему о некоторых ужасных подробностях нашего спасения, и это произвело на него большое впечатление. Но я ясно понял, что он не поверил моему описанию смерти Айши. Он верил, что я его не обманываю, но сам он считал, что по каким-то своим соображениям она только исчезла на некоторое время. Однажды, при жизни его отца, — сказал он, — она отсутствовала двенадцать лет и ходил слух, будто много поколений назад ее не было целое поколение, затем она внезапно возвратилась и «разразила» женщину, которая заняла место царицы. Я ничего не сказал, лишь печально покачал головой. Увы! Я слишком хорошо знал, что Айша больше не появится; во всяком случае, Биллали никогда ее не увидит.

— А теперь, — заключил Биллали, — что ты собираешься делать, мой Бабуин?

— Не знаю, отец, — ответил я. — Можем ли мы бежать из этой страны?

Он покачал головой.

— Это очень трудно. Через Кор вам нельзя идти, ибо, как только эти гиены увидят, что вы одни… — Он многозначительно улыбнулся и сделал движение, каким мы надеваем шляпу, — но как я вам говорил, через утес есть перевал, по которому перегоняют скот на пастбище. Эти пастбища находятся в трех днях пути, за болотами; я слышал, что в семи днях пути оттуда — большая река, которая течет к черной воде. Если доберетесь туда, вы, может быть, и спасетесь, но как вам добраться туда?

— Биллали, — сказал я, — ты знаешь, однажды я спас тебе жизнь. В уплату за этот долг, отец, спаси меня и моего друга Льва. Тебе будет приятно вспомнить об этом, когда придет твой час, и будет что положить на чашу весов, чтобы уравновесить причиненное тобой зло, если ты его совершал. К тому же, если ты прав и Она только скрывается, вернувшись, она щедро вознаградит тебя.

— Мой Бабуин, — отвечал старик. — Не думай, что у меня неблагодарное сердце. Я хорошо помню, как ты спас меня, когда все эти собаки только ждали моей погибели. Я воздам тебе добром за добро и, если это возможно, спасу тебя. Слушай меня: к завтрашнему утру я приготовлю паланкины, чтобы вас перенесли через горы и болота. Я скажу, что такова воля Той-чье-слово-закон, и тот, кто посмеет нарушить ее волю, будет брошен на растерзание гиенам. Дальше вы должны уже действовать сами, и если вам будет сопутствовать удача, доберетесь до черной воды, о которой ты мне рассказывал. Но, смотри, Лев просыпается, я велел, чтобы вам приготовили завтрак.

Самочувствие Лео, как я узнал после его пробуждения, оказалось отнюдь не таким скверным, как можно было предположить по его виду; мы плотно подкрепились, что было нам совершенно необходимо. После этого мы, ковыляя, спустились к ручью и выкупались, а затем вернулись и спали до вечера, когда вновь поели за пятерых. Весь этот день Биллали был занят подготовкой нашего путешествия, в полночь нас пробудило прибытие довольно большого количества людей.

На заре появился и сам старик и сказал, что, угрожая грозным именем Хийи, он подобрал необходимое число носильщиков и двоих проводников, которые переведут нас через болота и что он настоятельно советует отправиться немедленно и даже готов сопровождать нас, чтобы предотвратить возможную измену. Я был сильно растроган добротой хитрого старого варвара по отношению к двум беззащитным чужеземцам. Трехдневное, а для него, считая обратный путь, шестидневное путешествие было нелегким испытанием для человека столь почтенного возраста, но он с радостью вызвался нам помочь. Это свидетельствует, что даже среди амахаггеров — я никогда не слышал о другом таком ужасном племени дикарей с необыкновенно мрачным нравом и приверженностью к кровожадным, дьявольским обрядам, — есть люди добросердечные. Возможно, тут была и своя корысть. Биллали опасался, что Она внезапно появится и потребует у него отчета обо всем, для нас сделанном; и все же, со всеми возможными скидками, следует признать, что он сделал для нас больше, нем можно было ожидать в сложившихся обстоятельствах, и я могу только сказать, что на всю свою жизнь сохраню нежное воспоминание о своем номинальном «отце», старом Биллали.

Наспех позавтракав, мы отправились в путь, хорошо выспавшиеся и отдохнувшие, чувствуя себя, если говорить о нашем физическом состоянии, как в доброе старое время. Можете представить себе, каково было наше душевное состояние.

Начался ужасающе трудный подъем: иногда по склону горы, но чаще по извилистой дороге, без сомнения, прорубленной в скалах еще древними обитателями Кора. По словам амахаггеров, однажды в году они перегоняют часть скота на пастбища по ту сторону горы; можно только предположить, что их скот необычайно силен и вынослив. Паланкинами, само собой, здесь нельзя было пользоваться, мы шли пешком.

К полудню мы достигли большой плоской вершины этой колоссальной каменной стены; оттуда открывался великолепный вид: и на равнину Кора, в центре которой мы ясно различали столбы разрушенного Храма Истины, и на безграничное унылое болото. Сама каменная стена, очевидно, замыкала древний кратер: она была в полторы мили толщиной и все еще покрыта застывшей лавой. Здесь не росли ни трава, ни деревья; пейзаж оживляли лишь разбросанные кое-где лужи (недавно прошел дождь). Мы перешли плоский верх этого могучего вала, воздвигнутого самой Природой, и начали спуск, хотя и не такой тяжелый, как подъем, но достаточно опасный, ибо в любой момент можно было свернуть себе шею; длился спуск до захода солнца. На ночлег мы остановились на пологом склоне, у самого подножья, дальше уже тянулись болота.

На следующее утро, около одиннадцати часов мы начали утомительный переход через бескрайнее море болот, которое я уже описывал.

Три полных дня носильщики тащили нас по зловонной трясине, над которой, казалось, так и носились флюиды лихорадки, пока наконец не выбрались на открытую волнистую местность, где не было ни пашен, ни деревьев, но изобиловала всевозможная дичь; здесь кончались пустынные и без проводников практически непроходимые топи. На следующее утро не без печали мы простились со старым Биллали, который торжественно благословил нас, поглаживая свою седую бороду.

— Прощай, мой сын, мой Бабуин, — сказал он, — прощай и ты, Лев. Больше я ничем не могу вам помочь. Но если вам все же удастся достигнуть своей страны, будьте благоразумнее и не отправляйтесь в неведомые страны, где вы можете сложить свои кости; это будет последнее ваше странствие. Еще раз прощайте; я часто буду о вас вспоминать, и ты не забывай меня, мой Бабуин, ибо у тебя верное сердце, хотя лицо и безобразное. — Он повернулся и пошел, а за ним потянулись высокие и мрачные носильщики, последние амахаггеры, которых мы видели. Со своими пустыми паланкинами они напоминали траурную процессию, несущую убитых воинов с поля битвы; мы провожали их взглядом, пока они не скрылись среди болотных испарений; оставшись вдвоем в этой пустыне, мы осмотрелись и повернулись лицом друг к другу.

Около трех недель назад мы вчетвером углубились в болота Кора; двое из этих четверых мертвы, оставшиеся двое прошли через тяжкие испытания, пережили странные приключения, более ужасные, чем сама Смерть. Три недели — всего три недели! Время, бесспорно, следует измерять событиями, а не количеством протекших часов. Казалось, прошло целых тридцать лет с того дня, когда мы покинули вельбот.

— Мы должны попробовать выйти к Замбези, Лео, — сказал я, — но один Бог ведает, удастся ли нам ее достигнуть.

Лео кивнул; в последнее время он был очень молчалив; мы тронулись в путь, не имея при себе ничего, кроме одежды, компаса, револьверов, ружей и около пары сотен патронов. Так мы навсегда простились с древними руинами некогда могучего имперского Кора.

По зрелом размышлении я решил не описывать последующих странных и разнообразных приключений. На этих страницах я только попытался коротко и ясно рассказать о событиях совершенно исключительных; и сделал я это не с целью немедленной публикации, а только для того, чтобы — пока они свежи в моей памяти — запечатлеть подробности и результат нашего путешествия, представляющий большой, как я полагаю, интерес для всего мира, если, конечно, мы решим напечатать эти мои записки. Пока, во всяком случае, у нас нет такого намерения.

Помимо всего, наше последнее путешествие проходило довольно обычно, напоминая все испытанное другими путешественниками по Центральной Африке. Достаточно сказать, что, претерпев невероятные трудности и лишения, мы все же добрались до Замбези, пройдя около ста семидесяти миль к югу от того места, где Биллали оставил нас. В течение шести месяцев мы были в плену у дикого племени, которое приняло нас за сверхъестественных существ, особенно Лео с его молодым лицом и белоснежными волосами. В конце концов нам удалось бежать, мы пересекли Замбези и направились к югу; мы были уже на грани голодной смерти, когда на свое счастье встретились с полукровным охотником-португальцем, который преследовал стадо слонов и забрел в глубь материка, где он никогда еще не бывал. Этот человек принял нас очень гостеприимно, и в конце концов, после бесчисленных мук и приключений, мы достигли залива Делагоа, по истечении восемнадцати месяцев с того дня, когда мы вышли из болот Кора; и в тот же самый день сели на один из пароходов, курсирующих между Африкой и Англией мимо мыса Доброй Надежды. Плавание прошло благополучно, и ровно через два года после того, как мы начали свои безрассудные поиски, мы сошли на берег в Саутхемптоне; я дописываю эти последние слова в своей прежней комнате в колледже, той самой, куда двадцать два года назад с железным сундучком приходил мой бедный друг Винси накануне своей смерти; над моим плечом склоняется Лео, наблюдающий, как я пишу.

На этом кончается мое повествование, по крайней мере в той его части, которая может интересовать науку и мир. Чем это все обернется для меня и Лео, я даже не берусь предугадывать. Но мы оба уверены, что у этой истории должно быть продолжение, ибо то, что началось более двух тысяч лет назад, должно окончиться лишь в отдаленном туманном будущем.

Действительно ли Лео — воплощение древнего Калликрата, о котором говорится в надписи на черепке? Или Айша обманулась странным наследственным сходством? Читатель вправе составить себе собственное мнение, как по этому поводу, так и по другим. Мое мнение — что тут не было никакой ошибки.

Часто по ночам я сижу один, мысленным оком вглядываясь в черный мрак еще не наступившего времени и размышляя, какую форму может принять дальнейшее развитие и эпилог великой драмы и с какой сцены начнется следующий акт. И когда наконец начнется заключительное действие, — а оно непременно начнется в соответствии с неуклонной волей судьбы, и предназначениями, которых не изменить, — какова будет роль прекрасной египтянки Аменартас, принцессы из династии фараонов, ради которой жрец Калликрат нарушил свой обет Исиде и, преследуемый разгневанной богиней, чье возмездие неотвратимо, бежал на ливийское побережье, чтобы там, в Коре, свершилось предначертанное Роком.

Примечания

1

Чести Марк Антонио (1623–1669), итальянский композитор, капельмейстер, певец.

2

Бонончини Джованни Батиста (1670–1747), итальянский композитор, виолончелист, капельмейстер.

3

Корелли Арканджело (1653–1713), итальянский композитор, скрипач, капельмейстер, педагог.

4

«Перед золотом отступает стража» (лат). (Гораций, Оды. III, XVI, 9)

5

Кебл Джон (1792–1866), английский священник, религиозный писатель и поэт, автор сборника духовных песнопений «Христианский год» (1827 г.).

6

Перев. Н. Васильевой.

7

«Философ Порфирий» (лат.) Порфирий (234 — между 301 и 305 гг.), античный философ-неоплатоник. Сочинение Порфирия «Против христиан» — один из ранних образцов библейской критики (сожжено в 448 г.)

8

Тартини Джузеппе (1692–1770) — итальянский скрипач, композитор, педагог, музыкальный теоретик.

9

Турт Франсуа (1747–1835), французский скрипичный мастер, изобрел современную конструкцию смычка в 80-х гг. XVIII в.

10

Имеется в виду неудавшаяся попытка сторонников Иакова III вернуть на престол династию Стюартов.

11

Дэшвуд Фрэнсис (1708–1781), лорд Ле Деспенсер, основатель Медменхемской обители францисканцев, занимавшихся черной магией.

12

Плотин (204–270 гг.), греческий философ-платоник, основатель неоплатонизма.

13

Нус, ум, (греч.) У Плотина вторая ступень в иерархии универсума, вечная сфера идеальных образов, или блаженных богов, прекрасный умопостигаемый космос.

14

Преториус Михаэль (1571–1621), немецкий композитор, капельмейстер, музыкальный теоретик, автор энциклопедического труда по истории и теории музыки «Syntagma musicum».

15

Прокл (412–485 гг н. э.), древнегреческий философ-неоплатоник.

16

Юлиан Флавий Клавдий (331–363 гг. н. э.), римский император, за обращение из христианства в язычество получил прозвище Отступника.

17

Августин Блаженный (354–430 гг. н. э.), христианский теолог, представитель западной патристики.

18

Обманутые обманщики (лат.)

19

Ничего (лат.)

20

Скала Венеры (итал.)

21

Видение адских мучений (лат.)

22

Видение райского блаженства (лат.)

23

«Да будет милостив Господь к этой душе и душам всех усопших праведников, как и к нашим душам, когда померкнет для нас земной свет».

24

Светский сезон (май — июль) в Лондоне.

25

Герой одноименной новеллы В. Ирвинга, проспавший Войну за независимость и образование Американской республики.

26

Курортный город с игорными домами в прусской провинции Гессен-Нассау.

27

Вежливое обращение слуги к сыну хозяина.

28

Здесь: агент, обслуживающий путешественников.

29

Так произносит слово горничная-француженка.

30

Прозрачный сухой ликер из особого сорта кислой и терпкой вишни, измельченной вместе с косточками. Имеет миндальный привкус и крепость 32° (прим. верстальщика).

31

Каролина-Амелия-Елизавета (1768–1821) — супруга принца Уэльского (с 1811 г. — принц-регент), оставившего ее после года супружеской жизни в 1796 г. При вступлении на престол (1820) Георг IV окончательно развелся с ней.

32

Пьеса Д. Бусико (1822–1890).

33

Слова Талейрана по случаю Русской кампании 1812 года.

34

Муж ученейший и мой друг.

35

Сильный и красивый, или, более точно, красивый в силе. — Л.X.X.

36

Калликрат, на которого ссылается мой друг, был спартанцем. Геродот (История, книга девятая, 72) отмечает его необыкновенную красоту. Он пал в знаменитой битве при Платеях (22 сентября 479 г. до н. э.), когда лакедемонцы и афинцы, возглавляемые Павсонием разгромили персов, истребив более трехсот тысяч человек. Привожу перевод этого отрывка: «Калликрат же, погибший в сей битве, почитался одним из красивейших греков того времени — не только среди самих лакедемонцев, но и среди других греческих племен. Когда Павсоний приносил жертву, он был ранен в бок стрелой, но они продолжали сражаться, и когда его, уже умирающего, понесли прочь, он сказал платейцу Аримнесту, что не страшится гибели за Грецию, но сожалеет, что так и не совершил достойного себя подвига». Этого Калликрата, по-видимому, столь же отважного, сколь и прекрасного, по свидетельству Геродота, похоронили среди молодых военачальников отдельно от спартанцев и илотов. — Л.Х.Х.

37

Картуш, если это картуш подлинный, не мог принадлежать Калликрату, как предполагает мистер Холли. Будучи жрецом, Калликрат не имел права на собственный картуш; это прерогатива особ из египетского царского дома; Калликрат же мог написать свое имя или титул на овальном камне. — Издатель.

38

Так сделала (написала) (лат.).

39

В своем семнадцатилетнем возрасте (лат).

40

В Риме (в таком-то году от основания Рима) (лат).

41

Датируя эту надпись серединой восемнадцатого столетия, я опираюсь на хранящийся у меня постановочный экземпляр «Гамлета», написанный около 1740 г., где эти две строки точно соответствуют цитате на черепке. И я почти не сомневаюсь, что Винси записал их так, как слышал в свое время. Разумеется, эти две строки следует читать так:

Есть многое на свете, друг Горацьо,

Что и не снилось нашим мудрецам. — Л.Х.Х.

42

Гросин — учитель Эразма, изучал греческий язык у Чалкондиласа Византийского во Флоренции и впервые выступил с лекцией в Эксетерском колледже в 1491 г. — Издатель.

43

Как известно, существует разновидность магнолии с розовыми цветами. Она произрастает в Сиккими и называется по-латыни Magnolia Campbelli. — Издатель.

44

Около Кильвы, на восточном берегу Африки, в четырехстах милях южнее Занзибара, находится утес, который еще недавно омывали волны. На его вершине — персидские захоронения; судя по еще отчетливо заметным датам, им не менее семи веков. Под ним пласт с остатками древнего города. Ниже — второй, с остатками еще более древнего города. Есть там и третий пласт, возраст которого с трудом поддается определению. Под нижним городом недавно обнаружили несколько образцов глазурованной посуды, которую иногда находят на этом берегу и по сей день. Сейчас они, кажется, в коллекции сэра Джона Керна. — Издатель.

45

Табак произрастает в этой стране, как и в других частях Африки; амахаггеры пользуются им как лекарством и для нюхания, хотя о других его благословенных качествах не имеют никакого понятия. — Л.Х.Х.

46

Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла. (Библия, Книга Иова, 1–1). Джоб по-английски Иов.

47

Бармекидово угощение («Тысяча и одна ночь») — угощение, которое дал багдадец Бармекид нищему на пустых блюдах.

48

Яруб, сын Кахтана, жил за несколько веков до Ибрагима (Авраама), отца древних арабов, от его имени произошло и само название Аравия. Говоря о себе «аль-араб аль-ариба», Она, безусловно, подразумевала, что принадлежит к чисто арабской расе, в отличие от арабов натурализовавшихся, потомков Исмаила, сына Ибрагима и Хаджар (Огари), известных как «аль-араб аль-мустариба». Корейшитский диалект обычно считался чистым, «незамутненным» арабским языком, но химьяритский диалект более близок по чистоте к древнему языку аравитян. — Л.X.X.

49

Ох — Артаксеркс III, царь государства ахеменидов в 358–338 гг. до н. э.

50

Сеют опустошение, и называют это миром (Тацит, — лат.)

51

Один известный и очень ученый египтолог, которому я показал этот любопытный, прекрасной работы скарабей «Царственный сын Солнца», сказал, что не видел ничего подобного. Хотя на нем и начертан титул, которым нередко именовали особ царской крови, по мнению египтолога, нет достаточных оснований считать, что это картуш фараона, где обычно изображали трон или писали имя монарха. Какова история именно этого скарабея, мы, к сожалению, вряд ли когда-нибудь узнаем, но у меня почти нет сомнений, что он играл какую-то роль в истории трагической любви принцессы Аменартас и ее любимого Калликрата, бывшего жреца Исиды. — Издатель.

52

Дьявольская суть (фр.) (примеч. перев.).

53

Да здравствует война (фр.) (примеч. перев.).

54

Эта примечательная фраза, по-видимому, отражает веру в загробное существование — Издатель.

55

Экклезиаст 1,9.

56

Само название «амахаггеры», кажется, указывает на любопытное смешение рас, которое вполне могло произойти вблизи Замбези. Префикс «ама» встречается в зулусском языке и родственных ему языках и означает «люди»: «хаггер» же — слово арабское, значение его «камень» — Издатель.

57

Тир — город-государство в Финикии (совр. Сур в Ливане). Славился своими тканями.

58

Айша была превосходным фармакологом; фармакология была, кажется, единственным ее развлечением и занятием. Она даже приспособила одну из пещер под лабораторию, и хотя пользовалась довольно грубыми приспособлениями, достигала она, как будет видно из дальнейшего повествования, результатов поистине замечательных — Л.X.X.

59

Долгое время я не мог понять, куда убирали огромное количество скальной породы, которая накапливалась при сооружении этих обширных пещер, но уже впоследствии я обнаружил, что она использовалась для постройки крепостных стен и дворцов Кора, а также для укрепления берегов, резервуаров и сточных канав. — Л.Х.Х.

60

Среди древних арабов высоко ценилось и почиталось искусство декламации как прозы, так и поэзии; тот, кто достигал в этом искусстве совершенства, получал титул «хатиба» или декламатора. Каждый год устраивались состязания, на которых соперники-поэты читали свои сочинения, и с распространением письменности те стихи, которые признавали лучшими, стали писать золотыми буквами по шелку, выставляя затем для широкой публики; назывались они «аль-Музахаббат», или золотые стихи. В стихотворении, приводимом мистером Холли, Айша, очевидно, следует поэтической традиции своего народа, которая состоит в нанизывании разрозненных мыслей на одну общую нить, причем каждое из двустиший, в которых эти мысли выражены, отличается красотой и изяществом формы. — Издатель.

61

Над этим своим утверждением я размышлял несколько месяцев и должен сознаться, что отнюдь не убежден в его верности. Да, Айша совершила убийство, но у меня есть много оснований предполагать, что будь мы наделены такой же неограниченной властью и будь на карту поставлено самое для нас дорогое, мы, вероятно, в подобных обстоятельствах действовали бы точно так же. Следует помнить, что она покарала Устане за непослушание, в соответствии с установленным ею порядком, при котором малейшее неподчинение наказывалось смертью. Если же обвинение в убийстве отпадает, ее можно осуждать лишь за отстаивание взглядов и целей, противоречащих тем, которые мы проповедуем, хотя и не придерживаемся их в своей жизненной практике. Конечно, это можно приписывать порочности ее природы, но если учесть ее древний возраст, можно, пожалуй, говорить лишь о естественной циничности, порожденной и возрастом, и горьким опытом и необыкновенной наблюдательностью. Жизнь показывает, что за исключением детства и юношества, с годами мы становимся все циничнее и бессердечнее, только своевременная смерть спасает многих из нас от полного нравственного окаменения, если не деградации. Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что юноша обычно благороднее, чем человек пожилой, так как он еще не приобрел того жизненного опыта, который у некоторых думающих людей неизбежно порождает цинизм, а также то пренебрежение к общепринятым методам действия и укоренившимся обычаям, которое мы осуждаем. А ведь самый старый на земле человек — лишь младенец в сравнении с Айшей, и мудрейший на земле человек не обладает и третью ее мудрости. А главный вывод ее мудрости таков; если и стоит жить ради чего-нибудь, то только ради Любви в высочайшем смысле этого слова, и на этом пути ее не могли остановить препятствия, которые она считала незначительными. Так можно суммировать все ее мудрые деяния; с другой стороны нельзя забывать, что, как бы ни относиться к этим ее деяниям, были у нее и высочайшие добродетели, редко встречающиеся и у женщин, и у мужчин, — например, постоянство и верность. — Л.Х.Х.

62

Т.е. — Дьявол. (Прим. перев).

63

Аэндорская ведьма — колдунья, с которой совещался царь Саул перед битвой (библ.).

64

К сожалению, я так и не смог выяснить, насколько застрахована была ее жизнь от возможных несчастных случаев. По всей вероятности, она была неуязвима, иначе в течение долгих веков она неминуемо стала бы жертвой какого-нибудь происшествия. Да, верно, она предлагала Лео убить ее, но, возможно, это была лишь попытка выяснить, каков его характер и отношение к ней. Айша, даже если совершала импульсивные поступки, всегда руководствовалась вескими основаниями. — Л. X. X.

65

Саркофаг означает буквально «пожиратель мяса» (Прим. перев.).

66

Мон Сени — гора в Западных Альпах, на границе между Францией и Италией, здесь находится знаменитый железнодорожный тоннель (Прим. перев.).

67

Следует помнить, что по меньшей мере за шесть тысяч лет Кор ни разу не пострадал от нашествия врагов или землетрясения: он был только опустошен ужасной моровой язвой: именно этим и объясняется необыкновенная сохранность этого города. Уцелели почти все дома. К тому же тут необыкновенно мягкий и сухой климат, очень редки дожди и ветры; развалины подвергаются только воздействию Времени, но даже ему нелегко одолеть такие массивные каменные постройки. — Л.Х.Х.

68

Биллали сообщил нам, что амахаггеры считают город заколдованным и никогда в него не заходят. Он и сам сопровождал нас с видимой неохотой, утешаясь только мыслью, что находится под непосредственным покровительством своей царицы. Нам с Лео показалось довольно странным, что народ, обитающий в пещерах, рядом с мумиями, которых он употребляет вместо топлива, настолько он свыкся с их соседством, все же опасается заходить в город, где некогда, до своей смерти, жили эти люди. Но в конце концов это всего лишь пример непоследовательности, легко объяснимой в невежественных дикарях. — Л.Х.Х.

69

Вообще говоря, мы не так уж далеко ушли от амахаггеров в этом отношении. Художники часто пользуются краской, которая называется «мумия», особенно при копировании картин старых мастеров. — Издатель.

70

Следует отметить, что рассказ Айши о смерти Калликрата существенно расходится с тем, что пишет сама Аменартас на черепке. «И тогда, в дикой ярости, она сокрушила его силой своего волшебства, и он умер», — говорится там. Мы так и не смогли выяснить, что же произошло на самом деле, однако рану на теле Калликрата, по-видимому, можно считать неопровержимым доказательством, если только эта рана не была нанесена после смерти. Остается загадкой и другое — как могли две женщины — Она и Аменартас — перенести тело человека, которого они обе любили, через бездонный провал и по дрожащей каменной шпоре. Можно только вообразить, как выглядели две обезумевшие от горя прекрасные женщины, когда вдвоем перетаскивали мертвое тело через это ужасное место. Однако в те времена переход, возможно, был более легким. — Л.Х.Х.

71

Страшно даже подумать, что почти всегда наша глубокая любовь к женщинам, которые не являются нам ровнями, зависит по крайней мере вначале, от их внешности. Если мы теряем их, а затем находим уже с отталкивающим обличием, хотя все их душевные качества остаются прежними, сохранится ли наша любовь? — Л.Х.Х.

72

Любопытно отметить, что недавно к волосам Лео стал возвращаться их первоначальный цвет — сейчас они желтовато-серые — и я надеюсь, что со временем они станут такими же, как и прежде. — Л.Х.Х.

Content

Отель с привидениями (сборник)

Джон Мид Фолкнер Утраченная скрипка Страдивари

История, написанная Софией Малтраверз

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Записки мистера Гаскелла

Уилки Коллинз Отель с привидениями

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Постскриптум

Генри Райдер Хаггард Она

Вступление

Ночной посетитель

По прошествии многих лет

Черепок вазы

Шквал

Голова эфиопа

Раннехристианский обряд

Устане поет

Пиршество и наше спасение

Маленькая ступня

Размышления

Равнина Кор

Она

Айша открывает лицо

Душа в адском пламени

Айша выносит приговор

Усыпальницы Кора

Чаши весов колеблются

Уходи, женщина!

Приведите черную козу!

Триумф

Живой встречается с мертвым

Предчувствие Джоба

Святилище истины

Над бездной

Дух жизни

Что мы увидели

Мы прыгаем

Переход через гору

Примечания