Юрий Поляков

Левиафан и Либерафан. Детектор патриотизма

Часть первая

«ДЕТЕКТОР ПАТРИОТИЗМА»

Меня часто спрашивают: зачем поэты, прозаики, драматурги пишут статьи? Неужели они не могут свести счеты со Временем, скажем, при помощи могучей эпопеи, разительной поэмы или комедии, которую современники тут же растащат на цитаты, как олигархи растащили общенародную собственность? А ведь есть еще эпиграммы, памфлеты, антиутопии, позволяющие от души поквитаться с неудовлетворительной действительностью. Но литераторы, в том числе и автор этих строк, продолжают писать статьи. Зачем? А затем, что процесс художественного творчества долог, сложен, противоречив и непредсказуем. Да и само влияние художественного текста на общество неочевидно и ненадежно, напоминает скорее поддерживающую терапию или даже гомеопатию. А что делать, если требуется молниеносное врачебное вмешательство — тот же прямой массаж сердца? Ведь случаются события, от которых, как пелось в революционной песне, «кипит наш разум возмущенный», когда хочется отхлестать гнусную рожу действительности наотмашь, вывалить политикам, соотечественникам, самому себе все и сразу, пока не остыл, не забыл, не перекипел, ведь отходчив русский человек, непростительно отходчив…

Вот несколько статей, написанных по горячим следам. Своего рода прямой массаж нашего общего обидчивого и доверчивого сердца.

Детектор патриотизма

Позавчера в эфире «Русской службы новостей» я поделился банальной, вроде бы, мыслью: человеку, лишенному «патриотической щепетильности» (выражение Пушкина), в политике и на государственной службе делать нечего. Заниматься делом, от которого зависят судьбы граждан и даже исторические виды Державы, не будучи патриотом, примерно то же самое, что водить автобус с пассажирами, являясь дальтоником. А дальше я высказался метафорически: тех, кто наладился в политики или чиновники, надо бы проверять на детекторе: патриот или нет. Если нет, тогда идите себе в рукомесла, в бизнес, в свободные профессии, в искусства, в науки, лучше, точные…

Что тут началось! Пожалуй, такого возбуждения не наблюдалось, с тех пор, как я высказался о преждевременных половецких плясках вокруг отдаленного юбилея А. И. Солженицына. По поводу детектора патриотизма мне звонили из газет, интернет-редакций, с радио и телевидения, спрашивали ехидно, где будем проверять граждан, рвущихся к рычагам власти, — в ФСБ или ЦКБ? Какие вопросы надо задавать? Куда потом отбраковывать — в США, Израиль или сразу на Колыму? Какой моделью полиграфа станем пользоваться? Сначала я пытался объяснять, что выразился образно, но, кажется, никто уже не ждет от литератора метафор, а только инструкций по применению. Тогда я тоже включился в игру, даже предложил некоторые вопросы для тестирования:

— О каком из трех ваших гражданств вы вспоминаете с большей теплотой?

— Какой из ваших видов на жительство кажется вам завиднее прочих?

— Какие определения вам хочется поставить к слову «Россия» (немытая, убогая, обильная, бессильная, святая, путинская). Ненужное зачеркнуть.

Ну, и так далее.

Любопытная деталь: почти все журналисты решили, что проверять нужно на полиграфе депутатов, хотя как раз о народных избранниках я ничего и не говорил. Ну, понятно: как лишний раз не лягнуть «подкремлевскую» Думу! Что для нашей вольной прессы электоральная воля? Наш демократ, он через танковый прицел парламент видал, хотя выборы — это ведь какой-никакой, а тоже детектор. А вот назначенец — совсем другое дело. Иной раз прочитаешь в газете какую-нибудь кадровую новость, и возникает подозрение, что от безлюдья у нас на госслужбу стали призывать увечных, в основном с ушибами головы.

Заслышав про детектор патриотизма, гормональные либералы, конечно, сразу обвинили меня в мракобесии, к чему я давно привык. Они странные, вообще-то, люди: считают, что вслух говорить о любви к родине неприлично. Зато орать о нелюбви к ней же — прилично и даже признак интеллигентности. Что тут скажешь? У каждого младенца — своя колыбельная…

Но давайте задумаемся, а так ли безумна сама идея в принципе? Конечно, если бы в 91-м в нашей стране пришли к власти нормальные люди, а не стажеры-западники, и проводили бы они политику в интересах народа, наращивая благосостояние и мощь Отечества, то меня можно было бы заподозрить в мнительности, даже в ведьмоискательстве. Но, увы, правил-то нами, если не забыли, «личный друг Билла», сдававший государственные интересы, как пустые бутылки, по гривеннику штука. А ежели мы набросаем список людей, руливших тогда нашей политикой, экономикой, информацией, культурой, то обнаружим: многие из них, завершив вольно или невольно карьеру, отбыли на постоянное или преимущественное жительство за рубеж: в Америку, Германию, Испанию, Чехию, Францию, Израиль, Англию, даже в Восточную Азию… Взойдя на борт лондонского авиарейса, испытываешь иной раз такое чувство, будто угодил на заседание клуба ветеранов ваучерной приватизации и межрегиональной группы.

Плохо это? Вроде бы, и нет. Мы живем в свободной стране, и каждый решает сам, где, под какими пальмами, коротать обеспеченную старость в окружении юных жен и благодарных внуков. Но с другой стороны, мне как-то с трудом верится в то, что человек, мечтающий остаток дней провести вдали от непредсказуемой своей родины, будет по-настоящему работать на нее и соотечественников в «вахтовый», так сказать, период жизни. Муж, решивший бросить семью, не начинает ремонт и не вбивает гвоздик для картины «Свадьба в колхозе-миллионере». Так уж устроена жизнь: за собственную обеспеченную старость слишком часто расплачиваются чужой обездоленностью.

Как разрешить это противоречие? Можно — никак не разрешать. Мол, время разберется и все поставит на места. Ой, ли! В Москве до сих пор нет улицы зачинателя нашей Державы Ивана Калиты, а проспект термоядерного гуманиста Андрея Сахарова есть. Оставив все, как есть, мы обречены вновь и вновь получать бесконечных сахалинских хорошаевых со складированными брегетами, подмосковных кузнецовых с контейнерами украденных денег, всемирных березовских с их шахер-махерами в конфликтных регионах. Беспокойный покойник, если запамятовали, был вторым человеком в Совете безопасности РФ. Покажите мне британского олигарха, удавившегося на шарфике в своем поместье в Горках-10? Не покажете!

Нет, друзья, нам никак не обойтись без «национализации элиты». Другого пути не существует. Кстати, именно этот вопрос перед войной и решал Сталин с помощью революционной законности. Никто не спорит, законы были до ужаса суровые, почти беззаконные. А вот почему нынешние законы, применяемые к насвинячившим випам, до смешного, до нелепости мягкие, а? В день, когда амнистировали Сердюкова, у многих российских казнокрутов были именины сердца. Кстати, генерала Власова тоже можно было просто оштрафовать. Платил бы до сих пор…

Но вернемся к детектору патриотизма. Обретя Крым, мы столкнулись не только с внешними санкциями, с рыком западного Левиафана и гавканьем болонок, ранее бегавших в советских ошейниках. Мы столкнулись с более серьезным вызовом, консолидацией внутренних интернационал-прагматиков и бизнес-гедонистов, которым понятна только личная выгода. Ради земли обитания, исправления геополитических косяков, ради судьбы отторгнутых соотечественников они не пожертвуют даже граммом пармской ветчины, не говоря уже о хорошей серфинговой волне. Тот, кто в 93-м сочился счастьем, когда танки лупили по парламенту, теперь из-за порушенного Будапештского меморандума, страдает как девушка, лишившаяся сразу всех своих невинностей. И такие страдальцы встречаются не только на «гражданской платформе» или на концертах Макаревича, но и повыше. Мне так кажется. И вот вопрос: не отвлекает ли это страдание государственных мужей от работы, не уводит ли разум возмущенный от интересов Отечества и компатриотов? Ведь, воля ваша, когда недавно, не щадя валютных запасов, укрепляли рубль, явно перепутали «виагру» со слабительным…

А теперь позволю себе цитату:

«Да, время лозунга „Баллистическую ракету — в землю!“ закончилось. Наступает время лозунга „Демократическое Отечество в опасности!“… Укрепившейся новой власти теперь до зарезу понадобится возрождение патриотического чувства, которое и делает, собственно, население народом и заставляет людей терпеть то, что без любви никто терпеть не станет… Кто будет разрабатывать и внедрять новую концепцию патриотизма — те же люди, что изничтожили старую, или посовестятся и призовут новых людей, не запятнанных? Не знаю, хотя, увы, догадываюсь. Одно я знаю твердо. Мы с вами, соотечественники, живем в канун патриотического бума…»

Это цитата из моей давней статьи «Россия накануне патриотического бума», опубликованной в «Комсомольской правде» в декабре 1993 года. Как видите, я замшелый патриот с допутинским стажем и писал о неизбежности возвращения державного сознания в общество задолго до отмашки. Тогда мне тоже звонили из СМИ и спрашивали, в уме ли я, ведь слово «патриот» употребляется теперь только в ироническом смысле и скоро совсем исчезнет из словаря. Но прошло время, кремлевские орлы, скрипнув, как флюгеры под ветром Истории, повернулись, и была даже принята недешевая программа патриотического воспитания. Первыми уловили отмашку псевдонимные наши литераторы. Правда, ударившись из либерального ерничанья в патриотическую риторику, они стали похожи на зубных врачей, сменивших бормашины на отбойные молотки. Да и у режиссеров, которые с чернухи спешно переориентировались на духоподъемное кино, странные ленты выходят. Что-то вроде панорамы Ледового побоища, где почему-то больше сочувствуешь псам-рыцарям, а не русским. Недавно посмотрел наш фильм про Смерш. Ну, и дела! Прокрутили бы такую «фильму» перед войной — и вся советская молодежь в Абвер сразу бы записалась. Интересно, сколько заморских вилл построено за деньги, списанные на возрождение патриотизма? Посчитать бы…

Что же касается проверки элиты на патриотизм, то решать, конечно, не мне. Но очень бы не хотелось в будущем, прилетев из уютного Московского княжества куда-нибудь за рубеж (если пустят и на билет хватит), встретить там, на заслуженном отдыхе тех, от кого некогда зависела судьба огромной, но не уцелевшей России. (А как по цветным схемам разваливают страны, знаем, проходили и сейчас наблюдаем на Украине. Слава Богу и предкам, мы государство с историческим стержнем, с могучей традицией, у нас главное зависит от венценосца, а не от бояр и думских дьяков с вкладами в швейцарских банках.

Но свита не только играет короля, она его, увы, еще и проигрывает…

2015

Как я стал консерватором?

Вопрос, конечно, почти мемуарный: чтобы ответить, придется вспоминать. Например, о том, что во времена моего ученья слово «консерватизм» воспринималось почти как мракобесие. Нас убеждали: это нечто затхлое, безнадежно тормозящее неизбежное движение вперед. Советское воспитание, как, впрочем, и передовое дореволюционное просвещение, было позитивистским, внушавшим безусловную веру в прогресс, в то, что сегодняшний день обязательно лучше вчерашнего, а завтрашний будет лучше, чем сегодняшний. Для воспитания активного преобразователя жизни установка неплохая, а вот как быть с сохранением достигнутого предшественниками? И кто будет решать, что отжило, а что можно взять с собой в будущее? Но в ту пору о подобных «заморочках» я как-то не задумывался.

Позитивистская иллюзия стала рассеиваться у меня в конце 80-х, благодаря «перестройке» и «ускорению». Я вдруг обнаружил: то новое, что навязывается взамен «обветшавшим, застойным формам», совсем не лучше, а часто хуже прежнего жизнеустройства. Будучи редактором газеты «Московский литератор», я близко наблюдал Ельцина и его команду, вломившихся в московскую власть. К своему удивлению, я обнаружил, что как руководители они оказались гораздо слабее своих предшественников. Примерно то же самое стало происходить и в нашей писательской среде. Прежде говорили, что у нас засилье так называемых «литературных генералов», «брежневских любимчиков». Но пришли новые люди и оказались как писатели гораздо бледнее, а как организаторы — просто ничтожны. Именно с них началась деградация литературного процесса, закончившаяся ныне крахом. Под мантры о ветрах обновления начался самый настоящий регресс.

Люди горбачевского призыва начали все ломать и менять не потому, что у них был план преобразования страны, а потому, что они, как и я, были воспитаны в ложном убеждении, что новое лучше старого лишь потому, что оно новое. Эффектность была важнее эффективности. Я не идеализирую советских руководителей, они с опаской воспринимали новизну, но это было осложнение от прививки революционного погрома под лозунгом «до основанья, а затем…». Те, кто жаждал «до основанья», были уничтожены, а уцелевшим досталось «а затем». Я тоже формировался в эпоху «а затем».

Консерватором я стал, осознав, что новизна бывает обогащающей и обедняющей. Новизна нужна только тогда, когда она что-то добавляет к сделанному в прошлом, в противном случае она разрушительна, ведь сделать хуже, чем было, тоже новизна. Но кому она такая нужна? Взять тот же комсомол. Были у него недостатки? Множество, об этом моя повесть «ЧП районного масштаба». А сейчас у нас вообще нет настоящей молодежной организации, да в сущности, и молодежной политики нет. Ново? Ново. Лучше стало? Хуже… Зачем отказались от того, что работало и давало результат?

Мои консервативные убеждения стали формироваться во время «перестройки». Потом пришли 90-е, и я понял, худшие мои предчувствия сбылись. К тому времени я был уже в жесткой оппозиции к тому, что делали в стране либералы. Они вообще странные ребята. Я задавал своим либеральным коллегам вопрос: «Октябрьская революция — зло или благо?» — «Безусловное зло!» — отвечают. «А почему же тогда вы ни слова не говорите о тех русских консервативных мыслителях, которые пытались противостоять надвигающейся катастрофе?» «Например?» «Катков, Суворин, Меньшиков…» «Ну, ты сказал! Они же мракобесы…» Странно? Нет, нормальная позиция для тех, кто является историческим наследником разрушителей Российской империи.

Сейчас мы в сложной ситуации. Либералы-западники чрезвычайно влиятельны в нашей элите, хотя большинство из них ныне рядятся в патриотические кафтаны, ибо большинство настроено консервативно-почвеннически. Надеясь на задрапированных либералов, власть в решающий момент рискует опереться на пропасть. Когда я пишу эти строки, по телевизору показывают 6-й экономический гайдаровский форум. Почему бы тогда не провести геростратовский градостроительный съезд? То же самое… Зачем эти игры с увековечиванием накосячивших завлабов? Для Запада! Думаете, оценит? Ну-ну…

Президент на новогоднем приеме высказал важную мысль, не попавшую почему-то в СМИ. По его мнению, сегодня наша страна подобна рыбе, насаженной на кукан. Когда мы все делаем, по мнению Запада, правильно, нам позволяют как бы свободно плавать в воде — на леске. Но как только мы проявляем самостоятельность и вольнодумие, кукан вынимают из воды и диктуют, как надо себя вести в однополярном мире. Президент сказал: наша задача — с этого кукана соскочить. Очень трудно, но необходимо. Либералы-западники нас на этот кукан насадили, освободиться можно, только опираясь на национально-консервативную традицию.

А по телевизору показывают гайдаровский форум… Странные времена!

2014

Прикол века

Казимир Малевич с оружием в руках сражался на баррикадах русской революции, даже немного покомиссарил, и его «Черный квадрат» чем-то подобен залпу «Авроры», открывшему новую эру в истории человечества. Правда, поговаривают, залпа не было, но эра-то была! Называлась она «диктатурой пролетариата», потом — социализмом. То же и с «ЧК». Теперь уже почти неважно, имеем мы дело с тупиковым живописным любомудрием, или же для прикола на выставке в «красном углу» вывесили по-черному загрунтованный холст. Возможно и то, и другое в одном флаконе: в те годы профетические дурачества были в моде.

Тем не менее чествуемое ныне произведение стало символом новой эры в искусстве — с ее суровой диктатурой новизны, когда сделать иначе — важнее, чем сделать лучше, когда талант выражается не через мастерство, а через скандал и попрание признанной нормы. Разумеется, и прежде в искусстве без плодотворного скандала не обходилось, но после «ЧК» скандал стал обходиться без искусства. Главное, как твердил один из мелких «квадралевичей» Пригов, — любой ценой попасть в музей, в каталог, а там обоснуют.

На то есть искусствоведы: раньше они шумно бранились, что сталевар в центре триптиха недостаточно мускулист, а это выдает в живописце небрежение рабочим классом. Теперь стаями летают по черному космосу Малевича — с конференции на конференцию за счет принимающей стороны. Конечно, с тем, что «ЧК» — мировой бренд, не поспоришь: диссертациями и монографиями можно Керченский пролив замостить. Но планетарное признание, увы, мало о чем говорит. Вон черный президент США — лауреат Нобелевской премии мира. И что? Ничего. Где американцы — там и стреляют.

Еще современники обратили внимание на одну занятную параллель: в домах правоверных иудеев на стене рисовали темный квадрат или оставляли незакрашенный прямоугольник, чтобы, глядя на него, еврейская душа не забывала плакать о разрушенном Иерусалимском храме. О чем же нам надо помнить при виде шедевра Малевича? Наверное, о том, к чему ведет агрессивная, обедняющая новизна, а ведет она к разрушению плодотворной традиции, обесчеловечиванию искусства, которое становится вроде шахидки, спрятавшей бомбу там, где обычные женщины вынашивают плод.

А еще «ЧК» чем-то напоминает QR-коды, которые, в свою очередь, похожи на кроссворды и налеплены теперь повсюду: сканировал и получил доступ к обширной информации по интересующему вопросу. Да, сложилось так, что «Черный квадрат» стал как бы кодом доступа к неразрешимым спорам о смысле творчества и тайне мироздания, а главное — ко всей предыдущей богатейшей истории искусств, ведь когда поставлена точка, даже по оплошности, хочется перечитать написанное. Знаковая картина Малевича — вроде темного экрана телевизора, который можно включить и увидеть все-все: от фаюмского портрета до «Девочки с персиками». А если нельзя включить, если «Черный квадрат» — это просто черный квадрат, то и говорить не о чем.

Но в юбилей хочется оптимизма. И в целом следует гордиться нашим соотечественником Казимиром Севериновичем Малевичем, ведь он развел все прогрессивное человечество не слабее, чем Ленин отомстил за брата!

P.S.

Когда я слышу, как искусствоведы возводят «Черный квадрат» к черной материи Вселенной или восхищаются его эсхатологической амбивалентностью, мне вспоминается почему-то сказка о новом платье короля. Хитрая челядь, видя перед собой мохнатые чресла повелителя, нахваливала фасон, бархат, кружева и золотое шитье. Профессия обязывает. Но для меня живопись — это изображающее искусство, а не рассуждения про окончательное решение фигуративного вопроса. И если художник пошел пятнами, это еще не значит, что он пуантилист.

Простой, как говорится, народ не обманешь. В моей давней пьесе «Халам бунду» один персонаж, новый русский, кичится тем, что в его офисе висит «Малый черный квадрат» Малевича, а потом вынужден сознаться: «Это подделка, правда, очень хорошая!» В ответ другой персонаж, старый советский профессор, замечает: «Малевича плохо подделать невозможно». Говорит он это под неизменный хохот зала, где бы ни шла пьеса. Понимаю: после всего сказанного я прослыву как минимум невеждой. Но лучше ходить в невеждах, чем остаться в дураках.

Впрочем, «Черный квадрат» иногда необходим: сквозь него хорошо смотреть на актуальное искусство. Всем советую!

2015

Левиафан и Либерафан

Становлюсь «историческим» человеком. Не успели утихнуть страсти по «детектору патриотизма», о необходимости которого я образно обмолвился в эфире, как грянула история с худсоветами. И на меня вновь ощерился отечественный Либерафан — извечный враг Левиафана. Либерафан, кстати, вовсе не золотая рыбка, исполняющая общечеловеческие желания, а тоже чудище «обло, озорно, стозевно»: за нашу и вашу свободу в клочья порвет.

Дело было так. Общественная палата затеяла круглый стол «Театр и общество», навеянный, конечно, скандалом с «Тангейзером». Выступая там, я, помимо прочего, вспомнив о пользе советских худсоветов, предложил создать при Министерстве культуры «конфликтный худсовет» — КХС. Что-то вроде МЧС, но только в сфере искусства. У вас беда? Тогда мы летим к вам. Или идем, если беда, скажем, в московском драматическом театре им. Станиславского, измученном электричеством. Всероссийской свары в Новосибирске можно было избежать, если бы вовремя вмешалась группа товарищей, «неглупых и чутких», представляющих разные «тренды» отечественной культуры, но озабоченных ее процветанием. Однако помощь пришла поздно, да еще в виде православных протестантов, и Москва стала прирастать Сибирью. Вот уже и свиная голова опасно улыбается на пороге МХТ им. Чехова, предостерегая Олега Табакова, что из доставшейся ему половины Художественного театра не следует устраивать кунсткамеру с заспиртованными богомолами.

И вот, едва я заговорил о худсоветах, поднялся шум. Реакция была такая, словно я предложил прилепить на грудь нашему двуглавому орлу серп и молот. Не меньше! Гнев изрыгали и театральные брехтазавры, хранящие на заслуженной чешуе рваные раны от проклятого совка. Сердилась и СМИ-шная молодь, для которой Перестройка — седая древность. Почему такая реакция? Какой плавник коллективного Либерафана я ненароком задел? Давайте разбираться. И начнем с «Тангейзера». Всем хочется придумать что-то новое. Кулибин, например, изобретал. Кулябин изгаляется. Сам признался в интервью: взыскуя славы и просчитывая будущий эпатаж, он колебался между Холокостом и Христианством. Выбрав второе, режиссер не ошибся, в противном случае, не доводя дело до премьеры, его просто тихо смахнули бы в творческое небытие как таракана, забежавшего на праздничный стол. Режиссера лишить профессии гораздо легче, чем, например, писателя или живописца. Он без театра, как генерал без рядовых. Постановщику для самовыражения нужно слишком много, прежде всего — деньги. А деньги в России дает государство и режиссерам, и олигархам.

Иные спрашивают: а в чем, собственно, преступление молодого постановщика, за которое наказали директора театра? В богоборчестве? Но сложные, противоречивые отношения искусства и религии теряются в веках. Кстати, Вагнер, будучи христианином, уносился гением в пучины германского племенного язычества, предвосхищая наступательную мистику Третьего рейха, за что его музыку в некоторых странах даже не исполняют, а 200-летие композитора отметили, в том числе и в России, словно извиняясь. Наша газета — редкое исключение. Но если мы однозначно встанем на сторону клира, то куда денем лицейский «афеизм» Пушкина, антипоповские выходки молодого Есенина, лефовское безбожие Маяковского? Впрочем, одно дело — искреннее, мятежное, заложенное, видимо, в генезис таланта богоборчество, которое художник сам преодолевает, если доживет. И совсем другое дело, когда богохульство — расчетливый продюсерский ход. Если хотите, кощунство и святотатство — это шпанская мушка и виагра современного искусства. По-другому не получается…

Если кто-то думает, что найти «смелый ракурс» для рекламной заманухи безумно трудно, то он сильно ошибается. Вот вам навскидку «версия», в отличие от Кулябинской вытекающая из замысла Вагнера, а он был не только композитором, но поэтом, лично сочиняя либретто, выверяя каждое слово. Помните, Тангейзер за свои венерические грехи так и не вымолил пощады у Папы Римского, видимо, индульгенции на тот момент кончились. Понтифик, явно в насмешку, сказал, что прощение грешный рыцарь получит, когда расцветет и прорастет папский посох. То есть, никогда. Как известно, посох, жезл — это традиционные замещающие фаллические символы. Справьтесь у Фрейда или ближайшего сексолога. Теперь вообразите, в финале оперы на сцену выходит сам Папа Римский с расцветшим замещающим символом. Ну, и как вам? Учитывая нынешнее недружелюбие Польши, понтифику можно придать внешнее сходство с Иоанном-Павлом (Войтылой). Думаю, скандал из Новосибирска через Москву перекинется в Брюссель. А дальше переговоры в Минске под эгидой Лукашенко. Баш на баш: вы снимаете санкции, а мы — «Тангейзера». Вот это скандал!

Стремление оскорбить чувства верующих не новость. Возможно, и моя «версия» покажется кому-то непростительной дерзостью. Кстати, в дневнике Е.С. Булгаковой есть характерная запись. Михаил Афанасьевич вернулся из редакции, кажется, «Безбожника» мрачным и сказал с возмущением: «Тому, что они там вытворяют, прощения нет!» Сын киевского священника сам вынашивал «роман про Понтия Пилата». (Это тогда-то!) И его возмущало не вторжение писателей в мир веры, но прагматическое кощунство атеистов на зарплате. Либерафан в ту пору разгулялся: рушили храмы, казнили священников, в основном православных, хотя досталось всем конфессиям, даже тем, что активно помогали революции. Кстати, тема у нас почти табуированная…

Однако проходит совсем немного времени, и Таиров губит себя, поставив злополучных «Богатырей» на либретто вредного мужика Демьяна Бедного. Спрашивается, а что такого натворил «Камерный театр»? Ну, подумаешь, князь Владимир напился с дружиной и в пьяном угаре крестил Русь. Делов-то! Пустяки в сравнении с мощами, вытряхнутыми из рак. Абсолютно в русле антирелигиозной пропаганды. Но к тому времени Левиафан вновь пересилил Либерафана, предчувствуя, что скоро война, и плавать придется в море крови, а без исторической памяти и веры это затруднительно.

Кстати, язвительный Булгаков символически сквитался-таки со своими театральными антиподами, походя заметив, что Мейерхольд погиб во время репетиции под обрушившейся трапецией с голыми боярами. Каково! Автор «Багрового острова» был против эксперимента? Ничуть. Тут что-то другое. Мастер понимал: традиция — это историческое сложение усилий многих талантов, от нее нужно отталкиваться, а не попирать в спесивой гегемонии. Кстати, он оказался провидцем. Трапеции рухнули и погребли многих.

В чем же суть нынешнего конфликта? Почему общество лихорадит то от гельмановских пакостей, вроде выставки «Осторожно, религия!», то от кривляний «Пуси райот» у алтаря, то от занудных непотребств Богомолова? А теперь вот и Тим Кулябин поместил Спасителя в венерический лупанарий. «Художник на все право имеет! Потомки разберутся!» — воскликнет редактор журнала «Театр» Марина Давыдова, которую от комиссарши гражданской войны отличает разве что отсутствие маузера на ремне. Да, имеет. Причем такое же, как и граждане, протестующие, что их налоги идут на оскорбительные выдумки и экспериментальный вздор. Лучше поможем детям Донбасса!

Но не все так просто. Проблема куда глубже. В лаборатории можно все. Как известно, профессор Преображенский, не интересовавшийся судьбой детей Германии, в домашних условиях превратил собаку в человека, но увидав, как Шариков пошел во власть, вернул его в первобытно-четвероногое состояние. Испугался. Кстати, замечательный режиссер-коммунист В. Бортко в классической экранизации «Собачьего сердца» добавил, по-моему, важную деталь: решение «дегуманизировать» уполномоченного по очистке приходит, когда тот появляется на трибуне в киноновостях. Ныне тотальный охват и молниеносная отзывчивость информационного пространства таковы, что любые лабораторные монстры, големы и косяки, выскочив из булькающей реторты, поражают общественное сознание. Часто необратимо. Достаточно вспомнить «бандеризацию» Украины.

Как примирить право художника на самовыражение с правом людей не страдать, попав в информационно-культурное пространство, засоренное отходами фобий и умопомрачений? Не включать телевизор, не ходить в театр? Тогда давайте и голодать, ведь в колбасе попадаются крысиные хвостики! Лично я не хочу, чтобы мой внук, придя на «Евгения Онегина», скажем, в Театр имени Вахтангова, увидел, как актер, декламируя: «Татьяна, русская душою», указывает пальцем на свой замещающий жезл. Видимо, господин Туминас полагает, что русская душа расположена не там, где литовская.

И вот еще проблема, которую я пытался поднимать, когда вел передачу «Контекст» на «Культуре», вызывая глухое недовольство приглашенных экспертов и бессильное сочувствие руководства канала. Чтобы понять степень новизны, зритель должен иметь хотя бы представление о норме, об «исходнике», с которого начинается чреда интерпретаций. Ведь согласитесь, по сравнению с Гамлетом-копрофагом Гамлет-гей — это вроде как и норма. Когда-то я был учителем-словесником, не могу даже сообразить, куда бы сегодня можно повести учеников, чтобы они увидели на сцене «исходник». ТЮЗы давно превратились в зоны рискованного, если не болезненного самовыражения худруков. Но внутренняя ориентация на норму необходима. Неслучайно психиатры частенько повреждаются в уме. Почему? Да потому, что больше общаются с ненормальными, чем со здоровыми. В такую же ситуацию зачастую поставлен нынешний зритель и читатель. Берешь в руки «большую книгу», и, кажется, читаешь историю болезни, позаимствованную из психдиспансера.

Ну ладно, в Москве еще есть места. Но наш Либерафан активно мечет икру во все пределы Отечества. Что прикажете делать, если в единственный облдрамтеатр присылают пестуна Золотой маски (так случилось в Пскове), и тот выгоняет на сцену полуголых пионерок читать дурными голосами «Графа Нулина»? Что остается пока еще нормальным губернским гражданам, желающим вырастить нормальных детей? Взять штурмом театр и повесить потерявшего меру новатора на колосниках, как на рее? Успокойтесь, пошутил…

Вот для подобных конфликтных ситуаций я и предложил создать КХС, чтобы в спор вступала третья сторона, безусловные авторитеты, к мнению которых прислушаются. Другого выхода нет. Театральная критика давно превратилась в приживалку при Золотой маске. А Минкульт традиционно воспринимается творческой интеллигенцией как щупальце Левиафана. Кстати, худсовет быстрого реагирования не обязательно должен в конфликте вставать лишь на сторону возмущенных традиционалистов, которые тоже ошибаются. В случае, если дерзость художественно оправданна и не является кощунством, КХС защитит экспериментатора, сказав «фу!» Левиафану.

Впрочем, конфликт между Левиафаном и Либерафаном вечен, в нем заложено неразрешимое противоречие между теми, кто хочет неведомо-нового, и теми, кому достаточно обжитого старого. Все, что мы имеем, результат компромисса. Если Левиафан и Либерафан не договариваются, они гибнут. При этом каждый думает, что победил.

2015

Немного Путина в дистиллированной воде

Садясь смотреть разрекламированный до оскомины телефильм Саиды Медведевой «Президент» (к 15-летию пребывания в Кремле Владимира Путина), я чувствовал себя фанатом, попавшим на долгожданный матч с любимым форвардом. Выключал же «ящик» я с таким чувством, будто вместо первачей на поле вышел третий состав, и били они мимо ворот.

Нельзя сказать, что эта долгая лента вызвала полное разочарование. Мяч-то катали. Интересен и эмоционален был президент, но ничего такого, чего мы раньше от него не слышали, он не сказал. И это понятно: если президент говорит нечто совершенно новое — это поворот в государственной политике. Как с Крымом…

Запомнилась драматическая хроника пребывания начинающего президента в Дагестане, когда он, сказав тост, поставил стакан: «Мы обязательно с вами выпьем, но после». Сильный жест! Стране и армии был подан знак, что эпоха похмельной безответственности закончилась навсегда. А Путин в Северодвинске перед детьми и вдовами погибших моряков! Такого сострадания на лице человека, облеченного высшей, еще не привычной властью, мы не видели прежде никогда! Еще свежа была в памяти одутловатая физиономия предшественника, измученного излишествами, приведшими к государственной недостаточности. На телеэкране перед нами прошли 15 лет, вместившие многое: и борьбу с олигархами, и войну в Чечне, и экономические кризисы, и боевые действия в Южной Осетии, и Олимпийские игры в Сочи, и воссоединение с Крымом, и санкции, и натиск объединенного Запада… Когда всё это в концентрированном виде идёт с экрана, сравнение президента с рабом на галерах не кажется шуточным. Безусловно, интересны были и ответы нынешнего, умудренного, даже угнетенного властью Путина на жёсткие, умные вопросы Владимира Соловьёва…

Но Путина в фильме оказалось до обидного мало. Зато много других достойных людей, которые говорят в кадре больше президента, не сказав практически ничего. Что прибавили к нашему знанию Алексей Миллер, Герман Греф, Олег Дерипаска и Владимир Потанин? Ничего. Так рассуждают о погоде, поедая устриц. Конечно, о начальнике говорить нелегко: и перельстить нельзя и недольстить тоже. А телеэкран — тот же детектор лжи: неискренность сразу видна, как некачественный силикон у топ-модели. Когда в кадр вошёл Алексей Кудрин, появилась надежда на конфликт, необходимый всякому фильму, даже верноподданному. Ведь этот человек сознательно покинул ряды соратников президента. И что? Ничего нового. Кудрин только хмуростью финансового пессимиста отличался от остальных, добавив свою ложку незамутненной жидкости в бочку дистиллированной воды. К бывшему руководителю ФСБ Николаю Патрушеву вообще никаких вопросов нет. Люди его профессии появляются в кадре для того, чтобы хранить государственные секреты. А вот пресс-секретарь президента Дмитрий Песков мог бы и пооткровенничать слегка, гуманитарий все-таки, ну, хотя бы про крепкое рукопожатие, как его предшественник, рассказать. Но нет, и его слова были полны конспиративной тоски.

Еще одно разочарование — редактор журнала «Пионер» Андрей Колесников. Когда репортер, известный своей ядовитой иронией, на глазах превращается в комплиментарного мемуариста, испытываешь сострадание, заодно прикидывая в уме цену преображения. Новая надежда забрезжила, когда на экране возникла брутальная бритоголовость видного писателя Захара Прилепина. Тут ситуация обратная кудринской: бывший «лимоно-болотник» встал под президентский штандарт. Однако, как и положено литератору, говорил он больше о себе, демонстрируя полную автономию сознания и речевого потока. Почему его классовая неприязнь к Кремлю сменилась бурной лояльностью, спонтанно или согласно проекту, мы так и не узнали…

А вот Нурсултан Назарбаев рассказывал о собрате по властной доле живо и душевно. Видимо, президенту о президенте говорить проще, иерархический пиетет не душит. К тому же, с галеры, плывущей рядом, чужие весла и цепи виднее…

2015

Не люблю иллюзий!

Сначала цитата («Новая газета», № 51 от 20 мая 2015 г.):

Главред «Литгазеты» обвинил Шаламова в гитлеровской агитации

Речь идет о грубых инсинуациях, которые со странным упорством распространяет главный редактор «Литературной газеты», он же — «просвещенный консерватор», неутомимый искатель «врагов Отечества» Юрий Поляков.

Тех, кто смотрел 10 мая программу ТВЦ «Право знать!» о проблемах патриотизма с его участием, не могла не шокировать тирада Полякова:

«…Фигуры умолчания — это в основном оружие тех самых либералов, которые нас начинают упрекать в том, что мы не говорим всю правду. И вот у меня был спор: а что же вы не говорите о Варламе Шаламове, которому во время войны добавили третий срок. А за что добавили? За то, что Шаламов в заключении агитировал за победу Гитлера. Он считал, что победить Сталина можно тогда, когда Гитлер оккупирует Советский Союз… Так правду-то они (либералы) не договаривают».

Это не обмолвка писателя-патриота. Это, как выясняется, его давно обкатанная домашняя заготовка и даже своего рода конек. Примерно то же самое он говорил двумя неделями раньше, 27 апреля, в интервью «Вечерней Москве»:

«…Не обижайтесь, но Варламу Шаламову добавили срок за то, что он в заключении агитировал за победу Гитлера. К сожалению. Это опубликовано и, увы, документально подтверждено: он уверял, что Сталина можно одолеть только с помощью немцев. Кстати, автора «Колымских рассказов» арестовали как члена подпольной троцкистской организации. Это не умаляет его большой талант, но объясняет жестокую его судьбу».

И предыстория всего этого нашлась в Сети: еще в 2013 году, выступая на заседании известного Изборского клуба, Ю. Поляков твердил про то, что «Шаламов был арестован за то, что был троцкистом, а во время заключения агитировал за Гитлера».

Досье на тему «Поляков против Шаламова», таким образом, сформировано, и можно понять, что изобретатель «детектора патриотизма» давно присмотрел себе жертву и без устали эксплуатирует ее в своих целях…

Когда натыкаешься на абсурд — ни ахи, ни другие междометия не помогают. И даже апелляции к медицине кажутся слабоватыми аргументами: психическое здоровье редактора «Литературной газеты», судя по его вальяжному экранному виду, сомнений не вызывает.

Все, думается, проще: Поляков настолько вошел в патриотический раж, что не замечает, что одновременно впал и в воспетый им самим «апофигей». А эта штука (от комсомольско-молодежного «все по фигу» — в его апофеозе) связана не только с потерей неких нравственных ориентиров, но и чувства реальности.

Но давайте по документам.

Колымское следственное дело Шаламова № 125856 было впервые опубликовано в 2004 году — его нашли в архивах ФСБ, а ныне оно находится в свободном доступе. Как оказалось, рассказ Шаламова «Мой процесс» не на 100, а даже на 200 процентов совпадает с материалами дела — с тем, как упорно и настойчиво «шили», «клеили» ему «восхваление Гитлера» и другое (до «шпионства в пользу Японии», к счастью, не дошло) его соседи по бараку, некто Кривицкий и некто Заславский. Один из них являлся, между прочим, бывшим членом ВКП(б), другой — бывшим членом ВЛКСМ.

Ю. Поляков доверился показаниям лжесвидетелей-доносчиков. Видимо, писатель пробежал в свое время бегло следственное дело Шаламова. Но считать показания стукачей — правдой, а юридистику сталинской эпохи — вершиной правосудия, способны только люди с особыми наклонностями, свято верящие в мудрые усы Иосифа Виссарионовича. По крайней мере, очевидно, что Поляков не удосужился прочесть дело № 125856 до конца. Ибо в нем есть и определение Военной коллегии Верховного суда СССР от 18 июля 1956 года, которое сняло с Шаламова все обвинения и тем самым реабилитировало его.

Так что цена показаний Кривицкого–Заславского, а с ними и Полякова — ни гроша не стоит.

Навет о «восхвалениях Гитлера» смыт с Шаламова еще 50 лет назад. А навет о «троцкизме» позже — лишь в 2000-м, когда он был официально реабилитирован по первому делу 1929 года об участии в антисталинской оппозиции. Сегодня об этом знает каждый читатель, хоть немного интересующийся Шаламовым и заглядывающий в ту же «Википедию».

По какой же графе образования-просвещения числить воинственного редактора «Литературной газеты»? ЦПШ — Центральной партийной или церковно-приходской школы? Такие ассоциации возникали уже не раз, и они вполне в духе наследников Ивана Бездомного, не интересовавшихся ни биномом Ньютона, ни энциклопедией Брокгауза и Ефрона (заменявшей тогда «Википедию»); им ныне, к сожалению, доверена роль предводителей главного литературного органа страны.

Валерий ЕСИПОВ

специально для «Новой»

К «Новой газете» у меня никаких вопросов. Гормональный либерализм давно лишил её объективности, разборчивости и профессиональной щепетильности. Но с автором инвективы придётся спорить, хоть и не следовало бы: он из тех, кто сначала придумывает себе идиота-оппонента, а потом с блеском громит врага «в полемике журнальной». Но не хочется хорошего русского писателя отдавать на откуп истерическому литературоведению. Если бы мои, в самом деле весьма субъективные, соображения о трагической судьбе большого художника Варлама Шаламова освистал, скажем, известный футболист Валерий Есипов, я бы ещё понял: у человека просто другая профессия. Но когда вроде бы специалист-историк Валерий Есипов бранится как воинствующий гуманист с незаконченным общечеловеческим образованием, ей-богу, даже неловко отвечать. Однако положение обязывает…

Оставим на совести моего зоила утверждения, что я впал в воспетый мной же «апофигей». (Моя повесть, кстати, называется «Апофегей».) Пропустим мимо ушей поседелую остроту про ЦПШ и ВПШ. Не знаю, как в церковно-приходских школах, не застал, а в Высшей партийной школе учили куда лучше, нежели в нынешней Высшей школе экономики. Впрочем, сам я окончил Московский областной педагогический институт, где и защитил диссертацию по фронтовой поэзии. Так что к Брокгаузу заглядывать пришлось. И уж, конечно, не станем обижаться на сетования автора «Новой газеты», что невежде Полякову доверена роль «предводителя главного литературного органа страны». Всё это уже было, и не раз.

Именно о печальной участи «ЛГ» шумно горевала Н. Д. Солженицына, когда я упомянул общеизвестный факт, что автор «Ивана Денисовича», обитая в США, всячески настраивал руководство этой державы против СССР — советской версии Российского государства. Кстати, речь велась о санкциях вроде нынешних. И надо мной грянул гром! «Российская газета», страдающая, как курсистка замужем за охотнорядцем, впала в истерику и проработала меня в лучших традициях борьбы с инакомыслием. Сладкоголосая птица комплиментарного литературоведения Сараскина вдруг посуровела и объявила, что моего имени не будет даже в мелких сносках к истории отечественной словесности. Трепетный актёр Миронов, оторвавшись от театрально-хозяйственной суеты, вызвал меня на дуэль, но секундантов не прислал. Закрутился. Странное, ей-богу, возбуждение граждан! Ведь даже в книжке В. Войновича «Портрет на фоне мифа» эти факты биографии великого гулагописца обозначены весьма подробно. Но на Войновича почему-то не обижаются, а на меня разгневались.

Доставалось мне и прежде — например, когда я лет десять назад в эфире напомнил про то, как будущий нобелевский лауреат И. Бродский планировал с приятелем угнать самолёт из Самарканда в Иран, с чем, наверное, и связан столь ранний интерес КГБ к ещё безвестному поэту. О, что тут началось! Как меня только не называли! Но выяснилось потом, что этот эпизод подробно описан в книге Соломона Волкова, — и все как-то сразу успокоились, стали даже хвалить Бродского за вызов тоталитаризму, хотя в толерантной Америке он получил бы за одно угонное намерение приличный срок. Но эти дела давно минувших дней я вспомнил не из тщеславия, а чтобы обратить внимание читателей на странную закономерность: меня клеймят за то, что другим прощают или чего вообще не замечают. М-да, хорошо быть Войновичем, а ещё лучше — Соломоном Волковым!

Повторю, что занятый подготовкой к печати моего нового романа «Любовь в эпоху перемен», я поначалу не хотел отвлекаться на полемику с кипучим шаламоведом. Но мой обвинитель помянул всуе Иванушку Бездомного — героя почитаемого мной Булгакова, поэтому без разоблачения очередного члена акустической комиссии не обойтись.

Итак, гражданин Есипов, «давайте по документам»! Вы будете смеяться, но связи молодого Шаламова с троцкистами общеизвестны. Вот что пишет исследовательница И. Сиротинская: «В ряды „большевиков-ленинцев“ (так называли себя оппозиционеры)… он вступил в 1927 году: его привела и поставила в ряды демонстрантов Сарра Гезенцвей. Демонстрация к 10-летию Октября проходила под лозунгом „Долой Сталина!“» (В. Шаламов. «Новая книга. Воспоминания, записные книжки, переписка, следственные дела», ЭКСМО, 2004, с. 946). Ей вторит автор биографии писателя, вышедшей в популярной серии «Жизнь замечательных людей»: «Не случайно, что молодой Шаламов пришёл на демонстрацию под лозунгами „большевиков-ленинцев“, как не удивительно и то, что он позже участвовал в подпольном печатании „Завещания Ленина“». («Варлам Шаламов». Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2012, с. 86).

Добавлю от себя: с помощью этого завещания (есть версия, что поддельного) оппозиционеры хотели выбить из политической жизни Сталина. Не получилось. Выбивать начали их. Такова жестокая логика борьбы, а юный Шаламов в ней активно участвовал, причём на стороне «левых», жаждавших продолжения «революционного банкета». Вот что заявил 22-летний «оппозиционер-ленинец» на допросе в 1929 году: «Я считаю, что руководство ВКП(б) сползает вправо, тем самым способствует усилению капиталистических элементов в городе и деревне и тем самым служит делу реставрации капитализма в СССР». («Новая книга», с. 949). Думаю, встретив в те годы какого-нибудь Чубайса, «левый» Варлам как минимум плюнул бы главному приватизатору в лицо за реставрацию капитализма. Молодой был, горячий. И получил «трёшку» лагерей.

За год до ареста юношу выгнали из Московского университета. «Исключение состоялось 13 февраля 1928 года, и хотя основной формулировкой значилось «за сокрытие социального происхождения», очевидно, что за этим стоял весь веер копившегося на него компромата, в том числе политического. Надо полагать, Варлам воспринял исключение без больших переживаний — перспектива служить закону, который обслуживает интересы Сталина, и идти стезёй Вышинского его вряд ли устраивала» (ЖЗЛ, с. 89). Ну конечно, двумя годами раньше, поступая на отделение советского права, он рассчитывал, видимо, обслуживать интересы беспартийной Фемиды и шагать дорогой председателя Верховного трибунала республики товарища Крыленко. Кстати, дети «лишенцев»: дворян, купцов, буржуев, попов — и без «веера» даже мечтать не могли о высшей школе до 30-х годов. Исключения делались редко и в особых случаях. Будущий писатель не оценил странной небдительности советской власти.

Чем ещё не нравился сталинский курс недавнему студенту университета, а теперь заключённому четвёртой роты управления Вишерских лагерей особого назначения Шаламову? Вот строки из его жалобы в Коллегию ОГПУ ЦК ВКП(б): «Решения XVI конференции, чистка партии, чистка аппарата, борьба с правым уклоном… представляют собой несомненно серьёзные шаги руководства влево… в направлении исправления сделанных ошибок… внутренней и внешней политики, приведших к перманентному экономическому кризису страны, затяжке мировой революции и ухудшению международного положения Коминтерна…» Заметьте, в стране голод, разлад, индустриализация даёт сбои, «тянет порохом со всех границ», а юношу беспокоят мировая революция и авторитет Коминтерна. Впрочем, обычное тогда дело: Есенин тоже одно время был «за знамя вольности и светлого труда готов идти хоть до Ла-Манша». А может, шутил. Кстати, в этом шаламовском письме кроме просьбы о возвращении «ленинской оппозиции в партию» есть и несколько ссылок на труды Троцкого, упрёки за его изгнание из страны («Новая книга», с. 953–955).

Неясно, помогла жалоба или посодействовали соратники, оставшиеся на воле, но в 31-м Шаламова освободили досрочно, потом, правда, передумали, объявили в розыск, искали, не нашли, хотя он жил в Москве, сотрудничал в журналах, женился на Гале — дочке крупного деятеля Наркомпроса Гудзя, соратника Крупской, тоже не любившей Сталина. Гудзь подвизался политредактором учебников, а в прошлом являлся видным меньшевиком, вовремя «побольшевевшим», если воспользоваться выражением поэта, сгинувшего в ГУЛАГе. Сын Гудзя — Борис, как замечает автор ЖЗЛ, был человеком с «большой чекистской биографией». Жили дружно в пятикомнатной квартире на Пречистенке. Шаламов «был вынужден написать заявление в НКВД с официальным отречением от троцкизма. Родственники, и прежде всего шурин с ромбами полкового комиссара, считали, что только это спасёт всю семью от серьёзных неприятностей» (ЖЗЛ, с. 120–125). Станет человек, чуждый оппозиции, от неё отрекаться? Я бы не рискнул, а то ведь, наоборот, не так подумают и придут. Впрочем, Шаламов активен, сотрудничает в журналах «За овладение техникой» и «За пром. кадры», сочиняет, ищет себя, судится за невыплаченные гонорары, снова сходится с прежними соратниками по оппозиции. И его находят в 37-м.

Вот строки из следственного дела 1937 года.

«Вопрос. Что заставило вас встать на путь контрреволюционной троцкистской деятельности?

Ответ. Я был хорошо знаком с Сегал и Гезенцвей, любил их как людей и после их исключения из комсомола не порвал с ними отношений. Эта личная связь постепенно привела к тому, что Гезенцвей использовала меня как передатчика контрреволюционных троцкистских „документов“. Само содержание тех документов, с которыми я был знаком, и пропаганда Гезенцвей привели к тому, что я в то время стал считать, что троцкисты — революционеры, что именно они занимают правильную позицию…» («Новая книга», с. 962).

Донос на соратницу? Нет, скорее чистосердечное признание. Под пыткой? Вряд ли, ведь на большинство вопросов он отвечал отрицательно или уклончиво: не участвовал, не состоял. И начинающему литератору за грехи молодости дают пять лет, отправляют на Колыму. Жизнь сломана. За что? По нынешним понятиям, без вины. Хотелось всего-навсего мировой революции, к которой звал великий Ленин и которой пренебрёг кремлёвский горец Сталин. Правда, неизвестно ещё, что стало бы со страной, победи тогда «перманентники». Но это, как говорится, вопрос исторической веры. С другой стороны, вообразите на минуту, что поповича Шаламова взяли не за троцкизм, а за монархизм или, о ужас, за черносотенство. Шлёпнули бы не задумываясь. Вспомните судьбу расстрелянного за «русское направление» поэта Алексея Ганина, знаменитого в ту пору, в отличие от Варлама! Не забудьте и про дело русских историков! А чем, собственно, с сегодняшней точки зрения монархист хуже троцкиста? По-моему, даже лучше. Но тогда была тогдашняя точка зрения, чего историки «есиповской школы» понять не хотят или не могут.

Теперь, кстати, на старых московских домах можно увидеть таблички в память о тех жильцах, что ушли и не вернулись домой в 1937–1952 годах. Нужный почин? Очень! А как же быть с теми, кто ушёл и не вернулся в 1918–1936? Как быть с теми, в чью квартиру на Пречистенке въехал заслуженный Гудзь с чадами и домочадцами? Эти не в счёт? Почему? Помните, у Булгакова в «Зойкиной квартире» видного партийца, набитого червонцами и зарезанного китайцем, зовут Гусь? Совпадение? Возможно, и нет: Булгаков принимал участие в конкурсе Наркомпроса на лучший школьный учебник истории, написал свою версию, которая канула в Лету, попав, быть может, на рецензию политредактору Гудзю, тестю Шаламова. Дарю эту версию специалистам.

Я искренне жалею тех, кто испытал на себе суровость эпохи перемен, не зря же Павел Нилин назвал свою повесть о тех временах «Жестокость», а Олег Волков свои воспоминания — «Погружение во тьму». О замечательной книге Олега Васильевича сегодня почти не вспоминают, хотя по своим достоинствам она не уступает ни Шаламову, ни Солженицыну, к тому же служит живым источником для молодого поколения гулагописцев. Как «социально чуждый элемент», Волков с 28-го по 53-й год арестовывался пять раз: сажали и выпускали, сажали и выпускали — в ссылку. Но кто же станет нынче кручиниться о судьбе какого-то дворянского отпрыска, никогда не увлекавшегося ни Троцким, ни даже Лениным? Другое дело — дети революции, ею же и пожранные. А ведь прежде чем стать жертвами, мальчики-девочки, вдохновлённые мировым пожаром и классовым чутьём, в 20-е без сомнения ставили к стенке людей лишь за то, что они дворяне, купцы или священники.

Кстати, и судьба отца Тихона Шаламова, который в трудную минуту разрубил и сдал в Торгсин свой золотой крест, могла сложиться куда печальнее. Но священник примкнул к митрополиту-бунтарю А. Введенскому, чьи лозунги «были близки идеям военного коммунизма, лелеяли слух власти, но никак не соответствовали интересам большинства духовенства, которое давно привыкло различать «богово» и «кесарево» (ЖЗЛ, с. 70). Как я понял, те, кому «богово», пошли в обновленцы, а те, кому «кесарево», — на Бутовский полигон. Или не так? Пусть адекватность этого пассажа оценивают православные специалисты, а я лишь отмечу преемственность: отец примкнул к обновленцам, сын — к троцкистам. Конечно, в поисках правды. Нет, я никого не осуждаю, каждый в то запутанное время мучительно искал свой путь. Революция — это пожар, в котором страдают и невинные, и те, кто баловался спичками. А Шаламов по молодости играл с огнём. Отрицать эту часть биографии писателя так же нелепо, как, скажем, факт участия Достоевского в революционном кружке, за что его едва не казнили. Да, потом он стал консерватором, даже был вхож в императорскую семью, но из жизни сделанного не выкинешь.

А как же в таком случае понимать реабилитацию, состоявшуюся в 2000 году, когда «был смыт навет о троцкизме»? Прежде надо условиться о понятиях. «Навет» — это, когда тебя обвиняют в изнасиловании, а ты импотент. Тут же речь совсем о другом — о переоценке той или иной политической деятельности в исторической перспективе. Давайте вникнем вместе с коллегой Есиповым в текст заключения Генеральной прокуратуры, на основании которого была выдана справка о реабилитации: Читаем по слогам: «…Тот факт, что он разделял взгляды оппозиции, не является уголовно наказуемым деянием. При таких обстоятельствах можно сделать вывод, что Шаламов подвергся репрессии необоснованно, по политическим мотивам…» («Новая книга», с. 959). Конечно, по политическим. По каким же ещё? Он же не бухгалтер и не нэпман. Жестоко? Ещё бы: пять лет ГУЛАГа. А знаменитого журналиста Михаила Кольцова за неосторожный контакт с троцкистами просто расстреляли. Такое время. Впрочем, за политику и в более мягкие времена даже парламент из танков расстреливали. Кстати, заключение Генпрокуратуры как раз и подтверждает, что к оппозиции Шаламов отношение имел. Значит, всё-таки не навет. Просто принадлежность к троцкизму в 2000 году уже не считалась преступлением, как и валютные спекуляции, а ведь ещё при Хрущёве валютчикам «вышку» давали!

Теперь о третьем сроке автора «Колымских рассказов». Упоминание о нём так возмутило В. Есипова, что он впал в антисоветскую ярость и на «доносчиков», и на меня, грешного: «…некто Кривицкий и некто Заславский. Один из них являлся, между прочим, бывшим членом ВКП(б), другой — бывшим членом ВЛКСМ. Ю. Поляков доверился показаниям лжесвидетелей-доносчиков. Видимо, писатель пробежал в своё время бегло следственное дело Шаламова, (…) не удосужился прочесть… до конца. Ибо в нём есть и определение Военной коллегии Верховного суда СССР от 18 июля 1956 года, которое сняло с Шаламова все обвинения и тем самым реабилитировало его…»

Ну что сказать? Троцкистка Сарра Гезенцвей тоже была членом ВЛКСМ, а Троцкий — аж членом ВКП(б). О чём это говорит? Ни о чём. Думаю, Есипов, как и я, смолоду состоял в комсомоле, а не в союзе молодых адвентистов. Кстати, против Шаламова дал показания и беспартийный бригадир Нестеренко. Некоторых везли для очной ставки за много километров. А известного очеркиста Илью Петровича Заславского я застал в живых, и он на меня не производил впечатления доносчика. Более того, наш писательский мир тесный, бдительный и пересудливый, но я не припомню разговоров о том-де, что Заславский оклеветал Шаламова, хотя бывшие соседи по нарам порой сидели рядом на собраниях и за столиками в кафе ЦДЛ. Мелочь? Как сказать…

Далее, объясните мне, зачем надо было старательно шить дело неведомому литератору и бывшему троцкисту на посылках? Чтобы не выпустить на волю опасного оппозиционера, когда страна изнемогает в борьбе с Гитлером? Допустим, ведь Троцкий писал: «Если война будет лишь войной, поражение Советского Союза будет неизбежным… Если империализм не будет парализован революцией на Западе, он сметёт режим, который был порождён Октябрьской революцией» (Ю. Емельянов «Троцкий. Мифы и личность». Вече, 2003, с. 463). Того, кто мог распространять идеи мёртвого Льва, не спешили отпускать. Увы, многих оппозиционеров даже при отступлении казнили, как «эсеровскую богородицу» Марию Спиридонову. Война. Не щадили ни себя, ни других. Я не питаю иллюзий в отношении неукоснительной законности в ГУЛАГе. Но зачем было проводить множество допросов, этапировать из разных концов воюющей страны свидетелей опасных барачных разговоров? Если речь о явном оговоре, то «свидетеля» можно найти в соседнем бараке. Он бы и подтвердил вместо Заславского: мол, Шаламов пророчил, что «в конце концов нынешняя война с гитлеризмом внесёт коррективы, рухнет руководство советской власти, и тогда наступит период свободы печати и слова». В обвинительном заключении «сталинской юридистики» сказано так: «…высказывал контрреволюционные измышления в отношении политики коммунистической партии, восхваляя при этом врага народа Троцкого… высказывал пораженческие настроения по отношению Советского Союза в войне с фашистской Германией, восхваляя при этом мощь, технику и командование фашистской армии». («Новая книга», с. 1023–1027).

В результате приговор: 10 лет.

Что и говорить, сурово, но, увы, в духе эпохи. Знаменитый эмигрантский певец Пётр Лещенко сгинул в лагере лишь за то, что выступал перед румынскими и немецкими военными. Известного писателя, казачьего генерала Петра Краснова повесили за связь с фашистами. Мой любимый Георгий Иванов, лишь заподозренный в симпатиях к немцам, доживал во Франции почти изгоем. Если верить Солженицыну, высказывания, мол, придут немцы — поквитаемся, не были исключением. Это и понятно: страшная обида, жажда мести за унижения и страдания. Попрошу теперь набраться мужества поклонников Даниила Хармса, но их кумир попал под следствие, а потом был помещён в ленинградскую психбольницу, где и умер, за пораженческие разговоры в блокаду, если верить, конечно, материалам допросов. Загляните в книгу А. Кобринского в той же серии «ЖЗЛ». Там всё написано. Естественно, доносчики названы клеветниками. А как же иначе-то? Я вообще в жизни встречал один-единственный справедливый донос — «на гетмана-злодея царю Петру от Кочубея». Припоминаете? Да ещё как-то бдительная россиянка, подслушав разговор наших военных, донесла в украинское посольство о готовящейся агрессии. Кажется, «Новая газета» и «Эхо Москвы» за неё горячо заступались…

Да, я не специалист и, возможно, «пробежал в своё время бегло следственное дело», но при всей беглости заметил то, что ускользнуло как-то от профессионального зрения шаламоведа Есипова. Давайте опять же по слогам прочтём определение Военной коллегии Верховного Суда СССР от 18 июля 1956 года. «…Высказывания, которые допускал среди заключённых Шаламов и которые расценены судом как антисоветские, по своему содержанию не являются контрреволюционными и под признак ст. 58-10 Ч. II УК РСФСР не подпадают…» («Новая книга», с. 1032). Где здесь о том, что Шаламов не вёл с сокамерниками опасных разговоров? Наоборот, подтверждается: вёл, но теперь, через одиннадцать лет после войны, когда умер Сталин и расстрелян Берия, подобные темы контрреволюционными не считаются. Свидетелей, кстати, как я понимаю, не обеспокоили, поверив жалобе пострадавшего. Правильно реабилитировали Шаламова? Конечно, правильно. Время меняет оценки. Тамбовский Антонов теперь не бандит, а борец против большевистского произвола. Маршал Тухачевский, жестоко подавивший антоновцев, — тоже жертва. И маршал Блюхер, осудивший Тухачевского на смерть, — опять-таки жертва… «Дело врачей» — дело рук Сталина, смерть которого, как теперь подозревают, — дело рук врачей… Просто разум вскипает!

Чтобы моя позиция стала понятней, приведу близкий нам пример. Вообразите разбомблённый Донецк: руины, мёртвые женщины и дети. Вдруг кто-то заявляет, мол, вот победят «укропы» и наведут тут европейский порядок. Как полагаете, могут за такие слова репрессировать? Думаю, да. Однако лет через десять, когда Новороссия вернётся в родную гавань, станет частью большой страны и многое забудется, наверное, реабилитируют. Он же не был террористом, а просто выражал свою политическую позицию. Имеет свободный человек право выразиться? Разумеется.

Таким образом, вопрос с третьей судимостью Шаламова как минимум спорный, и не стоит оппонента, придерживающегося иной точки зрения, объявлять чуть ли не слабоумным. В науке так не принято. А вот в сфере манипуляций общественным сознанием это обычный приём: если враг, значит — дурак.

В заключение замечу, что историки «есиповской школы», оберегая своих священных коров от мельчайших мошек или слепней вроде меня, в отношении чуждых кумиров высказываются без всякой щепетильности. Примеры? Пожалуйста, вот вам из той же книги серии «ЖЗЛ». Автор пишет, что «не кто иной, как Солженицын — вопреки его собственным высказываниям о стремлении помочь Шаламову — посеял семена предубеждения в отношении редактора «Нового мира» к заштатному рецензенту, а на самом деле большому поэту и писателю» (ЖЗЛ, с. 250). Если продраться сквозь «семена предубеждения», можно догадаться, что Исаич злостно интриговал против Варлама, настраивал Твардовского и отсрочил писательский триумф конкурента аж на четверть века. Возможно ли это? Почему бы и нет. Но где доказательства?

Есть в этой книге, на мой взгляд, и настоящий поклёп. Речь снова о доносе. Группа студентов просит выселить Шаламова из комнаты общежития, так как он пьянствует и мешает заниматься, заявляя: «Плевать я на вас хотел с батиной колокольни!» В феврале 1928 года пять соседей по комнате пишут: «Просим принять меры и избавить нас от шаламовщины». «Не исключено, что вся эта грязь, — приходит к научному выводу автор книги, — была инспирирована сверху. Об этом можно судить по одной из подписей под заявлением — «М. Залилов». Это был студент этнологического факультета, молодой татарский поэт, взявший впоследствии псевдоним Муса Джалиль… Можно предполагать, что юного Мусу, как комсомольца, просто вынудили подписать это заявление. А историческая ценность этой кляузы в том, что она даёт некоторое представление о том, чем в действительности занимался Шаламов» (ЖЗЛ, с. 81–82). Мутно, но с напором. Выходит, фашисты не смогли в Моабитской тюрьме сломить будущего героя Советского Союза и классика татарской литературы Джалиля, а комендант советского общежития «ссучил» запросто.

Не слишком ли много достойных людей поименованы доносчиками, стукачами, кляузниками ради сохранения белых одежд крупного, но весьма сложного в быту и противоречивого в общественно-политической жизни писателя? Кстати, известны случаи, когда за то, что «мешали заниматься», выселяли не только студентов из общаги, но и видных литераторов из домов творчества. А замечательного поэта Анатолия Передреева на год лишили права посещать Дом литераторов за то, что он со словами «Не люблю иллюзий!» мимоходом послал в нокаут всемирно известного фокусника Игоря Кио. Кто доносчик, думаю, понятно.

Не следует, право, пиетет перед объектом исследования доводить до абсурда, до гуманитарных судорог и либеральных стигматов. Не стоит трагическую и героическую эпоху превращать в выгребную яму только потому, что твой герой в той эпохе не ужился, как Ленин в царской России, процветавшей, если верить Михалкову, что твой колхоз в кинофильме «Кубанские казаки». Не надо людей, которые искренне признавали Сталина лидером державы, изображать трусами и приспособленцами. Пастернак, например, со Сталиным уживался, даже славил его стихами, а вот с Хрущёвым у автора «Доктора Живаго» не сложилось. И что делать исследователю творчества Пастернака — объявить «оттепель» «мразью»?

Осталось назвать имя автора книги о Шаламове, выпущенной в почтенной серии «ЖЗЛ». Это Валерий Есипов. Не футболист, как вы догадались, а скорее иллюзионист. Как раз по ведомству акустической комиссии.

Косяк на Камергерском

Побывал на открытии Года литературы в МХТ им. Табакова. Ну, что сказать? Обычный либеральный капустник с глумливым реверансом в сторону Кремля. Актеры за редким исключением читали из рук вон плохо. Иных хотелось убить из рогатки прямо на сцене. Подбор стихов тоже в духе московского кухонного сопротивления тоталитаризму. Если Пушкин, то, конечно, «Не дорого ценю я громкие права…» Если Лермонтов, то, разумеется, «Люблю Отчизну я, но странною любовью…» Какой же еще? Граждане, видимо, и не подозревают, что Пушкин написал «Клеветникам России», а Лермонтов «Бородино». Стихи, кстати, в нынешней исторической ситуации весьма актуальные. Правда, сам Табаков прочитал про «дороги Смоленщины» Симонова. Видимо, будет снова просить у власти на бедность.

И, конечно, никакого тебе Некрасова, Маяковского, Есенина, Твардовского, Рубцова, Соколова… Даже одноногого Евтушенко забыли, как Фирса. К советской же литературе отношение у организаторов капустника как к куче дерьма с редкими сапфировыми инкрустациями. Кирсанов, например. Странно, что Веру Инбер забыли! Среди озвученных нынешних поэтов между моим однокурсником Кибировым (Запоевым) и неведомым Сваровским (почему не Фаберже?) оказался, конечно, и Пригов. Из его дурашливой графомании сестра миллиардера Прохорова мастачит мирового классика, ставя уникальный эксперимент по канонизации чепухи. «Вот!» — как гениально выразилась Вера Павлова.

При этом открытие Года литературы в многонациональной нашей стране обошлось как-то без всякого упоминания о национальных литературах: не было ни Тукая, ни Кулиева, ни Гамзатова… Вероятно, нижегородский библиофил Сеславинский, рулящий Роспечатью дольше, чем Брежнев — СССР, искренне считает, что в России живут и сочиняют только два коренных народа — русские и евреи — с явным преобладанием последних. А все татары, например, пали в битве при Калке. Ну, ладно, президент открыл мероприятие и уехал: у него дела — серьезные терки с Обамой. А вот остальные отцы Державы остались сидеть в почетном ряду и на все это «косячество» (точнее, вредительство) хлопали улыбчивыми очами. Интересно, они дружбу народов Российской Федерации, едва собранной после развала СССР, с помощью нобелевского эмигранта Бродского укреплять собираются?

Была на этом шабаше толерантности и еще одна фенька: по заднику сцены то и дело проплывали косяками фамилии отечественных писателей разных времен и достоинств. Одни покрупней, другие помельче. Из здравствующих литераторов проплыли, конечно, Улицкая, Павлова, Толстая, еще кто-то в том же, букеровском, роде. Писателей русского направления гуртом представлял один Распутин. Видимо, организаторам его фамилия понравилась. И на том спасибо! Но самым крупным толстолобиком проплыл по заднику Захар Прилепин, что справедливо и заслуженно. Я без иронии. Он уникален в отечественной словесности, ибо единовременно стал лауреатом Большой книги и журнала «Наш современник», а это как если бы в годы Великой Отечественной войны носить на груди сразу и Железный крест, и Орден Ленина. Правильно: если уж сосать, то всех маток сразу!

2014

Первый, оздоровительный…

Хорошо помню 50-летие Союза писателей СССР. Кремлевский дворец. Мрамор и державный кумач. Запах настоящих сосисок в буфете, просторном, как футбольное поле. Ветхие отцы державы и классики советской литературы — в президиуме. Писатели, правда, пободрее. Живое, многонациональное общение в кулуарах. С трибуны льются речи, полные торжественной заботы о стране. Во всех газетах литераторы делятся с народом своим чувством ответственности. Ощущение открытого праздничного партсобрания.

Не менее памятно мне и 60-летие СП СССР. Полуподпольная, не скажу даже где, сходка, напоминающая поминки по жертве стихийного бедствия. Растерянные, траченные эпохой литераторы, несущие на себе явные следы внезапного обнищания. В центральной прессе — злые насмешки и радостные проклятья: сталинское министерство «правды», тоталитарный загон для писателей, литературная шарашка…

Прошло двадцать лет. Теперь очевидно каждому: самоорганизация литературного пространства возможна, но ведет не к расцвету, а к упадку профессионального сообщества. Во главе писательских групп оказались не лучшие, а худшие. Трудно себе представить, чтобы в 84-м председатель общероссийского писательского союза годами находился в бегах, опасаясь мести за мошенничество, и руководил собратьями по телефону и электронной почте! А возможно ли, чтобы глава литфонда втихаря распродавал писательскую собственность, не имея никаких на то прав и документов? А когда было такое, чтобы легендарным толстым журналом руководила дама, имеющая к литературе такое же отношение, как педикюрша к монументальной живописи?

Оказывается, все это мы уже проходили. Двадцатые годы были не только временем прихода в литературу крупных писателей. Они были временем, когда в нее под революционными знаменами набежало множество странных, агрессивных людей. Одни пришли довоевывать свою гражданскую войну. Другие в пору НЭПа сообразили, что в запутанном писательском хозяйстве можно хорошо подворовать. К писателям ведь всегда отношение было трепетное, и мало кто мог себе позволить говорить с фининспектором так развязно, как Маяковский. Третьих литература влекла своей близостью к власти. В 20-е писатель по влиянию на массы, выучившиеся грамоте, был примерно тем же, чем сегодня является, скажем, ведущий политического телешоу. Враждующие партийные лидеры окружали себя собственными писателями: Сталин своими, Троцкий своими, Бухарин своими и т. д. Гибель многих ярких талантов в те годы связана чаще не с творческими метаниями, а с принадлежностью к группе, проигравшей нешуточную борьбу за власть. Именно поэтому погиб насквозь советский Михаил Кольцов и уцелел насквозь антисоветский Михаил Булгаков.

Кажется, Илья Эренбург вспоминал в мемуарах плакат с древом советской литературы, где крупные писатели были обозваны «попутчиками» и нарисованы в виде осыпавшейся вялой листвы. А в вершине шелестели неведомые ныне, толком ничего не написавшие литераторы. От них этого и не требовалось, главное — держать литературный фронт. Против кого? А вот это вопрос интересный. Чаще против тех, кто хотел из «революционной мешанины» вернуться к нормальной жизни, в том числе литературной.

Именно известные литераторы, измученные «неистовыми ревнителями» и «торителями» новых путей, по совместительству также осведомителями, как Осип Брик, взмолились о создании профессиональной писательской организации. В том, что она будет жестко идеологической, никто даже не сомневался. Кстати, писательские кружки, созданные в эмиграции, были также насквозь политизированы. Власть, надо сказать, долго колебалась: влезать, как и сегодня, в запутанную семейно-литературную склоку ей не хотелось. Но влезла. Почему? Во-первых, это было в русле общего процесса приведения государства из замусоренного зала ожидания Мировой революции в инструмент, в рабочее состояние, а это было невозможно без замены героев революции на профессионалов управленцев, не бравших Перекоп, но умевших созидать. Кстати, мы в 90-е столкнулись с тем же самым. Помните кабинет министров, состоявший из героев баррикад 91-го? Нет, лучше не вспоминать…

Тогда, в конце 20-х и начале 30-х, получилось: на смену бесплодным «сашам красным» литературный процесс возглавили крупные писатели. Кстати, Саша Красный — реальный человек, сочинявший агитки для бронепоезда Троцкого и доживший до ста с чем-то лет. Я хорошо помню этого бодрого старичка, жизнерадостного, как и большинство графоманов. А теперь давайте вспомним имена выступавших на первом съезде: М. Горький, А. Фадеев, Вс. Иванов, Б. Пастернак, Л. Соболев, Л. Сейфуллина, Ю. Олеша… Во-вторых, уже «потянуло порохом со всех границ», и необходимость консолидации общества понимали все, даже литераторы, привыкшие гулять сами по себе. Кстати, на съезде досталось слишком сервильным авторам. Сейфуллина смеялась над теми, кто норовил даже чтение корректуры своего нового романа переложить на Политбюро. В-третьих, утверждавшейся в СССР моноидеологии нужен был один, а не много союзов писателей. Кстати, именно за то, что советская власть «построила» писателей, наши либералы всегда бранили и бранят Союз писателей, забывая, что «построилась» тогда вся Европа, а страны, не успевшие «построиться», были поглощены странами, умевшими ходить строем. Так было! И писателей надо судить не только по тем законам, которые они сами себе устанавливают, но и по тем историческим и национальным условиям, в которых их «черт догадал родиться».

Кроме того, созданный в 34-м Союз писателей СССР являл собой уникальное соединение «в одном флаконе» творческой, идеологической и профессиональной организации, то есть сопрягал основные составляющие литературной работы. Сегодня у писателей нет ни первого, ни второго, ни третьего… Ситуация удивительно напоминает обстановку накануне 34-го года. Не в смысле «закручивания гаек», а наоборот, в смысле разболтанности на грани недееспособности. Сегодня у нас то же засилье литературных активистов, не умеющих писать, тот же финансово-хозяйственный беспредел: так, Минюст за чудовищные нарушения приостановил деятельность трех организаций — Международного литфонда, Литфонда РФ и Международного сообщества писательских союзов. Наконец, послекрымский период нашей истории очевидно требует консолидации общества, особенно тех, кто владеет умами сограждан. «Шишкинский» период литературы, думаю, закончился. А назвал я его так по имени русскоязычного литератора М. Шишкина, который давно натурализовался в Швейцарии, но его широко рекламируют, премируют и даже переводят на иностранные языки при поддержке Агенпопа (подразделение Министерства связи?!) А он в благодарность называет Россию криминально-воровским государством, оккупировавшим исконно украинский Крым…

И как-то хочется собрать съезд писателей. Первый. Оздоровительно-объединительный.

2014

Назначить памятником!

Вот суть конфликта. В ряде СМИ, в том числе в газете «Культура», я высказал недоумение: почему к 100-летию А. И. Солженицына (2018 год) уже началась бурная общефедеральная подготовка, в то время как аналогичные круглые даты крупнейших наших писателей XX века — Шолохова, Твардовского, Катаева и других, — прошли более чем скромно. А про столетие К. Симонова в будущем году вообще ничего не слышно. По этой причине я отказался войти в комитет по празднованию юбилея автора «Красного колеса».

События последнего времени наводят на мысль, что деятели культуры, боровшиеся против СССР на стороне Запада, имеют нынче преимущества перед теми, кто, честно критикуя нелепости советской системы, оставался все-таки по нашу сторону «холодного фронта». Ну, в самом деле, почему великому композитору Георгию Свиридову, умершему шестнадцать лет назад, памятника в Москве нет? А Мстиславу Ростроповичу воздвигли бронзовый монумент в столице с поспешностью, не подобающей монументальному искусству. Тогда уж будьте последовательны: изваяйте маэстро не только с виолончелью, но и с АКМом, с которым он, прилетев из эмиграции, носился в 1991-м по Белому дому. Другого его преимущества перед Свиридовым я, честно говоря, не вижу.

Не стоит обманываться: «советский антипатриотизм» немногим отличался по своей природе от антипатриотизма, нацеленного против самодержавия в 1917-ом, и еще меньше — от нынешнего антипатриотизма, замешанного на болотном неприятии путинского курса. Вера в то, что противники твоего Отечества помогут тебе воплотить политические цели и отплатить за обиды, далеко заводит. Кстати, судьба Солженицына в этом смысле не уникальна. Не зря один из таких же диссидентов Владимир Максимов сказал с горечью: «Целились в коммунизм, а попали в Россию». Когда в самом начале 80-х были запрещены мои повести «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба», мною тоже заинтересовались «определенные круги». Да вот я ими не заинтересовался…

Удивительно: простое напоминание известного факта, что Солженицын был нетерпим к советскому строю и считал его мировым злом, о чем говорил во многих своих интервью, почему-то вызвало гнев и обиду его уважаемой вдовы и душеприказчицы Н. Д. Солженицыной (Светловой), обвинившей меня во лжи и усомнившейся в моем праве возглавлять «Литературную газету». Впрочем, это как раз в духе автора эпического фельетона «Бодался теленок с дубом». Мало о ком из собратьев по перу он сказал доброе слово. А вот актер Евгений Миронов, видимо, сильно устав от сочетания творческой и административной деятельности, строго призвал меня извиниться перед обиженной стороной. За что? За то, что Солженицын протестовал против «разрядки» и учил западных политиков недоверию к СССР, как сегодня их учат этому некоторые наши «оппозёры» в связи с событиями в Новороссии? За то, что Александр Исаевич не признавал авторства Шолохова, даже когда была найдена рукопись «Тихого Дона»? За то, что создатель «Двухсот лет вместе» обелял власовцев и бандеровцев? Почему я должен извиняться за чужие поступки и мысли? У меня своих грехов достаточно.

Я нисколько не умаляю роли Солженицына в нашей литературе и считаю, что «Один день Ивана Денисовича» (но не сумбурный «Архипелаг ГУЛАГ») должен быть рекомендован старшеклассникам. Но я против того, чтобы задним числом переписывать, спрямлять историю новейшей литературы, как это делает, например, «карамельная мифологесса» Л. Сараскина в монографии о Солженицыне. Да, я против того, чтобы классиков, достойных «бронзы многопудья», назначали в основном из тех, кто боролся против советской власти со вселенским размахом. В таком случае у молодых людей сложится иллюзия: кандидатом в памятники можно стать, только вдрызг поссорившись хотя бы на время со своей Родиной. А им надо бы объяснить как раз обратное: те наши выдающееся соотечественники, которые не выносили домашние ссоры и сор на трансатлантические сквозняки, достойны, как минимум, равного с диссидентами уважения и внимания со стороны общества и государства.

2014

Оскародоносец

Говорил и повторю: в картинах Звягинцева («Левиафан» не исключение) художественность с самого начала подменена идеологической схемой, как это было в худших советских фильмах третьей категории. То, что сладкоголосые птицы нашей кинокритики, задыхаясь от катарсиса, называют «художественностью», — это всего-навсего мастеровитость: человек ВГИК окончил и кое-чему научился. Конечно, подгонку фильмов под негласные требования заграничных русофобов, определяющих вкусы и предпочтения главных зарубежных жюри, придумал не Звягинцев, но среди кинематографических портных, шьющих на заказ, он будет одним из первых. Особенно ему удается имитация бескорыстно-спонтанного правдоискательства при реализации абсолютно прагматического проекта. Ну да, сейчас такое время — охотно дают премии за презрение к России, за изображение нашей страны тупиковой ветвью человечества, достойной участи Югославии или Ирака. И о чудо: внутренняя творческая эволюция Звягинцева, извернувшись, мучительно совпала с мировой конъюнктурой. Он выдал требуемое, заодно для достоверности изобразив трагическое разочарование большого художника в своем немытом Отечестве. А если завтра Путин, Меркель и Обама вдруг сольются в групповом общечеловеческом экстазе, тот же Звягинцев сразу обнаружит в нашем незлобивом народе множество милых, даже завидных свойств, не забыв и в этом случае получить в награду свою «бочку варенья». Пардон, джема.

О художественной ценности «Левиафана» даже не стоит говорить. По жанру я бы отнес его к подвиду «оскародоносных» фильмов. Анализировать такие — то же самое, что рассуждать, хорошо ли выглажены брюки у трамвайного карманника. Допустим, идеально. И что дальше? Но об Алексее Серебрякове не сказать не могу. Если бы учредили актерские премии и награды за монотонность и однообразие, он бы собрал все сразу. Кого бы ни играл Серебряков — командира штрафбата, урку, крестьянина, рогатого автослесаря — он одинаков, как башмаки фабрики «Скороход».

А вот ещё подтверждение тому, что «Левиафан» — просто ветхозаветная агитка. Ну скажите, сильно бы пострадал, изменился по смыслу фильм «Судьба человека», если бы героем оказался не русский солдат, а, скажем, татарский? Думаю, не сильно. А теперь попробуйте вообразить на месте звягинцевских персонажей — мерзавца-мэра и христопродавца-владыки — не русского человека и не православного иерарха. Разве нет у нас мэров, депутатов, скажем, из мусульман или иудеев, а то и буддистов? Есть. И окормляют их, как вы догадываетесь, не батюшки. Страшно подумать, сколько за такое кино надавали бы режиссеру глобусов, сколько Оскаров добавили бы и сколькими бы пальмовыми ветвями высекли. Это только у нас за конъюнктурное поношение своей страны можно получить «Золотого орла», вскормленного на казенные деньги.

Но самое грустное заключается в другом. С точки зрения формальных признаков жизненного успеха, тактика таких как Звягинцев безошибочна. Ведь только за показательное отвращение к своей стране можно сегодня получить признание и поощрение просвещенного Запада. Далее с избранным российским деятелем культуры происходит примерно то же, что и с раскрученным брендом. Вроде бы, бритв до чертовой матери, но в голове почему-то крутится один «Жиллет» — «лучше для мужчины нет». Потом, овеянный рассчитанной гонимостью, пророк возвращается в Отечество (лучше на паровозе через всю страну) и становится для народа чем-то вроде водки «Смирнофф». Да, наша расейская, но уже с двумя «Ф» на конце. Почувствуйте разницу! А дальше — самое главное: спохватившаяся родная власть изнемогает, чтобы вернуть благорасположение заблудшего, но всемирно знаменитого овна, оплачивает его бессовестно раздутые творческие сметы, по секундомеру вручает ему ордена к дням рождения и, наконец, с официантской поспешностью отливает бронзовый памятник великому «возвращенцу» в назидание прочим.

А теперь назовите мне три причины, по которым взыскующему славы режиссеру не стоит снимать фильмы, подобные «Левиафану»! Одну я, впрочем, сам знаю: порядочное отношение к Отечеству. Остальные, может быть, вы мне подскажете?

2014

Подвижница

Само название этой книги, на первый взгляд, объясняет: о ком и о чем в ней пойдет речь. Конечно же, о Татьяне Васильевне Дорониной — великой русской актрисе, четверть века возглавляющей МХАТ имени Горького. Речь пойдет о ее жизни в искусстве. Но это лишь на первый взгляд, потому что в нашем обычае искусство и особенно театр — это не просто эстетическое поприще, это всегда выбор, распутье: подвижничество или пособничество, верность или предательство, созидание или разрушение, облагораживание или обезображивание, воспитание или развращение, обогащение или оскопление традиции…

Общественное влияние человека, стоящего на сцене или смотрящего на нас с экрана, очевидно во все времена, но в эпоху сломов значение этого рода деятельности возрастает стократ. Почему? Да потому что в пору распада и помрачения именно подлинное искусство, как и религиозная вера, дает смятенным людям канон выживания не по звериным, а по людским, нравственным законам. Трудно вообразить, в какие бездны могла бы обрушить страну молодая, жесткая, беспочвенная Советская власть, не будь Художественного театра, Третьяковки, Пушкинского дома, не будь в Отечестве таких пророков, как Горький, Станиславский, Немирович-Данченко, Блок, Есенин, Булгаков… Они встали на пути тех, кто хотел «разроссиить» Россию. Они не позволили.

Татьяна Доронина в советские времена была не просто знаменитой актрисой, чью фотографию я, школьник, с трепетом купил в газетном киоске. Она была, как сейчас принято говорить, лицом советского искусства, а на самом деле — ярчайшим выражением русского национального архетипа, о чем как раз теперь говорить не принято. «Ты меня любишь, а я хочу, чтобы ты меня уважал!» — вслед за героиней фильма «Еще раз про любовь» повторяли миллионы женщин в СССР. И вздыхали они именно так, как вздыхала, волнуясь грудью, героиня другого всенародно любимого фильма — «Три тополя на Плющихе». Театралов восхищали неповторимые и не повторяющиеся сценические образы, созданные Татьяной Васильевной в БДТ, во МХАТе, в театре имени Маяковского.

У любой нации в каждой сфере есть свой «короткий список» знаменитостей. Оказаться в нем почти невозможно, слишком многое должно совпасть и сойтись. Чтобы стало понятнее, о чем я говорю, попробуйте вспомнить имена наших космонавтов. Юрий Гагарин, Герман Титов, Валентина Терешкова… А дальше, увы, кто-то помнит, а кто-то позабыл. Доронина входила в такой «короткий список» советских актрис. Ее знали все. И любили. Зачем я упорно напоминаю об этом? Чтобы польстить? Доронина в лести не нуждается. Но ее феноменальную популярность важно учитывать, ибо в конце 80-х началась эпоха перемен, а точнее — новая смута, и от человека искусства, владеющего умами, а главное — сердцами соотечественников, снова стало зависеть больше, чем обычно. Фактически судьба страны.

Я хорошо помню те времена: казалось, вся творческая интеллигенция поднялась в едином порыве к свободе творчества, против понукающего идеологического жезла, против плановых поставок на сцену и на экран положительных героев. Кто ж знал тогда, что избыток положительных героев — полбеды, настоящая беда, даже катастрофа — их отсутствие. Однако иные деятели, даже поседелые мэтры, понимали свободу творчества примитивно, как подростковое отлынивание от любой ответственности. Не важно перед кем — перед зрителем, читателем, властью, предшественниками, современниками или потомками. За сжиганием партбилетов и трибунным витийством часто скрывалось убогое желание сделаться рантье от искусства и стричь купоны, не думая о том, что культура — неотъемлемая часть народной и государственной жизни. Увы, тогда многим «творцам» казалось и кажется до сих пор, будто можно танцевать на верхней палубе, когда в борту пробоина и кочегары по горло в воде. Собственно, эта агрессивная безответственность крикливой части творческой интеллигенции и сделала возможным невозможное. Шоковые реформы. Кровавый октябрь 93-го. Очередную попытку «разроссиить» Россию, попытку, остановленную, да и то не до конца, лишь теперь, в новом веке. Мало кто из звезд, входящих в «короткий список», поднял тогда голос против эпидемии саморазрушения.

Разлом МХАТа в 87-м предзнаменовал разлом СССР. Разделение единого творческого коллектива было закономерным результатом разного понимания смысла и назначения театра. Идти в искусство только за свободой творчества, примерно то же самое как жениться исключительно для разучивания поз «Камасутры». Если человек этого не понимает, объяснить ему невозможно. Те, для кого театр был служением не только искусству, но и народу, державе, выбрали своим лидером Доронину. Возглавив МХАТ имени Горького, она оказалась в ряду немногих, выступивших против плясок на верхней палубе тонущей страны, против попрания исторически сложившихся ценностей русской цивилизации.

И миллионы людей, замороченных эфирной болтовней и клекотом веселой беспочвенности, очнулись: если Доронина против, значит, три сестры, играющие «в бутылочку» с Солёным, это не поиски сценической новизны, а поношение здравого смысла, истребление нравственного закона внутри нас. Если театр Дорониной против того курса, который взяла страна с пробоиной в боку, значит, лукавые лоцманы ведут ее не туда. Либеральная номенклатура и рантье от искусства этого не простили. Четверть века Татьяна Васильевна жила и работала в атмосфере необъявленного бойкота, когда упорно замалчивались ее новые роли и постановки, когда старательно забывались ее круглые даты. Я и сам натолкнулся на эту ледяную стену, выстроенную вокруг Дорониной и ее театра, когда в 2001-ом со Станиславом Говорухиным работал во МХАТе над спектаклем «Контрольный выстрел». Но что подвижнице неприязнь себялюбцев? Что человеку, который служит своему народу, суетливая месть тех, кто «живет, под собою не чуя страны»? Ничто.

Итак, читатель, эта книга не только об актрисе и ее жизни в искусстве. Автору Галине Орехановой, давней, верной соратнице Татьяны Васильевны, удалось ярко, опираясь на обширный материал, показать, как в смутные времена настоящее искусство формирует канон нравственного выживания, как живая традиция оберегается от мертвой новизны, как и какой ценой большой национальный художник помогает своему народу отвернуться от бездны.

2014

«На Украине началась гражданская война, которая зрела годами»

Давайте скажем прямо: на Украине началась гражданская война, новая Руина, которая зрела годами, если не веками. Это предрекали многие. Лет семь-восемь назад один из бывших руководителей УССР сказал мне в доверительной беседе: «Украина обречена на распад…» И вот началось. Обычно гражданскую войну представляют себе как чисто классовый конфликт, так нас учили при советской власти. Конечно, глядя на того же Коломойского, испытываешь классовую неприязнь, но не только… Гражданская война — это всегда клубок конфликтов, в том числе политических, этнических, религиозных, цивилизационных… Именно так и было при разрушении Российской империи.

Кто хоть раз смотрел по телевизору заседание Верховной Рады, понимает: современная Украина — сплошной политический ералаш. Даже удивительно, что страна так долго продержалась. И лишь слепому не виден межплеменной конфликт на Украине: «западенцы», малороссы, русины и русские Юго-Востока — это совсем разные народы с различным этногенезом. Могут они жить в одном государстве? Наверное, могут, если дотошно соблюдаются права каждого этноса, как, например, в Бельгии, Швейцарии, Финляндии или России. Но первое, что сделала «майданутая» власть, — запретила русский язык. Зачем? А чтобы объяснить, кто теперь в доме хозяин. Но кто сказал, что именно «мовофоны» — хозяева на Украине? Это надо доказать. Вот и доказывают «коктейлями Молотова».

На Украине налицо также межконфессиональный конфликт, начавшийся не вчера, а давным-давно, когда католическая Европа, проиграв в открытом столкновении с «ортодоксами», пошла другим путем — униатским. Острие нынешнего конфликта направлено против Московской православной церкви, всегда стоявшей за единство евразийского пространства. Не случайно во главе хунты — баптист, сайентолог, униаты, раскольники и бог еще знает кто, судя по ухваткам и физиономиям. Кстати, в первом большевистском правительстве были даже сатанисты, «пострадавшие» позже от Сталина. Но это я так, к слову… Можно ли сохранить единство страны при межконфессиональном ожесточении? Видимо, можно — в двух случаях. Если конфессии будут сосуществовать в согласии во имя общих гуманитарных целей. Второй вариант: если одни политически подавят других, как в Северной Ирландии, где католики и протестанты живут в ненависти и насилии много веков. Кстати, марши и камлания правых («Кто не прыгнул, тот москаль!») очень напоминают марши оранжистов в Ольстере. То ли еще будет, если «право-коричневые» победят, и начнутся «марши ярошистов»!

Кроме того, на Украине жесткий межцивилизационный конфликт. Говоря проще: то, что для одних алтарь, для других — плевательница. Для одних русский язык — основа самоидентификации, для других — «собачья москальская тарабарщина», а родной может быть только мова, которую за последние десятилетия искусственно изменили так, что Тарас Шевченко от изумления зарыдал бы. Помню, в советские годы, бывая на Украине и слушая радио, я, изучавший в вузе старославянский, понимал почти все. Теперь я не понимаю почти ничего. Какой-то мовояз! Ни один язык не может за четверть века так сильно измениться, естественно развиваясь. Зачем это делалось? А вот зачем. Есть такое понятие — «конституирующий чужой». Народу, чтобы обособиться, надо кого-то себе противопоставить. Так, римляне, называли кельтов варварами. Бар-бар-бар… Бормочут что-то, а непонятно. Славяне называли германцев «немцами». Мол, говорят что-то, а все равно, как немые. Строя свою внезапную государственность, украинская, воспитанная на галицийской традиции элита не нашла ничего лучшего, как выбрать себе в качестве «конституирующего чужого» Россию. И это когда половина населения или русские, или те, кто считает русский язык родным, что в сущности одно и то же. Можно заставить русских говорить по-украински? С помощью оружия можно. Но в Канаде почему-то никто не заставляет франкофонов перейти на английский. Понимают: страна сразу распадется. А в Киеве не понимают.

Межцивилизационный конфликт — это борьба символов, а также версий истории. Так, для одних граждан Украины День Победы — главный праздник. Для других — день позорного поражения, сигнал к жестокому реваншу. Как соединить в одном государстве людей, для которых главный герой войны — Жуков, с теми, кто молится на Шухевича? Трудно вообразить объединенную Германию, где в Восточной части Берлина продолжают праздновать 9 мая, как некогда в ГДР.

Кроме того, «западенская» элита во многом относится к Новороссии как метрополия к колонии. Видимо, сформировавшись под пятой Австро-Венгрии и Польши, а потом в условиях ленинской «коренизации», она отношения «пан-холоп» воспринимает как единственно возможные. Весь вопрос в том, кто пан, а кто — холоп? Холоп, естественно, для хозяина — недочеловек. Отсюда «колорадские жуки». Дело не в цветовом сходстве, все гораздо страшнее. Колорадский жук — вредитель, его надо уничтожать до последнего. Именно здесь ментальный исток карательной жестокости «правого сектора». Теперь подумаем, что будет, если львовско-киевские картофелеводы, вооруженные новейшим американским дустом, останутся с «колорадскими жуками» в одном государстве?

Мне кажется, точка невозврата, особенно после Одесского пожарища, пройдена. Как говорится, назовите мне хотя бы одну причину, по которой Новороссия должна быть под трезубцем в составе Украины, которая возникла как результат революций и противоборств сверхдержав. В награду за верность историческим зигзагам Хрущев привесил к ней Крым, завершив собирание украинских земель. Чтобы сохранить огромную территорию, превратившуюся в 91-м из условно-административной единицы в незалежное государство, от власти требовался максимум гибкости, толерантности, компромиссов. А что они сделали? Понесли на хоругвях Бандеру и стали требовать, чтобы все Николаи впредь именовались Миколами. Если кто и виноват в развале Украине, то лишь ее националистическая элита. Какие-то второгодники! Неужели не понятно, что после ликующего ухода Крыма в Россию нужно было кардинально сменить стратегию. Нет, не сменили! Потому как не единство им нужно, а единовластие…

Степень вмешательства России в украинскую смуту зависит от степени безрассудства киевской власти. А оно, кажется, беспредельно. Еще в начале 90-х годов я писал о том, что историческая сверхзадача нашей страны — восстановление единства русского народа, разорванного на части катастрофой 91-го. Ах, как надо мной тогда потешались либералы, которые мечтают о маленькой России с той же нежностью, как педофил о школьнице! А ведь речь велась не о включении отторгнутых русских территорий в состав РФ. Речь шла о единстве хотя бы экономическом, культурном, языковом, что, кстати, и предполагали параграфы Беловежского соглашения, забытые сразу же после того, как протрезвели подписанты. За некоторыми исключениями лимитрофы, созданные на руинах СССР, установили у себя суровые этнократические режимы, направленные на вытеснение, притеснение или насильственную ассимиляцию русских. Ельцинское прозападное окружение, козыревский МИД это поощряли. Украинская государственная русофобия поднялась и окрепла на почти дармовом русском газе, который гнал по трубам «конституирующий чужой». Наверное, Черномырдина и направили послом в Киев — чтобы сам посмотрел на дело рук своих! Превратив русских в объект унижения, даже искоренения, некоторые лимитрофы сами вынудили Россию, отряхнувшуюся от слизи либерального пораженчества, занять более жесткую позицию. Немало постарался и Запад. Он все эти годы использовал русофобию на евразийском пространстве как минные галереи-подкопы, с помощью которых раньше взрывали стены сопротивляющейся крепости. Могла ли Россия в этой ситуации и дальше фуршетно улыбаться, когда «западные партнеры», говоря попросту, оборзели? Нет, конечно! И не потому что русские хотят войны, а потому что они ее не хотят. Когда-то нужно было объяснить друзьям-НАТОвчанам, что негоже воплощать геополитические фантазии с помощью «цветочно-фруктовых революций» и бомбежек, что разговаривать с нами как с побежденными недопустимо. Мы войну не проигрывали, нас просто сдали ненадлежащие правители, и с них еще История спросит.

Есть ли у страны ресурсы для такого объяснения с Западом? Не знаю, я не специалист… Однако первый же серьезный конфликт наших и западных интересов прояснил, что необходимо нам делать в военном, экономическом, финансовом, информационном и прочих направлениях, чтобы обеспечить реальный, а не сувенирный суверенитет России. Прояснилось и то, как с помощью внутреннего прозападного лобби нас много лет делали «страной-бензоколонкой». Конечно, в ответ на эту колкость улыбчивого Обамы можно назвать Америку «страной — печатным станком», что недалеко от правды. Но отшутившись, мы не отменим тех огромных задач, которые стоят перед нами после долгого существования в виде добровольного западного доминиона. Я нарочно сгущаю краски, но мы слишком долго смотрели на мир сквозь зеленый доллар. По размаху эти задачи сопоставимы с экстремальной индустриализацией накануне Второй мировой, а может, и еще грандиознее!

Но самое трудное тут не строительство новых заводов, проектирование новых ракет и спуск на воду новых авианосцев, хотя и без этого не обойтись. Самое трудное — это оздоровление и обновление нашей политической, экономической, культурной и медийной элиты, которую выговаривать слово «патриотизм» кремлевские логопеды выучили совсем недавно. Тут я не сгущаю… Когда шла трансляция знаменитой кремлевской речи Путина 18 марта, камера выхватила лицо одного крупного чиновника. В его глазах была глухая тоска рекрута, отправляемого на войну с обожаемой им страной. А ведь Путин призывал не к войне, наоборот, к миру, здравому смыслу, деликатно напоминая об исконных интересах России.

Что же ты головушкой поник, слуга народа?

2014

Мыши и теплоходы

На Российском литературном собрании не удалось сказать о многом. Например, о российском постмодернизме, не совпавшем с национальными историческими смыслами и оставшемся игрой седомудрых тинейджеров. Или — о новых реалистах, вообразивших, будто фекальная масса, вогнанная в текст под большим давлением, делается алмазной прозой. Не делается. Можно было бы поговорить о современной поэзии, которая пренебрегла предостережением Николая Заболоцкого и превратилась-таки «в бормотанье сверчка и ребёнка», поэтому нечего удивляться, что стихи теперь не собирают ни залов, ни тиражей. О центонном зубоскальстве, продолжающем традиции «агиток Бедного Демьяна», и говорить нечего: не та материя — бумазея. Надо бы вспомнить и о критике, которая давным-давно променяла осторожное советское правдолюбие на сытую цепную жизнь в подворотнях премиальных фондов и окололитературного глянца. У нынешних критиков даже лица стали какие-то уклончивые…

Кто плавал по Волге, замечал, конечно, что теплоходы чаще всего носят имена писателей: «Пушкин», «Толстой», «Чехов», «Маяковский», «Шолохов»… Это не реликтовый каприз агитпропа, это законное признание того, какую огромную роль играла литература в истории нашей страны до последнего времени. Нас даже называли литературоцентричным обществом. Однако с конца 80-х стала активно внедряться мысль, что, мол, литература — дело частное, интимное, кухонное, что любая сцепка изящной словесности с государством — верный признак недобитого тоталитаризма. Кстати, «голливудоцентричность» почему-то не помешала американцам стать мировым лидером и глобальным дистрибьютором демократии.

Конечно, можно бы согласиться с тем, что литература — дело частное, и почить на грантах, периодически по линии Агенпопа выезжая за рубеж, чтобы поругать своё Отечество и посодействовать глобальным затеям иных держав. В самом деле, какое дело «поэту мирному» до того, что в нашей стране катастрофически упал интерес к чтению, а грамотность скоро вернётся к уровню 20-х, когда начинал свою работу незабвенный ликбез.

Какая забота «новодрамцу» до того, что репертуары театров наполнены вивисекцией классики или переводным смешиловом, а современную российскую пьесу читают друг другу в лабораторных кружках, как раньше доклады энтомологов-любителей. Писатель некогда был частым гостем в библиотеках, школах, студенческих аудиториях, на заводах, стройках, в научных институтах. Низко для высокого искусства? Наверное, не ниже, чем декламация рифмованной матерщины на устричных корпоративах. Следуя наказу Гоголя, писателю давали возможность «проездиться по России». Существовала целая система, в частности Бюро пропаганды художественной литературы. Не нравится слово «пропаганда»? Не надо. Пусть это будет общество ревнителей русского слова. Никто лучше писателя не увлечёт молодого человека книгой. Хотя при этом надо помнить: хорошая книга делает человека лучше, а плохая — хуже. И если советская литература изнывала от платных оптимистов, то теперь она зашлакована штатными пессимистами, выпестованными букерами. А, впрочем, кому какое дело? Литература-то — дело частное… Кстати, зачатие и деторождение — тоже дело глубоко частное, даже интимное, однако от этого зависит демография и в конечном итоге историческая судьба народа. Впрочем, что до судьбы народа литератору, измученному национальной самоидентификацией, как мятущийся транссексуал — очередной сменой пола.

Однако есть, есть ещё писатели, сознающие неразрывную связь своего труда с «безъязыкой улицей». Как быть с ними? Сегодня, когда немощные союзы писателей с большим аппетитом окормляют в основном самих себя, необходимы новые формы организации писательского сообщества. Помните анекдот про низкорослую семью? Сын приводит в дом лилипутку и объявляет: «Женюсь!» А мудрый отец задумчиво говорит: «Сынок, эдак мы и до мышей доженимся!» Так вот, доженились-таки мы до мышей: в реестре профессий писатели вообще отсутствуют. Нет такой профессии! Пока не будет принят закон о творческой деятельности, любое объединение литераторов для власти по статусу останется примерно тем же, чем является общество любителей розовых черепашек. Очевидно: для выхода из системного кризиса писательскому сообществу необходима правовая и техническая помощь государства. Да, помощь, и нечего кричать о том, что писателей снова «построят». Когда в начале кризиса зашатались российские банки и власть вбухала в них гигантские бюджетные средства, почему-то правозащитники не кричали о наступлении на свободу предпринимательства. Хотя по рыночной логике можно было бы сказать: «Зашатался — падай. Придут другие, молодые, сильные…» Нет, насыпали банкирам денег, как леденцов улыбчивому дебилу.

Наша литература наконец должна всерьёз начать сотрудничать с государством, своим, между прочим, — не чужим. Сотрудничать, а не обслуживать. Официантская бабочка мастеру слова не к лицу. Впрочем, некоторые вместо бабочек носят белые ленточки. Убеждён, у отечественной словесности наконец должны появиться общие с государством проекты, нацеленные на будущее державы и связанные с развитием отечественной культуры. Инструментом этого сотрудничества могло бы стать Российское литературное общество, воссозданное по аналогии с Военно-историческим обществом, успевшим за короткий срок серьёзно потеснить в информационном пространстве казённый антипатриотизм, который насаждали в стране с начала 90-х, как прежде Хрущёв кукурузу. Конечно, если литератору неприятие любой власти необходимо для обмена веществ, он так и останется в глумливой оппозиции к любому общему делу. Имеет право. Мы живём в свободной стране. Но настоящая литература живет в железной клетке красоты.

2013

Где проспект Ивана Калиты?

Эта статья, написанная несколько лет назад, была бурно встречена общественностью и молчаливо не замечена властями предержащими. Хотя, казалось бы, возвращаясь на свой подлинный геополитический путь, нам надо убедиться, что названия тех же улиц, по которым ходят наши граждане, не вносят в их сознание путаницу, не рождают в головах сумбур вместо истории. Переписывая учебники, превращенные в 1990-е годы в путеводители по черным пятнам Отечества, следует помнить, что школьник, выйдя из класса на улицу, должен если не отыскать в топонимике подтверждение знаниям, полученным на уроке, то по крайней мере не прийти в изумление от неведомых имен на табличках и указателях. Да и вообще надо наконец научиться увековечивать имена тех людей, которые принесли пользу Отечеству, а не просто оставили свой след. От иных гостей иногда такой след остается, что потом полы надо отскабливать.

Недавно на встрече президента В. Путина с общественностью активный А. Венедиктов, руководитель «Эха Москвы», спросил, почему, мол, в столице нет улицы Владимира Высоцкого? И все сразу засуетились, занервничали: «Ах, боже мой, как же так?!» А тут еще скончалась Майя Плисецкая. И городское начальство сразу же стало соображать, какой переулок или проезд назвать ее именем. Но погодите! А где улица Улановой, Свиридова, которому в этом году исполнилось бы сто лет, где переулок Вертинского или гения русской песни Фатьянова? Таких названий не только нет в столице, но об этом даже не заикается прогрессивная общественность, ибо деятели отечественной истории, науки и культуры, не помеченные особым либеральным «штрих-кодом», даже не рассматриваются на предмет увековечивания. Почему? Вопрос интересный. Об этом как раз моя статья, не утратившая, увы, актуальности.

* * *

Где проспект Ивана Калиты? Нигде. В Москве такого нет, как нет площади, улицы или переулочка, носящего имя этого рачительного князя, который, говоря по-современному, запустил процесс превращения одного из окраинных городов Золотой орды в столицу Руси — собирательницу земель русских. Калитниковские улицы и проезды к Калите отношения не имеют, они лишь напоминают о том, что встарь здесь проживали калитники — ремесленники, мастерившие кошельки. Странное дело, за исключением Юрия Долгорукого, Александра Невского и Дмитрия Донского (их советская власть в трудную годину призвала под свои знамёна), ни один другой венценосный Рюрикович или Романов не увековечен в московской топонимике. Где славные имена Ивана III, окончательно одолевшего ордынское иго, или Алексея Михайловича Тишайшего, начинавшего мягкую модернизацию России, которую его необузданный сын Пётр «рукой железной поднял на дыбы». Кстати, Петровка получила своё имя не в честь Петра Великого, а из-за близости Высоко-Петровского монастыря. Есть, правда, названия, косвенно хранящие память о великих монархах: Александровский сад (разбит при Александре Первом), Екатерининский сад (принадлежал одноимённому институту благородных девиц), Николаевский тупик — упирался в Николаевскую железную дорогу и чудом, а может, с глумливым умыслом сохранён большевиками. Вот вроде и всё. Ни тебе Александра Второго Освободителя, ни Александра Третьего Миротворца, ни царя-мученика Николая Второго. Знаете, вообще-то я не монархист, но и у меня такая «монархофобия» вызывает недоумение. Тот, кто бывал в столицах мира, наверное, замечал: там имена императоров, королей, курфюрстов и других суверенов, даже невеликих, непременно запечатлены в названиях улиц. Я уже не говорю про Чингисхана, который в иных среднеазиатских республиках давно по частоте употребления затмил Ленина с Марксом. А в Москве нет даже улицы родоначальника царской династии — Михаила Фёдоровича. Как-то даже неловко в преддверии 400-летия Дома Романовых! Но не спеши, читатель, удивляться всем этим странностям, мы только вступаем в паноптикум парадоксальной московской топонимики.

Небрежение самодержцами было бы понятно при ранних коммунистах, они взрывали храмы, переименовывали всё, что напоминало о «тюрьме народов» и «самовластительных злодеях», принципиально называли улицы во славу бунтовщиков-мятежников, если выражаться по старому стилю, и народных вожаков, если по новому: Разина, Пугачёва, Болотникова. Не забывали и цареубийц с бомбистами — Каляева и Халтурина. Но это было прежде, при ВКП(б) — КПСС. А что же сегодня, когда первые лица стоят со свечками в храмах, а визит в Отечество кого-нибудь из остаточных Романовых выглядит чуть ли не встречей в верхах? Да, в Москве нет теперь улиц Разина и Каляева… И правильно, нечего бунтовать против властей. Зато улицы Пугачёвская, Халтуринская и Болотниковская целёхоньки. Забыли про них, что ли, в угаре первичного накопления или решили, что всех смутьянов из истории тоже выкидывать не стоит? Не ясно.

Но с особой бережностью Москва хранит память о декабристах, многие персонажи первого этапа освободительного движения получили прописку на улицах города: Каховский, Бестужевы, Одоевский… Люди, конечно, были талантливые, смелые, с размахом, мечтали реформировать Россию, не стесняясь в средствах. Сам я недолго жил на улице Пестеля, который так планировал после уничтожения династии решить еврейский вопрос: предложить им креститься, а тех, кто откажется, построить в колонны и пешедралом отправить в Палестину. Он был твёрдо уверен, что миллионную толпу, возвращающуюся на историческую родину, остановить никто не захочет, даже покормят и с собой дадут. М-да, сложись на Сенатской по-другому, и будить было бы некого. А для героя Отечественной войны 1812 года генерала Милорадовича, некрасиво застреленного Каховским, переулочка в Москве не нашлось…

Такая же грустная участь постигла многих государственных мужей, послуживших укреплению державы. Есть Сибирская улица, но нет улицы Ермака Тимофеевича — первопроходца Сибири. Ермакова Роща всего лишь увековечила фамилию давнего домовладельца. А как пройти на площадь Столыпина? Никак. Её тоже нет на карте Москвы. Поразительно! Ведь в том вязком информационном натиске, что заменяет нам нынче идеологию, Пётр Аркадьевич представлен как самый главный и успешный реформатор за всю нашу историю. К тому же он любимец Никиты Михалкова, который продавливал его на первое место в телешоу «Имя России», будто приятеля-режиссёра на премию «Золотого орла». А вот аллея Сергея Юльевича Витте в Москве имеется. Правда, странно? Столыпина нет, а Витте есть. С чего бы? Ах, ну да, Витте как бы либерал, а Столыпин — монархист… Впрочем, это — лишь самая невинная из тех столичных нелепиц, что заставили меня усесться за недоумённо-топонимические заметки.

Когда-то, будучи молодым поэтом, я сочинил стихотворение «Прогулка по Москве», где были такие строки:

Как неярким апрелем припрятанный снег

От лучей посторонних,

Я ищу девятнадцатый век

В подворотнях…

А и в самом деле, давайте поищем XIX век, шагая по столице. Где, например, улица графа Дмитрия Владимировича Голицына. Кто такой? Ну как же! Возглавлял Москву с 1820 по 1844 год. Отец города! Забыли. Не помешал бы и переулочек генерала Джунковского, он руководил столицей в труднейшее время (1905–1915), много сделал для Первопрестольной, «утратив доверие» царя, попросился на фронт, остался после Октября в СССР и погиб в 38-м году. Это теперь уволенные начальники тихо убывают в свои заграничные замки, а царские сатрапы, как и большевистские наймиты, были куда усидчивее, скромнее и патриотичнее.

Но может быть, мы найдём улицу Николая Александровича Алексеева? Кто такой? Удивительный человек! Он был с 1885 по 1893 год московским головой. Этот предприниматель, пошедший, говоря по-нынешнему, во власть, устроил в столице современную канализацию, водопровод, обрёл для города Третьяковскую галерею и трагически погиб от рук сумасшедшего убийцы в своём думском кабинете. Но нет, его имя тоже не увековечено. Есть, правда, улица и два переулка Петра Алексеева, известного рабочего-революционера, но это, как говорится, совсем из другой оперы. А метро «Алексеевская» поименовано так в память старинного села. Раньше станция называлась «Щербаковская» — в честь Александра Щербакова, с 38-го по 45-й возглавлявшего Москву и организовывавшего оборону столицы от фашистов. Но поскольку он был из «гнезда Иосифова», то его имя в 90-м исчезло с карты города вместе с именами Жданова и Куйбышева. Хотя в то же время улицы Шверника и Орджоникидзе, других сталинских соратников, сохранились как ни в чём не бывало. Чудеса!

Двадцать лет нам внушают, что Российская империя подошла к Первой мировой войне в небывалом расцвете, кормила весь мир отборным зерном. Это — правда, как и то, что собственные подданные хронически недоедали и даже порой голодали. Нас уверяют, что Октябрь был катастрофой, красным колесом, прошедшим по цветущей стране, что Белое движение потерпело крах из-за того, что каппелевцы, марковцы и дроздовцы были чисты, наивны, благородны, а потому бессильны против злобных шариковых, вооружённых винтовками Мосина и возглавляемых Швондерами в кожаных тужурках. Допустим. Но в таком случае покажите мне хотя бы переулочек генерала Лавра Корнилова, поднявшего знамя борьбы с богоборческим режимом! Проводите меня к бульвару генерала Деникина, на улицу адмирала Колчака или хотя бы в тупичок Врангеля! Увы, в топонимике Москвы нет ничего, напоминающего о мучениках белой идеи.

Зато есть Абельмановская улица и площадь Абельмановской заставы. Названы так в честь большевика Николая Абельмана, погибшего при подавлении левоэсеровского мятежа в 18-м. Есть улица штурмовика Зимнего дворца Антонова-Овсеенко. Имеется улица Баумана, сохранившая имя революционера, убитого во время событий 1905 года. Есть улица Сергея Лазо, героя Гражданской войны, сожжённого японцами в паровозной топке. Мы доезжаем до станции метро «Добрынинская» и можем гулять по четырём Добрынинским переулкам, названным в честь Петра Добрынина, организатора Красной гвардии. Имеется и улица Маршала Тухачевского, не только продувшего Варшавскую операцию, но и травившего газами тамбовских повстанцев… Есть улицы организатора Красной армии Подвойского и целых шесть проездов Подбельского, наркома почт и телеграфов, которые взяли прежде всего. Потом он усмирял Ярославское восстание и умер в 20-м от тифа. Сохранена память о лихих революционных матросах Железняке и Дыбенко. Осталась улица, носящая имя секретаря Ленина большевички Фотиевой, приглядывавшей за больным шефом. Есть улицы пламенных большевичек Елены Стасовой и Инессы Арманд, которая была, как теперь известно, последней любовью вождя мировой революции.

Сам я рос в Балакиревском переулке в полной уверенности, что этот кусочек старой Москвы зовётся так в честь русского композитора из «Могучей кучки»: тогда не вешали на стенах таблички, объясняющие происхождение и смысл названия. Лишь со временем мне удалось узнать, что бывший Рыкунов переулок переименован в честь большевика, рабочего пуговичной фабрики Николая Балакирева, участвовавшего в октябрьских боях и умершего опять же от тифа на колчаковском фронте. После этого уже не кажется странным, что нетронутыми остались улицы Дундича, Боженко, Щорса и Чапаева. Всё-таки легендарные люди, про них сняты фильмы. А вот память мальчишек-юнкеров, засевших в 17-м в Кремле и тщетно пытавшихся защитить законную власть, никак не увековечена.

В общем, в Москве остались десятки, если не сотни названий, хранящих для потомков имена борцов за власть Советов. Разумеется, недопустимо вычёркивать из истории столицы людей, установивших строй, при котором страна не так уж плохо прожила семьдесят лет. Многое из советских достижений я бы мечтал перенести в наше время. И такое обилие «красных» имён не вызывало бы у меня неприятия, если бы при этом целые пласты отечественной истории не выпали из столичной топонимики. Ну скажите, зачем нам с вами революционный пуговичник Балакирев, забытый уже при советской власти, если нет улицы имени его великого однофамильца? Зачем нам Клара Цеткин, если нет улицы княгини Софьи Щербатовой, великой благотворительницы, создавшей в Москве сеть приютов и богаделен?

В 90-е годы на мутной волне молодого, задорного антисоветизма были переименованы многие улицы Москвы. Например, улицу Горького сделали Тверской. И поделом — не дружи с большевиками. А с другой стороны, с кем ещё дружить «буревестнику революции»? Улица Грибоедова снова стала Малой Харитоньевской, улица великого драматурга Островского — Малой Ордынкой, переулок писателя-страдальца Николая Островского, чья житийная повесть «Как закалялась сталь» переведена на все мировые языки, стал зваться Пречистенским, хотя до 37-го именовался Мёртвым по имени домовладельца Мертваго (не путать с Живаго). Очевидно, в данном случае тяга к благозвучию победила порыв к исторической аутентичности. Площадь Маяковского снова стала Триумфальной. Площадь Лермонтова — Красными Воротами. Улица Герцена обернулась Большой Никитской, улица Алексея Толстого — Спиридоновкой. А ведь в ту пору уже имелись площадь Никитских Ворот, сохраняющая вечную память о Никитском монастыре, а также Спиридоньевский переулок. Зачем же было трогать больших писателей? Кстати, улица пролетарского поэта Филиппа Шкулева, автора песни «Мы кузнецы, и дух наш молод…», сохранена в неприкосновенности. С чего бы это?

Первоначальный замысел ясен и логичен: вернуть дореволюционные названия, дабы восстановить историческую справедливость, и убрать с карт скороспелые плоды большевистского своевольства. Согласен. Но тогда почему улицу Дурова не переназвали обратно Божедомкой? Возможно, те, кто занимался переименованиями, посещали в детстве Уголок Дурова, вспомнили, прослезились и пощадили великого дрессировщика. Но ведь и «Золотой ключик» они наверняка читали. Однако Алексею Толстому это не помогло. Так же непонятно, почему Большая Коммунистическая не стала, как встарь, Большой Алексеевской в честь храма митрополита московского Алексия, а сделалась вдруг улицей Солженицына? Думаю, великому правдопроходцу и справедливцу это бы не понравилось. Или вот ещё любопытный пример. Долгие годы в центре была улица Дмитрия Медведева, Героя Советского Союза, писателя, автора мемуаров «Это было под Ровно», но потом ей вернули прежнее название Старопименовский переулок, а имя литератора-партизана присвоили в 2005-м улице в районе Косино-Ухтомский. Разве нельзя было так же поступить с писателями, куда более значительными? Не понимаю! Нечто похожее случилось и со Станиславским. Переулку, носившему имя великого реформатора сцены, вернули прежнее название — Леонтьевский, а улицей Станиславского стала былая Малая Коммунистическая. При этом как-то незаметно потеряли улицу Немировича-Данченко, зато у нас снова есть Глинищевский переулок. Какое счастье!

Идём по Москве далее. Если застой 70–80-х погубил страну, как ныне принято считать, то почему остался проспект Андропова, и к стене его дома на Кутузовском привинчена мемориальная доска? А если застой был не так уж плох, во всяком случае, не столь вреден стране, как гайдаровские реформы, то почему у нас в таком случае нет улицы Брежнева? И почему мемориальная доска в честь генсека, руководившего страной без малого двадцать лет, висит не на Кутузовском проспекте, где он жил в квартире, на которую бы не позарился теперь чиновник средней руки, а прибита она почему-то около Бранденбургских ворот в Берлине на посмешище туристам. При этом в Строгине осталась улица члена брежневского Политбюро Фёдора Кулакова. Абсурд!

И таких странностей в нашем городе хоть отбавляй. Исчезла вкупе с памятником площадь Дзержинского — главного чекиста, пролившего во имя революции немало кровушки. Может, и правильно исчезла — «не губи несчастных по темницам»! Но тогда почему осталась улица Вячеслава Менжинского, сменившего Железного Феликса на посту председателя ВЧК–ОГПУ? Почему сохранена улица Михаила Кедрова — начальника Особого отдела ВЧК? Зачем нам улица пламенного австровенгра Бела Куна, ох, и полютовавшего в России, организовавшего вместе с Розалией Землячкой в Крыму массовое истребление белых офицеров, уже сложивших оружие. Да, улица, полвека носившая имя кровавой Землячки, ныне называется Большой Татарской. А вот имя одного из организаторов уничтожения последнего русского императора и его семьи — Петра Войкова — продолжают носить станция метро, улица и целых пять проездов! Иногда дело объясняют так: мол, Войкова увековечили не как цареубийцу, а как советского полпреда, погибшего на посту. Володарский тоже был убит на посту. Но его улица теперь называется Гончарной. Исчез без следа из городской топонимики Свердлов, куда более значительный деятель Октября, вдохновитель расстрела Романовых. А Войков, как заговорённый, хотя пишут об этом и возмущаются двадцать лет. Вы что-нибудь понимаете? Я ничего не понимаю…

И снова хочется спросить: если Октябрьская революция — катастрофа, своротившая Россию с цивилизованного пути, то почему же в эти два десятилетия, когда антисоветизм стал нашей потаённой государственной идеологией, не появились площади, улицы и переулки, носящие имена тех, кто противостоял надвигавшейся буре. Где улицы Победоносцева, Каткова, Суворина, Дубровина, Михаила Меньшикова? Где бульвар героев Ледяного похода? Что происходит? Почему в учебниках одна история, а на московских улицах другая? Кстати, в Первопрестольной не нашлось места многим великим русским историкам — Нестору, Татищеву, Соловьёву, Костомарову, Иловайскому, Бартеневу… «Минуточку, а Костомаровская набережная и улица Татищева?» — встрепенётся бдительный москвич. Увы, эти названия сохранили фамилии бывших домовладельцев и к нашим «Геродотам» отношения не имеют. Точно так же не имеют отношения к великому издателю Сытину, насытившему Россию доступными дешёвыми книгами, Сытинские переулок и тупик. Всё-таки частная собственность — великая вещь: прикупил домик и остался в Истории. К счастью, в центре сохранились улицы историков Ивана Забелина и М. П. Погодина, последняя даже с мемориальной избой. Да ещё имеется проезд Николая Карамзина, упирающийся в Московскую окружную дорогу. М-да, так далеко великого историографа власть не посылала даже после крамольной «Записки о новой и древней России».

И ещё об истории. Конечно, за двадцать лет постсоветской власти в московских названиях поубавилось число революционеров-демократов и разных прогрессистов. Пострадали Герцен, Белинский, Грановский, Огарёв, Некрасов. Некрасовская улица к автору «Русских женщин» отношения не имеет. Впрочем, зацепились и уцелели улицы-переулки революционеров-демократов Добролюбова и Чернышевского, анархистов Бакунина и Кропоткина. А вот их оппонентам-славянофилам не везло всегда: и при царях, и при коммунистах, и при демократах. Третье отделение за ними следило, тиранило, их даже сажали в Петропавловскую крепость, как и революционеров. За что? Вроде бы Русь к топору не звали, уповали на крестьянскую общину и ставили православие выше папизма. Одна беда: слишком большое значение придавали русскому народу. А если учесть, что высший слой в империи был интернациональным, и поляков с остзейцами толпилось у трона едва ли не больше, чем лиц «титульной национальности», нелюбовь начальства к славянофилам понять можно. Но и после Октября эти старорежимные беды им не зачлись. Щедро воздав жертвам прежнего строя и увековечив их в городских названиях, большевики даже не вспомнили про братьев Аксаковых и Киреевских, Хомякова, Самарина. Самаринская улица к последнему опять же никакого отношения не имеет. За близость к славянофилам пострадал и самый московский из поэтов — Аполлон Григорьев, не получив прописки даже в малюсеньком переулке:

Поговори хоть ты со мной,

Гитара семиструнная…

Надо ли объяснять, что новый правящий слой, певший Интернационал при каждом удобном случае и порой плохо изъяснявшийся по-русски, зато сплочённый вокруг ЦК, вообще считал славянофилов просто разбавленными черносотенцами. Допустим. Но потом-то, после 91-го, когда все бросились восстанавливать храмы и атрибуты имперского прошлого, вплоть до двуглавого орла? Полноте! Достаточно вспомнить, что за публика внесла Ельцина в Кремль, чтобы сообразить: в «новой России» у славянофилов не было никаких шансов.

Зато в московской топонимике до сих пор широко представлен революционный интернационал. Я не говорю о титанах и классиках коммунизма: улицы Марксистская, Энгельса, Розы Люксембург, целых три — Бебеля… Заслужили, видимо. Но зачем нам в Москве столько мирового коммунистического, рабочего и прочих прогрессивных движений? Судите сами: мы ходим по улицам Вильгельма Пика, Улофа Пальме, Сальвадора Альенде, Иосипа Броз Тито, Хулиана Гримау, Луиджи Лонго, Ле Зуана, Саморы Машела, Хо Ши Мина, Миклухо-Маклая… Уп-с-с… Извините, это наш русский путешественник. Кроме того, у нас есть площади Кабрала Амилкара — борца за свободу островов Зелёного мыса, Виктора Кадовилья — рабочего вожака Аргентины, Мартина Лютера Кинга, Джавахарлала Неру, улица Саляма Адиля… Есть даже улица первого президента Чехословацкой академии наук Зденека Неедлы. А вот улицы, названной в честь первого президента Российской Академии наук княгини Екатерины Дашковой, нет и в помине. Чудеса!

Зато увековечены в городских названиях имена мастеров культуры тех советских республик, которые двадцать лет назад — кто с радостью, кто с неохотой — покинули «нерушимый союз народов». Можно прогуляться по бульвару латышского классика Яна Райниса и улице литовской поэтессы Соломеи Нерис. Кстати, улицы Марины Цветаевой в Москве нет. Зато есть проезд Кристионаса Донелайтиса, литовского баснописца XVIII века. Вы думаете, мне жалко? Не жалко, пусть будет. Жалко, что в Москве нет даже переулочка нашего великого баснописца Ивана Андреевича Крылова. Общеизвестная русская всеотзывчивость не должна всё-таки достигать градуса идиотического самозабвения. И сегодня, когда прибалтийские лимитрофы выскребли со своих улиц любые названия, напоминающие об изначальном русском, как, впрочем, и немецком присутствии в этих краях, возникает чувство недоумения. Мы, конечно, большой и добрый народ, но сколько можно отвечать на мелкодержавное хамство прежних братских республик широтой и великодушием? Может, последовать совету Достоевского и слегка сузиться?

Нет, я не призываю немедленно переименовать улицу Вилиса Лациса в улицу Виля Липатова. Пусть остаётся: всё-таки человек был не только писателем, но и председателем Совета национальностей Верховного Совета СССР. И когда? В тяжкие времена «оккупации» Прибалтики Советским Союзом, который, кстати, подарил в 45-м гордым жмудинам их столицу — Вильно, этим городом прежде владели не менее гордые поляки. Не переименовал Сталин Тарту в Юрьев, а ведь мог, восстанавливая историческую справедливость. Да и Нарву, взятую еще Петром Великим, оставил гордым эстонским парням. Вот такая советская оккупация, за которую литовская власть хочет с нас получить денежную компенсацию. А любопытно узнать: сколько стоит Вильнюс? Повторю: я не призываю убирать следы былой всеотзывчивости, я просто задаю вопрос: уместно ли такое интернациональное простодушие, когда множество выдающихся российских деятелей культуры никак не запечатлены на карте города. Где улицы Загоскина, Кустодиева, Шаляпина, Рахманинова, Петрова-Водкина, Салтыкова-Щедрина, Блока, архитекторов Мельникова, Весниных (была — теперь Денежный переулок), Прокофьева, Улановой, Чайковского (была — теперь Новинский бульвар), Мейерхольда, Тукая? Почему у нас есть улица Багрицкого и нет улицы Заболоцкого? Есть улица Дунаевского и нет улицы Шостаковича? Есть улица Симонова и нет улицы Леонова? Есть улица полузабытого писателя Панфёрова и нет улицы великого Андрея Платонова? Почему улица имени не самого выдающегося литератора Серафимовича находится в районе Якиманки, а улицу Шолохова, крупнейшего русского писателя XX века, сослали за Окружную, в Ново-Переделкино? Где логика? Где система? Где здравый смысл? Даже про Высоцкого забыли, а жил, кстати, он на Малой Грузинской, напротив кафедрального костёла. Может, достаточно одной Большой Грузинской?

В предисловии к добротной книге «Москва. Именные улицы города» (М., 2010) читаем: «В Москве существует удивительное переплетение имён, которые захватывают исследователя, приоткрывают неизведанные факты. Некоторые имена забыты, и их значение современному гражданину покажется преувеличенным. Однако всё это — наше достояние…» В самом деле, сегодня трудно понять, почему есть улица Асеева и нет улицы Пастернака, есть улица Демьяна Бедного и нет улицы Мандельштама, имеется улица полузабытого Корнейчука и не отыщешь улицу Булгакова. Существует улица странного, конспирологического дипломата-финансиста Ганецкого (Фюрстенберга), работавшего позже начальником Государственного объединения музыки, эстрады и цирка и расстрелянного в 37-м, надо полагать, не за погрешности в цирковом репертуаре. При этом никак не увековечен выдающийся советский государственный деятель Вознесенский, планировавший перестройку нашей экономики во время войны и сгинувший по «Ленинградскому делу». Зато у нас есть целых шесть Советских улиц, разбросанных в разных концах города!

Нет-нет, я вовсе не за то, чтобы снова всё переименовать. Хватит — напереименовывались. Но, с другой стороны, отсутствие многих знаковых, исторически необходимых имён на стогнах столицы — это какое-то клиническое беспамятство. Представьте себе семейный фотоальбом, где есть снимки тёти из Тотьмы и дяди из Ростова, но нет отца с матерью. Нонсенс! Это я снова про Ивана Калиту. Что же делать? Как исправить ситуацию, никого не ущемив? Очень просто. У нас в Москве множество названий, которые выполняют, уж простите, примерно ту же функцию, что и соя в докторской колбасе. Как понимать, например, Газгольдерную улицу, Факультетский переулок, Магистральный тупик и Федеративный пруд? Что такое Трудовая аллея? Куда прикажете девать три Новоостанкинских улицы, три Тишинских, четыре Стрелецких, пять Котельнических и шесть Новоподмосковных переулков? Ладно, так и быть, три Новомихалковских проезда можно зарезервировать за известным семейством, но к чему городу три Хорошевских, три Павелецких, четыре Волоколамских, шесть Рощинских проездов, россыпь Внуковских и Владимирских улиц, а также четыре Самотёчных переулка? И если вернуться к цареубийству: зачем нам пять Войковских проездов? У нас целое гнездо Соколиных Гор и Соколиных улиц! Зачем нам несколько Полевых улиц и переулков в разных концах города? Я уже не говорю о сладких парочках, вроде 1-го и 2-го Волконского переулков, 1-й и 2-й Вольских улицах, 1-м и 2-м Вражских переулках. А 1-я и 2-я Рейсовые улицы! Вот ведь — так и чуешь дыхание седой русской истории: Ре-е-ейсовая! Да что там Рейсовая! У нас пять Кабельных улиц и два проезда! Но и это ещё не всё — наша топонимическая сокровищница неисчерпаема: три Сетуньских, четыре Красносельских, шесть Железногорских, семь улиц Лазенки, шестнадцать Парковых… Назвали бы хоть одну из них в честь академика Лихачёва, исследователя дворянской парковой культуры России. Нет, мы будем упорно ходить по шестнадцати Парковым улицам и одиннадцати Радиальным, но принципами не поступимся! Кстати, в Москве есть четыре Лихачёвских переулка, не имеющих отношения к академику-гуманисту.

Нет, я не против исторических корней, я и сам, если честно сказать, полупочвенник, встану грудью и не дам срыть Лихоборские Бугры или выкосить Кашенкин Луг! Но помилуйте: Строительный проезд, Технический переулок, Рабочая улица (бывшие Коломенки), Крестьянские площадь, улица и тупик, Ткацкая улица (бывшие Благуши), Товарищеский переулок (бывший Дурной), три переулка Тружеников (бывшие Воздвиженские)… Имеется также полный Заводской комплект: улица, шоссе, переулок, проезд и тупик. Скажите, это память о чём? О классовой солидарности? Тогда где Интеллигентский тупик? Вот шоссе Энтузиастов — это да, это я понимаю. Красиво! «Нам нет преград ни в море, ни на суше!» А улица Дружбы? Это ещё что такое? Дружбы с кем? Против кого? Непонятно.

Конечно, всё можно объяснить, а кое-что даже понять. Стремительный рост Москвы часто опережал фантазию ответственных лиц. К тому же именную топонимику столицы нужно согласовывать в Кремле, а там могут неверно понять, рассердиться, утратить доверие… Себе дороже. Лучше назвать улицу Ровной или Стандартной, а проезд Фармацевтическим или Трикотажным и спать спокойно. Конечно, я не специалист, и, вполне вероятно, записному москвоведу или городскому блюстителю мои заметки покажутся наивными, неточными, даже местами возмутительными. Заранее прошу прощения! Я просто хотел взглянуть на названия наших улиц с точки зрения здравого смысла, которого порой лишены эксперты, погружённые в свою специальность, как мыши в крупу. Убейте, но никто не убедит меня в необходимости трёх Радиаторских улиц, а также Электродной улицы, Электродного переулка и Электродного проезда, если у нас не увековечены имена великих учёных и инженеров, например: зачинателя ракетно-космической техники Владимира Бармина, создателей лазера Александра Прохорова и Николая Басова (Басовская улица не про него), отца нашей электронно-вычислительной техники Сергея Лебедева… Зачем, скажите, нам аж три Балтийских переулка, если забыт великий флотоводец адмирал Кузнецов? А ведь он, вопреки директивам, рискуя головой, подготовил и осуществил отпор фашистам на Балтике. Если бы остальные военачальники встретили Гитлера так же, как Кузнецов, ход войны мог быть иным, а жертв куда меньше. Но у нас нет улицы адмирала Кузнецова, зато есть Балтийская улица и три Балтийских переулка. Зачем, скажите, нам улицы и проспекты в честь 10-40-50-60-летия Октября? Может, довольно с нас Октябрьской улицы и Октябрьского Поля? А вот переулочек Февральской революции не помешал бы. Кстати, за исключением генерала Брусилова, герои и подвиги Второй Отечественной, сиречь Германской войны, никак не запечатлены в городских названиях. Видимо, тайная вина пораженчества скреблась в душе правящей партии и заставляла избегать лишних упоминаний об «империалистической бойне». Мол, какие на бойне герои?! Но коммунисты уже двадцать лет не при власти. Скоро столетие Первой мировой. Может, наконец очнёмся от исторической амнезии? Я не говорю уже о Сталинградской битве, оставившей след в топонимике многих столиц мира, кроме, понятно, Москвы. Имя Сталина в Первопрестольной — табу, как, впрочем, и имя Хрущёва — его сподвижника-разоблачителя. Правда, странно?

А теперь попытаемся понять, почему мы живём в таком историко-топонимическом абсурде? Ведь в сущности, гуляя по столице своей страны, гражданин должен как бы проходить по залам исторического музея, где продуман каждый стенд, каждая витрина, каждый экспонат. Однако шагая по Москве, ощущаешь себя человеком, попавшим в мозаичный бред. Думаю, главная беда в том, что у нас нет внятной государственной идеологии, а значит, и консолидированной версии отечественной истории. Поверженной во Второй мировой войне Японии запретили иметь армию. А России, кстати, единственной из частей поверженного и расчленённого СССР, запретили иметь идеологию. Не знаю даже, что хуже. Именно поэтому наша история не только непредсказуема, она — непримирима. Я не наивен и понимаю: на тот же советский период никогда не будет единого взгляда. Чудом уцелевший потомок обобранного дворянского рода, отпрыск пламенного троцкиста, расстрелянного в подвале НКВД, и правнук безземельного крестьянина, выбившегося в наркомы, — все они будут по-разному относиться к событиям, случившимся между 17-м и 91-м. И что? В Вандее до сих пор с омерзением и ужасом вспоминают Великую Французскую революцию, что не мешает им петь Марсельезу. Кстати, умолчание и замалчивание крупных исторических явлений и фигур началось не при советской власти. Взгляните на памятник тысячелетию Руси в Великом Новгороде: царя Ивана Васильевича вы там не найдёте. Его первая жена Анастасия есть, его советник Адашев есть, а самого Грозного нет. Почему? А потому что монумент ставили при либеральном Александре II, который стеснялся своего крутого предшественника на троне. Вот так-то…

Конечно, нельзя ни в коем случае запрещать учёным спорить о роли Грозного или Сталина в истории, полемизировать о варягах, древности русского народа и других сложных вопросах. Не нужно мешать людям по вкусу любить «титанов» и ненавидеть «антихристов»: Петра Первого, Ленина или же Ельцина. Мы живём в свободной стране. Но при этом нам, как воздух, необходима непрерывная, преемственная история Отечества, без провалов, лакун и умолчаний. Нам нужна договорная, согласительная версия русской истории, пусть в чём-то сглаженная и спрямлённая, но зато общегражданская — дающая внятную, последовательную картину развития государственности от зарождения до наших дней. Невозможно? Почему? Другие же страны с этим справились, те же Штаты, например. А уж у них, Соединённых, противоречия между потомками коренных индейцев, первопоселенцев, афроамериканцев и мексиканцев будут покруче, чем наше противостояние «белых» и «красных». Да, кому-то не нравится, когда ругают «палача» Сталина, а кому-то обидно, если начинают перечислять неславянские фамилии начальников ГУЛАГа. Что ж, надо договариваться, искать компромисс. Официальная история — это искусство умолчания ради национального единства. (Не путать с фундаментальной наукой, где примиряет лишь факт!) Если мы наконец обретём консолидированную, непрерывную версию отечественной истории, тогда станет понятнее масштаб событий и деятелей, станет яснее, кого следует увековечивать в городских названиях, а кого необязательно.

И начинать надо с Москвы. Хотим мы того или не хотим, но именно столица формирует мировоззренческие парадигмы и административный канон, по которому, нравится нам или не нравится, живёт вся страна — по крайней мере в общественной сфере. Едва появятся логика и осознанность в столичной топонимике, тогда, уверяю вас, с бескрайних просторов Отечества сами собой исчезнут бесчисленные улицы Розы Люксембург, Урицкого, Володарского, Коммунистические и Коминтерновские проспекты, а заодно с ними и Трикотажные, Электрические, Элеваторные, Слесарные, Монтажные переулки… Для них найдутся иные названия, укоренённые в истории городов и весей, сразу отыщутся имена праведников, подвижников, благодетелей, мудрых руководителей, местных любимцев муз или забытых героев. А такими наша земля обильна. Пусть при этом обязательно останутся в топонимике следы потрясающей советской эпохи, но по возможности в той пропорции, в какой она, эта эпоха, соотносится с тысячелетней историей Державы. И когда-нибудь, я верю, гость Москвы, спросив прохожего аборигена или просвещённого гастарбайтера, как попасть на проспект Ивана Калиты, получит привычный ответ:

— Налево, потом — направо, а дальше — прямо!

2012

Бузите и обрящете!

Если правая рука не знает, что делает левая, это беда. Если голова не знает или не хочет знать, что делают руки, это катастрофа…

Несколько дней назад я побывал на Пекинской книжной ярмарке. Встретившись со своими китайскими читателями под обширной и украсно украшенной сенью стенда Московского правительства, я пошел скитаться по стадионным просторам, отданным разноязыким книгам… И невзначай набрел на павильон Российской Федерации, удививший своей сиротской скромностью. Иные соседние павильоны, славившие издательские успехи держав с бюджетом Домодедовского района Подмосковья, выглядели куда достойней. Впрочем, сколько денег выделила страна на пропаганду российской книги в Китае, а главное — сколько дошло по назначению, неизвестно, да и не моего ума дело, для этого у нас в Отечестве существуют палаты умов.

Но еще более, чем приютская неброскость отечественного стенда, удивил меня подбор книг, представленный российской стороной посетителям Пекинской выставки. Скажу прямо: к литературно-издательской реальности современной России этот, извините, ассортимент имел такое же отношение, как дружеское пенье под рюмку к академическому хору Большого театра. Я, увы, не обнаружил многих достойных имен, и наоборот… Ну, скажите, почему, например, уважаемый литератор Дмитрий Липскеров представлен в Пекине во всевозможных дуновениях своего легкокрылого таланта, а книг Белова или Распутина нет вообще? Распутин, между прочим, — самый сегодня почитаемый и изучаемый русский писатель в Китае.

Разумеется, как всегда организаторы напрочь забыли, что мы — страна многонациональная, а следовательно — многоязыкая. Даже странно господам из агентства по печати напоминать, что книги у нас пишут не только на русском, но и на татарском, якутском, аварском… С большим трудом под грудой красочных Андерсенов и братьев Гримм удалось отыскать сборник ингушских сказок. И на том спасибо! Китай — страна со своими межэтническими проблемами, и я заметил, как удивило хозяев это равнодушие России «к всяк сущим в ней языкам».

ЛГ, кстати, уже не раз писала об этой странной неприязни ведомства господина Селавинского к литературам братских народов, с одной стороны, и о страстном влечении к творчеству наших прежних соотечественников. Как-то не вяжется это с трубно провозглашенной задачей укрепления федеративных связей. Но что мнение свободной печати — агентству по печати! Как говорил Чапай, наплевать и забыть. За последние пятнадцать лет я не припомню ни одной ярмарочной делегации, в которой были бы достойно представлены национальные писатели, зато наших бывших соотечественников, коротающих ностальгию сочинительством, в избытке. Одно радует: писатели-эмигранты на встречах с читателями бранят былое Отечество куда сдержаннее, нежели литераторы, имеющие российские паспорта. Эти уж (всегда примерно одна и та же компания) костерят Расею-матушку с ее тандемами наотмашь… И заметьте, за казенный счет!

Наблюдая это стойкое небрежение национальными литераторами, я задаюсь вопросом: «Неужели там, за зубчатой стеной, никто не помнит, что именно националистически настроенные писательские ватаги в советских республиках, вывели и запустили идейный вирус распада СССР, а кое-где и возглавили штабы так называемых народных фронтов, выкинув черный флаг лютой русофобии. Сколько можно злить и унижать невниманием творческую элиту наших автономий? Неужели не понятно: чем меньше народ, тем большим авторитетом там пользуется писатель — гарант и хранитель национального языка. Зачем мы жонглируем тротиловыми шашками в нашем непрочном доме? Так и хочется, как в анекдоте, спросить: вы это нарочно или специально?»

Пытаясь уловить, хоть какую-то логику в подборе книг на стенде, я на самом видном месте обнаружил отдельный стеллаж, где в гордой самодостаточности выстроился чуть ли не весь длинный список «Большой книги». Тут уж организаторы никого не забыли, проявив любовную скрупулезность: имелась даже сброшюрованная верстка романа Губайдулинского «Учитель цинизма», еще не вышедшего в «Новом мире», но уже двинутого на премию. «Странно, — подумал я, — почему на федеральном стенде эксклюзивно пиарится одна из многих литературных премий?» Допустим, ее патронирует высокий чиновник агентства по печати Владимир Григорьев. Ну и что? Еще более высокий чиновник — президент Путин патронирует дзюдо, однако книг об этом виде спорта я почему-то не нашел. О том, что «Большая книга» давно выродилась в либеральный междусобойчик, а книги внезапных лауреатов вызывают коллективную оторопь и у читателей, и у книготорговцев, пишет теперь не только ЛГ, но, пожалуй, вся разумная пресса. Объясните мне, почему гости Пекинской ярмарки вынуждены получать представления о современной российской литературе, взирая на книжки номинантов этой подмоченной премии?

А ведь у нас, если кто забыл, есть правительственная премия в области литературы, которой отмечаются по большому счету значительные современные российские литераторы. В этом году премию получили блестящие писатели разных поколений: Андрей Турков, Юнна Мориц, Владимир Личутин, Валерий Воскобойников, Игорь Волгин… Имена! Вы думаете, я нашел их книги на федеральном стенде? Ничуть не бывало… Почему государственное учреждение пренебрегает авторами, отмеченными государственной наградой? Да, обладатели правительственной премии в отличие от баловней «Большой книги» обыкновенно не ходят на Болотную площадь, но разве это такой уж серьезный недостаток, за который можно вот так, открыто игнорировать авторов-лауреатов на федеральном книжном стенде? И опять же за казенный счет! При этом, конечно, в избытке красуются книги литераторов, «просящих бури», — Улицкой, Быкова, Акунина… Не будучи поклонником их творчества, я с уважением отношусь к их недавно проснувшимся мятежным чувствам, и если им выпадет доля «пуссирайток», я грудью встану на защиту. Но мне милы также и те литераторы, которым белый лист бумаги дороже белой ленточки. А вот почему «мирные» писатели не милы агентству по печати — это вопрос. Какой сигнал власть таким странным способом посылает литераторам? Бузите — и обрящете?

Ну-ну…

2012

Часть вторая

ВЫПИСКИ ИЗ ЛИЦЕВОЙ КНИГИ

Наверное, я был последним из писателей, соблазнившихся фейсбуком, который я сам для себя называю «лицевой книгой». Честно говоря, меня долгое время раздражали эти интернет-рапорты сетевой общественности о том, куда сходил, что видел, с кем выпил, а с кем поссорился. Впрочем, во времена моей литературной юности мы то же самое делали по телефону или за столиками в ЦДЛ. Что ж, сплетня и трепотня обрели силиконовые крылья: прогресс. Но, с другой стороны, из шелка можно делать не только ажурные «стринги», но и парашюты. Кто мешает? В самом деле, иной раз с тобой случается нечто такое, что необходимо довести до сведения не только единомышленников, но и врагов. А порой в голову залетают и любопытные мысли, актуальность которых хочется проверить, предъявив общественности. Вот и я предлагаю на суд читателей несколько выписок из моей Лицевой книги.

Юбилей

Вчера был последний порыв юбилейной бури. В театре Сатиры играли «Хомо эректус». 361-й спектакль. Зал (1200 мест) ломился. В конце зрители нас долго не отпускали. Ширвиндт поздравил меня с 60-летием и заставил поклясться перед «аншлагом», что 15 января я принесу новую пьесу. Поклялся. А ведь в 2003 году, когда я отдал свеженький «Эректус» в театр Сатиры, случилась странная история: почти все актеры, получившие распределение, накатали худруку письмо: мол, мы, нижеподписавшиеся, отказываемся играть в этом поклепе на демократическую Россию и либеральные ценности. Скандал! Приглашенный режиссер Долгачев, узнав мнение тогдашнего министра культуры, гордо слинял. Ширвиндт выматерился и вывесил новое распределение. История тянулась три года. Накануне премьеры позвонили из Московского правительства и предупредили: мы против постановки, у вас там голые по сцене бегают и женами меняются. Кто-то настучал Лужкову, и тот ярился на заседании правительства. Ширвиндт ответил: «Приходите на генеральную репетицию! Если увидите хоть одну голую жопу, снимайте!» И вот уже десять лет «Хомо эректус» — один из самых популярных спектаклей театра. Подробно об этой истории в моем эссе «Драмы прозаика», опубликованном в журнале «Нева» (№ 11), и в книге «Как боги», вышедшей днями в АСТ.

Недавно пьесу перевели и поставили в Венгрии. После премьеры спрашиваю у режиссера: «А почему вы убрали сцену, где Кошельков бьет жену?» «Для Венгрии это не характерно», — объяснил он. «У вас не дерутся в семьях?» «Дерутся. Но у нас другая проблема: жены бьют мужей…»

Когда Ширвиндт на сцене произнес «шестьдесят лет», я подумал, что это «цифросочетание», казавшееся месяц назад невероятным, стало уже для меня привычным. Так привыкаешь к дырке, оставшейся во рту от утраченного зуба.

Агенпоп

Позавчера выступил в Общественной палате, на заседании, посвященном Году культуры. Слава богу, власть, кажется, поняла, что самоокупаемость культуры — это такая же нелепость, как самоокучиваемость картошки. И видимо, после рамочного года культуры пойдут года, посвященные видам творческой деятельности: год музыки, год архитектуры, год театра, год кино, год живописи… Следующий объявлен годом литературы. Это правильно, ведь литература — основа. Пьеса — жанр литературы, сценарий — пьеса для кино, либретто — пьеса для музыкального спектакля… Кризис нынешних театра и кино во многом связан с кризисом литературы, который проявляется и в резком падении профессионального уровня произведений, и в развале самой писательской структуры. Вот результат: в обширном плане проведения Года культуры значится несколько сотен мероприятий, и лишь два-три закреплены за союзами писателей, которые всерьез никто не воспринимает. Основной распорядитель-манипулятор — Агентство по печати, организация, в сущности, рознично-полиграфическая, входящая в систему Министерства Связи, а по своей идеологии застрявшая в эпохе либерального шаманства. Не зря за ним закрепилась кличка «Агенпоп». Почему литература оказалась приписана к Министерству связи? Что за бред? Книги печатают на бумаге, а журналы рассылают? Да? Тогда отдайте скульпторов горнодобывающему ведомству: они же из камня ваяют! Бред! На открытии года культуры в Совете Федерации я поставил вопрос о возвращении писателей в ведение Минкульта, откуда их изъяли лет десять назад в результате чисто аппаратной интриги. Все поддержали: и Матвиенко, и Голодец, и Толстой… И что? Ничего. Правительство признало проблему важной, согласилось, что литературой должно заниматься профильное министерство и решило переподчинить Роспечать… в 2018 году ввиду организационной сложности процесса. Ага! Сложнейшее Министерство регионального развития прихлопнули за одну ночь, закрыли прямо в день заседания коллегии. И никаких сложностей. Это надо уметь — заблудиться в трех кремлевских елях.

Сколько мы просим власть: помогите навести организационно-правовой порядок в писательском сообществе, чтобы оно стало профсоюзом, гильдией, опорой (особенно молодым и пожилым литераторам), а не россыпью артелей по распилу остатков собственности. Уставы союзов писателей держат в тайне от самих писателей, как план «Барбароссы». Такой несменяемости кадров не знали ни Марков, ни Михалков, ни Брежнев. Руководительница одной организации в бегах, другой пьет на посту уже 25 лет и спит на своем руководящем столе. Никаких примет творческой жизни. Праздник детской книжки в Москве проводила «Литературная газета» — союзы писателей отказались в виду отсутствия возможностей. Знаете, что на наши «сосы» отвечает власть? «У нас демократия, и мы не можем вмешиваться в деятельность общественных организаций. Решайте свои проблемы сами!» Конечно, НКО — это совсем даже не общественные организации. А что же, например, банки свои проблемы сами не решают? У нас ведь рынок! Ну, лопнут и лопнут. Другие вырастут. Нет же, в кризис власть закачала в банковскую систему миллиарды. Почему? Что за двойной стандарт? Тетенька власть, сделай писателям в год литературы подарок — забери нас из Министерства связи, мы же не почтальоны!

И последнее. Предыдущий оратор Михаил Лермонтов, потомок великого поэта, сказал, что русский язык — главный носитель национальных кодов. А теперь откройте программу пленарных заседаний Общественной палаты и почитайте: «питч-сессия», «кофе-брейк», «панельная дискуссия»… Мы что, на панель вышли? Разве нельзя по-русски? У нас уже была элита, говорившая не на том языке, на котором изъяснялся народ. Кончилось это плохо…

Швыдкой комсомолец

Записывался в «Культурной революции» у М. Швыдкого. Тема: «Гибель европейских ценностей». Короче, закат Европы. Я, конечно, настаивал на кризисе европейских ценностей. Сначала моим оппонентом должен был выступить М. Веллер, но вместо него предстал актер и режиссер И. Яцук, полный проевропейского оптимизма. Почему Веллеру отказали в последний момент, я не знаю: он всегда говорил в тему. Видимо, энциклопедическое чревовещание выходит из моды. Спор с И. Яцуком вышел занятный, советую посмотреть, передачу покажут, наверное, в канун Нового года. Вообще, профессия актера — дело опасное: если знаешь наизусть все слова Гамлета из одноименной трагедии, то в какой-то момент тебе может показаться, что ты и есть Шекспир со всеми вытекающими последствиями.

Порадовался встрече с моим давним знакомцем М. Швыдким. Он был непривычно грустен, словно за границей у него заблокировали счет. Когда-то мы соратничали в комсомоле: я был секретарем комитета комсомола в Московской писательской организации, он в журнале «Театр». Встречались мы в Краснопресненском райкоме, который тогда возглавлял нынешний редактор МК П. Гусев. К чему это я так размемуарился? Ну, во-первых, положение обязывает — седьмой десяток как-никак пошел. А во-вторых, я глубоко убежден, что у людей моего поколения и достоинства, и дурь, и подлости, — всё тянется оттуда, из советской эпохи. И если человек старается не вспоминать о своем советском прошлом, следовательно там что-то не так, а значит, и здесь не эдак. Передача вышла веселая, очень на меня нападал один полиглот, фамилию, увы, забыл. Кажется, я не понравился ему на биохимическом уровне.

Но почему же так грустил Швыдкой? Уж не о европейских ли ценностях?

Культур-мультур

Был я в Кремле и слушал Послание президента Путина Федеральному Собранию. Меня иногда приглашают как редактора ЛГ, и если получается, я стараюсь бывать на таких мероприятиях. Интересно! Когда суверен обращается к правящему слою, на каком-то флюидном уровне ощущаешь реальные отношения лидера с политическим классом. В марте Президент провозглашал воссоединение Крыма с Россией, а я сидел в Георгиевском зале так, что мог видеть физиономии членов властной команды. У некоторых было такое выражение лица, словно в Чикаго скончалась любимая бабушка. На сей раз я тоже заметил кое-что любопытное. Во время первой части, когда Путин формулировал основы сопротивления западному игу, вокруг покряхтывали и сопели наши гормональные либералы, а патриоты радостно кивали. Но когда он заговорил о послаблениях бизнесу, об амнистии капиталов, облегчении налогового бремени, роли поменялись: сытые державники затосковали, а либералы счастливо запереглядывались, как родственники невесты, оказавшейся вопреки ожиданиям, девственницей.

Мы, труженики культуры, сидели кучкой и ждали последнюю часть Послания, в конце по обычаю доходит речь и до «надстройки». Под занавес Года культуры мы надеялись на более подробный разговор об этой сфере и даже к какому-то прорыву, в смысле финансирования, которое при советской власти было остаточным, а теперь стало ошметочным. Послание кончилось, а до культуры так дело и не дошло. Мы переглянулись, будто обманутые дольщики. Увы, наша государственная система давно относится к культуре как к прическе. Поясню сравнение: держава — тело. Власть — голова, промышленность — пищеварение, оборона — мускулы, а культура… так себе… — шевелюра. Ну, поредела, ну, забыли помыть, ну, облысение, ну, перхоть… Не смертельно! Вот если финансовый запор — тогда беда! А тут кудри… Мы же отцы нации, а не парикмахеры…

Ой, напрасно! Не случайно у библейского персонажа — вся сила таилась в волосах. Да, мы вернули политический суверенитет, да, стараемся вернуть экономический, но культурного суверенитета у нас нет. Вообще. А ведь это главное. Кинотеатр, где с утра до вечера мы смотрим американские фильмы, — это, в сущности, виртуальный гарнизон оккупационных войск. Обидно. Стыдно! Может, именно поэтому в Послании культуру и опустили — в хорошем смысле слова.

Читка

Вчера читал пьесу «Женщины без границ» в театре «Модерн», которым 27 лет руководит Светлана Врагова. Этот театр я люблю — пересмотрел почти весь репертуар, а «Екатерину Ивановну» — не единожды. Да и место для меня особенное. Здесь, в здании Хлебной биржи, при Советской власти был дом пионеров Первомайского района, здесь я начал искать себя, пометавшись по всем кружкам — от духового до изобразительного. Актеры пьесу слушали со сдержанным интересом, как и подобает коллективу интеллектуального театра. Мое сочетание мистики, социальной сатиры, бытового юмора и психоаналитической чувственности, вроде, понравилось. Врагова сразу нашла аналогии, например, с Феллини и сымпровизировала возможную режиссерскую трактовку, по-моему, интересную. В театре загадывать никогда нельзя, но не исключено, что премьера состоится в конце сезона. Как сказал ведущий актер «Модерна»: «Спектакль обречен на успех». Кстати, в «Сатире» «Женщины без границ» шли семь лет на аншлагах и закрылись по печальному поводу: смерть замечательного З. Высоковского, игравшего учителя героини, и серьезное заболевание двух главных исполнительниц. А в Иркутске триумфально прошла премьера моей комедии «Халам-Бунду, или Московское сафари». Билеты проданы на несколько месяцев вперед. Да и «Как боги» во МХАТе им. Горького идут при небывалой наполняемости огромного зала — 1600 мест. Кто бывал в конурках ДОКа и «Практики», понимает, о чем речь. Почему я так беззастенчиво себя хвалю? С удовольствием замкнулся бы в бронзовой скромности. Но мне, как главному и успешному оппоненту «новой драмы», театральная критика объявила бойкот. Ну, не нравлюсь я им по всем пунктам, в том числе по «пятому», и объяснять, почему мои пьесы собирают залы и держатся в репертуаре десятилетиями, ни себе, ни читателям они не собираются. Зачем? Друзья взялись за руки и чужих пускать в свой хоровод не желают. Одно утешает: замолчать в искусстве можно только того, кто говорит шепотом.

Случай с Прилепиным

Вчера поздно вечером позвонил хороший человек и спросил: «Ты проголосовал за лауреатов „Большой книги“»? Я ответил, что в этот окололитературный «лохотрон» давно не играю. «Проголосуй! — задушевно попросил он. — Понимаешь, либералы тащат Светлану Алексиевич и заваливают Захара Прилепина, ей ставят десять, а ему ноль, нарочно за патриотическую позицию. Разрыв минимальный, буквально несколько баллов. Поддержи, сделай как они!» Сознаюсь, «Обитель» я так и не осилил, хотя дважды принимался читать. Не мое. Не люблю прозу со спущенными чулками. Да и писать сегодня про ГУЛАГ такое же «безумство храбрых», как в 1937-м повествование о декабристах «во глубине сибирских руд». Впрочем, и патриотизм автора напоминает мне корпоративную майку, какую вручают при поступлении на фирму. «Знаешь, не буду я голосовать… Много лет уже не голосую…» «Я тебя прошу! — взмолился хороший человек. — Нашему издательству это очень нужно!» А печатаемся мы с создателем «Ботинок, полных теплой водки» в одном и том же крупном издательстве. И я, грешно-слабый, все-таки сделал это. Не смог отказать хорошему человеку. Но главное: чувство справедливости сдетонировало с бинарной оппозицией «патриот-либерал» и получился направленный взрыв. Не исключено, что именно мои баллы сыграли решающую роль, хотя возможно хороший человек в тот вечер обзвонил еще дюжину экспертов, и кто-то не устоял, как и я. Не важно. Механизм «олаурячивания» незатейлив и, в сущности, к самой литературе отношения не имеет. Но вот что печально: если признание (в том числе и премиальное) приходит к автору раньше мастерства, то мастерство не приходит к нему уже никогда. Во всяком случае, за сорок лет работы в литературе обратных примеров мне видеть не доводилось. Всё! Выхожу из жюри БК, а то через год снова позвонит кто-нибудь и скажет, что талантливый молодой писатель потерял на баррикадах демократии полромана, но за оставшуюся половину ему непременно надо дать премию. И я не смогу отказать. Парень-то прямо с баррикад!

Сообщение пресс-службы ПБК 03.12.2014

Член Литературной академии (жюри) «Большой книги» г-н Поляков Ю.М. в очередной раз оскандалился, заявив в социальной сети Facebook, что голосовал в девятом сезоне под давлением неназванного собеседника. В связи с этим мы должны дать несколько комментариев.

1. В составе жюри литературной премии более ста человек. Члены жюри, которое состоит из ведущих литературных критиков, редакторов, издателей, деятелей культуры, представителей медиа-индустрии и бизнес-сообщества, и представляет самые различные взгляды и литературные вкусы, голосуют независимо. За все девять лет работы не было ни одной жалобы и даже намека на какое-либо давление. Мы уверены: ни дирекция премии, ни совет попечителей — ни один человек, имеющий отношение к премии, никогда не опустился бы до такого поступка. Считаем данное высказывание ложью и — с учетом особенностей личности высказавшегося — вполне понятной попыткой уже не первый раз повредить репутации премии «Большая книга» и Литературной академии.

2. Г-н Поляков и возглавляемая им газета неоднократно высказывали недовольство итогами голосования, а также «столичностью» премии, «игнорированием провинции» и т. д. Сам г-н Поляков за эти годы имел право лично выдвинуть 9 произведений, его газета — еще 45: как и любое другое СМИ, по 5 в каждом сезоне. Вместо бесконечной критики можно было повлиять на итоги премии, номинировав неизвестные таланты. Однако за девять лет не было выдвинуто ни одной работы!

Представляется, что г-н Поляков Ю.М. уже давно настаивает на своем особом месте в литературе. Он считает свой бюллетень «решающим», свою позицию «определяющей». Мы не беремся судить, чего тут больше — писательской зависти, каких-то маний или неудовлетворенных амбиций. Мы относимся к репликам г-на Полякова Ю.М. с жалостью. И, судя по многочисленным звонкам и письмам — не только мы. Возможно также, что резкий тон высказываний о «Большой книге» возник как раз после того, как эксперты премии не включили произведение г-на Полякова в «Список финалистов». Нас не удивляет, что после этого решения член совета экспертов, работавшая под началом г-на Полякова, лишилась работы в «Литературной газете». Можно ли в таком случае ставить под сомнение объективность, непредвзятость и высокую нравственность г-на редактора?

3. В связи с признанием в нечестности и недобросовестном голосовании, дирекция премии сегодня поставила перед Советом попечителей вопрос об исключении г-на Полякова из состава жюри.

Мой ответ супостатам

По поводу комментария, размещенного на сайте премии «Большая книга» (ПБК), имею сообщить следующее.

1. Репутации ПБК повредить невозможно, как невозможно повредить репутации женщины известного поведения.

2. В самом деле, кажется, в 2005 или 2006 профессор-литературовед В. Агеносов, несмотря на мои насмешки, номинировал на ПБК мой роман «Грибной царь», который не вошел даже в длинный список, о чем я профессора и предупреждал, догадываясь, зачем учреждена эта самая премия. С тех пор «Грибной царь» переиздан более десяти раз, экранизирован, инсценирован, переведен на иностранные языки. Если вы мне назовете хоть один роман, получивший ПБК и имевший потом такую же судьбу, я уйду в монастырь.

3. Действительно, какую-то сотрудницу в ту пору уволили из ЛГ, ибо, подобно большинству экспертов ПБК, она ничего не смыслила в литературе.

4. Свое несогласие с принципом отбора книг, а главное с тем, как их пропускает сквозь экспертный сепаратор человек с говорящей фамилией «Бутов», я высказывал не только в ЛГ, но и на страницах газеты, издаваемой оргкомитетом ПБК. Призывал: ставьте каждый год нового модератора, меняйте экспертов, зовите людей разных взглядов — вы увидите другую литературу. Нет, все оставили как есть. В тот год меня уговорили стать сопредседателем жюри ПБК, рассчитывая, видимо, повязать кровью зарезанных литературных младенцев. Я согласился из любопытства. Увиденное вблизи лишь укрепило мой скептицизм, и я больше никогда не участвовал в голосовании, отдавая присланные мне, как члену жюри, книги номинантов рецензентам ЛГ (не покупать же эту за редким исключением чушь в магазине!) Увы, в силу занятости и незначительности явления, именуемого «Большой книгой», я так и не удосуживался по почте послать заявление о выходе из этой кассы взаимной помощи литературных второгодников. Послал через фейсбук — так вышло. Но экспертное сообщничество решило задокументировать мой добровольный уход и поставило «херем» на голосование. Молодцы! Перед банкирами и Агенпопом (Роспечать) надо отчитываться.

5. Пресс-служба ПБК, кажется, обронила в мой адрес слово «зависть»? Боюсь, бедные, вы имеете о реальной отечественной литературе такое же представление, как оклахомские бакалейщики о Великой русской равнине. Кому завидовать? Напишите в три столбика имена лауреатов Букера, ПБК и Нацбестселлера за последние 10 лет, потом попытайтесь вспомнить, кто что написал, а главное — зачем? И вам станет смешно. Конечно, я завидую… Гоголю, Чехову, Булгакову, Катаеву… Если вы завидуете Юзефовичу, то о чем нам говорить?

6. Последнее. Херем православному не страшен.

Человек года

Позавчера я стал «Человеком года» по версии Русского Биографического Общества, созданного 20 лет назад Св. Рыбасом — другом моей литературной юности и спасителем. Однажды в Болгарии я жестоко подавился куском мяса и стал задыхаться, синеть… Рыбас вынул наваху, которую всегда носил с собой, и сказал: «Держите его — буду вскрывать трахею!» Я так испугался, что выперхнул роковой кусок и дожил до шестидесяти к ужасу «Большой книги». Но это я так, к слову.

Компания у нас, людей года, подтусовалась хорошая: Патриарх Кирилл, В. Путин, Н. Назарбаев, А. Лукашенко, Си Цзиньпинь… За них, конечно, дипломы получали представители. Сам пришел только член Политбюро ЦК КПСС О. Д. Бакланов и прочитал стихотворение «Клеветникам России». «Оставьте, это спор славян между собою…» Про Украину.

Из работников культуры «очеловекогодились», кроме меня, Ю. Соломин, В. Хотиненко, Н. Михалков, отец Дм. Смирнов, мать-игуменья Варвара. Михалков пасхально улыбнулся, поздравил меня и пожал руку. Я дрогнул, как от «Солнечного удара». Неужели прощен? Дело в том, что года три назад я напрямки рассказал Никите Сергеевичу, какой окололитературный бомжатник устроил в Доме Ростовых некто Переверзин, преемник его легендарного отца на посту председателя Международного сообщества писателей. И, кажется, я тронул больное место почтенной семьи. Дальше больше: в ЛГ вышла резко критическая статья о фильме «Цитадель». При всем совокупном уважении к вкладу Михалкова-сына в отечественную культуру я твердо убежден: генералиссимус, посылающий на штурм крепости бойцов с черенками от лопат, мог возникнуть только в воспаленном мозгу потомственного антисталиниста вроде Николая Сванидзе, но не в патриотических извилинах Никиты Сергеевича. Конечно, автор обиделся и где-то сказал по поводу какого-то супостата, мол, хочется обернуть биту «Литературной газетой» и дать по голове. Не мне, а супостату. Но все равно, сильно вымолвлено! Я тоже обижаюсь, когда меня критикуют, особенно люди, близкие по взглядам. Брань того же Быкова не только на вороту у меня не виснет, а и вообще воспринимается как бормотание пьяного туарега. А вот обидев Михалкова, пусть и от всей души, я переживал. Но он, как человек года, мне, как человеку того же года, пожал руку, и на душе теперь, словно в парфюмерном отделе…

Смерть козленка

Вчера я был на предпоследнем спектакле «Козленок в молоке» в театре имени Рубена Симонова. 536-й спектакль. И всегда на аншлагах. Премьера состоялась в 1999-м. Поставил Эдуард Ливнев. Поскольку театр — искусство коллективное, и успех зависит не только от автора пьесы, но и от режиссера, актеров, художника, композитора и т. д., могу сказать прямо, не боясь обвинений в «самоканонизации»: да, мы создали легендарный спектакль. Во всяком случае, пока никто не смог назвать мне современную вещь, которую играли бы столько лет, столько раз и с таким успехом. Аналогов нет. Вот и вчера — зрители буквально стояли в проходах. Моих гостей едва притулили на стульях. Когда в конце мы с Ливневым вышли на поклон и сообщили о безвременной кончине «Козленка», по залу пробежал стон удивления: почему? Ведь в репертуаре театров так мало спектаклей о нашем времени, тем более — комедий. Почему закрывается столь успешный спектакль, фактически много лет кормивший весь творческий коллектив? Пришлось объяснять: в силу стечения объективных и субъективных факторов театр имени Симонова ликвидируется, точнее, переходит в федеральное подчинение, становится подразделением театра им. Вахтангова. «Ну и хорошо! — воскликнул кто-то. — Будут играть „Козла“ (так любовно звали свой спектакль сами актеры) на большой сцене. Это же логично!» Увы, в театре логика еще более редкий гость, чем в российском либерализме. А выдающийся литовский режиссер Римас Туминас, возглавляющий не первый год наш знаменитый академический театр, не допустил на вверенную ему сцену еще ни одной современной русской пьесы. Возможно, это его личный вклад в антироссийские санкции Евросоюза, куда входит Литва. Не знаю. Таким образом, вероятность сохранения «Козленка» на той самой сцене, где он явился на свет, маловероятна. Но я за судьбу инсценировки спокоен. Не так много у нас в Отечестве аншлаговых комедий-долгожительниц. Режиссеры, не пораженные «золотомасочной» плесенью, за такими пьесами гоняются. Мне уже поступают предложения. Кстати, у Симонова «Козленка» играли в версии, созданной совместными усилиями автора, драматурга Е. Исаевой и режиссера Э. Ливнева. Но в этом году я написал новую инсценировку, в которой учел опыт многолетней сценической жизни «Козла». В последний раз спектакль сыграют 28-го декабря. Никого не приглашаю, так как все билеты давно проданы.

А вот еще случай…

Белорусское начальство пригласило меня на книжную ярмарку в Минск как раз в ту пору, когда «нормандская четверка» — Путин, Меркель, Олланд и Порошенко — затворилась в столице Белоруссии для переговоров о замирении Новороссии.

Утром, с поезда, я отправился с коллегами в выставочный павильон, к стенду России. Так и есть, как обычно: ни одной моей книги на стеллажах не оказалось, хотя современная наша литература была представлена подробно. Тут тебе и молодежь, еще не знающая, что двести страниц с разными словами — это еще не роман. Тут тебе, конечно, и ПИПы. Напомню, термин «персонифицированный издательский проект» (ПИП) я предложил лет десять назад, чтобы как-то отделить реально существующих писателей от имен и фотопортретов, красующихся на обложках книг, которые без устали и по дешевке строчат бригады литературных «вьетнамцев». За минувшие годы ПИПов стало еще больше, они из развлекательных жанров просочились в лауреатскую прозу и даже влились в общественную жизнь, поучая нас из телевизора. Вот уж позабавятся будущие литературоведы…

Но я отклонился. Итак, отсутствие моих книг меня не удивило. Так бывает почти на всех ярмарках, кто бы ни организовывал стенд, ибо музыку всегда заказывает Роспечать, а для Роспечати я давно стал подобен арабу у Стены плача. И кто бы тендер ни выиграл, все равно на стендах собирается этакий либеральный автомат Калашникова. Писателей русского направления, с «патриотической щекотливостью» (выражение Пушкина) вы там почти не найдете, ибо доминирует круг «Большой книги», страшно узкий, далекий от народа, да и от литературы, за редким исключением.

Этой зимой в Минске воплотить грезы Роспечати о РФ-литературе доверили Книжному союзу, организации важной, достойной, с которой меня связывают дружеские отношения. Но все равно на стенде не нашлось ни одной из пяти моих книг, вышедших за минувший год, между прочим, в АСТ, а не в издательстве «Талдомский рабочий». Почему так получается? А потому что главроспечатник г-н Григорьев давно воспринимает меня как невыводимое пятно на пасхальных брюках российской словесности, но вывести все-таки пытается. В частности, делает он это с помощью недопущения моих книг на стенды. Должен сознаться, я плачу ему тем же, считая одной из песьих мух (см. Египетские казни), напущенных на русскую литературу. О чем пишу часто, в том числе и сейчас.

Кстати, «Российская газета» сделала г-ну Григорьеву на 55-летие подарок — выпустила юбилейный четырехполосник под своим державным логотипом. Там Елена Ямпольская и автор этих строк, часто критикующие Роспечать, представлены карикатурными снимками и вымышленными интервью, в которых мы несем полный патриотический и конспирологический бред, оттеняя ум, честь, совесть и общечеловеческий облик юбиляра. Знаете, я, например, не в восторге от Чубайса, не скрываю этою, но никому в голову не пришло подарить мне к 60-летию пасквиль на «рыжего аллергена русской истории». А тут вдруг такой гешефт от «Российской газеты», обычно робкой, как заблудившийся страусенок.

Взглянув на стенд, я отправился по своим делам, в частности, по поводу постановки в Белоруссии моих пьес. К вечеру мне в гостиницу позвонила милая дама из Книжного союза и проворковала, как весенняя горлица:

— Юрий Михайлович, не забудьте, пожалуйста, завтра в 10 утра вы вместе с г-ном Григорьевым встречаете у российского стенда Александра Григорьевича Лукашенко и рассказываете о современной нашей литературе.

— С какой стати?

— Так в протоколе. Вас должны были предупредить.

— С какой стати я буду встречать президента у стенда, где нет ни одной моей книги? Президент просто не поймет, почему его приветствует такой мелкий литератор. Пусть это сделает более достойный! Георгий Пряхин, например.

— Вы серьезно?

— Абсолютно.

На том конце провода несколько минут было мертво, как в остывшем крематории.

— А что же делать?

— Не знаю.

— Но где же мы возьмем ваши книги?

— Обычно их берут в магазинах. Можете спросить у почтенного президента Книжного союза Сергея Вадимовича Степашина. Он не раз говорил, что я один из его любимых писателей. Вот уж удивится!

На том конце провода беззвучно зарыдали.

— Я вам перезвоню…

— Жду!

И что вы думаете? Через полчаса дама действительно перезвонила и голосом новобрачной сообщила:

— Ваши книги на стенде. Придете?

— Куда я денусь? И так бы пришел. Нас воспитывали партия и комсомол. Честь державы дороже личных амбиций.

Утром я и Григорьев, сжав зубы в сподвижнической улыбке, томились у стенда России, как Монтекки и Капулетти в президиуме «Единой России». Но тщетно ждали мы. Общеизвестно: судьбоносные переговоры затянулись, шли 16 часов, белорусский президент, будучи хозяином и гарантом, не сомкнул глаз. Видимо боялись, что Порошенко, вскормленный на шоколаде, не перенесет горьких путинских пилюль.

Вот такая мелкая личная байка на полях Большой Истории.

Часть третья

«ПИСАТЕЛЬ У ДИКТОФОНА»

Интервью — коварный жанр. Даже самый осторожный и уклончивый говорун в беседе с умным журналистом невольно пробалтывается и выдает то, что старательно прячет в творчестве или публичной деятельности. Иллюзия сиюминутности и необязательности заставляет человека в интервью быть гораздо искреннее, чем он обычно себе позволяет. Кстати, именно поэтому редкий политик или труженик культуры отваживается, собрав свои журнально-газетные откровения в книжку, выставить на суд современников. Для иных политиков, особенно выходцев из либерального клана, это равносильно политическому самоубийству, ибо гибкость, доведенная до беспозвоночности, мало у кого вызывает уважение. Да и мастерам культуры, припадавшим на протяжении жизни к грудям разных идейно-эстетических кормилиц, это опасно. Подобный невольный дневник может повредить им не хуже подмоченной кредитной истории. Не дадут гранта, и хоть по миру иди. Впрочем, многие так и ходят по миру: то у Сороса поканючат, то у Госдепа… Сболтнуть в интервью лишнее особенно опасно теперь, когда иные писатели, особенно молодые, больше заботятся о своей репутации в просвещенных кругах, нежели об уровне текстов, которые сочиняют. Кстати, Достоевский в глазах передовой русской интеллигенции 19 века был чуть ли не мракобесом, а уж передовая нерусская интеллигенция просто тряслась от негодования, читая «Дневник» писателя». И что? Ничего?

Перед вами несколько моих интервью последних двух лет.

Победа вошла в генную память народа

Код поколения

— Юрий Михайлович, вы представитель не воевавшего поколения, но на тему войны писали и высказывались не раз. Скажите, а это корректно — судить о тех событиях и спорить о них людям, «ее пороха не нюхавшим»?

— Без сомненья. Кстати, развернувшаяся сегодня дискуссия, по большому счету, не нова. Об этом как-то подзабыли, но впервые я оказался на острие сходных споров о Великой Отечественной войне в конце 70-х, после того, как напечатал цикл стихов о войне «Непережитое». Смысл претензий был тот же: почему поколение не воевавших пишет о войне. Я ответил статьей «О праве на чужую боль», высказав точку зрения, которой придерживаюсь и поныне. Война была грандиозным испытанием, задевшим весь организм народа и страны до мельчайшего капилляра. Жуткие потери и героический подъем, испытанный тогда, — все это вошло в генную память народа.

— Что называется — вошло в кровь?

— Можно сказать и так. К слову, теперь известно, что по наследству передаются не только мутации, но и некий приобретенный опыт. Механизм только другой. Так что академик Лысенко был не таким уж мракобесом. На его холодостойких сортах зерновых в войну продержались. Лучше поэта Н. Дмитриева, моего сверстника, об этой кровной памяти не скажешь:

В пятидесятых рождены,

Войны не знали мы, и все же

В какой-то мере все мы тоже

Вернувшиеся с той войны…

Историческая память неистребима, пока жив народ, поэтому ее стараются исказить и перелицевать, вывернув наизнанку…

— Память памятью, но согласитесь — нападок на нашу Победу много…

— Увы, сложилась целая субкультура циничного, небрежного, снобистского или сверхкритического отношения к Победе и войне. Откуда? В СССР о многом не принято было говорить, и напрасно. Хотя слово «политкорректность» пришло к нам только в 90-е, Советский Союз был страной истошной политкорректности, многие темы табуировали из интернациональной деликатности.

— Например?

— Например, не принято было говорить о предыстории иных стран так называемой народной демократии. Никто даже не заикался, что Польша собиралась напасть на нас вместе с Германией. Если бы Гитлер не передумал, проглотив сначала «кичливого ляха», так бы оно и случилось. А теперь все изумляются, что внуки Пилсудского в санкционном раже бегут далеко впереди американского паровоза.

— Ну, какая-то информация об этом просачивалась…

— Минимальная! И все очень удивились, когда в конце 80-х все загнанные внутрь противоречия и тлеющие конфликты вскрылись, полыхнув.

— Вот тут вам придется пояснить подробнее.

— Смотрите: после Победы в состав СССР вошел ряд территорий, население которых воевало в союзе с немцами: Западная Украина, Прибалтика… Разве те, кто поддерживал немецкий режим, после войны аннигилировались?

— Да нет.

— Бандеровцам давали десять лет, и они возвращались домой еще не старыми, способными оставить потомство. К тому же, Хрущев, заигрывая с влиятельной украинской элитой, свернул жесткую борьбу с остатками бандеровщины и даже досрочно выпустил многих сидевших за участие в УНА-УНСО. А вот те, кого они зверски убили, десятки тысяч, не вернулись и не дали потомства! Теперь мы изумляемся, откуда в Киеве свастика? А что случилось с еврейским населением Вильнюса, которое просто исчезло, как и не было? Кто это сделал? Прощенные деды тех, кто сегодня громче всех кричит о «советской оккупации». При этом они не были, заметьте, поражены в правах: работали, вступали в партию, порой занимали высокие руководящие посты…

Неполиткорректно? А что делать… Правда!

— Неужели были такие примеры?

— Ну, как же. Откуда в верхушке ЦК компартии Украины, прежде всего идеологической, оказалось столько «западенцев»? Кто того же Кравчука с его «непростой» анкетой двигал во власть еще при коммунистах? Никто и не пытался анализировать те или иные назначения с точки зрения, я бы сказал, не национальных, но культурно-исторических наклонностей. Считали, если человек — член КПСС, он не может быть антипатриотом или антисоветчиком. Еще как может! Почти все первые секретари союзных ЦК оказались сепаратистами, начиная с Ельцина.

— Однако возникновение антипатриотических настроений в стране, победившей фашизм, все-таки кажется патологией.

— Почему же? Скажу и о том, о чем вообще не говорят. Оппозиция Сталину, троцкистская, военная, номенклатурная планы переворота связывала, в том числе, и с разгромом СССР в войне с немцами. Скажете: дикость! Почему? Ведь те же самые люди за четверть века до того желали поражения царской России в германской войне и на этом взяли власть. Разве они не могли желать поражения сталинскому СССР, второй раз пройти тем же путем?

— Что, мол, вы на Тухачевского и иже с ним напраслину возводите?

— Какая напраслина? Почитайте материалы операции «Клубок». Замечательный историк Ю. Жуков рассекретил. Есть примеры намеренного «подрыва» военного потенциала страны. Так, еще Ягода в ходе спецоперации «Весна» «зачистил» многих русских офицеров, имевших опыт германской войны. Их убирали как профессионалов. Кто убирал? Армейский комиссар Гамарник и прочие участники военного заговора. Да, к 41-му прогерманское лобби разгромили. Но семейная традиция — тоже вид исторической памяти. Если ты ненавидишь Геракла, то и все его подвиги тебе отвратительны. Со Сталиным и Советской эпохой примерно то же самое. Удивляюсь, как они пользуются электричеством Днепрогэса, плавают по каналу Волга — Дон?

Большая «заказуха»

— Честно говоря, для меня это несколько неожиданный поворот беседы. Я думала, вы будете во всем винить Запад.

— Теперь займемся Западом. Тамошняя пропаганда постаралась подточить чувство победителей у наших людей. Они ведь, европейцы, дружно легли под Гитлера. Почему же не опустить упорных русских хотя бы виртуально. Впрочем, в 90-е и наша государственная информационная политика была до оторопи антипатриотична, а в отношении Великой Отечественной войны просто кощунственна. Помню, в 98-м в эфире доказывал теле-троллю по фамилии Лобков, что комсомол и гитлерюгенд не одно и то же, а он не верил. Считали, чем быстрее гордость победителей заменят на чувство вины, тем проще будет войти в семью цивилизованных народов и улечься на коврике в азиатской прихожей. А пока народ чувствует себя победителем, ему трудно внушить, что живет он неправильно.

— Победителей не судят…?

— Может, и судят, но только не побежденные. Не немцам учить нас человеколюбию. А подтачивали потихоньку, грамотно, скажем, разговорами о потерях. Никто не спорит: они огромны! Мы как-то сцепились по этому поводу в эфире с Познером. Я спросил: вы помните, сколько из этих миллионов относится к потерям военным, а сколько составляет мирное население?

— Цифры чудовищные, это известно.

— Соотношение лишний раз показывает, что наше дело правое. Мы потеряли на миллион солдат и офицеров больше, чем немцы. Причем, значительная часть наших погибла не в сражениях, а в концлагерях, в плену. Они потеряли около 7 миллионов военных, мы — около восьми. Остальные двадцать миллионов человек — это потери нашего мирного населения. У немцев гражданских погибло около миллиона, да и то в основном под бомбами союзной авиации, которая, кстати, обеспечила до 90 процентов разрушений на территории рейха. Взять тот же Дрезден, стертый с лица земли. Но Познер, не ответив, ушел на рекламу…

— Вы хотите сказать, что существует проект…

— Без проекта даже собачью будку не строят. На развенчание нашей Победы Запад бросил огромные средства! Сколько в Голливуде сняли фильмов про то, как американцы вопреки бестолковым русским одолели Гитлера! Перебежчик Резун совсем не случайно взял в качестве псевдонима фамилию великого генералиссимуса Суворова и огромными тиражами издавал «антипобедные» книги со скоростью несушки-рекордсменки. Спрашиваю знакомого издателя: «Что, хорошо берут?» Отводит глаза, мол, это многоходовая негоция… Понятно? Еще недавно на полках томов про героев рейха было в разы больше, чем книг о героях СССР. Но на подобное тогда закрывали глаза. Теперь спохватились.

— Вот объясните — почему? Нет, почему так себя вела интеллигенция?

— Возникла некая цеховая мода на скептическое отношение и к советскому периоду в целом, и к войне, в частности. Строй был неправильный, а значит, Победа тоже. Внес лепту и Солженицын — человек пострадавший и придавший своей обиде многотомную основательность. Он и «вбросил» информацию про 70 миллионов погибших в ГУЛАГе, умножив число жертв чуть больше, чем на порядок. Кстати, в «Архипелаге» вполне приязненно изображены бандеровцы.

— На святой авторитет замахиваетесь?

— Отмахиваюсь, ибо за полемику с Н. Д. Солженицыной «Российская газета» устроила мне проработку в духе «Правды» 30-х годов. Думал, исключат из «Единой России». Но я подметил интересную вещь. У нас почему-то охотнее канонизируют деятелей культуры, которые так или иначе ссорились со своей страной, и, желательно, вообще эмигрировали, хотя бы на время. Сигнальчик наивным: если будешь честно жить и работать в своей стране, не встанешь, несмотря на обиды, в строй ее хулителей, то классиком тебе не быть.

— Жестко вы…

— Почему же? Вот прогремело 90-летие Эрнста Неизвестного. Он уехал из СССР сам — его, кстати, не высылали, как Солженицына.

— Но его выдавливали…

— Ух, ты! А как выдавливают? Я вам скажу: заказов не дают, морят безденежьем, голодом. Но Неизвестный сделал памятник Хрущеву и выбросил, по собственному признанию, немалый гонорар в окно. Тогда, значит, и меня выдавливали, запретив «ЧП районного масштаба» и «Сто дней до приказа». Но я же не выдавился! Выдавился тот, кто хотел выдавиться.

— Вас это задевает?

— Почему? Меня задевает другое. Мы отметили 90 лет Неизвестного широко. А почему замолчали 90-летие братьев Ткачевых? Блестящих живописцев! Фронтовиков! Один из них, кстати, потерял на войне руку. Кто заметил их юбилей? Почти никто. Да, они не уезжали, не ссорились с Советской властью. И что? Стали хуже картины писать? Или вот, пожалуйста, за четыре года до столетия упомянутого Александра Солженицына по городам и весям уже разосланы циркуляры, как должно этот юбилей праздновать. А постановление о столетии Константина Симонова, которое грянет через полгода, подписано на днях. Бедный автор «Жди меня» не догадался сжечь партбилет и выдавиться за границу…

— По этому поводу и правда «эфир молчит»…

— Эх, пропадать так с музыкой! Не вытерпев положенных десяти лет после смерти, без всякой круглой даты поставили в Москве памятник Ростроповичу. Хорошо? Очень! Но Георгию Свиридову в этом году сто лет. Ни гу-гу. «Литературка» в отчаяньи объявила сбор подписей за установку памятника великому композитору. Вы думаете, хоть кто-то из начальства позвонил? Никто. Даже из Союза композиторов не удосужились. Увы, Свиридов сочинил гениальную «Метель», а плюнуть в Политбюро забыл! Это целая идеология: поссорься, наскандаль, выдавись, и тебя вернут с почестями. А вы еще спрашиваете, где патриотичные деятели культуры? Удивительно, что такие вообще у нас есть…

Соринки и бревна в глазу

— Мне кажется, вы подводите к мысли о том, что идея неприятия страны закладывается с «младых ногтей», я правильно понимаю?

— Именно так. Выросло целое поколение идейных скандалистов. Я не против скандала в искусстве, но он должен быть творческим взрывом, а не вычисленным бизнес-планом. Почему без конца снимают фильмы о смертных штрафбатах, злобных политруках, безжалостных особистах, кровавых генералах, отдающих дурные приказы. Потому что иначе на фестивали, особенно в Европу, не возьмут. За «Балладу о солдате» нынче не дадут даже копыта от «Кинотавра».

— А что Вы не приемлете в современных фильмах о войне?

— Есть и удачи. Например, «Дорога на Берлин». Но их мало. Удивительно: нашим киношникам дают большие деньги к славным датам, а у них все время выходит какое-то поношение, пошлятина или пакость, как в фильме про поручика Ржевского, снятом к 200-летию победы над Наполеоном. Спрашиваешь: «Вы спятили?» Отвечают: «Ну, это же сказка на военную тему, как у американцев!» Но в их-то сказках они самые лучшие. А в наших сказках мы почему-то самые худшие. Правда, интересное кино?

— Заказная неправда, с вашей точки зрения?

— Да, именно так. Неправда под видом борьбы за достоверность. Или сказка, где наш прежде находчивый Иван-дурак стал кретином.

— Вы видите в происходящем специальное передергивание исторических фактов?

— Конечно. Задача любым способом, в том числе с помощью искусства, убедить народ, что семьдесят лет он скитался по тоталитарной пустыне, зачем-то воевал с культурными нациями, пока его не вывели, сами знаете куда и сами знаете кто…

— Для вас это — как… пакостить в своем доме?

— Для меня — да. Но есть люди, которые считают иначе. Позиция иных либералов проста: в душе они полагают: если бы победили немцы, мы бы жили в Европе. Смердяков окончил МГУ и устроился на ТВ.

— Воевал бы хуже, дед, пил бы баварское?

— Примерно. И не надо упрощать, считать, что это позиция каких-то уродов. Нет, увы. Например, не обижайтесь, но Варламу Шаламову добавили срок за то, что он в заключении агитировал за победу Гитлера. К сожалению. Это опубликовано и, увы, документально подтверждено: он уверял, что Сталина можно одолеть только с помощью немцев. Кстати, автора «Колымских рассказов» арестовали как члена подпольной троцкистской организации. Это не умаляет его большой талант, но объясняет жестокую его судьбу.

А судьи кто?

— Вы недавно резко выступили с критикой либералов, заметив в том числе, что пора создавать худсоветы. Тогда вопрос. А судьи кто? Кто будет судить и решать, что хорошо и патриотично, а что — плохо и вредно?

— Людей, настроенных патриотично и при этом профессионально понимающих, как работают механизмы передергиваний и подмены, у нас немало, кстати, и среди честных либералов тоже. Я вообще против того, чтобы противопоставлять либерализм и патриотизм. В большинстве стран они не антиподы, а союзники, соратники. Худсоветы по своему составу должны отражать все многообразие мнений и позиций. Но поскольку нормальных людей всегда больше, чем самоликвидаторов, я за работу таких советов спокоен. Именно поэтому сама идея общественного контроля вызвала взрыв. Визжат, как обесчещенные весталки! Мотивация такая: на Западе сразу скажут, что у нас полицейское государство. Неужели? В Англии Совет по телевидению возглавляет сама королева, но Альбион по-прежнему — оплот свободы. Во всех странах есть аналогичные общественные советы с широкими полномочиями. Кстати, такие советы могут отсечь не только русофобские наветы, но и патриотическую халтуру. Ненавижу холуйскую пафосность.

— А не поздновато ли мы кинулись биться за патриотизм?

— Вообще-то, врачи бьются за жизнь больного, пока есть надежда. Мой опыт общения с молодежью говорит, что она в большинстве своем спонтанно патриотична. Состояние и направленность умов — это, знаете, некая таинственная биоэнергетика. Вроде бы, те, кто формировался в атмосфере 90-х, должны были вырасти эдакими «отчизнофобами», все шло к тому. Ан, нет! Вместо упадка — взлет. Это, скажем так, имманентный патриотизм, не воспитанный, не внушенный, а идущий от генетической памяти. Нелюбовь к Отечеству воспринимается ими как духовный недуг. И они правы.

— Хорошо, а как вы предлагаете распутывать клубок проблем?

— Спорить, доказывать, убеждать. Черное называть черным, даже если за это тебя отовсюду повычеркивают. Ничего, потом впишут, никуда не денутся. Например, из штаб-квартиры «Золотой маски» звонили в областные театры и убеждали не ставить мои пьесы. В отместку за позицию. И что? Ставят по всей стране. Только в Москве идут шесть спектаклей. Конечно, кто-то к открытому спору не готов, есть люди, занимающиеся оголтелой и, подозреваю, не безвозмездной демонизацией нынешней власти, советской эпохи.

— Будете вести разговор о «пятой колонне»? Вы, кстати, полагаете, что происходящее — это результат осознанных или все же бессознательных действий?

— Люди подхватывают вирус антипатриотизма в семье, в школе, в вузе, в телеэфире. Посмотрите «Исторические хроники» Сванидзе! Оказывается, Михаил Светлов уходил в запои, чтобы избежать ареста. Ну, да, забрать мертвецки пьяного поэта очень трудно. Есть люди, убежденные, как и академик Сахаров, в том, что большая Россия не нужна, лучше десяток аккуратных удельных княжеств. Другим наша цивилизация мнится тупиком. Кто-то очень ценит отечественную культуру, а своего народа как-то стесняется…

Что же касается «пятой колонны», то тут особая история… Речь скорее об особой общественной страте или «консорциуме», если взять термин Льва Гумилева. Я назвал эту страту «геростратой», имея в виду поджигателя Герострата. Цель «геростраты» — уничтожение общества, которое ее и породило. Откуда такое стремление? Не знаю. Тайна. Возможно, это один из механизмов исторического обновления. Больной социум, победив «герострату», выздоравливает, даже усиливается, а вот не одолев, погибает, уступая место другим, новым сообществам.

Впрочем, я пытаюсь понять это явление не как ученый, а как писатель. Вот сочинил роман «Любовь в эпоху перемен», в котором пытался разобраться в перестройке, точнее, в судьбах людей той эпохи. Мне есть, что сказать о тех годах, во многом определивших наше будущее…

— Ну, и как Вы смотрите на наше будущее?

— Я думаю, процесс выздоровления все-таки идет, и «герострату» мы одолеем.

Беседовала Ольга Кузьмина

«Вечерняя Москва», май, 2015

На самом деле это я начал горбачевскую перестройку

…А вот мы автора «раскололи» сразу. «Любовь в эпоху перемен»… Он специально назвал так свое произведение. С одной стороны — как это у него всегда бывает — «первым делом, первым делом» — любовь. Ну и потом ему, видимо, очень хотелось, чтобы читатель не пропустил и еще одного, может быть, самого главного героя творения — эпохи. А речь идет о времени горбачевской перестройки образца апреля 1985 года.

Командировка по тревожному письму

— Честно говоря, я начал писать о любви, а потом обнаружил, что на самом деле это о перестройке. Кстати, это роман о журналистах. У меня был давнишний сюжет про человека, который случайно находит у себя на рабочем столе фотографию девушки, пытается сообразить, откуда она могла взяться и начинает вспоминать свой давний роман времен, когда он был молодым репортером. Я хотел написать рассказ о странностях любви, а когда стал работать, то пришлось описывать время, в котором происходят события. Вот он приехал в городок Тихославль по тревожному письму. Помните такую популярную рубрику в советских газетах?

— Да, да, сами прежде всего искали в «Комсомолке» такие статьи.

— Вот и мой герой-журналист отправился в такую командировку. Я отсчитал двадцать пять лет, именно столько девушке на снимке, и попал в 1988-й. Вдруг понял, что, оказывается, описываю самый разгар горбачевской перестройки. Но я же реалист, я же не постмодернист, который все придумывает, мне надо реконструировать эпоху. Люди говорили об определенных вещах, у них были мечты, они бредили, допустим, Явлинским…

— Кудрявым, красивым!

— Разве? Я стал восстанавливать приметы времени — и увлекся. И в результате сначала из рассказа получилась повесть, а потом и целый роман. И теперь я даже не знаю, что главное — любовная история или художественная реконструкция перестройки, а главное, нашего тогдашнего перестроечного сознания.

— Ну, мы сейчас о любви и не будем говорить, потому что любовную интригу читатели найдут сами в романе и прекрасно с ней справятся… Давайте акцентировать внимание как раз на эпохе перемен. Здесь надо, наверное, кое в каких нюансах разобраться. Юрий Михайлович, с того времени, как мы все хотели перемен — помните знаменитую песню Виктора Цоя? — претерпели ли изменения ваши взгляды на эти желания и перемены?

— Мои взгляды претерпели очень сильное изменение. Потому что я был не только наблюдателем происходящего. И даже не пассивным участником тех событий перестроечных, я был одним из глашатаев перестройки. Потому что мои вещи — «ЧП районного масштаба» и «100 дней до приказа» — они были в ряду первых перестроечных книг…

— Мы ими зачитывались, мы передавали их из рук в руки. Это ходило, знаете, как знамя…

— А ведь они были написаны до перестройки. «100 дней до приказа» — моя первая повесть об армии — была написана в 1980 году, а вышла в 1987 году.

— Так это вы перестройку начали?

— Ну а кто ж еще? Конечно. Без меня не обошлось. «ЧП районного масштаба» я написал в 1981 году, а вышло оно в 1985-м, в журнале «Юность», редактором которого был Андрей Дементьев, смелый человек. Надо сказать, что «ЧП» вышло до перестройки — даже в энциклопедиях неправильно пишут. Эта вещь вышла в январском номере «Юности» в 1985 году, еще доживал последние недели бедный Черненко, и никому еще в голову не могло прийти, что через полгода грянут перемены. Говорят, Черненко поел скверного копченого леща. Жаль, не угостил Горбачева. Но это я сейчас так думаю, а в романе старался восстановить…

— …ваше тогдашнее отношение к переменам?

— Да, да. Сейчас, задним числом, говорят, что надо было все делать по-иному, это бесполезно. Мы делаем выводы, уже обладая нынешним опытом, а тогда мы были простодушны, как монастырские девственницы.

А которая у нас сейчас эпоха?

— …Тогда нам все казалось прекрасным и радужным.

— Мы все были воспитаны в романтической парадигме линейного прогресса. Переведу на русский язык — нам казалось, что завтра не может быть хуже, чем сегодня, уже потому, что это — завтра. Выросло целое поколение, которое видело, как жизнь, может быть, не так быстро, как хотелось бы, но улучшается. Вот я, например, вырос в заводском общежитии маргаринового завода, в Балакиревском переулке, недалеко от Лефортово. И я очень хорошо помню, как в 60-е ходил в школу по этому переулку мимо одной-единственной личной машины «Победы». Я до сих пор помню фамилию владельца — Фомин… Еще где-то во дворе притулилась раскуроченная трофейная «Амфибия», которую привез кто-то из фронтовиков… Потом, когда я студентом туда приехал, в переулке уже было много машин. А когда я сам стал водить, там просто припарковаться стало негде. Но нам казалось: жизнь улучшается слишком медленно, а надо бы скачком, хлоп — и в изобилии. На этом нас и поймали…

— Вообще советские люди были заражены романтизацией революции, мы думали: повезло же тем, кто жил в эпоху перемен…

— Нам же не объясняли, что любое серьезное изменение государственной структуры — это обязательно падение уровня жизни, рост преступности, межэтнические конфликты. Нам не рассказывали на уроках истории, что гражданская война была на 30% социальным конфликтом, и на 70% — межнациональной резней. Страна-то многонациональная. И много еще чего не рассказывали. Когда затевали перестройку, народу никто не объяснил, что с началом реформ вы станете жить гораздо хуже. Ведь если бы нам в 1988 году сказали: в 1991-92 году пенсия будет 5 долларов, будут закрываться заводы, многие останутся без работы, целые области станут депрессивными, шахтеры из самой высокооплачиваемой категории станут нищими… Перестройка закончилась бы на следующий день, а останки Горбачева так бы и не нашли…

— Может, и рассказывали, но мы же этого не воспринимали.

— Тех, кто пытался предупредить, обзывали «красно-коричневыми». Мы были убеждены, что надо обязательно все сломать. Плюс ко всему, мы настолько привыкли верить, что у нас в стране все делается по плану, что, когда появился Горбачев, никому в голову не пришло, что у него нет реального плана перемен, что он просто-напросто геополитический Хлестаков. Андропов, очень неглупый человек, говорил: мы не знаем страну, в которой живем. А надо бы знать! И когда начали преобразовывать строй, выяснилось, что строй-то не совсем такой, каким его себе представляли.

— Юрий, вы все время перебрасываете параллели из одного времени в другое. А можем ли мы сказать, что сейчас тоже идет эпоха перемен? Что нас роднит с тем временем?

— Александр, нас как раз с тем временем ничего не роднит. Тогда ломали так, что щепки летели. Нынче многие, в том числе и наша либеральная оппозиция, упрекают нынешнего президента и его команду в чрезмерной осторожности. У всех свои претензии. Одни возмущаются, почему, например, не отбирают незаконно приватизированные заводы, а другие требуют дополнительной приватизации того, что еще не перешло в частные руки. Все обвиняют власть в нерешительности. Но люди, которые сейчас находятся у власти, пережили ту самую перестройку и видели, как от поспешности просто рухнула страна. И я думаю, что нерешительность, которая уже идет во вред стране, связана именно с тем жесточайшим опытом конца 80-х — начала 90-х годов.

— А вы не считаете, что власть проявляет нерешительность?

— Почему? Я тоже так считаю. По многим позициям.

— В экономике, в политике, где?

— Везде, кроме Крыма. Когда было сказано, что нам нужно развивать реальную экономику, замещать импорт, уходить от зависимости продовольственной, медикаментозной, технологической и т. д.? Это было сказано еще 10 лет назад. «Литгазета» оборалась по этому поводу. И что, нельзя было поторопиться, напрячься, построить всех?

— Построить всех или построить экономику?

— Построить всех, чтобы построили экономику. Нет, ждали санкций, когда за яблочко нас запад взял, и тогда вдруг, наконец, это со скрипом заработало. Сколько было говорено о том, что не надо крупным чиновникам иметь счета и собственность за рубежом, не надо офшорами баловаться, надо вкладывать в Россию деньги, а не развивать американскую промышленность? Когда это было сказано? Тоже больше десяти лет назад. Спохватились, когда стало понятно, что через эти счета, через эту собственность нашу элиту взяли за мошонку, когда это стало прямой угрозой для безопасности и суверенитета страны.

— Но дадут ли они плоды, эти движения, как вы думаете?

— Дадут, если деньги, которые вынуты из наших недр, будут вкладывать в нашу страну, в нашу социалку, а не в семизвездные турецкие отели. Почему-то, когда их вкладывают в Америку, это дает плоды, а у нас, значит, не будет давать?

— Так рубль крепчает, а доллар, наоборот, и многие экономисты уверяют, что это для нашей экономики плохо.

— Я не экономист и не могу судить об экономических тонкостях, но совершенно очевидно даже гуманитарию: если миллиардами отсюда вывозят деньги, которые заработаны здесь, ничего хорошего в этом нет. Если муж несет не в дом, а из дому, то его в конце концов выгоняют вон.

От разрушения нас спас Крым

— Юрий, вы сказали, что писали роман о любви, а оказалось, о перестройке…

— Нет, это и о любви, конечно, и о перестройке, и о нашем времени. Герой, почти мой сверстник, вспоминает юность. Перед читателем проходит вся эпоха — от конца 70-х до сегодняшнего дня. Я хотел показать, что те противоречия, которые сейчас есть в нашем обществе, тянутся из тех лет.

— Теперь понятно: перестройку вы утопили в любви…

— А вам бы лишь поерничать! Но постараюсь ответить серьезно: художник отражает жизнь неразделенную. Не понимаю, что такое политический писатель, что такое эротический писатель. В жизни все слитно. Конечно, роман надо прочитать, его бессмысленно пересказывать… Со стороны глядя на написанную вещь, вижу, что мне удалось показать самые разные слои тогдашнего общества. Герой у меня из простых, как тогда говорили. Героиня из семьи околохудожественно-интернациональной советской интеллигенции. Много разных типов журналистов…

— Интересно посмотреть, как видит наш цех представитель писательского цеха!

— Тут я похож на двуликого Януса, с одной стороны, я, конечно, писатель, прежде всего, но много лет я отдал и журналистике. У меня есть кое-какие наблюдения над журналистским сообществом.

— Не очень страшные?

— Не страшней, чем в Большом театре… К сожалению или к счастью, люди везде подвержены примерно одним и тем же и порокам, и добродетелям. Все дело в дозировке, в соотношении… К журналистике это относится в полной мере. Журналист сам не замечает, как из человека, отвечающего за правду, превращаешься в человека, который откровенно врет.

— Кажется, этот посыл особенно актуален сегодня.

— Конечно.

— Каким образом это стыкуется со свободой слова?

— Мой опыт главного редактора говорит: самые серьезные ограничения сегодня журналист терпит не от государственной власти, от той политической тусовки, к которой принадлежит, от корпорации, которая ему платит. Кстати, у меня подробно в романе описаны цензурные отношения советских времен: даже есть эпизод, когда герой приходит к уполномоченному Главлита, помните таких? И видно, что сейчас корпоративный диктат и установки гораздо жестче ограничивают журналиста в самовыражении. Если газета принадлежит корпорации, которая занимается выкачиванием нефти из наших недр и перекачиванием денег за границу, журналист этого издания никогда не спросит: а хорошо ли это? Либералу не придет в голову, например, хвалить книги патриота. А патриот вряд ли объективно оценит книгу писателя-либерала. И этот диктат гораздо сильнее государственного. В советские времена признаком профессионализма было умение обмануть цензуру, обойти главного редактора и сказать то, что они не хотят слышать. А главный редактор, которого ты обошел и которому за это шею не намылили, он потом тебе говорил: молодец! Потому что сам мечтал о том же. Это был заговор мечтателей, рыцарей свободы слова против реальности. Сейчас ситуация иная: такого понятия как правда вообще не стало. У либералов одна правда, у патриотов другая, у сырьевиков — третья, у оборонщиков — четвертая, у бюджетников — пятая… Раньше если журналист получал партийный выговор за крамолу, он становился тайным героем в своей профессии. Ему помогали. Жданов тайком передал продовольственные карточки Зощенко и Ахматовой, которых сам же и разнес, к чему его вынудила многоходовая интрига соратников. А сейчас, если ты нарушил корпоративную или тусовочную установку, тебя вышвыривают из профессии навек. Ты никому не нужен…

— По-вашему получается, что тогда было больше свободы у журналиста, чем сегодня?

— Внутренней, безусловно, больше… Тогда профессиональная задача была — сквозь препоны и рогатки донести до читателя свое представление о правде. А сейчас доносят просто информацию, соответствующую установкам корпорации, тусовки, оппозиции, вспоенной капитолийской волчицей.

— Больше как раз слышится обвинений в том, что у нас сейчас превалируют вседозволенность, эпатаж, какие-то выплески журналистские.

— Это разные вещи — эпатаж и стремление разобраться в тайных пружинах происходящего или произошедшего. Вот пример. Беседует Познер с митрополитом Илларионом. Зашла речь о жертвах 30-х. И начали они друг другу, как в пинг-понг, перебрасывать разные хулы в адрес Сталина. И тиран он, и кровопийца, и т. д. Они разве, кроме Сталина никого не знают? Они не знают, кто тогда был начальником ОГПУ, НКВД? Кто принимал политические решения вместе со Сталиным? Кто был начальниками лагерей? Не знают, что система ГУЛАГа сложилась задолго до того, как Сталин пришел к власти? И заложил ее Троцкий? А в антирусском погроме 20-х кто виноват? Что ж они не вспомнили, что утесняли все конфессии, но казнили лишь православных батюшек, мулл, раввинов, ксендзов тоже утесняли, но не так жестоко. Разве они, владыка Илларион и талдыка Познер таких фамилий, как Троцкий, Зиновьев, Ларин, Ягода, не знают? Знают. Но если называть эти фамилии, все оказывается сложней, а ниточки тянутся не туда, куда хочется…

— Вы упрекаете в одномерной оценке событий?

— Конечно. Если называть другие имена, то вдруг выясняется, организаторами и активными участниками той кровавой вакханалии были иногда дедушки или бабушки наших нынешних либералов… И получается, именем Сталина они отводят вину от своего клана, а значит, от себя. Я однажды спросил Сванидзе: как вы относитесь к старому коммунисту по фамилии Сванидзе, который написал донос, запустивший кремлевское дело и большой террор? Он на меня посмотрел, как на человека, сквернословящего при дамах. Одно дело ругать Сталина, как персонифицированное зло, другое дело объяснить, почему твой родственник был доносчиком.

— Согласно теории, революционная ситуация базируется на экономических причинах, следствие которых — недовольство властью. Вот сейчас возникли экономические причины — кризис, помноженный на санкции, привел к тому, что народные массы стали беднее. Но, вопреки той логике, рейтинг власти растет. Чем это объяснить?

— А почему я должен хуже относиться к власти, которая, например, вернула России ее исконные территории? Почему этого не сделали либералы, когда они были у руля? Мне всегда хочется спросить: ребята, вот вы такие умные, что ж не подняли вопрос про Крым, когда сидели в Беловежской пуще? Кравчук тогда за незалежность все бы отдал, даже стратегические запасы сала. Я служил в Германии, наша часть стояла прямо на краю Гамбургского транзитного шоссе, а над ним шел воздушный коридор, по которому беспрепятственно из ФРГ в Западный Берлин летали самолеты. Проигравшая Германия получила этот коридор по договору. А мы в Калининград коридор не оговорили. Почему? Что ж это за государственные мужи? Кто бы отказал в таком транзитном коридоре? Белоруссия? Литовцы? Никогда, они с трепетом ждали, когда у них про Клайпеду спросят. Ни о чем не спросили. Теперь, когда наконец-то наша власть стала задумываться об утраченном, почему должно это раздражать? Потому что представителям креативного класса придется менять машину не каждый год, а раз в два-три? Перебьются.

— То есть, вот это главный критерий, который…

— Это не главный критерий. Это один из критериев.

— Но один из решающих, да?

— В какой-то мере. Если бы Крым не стал, как и положено, российским, там бы сейчас уже была американская база. Нам пришлось бы бросать гигантские деньги, чтобы как-то защититься. Уровень жизни просто рухнул бы. Или мы сжались бы до размеров Московского княжества. Вы хотите этого? Разве после развала Союза стали жить лучше? Я не хочу.

— Ну, вы резки в оценках…

— Я же не атташе по культуре. Думаю, и роман мой вызовет скандал. Я пишу о том, что обычно замалчивается.

А Украина повторяет наш путь?

— Сейчас все чаще приходится слышать, что вот то, что переживает сейчас Украина, мы уже прошли в начале 90-х…

— Нет, это не так. В начале 90-х в России к власти пришли люди, настроенные абсолютно антинационально, антипатриотически. Вспомните Бурбулиса! Я-то хорошо помню. В декабре 1993 года «Комсомольская правда» напечатала мою статью «Россия накануне патриотического бума». Смелое решение. Ведь тогда слово «патриот» было практически запрещено после расстрела Белого дома. Мне звонили и говорили: ты что, с ума сошел, какой бум, все, с патриотизмом покончено, у власти транскосмополиты, которые сдают интересы государства как пустые бутылки, по гривеннику штука.

— Кстати, тогда вообще была в ходу фраза «Все 70 лет у нас было плохо…». Каждый материал в газете начинался этими словами. Какой уж там патриотизм?

— Вот именно. А на Украине сейчас пришли к власти ультранационалисты. Представьте себе, что начнется в России, если завтра наша власть скажет: никаких вам автономий, никаких языков, кроме русского. Страна развалится.

— Но результат-то похожий получается. У нас в 90-х годах распродавали страну, сейчас примерно то же самое происходит и на Украине.

— Распродавали. Но режимы по идеологической направленности абсолютно разные. Россия уцелела, преодолев, с одной стороны, олигархический космополитизм (не полностью!). С другой стороны, мы не впали в ультранационализм, — это хорошо. Но так и не озаботились русским вопросом. Это плохо. А Украина впала в галицийское неистовство. Разве думали офицеры Австрийского генштаба, придумывая концепцию «украинства», что вызовут к жизни такие химеры? Геополитическое значение Австрийской империи сжалось до размеров венского шницеля, а запущенный ими этнопроект набирает обороты. Надеюсь, на Украине рано или поздно придут к власти люди, которые понимают, что нельзя всех сделать галичанами. Так не бывает. Но к тому времени Украина значительно уменьшится. Лет через 20, когда страсти усядутся, и Украина, полагаю, сожмется до размеров, в каких пришла в щедрый Советский Союз, получив Крым, Львов, Донбасс, Харьков. Там будут горевать и сокрушаться. «Какими мы были идиотами! Нам подарили то, за что другие народы сражаются веками, а мы из-за какой-то хуторской спеси все потеряли». Я не геополитик, это мой гуманитарный прогноз.

— Будем надеяться, что какой-нибудь украинский писатель, может, Анатолий Шарий, напишет примерно такой же роман о своих переменах… Одной из причин разрушения СССР многие политологи считают то обстоятельство, что экономику СССР, прежде всего, подкосила гонка вооружений. Вам не кажется, что появились симптомы возвращения этой гонки?

— Гонка вооружений — это неизбежное зло. Пока существует угроза войны, любое государство, которое хочет сохранить суверенитет, должно держать порох сухим. Николай Второй, прекраснодушный наш император, в свое время предложил всеобщее разоружение, за десять лет до Первой мировой войны высказался в этом духе. Его подняли на смех, на том все закончилось. Разумно выстроенный ВПК может вытянуть всю экономику. Я не специалист, но в 90-е годы у нас вообще не было гонки вооружений, мы ничего не тратили на ВПК, только крейсера на иголки резали. И что — разбогатели? Армия голодала. Я жил в 90-е на Хорошевке. Рядом стояла воинская часть, где, кстати, я был в «карантине», когда сам призвался в 76-м. Так вот, пока идешь в магазин, обязательно 2–3 солдатика подойдут и попросят на хлеб. И я, как автор повести «100 дней до приказа», чувствуя свою вину, всегда им давал деньги. У меня это даже описано в романе «Замыслил я побег». И что? Исключив расходы на оборону, мы в 90-е годы стали жить лучше? Нищими стали все, кроме нескольких десятков прохиндеев, которых почему-то величают «олигархами».

— Юрий, а про нынешнее наше время не хотите написать роман?

— Так ведь роман «Любовь в эпоху перемен» и о нашем времени. Газетой «Мир и мы», где разворачивается сюжет, владеет олигарх по прозвищу «Кошмарик». Чувствую, что некоторые параллели не понравятся… Вы думаете, я романтизирую нынешнюю жизнь? Нет. Многое в сегодняшней жизни не устраивает. Но по крайней мере мы вернули суверенитет, сами стали определять, как нам жить дальше. Я не хочу жить в такой России, жизнь которой определяют какие-то «псаки» за океаном. Не хочу!

— То есть, это все-таки роман о двух эпохах перемен?

— Конечно. Я заставляю читателя сравнивать. Иногда эти сравнения в пользу того времени. Иногда в пользу этого. Но роман не трактат, где в правый столбик пишем плюсы социализма, в левый — капитализма, а внизу сухой остаток. Нет, проза дает более сложную картину мира.

— А человек сам лучше стал или хуже?

— Человек со времен Библии, глиняных табличек Ашшурбанипала и папирусов один и тот же. Он не хуже и не лучше. Просто жизнь может обострять в нем отрицательные черты, а может обострять, как было в годы Великой Отечественной войны, лучшие качества. Сейчас, я думаю, ситуация получше. 90-е годы многому научили…

Не хочу туда, где следы «Тангейзера»…

— Юрий, хотели бы вы снова вернуться назад? Что бы вы сказали людям того времени, чтобы они сделали все по-другому?

— У меня было такое раннее стихотворение с эпиграфом из Тарковского: «Как я хотел вернуться в „довойны“ — предупредить, кого убить должны». В общем, мой лирический герой пытается открыть людям глаза 21 июня 41-го, а ему отвечают: «Мы закидаем шапками фашистов, не дав границу даже перейти». Заканчивается вещь так:

А я про двадцать миллионов шапок,

Про то, что завтра грянет, промолчу.

Я так скажу: «Фашист кичлив, но шаток.

Одна забава русскому плечу!»

Историческое знание не спасает от ошибок сегодня. Разве украинцы не знают про «руину»? А поди ж ты…

— Мы думали, вы нам какие-то рецепты все-таки скажете…

— Рецепты выписывают врачи — у них есть две печати — круглая личная и треугольная. Вы идете с этим рецептом в аптеку, покупаете лекарство, допустим, от головной боли, а у вас высыпает роскошная сыпь по всему телу…

— Получается, что вы просто констататор, а человечество читает опусы писателей, вроде бы как бы учится, а потом опять наступает на те же самые грабли?

— Романы «Война и мир» и «Преступление и наказание» читали во всем мире. Что, после «Войны и мира» не было войн?

— Две.

— А после «Преступления и наказания» никто старушек за браслетик не убивал? Вот вам и ответ.

— Человечество не меняется.

— Да. Это и хорошо, это и плохо.

— А они поженятся? Вот тот парень, журналист, и девушка, которая парня совратила?

— Да, они поженятся, но счастья это им не принесет. В романе все очень непросто. Там довольно сложная коллизия. Когда описываются отношения между мужчиной и женщиной, важны каждый нюанс, каждая деталь. Меня, конечно, опять обвинят в том, что много эротических сцен…

— А много, да? Вы нам одну почему-то предоставили…

— Ну, хватит… а то меня запишут в «Тангейзеры»…

— В общем, надо читать… Роман «Любовь в эпоху перемен»…

Любовь МОИСЕЕВА, Александр ГАМОВ

«Комсомольская правда», апрель 2015

«Журналист — это человек, который умеет чувствовать проблемы и боли общества»

Главный редактор «Литературной газеты», известный писатель, журналист, драматург Юрий Поляков в эксклюзивном интервью «Самарским известиям» рассказал о том, какими качествами должен обладать человек, чтобы стать главным редактором издания, когда ждать выхода в свет его нового романа, а также дал напутствие начинающим журналистам. Юрия Михайловича мы застали за работой, но, тем не менее, он согласился уделить нам немного времени для беседы.

— Сейчас многие газеты испытывают финансовые трудности. Например, недавно прошла информация о том, что печатная версия «Новой газеты» может уйти в небытие. Как чувствует себя в кризис «Литературная газета»? Не повлиял ли он на тираж: издания?

— Конечно, кризис повлиял и на «Литературную газету», тираж у нас несколько снизился. Кроме того, идет естественный процесс смены читательских поколений, и среди них становится все больше тех, для кого комфортно знакомиться с газетой на сайте. Это тоже влияет на бумажный тираж. Хотя у нас пока изменения некритичные, потери составляют порядка 10-15% от того тиража, который был года 3-4 назад. Есть еще один момент. Сейчас прежде всего страдают издания, которые привыкли выживать не за счет самоокупаемости, каких-то творческих проектов, а за счет постоянной финансовой ренты, в частности, от различного рода зарубежных фондов. Поскольку эти источники обмелели в связи геополитическим обострением и падением акций, иным изданиям стало просто не на что жить. Нечто подобное мы уже наблюдали лет 15 назад, когда либеральные «толстые» литературные журналы, процветавшие за счет фонда Сороса, вдруг в один день сразу обнищали, потому что он закрыл программу поддержки. Мы не получали денег ни от Сороса, ни от каких-то коммерческих, общественных организаций, даже от Агентства по печати, от имени государства, поддерживающего различного рода издания, мало что поимели. Мы привыкли выживать самостоятельно, хотя культурологическое издание на самоокупаемости — чушь. Посадите на самоокупаемость Третьяковку — и билет туда будет стоить ползарплаты.

— Если коротко: как проходят Ваши редакторские будни? По какому принципу Вы планируете текущий номер, будущие номера?

— Будущие номера планируются во всех газетах одинаково. Существуют планы отделов, которые ведут какие-либо направления. Они накапливают материалы, заявляют их в секретариат. Потом проходит предварительное обсуждение номера. В понедельник мы обсуждаем план предстоящего номера. В среду утверждаем этот план с поправкой на какие-то текущие события, какие-то пришедшие материалы. В пятницу, когда верстается номер, еще раз проводится короткое совещание, на котором снимаются текущие вопросы и что-то оперативно вставляется.

— То есть, макет номера — это не догма, и туда можно даже в последний момент внести какие-то поправки?

— Конечно! Например, в понедельник, в день, когда номер практически готов, и остается добавить какие-то мелочи, один наш автор принес короткое письмо к чиновникам, от которых зависит прокат фильмов о войне. Мы тут же это поставили в номер. В таких ситуациях мы всегда идем навстречу. Тем более при компьютерной верстке это сделать гораздо проще. Хотя я работал и тогда, когда был металлический набор, и если вдруг что-то надо было срочно поменять, это все делалось тоже быстро, по отработанной методике. Также в то время существовала должность уполномоченного Главлита, цензора, который мог снять любой материал, если он в нем обнаруживал что-то несоответствующее правилам охраны государственных тайн, материал снимался фактически в день подписания номера в печать и быстро заменялся другим. Сейчас цензоров нет, точнее они сидят в других местах, в частности, в мозгах и кошельках самих журналистов. Для оперативной переверстки существует фонд так называемых «заиксованных» материалов, из которого всегда можно взять примерно такой же по объему текст, чтобы его поставить, сильно не сокращая.

— Юрий Михайлович, это вы упомянули сейчас Вашу работу в газете «Московский литератор»?

— Да, я работал в газете «Московский литератор».

— Расскажите, пожалуйста, об этом периоде Вашей жизни: я нигде не нашла никакой информации. Вы пришли туда как поэт, а впоследствии стали работать журналистом? Как Вы стали главным редактором этого издания?

— Действительно, надо бы написать какой-нибудь мемуарчик на эту тему… Вы мне подсказали. Я пришел туда работать в 1978 году, когда решили возобновить выпуск газеты, закрытой на какое-то время по политическим соображениям. Наверху заподозрили, что в писательской среде «оттепель» может обернуться слякотью. К тому времени я был уже заметный в своем поколении поэт, но это же не профессия, это жанр, в котором ты работаешь как литератор, а по большому счету — особое мировосприятие. Литератор широкого профиля может работать в качестве кого угодно. Поэтому писателю овладеть жанрами журналистики совсем нетрудно. Поверьте, гораздо проще, чем журналисту овладеть писательским ремеслом. Сначала я был корреспондентом, потом я стал ответственным секретарем, и в 1981 году меня назначили главным редактором «Московского литератора». Тогда я стал чуть ли не самым молодым главным редактором: мне было всего 26 лет. Несмотря на то, что газета имела статус внутреннего издания, ее значение в культурной жизни было гораздо выше любой «многотиражки», — она оказалась на острие сложнейших идейных конфликтов того времени. Кстати, именно в «Московском литераторе» впервые, в начале 1979-го года, был напечатан материал об альманахе «Метрополь», а уже потом появились статьи в «Литературной газете». Конечно, этот период дал мне большой опыт: после того, как ты пробыл главным редактором даже небольшого издания, уже можно работать где угодно. «Московским литератором» я руководил до 1984 года.

— Я думала, Вы были главным редактором до 1986 года…

— Вы-то откуда знаете? Да, была история: я ушел из МЛ в журнал «Смена», стал членом редколлегии, заведующим отделом культуры. Но очень скоро поссорился с главным редактором Альбертом Лихановым, который стал индивидуальным предпринимателем на комсомольской ниве задолго до перестройки. Из «Смены» я ушел на «вольные хлеба», как это тогда называлось. Я уже был членом Союза писателей и отправился домой писать книжки. Но вскоре скоропостижно скончался поэт Владимир Шленский, который сменил меня на посту главного редактора МЛ, и меня попросили вернуться. Я вернулся и проработал чуть больше года, готовя себе смену, и уже в 1986 году ушел окончательно, и не работал ни в газетах, ни в журналах вплоть до 2001 года, когда меня пригласили в «Литературную газету».

— В следующем году исполняется 15 лет, как Вы возглавили «Литературную газету». Понятно, что это не монархия, но… если бы Вы вдруг задумали уйти с поста главного редактора, задумывались ли Вы о преемнике, о том, кому бы Вы могли делегировать полномочия по управлению таким изданием, как «ЛГ»? На Ваш взгляд, есть ли в России такой человек?

— Вот это очень серьезная проблема. Потому что главный редактор — как раз почти монарх, именно от него зависит курс газеты. Честно говоря, я уже несколько раз порывался уйти, но все упирается, конечно, в преемника. Проблема в том, что «Литературную газету» обязательно должен возглавлять писатель. Когда ее возглавляли писатели — такие, как Константин Симонов, Всеволод Кочетов, Сергей Смирнов, Александр Чаковский, был расцвет. «Литературную газету» и затеяли писатели — Пушкин с Дельвигом, это базовая традиция. Был период, когда ее возглавляли журналисты, с того момента, когда А. Яковлев выгнал Александра Чаковского — и до 2001 года. Они довели газету до того, что ее тираж составлял 20 тысяч экземпляров (при прежнем — в 6,5 млн!). Даже при тогдашнем глобальном обрушении тиражей — это была катастрофа. Поэтому проблема в том, чтобы найти писателя, но с журналистским опытом. Учиться на ходу — это не совсем правильно. Кроме того, этот писатель не должен придерживаться крайних взглядов. Газета, отражающая интересы одного крута лиц, всегда быстро теряет читателей, поэтому редактор должен быть «плюралистом». Он может быть, если хотите, в меру завистливым. Писатели другими не бывают. Но важно, чтобы эта зависть не переходила в воинствующий субъективизм, когда все остальные — плохие, а те, что тебе нравятся, — хорошие, независимо от того, что они пишут. Также важно, чтобы это был человек с принципами, а не приспособленец, который в зависимости от кремлевских сквозняков меняет свою точку зрения. Оглядевшись, понимаешь, не так уж и много людей, кому можно вверить ЛГ. Одни слишком стары, другие — слишком молоды и не имеют для этого ни человеческого, ни профессионального опыта. Ищем. В итоге, как обычно, скипетр упадет в случайные руки…

— Юрий Михайлович, прочитала отрывок из Вашего нового романа «Любовь в эпоху перемен», который опубликован в «Литературной газете», и создалось впечатление, что образ строгого главного редактора Вы писали с себя… Возможно, я ошибаюсь? А кто они, прототипы Ваших героев? Ваши друзья? Политики? Кто-то еще?

— Это не совсем так. Естественно, какой-то свой опыт я туда заложил, потому что невозможно писать героя, не пользуясь личными мотивами. Но главный редактор газеты «Мир и мы», наоборот, мой антипод. Роман — история человека, который сделал ставку на либеральные ценности в нашем, российском понимании. Я подробно описываю журналистскую жизнь. Думаю, этот роман вызовет большой скандал: уж очень много скелетов в шкафу отечественной журналистики, и я их перетряхнул. Ждать осталось недолго — роман должен выйти уже летом. А сейчас выйдет фрагмент этого романа в «Московском комсомольце».

— Вы как-то сказали в одном интервью, что писать о современном периоде не хотите, иначе это будет смахивать на сюжет «Ералаша», в котором мальчика звали играть в хоккей, и пока он собирался, наступило лето. «Любовь в эпоху перемен», по Вашему замыслу, охватывает две эпохи — перестроечный период и наши дни. Легко ли Вам было решиться написать о современности?

— Я — современный писатель и всегда писал о том, что происходит. Конечно, прозаик всегда запаздывает, он не журналист, чтобы выдавать репортажи день в день. Но у меня главные события разворачиваются в 1988, еще полном надежд на обновление, и в 2013 г., когда отчетливо видны последствия «катастройки», прямые последствия случившегося, как писал поэт, «развязка тех легенд».

— Как Вы считаете, стоит ли сегодня выпускать так много работников СМИ?

— Мне кажется, сейчас с журналистами такая же ситуация, какая была в свое время с юристами, менеджерами и финансовыми гениями, — явное перепроизводство. Ко мне приходит молодой человек, окончивший журфак, и его надо учить, т. к. он не владеет жанрами, очень скованно пишет. У многих узкий кругозор, они плохо знают литературу, классику… Есть еще одна беда на наших журфаках: там преподают историю журналистики в либеральной версии, и о таких гениях как Катков, Суворин, Меньшиков студенты даже не имеют понятия. А глядя на иных выпускников журфака, вообще недоумеваешь, как они оказались в профессии.

— То есть, не понятно, зачем люди пошли учиться на журналиста?

— У меня однажды был забавный эпизод. Пришла устраиваться на работу девушка, и я ей предложил выполнить задание, предварительно спросив у нее, о чем бы она хотела писать. Она ответила, о кино. «Замечательно! — говорю я. — Нам нужно взять интервью у человека, который стоял у истоков советских сериалов. Он был главой объединения „ЭКРАН“ и редактором самого первого сериала, который вышел на экраны Советского Союза в 60-х годах. Вы, конечно, этого не помните, но я вам подскажу: это „Сага о Форсайтах“». Она смотрит на меня абсолютно ничего не понимающими глазами. Я спрашиваю: «А вы читали „Сагу о Форсайтах“?» — «Нет, Сага Форсайта я не читала. Он американец?» — «Подождите, а как вы оказались в журналистике?» — «Вообще-то, я специалист по кораблестроению, но нам перестали платить, и я подумала, где бы можно сейчас заработать денег, и окончила курсы журналистов».

— Как Вы считаете, а Институт журналистики и литературного творчества — не лишнее ли образовательное учреждение? Раньше этот институт сотрудничал с Вашей газетой…

— Я не знаю, кого они там выпускают, но ни один из их выпускников к нам не попал. Хотя вроде бы мы даже сидели в одном здании. По-моему, это просто курсы повышения тщеславия.

— Слышала, что Вы были рецензентом у Вашего друга, депутата Государственной думы РФ Александра Хинштейна, читали его пьесу, которую тот обещал поставить в Самарском театре драмы. Какова судьба этой работы?

— Я очень хорошо это помню. Мы с Александром Евсеевичем обсуждали его замыслы, он со мной консультировался как с драматургом, мы спорили о каких-то деталях. Насколько мне известно, эту пьесу взял в постановку московский «Театр Луны».

— То есть, до Самары эта пьеса не доедет?

— Ну, я надеюсь, что доедет. Обычно, все у нас едет из Москвы. Хотя, скажем, две мои последние пьесы сначала поставили в регионах, а только потом в Москве.

— Если мне не изменяет память, Вы были в Самаре в последний раз в 2012 году…

— Да, я приезжал на премьеру инсценировки моей повести «Работа над ошибками», поставленной в Самаре. Но, надеюсь, что в Самаре поставят что-нибудь новое из моих пьес. Например, новую, которую я назвал «Эсхатологическая комедия».

— Скажите, а как поживает ваш спектакль «Козленок в молоке»?

— И хорошо, и плохо. Плохо — потому, что закрылся театр Рубена Симонова, где он шел 16 лет на аншлагах. Поэтому сейчас в Москве я как раз веду переговоры с двумя театрами, которые хотят его поставить. Недавно состоялась премьера «Козленка в молоке» в хабаровском театре и имела феноменальный успех, город стоял на рогах. Думаю, и в Москве показ возобновится, потому что это аншлаговая пьеса.

— В прошлом году Вы принимали участие в совещании по вопросам подготовки и проведения Всероссийского фестиваля авторской песни им. В. Грушина. Благодаря большим усилиям федеральных и областных властей два противоборствующих фестиваля — Платформу и Грушинский — после многолетнего раскола удалось объединить. Однако новая концепция якобы объединенного фестиваля свидетельствует о том, что его организаторы по-прежнему не находят согласия. В этом году на Поляне планируется оставить только 6 эстрад, а формат фестиваля сделать чисто бардовским. Получается, объединение было формальным? Как, по-вашему, могут отразиться подобные изменения на самом фестивале?

— Я немножко оторвался от этого процесса с тех пор, как прошел фестиваль и не в курсе, что там происходит, но у меня тоже сложилось впечатление, что антагонизм остался. На подведении итогов была некая нервозность и несогласие с такой формой объединения. Поэтому я предположил, что этот конфликт пока окончательно не разрешен. Но новые фазы противостояния мне неизвестны. Лично я — за объединение.

— Что бы вы посоветовали молодым журналистам как напутствие в профессию?

— Прежде всего, проверить себя на профессиональную пригодность. Звучит обидно, однако ничего не поделаешь. Есть качества, без которых в профессии нельзя. Надо объективно на себя взглянуть, послушать мнение со стороны. Чувство слова, вербальный слух — они или есть, или их нет. Идти в журналистку, как и в писательство, без этих способностей — значит занять чужое место, испортить себе жизнь. Всегда будет казаться, что к тебе несправедливо относятся. Я насмотрелся на таких людей, которые решили стать журналистами, писателями, не имея способностей, — это не жизнь, а мука. Да, некоторые делают чисто организационную карьеру: я знаю главных редакторов, которые писать не умели никогда, но, на мой взгляд, это все неправильно: лучше заниматься тем, к чему у тебя есть скромные, но способности. Конечно, нужно расширять кругозор, много читать и, что самое главное, стараться понимать все направления общественной мысли, жизни. Не верьте тому, что сказал Сванидзе на последнем съезде журналистов. Я был вынужден оппонировать. Он сказал, что журналист — это синоним к слову «либерал». Ничего подобного! Это примерно то же самое, как заявить: «Хирург — тот, кто режет». А мясник? А убийца с «пером»? Журналист — это человек, который способен не только осмыслить мир, в котором живет, соотнести свое понимание с другими точками зрения, но и умеет выразить свои мысли в точном слове. Сегодня большинство журналистов косноязычно навязывают свои заблуждения читателям.

Беседовала КСЕНИЯ МАЯНОВА

«Самарская правда», май 2015

На культуре народ зарабатывает Вечность

Писатель, поэт, драматург Юрий Поляков рассказал, для чего стране нужен Год литературы.

— 2015-й объявили Годом литературы, рядом война, у нас экономические проблемы, такой год действительно нужен сегодня?

— Я думаю, это замысел государственный и не случайно инициатором и главным организатором был Совет Федерации, Валентина Матвиенко. Смысл в том, чтобы подстегнуть развитие культуры, поднять духовно-нравственный градус общества. Прошел Год культуры, а следом логично посвятить последующие года другим главным видам искусства: театру, кино, изобразительному искусству, музыке…

— Думаете, будет продолжение?

— А иначе, какой смысл начинать? Что касается сложной ситуации, знаете, даже во время Великой Отечественной войны выходили толстые журналы, ставились фильмы и пьесы, печатались романы. И писатели внесли серьезный вклад в дело Победы. Я считаю, что никакие трудности не должны на культуре отражаться.

— Есть мнение, что мы такими вот годами пытаемся спасти страну от духовной деградации, которая тихо подступает все ближе и ближе, вам так не кажется?

— Культурно-духовная энтропия — это общемировой процесс, и не только у нас. В США чуть ли не четверть населения не грамотна. Тут дело в другом. Я спорил с Никитой Михалковым по этому поводу на заседании, посвященном Году культуры. Он стал иронизировать: мол, культурой надо заниматься не год, а всегда. Кто ж спорит? Но менталитет нашего народа, живущего в суровом евразийском пространстве, мобилизационный по своей природе. Это связано с циклами нашей производственной деятельности, с коротким летом, с лютыми морозами, у нас одна треть территории лежит в зоне мерзлоты. Авральная психология. Мы действительно способны собраться и за краткий отрезок времени сделать многое, в том числе и то, до чего не доходили руки. Европейская цивилизация другая, там дела делают медленно, но систематично. И если уж мы исторически так сформировались, надо этим пользоваться — сосредоточиться и решить. Помните: «Россия сосредотачивается»? И в минувший Год культуры было сделано много нужного.

— Много, но не все. Закон о Культуре, например, не принят.

— Не принят. Зато разработана государственная культурная концепция. Отказались, наконец, от бредового понимания культуры как системы «оказания культурных услуг». Почему бы тогда не считать Кремль «комбинатом политических услуг»? Затвердили ключевую роль культуры в развитии общества. Уже немало. Со времен «гайдарономики» полагали, что все зависит от финансов. Да, законы не приняты. В том числе и закон о творческий деятельности и творческих объединениях. Увы, с правовой точки зрения, Союз писателей для государства так и остался чем-то вроде общества любителей морских свинок. А ведь мы уже лет восемь как передали президенту комплект документов по этой важнейшей теме. И что? Не решены и другие задачи. Например, выступая на открытии Года культуры, я обратил внимание собравшихся на то, что у нас в половине театров вообще не идут современные отечественные пьесы. «Давайте предложим каждому театру в течение года выпустить на сцену пьесу современного автора!» Поддержали аплодисментами. И что? Сходите в московский академический театр им. Вахтангова, — узнаете!

— Это грустно. И кажется, что совсем немного на такую огромную страну ярких, молодых авторов, или появляются, но мы не узнаем о них?

— Нет, у нас есть талантливые авторы. Но как вы думаете, к какому министерству относятся писатели и книгоиздательский процесс? Правильно, к министерству связи, к агентству Роспечать. Почему? Разве писатели почтальоны? Люди, возглавляющие это агентство почти два десятилетия, плохо разбираются в литературе. Вот вопиющий пример. Все знают: мы живем в большой многонациональной стране, где от того, насколько дружны народы, во многом зависит наша общая судьба, особенно в нынешней геополитической ситуации. Национальные писатели имеют огромное влияние на свои социумы. Гамзатов, Кулиев, Тукай, Кугультинов, Карим — это символы целых национальных миров. И что? На открытии Года литературы во МХТе имени Чехова не прозвучало ни одной строчки национальных писателей России, не было названо ни одного имени. А теперь, представьте себе, что скажут якутские, татарские писатели? «Зачем нам такая Федерация, если про нас в Москве даже не вспоминают?» А ведь чем меньше народ, тем большее значение для его сохранения имеет родной язык. Как могло случиться такое? Это же прямое свидетельство вредоносной профнепригодности чиновников!

— Литература — это всегда отражение жизни. Значит такое отношение в обществе.

— Общество вынуждено доверять свои интересы чиновникам. Тут-то и засада. Сегодня государство в целом старается опираться на традиционные ценности, но иные чиновники продолжают донашивать кожанки образца 91-го года и старательно, за казенный счет, поддерживают нигилистическую ветвь отечественной литературы в ущерб традиционному направлению, а то и просто откровенно русофобничают. С этой точки зрения молодому автору выгоднее быть либералом болотного разлива. Сразу заметят и поддержат.

— Вам кажется это принципиальным? Литература должна выполнять политические задачи?

— У литературы много функций и уровней. Она сама по себе, как вид эстетической деятельности, но есть у нее другие функции — воспитательная, социальная и политическая, конечно. Тут, примерно, как с любовью. Конечно, это дело интимное, а что же дети, получающиеся в результате? А сексуальное насилие? И т. д. В 1990-е ельцинская команда активно финансировала писателей, которые буквально «в порошок стирали» советскую литературу, чтобы разрушить прежнюю систему до основанья. Одни стирали остатки великой литературы, другие уничтожали наш ядерный щит. Делали общее дело. Вот нам теперь американцы и хамят, как хотят. Казалось, сегодня государству выгоднее поддерживать внятных, социально ответственных писателей… Но гладко на бумаге, дальше начинаются овраги и болото. А премии дают за книги, которые стыдно читать.

— Невозможно сделать премии более или менее объективными?

— Я советовал «Большой книге» периодически менять экспертов и модераторов, говорил: «Пригласите критика из Сибири или с Урала — и вы увидите другую литературу». По барабану. Только — свои, в том числе и по «пятому» пункту. Сейчас вся литературная общественность требует от Роспечати сообщить, кому выделены гранты в рамках Года литературы. Молчат. Хотя по закону обязаны. В таком режиме писательское сообщество и существует много лет, требуя, чтобы нас вернули в лоно Министерства культуры.

— Тогда это одна из основных задач Года литературы?

— В общем, да. Мы хотим вернуться в профессиональную среду. Ведь странная ситуация. Это как если бы Минсельхозом руководил эстрадный певец. Он хороший человек, он поет, но аграрий все-таки лучше.

— Недавно в Госдуме сокрушались по поводу того, что исчезли знаменитые некогда литературные журналы, почему это произошло?

— Литературные журналы не исчезли, они есть. Никуда не делся «Новый мир», «Юность», «Знамя», «Нева», «Наш современник». Увы, исчез журнал «Молодая гвардия». Но выходят они очень маленькими тиражами 1–2–3 тысячи. Раньше выходили сотнями тысяч. Да, существовал книжный голод, была всесоюзная система подписки. Журналы в обязательном порядке поступали в библиотеки. Если бы журналы снова в обязательном порядке поступали во все библиотеки (а их в стране более 100 тысяч) — дело можно было бы поправить. Но кому-то не хватает то ли административной воли, то ли коммерческой заинтересованности. Есть еще одна причина. При советской власти каждый литературный журнал возглавлял крупный писатель, и они своим творческим и гражданским масштабом поднимали журнал. «Новый мир» редактировали Симонов, Твардовский… Сейчас некоторыми журналами руководят даже не литераторы, а как какие-то невнятные персонажи. Например, бывшая секретарь-машинистка редакции.

— Книжные магазины и библиотеки, какой в них смысл, нужно ли вкладывать в это деньги, если в основном читатели в Интернете?

— Книжные магазины и библиотеки надо превращать в читательские клубы, как это происходит во многих странах. Литературные кафе. К книжным магазинам нельзя относиться как к обычной торговой точке. Сегодня по налогообложению дом книги мало чем отличается от винного магазина. Разве так прививают любовь к чтению! У нас в стране осталось …всего тысяча книжных магазинов, это чуть ли не на порядок меньше, чем в той же Франции. Несколько лет назад в знаменитом и единственном на всю Москву магазине «Поэзия» на Суворовской площади открылся магазин «Мир унитазов».

— Во многом ситуация с культурой в стране наводит многих на мысли, что государству выгодна деградация общества, которое не читает, только телевизор смотрит. Легче управлять.

— Это иллюзия. Технологический рывок, модернизация без читающего и думающего народа невозможны. Кремль это понимает, Путин постоянно говорит об этом на заседаниях совета по культуре. После моего эмоционального выступления президент дал команду возродить эталонное издательство «Художественная литература». Не его вина, что эталонным, как прежде, оно так и не стало, ибо кадры решают все. Но на уровне среднего звена важность приобщения к книжной культуре явно недооценивают. Так, директора Московского дома книги Надежду Михайлову даже не ввели в оргкомитет Года литературы. Она все-таки пришла на заседание и остро выступила перед начальством, рассказав про эпидемию закрытия книжных магазинов. На следующее заседание ее просто не пустили, сказав, что она не прошла контроль ФСБ. Увы, в сфере культуры осталось много людей, которые пришли на государственную службу из бизнеса. Они не понимают, что культурная политика и вышибание бабок любой ценой — разные вещи. Как только становится ясно, что тут особо не срубишь, не заработаешь, они сразу скучнеют. Да, культура — дело затратное, но именно на ниве культуры народ зарабатывает себе Вечность.

Марина Суранова,

«Парламентская газета», 2014

«Хорошо, что мы, Россия и Армения, станем еще ближе»

В ноябре писателю Юрию Полякову, главному редактору «Литературной газеты», члену Совета при Президенте РФ по культуре и искусству, исполнилось 60 лет. Мы беседуем с ним о времени — советском и постсоветском, о книгах, литературе и политике.

— Юрий Михайлович, в каком настроении и с какими мыслями Вы встретили свой юбилей?

— Я встретил свой юбилей в оптимистическом настроении, с массой творческих планов, и у меня к 60-летию вышел первый том собрания сочинений в 10 томах. Готовя этот том, я залез в свои архивы и нашел там много неопубликованных стихотворений. Одно из них я написал 11 ноября 1984 года, накануне своего 30-летия. Оно полно ужаса от того, что мне завтра 30 лет, даже строчку помню: «Я сердцем леденею от мысли, что мне завтра — 30 лет…». И так стало смешно накануне 60-летия читать про этот ужас 30-летнего мальчика. Сегодня я куда оптимистичнее.

— В некоторых Ваших произведениях выражена глубокая ностальгия по советскому времени. Это тоска по молодым годам или по социалистическому строю?

— Конечно, это ностальгия и по молодости тоже. У меня была настоящая советская молодость, комсомольская, я был активен, много лет возглавлял комсомольскую организацию Союза писателей. Кстати, многие скрывают сегодня эти эпизоды своей жизни. Вот Михаил Швыдкой был секретарем комсомольской организации журнала «Театр», и мы с ним сидели вместе на заседаниях бюро Краснопресненского райкома комсомола, которые вел первый секретарь Павел Гусев, нынешний редактор «МК». Я охотно рассказываю об этой части моей жизни. Кстати, без нее я бы не написал «ЧП районного масштаба». Я вырос в рабочей семье, в заводском общежитии, стартовые возможности у меня были очень низкие, но благодаря советским социальным лифтам, как сейчас принято говорить, я добился того, чего хотел. Получил филологическое образование, защитил кандидатскую диссертацию, стал писателем и т. д. В этом смысле я вспоминаю советскую власть добрым словом. Конечно, у нее было много недостатков, и как раз о них я и писал в моих первых книгах. Поэтому упрекать меня в необъективном отношении к советской власти нельзя. Но я принадлежу к тем людям, которые считают, что в советской цивилизации достоинств было гораздо больше, чем недостатков. Я хотел улучшить Советскую власть, а не свергнуть. Убежден, это была вполне реформируемая система. Однако я не сторонник и той точки зрения, что в СССР вообще не было недостатков, и он рухнул в результате лишь заговора темных сил. Это тоже неправда. Недостатки были, и очень серьезные, и они не исправлялись, вот в чем беда. Американцы смогли усовершенствовать чудовищный рабовладельческий строй, а мы не сумели вполне гуманный социалистический. Увы!

— Сейчас в книжных магазинах можно купить практически всю мировую литературу в красочном издании, но наряду с известной классикой и качественной литературой есть много низкопробных «творений». Как отличить хорошую книгу от никчемной? Есть такой градусник?

— Есть. Во-первых, надо читать «Литературную газету». Это издание — независимое, мы эксперты именно в вопросах современной литературы. В отличие от других периодических изданий, освещающих книжный рынок, мы не принадлежим ни к какому издательскому холдингу, который может диктовать нам условия. Ведь в чем сейчас проблема? Большинство изданий, которые пишут о книгах, так или иначе материально зависят от крупных издательств. Мы же освещаем все сколько-нибудь значительные новинки, даем им оценку объективно, без чьей-либо установки.

Во-вторых, у меня есть круг друзей-экспертов. Кто-то — специалист по исторической литературе. (Я слежу за исторической литературой, особенно по сталинскому периоду). Кто-то — по художественной литературе, кто-то в стихах разбирается. Я всегда с ними советуюсь. Я тоже в чем-то соображаю, например в современной прозе, драматургии, им подсказываю… Такая вот взаимопомощь.

Литература — это море, в день выходит сотня книг. Поэтому человек, даже если он в день читает по книге, что в принципе невозможно, то осилит за всю свою жизнь где-то 15–20 тысяч книг. А у нас столько названий выходит за несколько месяцев. В России. За всеми новинками невозможно уследить. И поэтому важно читать «Литературную газету», иметь друзей-книгочеев.

— Кстати, а насколько Вам известна армянская литература, и Армения сама. Есть ли у вас там друзья? Вы недавно, по-моему, были в Армении…

— Должен Вам признаться, что современную литературу Армении сегодня в России читатели знают неважно, и я в том числе. В свое время, конечно все знали Сильву Капутикян, Гранта Матевосяна — они были глыбами… Называли — Распутин, Матевосян, Думбадзе, Кулиев, Гамзатов, Капутикян, Евтушенко… Увы, после развала СССР культурные связи были оборваны, но с Арменией — в меньшей степени. И мы сейчас, благодаря участию Зория Балаяна, Лии Иванян начали выпускать приложение к «Литературной газете» — «Страна Наири». Пока проект делаем на средства спонсоров с армянской стороны, и я думаю, о современной армянской литературе в России читатели будут иметь некоторое представление. Друзья среди армян, конечно, есть: всю жизнь дружу с поэтом Сергеем Мнацаканяном, многие годы с Ашотом Джазояном…

— Как часто оно выходит, это приложение?

— Раз в месяц, на четырех полосах формата А-2, это очень прилично. Меня лично связывают с Арменией тесные творческие связи, у меня там вышло несколько романов в переводе Лии Иванян. Активно сотрудничаю с русским театром в Ереване, где идут три моих пьесы. Больше у меня идет только во МХАТе им. Горького — четыре. Все их поставил замечательный режиссер Александр Григорян — легенда армяно-русского театрального мира. Кстати, в этом году исполняется 50 лет, как он работает в театре им. Чехова в Ереване. Уникальный случай! Я приезжаю и на презентации, и на премьеры. Должен сказать, что в Армении охотно ходят на эти пьесы и любят их.

— «Литературная газета» в советское время издавалась сотнями тысяч экземпляров. В 90-е годы тираж резко упал. Вы возглавляете издание с 2001 года. Как сейчас читают «ЛГ»?

— Максимальный тираж «Литературной газеты» при Чаковском был 6 с половиной миллионов. Это была одна из самых тиражных газет и самая любимая газета многонациональной советской интеллигенции. Когда я приезжаю в Армению и встречаюсь с людьми, скажем, старше 40 лет, им не надо объяснять, что такое «Литературная газета». Но если при Чаковском эта газета была весьма полифонична, давала разные точки зрения, за что ее и любили, то в 90-е она стала, я бы сказал, истошно либеральной. Все писатели с другими точками зрения были изгнаны из газеты. Имя Валентина Распутина не упоминалось в газете с 1991-го по 2001 год. Я сам был любимым автором «Литературной газеты». Но когда я 6 октября 1993 года опубликовал в «Комсомольской правде» статью против расстрела Белого дома, то с 93-го по 99-й тоже не упоминался в газете. Меня наказали за инакомыслие.

— Зато буквально через два года Вы становитесь главным редактором…

— Когда я пришел, тираж газеты был меньше 20 тысяч. И как выяснилось, при обилии периодических изданий завоевать утраченные позиции очень тяжело. Мы бились много лет, прежде чем достигли тиража 100 тысяч экземпляров. Благодаря чему? Только благодаря тому, что мы вернули всех изгнанных авторов: патриотов, государственников, разумных либералов. И постепенно возвращали читателей. Нам особенно важно было снова завоевать учителей, это же наш читатель! Инженер, думающий военный, бизнесмен — это все наши читатели.

— А насколько вообще востребована бумажная пресса? Что ее ожидает?

— Обвала интереса к бумажной нашей версии пока нет. Хотя снижение заметно, идет явное перетекание читателя с бумажной версии на сайт. Я думаю, этот процесс при поколениях, выросших на бумажной литературе, будет постепенным, пока сохранится инстинкт развернутой свежей газеты. Потом, после нас, этот процесс пойдет гораздо интенсивнее.

— То есть, Вы полагаете, что бумажная пресса со временем вообще исчезнет?

— Нет, я не думаю. Например, на Западе издатели мне рассказывали, что сначала вроде бы интерес к бумажным изданиям пошел на спад, книги стали читать в интернете, а потом вдруг все обернулось вспять. И они интересную вещь заметили: художественную книгу, которая в интернете не пользуется спросом, нет смысла печатать на бумаге. А та, что вызывает интерес пользователей, хорошо расходится и в бумажной версии. Как будто, прочитав книгу в интернете, ты прочитал ее не по-настоящему. Так что, думаю, пока помучаемся с бумагой. А может, случится и так — бумажная продукция станет модой, возникнут закрытые клубы любителей бумажной книги, фанаты запаха типографской краски. Кто знает…

— Как по-вашему, писатель — это зеркало, отражающее действительность, или — творец своего мира?

— И то, и другое. Для начала писателю надо научиться отражать свою эпоху. Сейчас выросло целое поколение писателей, читая книги которых, вообще не понимаешь, откуда они, где выросли, какую страну, культуру представляют. Обязательно писатель должен уметь описать свое время, свой социум, свой народ. Например, сегодня немало писателей, которые пишут по-русски, но стесняются сказать: я — русский писатель. А кто ты тогда? Нет людей вообще. Но есть подпольные люди. Еще одно наблюдение: каждый писатель говорит на языке своего поколения. Это и особая версия родного языка, это и особый мир явлений, которые ближе его поколению. Литераторы говорят на языке своего времени, этим объясняется, почему вдруг писатель, в своем поколении безумно популярный, следующему уже неинтересен. Пришло поколение с другим языком, появились писатели, которые говорят на языке своего поколения.

— Ну, Толстой и Достоевский остаются.

— Конечно, потому что они принесли новые идеи, новую систему образов, новую эстетику. Вот они остаются. Они интересны уже всем поколениям.

— Давайте перейдем к злобе дня. События на Украине взволновали весь мир, но более всего эта проблема коснулась России. Чем закончится эта война? Что будет с народом, живущим в ДНР и ЛНР?

— То, что происходит сейчас на Украине, случилось бы рано или поздно. В мире есть немало стран, где в одном государстве оказались собраны разные народы. Взять ту же Бельгию — она была создана после поражения Наполеона, так перекроившего карту Европы, что все запутались. Она объединяет народы, которые вместе жить никогда не собирались. Тем не менее, уже скоро 200 лет как живут бок о бок. Так же возникла и Италия, там до сих пор есть регионально-этнические проблемы, но государство существует. Если бы к власти на Украине пришли нормальные люди, люди с евразийским сознанием, то конфликт можно было бы смягчить. Но, к сожалению, там захватили власть националисты. Они не смогли сохранить многоплеменную страну, ведь галичанина, малоросса, крымчанина и дончанина считать украинцами, то же самое, как всех темнокожих именовать «неграми». В 20 веке произошло то, что Лев Гумилев называл зигзагом истории: к Малороссии прилепили территории, которые заселены русскими, потом Западную Украину и вдобавок Крым. Но они так и не срослись, не сроднились. Если бы украинская власть пошла на федерацию, не гноила русский язык, то страна, возможно, и уцелела. Но неумные люди решили окриком и наскоком из русских сделать украинцев. Можно ли армянина заставить быть азербайджанцем? Нет. И нашла коса на камень. Сделать уже ничего нельзя.

— А что делать с двойными стандартами? Почему Косову — можно самоопределиться, а луганским и донецким русским, которые там проживают, Нагорному Карабаху — нельзя?

— Ничего нельзя с этим сделать. К этому надо относиться как к традиционной несправедливости по отношению не только к России, а вообще к народам Евразии. Запад всегда был несправедлив. Что вытворяли во время Первой мировой войны турки — союзники немцев, и что делал просвещенный Берлин, когда началась резня армян? Ничего. Тихо кивал. В геноциде армян немцы тоже повинны, они были хорошо осведомлены о том, что творят турки. К нам, народам, населяющим Евразию, относятся как к людям второго сорта. Ну и что? Пусть относятся. Нужно делать свое дело. Решать свои вопросы. И относиться к ним так же. Как китайцы, считающие себя сердцевиной мира. Судя по всему, Украина распадется на две-три части. К этому все идет. Думаю, в результате возникнет Новороссия. В каких отношениях она будет с Украиной, Россией — сложный вопрос, многое зависит от расстановки политических сил в мире. Могу только предполагать, что после кошмара, который Киев устроил в Донбассе и Луганске, они на Украину больше не вернутся. Такие обиды не прощают. В коллективном сознании людей, которые живут сейчас в этом регионе, сформировалось к действиям Киева такое же отношение, как у армян к геноциду. Да это и есть геноцид, но только более современными методами осуществляемый.

— При чтении многих современных произведений в стихах и прозе вспоминается пролетарский поэт Иван Бездомный, который впоследствии сам признал, что его искренние революционные творения были чудовищны… Скажите, насколько вредит литератору идеологическая ангажированность, и может ли писатель, поэт, быть вне идеологии?

— Тут есть две крайности. Писателя без идеологии быть не может. Это исключено. Даже если он тщательно ее скрывает. Даже если у него нет своей идеологии, а есть только отрицание господствующей идеологии, это уже идеология. Это называется идеология анти-элиты. Если не нравится все, а главное — народ. Самое страшное, кстати, когда приходит к власти анти-элита, как сейчас на Украине. Но литература глубже и шире идеологии. У самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом. Вот эту правоту должен понять писатель. Не оправдать! Понять… Когда ты политизирован, то мыслишь по-манихейски: черное-белое, черное-белое. Но писатели давно нашли способ, как стравливать этот излишний политический пар. Я тоже пользуюсь этим способом. Это — публицистика. Казалось бы — зачем писать статьи? Скажи то же самое в романе. Но писатель-то понимает: едва в романе герои начнут спорить на политические темы долго и нудно, как у Солженицына, читать не будут, как не читают сегодня толстенные романы автора «ГУЛАГа». Статьи дают возможность остудить в себе излишнюю политизированность, охладить ум.

— То есть, политика мешает художественному слову?

— Чрезмерная политизированность. Не надо отказываться от своих политических взглядов, но и не надо быть их рабом.

— Но Вы же участвуете в политической жизни страны?

— Это уже другой разговор. Конечно, участвую. По некоторым моим статьям даже принимались политические решения. После статьи «Где проспект Ивана Калиты?» по стране пошла волна присвоения улицам и переулкам имен нашей корневой истории. Это же бред! Приезжаешь в город Егорьевск и ходишь по улице Розалии Землячки, которая там никогда не была. Зачем мне Розалия Землячка, извините? У нас есть святая Феврония, княгиня Дашкова, Анна Ахматова, Галина Уланова… Это одна форма участия в политике — словом. Можно участвовать делом. Я много лет вхожу в Президентский совет по культуре. В свое время именно мы подняли вопрос о том, что у нас совершенно чудовищные учебники по истории. И процесс выработки консолидированного взгляда на историю все-таки пошел.

— У нас на носу Новый год, и наша беседа выйдет в преддверии праздника. Что бы Вы пожелали нашим читателям?

— Судьбы российского и армянского народа исторически тесно связаны. В последний приезд в Ереван я встречался с президентом Армении, его видение того, что происходит в мире, его усилия по укреплению и восстановлению связей между Россией и Арменией мне очень близки. Надеюсь, в будущем году мы станем еще ближе к взаимной выгоде и взаимной помощи. Верю, что в будущем году окончится безумие, когда Запад решил поставить Россию в угол. Вы сначала найдите такой угол, в котором мы бы поместились! Надеюсь, в будущем году Европа опомнится. А пожелания? Чтобы мы все были здоровы и счастливы в будущем году, а наш общий ковчег не штормило бы…

Беседу вел Григорий Анистонян,

декабрь 2014, газета «Ноев ковчег»

Лабораторная пьеса — это нонсенс!

Юрий Поляков о мастерстве драматурга и дезертирах от искусства

12 ноября 2014 г. исполнилось 60 лет Юрию Полякову — писателю, чьи романы и повести издаются огромными тиражами, а пьесы идут в лучших театрах столицы. Премьера его пьесы «Как боги» во МХАТе имени Горького стала ярким событием театральной Москвы. О задачах и проблемах современной драматургии Юрий Поляков рассказал в интервью «Вечерней Москве».

Филолог по образованию, Юрий Поляков начинал как поэт, отсюда экспрессивная эмоциональность его стиля, точность в подборе слов, свежесть и неожиданность метафор. Перейдя на прозу, он создал целую галерею характеров и судеб, своего рода энциклопедию русской жизни нового времени. Другой бы литератор эксплуатировал годами то, что наработано, но ему интересно пробовать свои силы в разных направлениях. Он блестящий публицист. Много сил и времени отдает «Литературной газете», которая с приходом Юрия Полякова на пост главного редактора пережила свое второе рождение.

Будучи одним из самых издаваемых писателей, он вступает в неизведанную и опасную зону драматического искусства. Авантюра? Риск? Конечно! Но кто не рискует, тот не пьет шампанское. Сегодня пьесы Юрия Полякова идут в лучших театрах столицы, их ставят по всей стране и за рубежом. Живые сюжеты, оригинальные персонажи, остроумные репризы, а главное, глубокий смысл и высокая художественная планка вызывают большой зрительский интерес. Если раньше люди ходили на «звезд», занятых в спектакле, то сейчас зрители идут в театр, увидев на афише имя автора — Юрий Поляков.

«Феномен Полякова»

— Юрий Михайлович, к 60 годам вы подошли с несколькими собраниями сочинений, каждый год появляется ваш новый роман или повесть. У критиков даже появился такой термин — «феномен Полякова». В чем секрет такой работоспособности?

— Ну, не каждый год. Просто мои вещи переиздают, экранизируют, инсценируют… Кажется, будто я написал очень-очень много, но это иллюзия. На самом деле большинство моих ровесников, активно работающих в литературе, написали раза в 3–4 больше, чем я. А я как раз исхожу из ленинского принципа: лучше меньше, да лучше. Я всегда подолгу работаю над текстами, не выпускаю их из рук, пока не достигну устраивающего меня уровня. Зато потом эти книги долго служат — и читателю и мне. Помногу раз переиздавались «Сто дней до приказа» и «Апофегей», «Парижская любовь Кости Гуманкова» и «Козленок в молоке», «Замыслил я побег». Даже «Гипсовый трубач», оконченный в 2012 году, выдержал уже пять изданий.

А работоспособность воспитана с детства. Я вырос в рабочей семье, у меня никогда не было ни полезных связей, ни нужных знакомств. Я всегда зависел лишь от себя и знал, что если что-то сделаю, значит, сделаю. Если не сделаю, значит, никто за меня это не сделает.

— Проза, поэзия, публицистика, драматургия — как вам удается так легко переходить от одного жанра к другому?

— Не знаю, какой-то тумблер в мозгах щелкает, но в принципе это типично для русской литературы. Наши крупнейшие писатели с успехом работали в разных жанрах. Возьмите Тургенева — это проза, драматургия, публицистика и поэзия. У Толстого — проза, драматургия и гениальная публицистика. И у Чехова — то же самое, и у Булгакова, Леонова, Катаева. Разные жанры дают писателю возможность проявить разные стороны своего социального, психологического, эстетического опыта. Что-то можно полнее выразить в прозе, что-то в публицистике, что-то в драматургии. Были и чистые драматурги как, например, Островский, Эрдман, но, в основном, все они за редким исключением работали в четырех основных жанрах — стихи, проза, драматургия и публицистика. Это совершенно нормально, потому что нет такой профессии — прозаик, поэт или драматург. Есть профессия — литератор, который должен уметь все. Если надо, я могу, точно так же как вы, сделать интервью. Маркес взял сотни интервью. И рецензию могу написать, и стихи сочинить на какой-нибудь случай.

Когда у меня в голове рождается идея или сюжет, я понимаю, что буду писать — статью или повесть. Например, я задумался, почему в Москве практически нет улиц, связанных с Московской Русью да и с Романовской Россией. Ни улицы Ивана Калиты, ни Александра Третьего, ни Алексея Тишайшего… Это неправильно, но не роман же об этом писать! Конечно, это статья — «Где проспект Ивана Калиты?» Или, допустим, мне пришла идея рассказать о судьбе журналиста, который во время перестройки боролся за свободу слова, и показать, куда его привела эта дорога, вроде бы, вымощенная благими намерениями. Ясно, что по объему, по населенности героями — это роман. Его я сейчас заканчиваю, называется он «Любовь в эпоху перемен» и выйдет в будущем году. Или моя новая пьеса «Как боги», которая широко идет по стране. Это история человека, который решил, что он будет жить, выполняя все свои желания — как боги. И я с самого начала понимал, что это будет пьеса, в основе которой любовный треугольник.

Архитектура в диалогах

— Существует миф, что сочинить пьесу гораздо проще, чем роман или повесть — меньше страниц, не нужно описаний, одни диалоги: слева пиши, кто говорит, справа, что говорит — вот и пьеса. Почему же тогда так мало хороших современных пьес? Какие трудности преодолели вы, осваивая профессию драматурга?

— Драматург, прежде всего, должен научиться писать пьесы. Проблема современной, так называемой, «новой драмы» в том, что никто из них, начиная с Коляды и заканчивая Сигаревым, за исключением, может быть, братьев Пресняковых писать пьесы просто не умеют — не владеют профессией. Представьте человека, который обещает вам сшить платье, и даже что-то строчит, но при этом не знает, как правильно снять мерку, как кроить — это, примерно то же самое. Вот почему этих пьес не видно на больших сценах, они ставятся на малых, да и там идут недолго. А чаще всего авторы просто читают их друг другу, называя это лабораторными пьесами. Лабораторная пьеса — это такой же нонсенс, как балет в уборной. Конечно, можно и там станцевать. Но зачем и кто увидит?

Первые инсценировки по моим произведениям появились еще в советский период, но серьезно я занялся драматургией в середине 90-х годов, когда пришел в отчаяние от того, что видел на сценах наших театров. Мои пьесы сразу стали ставить. С. Говорухин поставил в театре у Дорониной «Контрольный выстрел». Пьесу «Козленок в молоке» поставил Э. Ливнев, и она уже 17 лет идет в театре Рубена Симонова, в Театре сатиры десятый год идет «Хомо эректус». Мои пьесы ставят и по России, и в СНГ, и за границей. Я только что вернулся из Будапешта, с премьеры.

У нас об этом не пишут, потому что наша театральная критика нацелена на «новую драму». А я, выступив с пьесами, которые рассчитаны на зрителя, а не на критиков и на жюри, в известной мере бросил им вызов и выиграл, потому что мои пьесы идут по всей стране. В одной Москве — шесть спектаклей, которые собирают полные залы и, в отличие от «новой драмы», живут долгие годы в репертуаре. В искусстве только этим все и проверяется: в литературе — читательским интересом, в драматургии — зрительским интересом, других критериев нет. Ты можешь объявить себя гением, обвешаться «Золотыми масками» с ног до головы, это ничего не значит, если ты не интересен другим.

— Однажды у Алексея Арбузова спросили, с каким искусством можно сравнить драматургию, и он, не задумываясь, ответил — с архитектурой. У них действительно есть много общего?

— Конечно. В архитектуре надо понимать, где фундамент, где несущие конструкции, где украшения. То же самое в драматургии. Законы построения художественного текста открыты давно, и их никто не отменял. Просто мы пережили постмодернистский период, когда люди собственное неумение или бездарность объявляли новизной, новым направлением. А все должно быть наоборот: сначала научись, освой эту профессию, а потом объявляй новое направление.

Конечно, не так просто противостоять тотальному замалчиванию или немотивированному неприятию моей драматургии. Например, рецензия на спектакль «Контрольный выстрел», которую написал некто Должанский, — я это хорошо помню — называлась «Зоологический реализм». Я сам филолог и на месте этих людей просто ради интереса попытался бы понять: ну, хорошо, нам эта драматургия не нравится, мы считаем, что это позавчерашний день, но почему спектакли идут по пятнадцать, семнадцать лет? Почему режиссеры ставят эти пьесы? Чем объяснить, что люди ходят на них? Нет даже желания разобраться. Но это беда нашей, так называемой, авангардной творческой интеллигенции, этим она себя и погубит. Потому что авангард хорош тогда, когда есть арьергард. А если нет арьергарда, то это уже не авангард, а просто отряд, заблудившийся в степи. Они могут себя считать кем угодно, но на самом деле это просто группа дезертиров — людей, дезертировавших из настоящего искусства.

Игрушка для режиссера

— Один знакомый режиссер говорил мне, что пьеса для него лишь повод для самовыражения, постановки эффектного спектакля. Насколько правомерен такой подход, ведь с таким же успехом можно сказать, что режиссер — это разводящий пьесы, а режиссура — лишь средство для визуализации драматического произведения, созданного автором?

— Действительно, весь двадцатый век прошел под знаком усиления роли режиссера — вплоть до того, что он стал абсолютным монархом в театре. Это достаточно опасное явление, потому что, когда уходит влияние драматурга, режиссер начинает перекраивать все на свой вкус. Мне это напоминает украшение торта. Можно его украсить и так, и этак, но торт должны есть люди, а от того, что ты налепишь на него двести розочек, он вкуснее не станет. По большому счету, вкус этого торта все-таки определяет автор, потому что он придумывает историю, персонажей пьесы и так далее.

Но супердиктату режиссера есть объяснение. Это произошло и потому, что современные драматурги пошли по пути создания не законченного произведения, а подмалевка. Они вываливают драматургический полуфабрикат, который не структурирован, где характеры не прописаны, нет реприз, живого сюжета. Для детей продают конструкторы, чтобы они сами что-то собирали из разных деталей. Вот режиссер и собирает. Как правило, такие пьесы долго не идут, потому что в них нет рассказа о человеческих судьбах.

На моих пьесах режиссеры, конечно, тоже самовыражаются, но в рамках предложенного мной авторского замысла, потому что я им даю законченное литературное произведение. Бывали случаи, когда режиссер выбрасывал какую-то сцену без моего ведома. Я после окончания спектакля нежно спрашивал его, откуда, предположим, во втором акте у героя в руках появился пистолет? «Как откуда? — удивляется режиссер. — Он же уехал в воинскую часть за оружием». А зритель-то как об этом узнает, если выброшена сцена, где объясняется этот поступок героя? «Ё-мое, — говорит режиссер, — ладно, восстановлю». И, как правило, восстанавливает, потому что мои пьесы построены так жестко, там так четко прописано, что одна выброшенная реплика может сделать непонятными дальнейшие сцены. Выбросите реплику Соленого о том, что он сам себе кажется Лермонтовым. И мотивация дуэли исчезает…

— В пьесах бывают реплики, которые при чтении вызывают смех, а при перенесении на сцену — совсем не смешно. И наоборот, вроде не очень смешно, когда читаешь, а при разыгрывании на сцене — бурный прием. Вам приходилось сталкиваться с такой реакцией зрителей?

— Приходилось, а я же езжу по всей стране на премьеры и смотрю, как реагируют зрители. Бывало, что некоторые репризы, от которых я думал, зал повалится, воспринимались тепло, но без экстаза. А другие репризы, которые я считал вполне проходными, действовали на зрителей так, что люди просто падали с кресел от смеха. Тут действительно не угадаешь. Опыт показывает, что при чтении глазами, лучше воспринимается более сложный юмор, обращенный к интеллектуальному, культурологическому багажу. А на сцене чаще реакцию вызывает простоватый юмор. Это нормально. Главное, чтобы драматург владел репризой, а у нас выросло целое поколение писателей, которые не знают, как это делать.

— Сегодня вошли в моду ремейки классических произведений — Михаил Шишкин написал продолжение «Анны Карениной», Борис Акунин — чеховской «Чайки». Но ведь зритель должен узнать и полюбить героев непосредственно во время спектакля, а не по памяти другого произведения?

— Придумали это не современные драматурги, можно вспомнить Ануя «Троянской войны не будет», Стоппарда, который переделывал Шекспира. Этим занимался Евгений Шварц, который брал сказочные бродячие сюжеты и на них строил свои пьесы. В принципе, почему бы и нет: взять вечный сюжет и дать свою трактовку. Но если ты за это берешься, то должен предложить такую версию, чтобы все ахнули. А все сидят и чешут репу: зачем? На мой взгляд, это постмодернистский ход от бедности собственных мыслей и чувств. Когда человек не знает о чем писать, а писать хочется, поскольку он графоман, начинается браконьерство в классических лесах.

Когда я был молодым поэтом, графоманов всегда можно было узнать по огромному количеству эпиграфов. «Нахлынут кровью и убьют» — и идет вариация на стихи Пастернака. Или, например, «Только синь сосет глаза» — и дальше стихи тоже про синь, но свою. Зачем мне твоя синь? Уже есть синь, сосущая глаза, у Есенина. Примерно по такому же принципу пишут и современные графоманы. Разница в том, что во времена моей советской юности графоманы были в основном люди малообразованные, а сейчас появился класс филологов-графоманов. Конечно это графомания более высокого уровня, но с точки зрения художественности она ничем не отличается от беспомощных виршей токаря, который на досуге рифмует. Токаря я даже больше уважаю, потому что он хотя бы пытается расти, вторгается в неизвестную ему сферу. А если у тебя высшее филологическое образование, ты по крайне мере должен понимать, что пишешь фигню.

«State of the nation play»

— В Англии пьесы, которые определяют моральное состояние общества, носят термин — «state of the nation play». Их очень ценят, потому что они являются индикатором общественных настроений…

— Настоящая драматургия выполняет функцию социального диагноста. При советской власти так оно и было. При всех проблемах с цензурой мы отлично знали, что «Гнездо глухаря», допустим, поднимает одни проблемы, «Покровские ворота» — другие. А, например, Вампилов в «Утиной охоте» диагностировал так называемое аутсайдерство. Театр — это и социальный психолог, и педагог, и врач. Конечно, он не может полностью заменять собой эти структуры, но ведь в правильной диагностике всегда уже заложен курс лечения. В том случае, конечно, если эта диагностика сделана с позиций наших традиционных ценностей, нравственности, патриотизма. Потому что когда я смотрю некоторые пьесы «новой драмы», я вижу, что люди, написавшие их, патологически не любят нашу страну, где им не посчастливилось родиться. Возникает вопрос: если ты так нас не любишь, зачем живешь среди нас? Пожалуйста, езжай в цивилизованные страны! Не едут. Там своих чудил хоть отбавляй. Не протиснешься.

— Есть мнение, что русский репертуарный театр — «уходящая натура». Подозрительно веселые реформаторы вместо театров создают центры с ресторанами, кинозалами, магазинами, где можно хорошо провести время, выпить-закусить, потанцевать и при желании взглянуть на «Вишневый сад»…

— Я против превращения театров в такие центры. Считаю это ошибкой. В Москве ведь не так много «намоленных» театральных мест, их можно пересчитать по пальцам. Зачем было строить центр на базе Театра Гоголя, если есть масса новых, экспериментальных площадок? Пожалуйста, иди на ровное место или возьми Дом культуры, как это сделал Швыдкой, который создал Центр мюзикла, но в основном занимается пропагандой западных «шедевров». Странная ситуация для бывшего министра культуры России. Впрочем, бывший министр иностранных дел Козырев и вообще служит в американской фармацевтической фирме. В Москве вообще что-то не то с руководством столичной культуры. Руководитель культурной сферы должен быть консерватором, потому что его задача — сохранить то, что есть. И уступать под напором новых форм. Когда же культурой руководит авангардист или постмодернист — это катастрофа, мы это уже имели в двадцатые годы. Тогда он возглавляет самопогром национальной культуры.

Репертуарные театры должны остаться, как, например, толстые журналы. Была же попытка закрыть журналы, поняли, не стоит этого делать. Театры — это те же толстые журналы, та же Третьяковская галерея, которую тоже пытаются сдвинуть. Я, например, не понимаю, почему актуальное искусство претендует выставляться в Третьяковской галерее. Во всем мире для этого вида интеллектуально-провокативной деятельности есть отдельные музеи, вот и выставляйтесь там. Есть «Винзавод», музей современного искусства, почему ты лезешь в Третьяковку? Как говорил Чапаев, к чужой славе хочешь примазаться? Это продолжение ответа на вопрос, зачем человек вместо того, чтобы написать оригинальную пьесу, переиначивает Чехова. Та же самая причина: не может создать свое, и хочет прислониться к чужому.

— Театр, утверждал Гоголь, это кафедра, он должен отстаивать мораль, нравственность, нормы поведения. А если предметом экспериментов новомодного режиссера, пусть даже очень талантливого, становится то, что искусством не является, если спектакль проповедует духовный распад или разврат, то общество должно как-то защищаться от этого?

— Безусловно. В русской традиции театр — это и кафедра, и место, где обсуждаются сложные социальные, нравственные и эстетические проблемы. Но не ради развала социума, насаждения хаоса, а наоборот, ради поиска гармонии, преодоления болезненных состояний. Могут сказать, допустим, что театр Серебряного века тоже был депрессивным, упадническим и даже извращенным. А какие шедевры созданы! Да — созданы. Но потом жахнула революция, вся страна превратилась в пепелище. Мы что же, этого хотим? Зачем? Мы это уже проходили.

Театр — это очень чувствительная сфера, и если мы видим, что в нем преобладают разрушительные тенденции, надо что-то противопоставить этому. Мы должны эти интенции преодолеть еще тогда, когда они витают в информационном, культурологическом пространстве, потому что когда они опустятся в политику и социум, будет поздно.

— Юрий Михайлович, в условиях, когда нефть и рубль стремительно дешевеют, а жизнь дорожает, многие вновь заговорили о том, что в ближайшем будущем нам всем мало не покажется. По вашим ощущениям — есть ли сегодня повод для паники?

— (задумывается) …Тут все зависит, как смотреть на ситуацию. Если в отрыве от происходящего в мире, то, конечно, ничего хорошего в этих процессах нет. Евро за 60 рубликов — это круто! Но если воспринять эти обидные потери, как неизбежные трудности (а такие всегда случаются, если страна отстаивает свои интересы в исторических масштабах), то ничего сверхординарного не происходит. Во-первых, когда в 91-ом страна распадалась, бытовые лишения были куда серьезнее. Помните ту дикую инфляцию, сожравшую все сбережения? Нас просто обобрали. Но Чубайса никто за это не линчевал и не собирается. Во-вторых, надо объяснить: без волевых поступков России, за которые мы расплачиваемся «санкциями», русское население в Крыму и Новороссии уже прижали бы к ногтю или уничтожали как вредителей-колорадов. Дустом! Уничтожали бы наших соотечественников только за то, что они оказались вне пределов России в результате преступного раздела Советского Союза. Надо, наконец, объясниться: Горбачев и Ельцин нанесли колоссальный урон нашей государственности, развалив СССР по административным границам. Если затеяли цивилизованный «развод», то уж будьте любезны: с теми территориями, с какими вошли в Союз, с теми же и на выход! А принадлежность земель, приклеенных по административно-политическим гешефтам, определяется плебисцитом. В итоге и Абхазия, и Южная Осетия, и Приднестровье, и Крым, и Новороссия с самого начала пошли бы к нам, то есть, к себе, домой. Сомнений нет! И Россия сегодня просто восстанавливает историческую справедливость, точнее, не мешает этому, как делала в 90-е годы при либералах, вроде мистера «Да-с» — Козырева.

Процесс осложняется тем, что на Украине сейчас идет бурный этногенез, явление тектонического порядка, оно как извержение вулкана. Можно злиться на вулкан, ненавидеть его — но это природа. Однако извержения, как и этногенез, тоже бывают разные. Есть такое понятие — «конституирующий чужой». Это когда группе населения для того, чтобы обособиться, нужно кого-то себе противопоставить. На Украине в качестве «чужого» избрали Россию и русских. Кроме того, украинский этногенез принял самую чудовищную форму — фашистской агрессии и этноцида. Вот это самое страшное! И начинаешь задумываться: что ужаснее — падение рубля или гибель тысяч русских людей под битами «украшистов»? И понимаешь, что это несопоставимые вещи.

— Извержения вулканов и прочие природные катаклизмы часто можно предсказать. А можно ли было как-то предвидеть то, что происходит с Украиной сейчас?

— С 2001 года, как я возглавил «Литературную газету», мы постоянно писали о том, что на Украине происходит формирование русофобского государства. Сейчас вышел двухтомник моих интервью, которые я давал в разные годы. Готовя тексты к изданию, я обратил внимание, что тема Украины в моих ответах, мысль о том, что там происходят опасные вещи, звучит постоянно с начала 90-х. А я не политолог, не экономист, не этнолог. Почему я, человек, занимающийся литературным трудом, предчувствовал, а те, кто напрямую отвечал за эту сферу, не прочухали? Лет 6–7 назад я пришел в кабинет очень высокопоставленного чиновника, отвечавшего за национальную политику, и обратился за помощью. У нас закрылось от безденежья приложение «Евразийская муза», которое поддерживало прорусских деятелей в СНГ, на той же Украине. В ответ на просьбу я получил отказ: «Мне абсолютно по барабану настроения прорусской интеллигенции вне границ России». Такие вот чиновники вели политику подкармливания русофобов на евразийском пространстве, накачивая этническую спесь дармовым нашим газом. Давно пора начать называть вещи своими именами. При коммунистах за провалы виновные несли наказание. Их имена знали. В последние четверть века все провалы России безымянные. Позорно прохлопали судьбу братского народа — и хоть кого-нибудь прилюдно пожурили?

— Не все хорошие: Андрея Макаревича, например, чуть ли не объявили врагом народа за то, что он выступил в Святогорске, а из Михаила Пореченкова сейчас пытаются слепить монстра за то, что он стрелял в аэропорту Донецка. Как, кстати, относиться к поступку Пореченкова?

— Макаревич не совершил ничего для меня нового. Он остался верен себе. Вы помните в его песнях хоть одно доброе слово о России? Я что-то не помню. Теперь о Пореченкове. А как всегда в России относились к добровольцам, которые шли помогать братским народам и пророссийским политическим силам?! Их считали героями! Вспомните, как один из героев Тургенева гибнет в бою на Балканах. Как Вронский у Толстого собирается отправиться туда же, чтобы искупить свой грех. И тех, кто ехал в Испанию, чтобы бороться с фашистами, тоже считали героями. Нельзя смотреть на свою страну глазами американцев или европейцев. Кстати, а кем американцы считают своих солдат, воющих в Иране, Афганистане, в Латинской Америке? Героями!

— Не обязательно! Многие их как раз осуждают.

— Я говорю сейчас о господствующей точке зрения. И у нас она должна быть такой по отношению к нашим солдатам и добровольцам. Конечно, всегда найдутся те, кто с этой точкой зрения не согласятся. Но вот когда к ним домой придут грабить и убивать — тогда и они поймут, что встав к пулемету с холостыми патронами, Пореченков, кстати, в прошлом офицер, ничего дурного не сделал. Надпись «Пресса» на каске? А если не было каски с надписью «Артист»? А вот если, глядя на любимого актера, какой-нибудь столичный ботаник захочет научиться владеть оружием, уже хорошо. Возможно, когда-нибудь спасет жизнь себе и близким. Объяснять подобные вещи людям, живущим в Крыму и Новороссии, уже не нужно. А внутри Садового кольца еще приходится. Им кажется, что до них никогда не докатится… Ну-ну…

— Вы не раз говорили о том, что в основе большинства наших проблем сегодня действия либеральной интеллигенции в начале 90-х годов прошлого века. Никита Михалков, например, задаваясь в своем новом фильме вопросом о том, как это все с нами случилось, смотрит еще дальше. Он считает, что виноваты те же либералы, но жившие в начале XX века. Вы согласны с его позицией?

— В целом согласен. Но при всем уважении к таланту и патриотизму Никиты Сергеевича, я хочу напомнить ему, как активно он поддерживал выборы Ельцина в 96-м, как говорил: если караван повернет назад, во главе его окажется хромой верблюд. То есть, свернем с пути ельцинских реформ — страну вновь возглавят коммунисты. Караван не повернул. Пьяный верблюд дошел до самой пропасти. Михалков, осуждая российских либералов и поверивший им народ в начале XX века, как-то забыл о помрачении 80-х и 90-х, когда тоже поверили. Ситуация очень схожая. О безднах перестройки я написал роман «Любовь в эпоху перемен». Скоро выйдет.

— Года два назад в одном из наших интервью вы говорили, что вероятность массового выхода людей на улицы в масштабах страны довольно высока. Сейчас теоретически вероятность массового протеста существует?

— Если власть повторит ошибку поздних коммунистов и позволит свободно организовываться, орудовать и финансироваться силам, нацеленным на переворот вроде майданного, все может быть. Дело ведь не только в уровне жизни. В феврале 1917 года, когда случилась революция, Россия не голодала, даже карточек на хлеб еще не было. Голод, разруха, террор — все началось потом. Революция, как и разруха, в головах. Я думаю, власть учла этот опыт, и организация оппозиционных сил извне теперь невозможна. Кроме того, я не верю, что уровень жизни сегодня может упасть до отметки, после которой люди начнут выходить на площади. Опять же, если человеку внятно и честно объяснить за что он страдает — терпеть он может долго. Тем более — человек русский. Но лучше до этого не доводить.

— А разве запрещать консолидироваться той же оппозиции — это не попирание демократических ценностей?

— Если она консолидируется для того, чтобы разучивать модные танцы или обсуждать перспективы развития России — одно дело. Это — пожалуйста! Но если люди сплачиваются ради бузы, извините… Безумна власть, которая допустит такое. Кстати, ни в Америке, ни во Франции, ни в Германии разрешать подобное в голову не придет. Видели, как они разгоняют своих бузотеров? То-то… Я не жестокий человек, но я уже один раз видел крах моей страны, миллионы поломанных судеб, залитые кровью окраины. Больше не хочу.

— Давайте, наконец, немного про ваш юбилей поговорим. Многие не любят отмечать личные круглые даты. А как вы относитесь к своим юбилеям? Как отмечать собираетесь?

— Для человека публичного, занимающегося интересными обществу делами, юбилей, я считаю, — отчет о проделанной работе, если хотите. Такая, знаете, личная выставка достижений жизни и творчества. (Смеется) В таком ключе и отмечу. Будет литературоведческая конференция в пединституте, который я окончил 38 лет назад, будет юбилейный спектакль во МХАТ им. Горького — «Как боги», поставленный самой Татьяной Васильевной Дорониной. Будет презентация первого тома собрания сочинений и двух томов с интервью. Первый называется «Государственная недостаточность», второй «Созидательный реванш». А еще пройдет мой творческий вечер в Доме литераторов, на сцене которого когда-то я срывал первые аплодисменты, читая свои стихи. Покажем новую экранизацию моей повести «Небо падших».

Власть пока не понимает важности печатного слова

Завтра у писателя, поэта, драматурга, главного редактора «Литературной газеты» Юрия Полякова юбилей. Накануне мы поговорили, что он для него значит.

— Юрий Михайлович, вы довольны собой 60-летним?

— Шестьдесят — это два раза по тридцать. И все зависит от того, как ты себя чувствуешь во вторые тридцать лет. Если как в первые, то порядок. В начале жизни думаешь, успеешь всё. Но со временем список того, что можно сделать, сжимается. А потом понимаешь: вот этого ты уже никогда не успеешь.

— Что, например?

— Я много лет хотел написать книжку о Лескове. Всё откладывал. И когда, наконец, сел за неё, то понял, при серьёзном подходе потребуется лет пять-семь: поработать в архиве, систематизировать материал, осмыслить, а потом уже писать… Я же не скоросшиватель, а писатель. Вот один литератор накатал уже десяток писательских биографий, по сути, ни в одной не разобравшись. Чтобы создать настоящую книгу, надо отложить остальное. А что — остальное? «Литературную газету» не отложишь — каждую среду она должна прийти к читателю. Театр Сатиры, где десятый сезон с успехом идет мой «Хомо эректус», ждёт новую комедию. Театр Армии, где на аншлагах играют мою «Одноклассницу» — тоже ждет. Дописываю роман «Любовь в эпоху перемен». Обсуждаю с продюсером экранизацию «Гипсового трубача», готовлю к публикации свои армейские письма. Книга так и будет называться «Сто писем из казармы». Когда писать про Лескова? Но тут вдруг узнаю, что за него взялась одна прибукеровская сочинительница. Бедный Николай Семенович! Надо писать!

При советской власти юбилеи встречали трудовыми победами, над чем мы иронизировали. А что в этом плохого? Человеку свойственно наполнять сакральным смыслом круглые даты и мобилизовать себя, готовясь к ним. У нас, русских, вообще мобилизационная психология. Климат. Мужик сидит полгода в заметённой избе, чинит инструмент, сбрую, а потом четыре месяца сеет, жнёт, молотит, без передыху.

— У вас богатый урожай к юбилею?

— Не жалуюсь. В закрома родины могу предложить спектакль «Как боги», поставленный самой Татьяной Дорониной во МХАТе имени Горького. Эту пьесу играют во многих театрах России. Во второй раз экранизирована моя повесть «Небо падших». На канале «Доверие» состоялась премьера 6-серийного фильма по роману «Грибной царь» с Александром Галибиным в главной роли. Недавно летал в Венгрию, где перевели и поставили комедию «Хомо эректус», и, наблюдая за хохочущими зрителями, понял: проблемы у нас одинаковые. Вышли: первый том 10-томного собрания сочинений, сборник пьес «Как боги», двухтомник интервью — «Государственная недостаточность» и «Созидательный реванш», куда включены тексты с 1986-го по нынешний год. Мало кто решился опубликовать сегодня то, что он говорил в 87-м или 93-м… Я решился…

— Вы призываете к созидательному реваншу. Но откуда он возьмётся? Вот отмечали День народного единства. Но оно разве что на бумаге… Что реально нас может объединить: Олимпиада, воссоединение с Крымом, грядущий чемпионат по футболу, в который мы играем так устрашающе, что стыдно смотреть…

— Ориентироваться надо на то, что умеем. Тот, кто хорошо играет в шахматы, вряд ли поставит рекорд по толканию ядра. Поэтому если что-то не получается, не надо сразу вычеркивать себя из человечества, надо учиться, исправляться. Американцы, по исследованиям учёных, чуть ли не самая тупая нация, но они в себя верят — вон какое общество отгрохали и заправляют миром…

— Мы вроде не дураки, а в подчинении у них…

— В подчинении были при Ельцине, а сейчас суверенитет всё-таки вернули, точнее, возвращаем. Это не просто, слишком многое сдали в 90-е. Тут недавно на страницах «Российской газеты» В. Лукин учил меня верному отношению к Солженицыну. А мне хотелось спросить этого маленького человека в больших очках: «Вы лучше расскажите, почему так плохо интересы Отечества защищали, когда были послом в США при Ельцине?» Тоже мне учитель жизни! Из-за таких учителей мы чуть не стали безоружными и беспортошными!

Объединить же нас может только позитивная программа и сильное государство. Тот, кто говорит: государства должно быть как можно меньше, или не понимает России, или желает ей гибели. На евразийском пространстве, открытом всем бурям, нашествиям, овеваемом суровым климатом, населенном сотнями племён, не может быть «кантонной» швейцарской демократии. Нам без государственного корсета нельзя. Как только он ослабевал, начинались смута, революция, распад, террор… И надо ценить свою государственность, выстраданную веками. Но и власть не должна воспринимать эту историческую традицию как индульгенцию на безответственную суровость, обязана блюсти интерес простого гражданина. Когда достигается такое равновесие, когда Медный всадник не гоняется за Евгением, а влечет державный воз, наступает золотое время. Жаль, эти периоды в нашей истории длились недолго.

Сейчас власть, по-моему, во многом совпадает с народом в понимании внешних целей и устремлений. Возвращение Крыма — это долгожданная историческая закономерность. Земли, которые традиционно входили в состав России, населённые людьми, считающими себя русскими, возвращены на Родину. Еще тогда, в Беловежской пуще, надо было поставить вопрос: «Мы расходимся? Хорошо! Но каждая республика уходит в тех границах, в которых вошла в СССР. Принадлежность территорий, прижитых административным способом, определяется народным голосованием». Говорит население Одессы: «Мы хотим остаться с Украиной», — пожалуйста. Нет — возвращается в Россию. Собственно, сегодня в Новороссии и случился стихийный плебисцит, который не провели в 1991-м году. Если бы провели, как надо, по закону, не было бы ни Приднестровья, ни Абхазии, ни апартеида в Прибалтике… А вот во внутренней политике, думаю, такого единения народа и власти пока нет. Слишком много накопилось социальной несправедливости, слишком много не объяснимых решений…

— Почему писатели не способствуют консолидации общества?

— Какие писатели? Двадцать с лишним лет государство вкладывало деньги в постмодернистский тренд, лелеяло литераторов, равнодушных к России, к ее культуре, к судьбе народа. И, наоборот, писателей-государственников не замечало. Что ж вы хотите? Литературу сознательно вывели из числа тех, кто формирует общественное сознание. Те, кто под видом реформ ломали страну, наши традиции, отлично понимали: писатели — люди влиятельные, неглупые, они могут раскусить их политику самоуничтожения, людям объяснить. Так и вышло: настоящие писатели, за исключением телевизионных шутов, осознали пагубу этого пути. Правда, к тому времени их уже отключили от микрофона. А вместо литературы стали культивировать букеровскую параолимпиаду для юношества. И сейчас, когда писательское слово так важно для развенчания чёрных мифов, которые на нас навешивают, кто его, это слово, произнесет? Одних уж нет, а те далече. Кто вступится за Россию? Шишкин, Акунин, Улицкая, Быков, Сорокин, Пелевин? Нет, не вступятся. Они своим имиджем на Западе, нобелевским призраком озабочены больше, чем судьбой нашей страны. Но почему-то именно этих литераторов Роспечать в минувшие десятилетия навязывало нам с упорством и беззастенчивостью рекламы дамских прокладок. А писателей-патриотов не пускали ни в газеты, ни на ТВ, а на международных книжных ярмарках забыли, как выглядит русский писатель. Теперь ситуация меняется, появляются новые лица. Слежу и радуюсь, как в крупного общественного деятеля превращается Сергей Шаргунов. Но государственная политика в отношении литературы как базового вида искусства почти не изменилась. Я с огорчением читал план мероприятий Года литературы, там всё по-прежнему на уровне детской игры в литературу и отовсюду торчат уши замшелого либерализма образца начала 90-х…

— Ваше предложение исключить из школьной программы солженицынский «Архипелаг Гулаг» вызвало бурю эмоций…

— В основном — положительных. 90 процентов откликов в интернете за меня. «Архипелаг» не то что ребенка, иного доверчивого взрослого озадачит. Зачем внушать детям, что они живут в чудовищной стране, уморившей, по мнению Солженицына, 70 млн. граждан? Пожалуйста, изучайте «Один день Ивана Денисовича», он уже был в программе в 60-е годы. А еще я спросил: почему деятели культуры, которые ссорились с нашей страной и даже порою оказывались на стороне ее геополитического противника, имеют преференции по сравнению с теми, кто не ссорился и не перебегал. Я не против празднования в 2018 году 100-летия Александра Исаевича, тем более что есть постановление Правительства, а с чиновников на местах уже спрашивают план мероприятий. Я недоумеваю, почему забыли про 100-летие К. Симонова в 2015-ом, почему не вспоминают про 150-летие Горького и 200-летие Тургенева в том же 2018-ом? Это случайно или нарочно? Проморгали юбилеи Твардовского, Леонова, Катаева. Ростроповичу памятник поставили, а Свиридову забыли. Если это тенденция, политика, то писателей патриотической ориентации после ухода советской плеяды будет меньше, чем уссурийских тигров. Но, вроде одумались: готовят решения по юбилеям Симонова, Горького и Тургенева. Так что своего я добился.

— А вы как собираетесь праздновать? Ждёте подарков?

— Лучший подарок — встреча с хорошими людьми. Я пригласил друзей детства, юности, соратников по литературе, театру, кино, общественным делам. А собственно подарки — это вторично. Они часто ходят по кругу, и возможно, мне вручат то, что я сам подарил кому-то лет 5–10 назад…

«В Китае нас зауважали — за Крым»

Писатель Юрий Поляков — о том, какой сегодня видится Россия с Востока и Запада

Писатель Юрий Поляков только что вернулся из Китая, где публика познакомилась с его инсценированным романом «Грибной царь». А на другом конце Евразии, в Польше скоро выйдет сатира «Козленок в молоке», переведенная на польский. Как «прочитываются» и понимаются столь разные произведения в столь непохожих регионах земного шара? Какой представляют себе Россию их жители? Об этом — наш разговор с популярным прозаиком и публицистом.

— У нас в последнее время вновь стало модно говорить о России как об острове, окруженном враждебными, не понимающими ее странами…

— Если речь о Китае, то это точно не так. Говорю на основании многих поездок, последняя из которых — в город Тяньцзинь, спутник Пекина, в полутора сотнях километров от столицы, население — 13 млн. человек. Там замечательный театр, где любит гастролировать наш балет, а на этот раз туда приехал МХАТ имени Горького с двумя спектаклями: «На дне» Горького и «Грибной царь» по моему одноименному роману. Интерес в Китае к нашей литературе очень серьезный, и привлекает в ней прежде всего ее социальная острота. У них с такой прямотой говорить о язвах общества не принято. Притом что с реальными коррупционерами в Китае поступают предельно жестко — безжалостно расстреливают. Это определенный парадокс: у нас можно писать, о чем захочешь — но и воровать, сколько угодно. Даже не знаю, что лучше: может, на некоторое время нам с китайцами стоит поменяться — им делать, как мы, а нам — как они… Мои романы «Грибной царь», «Замыслил я побег» и «Козленок в молоке» там переведены и изданы; во время встреч со студентами и преподавателями тяньцзиньских университетов (которых там девять) я видел их в руках у публики. Наши литературные отношения сейчас вообще на подъеме: в Китае при поддержке государства выходит 50-томная библиотека современной российской литературы, где, кстати, один том посвящен мне. А у нас в ответ издается 50-томник китайской литературы…

— Что вошло в ваш «китайский» том?

— Там впервые в Китае публикуются мои ранние вещи. В этой стране и теперь с критикой коммунистической партии не очень, а тогда, в середине-конце 80-х, нельзя было единого критического слова сказать. Но сейчас они уже перевели все — скоро выйдет мой последний на сегодня большой роман «Гипсовый трубач».

— Они вообще понимают, о чем речь, или Россия для них — такая же экзотика, как для большинства россиян Китай?

— Очень хорошо понимают, потому что прошли во многом через то же самое — через реконструкцию социализма в капитализм. Только у нас это произошло на самопогромах и самооплевывании, а у них спокойно, без агрессии против «священных коров» — просто осуществлена экономическая перестройка. То есть путь, к которому призывали Николай Рыжков и другие умеренные реформаторы: хозяйственную систему менять надо, а тратить время и силы на споры — выносить ли Ленина из Мавзолея и гений ли Сталин или преступник — не стоит. Там на нравственно-исторические баталии вокруг фигуры Мао Цзэдуна и великой культурной революции с ее многомиллионными жертвами наложено табу, они решили отложить этот разговор лет на 30. Конечно, интеллигенция внутри себя это обсуждает — но в общегосударственное информационное пространство это не выходит. Правы ли они? Судя по печальному опыту России, которая минимум на 10 постперестроечных лет впала просто в ничтожество, — может быть, и правы. Это я вам говорю как автор тех самых «перестроечных» повестей. Если бы мне тогда сказали, что одним из результатов их публикации будет распад Советского Союза с последующим экономическим и геополитическим коллапсом России, я бы, может, и решил: давайте пока это не печатать.

— У нас принято подозревать полуторамиллиардный Китай в экспансионистских настроениях. Может, и культуру нашу они изучают, чтобы потом ловчее нами править?

— Нет, наша классическая культура их всегда искренне восхищала. И на новейшую китайскую культуру она оказала огромное влияние. Кроме того, там сохранился глубокий пиетет по отношению к Советскому Союзу — огромной стране, которая совершила гигантский скачок в 20–30-х годах, победила фашистов, одолела японцев… У нас об этом сейчас помалкивают, а японцы же проводили настоящий геноцид китайцев, и китайцы помнят, кто им помог спастись. Иное дело — современная Россия. К ней китайцы как истинные конфуцианцы относятся внешне с подчеркнутым уважением, но уже вполне понимая, какой мы себе нанесли урон, как обрушили собственную экономику, потеряли геополитические позиции. Но экспансионистских настроений я там не увидел. Вообще китайское государство всю свою историю развивалось в рамках «традиционного вмещающего ландшафта», как говорил Лев Гумилев, и никогда за его пределы не выходило. Разумеется, здесь речь не о трудовой миграции, которая, при таком перенаселении, неизбежна, а именно о расширении государственных границ. Для того, чтобы на него решиться, понадобилась бы принципиальная ломка мировидения китайцев. Конечно, насчет экспансионизма вам бы лучше поговорить со специалистами, но по крайней мере я не увидел со стороны китайцев ничего подобного тому, как смотрят на Россию и поступают с ней американцы, которые сейчас нагло, просто с ногами влезли на Украину — фактическую часть русского мира… Кстати, мне и раньше китайцы говорили: что же вы так даете вытирать об себя ноги Западу? А сейчас они высоко оценили ту решительность, с которой Россия защитила русское население и свои геополитические интересы в Крыму, поломала эту наглую американскую интригу на Украине… Отсюда и новый всплеск интереса к нашей стране, ее политической, культурной жизни.

— Какая человеческая встреча в Китае вам особенно запомнилась?

— С руководителем театра, где проходили гастроли. Это очень известный просвещенный бизнесмен, взявший огромное помещение (1800 мест) в аренду. При прежней власти его обвинили в злоупотреблениях и посадили на восемь лет. А теперь он включен в список 15 самых влиятельных организаторов китайского культурного пространства. Жизнерадостный человек, светившийся от гордости, когда на наш спектакль приехал российский посол. Знаете, глядя на него, я удивлялся, сколько общего в конфуцианской этике с ее уважением к честному труду и в нашем православии, особенно старообрядчестве. Только у них все живо, а у нас жестко выкорчевывалось, и будет страшно трудно это возродить.

— А теперь перенесемся в Польшу, где издается ваш «Козленок в молоке».

— Да, через восемь лет после выхода там же романа «Небо падших». Долгое время в Польше считали, что современная русская литература — это исключительно постмодернизм. Наконец терпение их издателей лопнуло: «Все, больше мы этот бред переводить не будем».

— Имеете в виду Пелевина, Сорокина?

— Ну, те, кого вы назвали — еще хорошо, там же крутится масса третьестепенных пелевиных и десятистепенных сорокиных, которых до конца дочитать невозможно. Они агрессивны, но их тексты совершенно ничего не говорят о современной России. Потому что написаны теми, кто либо целиком ушел в литературную игру и судьба народа их не интересует, либо людьми, сидящими на чемоданах и западные столицы представляющими себе лучше, чем собственную страну… И вдруг поляки обнаружили, что в России есть другая, реалистическая литература, и она гораздо популярнее у русского читателя, хотя, может быть, меньше отмечена всевозможными Букерами.

— Что же они взялись переводить?

— Юрия Козлова, Александра Терехова, Захара Прилепина, Сергея Шаргунова — литературу, которая говорит и болеет за Россию.

— Но сейчас из Польши до нас чаще доносятся голоса вроде заявления актера Даниэля Ольбрыхского, который сказал, что с сегодняшней Россией, «захватившей Крым», дела иметь не хочет.

— Наши отношения с польской интеллигенцией развиваются в парадигме «Пушкин — Мицкевич». Человеческая дружба — это одно, а все равно «Россия — монстр», «хищный двуглавый орел»… Этот стереотип никуда не делся. Если почитать, как поляки интерпретируют войны XX века, вас поразит, насколько прочно они забыли, что сами собирались нападать на Советский Союз при поддержке Германии. Что активно поучаствовали в разделе Чехословакии. Что уморили 60 тысяч наших красноармейцев, которые попали в плен во время «чуда на Висле». Вот о Катыни, где расстреляны польские военные, они помнят… Ольбрыхский обиделся на Россию? Я тоже обиделся на Польшу, которая согласилась разместить у себя натовские ракеты. Чего-то все обижаются на нас, и никому не приходит в голову, что мы тоже можем обидеться. Мы, которые, в конце концов, спасли польский народ от уничтожения немцами. Пушкин же сказал: «Оставьте: это спор славян между собою… И ненавидите вы нас…/ За что ж?.. За то ль, что в бездну повалили/ Мы тяготеющий над царствами кумир/ И нашей кровью искупили/ Европы вольность, честь и мир?» К польским историческим обидам надо относиться совершенно спокойно. Их даже можно понять. Например, Львов и Вильнюс веками были польскими городами. Кстати, если они к ним вернутся, я за поляков только порадуюсь. Однако по отношению к нам всегда будет ревность, воспоминание о великой Речи Посполитой, чей принц садился на русский престол. Не нужно играть в бескорыстную дружбу народов. Но поскольку российская культура — это величайшая европейская культура, и польская культура — тоже величайшая европейская культура, они обречены на диалог и взаимовлияние. Так было и будет.

— Мы говорим о сложном отношении иностранцев к нам, но куда поразительнее другое: вот накануне 9 мая «Эхо Москвы» проводит опрос — нужно ли КАЖДЫЙ год проводить парад Победы, и только 20% высказываются «за».

— Аудитория «Эха Москвы» специфическая: ее 20 лет воспитывали на идеях антипатриотизма, на скептическом отношении к российской государственности как таковой. Особо отмечу «заслуги» передачи «Цена Победы», которая очень тонко, устами весьма неглупых людей внедряет в сознание мысль, что Победа таких жертв не стоила: сколько-де челюстей можно было бы вставить бесплатно ветеранам на «парадные» деньги… Мне всегда хочется ответить: дорогие друзья, а как быть с евреями, уже две с половиной тысячи лет празднующими по всему миру победу над визирем Аманом, который подбивал своего суверена, персидского царя Артаксеркса вырезать еврейское племя? В результате они его политически переиграли, Амана казнили, и с тех пор евреи 2500 лет на праздник Пурим едят булочки в виде ушей Амана… Так скажите им: не надо есть «уши Амана» — на них уходит столько муки, сахара… Я не еврей и «ушей Амана» никогда не ел, но был бы еврей — ел бы обязательно: это же праздник спасения народа. Точно так же и тут. Вспомните — сколько мирного населения уничтожено у немцев и у нас. Там — около миллиона, и то в основном под англо-американскими бомбежками, а здесь — 20 миллионов. Почему же я должен экономить на празднике спасения МОЕГО народа?

— Мы в России сейчас, может быть, слишком зациклены на украинской беде, нам кажется — мир сошел с ума и вошел в такой клинч, из которого непонятно как выйдет.

— Я считаю, что ситуация совершенно понятная. Это примерно как в семье, где почему-то один из членов привычно уступает всем место, отдает заработанные деньги, смущенно улыбается, когда кто-то забирает с его тарелки еду… Вот так себя держала Россия последние 20 лет в результате предательства элит сначала Горбачева, потом Ельцина… И вдруг этот человек, придя вечером домой, говорит: все, хватит — зарплату оставляю себе, и на место мое больше не садитесь… Все возмущаются: ты сошел с ума, мы сейчас вызовем санитаров, смирительную рубашку на тебя наденем, санкции применим… А он стоит на своем. И через несколько дней они успокоятся: ну правильно, он же в принципе ничего такого не требует — только уважения как к равноправному члену семьи… Вот и Россия после 20 лет самоунижения вдруг сказала: нет, я такая же, как вы, ребята, вот мое место за столом, моя еда и моя зарплата… Пошумят, поистерят — и смирятся. Только больше уважать будут.

— Что пишете сейчас?

— Заканчиваю повесть или роман, очень острый, где события происходят в двух временных плоскостях — сегодня и в перестройку, в мае 1988 года. Герой — журналист, который в свое время боролся за свободу слова, сокрушал «империю лжи», а теперь работает главным редактором газеты, которая принадлежит олигарху, сбежавшему за границу. Показываю весь перестроечный генезис, как это было, как красивыми словами разрушалась страна, люди… Там, понятно, отражен и мой личный опыт. Но не только. Повесть, думаю, очень многих разозлит — они там узнают себя.

Беседовал С. Бирюков

«Труд», май 2014

Эту схватку проиграть нельзя. На кону — Россия

Автору «ЧП районного масштаба», «Грибного царя», «Гипсового трубача» и многих других любимых народом произведений исполняется 60 лет.

«Ну, погорячился…»

— …Юрий, а давайте интервью — не про ваш юбилей?

— Попробуем.

— Я не так давно ездил в Донбасс. Вернулся — и вот думаю: почему лишь каплями просачиваются в Новороссию мастера искусств, писатели? Там уже побывали Кобзон, Александр Ф. Скляр, Прилепин, Пореченков, Шурыгин. А почему другие не едут?

— Ну, потому что фронтовые бригады должен кто-то организовывать. Они сами по себе не создаются. Это серьезная работа. Надо подобрать людей, которые этого хотят, которые это умеют. Надо организовать их переезд, надо это профинансировать. Вот как это было, когда в Афганистан ездили.

— Ну, тогда ЦК КПСС, ЦК комсомола этим занимались.

— Да, и творческие союзы очень активно работали. Пока мы были под американцами, вроде они и не нужны были, а теперь…

— Стойте! Как мы были под американцами?

— А так! У нас все 1990-е годы не было ни внешней политики своей, ни суверенитета. Скажите спасибо нашим либералам. До сих пор, когда вспоминаю Козырева и Гайдара, хочется найти свою старую рогатку. И президент Путин это признает, что мы сравнительно недавно реальный вернули суверенитет.

— Нет, он признает, что агенты ЦРУ сидели в Кремле где-то, но чтобы нас оккупировали американцы…

— Я говорю не об оккупации, а об отсутствии суверенитета. То есть, решения принимались несамостоятельно, по указке. Как только стали принимать самостоятельно, «эге!» — сказал Барак Хусейнович — и начались эти санкции.

— Как-то вы слишком образно, Юрий, про это говорите.

— Это я еще сдерживаюсь. Кстати, в Америки снова разрешили называть негров неграми…

— Это к чему?

— Просто так.

— Ну, ясно… Знаете, даже обидно было… Вот мы едем, едем и я смотрю — там указатель — Краснодон. Я думаю: вот здесь молодогвардейцы боролись с фашистами, а после войны Александр Фадеев приезжал, собирал материал для своего романа.

— Я знаю, Сергей Шаргунов хочет что-то о Донбассе написать. Видимо, Захар Прилепин тоже что-то напишет. Но желательно, чтобы не сразу набело. А то нынешние писатели прозу с фейсбуком путают. Фадеев-то «Молодую гвардию» долго писал — старался.

СССР подорвался на бомбах

— А вот ваше чутье писательское что подсказывает? Дальше — опять война?

— Думаю, до мира далеко. То, что произошло с Украиной четверть века назад, Лев Николаевич Гумилев называл бы зигзагом истории. Это такие события, которые происходят вопреки объективным геополитическим законам и логике. Но так сложились субъективные обстоятельства. Рано или поздно этот зигзаг распрямится. Так вот, распад Советского Союза по административным границам, а не по историческим и культурно-этническим, привел к тому, что были заложены бомбы под тогдашнее разграничение, которые начали взрываться. Первым взорвалось Приднестровье. Следом Осетия, Абхазия. Вот теперь дошла очередь до Украины.

— А если позвать саперов, и эти бомбы обезвредить…

— Как? Они не могли не взорваться, эти бомбы. Потому что в суверенных государствах, которые все без исключения стали развиваться как этнократические режимы, оказались довольно крупные русские общины. Там живут русские люди, у них менталитет примерно такой же, как у нас. Русский харьковчанин мало отличается от ставропольца, а русский эстонец от псковича. Поэтому сделать из них украинцев, как и из русских в Приднестровье сделать румын, — невозможно.

Напомню, наши либералы (где моя рогатка?) все 1990-е годы потакали утверждению этих этнократических режимов. Тогда у власти у нас были люди, называвшие Россию «Эта страна». Короче: «этастранцы». Мы содержали за счет дармовых нефти и газа националистов Украины, мы содержали за счет транзитов и различного рода транспортных услуг националистические режимы Прибалтики и так далее. Что, в Москве тогда не знали об эсэсовской ностальгии во Львове или Риге? И это делалось специально.

— Да ладно… Не может быть!

— Нет, не ладно! Люди, которые сидели в 1990-е годы в Кремле, считали, что «эту страну», эту «империю зла» они частично разрушили, а теперь ее нужно обложить по периметру враждебными режимами. Если бы с самого начала сказали, допустим, Прибалтике — не дадите избирательные права русским — не получите цветных металлов. А если бы Украине сказали: не прекратите морить людей своим «мовоязом», будете платить за газ, как Европа. И что? Не было бы никаких этнократических режимов. Рухнули бы. Я, кстати, писал об этом еще в 90-е, сейчас вышел двухтомник моих интервью, и вот если полистать первый том — там все написано. Когда-то нажим на русских должен был вызвать сопротивление. Вот и появились Приднестровье, Абхазия, теперь — Донбасс и Луганск. Кстати, я бы на месте прибалтов задумался: что лучше — кочевряжиться над «оккупантами» или жить в мире…

— И что — другого не было дано?

— Если бы Украина была федеративной, если бы русские в Одессе, в Харькове, в Донбассе, в Луганске могли спокойно говорить по-русски и праздновать 9 мая, любить Жукова, а не галицийского Бандеру, — эта страна могла бы просуществовать очень долго. Как, например, существует Бельгия, разноплеменная и разноязыкая. Как ни странно, наши «этастранцы», желая окоротить Россию, в конечном счете разбудили русское самосознание и в центре и на местах, привели к консолидации русского мира, который существовал, но по разные стороны границ и тихо… Началось сращивание разъятого русского мира. Этого не остановить. Даже Австрия была вынуждена превратиться в Австро-Венгрию. Уверен, такие же превращения ждут и Прибалтийские лимитрофы. Литовская Русь уже, кстати, была.

…И о риторике войны

— Некоторые писатели сетуют, что цензура поднимает голову в России… А вы как считаете? Вам кто-то запрещает писать, говорить, выступать?

— Мне нет. О наступлении цензуры говорят либералы, а они странные люди. Я наших либералов называю гормональными.

— Как?

— У них нет системы идей, совокупного взгляда на мир, а есть какое-то органическое неприятие «этой страны», непонимание ее интересов. Когда они были у власти в 90-е, цензура была, на НТВ Гусинского человеку с русским менталитетом и лицом вообще было не прорваться. Слово «патриот», если помните, было ругательным. В 1993 году после того, как я опубликовал единственную в центральной прессе статью против расстрела Белого дома — «Оппозиция умерла, да здравствует оппозиция!» — меня прикрыли везде, где можно и повыбрасывали из учебников, энциклопедий и так далее.

— Так я не про тогда, а про сейчас!

— Чтобы понять, есть ли цензура, надо «тогда» сравнить с «сейчас». Я, как главный редактор «Литературной газеты», с цензурой не сталкиваюсь, никто мне не говорит, что это надо печатать, а это — нет. В последний раз Чубайс жаловался главному акционеру, что ЛГ его щиплет. Но это было давно. Как писатель я и вообще цензуры не чувствую. Наоборот, просят: поострей, Михалыч! Да, наша информационная риторика стала жестче. Но это специфика войны. Мы находимся в состоянии войны информационной.

Почти весь Запад принял в отношении нас абсолютно манихейскую, черно-белую модель — мол, вот эти хорошие, в Киеве, а вот эти сепаратисты, террористы… А мы, значит, будем на этом фоне розовую полифонию разводить? Тогда все проиграем. А на кону сейчас Россия. Если не удастся остановить коричневый вал, который идет с Украины, если у нас под боком образуется спонсируемое и вооружаемое Западом квази-фашистское или фашистское государство, — это будет катастрофой. Луганск придет в Москву. Почему наши либералы не считают профашистский режим на Украине злом, я не понимаю. Чего они дожидаются? Хрустальных ночей в Киеве или Харькове? Желтых звезд на одежде и лагерных номеров на коже? Если ради победы над поднимающим голову фашизмом нужно ужесточить риторику информационную, спрямить какие-то характеристики, говорить шершавым языком плаката, это нормально, и никакого отношения к свертыванию свободы слова не имеет.

— О чем еще вам думается в ваши юбилейные дни…

— Мы же не хотели говорить о юбилее!

— Не удержался…

— Думаю, как рассадить всех друзей, которые придут меня поздравлять, чтобы всем хватило выпить и закусить.

— А еще?

— О том, что мы не имеем право потерять тот хрупкий социальный мир, который сейчас сохраняется в России. Посмотрел «Солнечный удар». Михалков, конечно, — талантище, человечище и глыбища, но из фильма непонятно, почему произошла революция, если в России было все так хорошо. Почему мальчик Егорий стал душегубом, потопителем России и русских офицеров? Британец Дарвин, евреи Землячка и Бела Кун с толку сбили? Слишком просто. Сейчас мы, кажется, повторяем ту же ошибку. Возможно, с Рублевки социальный мир в Отечестве и кажется незыблемым, но это не так. Слишком велик разрыв между бедными и богатыми, слишком многие поступки власти необъяснимы, слишком обнаглел верхний класс…

— Что за верхний класс?

— Те, кто разбогател на приватизации, на взятках, раздулся на природном газе… Пусть оглядятся, возможно, мальчик Егорий уже работает у них садовником…

Мои герои не слезают со сцены?

— Юрий, в последние недели герои Полякова, извините, не слезают с экрана и со сцены. Это что, специально к вашему 60-летию? «Как боги» Татьяна Доронина поставила. Потом «Грибной царь» на канале «Доверие»…

— Ну, естественно, любой юбилей предполагает какой-то смотр достижений, скажем так. Хотя что-то просто совпало. Премьера моей новой пьесы «Как боги» во МХАТЕ им. Горького у Дорониной планировалась на конец прошлого сезона… Фильм «Грибной царь» Михаил Мамедов снял года 4 или 5 назад. Но там была какая-то чисто юридическая закавыка, вот только сейчас лента попала на экран. И я, конечно, благодарен каналу «Доверие», что они его показали. На канале «Культура» покажут еще раз фильм «Козленок в молоке», который поставил Кирилл Мозгалевский. Может быть, что-то еще покажут. По моим книгам ведь снято много фильмов, практически все мои вещи экранизированы. Сейчас вот веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача». И спектаклей тоже много идет — только в Москве шесть.

— А по России?

— Думаю, где-то в 35–40 театрах. Это много. Я могу сказать без ложной скромности, что никого из современных драматургов так не ставят. Тем паче, на большой сцене.

— Вы всегда любили в прежние годы по провинции ездить…

— А я и сейчас езжу. Вот мы с женой Натальей посмотрели «Как боги» в Туле, в Белгороде, во Владикавказе, в Ереване, в Пензе. Побывали в Венгрии, они поставили «Хомо эректус» — очень смеялись венгры. МХАТ свозил «Грибного царя» в Китай. И там был смешной разговор. Вообще в Китае я весь переведен, меня там любят.

— Почему?

— Им интересно то, что я пишу. Там много китайцев, которые по-русски говорят, которые учились у нас — они подходят и говорят: какие вы счастливые, у вас со сцены можно говорить о коррупции, о злоупотреблении властью, можно критиковать власть, можно иронизировать, смеяться даже над ней, сердечной. Я спрашиваю — а у вас нельзя? Нет, отвечают, нельзя. Зато у вас, говорю, коррупционеров расстреливают! — Улыбаются и кивают: «Да, расстреливают, но со сцены нельзя…»

— Какие, Юрий, у вас смешные разговоры.

— А жизнь вообще — штука смешная. Если бы не смерть в конце…

Чего еще ждать от этого писателя?

— А сами себе на юбилей вы что подарили?

— Скорее — читателям. 13 ноября издательство АСТ представит первый том моего десятитомного собрания сочинений, которое будет выходить в течение трех лет. Выходит сборник моих пьес «Как боги» — семь пьес о любви. Заканчиваю новую пьесу для Театра сатиры. И еще — новый роман, который выйдет в будущем году в издательстве АСТ и в сокращении в двух номерах журнала «Москва». Роман, я думаю, вы прочитаете с особым интересом.

— О чем он?

— Как всегда, о человеческих отношениях, о любви… Но действие происходит в журналистской среде. Меня интересует судьба журналиста, который в конце 1970-х — в начале 1980-х пошел в поход за правдой, за честным словом — и где он оказался сейчас?

Но события происходят в двух временных пластах. Это 1988-й — разгар перестройки и сегодняшний день. И вообще это роман о перестройке. Эта эпоха литературой не отражена по-настоящему. Говорить о перестройке во время самой перестройки было не просто. Мы написали с Евгением Габриловичем, классиком советского кино, сценарий о перестройке в 1987 году. И на Мосфильме его тогда закрыли. Потому что наш прогноз о том, что происходит в обществе и чем все закончится, был неутешительный, хотя абсолютно точный — все потом подтвердилось.

— Так вы все знали?

— Нет, это нас художественная логика к этому привела. Мы ничего не знали. Главную роль должна была играть Ирина Муравьева, а снимать — ее покойный муж Леонид Эйдлин. Но четвертое объединение Мосфильма под управлением В. Наумова, смелого, когда надо Сталина в Тегеране застрелить, просто испугалось, вышел большой скандал, нас обвинили в подкопе под перестройку… Габрилович был потрясен до основанья и больше не написал ни одного сценария. Я, молодой и жизнерадостный, оправился и пошел дальше, поняв: когда люди бьются за свою свободу слова, они попирают чужую свободу слова. Как преодолеть это противоречие, не знаю… Может соображу, пока буду ждать следующего юбилея, о котором, я надеюсь, мы поговорим, если даст Бог…

Беседовал А. Гамов

«Комсомольская правда», 12 ноября 2014

«Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова»

Известный писатель земли русской. Юрия Полякова можно не любить, в корне не соглашаться с его высказываниями, но талант… Честно скажу, всегда получаю почти физическое удовольствие от его литературы. А самая главная его черта — удивительное чувство времени, что прошлого, советского, что сейчас. Как ни относись к его всегда спорной публицистике, но в своих книгах Поляков не врет. Никогда. Сегодня Юрию Михайловичу исполняется 60 лет!

«Поставьте меня руководить экономикой, я все развалю»

— Юрий Михайлович, давайте подведем промежуточные итоги. Вы известный писатель, драматург, ваши пьесы идут во многих странах, тиражи хорошие, главный редактор известной литературной газеты, доверенное лицо Путина… Жизнь удалась?

— Скорее да, чем нет. Я хотел стать писателем, я и стал писателем, я хотел стать драматургом, я стал им. Не могу сказать, что хотел стать главным редактором, но когда предложение поступило, то стал и редактором. Сделал с единомышленниками именно такую газету, которой мне не хватало в 90-е годы. Но, заметьте, я не говорю — удалась, а скорее да, чем нет. Например, я всю жизнь хотел выучить в совершенстве английский язык. Я его так и не выучил — в совершенстве. Видимо, у меня слишком много места в голове занято литературой и общественной деятельностью, а изучение языков требует некоего мозгового вакуума.

— Ну, тогда про общественную деятельность. Как часто в жизни вы меняли свои взгляды? Есть выражение, что не меняются только дураки. И другое выражение, что менять взгляды можно, но только один раз.

— Мои взгляды претерпевали определенные изменения, они корректировались, они уточнялись, приобретали нюансы. Но кардинально я свои взгляды никогда не менял. Я был воспитан как советский человек. Для советского человека всегда было свойственно сверхценное отношение к государству. Оно у меня осталось. Если взять мою публицистику 90-х годов, когда я был в жесткой оппозиции к той власти, то там моя постоянная тема — забота о восстановлении разрушенного государства.

— А почему вы не говорите о том, что вы писали в 80-е, когда вы, извините, разрушали государство?

— Это неправильная постановка вопроса. У меня, кстати, на эту тему есть эссе довольно смешное «Как я был колебателем основ». Дело в том, что я по профессии писатель. А писатель, который не обладает социальной чувствительностью и не видит недостатков общества, не интересен, тогда он плохой писатель. Понятно, что советская система была в кризисе, и любой объективный писатель, особенно с сатирическим уклоном, как я, не мог этого не заметить. Но я хотел рассказать о плохом, чтобы стало лучше. Например, когда я писал «Сто дней до приказа», показывал дедовщину, что вообще было закрытой темой, я никогда не призывал упразднить армию из-за того, что там есть дедовщина. Помню, в году 91-м меня пригласил в свою передачу Познер, шла речь об армии. Участники начали ее громить: мол, не нужна, разогнать… А я стал за неё заступаться. Познер вдруг говорит: «Как же так, вы же написали „Сто дней до приказа“?» И что? Куприн написал «Поединок», но он же не призывал к поражению России в германской войне. То же самое и с комсомолом. Мне не нравилось «обаппарачивание» комсомола, не нравились молодые функционеры, для которых главным была, прежде всего, карьера, личное благосостояние. Кстати, я правильно их проинтуичил, многие из них стали миллионерами. Но я никогда и нигде не говорил, что в нашей сверхцентрализованной стране не нужна государственная молодежная организация. Я считаю, что советский проект вполне был реформируем. Его можно было модернизировать, не разрушая. Это как реконструируют завод, не прекращая выпуска продукции. А мы взорвали завод.

— То есть, если бы Андропов прожил ещё лет пятнадцать, а Горбачев вообще бы не пришел к власти, то тогда…

— Я думаю, ничего бы не развалилось, если бы генеральным секретарем стал, например, Романов, военный системщик. В чем беда Горбачева? Он гуманитарий. Как я, например. У него мысль за языком не поспевает. Поставьте меня руководить экономикой, я всё развалю. Тут нужен системный человек.

— Но тогда бы ни в армии не произошло никаких гуманитарных реформ, о чем вы писали, ни в комсомоле. Всё бы заморозилось, и система просуществовала бы не шесть лет, как при Горбачеве, а, скажем пятьдесят, но потом все равно бы рухнула.

— Не факт. Александр Третий «подморозил» пореформенную Россию, и это был последний расцвет империи. Андропов, кстати, был человек хорошо образованный, коллекционировал и разбирался в западном изобразительном искусстве.

— Многие кгбэшники был образованными, ну и что?

— Я к тому, что западный политический и экономический опыт был ими изучен. Думаю, там план был такой: сначала привести в рабочее состояние то, что есть, а уже потом начинать какие-то реформы. Собственно, это был китайский путь.

— А по-моему, когда вы писали первые свои две вещи, так сильно нашумевшие, вы так не думали. Может, просто вы стали в два раза старше и это проблема ваших чисто возрастных изменений? Хотя и на этот счет есть хорошее выражение: плох тот, кто в молодости не был романтиком, а в старости не стал консерватором.

— Нет, это не совсем так. Первые свои повести я написал, когда ещё никакой перестройкой и даже Андроповым не пахло. «Сто дней» я написал в 80-м году, а «ЧП районного масштаба» в 81-м. Надо сказать, что впервые главу из «ЧП» — «Собрание на майонезном заводе» — опубликовали в газете «Московский комсомолец». Это была одна из первых публикаций нового главного редактора, бывшего первого секретаря Краснопресненского райкома ВЛКСМ Павла Гусева, за которую он получил свой первый редакторский выговор. Так что я писал абсолютно искренне: мне это не нравится — я должен рассказать. Чисто советский взгляд. Это мы сейчас понимаем: оттого, что ты это всем рассказал, ничего не изменится к лучшему, даже может хуже будет.

— Но в России всегда отношение к слову было сакральным.

— Правильно. У нас всегда так — какие-то социальные язвы сначала получали отражение в литературе, а потом появлялись политические решения. Сначала долго писали о том, что надо отменить крепостное право. Отменили. Потом писали о язвах самодержавия. Отменили самодержавие. Я был воспитан в иллюзиях позитивистского идеала. Хотел улучшить жизнь. А то, что повести получились такими острыми и ехидными — ну, писательская оптика такая. Многие же писали о советских недостатках и где это всё. А «ЧП» до сих пор переиздается.

— И до сих пор актуально. Как ни реформируй армию или комсомол, всё остается там же, в том же самом виде. Просто комсомолом это уже не называется.

— Недавно в одном магазине я презентовал свою очередную книжку, давал автографы. Кто-то «Козленка в молоке» подносит, девушки, конечно, «Парижскую любовь Кости Гуманкова». Вдруг парень лет 18 мне «ЧП районного масштаба» дает. Я удивился: а почему у вас именно эта книжка. А он мне: «Вы знаете, мне интересно, как это было, что это за комсомол, я о нем только слышал». Получается, что сейчас это источник объективной информации о той эпохе.

— Да нет, ещё раз говорю: такой писатель, как вы, тем и хорош, что предвидит ситуацию. Мы же в России всё время ходим по этому заколдованному кругу. Тем более, что ментальная реинкарнация Советского Союза уже происходит.

— Она и не могла не произойти. Я даже считаю, что она запоздала. Если бы у нас десять лет во власти не были откровенные западники, нацеленные на максимальное ослабление страны, как условие вхождения в «цивилизованный мир», то это всё началось бы раньше.

— И вы сейчас это приветствуете? Вам это приятно, ласкает слух?

— Ласкает, а что? И я понимаю, что такое огромное пространство, разноязыкое, разноконфессиональное, разноклиматическое, по-другому удержать невозможно. У Булгакова в «Днях Турбиных» есть монолог, по-моему, Мышлоевского про Россию. Вот, говорят, Гражданская война, всё разваливается. Да ничего не разваливается, отвечает Мышлоевский. Россия как стол. Ты можешь его на ножки поставить, на бок, всё это будет Россия. Имеется в виду, что за многие столетия это огромное пространство выработало свою форму государственности, которая вне идеологии, вне социального или экономического устройства стремится облечься в свою, привычную форму. Причем, началось это раньше, чем принято думать. Зачем Ельцин вернул двуглавого имперского орла, если хотел строить страну, приятную во всех отношениях?

«Вот я приезжаю в воинскую часть и обязательно прошу, чтобы мне дали в мишень пострелять»

— Вы сказали про «Белую гвардию». Недавно знакомый вам режиссер Снежкин поставил фильм по этому роману и Мышлоевского там играет Михаил Пореченков. Как вы оцениваете последние события в Донецке, с ним связанные?

— Абсолютно нормально. Пореченков имеет военное образование, хотел стать офицером, следовательно, у него особое отношение к оружию. Вот я служил в армии, и когда приезжаю куда-нибудь в воинскую часть, обязательно прошу, чтобы мне дали в мишень пострелять. Это же нормально. По-мужски. Лучше, наверное, чем спьяну дирижировать оркестром.

— То есть, артист в войнушку не наигрался?

— А если и так? Он часто играет военных и роли ему удаются. Смелый человек приехал в воюющий регион, подошел к пулемету уникальной конструкции, дал очередь по мишеням… Что случилось-то? И я бы так сделал, если бы разрешили. Интересно, если бы так же поступил, скажем, певец-депутат Розенбаум, не чуждый ратной романтики, наши либералы тоже возмутились бы?

— А на каске у него было написано «Пресса». Нормально?

— Ну и что? А он должен был взять каску и написать «Стреляйте в меня»? Смешно же.

— Так пресса не может быть с пулеметом, правда?

— Неужели? А почему же в гимне журналистов поется: «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом…» К сожалению, нет на касках надписей «Актер» или «Искусство». Мне кажется, скандал абсолютно надуман. И надуман теми, кому киевская власть нравится, а новороссийская не нравится. Почему, я не знаю. Как может нравиться власть, которая жжет в Одессе людей, обожествляет Бандеру, мерзавца и убийцу? Это какое-то помешательство части нашей интеллигенции. Гормональный либерализм.

— Вы просто как на телевизионном шоу выступаете. Кстати, недавно вы сказали, что политические ТВ-программы оболванивают людей. Я тогда подумал: как смело, ведь Поляков сам в ящике нередкий гость. То есть, вами тоже пользуются?

— Если вы заметили, я всегда говорю то, что думаю. И если иной раз совпадаю с официальной точкой зрения, значит, эта точка зрения мне близка. Писатель, всегда согласный с властью, — подлец. Писатель, никогда не согласный с властью, — дурак. Вот и в случае с Украиной я так думаю. Там исправляется зигзаг истории, который произошел в 1991 году. Ведь распад Советского Союза произошел не по историко-культурным и этноязыковым границам, а по достаточно произвольным административным линиям внутри большой страны.

— И как это всё исправить? Пойти по югославскому варианту? Вы хотите всё затопить в крови? Политика не для того же создана, чтобы с помощью телевизора натравливать одних людей на других.

— Нормальные политики должны понимать, что когда часть большого народа попадает в чуждое, а то враждебное для него этнократическое пространство, естественно, люди начинают думать, как минимум, о федерализации, как максимум, о собственном государстве. Могла Украина сохраниться? Могла, если бы там не стали строить этнократическое общество, основанное на агрессивной украинской идее, дали бы каждому региону жить по своим обычаям. Так нет же! Вы хотите, чтобы у вас был украинский мовояз и Шухевич вместо Жукова? Ради бога. А другие хотят говорить по-русски, и чтобы у них был маршал Жуков. Они говорят: «Почему я должен становиться украинцем лишь потому, что кому-то на Галичине пели украинские колыбельные, а потом он пересел в Киев? Нам-то пели русские колыбельные!»

— Так всё поменялось после майдана. До этого в течение двадцати лет украинцы и русские как-то договаривались между собой, даже Ющенко переварили.

— Правильно. Только благодаря терпению русских. Они надеялись, что подростковый украинский национализм остепенится, повзрослеет, а он пошел в сторону скинхедства. Кроме того, Януковича все не любили. И вдруг, после майдана, им сказал: «Шиш вам, а не ваш собачий русский язык. Кто не скачет, тот москаль!». Вы бы восстали? Я бы восстал. И теперь это уже необратимо. Современный украинский язык — это же мовояз. Там много лет работает специальный институт, те слова, что совпадали с русскими, меняются на что угодно — латынь, немецкий, польский. Помню, ещё до всех событий я был в гостях у видного украинского политика. Он пригласил меня на обед с местной интеллигенцией. И чем они развлекали друг друга весь вечер? Один другого спрашивал: а ты знаешь, как теперь будет пуговица? Как? Он называл, и все хохотали, просто со стульев падали. Но смех закончился, начались кровь и слезы. Почитайте мою публицистику, я обо всем этом писал, предсказывал…

— А вы писали, например, как сдали русских в Туркмении за туркменский же газ?

— Об этом я не писал, я же не могу обо всем писать. Я — литератор, а не журналист. Зато я писал, как сдали русских в Прибалтике. А вы, насколько помнится, нет!

— Вы не хотите делать больно президенту?

— Во-первых, я не личный врач Путина и уколов ему не делаю. Во-вторых, если изучу проблему — напишу. Кстати, с начала 90-х я писал о том, что не вижу системы и настоящей государственной политики в отношении русских, оставшихся за границей России. Сейчас выходит двухтомник с моими интервью с 86-го по 2014 год. Первый называется «Государственная недостаточность», а второй — «Созидательный реванш». Там все написано. А в Туркмению надо съездить.

— Ваш коллега Эдуард Лимонов тоже хороший писатель. Он тоже говорит то, что думает, просто сейчас по Украине они с властью совпали. Его стали приглашать на госТВ, но зрелище это жалкое: когда-то свободный, независимый человек теперь работает на подтеках у Зюганова и Жириновского. Вы не боитесь, что для кого-то выглядите так же?

— Кому-то важно казаться, мне важно быть. Да, человек, говорящий вещи, выстраданные и искренние, иной раз выглядит не так выгодно, как тот, кто просто «надевает модную политическую рубашку». И что? Ряженого за версту видно. Но на ток-шоу я ходить стал реже. Мне не нравятся эти хоры лояльности, где нужно друг друга перекрикивать. Особенно это видно в передачах Петра Толстого. К тому же, там одни и те же люди, как в дорогом ресторане. В 90-х после статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция», направленной против ельцинского беспредела 93-го, меня довольно долго не звали на ТВ, а приглашать начали, когда стало понятно, что либеральное единодушие всем надоело. В истории нашего государства было мощное течение мысли — консервативное, охранительное, после революции консерваторов затолкали в темный угол. Но иногда они возвращаются.

— Все-таки сто лет назад, по-моему, были идеи и люди, их провозглашавшие. Так, по крайней мере, это кажется по книгам. Но мы же сейчас живем и всё видим: теперь очень многие лишь прикрываются разными идеями — либеральными, консервативными — а в основе своей, извините, борются только за бабло. Так зачем же нам друг друга обманывать?

— Увы, это так. Но встречаются и люди принципиальные. Один из них перед вами. Мне неоднократно предлагали разные бонусы за изменение позиции. Когда-то я критиковал фонд Сороса, который вел, на мой взгляд, довольно странную, я бы сказал, гуманитарно-подрывную работу в России. Мне оттуда позвонили, спросили: вы за что-то на нас обижены? Давайте мы устроим вам полугодовое турне с лекциями по Соединенным Штатам и подружимся. Я ответил: лучше дома посижу, но буду писать то, что считаю нужным.

«Только за одно это я готов и в третий раз стать доверенным лицом Путина»

— Ну, а с кем вы, мастер культуры? Когда-то разоблачая комсомольскую верхушку, вы успешно боролись с привилегиями. А сейчас вы имеете бонусы от близости к власти?

— В «Литературке» я — наемный менеджер. Газета доходов не приносит. Зарплата здесь у меня скромная, не идет ни в какое сравнение с редактором какого-нибудь рядового глянцевого журнала. Да, я вхожу в разные советы, но это всё на общественных началах. У нас даже удостоверений нет. Попадешь к ментам, а никакой бумажки.

— Так вы же доверенное лицо Путина. Насколько это для вас важно?

— Я был два раза доверенным лицом. Я действительно считаю, что Путин совершил колоссальную вещь: он спас страну от распада, к которому ее подвел Ельцин. Только за одно это я готов и в третий раз стать его доверенным лицом.

— Что это за культ личности? Простите, но я воспитывался в том числе и на вашей литературе и хорошо понял для себя, что никого, даже самого прекрасного политика, превозносить нельзя.

— Нельзя. А кто превозносит? Я, например, постоянно пишу о том, что нельзя сохранять такой чудовищный разрыв между богатыми и бедными, он противоестественный и не объяснимый никакой экономикой, а только неправильным распределением национальных богатств. Я не понимаю, почему доходы от природной ренты не идут в должном объеме на образование, культуру, здравоохранение. Что мне от яхт Абрамовича? Я не понимаю, почему чиновник, вчера еще скромный, посидев два-три года в кресле, вдруг уже не знает, куда бабло девать. Я не понимаю, почему наше ТВ гордится своими доходами, а не уровнем вещания! Я не понимаю, почему в нашей стране писателями «рулит» Министерство связи, точнее его подразделение — Роспечать, организация технологическая. И эти мои вопросы обращены к власти, в том числе, и к президенту.

— Но вы же доверенное лицо человека, который является символом этой системы.

— Я доверенное лицо человека, восприимчивого к критике, в отличие от его предшественников. А то, что огромное количество информации затрудняет принятие решений, знаю по своему неизмеримо меньшему опыту руководства. Иногда на планерке журналист говорит: «А давайте напишем, например, об идиотских столичных вывесках, где английский смешан с нижегородским!» Я: «Идея хорошая, но где ты был раньше! МК нас уже опередил!» Он: «Юрий Михайлович, я уже в пятый раз предлагаю — а вы не слышите!» «Ну, извини… замотался…»

— Слушайте, вот отличная для вас тема — выступление господина Володина со словами: «Есть Путин, есть Россия. Нет Путина, нет России».

— Вопрос коварный. Но отвечу… Я сейчас заканчиваю роман, очень острый, очень жесткий — о журналистах, которые пошли в политику, борясь за свободу слова. Начинается сюжет в 88-м, а заканчивается в наши дни, когда герой возглавляет популярный еженедельник. Есть там и «кремлевский пул» во всей красе. Я же реалист и вещи называю своими именами. Наверное, погонят меня после этого романа отовсюду. Кроме того, для Театра Сатиры я пишу комедию, очень смешную, как мне кажется. Среди персонажей — президент России имярек.

— Гоголь тоже писал «Ревизора», царь сходил на спектакль и смеялся громче всех.

— Царь сказал очень важную вещь, в которой зашифровано, на мой взгляд, правильное отношение власти к литературе. Он сказал: «Здесь всем досталось, а мне больше всех». Это мы еще в школе проходили. Но со временем я сообразил, человек-то был умный и понял: эта сатира ему упрек как топ-менеджеру страны. Почему «мне досталось больше всех»? Потому что он отвечает за всё, он «хозяин русской земли», как они себя называли.

— Ну, напишите комедию про кооператив «Озеро», про Ковальчуков, Роттенбергов, это же будет здорово!

— Я не фельетонист, а, смею надеяться, художественный писатель. А писатель интересен своими обобщениями, образами, социальными прогнозами. Кризис власти начинается с того, что она перестает народу объяснять свои поступки. Власть не должна делать то, что она не объясняет. Придумывай, ври, но объясняй! Куда ни приеду, спрашивают: «Почему до сих пор не сидит Сердюков?» А я и сам не знаю… Ну, скажите народу, что у него сильный простатит, и он не может сидеть, боли страшные начинаются. Народ у нас добрый, пожалеет. Нет, никто ничего не объясняет…

— И так понятно: Сердюков — человек президента. Народ-то держат за дураков, посмотрите телевизор.

— За дураков нас держали в 90-е, такую ахинею несли… А сейчас если и ахинея, то духоподъемная. По мне, это все-таки лучше тотального самооплевывания ельцинской поры. Но куда интереснее другое: и пораженческую прежде, и державную ахинею ныне вбрасывают в эфир одни и те же люди, их не уволили при смене курса. Может, именно поэтому вместо разумного патриотизма мы имеем «гром победы раздавайся» в исполнении Бориса Моисеева?

— Интересно с вами разговаривать. Ваши герои, как правило, люди с двойной моралью, запутавшиеся, но очень живые при этом. Извините, Юрий Михайлович, но вы мне почему-то иногда напоминаете сочиненных вами же персонажей. Вы же, как большой писатель, прежде всего, пишите из себя, правда?

— Как грибы накапливают в себе яды, тяжелые металлы, так и человек накапливает компромиссы. И когда создается критическая масса этих компромиссов, с человеком что-то происходит. И в какой-то момент он должен остановиться, сказав: всё, стоп, больше никогда. Мои герои живут либо накануне этого критического момента, либо с ними происходят необратимые изменения личности. В отношениях с женщинами, с друзьями, с политикой, с работой… Да, это моя тема, не буду отрицать. Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова, а Лаврецкий на Тургенева, Раскольников на Достоевского. Это нормально.

— Юрий Михайлович, забыл задать Вам один вопрос. Что Вам так дался Солженицын? Почему лишь сегодня заимели зуб на него? Почувствовали, что пора?

— Во-первых, не сегодня. Перечитайте мой «Демгородок», написанный в 92-ом. Там есть уморительный персонаж писатель-изгнанник Тимофей Собольчанинов. Ясно? Во-вторых, к Солженицыну, как к писателю, я, честно говоря, равнодушен. Это — Чернышевский двадцатого века. А кто-то его страстно любит. Говорухин мне как-то сказал, что читал «Раковый корпус» четыре раза, а я на первом чуть не умер. Это нормально. Но мне не понятно, почему уже вовсю идет громогласная подготовка к его 100-летию, которое будет в 2018 году. А вот в 2015 году исполнится 100 лет Константину Симонову! В 18-м 150 лет Горькому и 200 лет Тургеневу. Они хуже? Лучше, по-моему! Но про эти даты никто еще не слыхивал. Да, они не сидели, разве Горький немного в Петропавловке. А вот Ходорковкий сидел, даже дольше Солженицына. И что теперь? Будем ставить памятник Михаилу Борисовичу? Давайте…

Александр Мельман

«Московский комсомолец», 12 ноября 2014

«Близость к власти мне только вредит»

12 ноября 60-летие отмечает знаменитый писатель Юрий Поляков. Юрий Михайлович один из немногих писателей, которому удается создавать глубокие и хорошо написанные романы, имеющие коммерческий успех. Книгами Полякова зачитывались еще в 80-х годах прошлого века. «100 дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофегей» и все другие его романы становились знаковыми событиями, по ним снимались фильмы, ставились спектакли. Впрочем, и сегодня ситуация не изменилась. Например, в МХАТе имени Горького недавно состоялся премьерный показ спектакля по пьесе Юрия Полякова «Как боги».

— Юрий Михайлович, 60-летие — дата основательная и внушительная. Как с годами у вас меняется восприятие самого себя? Начинаете ли вы к себе относиться все более уважительно, серьезно или самоирония сохраняется?

— Когда после премьерного показа в театре выходишь на поклон, и тысяча человек аплодирует стоя, долго не отпускают тебя, артистов и режиссера, понимаешь, что сумел задеть какие-то чувства, значит, что-то тебе удалось. Но я человек по складу ироничный, и моя ирония обращена не во внешний мир, как скажем, у Войновича, а вовнутрь, на самого себя. Это не дает забронзоветь, ну разве слегка… Когда литератор становится прижизненным памятником самому себе, писать он начинает из рук вон плохо. В этом смысле большой подарок мне сделала критика. Так вышло, для либеральной критики я слишком патриотичен и гражданственен, а для патриотичной критики слишком либерален, поэтому в 90-е годы о моих книгах почти не писали. Я был вынужден доводить тексты до такой степени художественной убедительности, чтобы, минуя мнение критики, выходить прямо на читателя и зрителя. Я долго работаю над текстом, много правлю. Над книгой, как и над женщиной, надо трудиться. Беда нынешней литературной молодежи в интернетной торопливости. Роман — не твиттер. Твою книгу читатели должны передавать друг другу со словами «прочти, товарищ!» Так было, например, с моим «Козленком в молоке», который выдержал более 30 изданий.

— Вы являетесь главным редактором «Литературной газеты», скажите, нет ли у вас ощущения, что новости в российских СМИ сегодня превратились в пропаганду?

— Телевидение без пропаганды это пожарная машина с сиреной, но без воды. К тому же, не знаю ни одной интернет-новости, которая бы затем не была высказана в теленовостях, ток-шоу и так далее. При советской власти информацию утаивали, сегодня это бессмысленно. В той или иной форме вся информация на ТВ и в прессу попадает. Она может прийти с опозданием, немного в другой подаче, с хитрым комментарием. Однако нас поставили в такие условия. Не мы начали информационную войну. Не мы стали замалчивать явления, искажать события. Не мы трясли перед мировой общественностью безобидными пробирками и на этом основании уничтожали страну. В эту информационную войну нас втянули. А на войне как на войне. И когда нам противостоит мощнейшая западная система информации, оставаться в приятном полифоническом мареве невозможно. Очень жаль, что к этому нас вынудили западные страны, на которые когда-то смотрели как на оплот свободы слова. Надо сказать, что события на Украине, участие в них США и Европы надолго подорвали в российском обществе веру в привлекательность западных идей. По нашим либералам-западникам нанесен сокрушительный удар. Я не представляю, что теперь они должны сделать, чтобы вернуть то отношение, которое было к ним в 90-е и даже в начале 2000-х годов.

— Во МХАТе имени Горького состоялась премьера вашей пьесы «Как боги». Там имеется критика действительности, но она неактуальна, те же самые претензии можно было высказать и 10, и 15 лет назад. За что, на ваш взгляд, следует критиковать власть сегодня?

— Актуальную критику ищите у Шендеровича. А я драматург. К тому же, действие пьесы разворачивается как раз в начале нулевых. И странно было бы, если бы мои герои рассуждали о майдане и газовом кризисе. Тем более, что к той любовной драме, о которой я рассказываю, все это отношения не имеет. Что касается критики сегодняшней действительности, то она широко дана в моем новом романе, который я заканчиваю. Там есть все, что я думаю о сегодняшней жизни. Кстати, и в предыдущей моей книге «Гипсовый трубач» тоже хватает критики. Хотя это для меня не главное, я же все-таки не политический писатель, главная тема всех моих книг — любовь. Писать про то, какая нехорошая власть, конечно, надо, власть всегда хуже наших чаяний. И писатель, во всем согласный с властью, — подлец. Но писатель, ни в чем не согласный с властью, — дурак или провокатор.

— И все же претензии к сегодняшней власти вы бы могли сформулировать?

— Власть не должна совершать поступки, которые она не может объяснить простым людям. Именно тогда начинается расхождение власти и народа. Я много езжу по России, и меня часто спрашивают: почему бывший министр обороны, например, до сих пор не в тюрьме. Я не могу этого объяснить людям. Меня спрашивают, почему уголовные дела на сильных мира сего заводят обычно, когда они уже отбыли за границу. А чуть раньше нельзя? Когда они собирают вещички? Почему одному олигарху его неправые доходы прощают, а другого за такие же неправые доходы наказывают? Почему Марк Захаров получает к 80-летию Орден «За заслуги перед Отечеством» первой степени, а Татьяна Доронина лишь орден Почета? Какой пункт в ее наградной анкете хромает? Объясните!

— А разве раньше было иначе?

— Было. Коммунисты старались все объяснить, но часто неуклюже. При Ельцине нам вообще ничего не объясняли, но поскольку ельцинская власть по сути была хамской и антинародной, то и претензий к ней не было. Сегодня власть выстраивает диалог с народом, она многое делает правильно, например, возвращение Крыма дало необыкновенную консолидацию общества. Вдруг тут же совершаются какие-то необъясняемые поступки. Увы, в политике, как в жизни: хорошему человеку никогда не простят недостаток, который у подлеца даже не заметят.

— Какое у вас ощущение текущего момента? Доллар растет, производство падает.

— А что вы хотите? Это естественно, мы переживаем сложнейшую ситуацию, против страны Запад начал нетипичную войну. Мы несем экономические потери, но я считаю, этот путь необходимо пройти. Надо преодолеть, настоять на своем. Как, например, в ситуации с Крымом, где произошло восстановление исторической справедливости. Распад СССР прошел по катастрофичному для русского мира сценарию, рано или поздно ситуация должна была исправиться. Вот она и меняется. Не может русский народ существовать раздельно, он должен срастись. Вот и срастается. Но когда срастались немцы, все радовались. Когда срастаются русские, возмущаются. Почему? Мы хуже? Нет, мы лучше! У нас не было Гитлера. Зигзаг истории начал распрямляться, когда захватившие в Киеве власть националисты попытались перекодировать русское население. Проблема в том, что разлом СССР прошел не по историко-этническим границам, а по административным, установленным из текущих соображений. Вот сейчас эти естественные историко-этнические границы и восстанавливаются. Бороться с этим бессмысленно. Наша власть не препятствует этому. Уже хорошо. К сожалению, долгое время мы были в плену стереотипа: «что произошло, то случилось». Если бы немцы говорили так же, до сих пор было бы две Германии… Обо всем этом я писал еще в девяностые. Не верите? Почитайте двухтомник моих интервью, который только что вышел в АСТ.

— Вы входили в совет при министерстве обороны, сейчас являетесь доверенным лицом президента. Такая близость к власти помогает?

— Из Общественного совета Министерства обороны меня турнули, когда я спросил у тогдашнего министра-мебельщика, понимает ли он сам суть затеянных реформ. Близость к власти мне скорее вредит. Ага, говорят недруги, присосался! К чему? Чем власть мне может помочь? Дать квартиру? У меня есть. Издать книгу? Ко мне и так издатели стоят в очереди. Поставить пьесу в театре? Но мои спектакли пользуются популярностью, театры сами их ставят с удовольствием, зарабатывая. Девять сезонов в театре Сатиры идет спектакль «Хомо эректус» и собирает такие же полные залы, как коммерческий «Слишком женатый таксист», хотя моя пьеса совсем не коммерческая. Сейчас я заканчиваю для Ширвиндта новую комедию, где среди персонажей есть, кстати, и президент России. Что мне власть может еще дать? Наградить? Когда я отмечал 50-летие, награда нашла меня через два года, три раза документы возвращали, мол, не заслужил. Боюсь, и у меня в анкете какой-то есть неправильный пункт.

— А чем вредит?

— Кстати, на заседаниях президентского совета просить что-то для себя не принято, неприлично. Разговор идет о том, что важно для страны, общества, отрасли. Помню, один писатель-историк попросил для себя авторскую передачу на первом канале. Дали. Но из совета вывели. Недавно на круглом столе по проблемам театров Евгений Миронов умолял Путина отдать ему какие-то гаражи, принадлежащие МХАТу имени Горького. Видели бы вы, как посмотрел на него президент! Я бы после такого — заболел. Но актеры — амбивалентные дети природы… Однажды я говорил на Совете по культуре о развале писательского сообщества, просил правовой и организационной помощи. «Вы же хотели свободы! Получили. Вот сами теперь и разбирайтесь, без власти!» — был ответ. Я сначала растерялся, потом сказал: «А банки? Они тоже хотели рынка. Ну, лопнут — и лопнут. Новые вырастут. Почему же государство помогает им?» Кажется, подействовало. И вскоре состоялось первое литературное собрание, где о проблемах нашего сообщества на государственном уровне заговорили впервые за четверть века… Но почему в президиуме сидели потомки классиков литературы, я не понял. Тогда на каждом военном совете в президиуме должны сидеть потомки Кутузова, Суворова, Жукова, Рокоссовского…

Беседовал Александр Славуцкий

«Аргументы недели», ноябрь 2014

«У меня прямой контакт с читателями и зрителями»

12 ноября Юрию Полякову, писателю, драматургу, главному редактору «Литературной газеты» исполняется 60 лет. Его книги как зеркало отразили путь, который мы прошли за последние 30 лет, превратившись из советских людей в буржуа. Новая идентичность не стала для нас уютной, а потому маячит вопрос: «Кто мы и куда движемся?». В своих художественных произведениях Юрий Поляков нам как лекарство прописывает «юморотерапию», а в своей публицистике серьезно отстаивает принципы сильного государства и социальной справедливости. В нашем интервью он размышляет о времени и о себе, и говорит о вызовах, на которые должна ответить Россия.

— Юрий Михайлович, день рождения всегда повод оглянуться назад, вспомнить свой исток. Как Вы делали первые шаги в литературу?

— Мой путь типичен для тех, кто родился в 40–60-е годы. Тогда хорошо работали социальные лифты. Выходец из любой советской страты при желании, трудолюбии и задатках мог состояться и в жизни, и в творчестве. Я родился в рабочей семье, не имеющей отношения к литературной сфере. В школе у меня была замечательная учительница словесности — Ирина Анатольевна Осокина. Она заметила и развивала мои способности. Тогда отлажено работала система литобъединений, писательских совещаний, выпуска первой книги молодого автора — сейчас к этому пытаются вернуться в рамках Года литературы. Я заметил, что существует стойкий миф о стесненном эстетическом, интеллектуальном кругозоре моего поколения. Это неправда. Да, мы знали: если пишешь ближе к реализму — проще издать, если экспериментируешь — сложнее. А сейчас наоборот: если в текстах больше эксперимента, с тобой носятся, даже если прочесть это невозможно. Если ты реалист, к тому же социально ответственный да еще озабоченный русской темой, Агентство по печати тебя никогда не полюбит. А литературой почему-то рулит именно оно. Наше поколение начитанное, мы прекрасно знаем мировую литературу, читали все, и то, что нельзя, тоже читали… Знали и своих предшественников в отличие от нынешних авторов, которые вообще не подозревают, что до них кто-то что-то сочинял на русском языке. Ну разве если только — Набоков и Бродский… Новое поколение часто занимается изобретением велосипеда. Приходит в ЛГ автор. Я говорю: «Стихи неплохие, но они один в один повторяют Николая Глазкова». «А кто это?» Приносят прозу. Я говорю: «Написано неплохо, но все это было в „Разбитой жизни“ у Катаева». «А кто такой Катаев?» Мы имеем катастрофическое снижение профессионализма во всех сферах. Нынешняя молодая литература, даже обвешанная премиями, это какая-то районная детская пара-олимпиада. Извините, но это не старческое ворчание, а печальная реальность…

— В своих книгах вы умеете очень точно описывать «болевые точки» в жизни социума. Одним из первых, в повести «ЧП районного масштаба», затронули тему вырождения комсомольской и партийной элиты. Не могу удержаться и процитирую: «В комсомоле работают не только головой, но и печенью». Позже вы саркастически заметили: «Чем крепче припадали к сосцам КПСС, тем громче кричали о заслугах перед демократией». Так почему выродилась советская элита?

— Элита везде склонна к вырождению. Должно заботиться, чтобы работали социальные лифты, чтобы была ротация. При советской власти лифты работали лучше, чем сейчас. Я критиковал комсомол с точки зрения идеальной молодежной организации. Нас тогда, в начале 80-х, многое не устраивало. Мы считали, что комсомол должен быть более творческим и раскованным. Мы не представляли себе, что может быть ситуация, когда у государства вообще нет молодежной программы и серьезных структур, как сейчас. Комсомол был организацией достаточно идеологизированной, хотя в меньшей степени, чем партия. Но при этом делал много полезного и нужного. Я помню, как мы на Совете творческой молодежи при ЦК ВЛКСМ рассматривали вопрос покупки «Машине времени» новой аппаратуры. Андрей Макаревич не любит об этом вспоминать. Сейчас все — жертвы советской власти. Одному вместо ордена Ленина дали знак Почета. Другому — вместо четырехкомнатной квартиры трехкомнатную. Кошмар! Комсомол содержал экспериментальные театры, устраивал выставки молодых художников, проводил совещания молодых писателей. У комсомола, как у любой структуры, было много болячек. А что, наше нынешнее правительство идеально? Посмотришь в пустые глаза иного министра и горюешь: почему я не Гоголь?! Нет, я не отказываюсь от своей критики. Это была критика молодого человека, еще не знавшего, что такое настоящий государственный развал. Убежден, и сейчас нам нужна молодежная структура. Ее нет, так как мы еще не выбрались из той колониальной модели, которую нам навязали в 90-е годы. Тогда была установка: чем слабее государство, тем лучше обществу, потребителю, производителю, деятелем культуры. Через младореформаторов и либералов эту лукавую идею нам внушали государства, где контролируется абсолютно все. Там сейчас филолог-русист боится признаться в любви к Достоевскому. Санкции!

— Герои многих ваших произведений: «Грибной царь», «Небо падших», «Хомо эректус» — бизнесмены, которые заплатили за свой успех моральным крахом. Несимпатичные персонажи — кошельковы! Вам в принципе не нравятся богатые и деловые люди?

— Я к богатым людям отношусь как к явлению природы. Есть люди высокие, есть низкие, есть блондины, есть брюнеты, есть вежливые и есть хамы, есть бедные и есть богатые. Вопрос-то в другом: у нас период первоначального накопления шел таким образом, что человеку состояться, заработать и стать богатым, не отняв у других, не обездолив более слабых, не нарушив закон и базовые христианские ценности, было невозможно. Почему сейчас можно прихватить любого богатого человека? Потому что у каждого есть свой скелет в шкафу. Об этом я и пишу. Есть люди просто больные. Ради денег они готовы на все, что угодно. А есть люди пассионарные, которые не находили себя в советской системе, а потом в 90-е ринулись в бизнес. Об этом многие мои вещи. И роман «Небо падших», который сейчас вторично экранизирован. Об этом роман «Грибной царь». Он тоже экранизирован. В дни моего юбилея на канале «Доверие» была премьера 6-серийного фильма. В главной роли Александр Галибин. Об этом многие мои пьесы — «Одноклассница», «Как боги», «Хомо эректус» и мой новый роман, который я сейчас заканчиваю. Он выйдет в следующем году. Меня волнует тема «Человек и деньги». Мне важна цена, заплаченная за успех. Эта проблема была центральной в русской литературе пореформенного периода XIX века. То был наш первый подход к штанге капитализма. За последние 20 лет в нашей стране произошли тектонические сдвиги, которые надо осмыслять. Литература этого почти не делает. Почему это не волнует российских писателей? Увы, многим букерятам вообще неинтересно наше общество и Россия. В этом беда нашего доморощенного постмодернизма. Возьмите того же Кундеру, он просто пышет обостренным национальным и социальным чувством. Да, он страстно, до судорог не любит Россию. И наши постмодернисты решили, если они тоже будут не любить Россию, то станут кундерами. Не станут… Признак российского постмодернизма — абсолютное равнодушие к судьбе страны. Волнует один вопрос: «Уезжать или еще пожить в этой ненормальной стране?» Лично мне такая литература неинтересна.

— Для многих ваших произведений характерна ностальгия по советской Атлантиде. Чем это вызвано?

— Ностальгия по тому, что ушло, вообще характерна для писателей. Возьмите эмигрантскую прозу, ее главная тема — скорбь по утраченной имперской русской цивилизации. А если посмотреть, что писали до революции Бунин, Шмелев и Куприн, то обнаружится достаточно жесткая критика социального и политического устройства дооктябрьской России. О стране, которую мы потеряли, тосковали и Леонов, который никуда не уезжал, и буревестник революции Горький. Перечитайте «Самгина»! Писатель по роду занятий недоволен окружающей действительностью. Повышенная социальная чувствительность (наряду с нравственной и вербальной) является составной частью таланта. Писатель, который всегда доволен властью, — подлец. Писатель, который никогда не доволен властью, — дурак. Новое всегда жестче, циничнее и неуютнее прошлого, где все обжитое и углы сглажены. Новое манит, но когда оно приходит — ужасает. Отсюда ностальгия. И я не избежал этого чувства. Я тоже открыто и жестко критиковал советскую имперскую цивилизацию, когда мои литературные сверстники носили фигу в глубине карманов. А потом сплясали танец маленьких лебедей на трупе льва, убитого атлантической пулей. Советская Атлантида погрузилась столь стремительно, что почти не осмыслена литературой. Сначала место взвешенного художественного и социального анализа заняла диссидентская литература, а это за редким исключением по сути та же карикатура из «Крокодила», только издающегося на деньги ЦРУ. Попробуйте сегодня почитать Войновича. Злобный детский лепет. Потом многие вчерашние соцреалисты бросились искупать вину, лепя романы про ужасы «совка» и кошмары ГУЛАГа, где сидели только невинные. Из виноватых, понятно, сразу делали консервы, которыми кормили оставшуюся часть населения. Так писал Приставкин. Нас, кто пытался честно разобраться в минувшей эпохе, мало. Но кое-что нам удалось. Отсылаю к моим книгам «Парижская любовь Кости Гуманкова», «Замыслил я побег…», «Гипсовый трубач». Во всех моих вещах всегда вторым планом присутствует советский период. И в моем новом романе «Любовь в эпоху перемен», который я сейчас заканчиваю, действие тоже происходит в двух временных пластах: в Перестройку и в наши дни… Сравнивайте, думайте, выбирайте!

— У вас есть афоризм: «Поспешность хороша при ловле блох и беглых олигархов». Многие российские писатели на ура приняли капитализм, присягали олигархам, кормились из их рук. А вы все эти годы сострадали «маленькому человеку» и выступали за социальную справедливость. Как нам ее добиться без революций и потрясений? У вас есть рецепт?

— Рецепт давно известен. У нас разрыв между богатыми и бедными — должен быть разумным. Да, общество насильственного равенства неустойчиво. Но общество насильственного неравенства еще неустойчивей. Только многовековой государственный инстинкт нашего народа сохраняет равновесие. Мы всегда понимали: неправедный уклад плох, но крах государства несет гораздо больше бед. Это — в генах. Власть часто этим пользовалась и пользуется, иной раз забывая, что терпение людей не бесконечно. О социальной справедливости должно заботиться государство. Это его прямая обязанность. И еще власть не должна делать то, чего не может объяснить народу. Я не экономист и не государственный деятель. Я просто понимаю: если пропасть между богатыми и бедными будет расти, всегда найдутся желающие перемахнуть ее одним прыжком. А нового социального взрыва Россия не переживет, просто развалится, возможно, навсегда. Запад учтет опыт 91-го и просто не даст нам оправиться.

— Вы очень ярко и сатирично изобразили мирок писателей в книге «Козленок в молоке». Какие сейчас есть основные «группировки» в литературе? Почему вы стоите особняком? Как относитесь к дележке премий? Какие интересные тенденции в литературе отмечаете как редактор «Литературной газеты»? Какова картина в целом?

— Когда я писал «Козленка», то как-то «проинтуичил»: литература идет к тому, что талант и написанный текст не будут иметь значения. Литература превращается в игру, часто мало профессиональную. Возьмите книги лауреатов «Букера» или «Большой книги». Во времена моей литературной молодости тексты такого уровня вообще не рассматривались. Но критерии снизились. И что? Роман, получивший десять премий, никто не помнит и не читает. В литературе стала слишком много значить политика. Гораздо больше, чем при советской власти. Тогда была честная эстетическая критика, хоть и ограниченная идеологией. Теперь нет ограничений, но и честной критики нет — она работает официанткой, оказывающей при желании интимные услуги, у крупных издателей, концернов, олигархических фондов. Премии «Букер» и «Большая книга» полностью в руках прозападных либералов, кстати, неплохо себя чувствующих на государственной службе. Они выделяют только тех писателей, книги которых содержат негатив о России, пронизаны деструктивными, даже русофобскими настроениями. Эти писатели относятся к России и к русским с чувством плохо скрываемого раздражения. Почитайте и послушайте того же Дмитрия Быкова! Мне иной раз его жалко. Не повезло человеку — мог бы родиться на благословенном Берегу Слоновой Кости. Как это все увязывается с государственной политикой? Не понимаю… Почему эти рычаги и средства столько лет находятся в руках людей, которые откровенно не любят наше отечество, а их семьи давно живут за границей — не понимаю. А власть не объясняет. Стесняется, наверное. Сколько говорено-переговорено, что с писателями должно работать Министерство культуры, а не Роспечать — учреждение полиграфическое, где не понимают специфики литературного творчества. И что? Ничего. Идею «передать» писателей Минкульту признали на заседании правительства верной, но в силу трудоемкости процесса передача отложена до 2017. Ну, конечно же, это вам не Министерство регионального развития. В один день свернули. И вот за Год литературы у нас отвечает почти одна Роспечать. Воображаю, что это будет за год!

Знаете, надо понять: или у нас есть культурная политика, направленная на укрепление страны, или у нас ее нет. Вот пример. Я участвовал в Конгрессе переводчиков, который организован Институтом перевода при Библиотеке иностранной литературы, давно и безуспешно возглавляемой Гениевой. Мне выпала честь выступать перед сотней переводчиков вместе с молодой писательницей Г. Сначала она делилась тайнами мастерства, которые обнаружила при написании своего первого и единственного романа, а потом вдруг объявила, что у нас в стране вообще нет парламента. Я спрашиваю: «Как это нет?» Она: «Он избран с подтасовками». Я: «А с чего вы это взяли? Это суд доказал?» Нет. Об этом она читала в Интернете. А я в интернете читал, что Обама — еврей. А он — афроамериканец. И что? Как же можно лепить ересь ради того, чтобы тебя за границей перевели! Инакомыслие и подлость по отношению к своей стране — вещи разные. А если ты считаешь, что власть у нас неправильная, не катайся за ее счет по миру, не издавайся на казенные деньги… Я вот считал ельцинский режим — вредным и десять лет не сотрудничал с властью. Мне этот сосательно-кусательный рефлекс нашей либеральной творческой интеллигенции никогда не нравился!

Впрочем, молодую писательницу в чем-то понять можно. Продвижением нашей литературы на Запад, даже хорошей, государство почти не занимается. А это «почти» снова отдано Агентству по печати, Институту перевода — либеральному крылу. Писатель, который искренне заботится об отечестве, писатель-патриот сегодня фактически бесхозный. Эта бесхозность в 90-е годы была объяснима. У власти оказались люди, которым поручили развалить страну до основания: открыты границы, разоружена армия, обрушено здравоохранение, промышленность, добивается образование. В нулевые годы тоже понятно: переход от полного развала к восстановлению труден, до литературы и культуры руки доходят в последнюю очередь. Сейчас мы оказались в обстановке, когда на нас практически ополчился весь Запад, когда очень важно поддерживать в обществе сознание своей правоты, отстаивать уникальность нашей цивилизации, ее константы и интересы. Как отстаивать, если в культурном и духовном пространстве у нас продолжают рулить либеральные комиссары в кожаных тужурках образца 1991 года? Почему так происходит, я не понимаю. И никто мне не объясняет. Повторю: гибель любой политической власти начинается с того, что она не хочет или не может объяснить свои поступки обществу. Во внешней политике нам сейчас все объясняют, хорошо объясняют, а во внутренней продолжают туманно поводить очами. Почему так происходит, я не знаю…

— Рядовому читателю трудно сориентироваться в море литературы. Что вы посоветуете?

— «Литературная газета» дает всю палитру сегодняшней литературы. В отличие от журналов «Новый мир», «Знамя» или «Наш современник», которые говорят только о своих. Мы даем весь спектр. Литературы — море. И надо понять, что стоит читать, а на что не стоит тратить время. Человек живет где-то 20 тысяч дней. На чтение хорошей книги уходит два-три-четыре дня. Допустим, человек читает 15 тысяч дней. Получается, за всю жизнь мы в лучшем случае можем прочесть 3–4 тысячи книг. Не так много, если учесть, что ежедневно только в нашей стране в свет выходят сотни томов! Потратить время на чтение лабуды, которую рекомендуют глянцевые журналы или телепередача «Про чтение» на телеканале «Россия-24», обидно. Надо помнить, что плохая книга делает человека хуже и выбирать только хорошую литературу. А для этого надо читать ЛГ.

— Сегодня главная болевая точка — это Украина. Как вы воспринимаете трагические события, которые там разворачиваются?

— Сначала разберемся, что там происходит. На Украине идет бурный этногенез, формирование новой нации вокруг галицийского ядра, в которое еще при Австро-Венгрии была заложена идейная русофобия как способ самоидентификации. Этногенез всегда агрессивен к той части сограждан, которые отказываются от навязываемой новой самоидентификации. А на Украине это, увы, приняло и вообще фашистские или квази-фашистские формы. В России, к сожалению, привыкли общественные движения анализировать с политической и экономической точек зрения. Но законы этнического противостояния не менее, а может быть, и более суровы и важны. Этногенез — это как природное явление, как извержение. Об этом говорил Лев Гумилев. При этногенезе новая нация, чтобы самоосознаться, противопоставляет себя кому-то другому. В науке это называется «конституирующий чужой». И вот молодой украинский этнос таким «конституирующим чужим» выбрал себе русских, Россию и тех русских, которые оказались на территории Украины — образования искусственного и волюнтаристски скроенного. При советской власти в него «до кучи» были включены губернии, населенные людьми, считающими себя русскими. Впрочем, до 20 века таковыми считали себя и те, кто нынче именуются украинцами. Перечитайте Гоголя! Так вот, именно они подверглись угрозе уничтожения или жестокой ассимиляции. И восстали. Был вариант закрыть глаза на то, что миллионы людей на Украине будут уничтожены или превращены в людей третьего сорта. Слава Богу, такой ошибки не совершили, иначе в Крыму сейчас проходило бы то же самое, что и в Новороссии. И вот поставьте себя на место нашей власти. Могла она не заметить, что на Украине начался этноцид русских? Что наша соседка и родственница превращается в сателлита НАТО? Что мы получаем враждебную страну у своих границ и порабощение русского населения на этой территории? Нет, не могла. И любые санкции против нас, даже военное столкновение — зло гораздо меньшее. Вот каков был выбор. Мы могли поступить только так. Иначе — следующий майдан на Красной площади. А революция, когда именно русские стали объектом гонений, у нас уже была. Об этом теперь стыдливо помалкивают потомки комиссаров-русофобов, когда с экрана повествуют об ужасах Октября. И те люди, которые говорят: «Мы должны дистанцироваться, Украина сама разберется» — это те, кого в давние времена называли емким словом «врагоугодники». У Льва Гумилева есть такое понятие — зигзаг истории. Разрушение Советского Союза по административным границам — это именно зигзаг истории. Если бы в 1990-е у нас у власти были не болтун и пьяница, а нормальный руководитель, он мог бы отстоять такой сценарий: «Да, Советский Союз распадается. Жаль, что ж поделаешь: ни одна империя не вечна. Но тогда республики выходят из СССР в тех границах, в которых вошли в него, а принадлежность территорий, прирезанных в административном порядке, определяется плебисцитом. Как скажет население, которое там живет, так и будет». И вот представьте, что в Беловежской пуще был бы принят такой план. И таких проблем сегодня не было бы почти нигде на постсоветском пространстве. Тогда бы и Крым, и Донбасс, и Одесса, проголосовав, воссоединились бы с Россией. Но этого не сделали, заложили геополитические мины, которые рвутся в Приднестровье, Карабахе, Абхазии, а теперь и на Украине. Там распрямляется зигзаг истории, стихийно проходят отложенные плебисциты, к сожаленью, кровавые. Почему на Украине стали уничтожать русских и морально, и культурно, и физически? Об этом я писал, начиная с конца 80-х. Сейчас, к юбилею, выходит двухтомник моих интервью. Первый том называется «Государственная недостаточность», туда вошли беседы 1986–2005 года. Во второй том включены интервью 2006–2014 года. Он называется «Созидательный реванш». В отличие от многих моих коллег я могу позволить себе роскошь перепечатывать интервью, которые давал много лет назад — и при советской власти, и в ельцинскую, и в путинскую эпоху. Мне таить нечего. Люди не стыдятся искренних ошибок, людям стыдно за свое неловкое вранье и приспособленчество, ставшее со временем очевидным. Недавно я дискутировал на ТВ с литератором Д. Драгунским, и он заявил, что человеку вообще свойственно регулярно менять свои взгляды. Да, некоторым женщинам свойственно часто менять мужчин, но таких женщин обычно характеризуют кратким и емким словом.

— До каких пределов могут простираться границы сатиры? Вот в одной из пьес у Вас есть довольно сатирический персонаж — священник. Допустима ли ирония в отношении церкви?

— В церкви такие же люди, как и мы с вами, и у них такие же слабости. До сих пор многим батюшкам не нравятся «Мелочи архиерейской жизни» Лескова. Они считают, писатель слишком ироничен в отношении клира. Но ирония это ведь не сатанизм и не лукавое инославие. Однажды меня пригласили на телепередачу, посвященную проблемам религиозного сознания, но разговор почему-то свелся к обсуждению дорогих часов и ремонта квартиры Святейшего. Я выступил против такого поворота, сказав, что и у мусульман, и у иудеев, и у католиков тоже немало проблем, но почему-то внутриконфессиональные нелады принято у нас рассматривать исключительно на православных примерах. А зря! Давайте побеседуем о педофилии у католиков. Больше всех во время эфира резвилась одна ведущая девица. Когда все закончилось, редактор ее даже упрекнул, мол, не слишком ты на Патриарха наезжала? Она ответила: «А мне по барабану. Я — католичка». Вот это уже безобразие, когда под видом борьбы за гуманизм, атеизм, общечеловеческие ценности, просто-напросто бьются за общинные или конфессиональные интересы. Что же касается моего отца Михаила Тяблова из «Одноклассницы», с успехом идущей по стране, — он отнюдь не сатирический. Когда писал пьесу, между прочим, советовался со знакомыми священниками, в частности, с другом моей поэтической юности, замечательным поэтом Владимиром Неждановым, он стал батюшкой, у него приход в Зеленограде. Они мне давали советы, я что-то убрал, что-то добавил. В пьесе показан обычный современный российский священник. И был смешной случай. Одним из первых пьесу поставил Владикавказский русский театр. Перед премьерой вдруг раздается звонок: «Это отец такой-то из Владикавказа. Мы только что посмотрели прогон спектакля. Если вы православный человек, вы должны снять этот спектакль из репертуара. Не может быть таким пастырь. Почему он на прихожанок заглядывается? Почему он потратил на себя деньги, выделенные на строительства храма?» В общем, раздраконил… Я перезвонил сразу директору театра: «Владимир Иванович, мне сейчас звонил отец имярек. Ругался… Что делать?» Он ответил: «Забудь! Он у нас был раньше заведующим отделом пропаганды и агитации обкома комсомола. И тоже всех ругал!»

— Недавно Вы достаточно жестко прошлись по Солженицыну. А ведь для многих это культовая фигура, причем, с положительным знаком. За что вы его так?

— По Солженицыну прошлась газета «Культура», ибо именно вы дали мой краткий комментарий, вызвавший такую бурю в прессе и в Интернете. В чем суть. Я всего-навсего напомнил, что юбилей Солженицына будет только в 2018 году, а уже сейчас принято постановление о праздновании и ведется активная работа. Но у нас же есть и другие писатели. Например, почему совсем забыли о 100-летии Константина Симонова в 2015-м. На мой взгляд, по меньшей мере, он фигура равновеликая. В том же 18-м 200 лет Тургеневу и 150 лет Горькому. О них вообще ни гу-гу. Они менее значительны, нежели Солженицын? Они гораздо выше. Думаю, что даже самый лютый гулагоман спорить с этим не станет. Получается непонятный перекос. Те писатели, которые серьезно скандалили со своей страной, почему-то имеют странные преимущества перед теми, кто не ругался всемирно со своим Отечеством. Мы не заметили 100-летие Леонова, Катаева, Твардовского… Шолоховский юбилей прошел как-то между делом. У нас что, люстрация, принят закон, по которому мы выбираем для увековечивания только «сварливых» деятелей культуры? Мы ставим памятник Ростроповичу через 5 лет после его смерти. А где памятник Свиридову? Да, он не отъезжал из страны, не бегал с автоматом по Белому Дому, но он писал великую музыку. Со дня его смерти прошло пятнадцать лет. Где памятник? Кстати, в гневных отповедях, особенно в «Российской газете», занявшей позицию какого-то мелкого правозащитного бюллетеня, больше всего нажимали на то, что Солженицын не «уехал», как я сказал, а его «выслали». Во-первых, человек, которого высылают, как раз и уезжает. Разве не так? Вот если бы его запаковали и отправили малой скоростью, тогда сказать «уехал» нельзя, а только «выслали». Во-вторых, Сноуден, высказавший о США соображения, не понравившиеся тамошней власти, может только мечтать о высылке, которой подвергся автор «Ракового корпуса». Однако он сидит у нас взаперти, зная, что на родине его ждет пожизненный срок или электрический стул. Что с чем сравнивать!

Что же касается Солженицына, то я повторю, что уже говорил: нельзя «Архипелаг ГУЛАГ» изучать в школе. Для чего в головы молодых людей XXI века закладывать мстительные фантазии, фобии, недостоверные факты и гипертрофированную антисоветчину, которой была поражена диссидентская интеллигенция середины XX века. Зачем? Достаточно и «Одного дня Ивана Денисовича», изданного в советское время и входившего в советскую школьную программу. На эти мои соображения никто по существу не возразил. Началась истерика. Особенно удивили стенания актера Евгения Миронова, который, видимо, знает только тех писателей, в экранизациях которых участвовал. Бывает. Я знал одного артиста: он даже не подозревал, чем закончился роман «Война и мир», так как его самого «убили» в Бородинском сражении. Был глупейший, странный для серьезного политика комментарий Владимира Лукина. Кажется, в 90-е годы он служил послом в США. Теперь понятно, почему Америка не хочет видеть в нас равноправного партнера. Порадовало, что наш народ за последние годы поумнел и понял цену лукавому прозападному либерализму. 80% из тех, кто обсуждал проблему Солженицына на форумах, были на моей стороне. И еще — самое главное. Как мне стало известно, готовятся постановления правительства по 100-летию Симонова, 150-летию Горького и 200-летию Тургенева. А в ряду этих юбилеев пусть широко отпразднуют и 100-летие Александра Исаевича Солженицына. Своим трудолюбием он это заслужил.

— У вас есть чудесный образ: «В памяти каждого человека есть тупик Позора, проспект Взятых вершин, улица Исполненных желаний, проезд Несбывшихся надежд…». Каким своим достижением вы гордитесь больше всего?

— Человек живет в нескольких плоскостях. Одна из них бытовая. Я горжусь своей семьей. Я женат уже 40 лет. Редкий случай в творческом сообществе. У меня дочь, внук и внучка. Я горжусь тем, что за 14 лет (я пришел в ЛГ в 2001) тираж «Литературки» вырос в несколько раз. Мы серьезно повлияли на общественное сознание, начав пересмотр событий 1991 и 1993 годов, изменив своими выступлениями механизм присуждения государственных премий, мы первые заговорили о необходимости целокупной программы по истории и литературе, именно мы во многом инициировали корректировку ЕГЭ… Перечислять можно еще долго… Что касается моей литературной работы. Скажу прямо: критика меня не любит, почти не замечает… Для либералов я слишком патриотичен, для патриотов слишком либерален. Чтобы прорвать этот «заговор молчания», я должен был напрямую выйти на читателя и зрителя. И я сделал это, как выражаются в дурацких американских фильмах. Больше, чем самая положительная рецензия, меня радует звонок из издательства: «Юрий Михайлович, на складе опять закончился „Гипсовый трубач“, срочно переиздаем, одобрите новую обложку!» То же самое с моей драматургией. Часто говорят, что современная пьеса может существовать только в виде камерной постановки или даже в лабораторном чтении. Чушь! Во МХАТе им. Горького у Дорониной и в театре Сатиры у Ширвиндта мои пьесы собирают тысячные залы. Они идут по стране и за рубежом. Мои критики — это читатели и зрители. У меня с ними прямой контакт…

Беседовала Татьяна Медведева,

«Культура», 12 ноября 2014

Пора назвать имена «героев»

Недавно депутаты предложили запретить банкирам обанкротившихся банков занимать впредь такие же должности. Может быть, стоит и в других сферах выдавать «волчий билет» тем, кто проявил себя непрофессионально и тем самым нанёс ущерб потребителю, стране?

— Запрещать или разрешать непрофессионалам впредь занимать аналогичные должности — лишь полдела. Проблема шире и глубже. После революции 1991 г. произошло тотальное снижение профессионального уровня во всех сферах, в том числе и в управленческой. Процесс этот развивался ещё и в силу того, что не было ни одного серьёзного случая хотя бы морального осуждения непрофессиональных действий так называемых специалистов! Про запрет на профессию и уголовное наказание я даже не заикаюсь!

Например, любой зарубежный эксперт вам скажет, что действия наших неореформаторов во главе с Гайдаром нанесли страшный урон стране. Но об этом молчат. Более того, этих «профессионалов» сегодня возводят в герои. После переворота 1991 г. Россия практически на 10 лет утратила свой суверенитет. Те колоссальные проблемы, которые мы имеем сегодня, возможность Запада перекрывать нам кислород — всё это следствие финансовой политики 90-х. У людей, которые эту политику вершили, есть имена, фамилии. Так почему о них забыли?!

Я не призываю к охоте на ведьм, но давайте честно назовём имена тех, кто накосячил в своей финансовой, государственной, военной, творческой деятельности. У нас сложилась ситуация, как в СССР: на кухнях все ругают Чубайса, а по ТВ нам рассказывают, что он по-прежнему один из самых эффективных менеджеров. Видели мы эту эффективность в ситуации с той же Саяно-Шушенской ГЭС, которую смыло водой.

Почему не осудят тех министров, чиновников, которые развалили целые отрасли, набили себе карманы и сегодня жируют за рубежом? Расскажите нам, кто эти люди, как они оказались на своих постах? Все эти бесконечные попытки скрыть личностные связи тех, кто нанёс ущерб России, добром для нас не кончатся. Особенно это очевидно теперь, когда страна, похоже, надолго оказалась в конфронтации с Западом, а возможно, и в блокаде. Мы эту блокаду можем не сдюжить, если это «баррикадное братство 1991-го» будет продолжаться и дальше. Ведь это братство не по крови и даже не по идеям, а по нечестно набитым карманам.

Юрий Поляков, писатель,

гл. редактор «Литературной газеты»

Аргументы и факты, № 37 (10 сентября 2014)

«Социальная актуальность театра — не самоцель»

Писатель, драматург, главный редактор «Литературной газеты» — о своей новой пьесе и о сегодняшнем состоянии театра в эксклюзивном интервью «ВМ».

3 октября во МХАТ имени Горького под руководством Татьяны Дорониной состоялась премьера спектакля «Как боги» по новой пьесе Юрия Полякова, а в издательстве «АСТ» готовится к выходу сборник его пьес. Перед премьерой Поляков поговорил с корреспондентом «ВМ».

— Все ваши предыдущие пьесы были остросоциальными и резко критическими по отношению к той социальной реальности, в которой мы оказывались. Почему тогда сборнику, который готовится к выходу, предпослан подзаголовок «Семь пьес о любви»?

— Несмотря на острую, как вы сказали, социальную проблематику, в основе всех моих пьес все-таки лежат любовные коллизии. Социальная актуальность театра — не самоцель, она просто неизбежно возникает. Возьмите любую классическую пьесу — там всегда отражены проблемы того времени и даны срезы того общества, как, например, в «Трех сестрах» показаны интеллигентные военные. Тургенев тоже писал в основном об отношениях мужчины и женщины, однако теперь считается одним из самых остросоциальных авторов.

— Поделитесь, о чем именно пьеса «Как боги»?

— Она в известной мере о столкновении поколений и их страстей. Сейчас в театре эти понятия уже не в моде, но я стараюсь, чтобы мои пьесы были остросюжетными и репризными — чтобы зритель смеялся, плакал, запоминал какие-то словечки. Так было всегда. Просто такой театр почему-то стал неактуальным во времена торжества так называемой «новой драмы», которая часто бывает, по-моему, не новой, а просто плохой. Как-то забыли о том, что в пьесе должен быть сюжет, что она должна увлекать, вызывать эмоции…

По сюжету пьесы, талантливый пассионарный молодой человек, приехавший из Сибири завоевывать Москву, хочет жить «как боги» — его любимой книгой в детстве был сборник мифов о древнегреческих богах… И он терпит крах, который неизбежно терпит тот, кто захотел жить не по человеческим нормам нравственности, которые вырабатывались тысячелетиями. Как и о других моих пьесах, о ней нельзя сказать, комедия это или драма. Я уже видел спектакли по этой пьесе в других городах. Зрители много смеялись, но выходили из театра со слезами на глазах.

— Этим вызвана ваша критика новых веяний в театре, которая звучит, в частности, в вашем эссе «Драмы прозаика», открывающем сборник «Как боги»?

— Неправильно было бы сказать, что я «за старый добрый реалистический театр». Искусство развивается в единстве жанров и форм, и нельзя сказать, что абстрактная картина — «новая», а классический пейзаж, на котором еще не просохло масло — старый. Все уже давно старое. Я говорю о профессионализме и мастерстве. В любом виде искусства нужно искать новые формы и пути, но делать это можно, лишь освоив то, что делали до тебя. А если ты не умеешь этого — то какой ты тогда новатор? Ты просто недоучка.

Сегодня моду в театре устанавливают мои эстетические оппоненты, приверженцы экспериментальных направлений. Они замалчивают мои пьесы — а ведь современных драматургов, по пьесам которых академический театр ставит спектакль, наберется, может быть, всего человек пять.

— Почему именно МХАТ имени Горького под руководством Татьяны Дорониной?

— Это уже четвертый спектакль по моим пьесам, который идет во МХАТе. До этого был «Контрольный выстрел», который мы с Говорухиным написали, «Халам-бунду, или заложники любви» и «Грибной царь». Так как моих пьес во МХАТе идет много, я сначала предложил «Как боги» другому театру. Но Татьяна Доронина прочитала пьесу и сказала, что хочет сама ее поставить. Этот аргумент и решил все.

— В эссе «Драмы прозаика» вы пишете, что поначалу вам казалось, что написать пьесу — это все равно что написать конституцию. Сейчас у вас уже прошел страх перед сценическим воплощением ваших сюжетов? Вы видите мир произведения по-своему, а режиссер с актерами — по-своему.

— Иногда бывает обидно от того, как актер передал оттенок смысла, но часто также и радуешься: надо же, я этот смысл не закладывал, а режиссер все равно увидел. Драматургия тем и хороша, что режиссура и актерская индивидуальность привносят в произведение свои смыслы.

— Получается, что у вас сейчас такое «победное шествие» спектакля по стране?

— У меня и раньше такое было, со спектаклем «Одноклассники» я объехал всю страну. Просто, как я уже говорил, мои эстетические оппоненты стараются замалчивать тот факт, что мои пьесы широко идут. Сегодня специально пощелкал каналы — «приезжает виртуоз-балалаечник», «в Норвегии поставили Метерлинка» — а о том, что в отечественном академическом театре премьера современной пьесы, ни слова. Идейно-эстетическая борьба в театре шла всегда, так как это очень влиятельный вид искусства.

Вечерняя Москва, 6.10.2014.

Юрий Поляков хотел бы поговорить в Пензе с Владимиром Путиным о советской литературе

По его мнению, часов, выделенных на ее изучение, катастрофически мало

В работе форума Общероссийского народного фронта «Качественное образование во имя страны», который в эти дни проходит в Пензе, принимают участие министр образования Дмитрий Ливанов, министр труда Максим Топилин, советник президента Андрей Фурсенко, режиссер Станислав Говорухин, писатель Юрий Поляков и другие деятели культуры и общественные деятели.

Корреспондент «Пензенской правды» задал Юрию Полякову вопрос о том, какую проблему в современном образовании он хотел бы донести до президента Владимира Путина.

Юрий Михайлович сказал, что его очень заботит тот факт, что изучение на уроках в школе советской литературы (а ее лучшие образцы — это великая литература, национальное достояние России), сокращается за счет того, что увеличивается количество часов на изучение современной прозы и поэзии, которые зачастую написаны неряшливым языком, не выстраданы авторами, и, скорее всего, в памяти общества способны жить только в краткосрочной перспективе.

Юрий Поляков с сожалением отметил, что курс, выработанный в 90-х годах на снижение роли литературы в образовании и воспитании молодежи, до сих пор кардинально не изменен:

— Только язык, литература и история кодируют национальное самосознание. Любовь к Родине формируется именно на уроках истории и литературы, а не математики или физики, при всем моем уважении к этим предметам, — сказал писатель. — В 90-е годы люди, которые тогда руководили нашим государством, совершенно сознательно пытались сломать национальный код, специально была уведена гуманитарная составляющая образования на вторые роли. Потом стало ясно, что перекодировать культуру не получится, у нас пришли к власти другие люди. Но образование имеет очень большую инерцию, развернуть корабль, который 20 лет назад направили от России туда, к так называемым «общечеловеческим ценностям», не получается. До сих пор на ответственных постах находятся люди, которые считают, что и не надо России возвращаться на исторический курс. Я с этим столкнулся, когда формировал список «100 книг» для изучения на литературе.

Пензенская правда, 15.10.2014.

«А у тебя-то всерьез!»

Спектакль «Одноклассники» по пьесе Юрия Полякова в постановке Бориса Морозова идет уже более пяти лет — с неизменными аншлагами. Что большая редкость для современной пьесы, особенно, если это не комедия положений, а произведение, посвященное актуальным проблемам дня сегодняшнего. О феномене «Одноклассников» и о тенденциях в постановках современной драматургии размышляют главный режиссер Московского театра «Модернъ», народная артистка РФ Светлана Врагова и автор пьесы, писатель, главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков.

СВЕТЛАНА ВРАГОВА. Меня как режиссера трудно удивить зрительским успехом. Режиссер может его предсказать, спрогнозировать. Но чаще зрительский успех, все-таки, связан с классикой, с пьесами, которые проверило само время. Мне интересно, Юрий Михайлович, как вы, как драматург, оцениваете успех спектакля «Одноклассники»? Может ли драматург предсказать зрительский успех своей пьесы?

ЮРИЙ ПОЛЯКОВ. «Одноклассники» в Театре Российской армии являются одним из лидеров репертуара, одним из хитов. Признаюсь, что хотя мои пьесы ставятся широко и по России, и в СНГ, и за рубежом, но «Одноклассники» Бориса Морозова одна из самых удачных постановок. Очень многое совпало: ощущение времени, режиссерский стиль Морозова, его понимание моего текста — словом, это — тот редкий случай, когда пьеса нашла своего режиссера. Поверьте, такие удачи с моими пьесами случаются не всегда. Но даже, когда постановка откровенно слабая или невнятная, все равно мои пьесы идут с аншлагами и делают кассу. Знаете почему? Потому что сегодняшний зритель истосковался по актуальной, современной пьесе — не «драматургическому материалу», а именно по пьесе, сделанной, написанной в соответствии со всеми законами театра. Таких пьес очень мало.

С.В. Согласна! Я постоянно нахожусь в поиске современных актуальных пьес. Их, действительно, очень мало. Хотя проводятся фестивали новой драмы, разнообразные читки, конкурсы, но пьесы, которая бы захватила, увлекла, не давала бы спать, — такой пьесы нет!

Ю.П. Сейчас объясню почему. Отчасти в этом виноваты сами режиссеры. С конца XIX века мы живем в ситуации постоянного усиления режиссерского диктата. Сначала режиссер определял лишь моменты, связанные с актерской игрой, с ансамблем. Затем начал влиять на решение пространства, костюмов, музыкального оформления. Наконец, наступил период, когда в рамках целостной, драматургически выстроенной пьесы режиссеру стало тесно. Я неоднократно сталкивался с ситуацией, когда режиссер ради хронометража сокращал несколько реплик в моей пьесе, ему казалось, что они лишние. К примеру, «ты вернулся раньше на три часа», а потом выяснялось, что за эти три часа все и произошло. Режиссер говорит: «Да, как-то мы отвыкли от того, что у драматурга все продумано». В результате сложился новый жанр «современная драма», который не является жанром литературы. Это не пьесы, это темы для режиссерских импровизаций, иногда оригинальные. Но если нет диалогов, нет характеров, нет интриги, нет проблемы, нет языка, кроме мата, — единственный выход для режиссера — придумывать некую «новаторскую» форму, оправдывающую отсутствие смысла в пьесе. Но такое «новаторство», как вы понимаете, не спасает ситуацию, заложником которой оказывается и режиссер, и, самое главное, зритель. Это как лезвие ножа, которое нельзя затачивать бесконечно, — рано или поздно сточится совсем, лезвия просто не станет. Так и в искусстве нельзя бесконечно искать новые формы.

С.В. Режиссер обычно всегда знает, получился у него спектакль или нет. У драматурга есть такое понимание удачи или неудачи?

Ю.П. Конечно! Я сразу почувствовал: пьеса «Одноклассники» — удача. Но ее мне вернули 13 театров! Почему? Потому что эта пьеса требует от режиссера уважения к драматургу…

С.В. А без такого уважения нельзя ставить ничего — ни Андреева, ни Полякова, ни Ибрагимбекова, ни Разумовскую. А главное, такое уважение, на мой взгляд, нисколько не ограничивает творческую свободу режиссера.

Ю.П. Именно! Борис Морозов, принимая к постановке «Одноклассники», сказал мне: «Я двадцать пять лет не ставил современную пьесу — со времени „Смотрите, кто пришел!“ Арро в Театре Маяковского…»

С.В. Мне этот интерес Морозова к «Одноклассникам» очень понятен, потому что он режиссер, которого всегда интересует серьезная драматургия: Шекспир, Чехов, Островский, Толстой. Кстати, вслед за «Одноклассниками» он поставил «Вечно живые» Розова — еще одна знаковая для нашего театра пьеса. В качестве примера вспомню, что при постановке «Катерины Ивановны» Леонида Андреева я не изменила ни одного слова. Мне это было не нужно. Но я нашла манеру произнесения текста, стиль спектакля, эту удивительную атмосферу иного времени, разную во всех трех актах. Нашла, используя свое актерское Я, пропустив этот текст через себя. Кстати, Борис Морозов — замечательный актер! Сейчас об этом мало кто знает, а мы с ним учились в ГИТИСе в одно время, и я помню, как он играл Гамлета. Замечательно! Этот незаурядный актерский дар, думаю, и дает ему такую страсть к хорошей драматургии, к выписанным ролям, к выпуклым характерам. Я по себе это знаю.

Ю.П. Но вернемся к Театру Российской Армии. Я туда ходил, будучи школьником, студентом. Там, кстати, шел и Леонид Андреев — его пьеса «Тот, кто получает пощечины». Мы сидели на галерке, и оттуда были видны только белые перчатки, которые носил герой Андрея Попова. Но сейчас, когда я оглядываюсь на историю Театра Российской Армии, меня поражает одно обстоятельство. Несмотря на то, что армия в нашем обществе, да и в любом обществе, является структурой жестко регламентированной и пронизанной железной дисциплиной, Театр Армии был одним из самых свободомыслящих в СССР. Конечно, были спектакли к датам, спектакли, посвященные определенным темам, но были и совершенно неожиданные, актуальные постановки и по своему театральному языку, и по проблематике.

С.В. Один только спектакль «Смерть Иоанна Грозного» чего стоил! И Борису Морозову, как мне кажется, удалось эту традицию творческого свободомыслия сохранить. У него великолепная школа, он очень сильный человек, который прошел, как говорится, «огонь, воду и медные трубы». И он уверенно выстраивает репертуарную политику, ориентируясь на классику мировую — его «Гамлет» был самым неожиданным «Гамлетом» в сегодняшней театральной Москве, на классику советскую — тончайшее прочтение «Вечно живых» Розова, на классику русскую — недавняя премьера «Царь Федор Иоаннович», словно подхватывающий эстафету того знаменитого спектакля 1964 года, и на высококлассную современную драматургию — «Одноклассники». Вот вам анализ репертуара Театра Российской Армии!

Ю.П. Блестящее подтверждение моей мысли! Но на вопрос мы не ответили: откуда в этой авторитарной, я не побоюсь этого слова, структуре, какой является армия, такой удивительный театр? И, как человек, служивший в армии, я понял: в армии действительно очень жесткая вертикальная иерархия. Но логическим следствием этой иерархии является большое доверие подчиненному. Поясню: старший офицер дает приказ младшему, но как именно младший офицер будет выполнять этот приказ, старшего не волнует. Главное, чтобы задача была выполнена. Командир дивизии не бегает за каждым командиром полка и не объясняет, как решать боевые задачи. То же и в руководстве театром. Ведь в «Одноклассниках» довольно иронично изображены военные, и когда эту пьесу ставили в провинциальных театрах, были даже звонки, что, мол, не стоит в таком ключе затрагивать армию. Я у Бориса Афанасьевича спросил, не может ли здесь быть проблем. На что он ответил: «Юрий Михайлович, мы же военная организация, у нас полное доверие!» И еще одно качество Театра Российской Армии мне хотелось бы отметить: это театр, который очень тонко чувствует настроения общества, откликается на них. Я довольно много хожу в театры, и порою мне кажется, что режиссеры остались в эпохе заката советской власти, когда любой намек на «первородный грех» государства российского перед народом вызывал взрывную реакцию зрительного зала. Такой нескончаемый 1987 год. И в этом смысле я очень люблю и высоко ценю спектакль «Похождения бравого солдата Швейка». Роман Гашека — вещь сатирическая, но многоуровневая. Самый внешний план — это насмешка над имперской идеологией Австро-Венгрии, которая так раздражала тихую, но самолюбивую чешскую интеллигенцию. Но у нас сегодня весь этот антиимперский сатирический пафос отторгается, поскольку мы пережили распад империи, все эти насмешки над державностью работали, когда держава была в силе, в могуществе. Правильно, что Театр Российской Армии и режиссер Андрей Бадулин этот антиимперский пафос как будто бы вынес за скобки, выявив иные сатирические пласты произведения Гашека — а их там хватает! Это сегодня редкость!

С.В. Это действительно сегодня редкость, и я даже могу сказать, почему: мы утратили ту великую школу, тот великий образовательный пласт, который и мне, и Борису Морозову, и тебе, Юра, позволил сформироваться и обрести необходимый уровень и ремесла, и мастерства.

Ю.П. А Семен Франк сказал: любая революция влечет за собой варваризацию. И этой варваризации подвергается, прежде всего, творческая интеллигенция. В драматургии, в литературе, в журналистике — орудуют уже два поколения, которые пришли в профессию, ею не владея. Ко мне приходит молодой поэт-иронист, я читаю его стихи и говорю: «Это очень похоже на Николая Глазкова, мне даже показалось, что это неизвестные его стихи». Был когда-то такой отличный поэт… Этот 25-летний парень смотрит на меня и спрашивает: «А кто такой Николай Глазков?» Я говорю: «Дорогой, читать предшественников надо не только для общего развития, но и для того, чтобы лишний раз не изобрести велосипед! А теперь, вы думаете, вам легко будет уйти от этого стиля? Вы ведь так и будете всю жизнь писать под Глазкова…» Увы, современные драматурги не умеют строить репризный диалог, не понимают, что герои должны говорить по-разному, отличаясь лексикой, интонацией, ритмом речи.

С.В. Они должны, прежде всего, мыслить по-разному!

Ю.П. Конечно! Это общая проблема! Отчасти в этом виноваты и деятели культуры старшего поколения, которые, вместо того, чтобы подтягивать молодежь до собственного уровня, напротив, стремятся выглядеть «продвинутыми» и спускаются на варварский этаж «культуры», чтобы, как точно написал Евгений Винокуров — «средь юных забулдыг умереть, валидол засунув под язык»… И это стало катастрофой! Под вопросом сам архетип русского театра!

С.В. Это при том, что русский театр, как он есть, признан во всем мире. Он опирается на достижения театра европейского, затем уже обогащает его, как мы это видели в течение всего XX века — и Станиславский, и Михаил Чехов, и Таиров, и Дягилев… Весь XX век, особенно в первой его половине, мы говорили с Европой на равных в сфере искусства. И вдруг нам навязывают какие-то «драматургические технологии», «мастерские» и т. п. Это абсурд!

Ю.П. А если бы вы знали, с каким восторгом актеры играют осмысленный, продуманный, психологически обусловленный текст! Был случай при постановке моей пьесы «Хомо эректус», когда часть актеров отказалась в ней участвовать под предлогом, что в пьесе осмеиваются либеральные ценности. То ли их кто-то накрутил, то ли еще что-то — не знаю. Потом, конечно, расстраивались, потому что спектакль идет с аншлагами много лет. И в разговоре с одним из «отказников» я спрашиваю: «Ты чего отказался? Ты же в новой драме бог знает что играешь!» А он задумался и ответил: «Так ведь там все понарошку, а у тебя-то — всерьез!» То есть, актеры очень остро ощущают эту разницу!

С.В. Конечно! Они не могут ее не ощущать, говорю вам как актриса!

Ю.П. Я бы вообще все это направление, все эти сценические инсталляции вывел из категории «театральное искусство». Тут совсем другое. И название у меня есть: «провокативное творчество». Это ведь творчество? Конечно, люди сидят, что-то придумывают, репетируют. А цель? Цель, прежде всего, — провокация. И не надо говорить: «Мы продолжаем традиции Станиславского и Чехова!» Нет, вы продолжаете традиции совершенно других людей, у которых тоже была одна цель — провокация. Беда заключается еще и в том, что многие молодые талантливые ребята в душе понимают, что делают не то. Но художник ведь нацелен на успех. Они видят, за что дают «Золотую маску», что вывозят на фестивали, что поддерживают грантами. Не будем также забывать о такой вещи, как культурная инерция. Вот, к примеру, сгорел где-то молокозавод — не стало молочных продуктов в городе, все понимают: надо срочно восстанавливать молокозавод. При разрушении культурных институтов, на первый взгляд, ничего катастрофического не происходит. Но проходит десятилетие, и родители удивляются: а что-то у нас дети какие-то странные, мы их учим разумному-доброму-вечному, а они — словно зверята с другой планеты. А просто дети выросли в мире, где культурные институты разрушены.

С.В. Их надо восстанавливать срочно! И роль театра в этом процессе — ведущая!

Ю.П. Кстати, именно эта проблема — проблема утраты человеком культуры и деградация человека культурного — поднимается в спектакле, с которого мы начали наш разговор. А значит, процесс восстановления начался!

«Театральная жизнь»,

№ 7, 2014 г.

Мы недооцениваем коричневые оттенки

— Вот смотрите — националисты там уже рушат памятники не только Ленину и Кутузову… Очередь дошла и до обелиска актеру Леониду Быкову — его тоже хотят снести. Обливают краской скульптуру Иосифа Кобзона… Но почему?

— Очень похоже на бузу напившихся портвейна пэтэушников.

— А разрисованный свастикой мемориал жертвам холокоста в Одессе, разбитые надгробные плиты на могилах героев Великой Отечественной войны — тоже «шалости пэтэушников»?

— Многие киевские, да и западные политики именно так и хотят представить миру фашистскую угрозу на Украине. Мол, мелкое хулиганство, неизбежное во всякой революции. Кстати, мне, как человеку, интересующемуся историей, именно сейчас по-настоящему стало понятно, как пришел к власти Гитлер. Я читал и про мюнхенский сговор, и про Чемберлена, заигрывавшего с Гитлером, — но то был этакий театр теней. А сейчас, глядя на «правый сектор», глядя, как тепло и снисходительно относится к нему Запад, я понял — вот так оно и было. А потом все ахнули: как же так? Освенцим, холокост, Хатынь! Разве никто не знал, кто такой Гитлер и его национал-социализм? Знали. Но решили: на том этапе выгоднее поддержать, чтобы их руками расправиться с возродившейся Российской империей — СССР. А Гитлер взял Париж и бомбил Лондон…

— Но все-таки времена меняются, может быть, мы чересчур сгущаем краски, оценивая величину и значение националистических и русофобских настроений на Украине? По крайней мере, таким вопросом задаются иные наши деятели культуры.

— Мы их еще недооцениваем — эти коричневые оттенки… Посмотрите, едва взяв власть, новые украинские правители заявили об отмене регионального статуса русского языка. Не запретили пропаганду фашизма, не ужесточили ответственность за надругательство над памятниками, не открестились от Бандеры и Шухевича — пособников фашизма. Зато заявили о намерении железной рукой пресекать всякое несогласие любыми способами, вплоть до кровопролития, до атомного удара. Нет, не сгущаем!

За кого сейчас Гоголь?

— …А Гоголь за кого?

— В каком смысле?

— Ну, сейчас же и российско-украинский «культурный фронт» тоже раскололся… И сообщения, которые приходят с этого «театра боевых действий», похожи на военные сводки. Они отменили гастроли нашего пианиста Дениса Мацуева, мы запретили выступления их группы «Океан Эльзы», которая пела на Евромайдане. Ну, и так далее…

— Думаю, Николай Васильевич Гоголь за Россию. За единую русскую землю. Он ведь воспринимал и великороссов, и малороссов как единый народ. Так в XIX веке считало большинство. Тогда в голову никому не приходило рассматривать говоры Юга России как самостоятельный язык. Его называли южнорусским наречием, что-то вроде поморского диалекта. И писал Гоголь, если помните, по-русски. Впрочем, Шевченко прозу и дневники тоже писал на русском. К тому же, например, калужанин вполне понимал полтавского жителя. А вот земли Западной Руси входили тогда в Австрию, а до того в Польшу, где велось упорное конструирование нового украинского этноса, перекодирование народного самосознания. В ход шло все: и униатство, и искусственное изменение языка, создание эдакого «мовояза». Австрийский генштаб очень старался.

— А зачем они это делали?

— А зачем из единокровных хорватов и сербов сделали лютых врагов? Разделяй и властвуй.

ЦРУ и НАТО нашу общую культуру не разрушат

— Почему-то сразу вспоминается «воспитательная лекция» в детском саду по поводу русских и украинских имен широко ныне известной своей ярой русофобией одиозного депутата Верховной Рады от партии «Свобода» Ирины Фарион. Помнится, она учила ребятишек заменять русские имена на украинские.

— Кстати, едва ли не больше австрийцев и поляков над украинизацией Юга России поработала Советская власть. Тогда это называлось «коренизацией». Дошло до того, что донецкие шахтеры пожаловались Сталину: мол, не осталось практически ни одной русской газеты, и нам, русским шахтерам, живущим в Донбассе, нечего почитать на родном языке!

— То была поддержка национального самосознания народов, населяющих Российскую империю. Что в этом плохого?

— Скорее то было стремление интернационалистов ослабить русских как народ имперский, державный. Страну-то собирались метнуть в пожар мировой революции, где сгорели бы все. Потом, конечно, к середине 30-х одумались, поняв: такая политика ведет к разрушению страны. Но за эти годы украинизация Малороссии очень сильно продвинулась. Третья волна началась в 1991 году. При поддержке взявших Кремль либералов. Я отлично помню, что говорили деятели из окружения Ельцина. У них была установка: чем агрессивнее будут националистические режимы в странах, возникших на развалинах СССР, тем больше гарантий, что мощное евразийское государство не возродится. Начиная с Кравчука, практически все президенты Украинской республики были националистами — твердокаменными или пушистыми. Не важно. Достойно изумления другое: при столь жесткой массированной атаке на русских остались миллионы людей, ощущающих себя русскими, хранящих свой язык и культуру! Независимо от крови, между прочим.

—Это личное наблюдение, почерпнутое от общения с людьми?

— Да. Кстати сказать, я заслуженный работник культуры Автономной республики Крым. Стал им в 2009 году за активное участие в Ялтинском телекинофестивале «Вместе», о котором «Литературная газета» много пишет. На Украине шли спектакли по моим пьесам. Помню, когда в Харькове была премьера «Халам-бунду», меня пригласили на телевидение. В прямом эфире ведущие спрашивали меня по-украински, потом сами же переводили вопросы на русский, а мои пространные ответы не переводили. Я поинтересовался после эфира: что за цирк? Ответили: «Ну, мы же на Украине, украинский язык — государственный». «А почему тогда ответы не переводите?» «Зачем? Родной-то у нас — русский!» Кафкианская ситуация. Но понятно, зачем это делается: право на свою государственность надо мотивировать.

— А что, мотивация не может существовать без крена в национализм?

— Коммунисты считали, что может. Кстати говоря, точно так же считали и в Российской империи, определяя этническую принадлежность человека не по крови, а по вероисповеданию. Есть взаимоисключающие теории этноса, но есть и историческая практика. Объединили фламандцев с французами в одно государство под названием Бельгия. Ну и что, фламандцы и французы превратились в условных бельгийцев? Нет, остались собой, хотя живут в одной стране. Пока. А чехи и словаки уже разошлись.

— Но на Украине националистическая мотивация, как показывают события, дает противоположный эффект, фактически раскалывая страну.

— Тут имеет место скорее межцивилизационный конфликт. Лев Гумилев, один из основоположников науки об этногенезе, считал белорусов, украинцев и великороссов единым народом, называя восточнославянским суперэтносом. Интересно, что казанских татар он тоже включал в этот восточнославянский суперэтнос. Спорно, а тем не менее. Однако западных украинцев он относил к западноевропейскому суперэтносу. На территории во многом искусственно образованной нынешней Украины сошлись именно две цивилизации, у которых совершенно разные ценностные ориентиры, менталитет, разная история, разные герои. Чтобы срослось, нужны десятилетия, терпение и терпимость и все равно без гарантии. А нынешняя львовско-киевская элита капризна, как диатезный ребенок, который никак не может собрать игрушечную железную дорогу, подаренную добрым дядей Сэмом.

— А вот сейчас борьба двух культур или двух цивилизаций, как вы говорите, это тоже происки проклятого ЦРУ?

— Знаете, один академик-паразитолог каждую лекцию начинал со слова: «Хотим мы того или не хотим, а черви в нас есть!» То же самое можно сказать о ЦРУ. НАТО под Белгородом — золотой сон американских ястребов.

— А война двух культур — это надолго?

— Думаю, нет. Наши культуры так тесно связаны, переплетены, что не разорвать. К тому же, извините за прямоту, молодая украинская культура против зрелой русской — то же самое, что я, недужный, на ринге против Кличко.

…И о патриотизме

— Юрий, вот все говорят, что присоединение Крыма к России и стало таким актом окончательной реабилитации патриотизма в нашей стране…

— Да, патриотом в России теперь быть можно. (Смеется) Это в 90-е годы «либеральная жандармерия» могла устроить писателю темную за его «вредные» патриотические взгляды. Кстати, в 1994 году я опубликовал в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума». Мне звонили и говорили: «Ты спятил»?

— То есть, публицист Юрий Поляков сейчас без работы, да?

— Почему? Теперь надо следить, чтобы патриотизм не приватизировали те, кто разбогател на разворовывании страны под общечеловеческими лозунгами. Они постараются патриотизм оглупить и обезобразить, чтобы потом снова объявить «последним прибежищем негодяя». Надеюсь, этого не случится, и патриотизм окончательно станет нашей национальной идеей.

— Теперь понятно, почему Путин снова вернулся в Кремль, да? Чтобы все-таки вот эту задачу по реабилитации патриотизма выполнить?

— Ну, я не знаю, я не настолько посвящен в механизмы власти…

— Вы часто же бываете в Кремле…

— Бываю. И знаете, заметил, что начиная с 2001 года, звезды на башнях Кремля становятся все ярче, а у орлов — растут крылья…

Беседовали Л. Моисеева и А. Гамов

«Комсомольская правда», апрель 2014

«Наши либералы любят бегать к начальству…»

— Юрий Михайлович, на днях в прокат выходит фильм «Небо падших», снятый по вашей повести и при вашем участии в качестве сосценариста. Действие картины приходится на 90-е годы прошлого века и в центре сюжета герои, которых тогда называли «новыми русскими». А где сейчас этот класс людей и кому сегодня подошло бы это определение?

— Вообще-то фильм, как и сама повесть, рассказывает о любви, изломанной, странной, но смертельно сильной. А «новые русские», кто не погиб и не уехал, стали обычными русскими. Меня сейчас больше волнует феномен «новых нерусских». Это те, кто протестует против возвращения Крыма в Россию.

— Юрий Михайлович, несколько лет назад вы сказали, что одна из главных бед России — патриотизм, который принял форму идиотизма. Сегодня уровень патриотических настроений растёт. Означает ли это, что и уровень идиотизма вырос? Или ситуация изменилась?

— Удивительно, как вы, журналисты, слышите только то, что хотите услышать. Я говорил, что в России две беды: либерализм, принявший форму аморализма, и патриотизм, доходящий до идиотизма. Я по-прежнему критически отношусь к ура-патриотам, к людям, которые не опираются в своих патриотических грезах на понимание ситуации, реального положения дел. В то же время для меня совершенно очевидно: никакая серьезная модернизация, никакой рывок в развитии страны без патриотического подъема невозможны. Удавшаяся Олимпиада, возврат Крыма этот подъем обеспечили реальным наполнением. Впрочем, реабилитация патриотизма, который Окуджава называл «кошачьи чувством», началась в начале нулевых годов. Процесс непростой. «Литературная газета» в 2002 году подняла вопрос о целенаправленном искажении отечественной истории в школьных учебниках. А результат — отказ от самоуничижительной модели преподавания истории — мы получили лишь недавно. Но патриотизм — это не только «любовь к отеческим гробам», это и обуздание мздоимства, и ликвидация чудовищной разницы в доходах бедных и богатых, и решение жилищной и многих иных проблем…

А неизбежность восстановления, хотя бы частичного, постсоветского пространства была очевидна всегда. Советский Союз был развален таким образом, что максимальный ущерб понесла России и русские. В итоге мы оказались самым большим разделенным народом в мире. В прошлом году на встрече в Вильнюсе с интеллигенцией, с читателями меня спросили, каким мне видится будущее Европы, СНГ, России. Я ответил тогда, что вопрос риторический — достаточно взять школьный учебник истории за XX век, полистать карты и посмотреть, как менялось геополитическое устройство мира, в частности, Европы. А менялось оно кардинально и неоднократно. Почему большинство уверено, что XXI век в этом смысле будет отличаться от века двадцатого? Русских, пришедших на встречу, мой ответ воодушевил. Литовцы обиделись. Однако потребовалось совсем немного времени, чтобы убедиться в моей правоте. Кстати, история с Крымом — повод задуматься о судьбе этнократических режимов в Прибалтике.

— А вы одобряете методы, с помощью которых наши границы были изменены?

— Я считаю, в достаточно сложной политической ситуации наша власть весьма разумно сумела восстановить геополитическую справедливость. Результаты референдума не оставляли другого способа решения крымского вопроса. Но воссоединение возлагает большую ответственность на власть. Мало просто вернуть территорию, населенную русскими, надо, чтобы вернувшись, они не пожалели, чтобы сказали: «Да, здесь действительно лучше!» Будет обидно и опасно, если люди, вновь ставшие гражданами нашей страны, налетят на продажность в судах, на непробиваемую бюрократию, столкнутся с нашим российским жульем, выдающих себя за капитанов бизнеса.

— У вас есть сомнения в том, что они столкнутся со всеми «прелестями» российского жизнеустройства?

— Я этого не исключаю. Уже появились тревожные признаки. Скажем, есть у нас в литературном сообществе одиозный персонаж по фамилии Переверзин. Он, присосавшись к собственности российских писателей, половину уже распродал, а вторую половину довел до разрухи. И что? Теперь он требует у новых властей Крыма отдать ему дом творчества писателей в Коктебеле. Президент Путин предупреждает, что нельзя пускать наш криминал в Крым. Но Кремль у нас полагает, а чиновник располагает! Я надеюсь, созидание разумного жизнеустройства на возвращенных территориях постепенно распространится и на всю Россию. Реформировать социум, экономику, систему власти на патриотическом подъеме можно эффективнее и быстрее. Но, увы, среди бизнесменов и чиновников немало тех, кто в России только деньги зарабатывает, а тратить и жить предпочитает за ее пределами. А ведь чиновник, настроенный антипатриотически, это такой же нонсенс, как хромая балерина.

— Недавно по инициативе премьер-министра цены на авиабилеты в Крым перевозчики снизили почти в два раза — до 7–7,5 тысяч рублей. А как же другие регионы России?! Почему за билеты, например, в Екатеринбург приходится платить значительно больше, хотя лететь примерно столько же?!

— Зачастую дешевле за границу слетать, чем в какой-то российский город, и это, конечно, в нашей огромной стране ненормально. Об этом уже говорено-переговорено с самых высоких трибун. То, что снижение цены на авиабилеты началось с Крыма, понятно и разумно. Но в дальнейшем это непременно должно коснуться всей страны. Если этого не произойдет, возникнет недоумение, а значит, очаг напряженности. На Крыме, по-моему, должна быть отработана технология разумного государственного регулирования самых разных процессов, в том числе и рыночных. Так во всем мире происходит.

— За последние пару месяцев в общественный лексикон вошли такие понятия, как «национал-предатели» и «пятая колонна». Что это за категория граждан и есть ли она вообще? Мне кажется, люди хоть и расходятся во взглядах, но каждый по-своему выступает в интересах страны.

— А если человек считает, что для России благо — распад на два десятка маленьких государств, он кто? Кстати, именно об этом мечтал академик Сахаров. Всякий раз вспоминаю об этом, когда иду по проспекту его имени. У нас есть общественный слой, страта, которая по мировоззрению, в своей деятельности ориентирована на разрушение страны. Я называю их «геростратой». Почему они не хотят большой, сильной и обильной России? Почему родная страна для них дракон? Можно лишь догадываться.

— Вам не кажется, что это вопрос оценочности, что это все субъективно?

— Нет, вполне объективно. «Герострата» заранее убеждена в неправильности любого действия власти. А когда речь идет о национальных интересах, они впадают в неистовство. Если мы вошли в Афганистан — это преступление, а если американцы — то это правильно. Если Грузия напала на Южную Осетию — правильно, грузины восстанавливают территориальную целостность. А вот если Россия вернула Крым — это аннексия! Придя к власти, эти люди разрушают и грабят страну. Вспомните 90-е! Вспомните гайдарономику и козыревщину!

Их идеология — двойной стандарт. Когда я вел программу на ТВ, у меня был такой случай. В студию пришли два продвинутых деятеля и стали взахлеб восхищаться перфомансом: в Питере актуальщики нарисовали огромный фаллос на разводном мосту напротив отделения ФСБ. «Ах, как смело, ах как свежо! На мосту! Напротив ФСБ! Большое искусство!» Тогда я спросил: «А если бы подобное нарисовали на стене музея академика Сахарова — это было бы искусством или хулиганством?» Отвечают: конечно, хулиганством! Тогда я попросил объяснить разницу, они поняли, что попали в ловушку, замахали руками, потребовали перезаписи, побежали к начальству. Наши либералы очень любят бегать к начальству. Впрочем, это проблема не только русская. Например, Гейне презирал немцев, для него свет шел из Франции. Антипатриотизм — это какая-то нравственная, а возможно и биологическая мутация. Главное не пускать людей с таким отклонением во власть, в том числе, в третью. Есть множество других хороших профессий, где это отклонение не так заметно и опасно для общества: дантист, например.

— Возвращаясь к разговору о патриотизме, по опросам многие считают поводом для гордости запасы нефти, газа и территорию. Правильно ли гордиться подобными вещами?

— А почему нет? Обширность территории и богатство недр — не упали к нам с неба, а достались дорого. Это результат — героической истории, тяжких усилий. Но мы не в меньше степени гордимся Достоевским, Чайковским, Менделеевым, Гагариным… Однако, думаю, организаторы опроса нарочно обошли эту сторону национальной гордости. Видимо, такая была у них задача. Именно такими нас хочет видеть Запад. Именно поэтому американцы, трясущиеся над своими геополитическими интересами, как импотент над случайной эрекцией, даже не пытаются понять, что есть для России Крым. И сейчас, когда нас со всех сторон обкладывают различными санкциями, надеюсь, власть озаботится нашей самодостаточностью, подорванной Горбачевым и добитой Ельциным. Сколько твердили, что опасно держать национальные резервы в американских ценных бумагах?! Все как об стенку горох! Гром грянул — пора перекреститься. Если мы сделаем правильные выводы из происходящего, то через 5–7 лет будем жить в другой стране.

Беседовал Сергей Грачев

«Аргументы и факты», 23 апреля 2014 г.

День театра или день сурка?

— Грядет День театра. С чем можно поздравить «именинника»?

— С тем, что он еще жив, несмотря на глубокий кризис. Наш театр оказался пленником ложно понятой новизны и вседозволенности, застрял в своего рода «дне сурка» и никак не может выбраться. А как выберешься, если под обновлением языка понимается матерщина, под творческой дерзостью — генитальная развязность, а под остротой подразумевается мучительная, как зубная боль, неприязнь к собственной стране. Многие режиссеры уверены: театр — это своего рода «майдан», место неадекватной самореализации, где можно воплотить любую самую бредовую грёзу. Зрителям дозволено при этом присутствовать, критикам разрешено хвалить, а несогласных объявляют мракобесами…

— Как можно судить об этом кризисе объективно? Ведь Станиславского не все принимали, кто-то считал Мейерхольда дегенеративным…

— Увы, даже Михаил Булгаков язвил, что Мейерхольд погиб под трапециями с голыми боярами, рухнувшими во время репетиций «Бориса Годунова». Кстати, тогдашний театральный авангард и его кураторы считали «Дни Турбиных» не столько злостной белогвардейщиной, сколько устарелой «чеховщиной», по недоразумению пережившей революцию и гражданскую войну. То ли дело «Оптимистическая трагедия»! И где она теперь, эта «новая драма» тех буйных лет? А Булгакова ставят до сих пор. Чтобы быть современным, надо оставаться немного старомодным.

Теперь об объективных критериях. Недавно я был в Пскове на круглом столе, посвященном состоянию российского театра. Вел его президент Путин. Перед тем он обошел реконструированный театральный комплекс, стоивший казне почти миллиард рублей, и остался доволен. Потом была премьера «Графа Нулина». Актеры, выряженные пионерами, дурными голосами пели, бормотали и глумливо декламировали вечный пушкинский текст. Потом они, конечно, разделись… Оставшиеся на премьеру московские и губернские начальники сидели с лицами, искаженными двумя сильнейшими чувствами: ужасом от спектакля и радостью, что этот кошмар по занятости не увидел Путин. Реакция могла быть непредсказуема, ведь такой «Граф Нулин» — то же самое, что собачьи бега на новеньком олимпийском стадионе. Но больше всего мне запомнилась безысходная тоска в глазах псковских театралов, пришедших на премьеру.

— Вы против нового прочтения классики?

— Нет, я не против нового прочтения Пушкина. Я — за. Но где здесь новое прочтение? Взрослые дяди и тети, переодетые в пионеров, это же фишка конца 80-х. Кстати, ни один советский капустник не обходился без мужиков, которые, дрыгая голыми волосатыми ногами, изображали под хохот коллег танец маленьких лебедей. Воля ваша, но новаторство многих современных режиссеров это — волосатые ноги маленьких лебедей. Не более. Если углубиться в историю театра, то выяснится: до 19-го века актеры играли классику в костюмах своей эпохи. Агамемнон мог выйти к зрителям в камзоле и парике. Скрупулезное воссоздание давней эпохи на сцене стало открытием, прорывом, революцией. А теперь, обув Гамлета в кроссовки «Nike», изнемогают от чувства собственной гениальности. Смешно!

— Может ли театр нести воспитательные функции, наставлять? Ведь это изначально площадное, развлекательное, языческое искусство, не одобряемое церковью.

— Далеко не так. Античный театр жестко воспитывал, показывая, к чему ведет нарушение табу — тогдашних норм общественного поведения. А потом на площадях ставили «миракли» по евангельским сюжетам, они учили христианскому миропониманию. В нашей, российской традиции театр вообще сравнивался с проповеднической кафедрой. Должен ли театр развлекать? Конечно, но не как цирк. Театральное действо должно быть интересно зрителю. Но большинство «передовых» режиссеров этого просто не умеют. Ошарашить — да, взбесить — да, утомить — да. Увлечь — нет. Сидя на постановках младореформатора Богомолова, чувствуешь себя застрявшим в тоннеле метро, куда прорвалась канализация. Но есть приятное отличие — можно выйти из зала, что люди и делают.

— К чему должен стремиться театр? И должен ли он и кому должен?

— Театр должен стремиться к зрителю. Не случайно Станиславский назвал свой театр «художественно-общедоступным». Он имел в виду, конечно же, не цены на билеты. Речь о другом: театр должен говорить со зрителем на одном языке. При внешней очевидности, это очень не просто. Куда легче бредить на личном эсперанто. Эксперимент и метафизику превращает в искусство и делает увлекательными только дар. Однако само слово «талант» исчезло из околотеатрального обихода как графа «национальность» из паспорта. Чувствуя свою художественную недостаточность, многие хотят отгородиться от зрителя с его неоспоримым критерием «интересно-неинтересно». И вот уже пьесу не ставят, а просто читают в узком кругу. Должен ли театр кому-то что-то? А должен ли мозг что-то сердцу? А душа должна что-то Творцу? Странный вопрос вы задали…

— А что происходит с драматургией?

— Ничего хорошего. Автор прочел пьесу друзьям, обрел восторг критика, неискреннего, как продавец «гербалайфа», получил премию, желательно заграничную, и на этом все заканчивается. В репертуар такие пьесы если и попадают, то не задерживаются. Зритель не идет. Кстати, сегодня пьесы в обычном смысле, как законченные литературные произведения, почти не пишутся. «Новая драма» — это скорее «драматургический материал». Есть вино и есть винный материал. Спутать невозможно. Кстати, такая ситуация вполне устраивает режиссеров: их самовыражение не сковывается ничем — ни темой, ни сюжетом, ни характерами, которых попросту нет. В итоге, нынешний театр иной раз напоминает мне лабораторию, где занимаются не научным исследованием, а придумыванием диковинных пробирок.

— Вы известный драматург, лауреат многих премий, только в Москве идет пять или шесть ваших пьес. Но ваши пьесы с трудом пробивают себе дорогу на сцену. А вот 26-летнюю Ярославу Пулинович ставят сразу. Везде, даже в Европе… Может, вы просто не то пишете?

— Ну, про премии-то вы погорячились. У меня нет ни одной собственно театральной премии, кроме «Хрустальной розы». За рубежом меня тоже ставят — в Европе, Америке, Австралии, но об этом не принято писать в нашей околотеатральной прессе. Как говорится, чужие здесь не ходят. Что касается «новой драмы», то ее охотно ставят по тем же причинам, по каким раньше с колес ставили пьесы о комсомольских стройках — только пиши. Когда друг моей литературной молодости Саша Ремез, давно, увы, умерший, сочинил в 19 лет пьесу про Ленина, ее тут же поставили. Про Ленина же! И нынешний российский театр так же жестко идеологизирован. Даже еще жестче! Называется эта идеология «агрессивной толерантностью». Она исключает патриотичность, уважение к традиционным и национальным ценностям, художественную адекватность, социальную и нравственную ответственность. Талант тоже не обязателен, главное — верность своему «классу». Эта идеология, заметьте, не приемлет как раз те качества, что сделали русский театр мировым явлением. Насаждается она, поверьте, достаточно жестко. Некоторое время назад один худрук взял мою «Одноклассницу» (в Москве ее поставил в Театре Армии Б. Морозов), но худруку объяснили, что с пьесой Полякова его на «Золотую маску» никогда не пригласят, а с пьесой Улицкой — примут немедленно.

— Поставил или испугался?

— Нет, не испугался. Он смелый человек. Он просто очень хотел на «Золотую маску». А про Ярославу Пулинович поговорим, когда ее пьесы продержатся в репертуаре хотя бы лет десять, как мой «Хомо эректус» в театре Сатиры, собирая каждый раз тысячный зал…

— Есть ли выход из сложившейся ситуации?

— Думаю, есть. Веками в театре центральной фигурой был драматург, именно автор определял происходящее на сцене. Понятно, в прошлое мы вернуться не можем, но на какое-то время на сцене снова главным должен стать драматург, писатель. Подчеркиваю: драматург, а не «новодрамец». «Что» снова должно стать важнее, чем «как». Настоящая, профессионально написанная пьеса, адресованная зрителю, а не соратникам по эстетическому помешательству, способна ограничить бесплодный произвол режиссеров и помочь выскочить из затянувшегося «дня сурка». Но для этого многих лауреатов надо заново учить писать пьесы.

— Есть у вас что-нибудь новое?

— Есть. Пьеса «Как боги», опубликованная только что в «Современной драматургии», но уже поставленная в Белгороде, Ереване, Владикавказе, Пензе. Увидят ее скоро и в Москве во МХАТе имени Горького. Ставит сама Татьяна Васильевна Доронина.

Беседовала Анна Чужкова

«Культура», 27 марта 2014 г.

Жизнеписцы и пропагандосы

— Юрий Михайлович, что сподвигло вас написать «ЧП районного масштаба»?

— Я был советским человеком. При скептическом отношении к той, уже подвядшей идеологии, ветхим лидерам, дефиците, запретам на идеи и книги, антагонистических чувств я к тому обществу не испытывал. В андеграунд шли, в основном, дети номенклатурных работников, а я вырос в заводском общежитии и, как большинство моих «одностратников», реализовывал свой общественный темперамент через ВЛКСМ — и в школе, и в институте. Отношение к комсомолу у меня было бодро-романтическое, хотя это был, в сущности, такой молодежный менеджмент под идейным флагом. Сейчас абсолютизируют его идеологическую «наволочку», но мы-то спали на «подушке»: у нас были молодежные лагеря, спортивные клубы, театры, творческие объединения. В райком я попал случайно: вернулся из армии, а мое место в школе рабочей молодежи, где я работал, было занято, и тут один знакомый из Бауманского райкома сказал, что им нужен «подснежник» в школьный отдел — человек, работающий в райкоме, но получающий зарплату в другом месте, тогда это было распространено. И я увидел аппаратный механизм комсомола. Организационных навыков, полученных там, мне хватило на всю жизнь, вплоть до должности главного редактора. Но я понял, что это эскалатор (термина «лифт» тогда еще не существовало), на котором стоят не только те, кому дорого дело, но и те, кто занят исключительно своей карьерой. Не случайно из этого же райкома потом вышел Ходорковский, вообще многие комсработники стали богатыми людьми. Мне открылась обратная сторона ковра…

— …уток и основа?

— Да, но их переплетения совершенно не совпали с теми романтическими представлениями, в которых нас тогда воспитывали. Кроме того, я верил в миссию литературы, в то, что она должна открывать глаза обществу: как же так, почему никто про это не написал, люди, наверное, не знают правды! Мне хотелось рассказать о том, как меняет человека включение в аппаратную борьбу: вступая в нее даже ради большой идеи, в итоге оказываешься в сваре, которая к идее уже не имеет никакого отношения. То же самое было и со «Ста днями до приказа». В армию я шел, воспитанный на воениздатовских книгах и фильмах, вроде «Весеннего призыва» с Игорем Костолевским в главной роли.

— Повесть «ЧП районного масштаба», написанную в 81-м, напечатали только в 85-м?

— Да, еще при Черненко, когда никто не знал, что впереди нас ждут двое из американского ларца — Горбачев и Ельцин.

— В экранизации от повести осталось не так много. Вашему Шумилину и посочувствовать можно, а у Снежкина какой-то монстр получился. Почему?

— Фильм вышел в конце 1987 года, почти одновременно с «Маленькой Верой», когда поднялась перестроечная волна. Сценарий писал я, но фильм снимается не по литературному, а по режиссерскому сценарию. На примере гигантов проще объяснять свои лилипутские проблемы, поэтому сошлюсь на знаменитый фильм режиссера Кристиан-Жака «Пармская обитель» с Жераром Филиппом. Я увидел его раньше, чем прочел Стендаля, а прочтя, был поражен: в романе всё тонко, на полутонах, это человеческая история, где у каждого героя своя правда. А в фильме все грубее, он черно-белый во всех смыслах, если и его еще не раскрасили. С моей повестью вышла аналогичная история. Режиссером был выбран Сергей Снежкин, человек максималистских взглядов, настроенный яро антисоветски. В комсомоле он не состоял, так как в школе бузил, а потом во ВГИКЕ женился на однокурснице-мексиканке. Тогда трансатлантические браки не поощрялись. Для него комсомол был абсолютно чуждой средой. Как, кстати и для Мурада Ибрагимбекова, экранизировавшего роман «Замыслил я побег» (он хоть в комсомоле и состоял, но в райкоме никогда не был). А режиссер должен знать, о чем снимает.

Фильм получился жестким, гротескным, что и вызвало бурю восторга в 88-ом. А теперь его почти не показывают, так как это снято не про людей, а про монстров, причем придуманных. Снежкин и среди актеров искал «монстров», точнее тех, кто мог талантливо изобразить «монстров». Потому-то и выбрал Игоря Бочкина на роль Шумилина, а Виталия Усанова на роль заворга Чеснокова. «Смотри, какие рожи! Какие сволочи!» — гордо говорил он мне, показывая фотопробы. Ярость ослепляет художника. Талантливые, но неистовые режиссеры и начали формировать манихейский миф о советской власти.

— Персонажи — образы собирательные, но реальные прототипы у них наверняка были?

— Я всегда отталкиваюсь от конкретного человека, насыщая его впоследствии черточками, подсмотренными у других людей. В Николае Шумилине больше всего от двух реальных людей — первого секретаря Бауманского райкома Валерия Бударина, с которым я работал в 1977–1978 годах, и от Павла Гусева, первого секретаря Краснопресненского райкома, где я состоял членом бюро, когда стал секретарем комсомольской организации Союза писателей. Присловье «Вот так, да?» — это от него, оно тогда было в моде.

— За дальнейшей судьбой прототипов следили?

— Судьбы оказались совсем разными. Павел Гусев стал видным общественным деятелем, газетным магнатом, а Бударин начал пить, покатился по наклонной плоскости и погиб — его зарезали у пивной в пьяной драке в начале 90-х. А стартовые возможности у них были равными. Более того, из райкома Бударин пошел на большое повышение — стал заместителем председателя Комитета молодежных организаций, а Гусев (у него случились какие-то крупные неприятности) ушел с понижением — всего-навсего ответственным организатором в тот же КМО. А потом все перевернулось…

— …и один выжил, а другой пошел на дно.

— Да, нечто подобное произошло со многими. Это называется: перемена участи. Одни могут приспособиться к меняющейся среде, другие такого усилия над собой сделать не в состоянии. Адаптационные возможности даны человеку от природы. Плюс — откровенное везение. Один оказался в конкретном деле и смог его приватизировать, другой стал крупным функционером, но в собственности у него была лишь «вертушка», а ее отключили, и у него ничего не осталось. Разумеется, кто-то не смог пережить краха идеи, в которую верил. А другим — тьфу: спокойно эмигрировали на ПМЖ, как второй секретарь того же Краснопресненского райкома, чуть не в баню ходивший с орденом Трудового Красного Знамени…

— Выжили те…

— …кто понял, что государственность обретает новую форму, пусть и уродливую на первых порах. Плохая она или хорошая, но другой нет, значит надо работать на ту власть, которая есть. И оказались — кто в команде Ельцина, кто — у Зюганова… Нормальное обретение себя в новой жизни. Чем принципиально отличаются функционеры того времени от нынешних, образца 90-х годов? Советский функционер был государственником. Все внутренние интриги шли только до тех пор, пока борьба не наносила вред делу. Никакому секретарю ЦК/обкома/райкома, проигравшему аппаратную схватку, не пришло бы в голову, как Ельцину, сдавать врагам государство. А в 90-е в госаппарат пришли люди, для которых интересы страны — десятое дело. Они не все жулики и мерзавцы, но государственный инстинкт у них атрофирован. А чиновник без него невозможен, как музыкант без слуха или танцор без ноги.

— Та же проблема возникает и с интеллигенцией?

—Для нее возможны два состояния: либо она заражена энергией противостояния с обществом, устройство которого считает неправильным, либо охвачена некой высокой позитивной идеей. Советская интеллигенция была охвачена такой идеей — построения небывалого бесклассового общества. Я, несмотря на рабоче-крестьянское происхождение, тоже отдал дань кухонному фрондерству и лукавой иронии. Есть у Некрасова мудрые строки:

Я не люблю иронии твоей,

Оставь ее отжившим и не жившим…

Мы были «не жившие», потому и иронизировали даже там, где надо было благоговеть. А когда в классовом обществе оказался, на березовских-ходорковских насмотрелся, понял: для людей, на себе узнавших социал-дарвинизм, построение бесклассового справедливого общества вполне может быть искренней сверхидеей. Дежурное фрондерство у 99% людей истаивало с приобретением жизненного опыта, а оставшийся один процент был своего рода бродильным грибком, поддерживающим процесс пенообразования. Идея возврата к классовой иерархии зародилась в верхних слоях советской власти, несмотря на то, что весь мир двинулся в обратном направлении. И вот теперь в нынешней России власть осталась один на один с вечно фрондирующей российской интеллигенцией, с которой хорошо ругать красно-коричневых, звать на борьбу за общечеловеческие ценности. Но опереться на нее в конкретных делах нельзя. А ведь настоящая, национально сориентированная интеллигенция по определению есть носитель интеллектуальной версии государственной идеи подобно тому, как народ есть носитель ее интуитивной версии, выработанной на основе горького опыта многих поколений, которые осознали: когда государство берет за горло — плохо, но когда его вообще нет — это уже катастрофа. Нынешняя наша интеллигенция, столичная прежде всего, сочетает в себе неприятие самой идеи государственности с огромным желанием быть рядом с властью и жить за ее счет. Это уникальное сочетание — наше ноу-хау. В западной традиции, если я против государства, то мне от него ничего и не нужно. А здесь нет: мне не нравится эта страна-лузер, лучше бы ее поделить на 50 мелких аккуратненьких государств и вообще снять проблему России в мировой политике, но 12 июня я должен быть в Кремле на приеме — жрать икру и жать руку президенту, ловя его взгляд.

— В свое время вы предложили разделить людей пишущих на писателей и «ПИПов» (персонифицированные издательские проекты). А для журналистов вы могли бы классификацию предложить?

— У меня в новом романе «Гипсовый трубач» герои по методике футуриста-заумника Хлебникова придумывают новые названия различным профессиям. Сценарист у них — писодей, режиссер — игровод, продюсер — игрохап. Журналистов я бы разделил на «жизнеписцев» и «пропагандосов». Первые пишут о том, что их на самом деле волнует. Вторым все равно, о чем писать: в газете, подконтрольной «Газпрому», они будут славить «голубую реку жизни», в партийной газете Зюганова — Ленина, который «всегда живой», а в издании, существующем на общаковские деньги, воспевать душегубов 90-х, занявшихся благотворительностью. «Пропагандосов» традиционно презирали и в советские времена, и в царские. А вот «жизнеписцев» уважали за смелость и честную бедность. Сегодня их считают лузерами, над ними посмеиваются, зато «пропагандосы» в чести, их ставят в пример молодежи. Этот сдвиг и привел к тому, что журналистам перестают верить. Есть убийственная статистика. Вот такая гримаса эпохи и ее не скроешь никакой «золотой маской».

Беседовала Виктория Пешкова

АИФ, апрель 2014

«Бизнесмены у меня спрашивали: „Откуда вы знаете мою секретаршу?“»

В широкий прокат вышел фильм режиссера Валентина Донскова «Небо падших» по одноименной повести известного писателя Ю. Полякова.

Повесть «Небо падших», опубликованная в 1997 году, написана в обычной манере писателя — вполне серьезное драматичное содержание щедро сдабривается иронией и сарказмом, отлитыми в форму остроумных афоризмов. Но есть у этой манеры интересная особенность: в повестях и романах юмористически-сатирический флер вполне мирно уживается с драматическим содержанием. А при переводе на язык кино ироничность незаметно уходит на второй план, уступая место мелодраме или чистой драме. Что, собственно, произошло и с фильмом по повести «Небо падших».

Потому что история фантастического взлета и падения молодого бизнесмена Павла Шарманова (в фильме его сыграл актер Кирилл Плетнев), его трагичной любви к секретарше Катерине (актриса Екатерина Вилкова) ни к сатире, ни к юмору не располагает. Она могла бы быть банальной, если б не случилась в лихие 90-е, драматическую эпоху первоначального накопления капитала в постсоветской России. Затертая история фам фаталь — роковой красавицы — окрасилась мрачными цветами и приметами смутного времени экономических и социальных реформ.

Герой фильма Павел Шарманов — не слишком обремененный нравственными «предрассудками» молодой человек — делает головокружительную карьеру. Бедный советский студент, промышляющий малоэтичным занятием — предоставлением (не забесплатно, конечно) страждущим парочкам кабинок охраняемых им самолетов, в десятилетие «больших возможностей» становится владельцем крупнейшей в стране частной авиакомпании. Он проходит обычный путь бизнесмена этого гремучего времени, периода наглого откровенного рэкета, безнаказанного отстрела конкурентов. Времени, когда выживаемость и успех определялись не столько умом и талантом, сколько умением приспособиться к бандитским условиям или найти надежную «крышу». Героиня — помощник Шарманова Катерина — образованная, умная, дерзкая красавица без комплексов, тоже строящая свою карьеру не слишком чистоплотными способами. И быть бы этому альянсу гармоничным, если бы не вмешались живые человеческие чувства: страсть, ревность, муки от обмана и предательства…

— Когда повесть появилась в печати, — заметил Юрий Поляков, — ко мне подходили бизнесмены и спрашивали: «Откуда вы знаете мою историю и мою секретаршу?» Конечно, перипетии сюжета не копируют действительность, хотя существует реальный прототип Шарманова, я даже вид бизнеса для своего героя у него позаимствовал: парень занимался малой авиацией. Что касается героини, это такой знаковый психотип женщины, который появился в нашей стране именно в то время.

— Вы сами выступили в роли сценариста. У вас был соблазн что-то поменять?

— Сценарий мы писали вместе с режиссером Станиславом Митиным. Нам хотелось пририсовать современную концовку, и мы ее пририсовали. Но в основной текст не вмешивались, потому что повесть давно живет своей жизнью… Ну давайте пожалеем Анну Каренину и сделаем так, что она промахнется мимо поезда — это уже будет не роман Толстого…

Любовь Моисеева, Александр Гамов

«Комсомольская правда», апрель 2014

«Мы способны на многое!»

Сегодня гость «ВМ» — писатель Юрий Поляков. Он существует в русской культуре в разных измерениях: популярный прозаик, главный редактор «Литературной газеты», общественный деятель, участник «Изборского клуба». А еще Юрий Поляков — очень точный социальный диагност. В своих произведениях он описывал дедовщину в армии, разложение верхушки комсомола, продажность реформаторов и вороватость новых русских. И не просто описывал, а «бил тревогу», указывая на пагубность этих явлений. Прозу и публицистику Юрия Полякова отличает афористичность. Недавно увидела свет его книга «Бахрома жизни», где собраны крылатые выражения из его статей, романов, повестей и записных книжек. Читается на одном дыхании. Книгу открывают два афоризма: «В России власть и народ похожи на давно охладевших супругов: спят в одной постели, но грезят каждый о своем» и «В России две проблемы: патриотизм, принявший форму идиотизма, и либерализм, принявший форму аморализма». Мы попросили Юрия Полякова поделиться своими наблюдениями о процессах, которые происходят в нашей стране. Разговор получился интересный.

— Юрий Михайлович, какие тенденции в обществе вызывают у вас беспокойство?

— Мы с вами современники нового великого переселения народов. Выходцы с бывших советских окраин перебираются на жительство в центральную Россию. Этот процесс типичен для всех империй. Причем, слово «империя» я использую в нейтральном смысле — как многонациональное государство. Наша империя — и Российская, и Советская — была названа одним английским исследователем — «империей наоборот». Если Великобритания высасывала богатства из колоний, то Россия, напротив, — отрывала от метрополии и направляла на окраины. Не случайно в конце Советской эпохи была принята программа подъема Нечерноземья, то есть «Малой России». Уж слишком опустили. Не то что центральная Франция! Уверен, нынешний приток мигрантов должен регулироваться государством. Необходимо учитывать интересы, обычаи и жизненный ландшафт традиционного населения. В основном — русских. Хотя та же проблема существует и в Татарстане, и в Башкирии, и в Удмуртии, куда приезжают гастарбайтеры, а порой и гастнахлебники. Противоречия незаметно накапливаются, густеют, а потом вырываются наружу, чаще всего, когда происходит какое-нибудь криминальное происшествие — например, выходец с Кавказа или из Средней Азии убивает русского парня. И заметьте, за преступника вступается вся национальная община, которая хорошо организована. А кто защищает русских? Власть. Как правило, неохотно или неуклюже. По-моему, тут в дело должны вступать русские общины. Государство, покуда возможно, пусть остается арбитром. Парадокс: у нас почти нет правозащитных организаций, которые отстаивали бы интересы коренного населения. А ведь оно во многих местах оказалось или в кабале, или в криминальных тисках, которые сжимают приезжие. Гастарбайтеры — люди, более сплоченные и нацеленные на успех, чем местные. Такова эмигрантская психология. Они уехали из родных мест, выпали из своих обычаев, а в поле наших традиций не попали. Отстаивать интересы русских в ситуации наплыва мигрантов должны русские общины. Не заменяя государство и законы, а помогая им! Зачатки этого есть в казачьих областях. У казаков испокон была четкая, военная организация. У них самозащита в генах. А вот в центральной России этого качества не хватает. Но от самоорганизации русских мы никуда не денемся, если хотим сохранить свою цивилизацию.

— Многих сегодня раздражает, что элита слишком далека от простых людей. Вы согласны?

— Острейшая проблема, опасный разрыв — и в материальном уровне, но что еще хуже — в нравственном и ментальном смыслах. Обратясь к истории, мы увидим: и в 1812 году, и в Крымскую кампанию дворянская элита, говорившая на французском языке, в большей степени ощущала себя частью народа, была более патриотична, чем нынешняя, вроде бы доморощенная. Прежних западников увлекал Шопенгауэр, нынешних — шопинг. Сейчас на слуху история с Пермским губернатором — Олегом Чиркуновым. Нажился на своих должностях, убыл в отставку и теперь со словами: «Прощай, немытая Россия» отправился на незаслуженный отдых во Францию. За этим частным случаем целое явление — отчуждение элиты от народа. Она работает только на свой карман, жертвуя интересами Державы ради выгоды. Многие правильные инициативы Кремля не реализуются именно из-за того, что для изрядной части чиновников безразлично укрепление и процветание России. Они воспринимают страну как вахтовый поселок, куда они приехали заработать, а потом уедут «на юга». Была такая установка, когда отстраивались Севера, Сибирь. Люди там работали десятилетиями, но отлично знали, что вторую половину жизни проведут в Крыму или на Черноморском побережье Кавказа. Но тогда это была единая страна. А теперь вырос целый класс, который в России жить не собирается. Их дети тоже не собираются. В будущем страны они не заинтересованы. Многие сбои в нашей государственной практике связаны именно с этим.

— Мы живем в эпоху, когда стабильность внутри стран пытаются раскачивать при помощи «майданов». Такая опасность для России сохраняется?

— Да, болотные события показали, что в стране имеются немногочисленные, но достаточно активные и энергичные люди, которые хотят опять превратить Россию в одну большую баррикаду. Не дай бог! Эти силы имеют связи во властных структурах. Мы уже видели эту баррикаду в 1991 году. Тогда все закончилось крушением Советского Союза. От нас отпали не только земли, которые исторические «не срослись» с основной территорией, но и те, которые даже не помышляли об отделении. Кто-то убежал, боясь смуты в Москве. Кого-то просто оттолкнули, потому что советниками по межнациональным вопросам были персонажи типа Старовойтовой и Бурбулиса. Тогда страна на 10 лет впала в полуобморочное состояние. Представьте, что Олимпиаду надо было провести в 1994–96 году. Мы бы ничего не смогли, не успели. Ни-че-го! Страна была полностью разорена, дезорганизована. Кремль превратился в корчму. При всех недостатках, которые есть сегодня, поступательное движение очевидно. Назад, в разруху, никто не хочет, кроме ватаги сытых и благополучных «болотников». На что они рассчитывают? Видимо, их греет пример экс-губернатора Перми Чиркунова, занявшегося виноградарством в теплой Франции.

— Есть и СМИ, которые рады раскачивать лодку, как одиозный канал «Дождь», прославившийся скандальным предложением сдать блокадный Ленинград фашистам. Что вас больше всего возмутило в этой истории?

— Самое любопытное, что определенные люди из власти, имена которых скрываются, навязывали «Дождь» провайдерам. Им выкручивали руки, заставляя транслировать этот канал бесплатно. Хорош рынок! А ведь другие каналы, например, канал «Комсомольской правды», платит за трансляцию немалые деньги. «Дождь» меж тем почти даром инструктировал тех, кто «хочет бури». Я понимаю, если бы финансирование шло из-за рубежа — шагали бы тайные караваны верблюдов, груженых свежеотпечатанными долларами. Но когда влиятельные люди из властных верхов начинают бесплатно всовывать «Дождь» во все пакеты — это заставляет серьезно задуматься. Российскую империю во многом погубила именно пятая колонна во власти. Например, польские тайные общества, куда входили весьма влиятельные чиновники. То же самое и с Советским Союзом. Прорабы перестройки в основном вышли из журнала «Вопросы мира и социализма» — элитарного интеллектуального штаба державы. Я встретил зрелость на дымящихся развалинах своей страны. И я бы не хотел старость встретить на баррикадах.

— Вы член Изборского клуба, который был создан чуть более года назад. Что удалось ему сделать?

— Изборский клуб занимается современной теорией консерватизма, тем, что раньше табуировалось или вытеснялось на периферию интеллектуальной и общественной жизни. Часто приходится слышать, что у России нет никакой идеологии, что мы живем без царя в голове. На самом деле, у нас все эти годы была идеология — либерализм. Достаточно почитать «Российскую газету», чтобы понять это. Это же по сути не кремлевский официоз, как задумывалось, это же либеральный агитпроп, чуть припорошенный пудрой лояльности. А смысл консерватизма в том, чтобы взять лучшее из того, что уже наработала российская государственность, и поставить эти наработки на службу сегодняшним и завтрашним задачам. Любой прорыв к новому должен опираться на мощное основание. Мы, к сожалению, отказались от многих наработок советской цивилизации. А ведь она решала сложнейшие задачи: провела модернизацию страны, совершила культурную революцию, создала промышленность, победила в войне, восстановила страну, запустила человека в космос… Это была колоссальная работа. И ее выполнила советская система. Заметьте, с момента краха советской власти у нас в стране не построено ни одной ГЭС. И в космосе мы до сих пор эксплуатируем то, что было наработано в советское время. Изборский клуб собрал лучших мыслителей консервативного и евразийского направлений. Выходят книги, журнал. Изборцы много ездят по России. Недавно были интересные встречи в Свердловской области. На местную интеллигенцию они произвели сильное впечатление — наконец-то с ними говорили о наболевшем. А то раньше из Москвы приезжал десант и рассказывал про ГУЛАГ и общечеловеческие ценности. Это все понятно, но людей больше волнует судьба отечества и местного военно-промышленного комплекса, где они всю жизнь работали…

— У нас сейчас наблюдается активное соработничество церкви и государства, появилось выражение «духовные скрепы». Как вы к этому относитесь?

— Я человек православный, крещенный в младенчестве. Но воспитан, как и все мое поколение, в атеистическом ключе. Впрочем, морально-нравственная и бытовая сторона православия входила в нас исподволь — с бабушкиным воспитанием. С православием связано становление российской государственности. Но у нас страна многоконфессиональная. Поэтому симфония православной церкви и государства не должна вызывать раздражение адептов других религий. Это важно! У нас как-то стыдливо замалчивают, что в падении имперской России немалую роль сыграли не православные конфессии. Активными участниками свержения самодержавия были, скажем, старообрядцы. Я рад возрождению православной книжной культуры. Во времена моего детства добыть Библию было почти невозможно. Мне Библию бабушка принесла. Сейчас появились священники-писатели, восстанавливаются и строятся сотни храмов. Это хорошо. Если, конечно, церковь не растет на фоне жилых домов, разваливающихся от бесхозности. Что еще меня смущает? Мне не нравится, когда людей с атеистическими взглядами объявляют неполноценными. Как в свое время неполноценными объявляли верующих. Это неправильно! Когда говорят: «Давайте вынесем тело Ленина из мавзолея и заживем!», я возражаю: «Ни в коем случае!». Что такое мавзолей и тело Ленина? Мавзолей — это позитивистский храм. Храм религии, в основе которой была вера не в Бога, а в безграничные возможности человека. В Киево-Печерской лавре лежат мощи святых, нетленные тела праведников. Это чудо, явленное Господом. А в мавзолее лежат позитивистские мощи. Это символ веры в то, что человек может быть равен Богу. Нет, не может, полагаю. Но так думали несколько очарованных поколений и не только у нас в стране. И пусть этот памятник эпохи атеизма останется как назидание. Разорим — потом пожалеем, как жалеем о взорванных золотых куполах.

— Вы многие годы выступаете за социальную справедливость. К сожалению, здесь подвижек нет. Трудно быть патриотом страны, где такое сильное расслоение общества. Что можно сделать для улучшения ситуации?

— Увы, реформы 90-х годов проводились людьми ненадлежащими. И попытка сегодня канонизировать Гайдара — смешна. Гайдар — это горе России. Мне довелось с ним общаться, когда он был всего-навсего сыном адмирала-правдиста Тимура Гайдара. Знаете, будущий реформатор произвел на меня впечатление не совсем адекватного человека. Но даже если я ошибаюсь, как можно экономического обозревателя газеты «Правда» назначать в реформаторы, если он не имеет никакого опыта практической работы! И славить Гайдара то же самое, как гордиться тем, что все-таки выжил больной, которому разрезал живот не хирург, а случайный прохожий. Гайдар и его подельники запустили страшный механизм немотивированного социального расслоения. Одни люди просто присвоили часть общей, государственной собственности. Другие потеряли свой социальный статус, профессию, достаток. А ведь разумное социальное равенство — вполне возможно. Это доказал опыт Советского Союза, где человеку были гарантированы работа, зарплата, отдых, бесплатное образование и лечение. Это все производило громадное впечатление на Западе, запускало там механизмы выравнивания уровней жизни. А мы после 1991 года двинулись в обратном направлении. У нас разрыв между кучкой богатых и основным населением гораздо больше, чем в развитых странах. Это претит чувству справедливости любого нормального человека и возмущает здравый смысл. Приезжаешь в город средней России, идешь по центральной улице и видишь, что последние дома были построены в 80-е. Люди живут очень скромно, бедно. Буквально выживают. А с другой стороны читаешь, как наш миллиардер «имярек» обзавелся очередной яхтой с площадками для вертолетов. И возникает вопрос: а что «имярек» порох выдумал? Изобрел лекарство от СПИДа? Нет, просто подшустрил в залоговых аукционах, которые теперь всеми признаны жульническими. Если бы богачи вкладывали деньги здесь, у нас, можно было бы скрепя сердце с этим смириться. Но они демонстративно поддерживают спорт в американских штатах, покупают западные команды, чудят с дворцами и яйцами Фаберже. Недавно в Монако мне показали самый дорогой в княжестве пентхаус, его за полмиллиарда евро купил наш нувориш, имени которого я даже прежде не слыхал. Представьте себе блокадный Ленинград, вокруг доходяги держатся за стенки, а мимо идет упитанный человек, у него коробка с эклерами. И он их ест, причмокивая. Что бы там с ним сделали? Но ведь нынешнее вызывающее расслоение, по сути, то же самое. Что же, спросите, делать? У нас в Отечестве образ жизни, моральный канон задается людьми публичными — политиками, государственными деятелями, актерами, музыкантами, писателями, спортсменами. У нас еще силен патриархальный уклад. Возьмем недавнюю трагедию в московской школе. Я уверен, что таким жутким способом обращаясь с оружием, мальчик копировал отца. И видимо, впитал его отношение к другим людям. От этой фразы упадут наши правозащитники, но у нас до сих пор отношения власти и народа — это отношения родителей и детей. Хотим мы этого или не хотим. Можно над этим потешаться, а можно учитывать, борясь с негативными тенденциями в обществе.

— И последний вопрос. Чего вы ждете от Олимпиады в Сочи?

— Многого. Грандиозное торжественное открытие на современном «с иголочки» стадионе показало, что мы снова можем многое. Кстати, впервые за много лет я увидел в этом грандиозном шоу достойное отношение к нашей советской истории. Не глумление, а признание высочайших достижений советской цивилизации. Это обнадеживает. И хотя «Тату» во время открытия тонкими голосками пели: «Нас не догонят!», я думал о другом: «Нет, теперь догоним!». По крайней мере, догоним здравый смысл.

Беседовала Татьяна Медведева

«Вечерняя Москва», февраль 2014

«Наша гвардия в обозе…»

— Юрий Михайлович, в конце прошлого года в Москве с участием главы государства проходило Всероссийское литературное собрание, — мероприятие, которому трудно найти аналоги, во всяком случае, в новой и новейшей истории страны. Его организаторы попытались свести вместе всех, кто профессионально так или иначе причастен к печатному слову, независимо от политических убеждений и эстетических пристрастий. Но многие наши коллеги по СМИ ничего лучшего не нашли в освещении этого форума, как либо вовсе молчать о нём, либо едко поиронизировать над самой идеей его и выбранной формой проведения. Язвительные стрелы, например, были выпущены в адрес президиума — потомков классиков русской литературы…

— Это была серьёзная акция, которая давно назрела, — если не перезрела. Почему? Союзы писателей до перестройки, если отбросить в сторону идеологическую функцию, не только координировали текущий литературный процесс, но и были, по сути, писательскими профсоюзами. Первое они делали успешно, второе еще успешнее. Если иметь в виду свободу творчества, то ей Союз писателей в целом не препятствовал. Мне, молодому поэту, никто не указывал, какие стихи писать. Писал, как сердце стучало. Да, больше ценили традиционные формы, новаторов, особенно неадекватных, побаивались. И что? После 91-го, наоборот, власть возлюбила новаторов, и чем дурней, тем лучше. Правда, писательское начальство оговаривало важное условие: не бузите, коллеги, против советской власти. А сейчас разве не так? Недавно писатель-исполнитель Андрей Макаревич, специализирующийся на алкогольной теме, посокрушался, что Крым вернулся в Россию, и сразу исчез из телевизора, как жирное пятно под волшебным воздействием «Фэри».

Советские писатели, неважно — либералы или, скажем, почвенники, вполне могли творчески себя реализовать, если не пили как сапожники. Да и те, что пили, все равно успевали — Рубцов или Светлов. К слову, в той же Московской писательской организации, в которой я состоял, либералов было немало, в том числе и в парткоме. Кстати, именно СП СССР бомбил письмами военную цензуру, чтобы пропустили в печать мои «Сто дней до приказа». Даже знаменитый «Метрополь», как теперь выясняется, оказался плодом, если не любви, то согласия. Органам была нужна маленькая буза, чтобы подтянуть идеологические гайки, а Вас. Аксенову очень хотелось в Америку…

В годы перестройки Союз писателей раскололся. Началось с объединения «Апрель», которое возглавил автор романов о рабочем классе А. Приставкин, а потом пошло-поехало. В «Козленке в молоке» я это все описал, отсылаю к первоисточнику. В итоге, имущество, которым ранее владел Литфонд, выполнявший роль хозяйственного управления при писателях, оказалось фактически в личном пользовании подсуетившихся хозяйственников, этаких профессиональных охотников на «моржу». Союз писателей сразу лишился практически всей своей материальной базы. А литература, хоть она и витает в духовных сферах, должна стоять на прочной материальной базе. Ее-то и увели крепкие хозяйственники, вроде Ивана Переверзина, которому ЛГ за время моего редакторства посвятила больше статей, чем основателю нашей газеты А. С. Пушкину.

В этот без того сложный период государство чуть ли не демонстративно ушло из культурной сферы. Мол, удочку в виде свободы слова и творчества мы вам, так и быть, дадим, а дальше как-нибудь сами. Если балетом по инерции власть еще интересовалось, то про писателей вообще забыла. Они превратились в этакий забытый полк, причем, одних забыли в окопах, где бились за советскую власть, других бросили прямо на марш-броске в светлое капиталистическое завтра с Сахаровым в башке и ваучером в руке. Прибавьте к этому кризис руководящих кадров. Снова обращусь к советскому опыту — Союз писателей возглавляли люди если уж не гениальные, то по меньшей мере талантливые, состоявшиеся как литераторы. Тот же Георгий Марков был серьёзным прозаиком сибирской школы, не говоря уж о Фадееве, Федине, Симонове. Московскую организацию в разное время возглавляли три Сергея — Наровчатов, Смирнов, Михалков… А сейчас? Ни одного имени, кроме А. Битова, заведующего ПЕНом, который занят невесть чем. Во главе толстых журналов стояли не графоманы-номенклатурщики, «генералы от литературы», как это сейчас пытаются представить, а люди по-настоящему одарённые, с именем. Конечно, многолетние руководители журналов «Октябрь» и «Наш современник» Ананьев и Викулов по масштабу дарования не доставали до Твардовского, возглавлявшего «Новый мир», но если их сравнить с нынешним редактором этого журнала Андреем Василевским, то они просто титаны!

А что сделали в литературе Барметова («Октябрь»), Чупринин («Знамя»), тот же Василевский («Новый мир»)? Они сделали невозможное: превратили в посмешище некогда легендарные журналы. В результате рухнула мощнейшая культурная традиция литературоцентричности, которая всегда, при всех режимах, была у нас ведущей, задавала тон в общественном мнении, выдвигала новые идеи, определяла художественное движение. Литература, отражая жизнь, влияет на нее. Литература, отражающая кишечно-психическое состояние автора, ни на кого не влияет. Может быть, этого и добивались. Любопытный факт. Против концепции неперспективных деревень насмерть стояли писатели-деревенщики. Тот же Распутин. Автором же проекта ликвидации «неперспективных деревень» была академик Т. Заславская. Кто стал светочем мысли при Ельцине. Распутин? Нет, Заславская. Правда, интересно?

…Мой учитель, классик отечественной кинодраматургии Евгений Габрилович говорил мне: «Юра, не верьте, что сценарий — какой-то особый вид творчества. Сценарий — это жанр литературы, как пьеса. Только для кино». Литература — базовая основа искусства. Но так случилось, что именно она подвергалась минимизации, и это отозвалось кризисом театра, кино, изобразительного искусства, образования, культуры в целом. Да и политической мысли тоже. Так уж устроено: без хороших книг политик не растет. Боксер растет, а политик нет. Поэтому убеждать в необходимости литературного собрания никого не надо. Писатели давно ждали именно такой встречи. Да, были скептические, даже издевательские оценки. Но тут ничего не поделаешь: среди наших деятелей культуры есть странно устроенные люди: если Обама справит в Конгрессе нужду, они начнут вдохновенно рассуждать о новом витке американской демократии, а если Путин навестит лепрозорий, зашипят о том, что он популист. Отмечу, по охвату различных категорий специалистов, так или иначе причастных к литературе и издательскому делу, подобных мероприятий в нашей стране, пожалуй, не проводилось. Но идея посадить в президиум потомков и вдову литературных классиков была, по-моему, ошибочна. Во-первых, живые классики, а они у нас еще есть, имеют к литературному процессу все-таки большее отношение, нежели правнук Достоевского или вдова Солженицына. Почему нельзя было пригласить Гранина, Бондарева, Евтушенко, Зорина, Рейна? Во-вторых, если следовать такой логике, то всероссийское совещание офицеров должны открывать потомки Кутузова и Жукова, а съезд астрономов — правнуки Циолковского и Чижевского? Может, просто завести Всемирный конгресс благородных потомков и на этом успокоиться?

— Ваши впечатления о том, как президент воспринимал выступления и предложения участников форума, с чем не соглашался.

— На совещании Путин напомнил: у нас уже была эпоха, когда государство активно вмешивалось в творческий процесс. Кстати, часто вмешивалось, между прочим, по просьбе писателей. В конце двадцатых годов прошлого века стало очевидно: само собой литературное пространство организоваться не может. Литературная борьба шла на самоуничтожение. Союз писателей, созданный в 34-м, спас многих замечательных писателей, если не от смерти, то от серьезных проблем. Что хуже, лишнее вмешательство власти в литературу или полное невмешательство? Отвечу словами вождя: оба плохо! Некоторое время назад на заседании Совете по культуре при Президенте я спросил: «Почему власть не поможет литературному сообществу выйти из кризиса?» Нам отвечают: «Вы хотели свободы, вот сами и выпутывайтесь!» Банкиры тоже хотели рынка и свободы предпринимательства, но, как только банки просели, в 2008-м, власть поспешила к ним на помощь с деньгами. И с какими! А могла бы сказать: «Ну, лопните и лопните. Другие надуются. Рынок!» Ан, нет! Спасли. А что, писатели хуже банкиров? Лучше!

— И для писателей, и для журналистов не одно десятилетие актуален вопрос о творческих союзах. Не секрет, что при сломе прежней политической системы они незаметно из профессионально-творческих объединений тихой сапой превращались просто в творческие компании без всяких обязательств перед «творцами». Иначе говоря, по статусу они приравнивались к бесправным, финансово нищим общественным организациям, а то и вовсе к клубам по интересам, что-то вроде пчеловодов-любителей или кружков кройки и шитья. Об обеспечении достигших пожилого возраста литераторов пенсиями, страховками и прочих житейских надобностях применительно к «реформированным» союзам смешно было и заикнуться.

— Сегодня с точки зрения закона, сочинение книг — что-то среднее между самодеятельностью и экзотическим досугом. Объединения же писателей — что-то вроде кружков любителей морских свинок. Я не шучу! Но тогда почему же, если надо поддержать возвращение Крыма в лоно русской державы, обращаются к писателям, а не к морским свиноводам? Значит, журналисты, писатели — все-таки особая, социально и интеллектуально значимая категория трудящихся, как говорили в советские годы? Тогда почему этот факт не отражен в законодательстве? С 91-го никак не примут закон о творческий деятельности. Важнейшая задача литературного собрания заключалась в том, чтобы договориться о воссоздании полноценного литературного сообщества. Соответствующий Закон был разработан и прошёл через чтения в Государственной думе ещё во времена Ельцина, который при всей своей любви к работе с документами, отказался его подписать. Почему? Ему объяснили швыдкие советчики: писателей, учитывая их роль в перестройке и свержении Советской власти, лучше держать в ничтожестве. А если уж вам так писатели понадобятся, то вот — Гайдар, Чубайс с Кохом тоже на досуге пописывают. А гонорары у них, что твоя Нобелевка!

— Насколько проблемы языковой культуры решаются, на ваш взгляд, в качественной прессе?

— Если сравнить с 90-ми годами, то теперь об этом пишут больше. Да и настоящих писателей стало в эфире и в газетах побольше. А то прежде, как включишь ящик или развернешь газету, сразу: Маринина, Донцова, Гришковец… Это смешно, особенно — Гришковец! Сейчас, например, уже никому не придёт в голову всерьёз говорить об Акунине как об известном прозаике. Он раскрученный издательский проект, о чем, надо отдать должное, и сам он говорит с иронической прямотой. Теперь вот пишет свою версию русской истории. Думаю, если бы он в таком ключе написал историю Грузии или Израиля, его бы шампурами закололи! Писатель — это прежде всего язык. Вы же сразу узнаете по абзацу Платонова, Белого, Катаева, Булгакова, Олешу, Шолохова, Распутина, Белова. Читая «писателя акунинской школы», не сразу поймешь: толи это детектив, толи путеводитель по ресторанам, толи инструкция по применению белой ленточки.

— И читающих, и пишущих людей в последнее время очень беспокоит почти массовое сворачивание книжной торговли в стране, под одну гребёнку «зачищают» и мелкорозничную торговлю периодическими изданиями…

— «Литературная газета» неоднократно поднимала этот вопрос, наши публикации под рубрикой «Куда уходит книга?» вызвали резонанс. Проблема обсуждалась на Совете по культуре при Президенте, в Совете Федерации, в Думе. Не заботит это только профильное Агентство по печати Минсвязи. «Агенпоп» давно в отношении литературы ведет себя как ликвидационный комитет. Неужели власть не понимает, что современный книжный магазин — скорее просветительская организация, нежели торговая. Особенно теперь, когда стала очевидна степень гуманитарной дезориентации общества. Но процессы в культуре инерционны. К примеру, когда власти ясно, что армии срочно нужна новая пушка, государство ставит задачу, отпускает «оборонке» деньги — и обстреляйся. Но как только дело касается духовной сферы, начинается какое-то «томление мозгов», причём на всех уровнях. Вроде никто не спорит, что те же книжные магазины должны быть приравнены к учреждениям культуры, что господдержкой должны пользоваться и газетно-журнальные киоски, которые в некоторых городах исчезли, как девственницы после прохождения гусарского полка. А ведь в советские времена у нас было единое ведомство — Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли, и тогда подобные проблемы не возникали. А теперь никто не спорит, но никто ничего и не делает. Вот если бы чиновнику, ответственному за данную сферу, надо было бы свои собственные средства перебросить из еврокорзины в долларовую, мы бы глазом не успели моргнуть.

…Сегодня только отечественным «соросятам» не понятно, что мы втянуты в новую мировую войну — не атомную, а информационную. Информационная война — это война идеологий. Наша конституция вообще никакой идеологии не предполагает. Уже смешно! В информационной войне побеждает та страна, где люди, владеющие даром убеждать словом, приравнены к элитным войскам, к гвардии. А наша вербальная гвардия пока в обозе…

Беседовал Алексей Голяков

«Журналист», № 6, 2014 г.

Консервативная наступательность

— Юрий Михайлович, Вы стали одним из руководителей Общероссийского народного фронта. Какие цели Вы ставите перед собой как член его Центрального штаба?

— Я отношусь к Общероссийскому народному фронту не как к очередной политической кампании, а как способу привлечь к государственному строительству новых, пассионарных, незапятнанных людей. Знаю, сопредседатель штаба Станислав Говорухин тоже относится к движению серьезно. Естественно, я буду, как «фронтовик», заниматься проблемами культуры, литературы, русского языка, преподавания гуманитарных предметов. В этой сфере у нас сложилась очень странная ситуация. Участвуя в обсуждении новой школьной программы по литературе, я столкнулся с удивительной позицией руководства Минобразования и других деятелей образования. Оказалось, среди них много таких, кому, кажется, безразлична судьба нашего государства. Они лишены государственного инстинкта! Подобных людей я в молодости встречал на диссидентских кухнях, и полагал, они давно уже отбыли куда-нибудь на ПМЖ. Выяснилось, они переквалифицировались в высокооплачиваемых и безответственных чиновников, прежде всего в области культуры и медиасфере. А мы еще удивляемся кризису культуры и неадекватности телевизора. Читаю газету: Ю. Арабов снова получил государственный грант на создание фильма. О чем? О русских женах албанских коммунистов. У нас нет игровых фильмов об Иване Калите, Блоке, Менделееве, Репине… А Арабов, схалтуривший сценарий сериала «Раскол», теперь как режиссер будет на казенные деньги снимать нам кошмарики про албанских коммунистов. С чего бы это? Вот чем должен заняться творческий сектор Народного фронта.

— Сегодня один из кухонных «диссидентов-либералов» Навальный претендует на высокую должность мэра Москвы, конкурируя с «консерватором» Собяниным. Чем грозит нашему государству обострение противостояния консерваторов и либералов?

— Такая бинарная оппозиция: «консерваторы» и якобы прогрессивные «либералы» надуманная. Нечто похожее мы проходили в конце 80-х — начале 90-х годов, когда нам твердили про «партократов» и «свежий ветер». В результате «свежий ветер» выдул из страны триллионы и повалил даже то, что хорошо стояло. Где сейчас эти министры гайдаровского призыва? Все они как серьёзные государственные деятели оказались несостоятельными. За редчайшим исключением. «Либералы» сознательно противопоставляются «консерваторам». Россию хотят вернуть в состояние междоусобицы, взорвать, чтобы мы опять выкарабкивались из-под обломков лет десять-пятнадцать. Если выкарабкаемся. В прошлый раз за роскошь побузить мы заплатили Крымом и другими отчими землями. Чем будем платить теперь? Тюменью?

Собянину противостоит Навальный. А в 90-м коммунистам в Москве противостоял Гаврила Попов. Чем он запомнился? Тем, что превратил улицу Горького в птичий рынок и заговорил о необходимости «пиночета» для защиты завоеваний демократии. Или вспомнить Немцова, о которым до сих пор в Нижнем вспоминают с содроганием. Помню, в 1993-ем прочитал на встрече с нижегородскими читателями свою эпиграмму:

Знать, мы прогневили Всевышнего —

Нет продыху от стервецов:

Все Минина ждали из Нижнего,

А вылез какой-то Немцов.

Так меня от избытка чувств чуть на руках не носили.

Кстати, реального противостояния «консерваторов» и «либералов» на самом деле нет. Ощущение равноценности этих двух сил создается целенаправленными усилиями СМИ. Двадцать пять лет наши факультеты журналистики выпускают преимущественно штампованных журналистов-либералов, которым не ведомы государственнические традиции, корифеи консервативной мысли Катков, Суворин, Розанов, Меньшиков… На съезде журналистов Сванидзе даже заявил: «Журналист — это синоним к слову „либерал“. Пресса всегда либеральна». Экая глупость…

— Власть, видимо, начинает понимать, что допущен сильный крен в сторону либеральной идеологии. Сообщали, что Кремль скоро учредит своё издательство и создаст новое СМИ консервативной направленности. Чтобы ослабить доминирование либеральных СМИ. «Литературная газета» не планирует усилить свою, так сказать, консервативную наступательность?

— Давно пора! Но представляю, какой вой поднимется! Хотя хорошо помню, как в своё время создавались все эти «независимые» газеты, которые сейчас стали столпами либерализма. На партийные деньги. Тогда на них работал колоссальный административный ресурс. Тем же «Московским новостям» были созданы все условия. Естественно, что при подавлении консервативной мысли (а это подавление доходило до стрельбы из пушек) им было не сложно доминировать в медийной сфере. В 93-м году из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!» «Комсомолку» даже закрыли на один день. «Правда» вообще в подполье ушла. То есть, власть тогда действовала очень жёстко. Был создан мощный перекос в пользу либеральных СМИ. Как его теперь выровнять? Консервативная печать сама, без вмешательства государства, не сможет это сделать. Распространение для СМИ — чрезвычайно важная сфера. Во многих регионах общее настроение консервативно, но чаще всего системой распространения прессы владеют люди, исповедующие либеральные, а то и русофобские взгляды. Владельцы этих сетей откровенно выдавливают «ЛГ» — как лидера консервативных газет.

Кто должен следить за соразмерным представительством разных политических сил в медиасфере? Кто должен пресекать сговор либеральных монополистов, чьи дети давно живут на Западе, в медиа-бизнесе? Вы будете смеяться: государство!

— Борьба «консерваторов» и «либералов» долго шла и в литературе. Она расколола Союз писателей. Сейчас союзов несколько, но в последнее время о них почти ничего не слышно. Прошёл слух, что создаётся новый объединённый Союз, и у Вас там главная роль…

— Я не коллекционирую должности. Мне с «Литературкой» дай бог управиться. Но литературное сообщество самостоятельно не может выбраться из системного кризиса, в результате чего российская словесность не дает и десятой доли того, что могла бы. Союзы писателей деморализованы и дезорганизованы, туда набились толпы графоманов, каких раньше даже на порог районной газеты не пускали. СП не выполняют функции профсоюза. Издатель обманет — обратиться за защитой некуда. Заболел — тоже обратиться некуда. А имущество литфонда стало объектом воровских манипуляций, но жулика нынче обуздать очень трудно, так как правосудие у нас теперь платное…

Еще одна интересная подробность: в демократической России писательские руководители сидят в креслах четверть века, не помышляя о сменяемости и ротации. Один допился до того, что за чертями гоняется. Другой превратил правление в семейную фирму, третий торгует премиями и членскими билетами через Интернет. Руководительница четвертого союза в бегах. Зощенко отдыхает! Однажды на заседании Совета по культуре я обратился к президенту: «Владимир Владимирович, мы не просим вмешательства в дела писателей, мы просим помощи, прежде всего правовой. Чем писатели хуже банкиров, которым государство щедро помогало во время кризиса!» Кажется, нам собираются помочь… Думаю, речь пойдет о создании гильдии литераторов.

— Какие у Вас перемены на личном писательском фронте?

— Можно сказать, я встаю на трудовую вахту перед своим 60-летием. Только что вышла в АСТ новая редакция «Гипсового трубача» — роскошный том в 1100 страниц. Кто не читал, советую — обхохочетесь. Выходит сборник моих афоризмов и извлечений «Бахрома жизни», собранный Ник. Казаковым. Скоро увидят свет два тома моих интервью за четверть века — «Государственная недостаточность», а также книга публицистики за тот же период «Лезгинка на Лобном месте». Я написал новую пьесу, сейчас её активно предлагаю театрам. По-моему, пьеса удалась. Жанр — мелодрама с элементами сатиры. Готовлю издание своих писем из армии. Недавно совершенно случайно нашёл пачку — 110 конвертов без марок. И когда стал читать спустя 37 лет, понял: это интересно и сегодня, а если еще с комментариями… Этим теперь и занимаюсь.

Беседовал Вл. Поляков.

Август, 2013

Часть четвертая

СТИХОБОРЬЕ

«Стихоборье» — это мой неологизм, так называлась поэтическая передача, которую я вел на канале «Российские университеты» в 1994–1996 г. Теперь это словечко нередко используется в названиях и рубриках.

Как у бывшего стрелка рука невольно тянется туда, где прежде висела кобура, так былого поэта тянет к рифмам, хотя в сердце давно обосновался прозаик с аптекарскими весами. Это болезнь такая — «стихопатия». Но иногда вдруг получается нечто такое, чем хочется поделиться с читателями. Вот, как раньше говорили, несколько «пиес» разных лет и разных жанров.

«Растрачена святая сила…»

Растрачена святая сила,

Победный изветшал венок,

И мнится: сломлена Россия…

Но — Пушкин, Лермонтов и Блок!..

Они всегда и всюду с нами.

Хранят того, кто изнемог,

Шестью нетленными крылами

Вновь — Пушкин, Лермонтов и Блок!

Изведена страна обманом,

А нам урок опять не впрок.

Но в мире этом окаянном

Есть Пушкин, Лермонтов и Блок!

И в час, когда бессильно слово,

За честь свою спускать курок

Учили и научат снова

Нас Пушкин, Лермонтов и Блок.

Считает серебро Иуда,

Но мелким бесам невдомёк:

Россию не сломить, покуда

Есть Пушкин, Лермонтов и Блок!

1994

Эпиграммы

Еще один

Услышишь интервью с Явлинским —

Умен, речист, до дела яр!

И лишь при рассмотренье близком

Поймешь: еще один Гайдар…

Правозащитник

С врагами России всегда в унисон —

Замызганный правозащитный клаксон.

Непотопляемый

Шторм не опасен бригантине —

Хоть волны хлещут через край.

Не тонет и Сергей Шахрай,

Но по совсем другой причине!

Загадка

Что такое Хакамада?

Голос, пудра и помада…

Письмо другу Козыреву

«…Трудно в подполье. Зубы сцепи

И борись с этим русским зверьем!

Дорогой Андрей, потерпи!

Скоро мы тебя заберем…»

Обыкновенная история

Был президенту предан.

Был президентом предан.

Кто президенту верен,

Закончит так, как Ерин…

Общественница

В парламенте, в фондах, в правленьях

Засела…

Что скажешь о ней?

Есть женщины в русских селеньях

Гораздо умней и честней…

Премьер

Мне чья-то запомнилась фраза:

«Россия такая страна,

Где можно при помощи газа

И муху раздуть до слона!»

Волкогонов

От словоблудья генерал,

Морочащий народ.

При коммунистах в меру врал.

Теперь без меры врет.

Приставкин

Всю жизнь боролся так и сяк

За место посытней:

В литературе — середняк.

В политике — лакей!

Е. Киселев

В раздумье и с большим трудом

Подводит он «Итоги».

Наверно, думает о том,

Как будет делать ноги…

Миша

Болтать до смерти не устанет!

Лукав, бездарен, жалок, но

Из-за таких Россия станет

Размерами с его пятно…

Негоция

Где был вчера бассейн «Москва»,

Сегодня лепят храм…

Что, городская голова,

Ты отмываешь там?

Вопросы собаководства

Меж демократических щенков

Самый беспородный Юшенков…

Актуальная мистика

В железных ночах Ленинграда

С суровым мандатом ЧК

Шел Киров. Ему было надо

Отправить в расход Собчака…

Политолог

Укажут сверху — и он, поверьте,

Докажет пользу голодной смерти!

Дирижер

У сварливой супруги на помочах,

Но зато демократам — опора.

Либерал с лицом Ростроповича

И душой гастролера…

Разговор Чубайса и Явлинского

— Ты скажи, друг милый Гриша,

У тебя какая крыша?

— Много лет уж, Толя, я

Под крышей Капитолия…

Гримаса истории

Знать, мы прогневили Всевышнего,

Что шлет нам таких стервецов.

Все Минина ждали из Нижнего,

А вылез какой-то Немцов…

Г. Попов

Я б со сраму смолк навеки —

Этот учит нас опять…

Эх, умеют все же греки

Нам арапа заправлять!

Клан

О нет, друзья, они не простолюдины!

Старинный род — особенная стать!

Готовы, чтобы к трону ближе встать,

Блюсти ночные царские посудины!

Дободался

Просто было на бумаге:

Все — сексоты да ГУЛАГи…

Знай — бодай врага!

А вернулся на руины —

Лишь схватился за седины…

Зря сточил рога!

Лицо канала

Папаша в «Политиздате» орудовал.

Сын вырос — и тоже теперь при политике…

Таких называли всегда «лизоблюдами»,

Теперь их зовут — «аналитики»!

1990-е

Совдепия

Ренэ Герра

Бедный Дельвиг умер, затравленный:

Бенкендорф Сибирь посулил.

Бедный Горький умер, отравленный:

Сам Ягода яду подлил.

Слёзы жертв до сих пор не высохли.

И теперь, кого ни спроси:

При царях ли, при коммунистах ли

Хорошо не жилось на Руси.

Как и вы, ненавижу цепи я.

Но нельзя жить, отцов кляня!

То, что вы называли «Совдепия»,

Это Родина для меня…

2010

Курортные стихи

На зло международным пидарасам

Обдумывая новую главу,

Я отпускным, неторопливым брассом

Вдоль берега болгарского плыву.

И размышляю: «Зря смеетесь, гады!

Ещё не кончен вековечный спор.

Ещё мы доберёмся до Царьграда

И вычерпаем шапками Босфор!

2011

Стансы

Ночью снова думал о России!

Как тысячелетнее дитя,

Развели державу, раструсили,

Погремушкой гласности прельстя!

Бал у нас теперь свобода правит.

И закон начальству не указ!

Если надо, разбомбим парламент.

Если можно, усмирим Кавказ.

Депутаты — в розницу и оптом.

Был генсек, теперь дуумвират.

Почему мы разбиваем лоб там,

Где другие на своём стоят.

Отчего — то вправо мы, то влево,

То до основанья, то с нуля.

Вот у англичан есть королева.

Может, нам царя иль короля?

Он от слёз удержится едва ли,

Оглядев развалины Руси.

Боже правый, всё разворовали!

Хоть святых последних выноси!

Вместо субмарин — буржуев яхты.

Вместо танков — «меринов» стада.

Где рекорды, доблестные вахты?

Где герои честного труда?

Где самоотвержцы, что готовы,

Русь храня, остаться неглиже?

Где наш Минин? Вместо Третьякова

Вексельберг с яйцом от Фаберже!

Для того ль на Прохоровском поле

Плавилась броня и дым чадил,

Чтоб теперь на Куршавельской воле

Прохоров с девчонками чудил?

Как же ты, страна, такою стала?

Где стихи? Кругом один центон!

Всюду вышибалы да менялы

Да зубастый офисный планктон.

По фигу и город, и село нам.

Космос до звезды. Но там и тут

От Рублевки и до Барселоны

Замки новорусские растут.

Олигархам что мои просторы?

Жить в России им не по нутру.

Для таких Отечество — офшоры.

Дети в Итон ходят поутру.

Им плевать, что кончатся однажды.

Нефть и газ. Что дальше? Кто смекал?

Будем усыхающим от жажды,

По трубопроводу гнать Байкал?

Вся страна давно пошла на вынос.

А Сибирь сбегает за Урал.

За стеной кремлёвской верят в бизнес.

Я не верю — чёрт его побрал!

Закладные, взятки и откаты.

Из ментовки не уйдёшь живым.

Тройка-Русь, остановись, куда ты?

Там уже не ездят гужевым!

Прёт Китай, как из бадьи опара.

Где на вызов времени ответ?

Окромя позора и пиара,

Ничего за целых двадцать лет!

Нет, не маслом — кровушкой картина:

Лес горит и тонет теплоход,

Рухнул дом и треснула плотина

И опять разбился самолёт.

Сорняки на плодоносных пашнях,

Вдоль шоссе продажные «герлы».

Кто мы? Где мы? На кремлёвских башнях.

Вперемешку звёзды и орлы.

И живём мы без идеологий,

Чтобы не задуривать башку,

Верим только нанотехнологий

Маленькому шустрому божку.

Видим только, сердцем индевея,

Как теснит подсолнушки попкорн,

Как национальная идея

Хохмачам досталась на прокорм.

Как экран чернухой забесили.

Как лютуют Эрнст и кич его.

До утра я думал о России…

Так и не придумал ничего.

2011

С китайского

О нет, не может клоун суетливый

С лиловой нарисованной улыбкой

Работать укротителем медведя!

И выключил я глупый телевизор,

Где снова угрожал Москве Обама.

2014

«Без паспорта жил Паниковский…»

Без паспорта жил Паниковский,

Немытый, смешной старикан.

А Познер совсем не таковский:

Живет с паспортами трех стран.

На Западе в тихой канаве

Сидел бы, как старый гундяй,

У нас же на Первом канале

Дает он Кремлю нагоняй.

И лысиной модной блистая

(Как мыслями кто-то иной)

Он щурится, «пиплу» вдувая,

Что нам «не свезло» со страной.

«Снова доллар жирнее…»

Снова доллар жирнее,

Снова евро дороже.

Что, банкир стал беднее?

Не заметно по роже…

Украинской поэтессе, написавшей: «Никогда мы не будем братьями…»

Эх, дурашка ведомая —

Рот обиженной гузкой.

Коль такая «свидомая»,

Что ж рифмуешь по-русски?

Обложив нас проклятьями,

Млеешь перед европами…

Не хотите быть братьями,

Оставайтесь холопами!

Смерть карикатуристов

Кошмар на улице Парижа:

Сирены, выстрелы, разлад…

И опускает нос всё ниже

Нелепый президент Олланд.

Мне жаль тех карикатуристов!

Ирония — высокий дар.

За злую шутку — смертный выстрел…

Несоразмерный гонорар!

Я сам смешлив. И так занятно

Втыкать сарказма остриё

Во всё, что чуждо, непонятно,

Что по природе не твоё.

Да будет нам та кровь уроком.

Уймись, веселый ум, остынь!

Не потешайся над пророком

И не осмеивай святынь…

2014

Партнерам России

Зачем анафемой грозите вы России?

А. С. Пушкин,

«Клеветникам России».

Я стою на трибуне парада

Как соратник, а не ротозей.

Справа — красной гробницы громада.

Слева — славы имперской музей.

Эта площадь хранит отпечатки

Победительных майских шагов,

И вослед им гремит по брусчатке

Поступь праздничных сводных полков.

Их движение неудержимо.

Содрогаются стекла окрест.

И во славу российского Крыма

Марш «Славянки» играет оркестр.

Мимо с предупредительным гулом

Проплывает родная броня,

И своим мироточащим дулом

Танк новейший глядит на меня.

Промелькнули в нижайшем полете

Истребители.

Головы вжав,

Перешептываются в заботе

Атташе надоевших держав.

Эта мощь рождена не для страха.

Для покоя.

И помня о том,

Как дымились оглодки рейхстага,

Не грозите нам черным перстом!

«Вдали от родимых рельефов…»

Вдали от родимых рельефов

И духоподъемных глубин,

До теплого моря доехав,

Я снова один на один

С Отчизной — земной и небесной,

С Исусом, что неумолим,

И с русским загадочным бесом —

Соавтором давним моим.

«Сели с другом. Взяли по сто грамм…»

Сели с другом. Взяли по сто грамм.

Выпили, немного закусили.

И пошли бы тихо по домам,

Если бы мы жили не в России.

Ну а дома все нехорошо.

Слева — в челюсть на второй минуте.

Я бы из семьи давно ушел,

Если бы в Кремле сидел не Путин.

Утро, как заплеванный вокзал.

На меня супруга смотрит криво.

Я бы к люстре петлю привязал,

Если бы не возвращенье Крыма!

Дорогая пропажа

В большом искусстве страшная утрата!

Когда музей закрылся на обед,

Украли раму с «Черного квадрата» —

Позарился преступник на багет.

К несчастью, вор был не искусствовед…

Молодым писателям

Даром мы юность потратили,

К черновику наклонясь.

Ах, молодые писатели,

Вы не похожи на нас!

Как плодовито-отзывчивы

И коллективно-новы,

Как на зоилов обидчиво

Стаей бросаетесь вы!

И потешаясь над букою,

Вросшим в свой письменный стол,

Вы за фуршетного «Букера»

Смените племя и пол.

В кайф вам тусить и пиариться

Да в Интернете галдеть.

С вами тягаться — запариться,

Лучше в тени посидеть,

Слушая, как вы из «ящика»

Властных язвите жучил.

Вроде, почти настоящие…

Кто б вас писать научил!

Программа оппозиции

Мы создаем Кремлю проблемы

За то, что сами не в Кремле мы!

Часть пятая

«ИДУ НА ВЫ!»

О неприличной журналистике

А в заключение книги я решил продемонстрировать читателям, что жанр интервью чрезвычайно амбивалентен и даже временами опасен, если журналист с диктофоном относится к тебе с предубеждением. Тогда его, задним числом отточенные вопросы будут умны, а твои ответы глупы. Делается это просто, ведь вырывая из контекста беседы какие-то отдельные фразы, неудачные или неточные выражения, которыми всегда изобилует устная речь, пристрастно их комментируя и интерпретируя, можно любого выставить недотепой. А ведь как это приятно с помощью нехитрых манипуляций изобразить болваном своего идейного или литературного врага! Именно для того, чтобы избежать такой журналистской отсебятины, существует практика «визирования», когда интервьюируемый читает текст и определяет, соответствует ли он тому, что было сказано, или же корреспондент по неопытности, а может, зловредности исказил беседу. Когда интервью завизировано, оно идет в печать.

Однако бывает и по-другому. Именно так получилось у меня с неким литератором по фамилии Никонов. Его направила ко мне главный редактор газеты «СПИД-инфо» Ольга Белан, чтобы он побеседовал о моей новой пьесе «Женщины без границ», поставленной в Театре сатиры. Однако разговор пошел совсем о другом. Получив от Никонова текст интервью, Белан удивилась, сказав, что знает меня много лет, и Поляков такой чепухи наговорить просто не мог. И отказалась печатать интервью в том виде, отправив мне его на «визу». Прочитав текст, очень удивился и я, так как в разговоре с Никоновым в тупик и впросак все время попадал как раз он, а не я. В интервью же все было с точностью до наоборот. Я по памяти восстановил лукаво опущенные журналистом мои аргументы и соображения, завизировал, вернул по электронной почте автору, предупредив: интервью должно печататься только в таком виде или не печататься вообще! Каково же было мое удивление, когда в уважаемой мной «Новой газете» вышел первоначальный, не подписанный мной текст. Вот он, читатель!

Юрий Поляков не любит Америку и педерастов

Писатель Поляков уже несколько лет трудится в «Литературной газете» главным редактором. С его приходом газета резко изменила курс — если раньше она активно рулила влево, то теперь плывет в противоположном направлении — в сторону реального славянофильства и конкретных духовных ценностей.

Первый же газетный материал, на который упал мой глаз в кабинете главного, был полосной статьей об обряде крещения и о людях, которых «судьба привела в лоно церкви замаливать грехи». Скосив глаза влево, я заметил в углу икону. Перехватив мой взгляд, Поляков признался, что он активно воцерковляющийся человек, но его активность на политике газеты никак не отражается. Я поверил. А как не поверить святому человеку, который работает не корысти ради?

— Зарплата у меня очень маленькая, — поделился главный редактор, — она не идет ни в какое сравнение с зарплатами главных редакторов либеральных изданий, но я работаю не из-за денег!

…Поляков работает за идею. Идея была одна — поменять прежний «либерально-шизофренический курс газеты на объективный и полифонический». Ведь когда-то, придя в «Литературку», Поляков обнаружил страшное:

— Газета выходила с обязательной карикатурой на первой полосе, которая высмеивала уродов, населяющих Россию! Там был изображен либо пьяный, либо драный, с какой-то бабой еще… Разве могла эта карикатура рассказать о том, что делается в России и в российской литературе? А еще здесь публиковался целый круг писателей либерально-эмигрантского направления. И постмодернисты самые невразумительные.

…В общем, газета пропадала.

— И тут прийти вы и спасли ее…

— Да! Пришли и спасли — вернули в газету писателей и мыслителей. И нас сразу стала читать провинция…

…А еще писатель Поляков очень любит национальную идентичность. О ней он может говорить часами. Вся история по Полякову состоит из попыток одних государств навязать другим свою идентичность. А те сопротивляются!.. Наполеону сопротивлялись, Древнему Риму, Гитлеру. Теперь вот Америке.

— А зачем вообще нужна национальная идентичность, если транспорт ходит, мусор вывозят, а магазины полны товаров?

— Объясните мне тогда, почему маленькие народы, никогда не имевшие своей государственности, организовывают свои малые государства, которые даже не в состоянии содержать? За последние 15 лет образовалась масса мелких государств с обостренным национальным самомнением!

— Социальные психологи считают, что это подростковый комплекс малых народов, которым надо переболеть перед тем, как интегрироваться во взрослый мир. Социальная ветрянка. Пройдет без следа.

— Ничего подобного! Существуют законы этнического самосохранения. И каждый народ стремится к самосохранению — через самостоятельное государство. Какая может быть глобализация, какой единый мир, что вы! В Америке в конце 18 века был включен этнический тигель, где сплавляли нации. И почему же там теперь уже 25% населения говорят по-испански?

— Варваризация. Варвары проникают под кожу цивилизации, разрушая ее. Тигель не успевает их переплавлять, их слишком много. Именно так деградировал Рим, пока окончательно не пал.

— А кто вам сказал, что испанская цивилизация — варварская?

— А кто вам сказал, что бывает испанская цивилизация? Не бывает испанской цивилизации — так же, как не бывает испанского закона всемирного тяготения. Цивилизация — это знания и технологии. А не национальные рюшечки.

— Это абсолютно неправильно! То, что вы говорите — это вульгарный марксизм! Я так не считаю. Хотя, это все вопрос веры. И я не верю в то, что возможно глобальное слияние разных народов в единый мир.

— Почему? В конце концов, мы от одной обезьяны произошли.

— Мы произошли от разных обезьян! От кроманьонцев и неандертальцев. Раньше считалось, что более передовые кроманьонцы победили неандертальцев в ходе конкурентной борьбы. Но теперь ученые полагают, что неандертальцы не все вымерли.

— Но если мы — потомки кроманьонцев, то кто же произошел из отсталых неандертальцев?

— Сами догадайтесь, — застеснялся Поляков.

— Негры, что ли?

— Да. Это научная гипотеза. И неандертальцы никакие не отсталые. Ученые полагают, что у неандертальцев была масса свойств, которых не было у кроманьонцев. Они, например, были телепатами.

— Разве негры телепаты?

— А может быть, у них есть возможность пробуждения чего-то… Может быть, на базе черной расы произойдет мутация, и возникнет новый человек? Мы же ничего не знаем. И пока все, что происходит и происходило в истории, подтверждает мою правоту… Вы говорили о глобализации и слиянии народов. Слияние народов — двух в один — происходит с помощью слияния яйцеклетки и сперматозоида. И никак иначе.

— То есть вы верите в генетическую заданность народности? А вы про Маугли что-нибудь слышали?.. Воспитайте того же негра в России с младенчества и он будет русским. Национальность — это культурный комплекс.

— Не будет он русским! Не будет русским негр! Я читал научные книжки! Вы читали научные книжки?

— Про телепатию?

— Негр может только ассимилироваться, да и то через поколение! Значительная часть национального характера передается генетически. Это научный факт. Сейчас об этом все ученые говорят! Мироощущение и народный характер передаются генетически. У русского и американца разная биохимия, разная этническая природа.

— Вы, наверное, Америку не любите.

— А почему я должен ее любить? Когда она нам не вредит, она замечательная страна. Но она же вредит нам!

— И чем же она вам навредила? Вот лично вам.

— Лично мне? Ну-у… Я считаю, что под влиянием Америки реформы у нас в девяностых годах проводились во вред людям.

— Вы еще вспомните распад СССР и назовите это трагедией…

— Распад Союза — это трагедия.

— Почему? Ведь все его республики, где были, там и остались, никуда они не делись. Просто управляются они теперь не из единого центра в Москве, а сами по себе. Произошла децентрализация управления. И в чем тут трагедия?

— А Крым вам не жалко?

— Я могу взять билет на поезд и поехать в Крым в любой момент. Но даже этого я не делаю, потому что в Турции лучше. Нечего жалеть! Самого повода нет.

— А вот те люди, которые там живут, фактически попали в другую страну, где их заставляют быть украинцами!

— Вы хотите сказать, что украинцем быть плохо? И что вообще это значит «быть украинцем», «быть русским»?

— Быть украинцем не плохо, но нельзя стать украинцем, если ты русский. И я бы не хотел оказаться на их месте. Вас их проблемы не волнуют, вам достаточно сесть в поезд. А меня волнуют! Их заставляют учить украинский язык! Они протестуют.

— Кошмар — людей заставляют знать язык страны пребывания!.. Но почему они не хотят его выучить? А я вам скажу почему: им просто лень! Лень-матушка, конечно, вперед нас родилась, но идти под знаменем лени на баррикады — это уж слишком!..

— Переучить язык-то можно. Но сменить этническую идентичность нельзя.

— Стоп. Национальная идентичность в условиях современного города — фикция. Вот квартира, где живет человек. Вот троллейбус, на котором он едет утром на работу в офис. Вот офис с компьютером, собранным в Тайване, и с загруженной в него американской программой «Виндоус». Где в этих координатах «дом-работа-магазин» спрятана этническая идентичность? Какая разница, украинец едет в троллейбусе на работу или русский? Или вы верите, что после насильственной украинизации изменится троллейбус?

— А будут и другой троллейбус, и другой дом, и магазин! Голубенький троллейбус развалится, сменится другим…

— То есть русские идут на баррикады против Украины, чтобы им не меняли старые троллейбусы новыми!.. Слушайте, вот вы, как патриот, наверное, хотели бы, чтобы Россия была такая же могучая, как Америка?

— Я бы даже хотел, чтобы она была еще могучее!

— Но тогда бы нас точно так же не любили, как Америку. И какой-нибудь иностранный дядя ругал бы сейчас Россию.

— Ну и ради бога! Пусть глумятся, как хотят.

— То есть вы хотите заменить одного дракона другим?

— Нет. Я хочу, чтобы Россия была самодостаточным, мощным государством, которое развивается, как само считает нужным.

— Совсем недавно Бари Алибасов метко заметил, что о величии мечтают только отсталые страны… А в развитых люди просто живут и получают удовольствие.

— Уверяю вас: даже в Люксембурге есть люди, которые мечтают о том, чтобы Люксембург стал самостоятельным и исторически значимым государством.

— Что-то я не слышу голосов о великой Швейцарии или великом Люксембурге от моря до моря. Или вы хотите сказать, что любая европейская страна мечтает о великой себе?

— Конечно! Я уверен, что есть великодержавные люксембуржцы! Вот и Россия сейчас возвращается к традиционным для себя формам сильного государства во всех сферах деятельности. И ничего страшного в этом нет! Франция и Германия, где государство пронизывает все поры общества, не боятся этого, а нам чего стесняться?

— Вы хотите сказать, что Германия и Франция, которые критикуют путинскую Россию за откат от демократии, на самом деле еще более авторитарные государства?

— Да они круче гораздо! У них журналист не может позволить себе того, что может наш!

— То есть со свободой слова у нас в стране все в порядке?

— О чем вы говорите, конечно!

— А с другими свободами? Со свободой шествий, например… Вы, наверное, ярый противник проведения гей-парада в Москве?

— Разумеется. Конечно, я против! Зачем то, что является маргинальным проявлением человеческой природы, выпячивать? Ну, давайте еще устроим гей-парад каких-нибудь… А если завтра захотят устроить шествие люди с родовыми травмами? Тоже разрешать?

— Ни хрена себе! Инвалидов, значит, тоже нужно ущемить в конституционных правах? То есть больным ДЦП, слепым, колясочникам, глухим нужно запретить обращать внимание на себя с помощью митингов и шествий?

— Пусть они живут своей жизнью, у них есть свой спорт, свои клубы — пусть там они… Но парады по центру Москвы им проводить не нужно. Парады по центру столицы должны вселять в людей веру в здоровое начало! Человечество старается ориентировать людей — в том числе и с помощью красочных шествий — на норму, а не на отклонение от нее. Это вам не Европа! У нас не будут ходить ни фашисты, ни педерасты. Я категорически против!

— Однако гомосексуализм — модная тема. Сейчас многие писатели уделяют самое пристальное внимание теме однополых отношений.

— Я тоже уделяю! Вот вы даже не знаете, а у многих вызвало чувство неприятия то, что в моей пьесе «Женщины без границ» довольно серьезно затронута лесбийская тема. Мне даже звонил Меньшов, который был на премьере, и высказывал недовольство. Он посчитал, что это лишнее и отталкивает зрителя от героини. Что ж, он имеет право на такую точку зрения. Тем не менее, лесбийская тема в этой пьесе у меня если не главная, то одна из самых значительных. Так что, несмотря на свой консерватизм, я не чужд веяниям времени!

…Это правда. Писатель Поляков много пишет о межполовых вопросах. В его пьесах постоянно кто-то разводится или обсуждает возможность развода. И это неспроста!

— Я женат больше 30 лет — и у меня было много кризисных ситуаций в семейной жизни. И у моих друзей тоже. Только они поменяли жен, а я нет. Я понял, что каждый человек переживает несколько браков в жизни. Но есть люди, которые умеют из одного брака плавно переходить в другой, не меняя жену или мужа.

— А почему вы решили жену не менять?

— Ничего я не решил. Решают как раз поменять. А если наоборот, то…

— …то не решаются поменять. Вы, я вижу, поменять жену так и не решились. Почему?

— Я просто не задумывался над этим, у меня вопрос так не стоял… Но зато во многих моих спектаклях исследуется вопрос прочности брака, возрастных кризисов и испытания прочности семьи внезапно привалившими деньгами. Когда к человеку приходят деньги, он часто полностью меняет жизнь. И жену тоже. Это подробно описано в моих романах «Грибной царь», «Замыслил я пробег», «Хомо эректус». Последний, кстати, самый посещаемый в Москве спектакль, потому что его играют 4–5 раз в месяц в зале на 1200 мест! Моя пьеса собирает даже больше, чем чисто коммерческая пьеса «Влюбленный таксист». Я получаю неплохие проценты со сборов!..

Вы только обязательно запишите вот что… У меня в Москве сейчас идет пять пьес. Две в Художественном театре им. Горького, одна в театре Рубена Симонова и две в Театре сатиры. Я один из самых востребованных современных драматургов. У меня «Козленок в молоке» 500 раз уже поставили! Аналогов нет. И по всей стране у меня идет очень много спектаклей. В Кирове вот я был недавно на премьере, в Рязани… Я сегодня единственный драматург, который пишет социально-нравственную острую комедию. Никто так не может. Пишут или постмодернистскую или бесконечные перелицовки «Чаек», «Дядь Вань», «Трех сестер»… Мне вообще непонятно, зачем это делается. Я к Акунину вообще с уважением отношусь, но мне непонятно, зачем человек в 50 лет пишет перелицовку «Чайки»! Перелицовкой классики мы, молодые поэты, занимались в 20 лет, когда шло собственное становление. А когда человеку скоро о смерти будет нужно думать, а он пародирует Чехова, стоит спросить: чего ты вообще делаешь в литературе.

Вот я вам еще свою книгу сейчас дарю. Это книга — избранные цитаты из моих произведений… Погодите, не убирайте, я сейчас распишусь на ней.

А теперь перед вами текст, мной исправленный в соответствие с содержанием беседы и завизированный. Полагаю, читатель сразу заметит, что именно он по стилю, логике, аргументации как раз и соответствует всем тем интервью, которые помещены в этой книге. Впрочем, прочтите и убедитесь!

«Я против таких парадов — и гейских, и фашистских!»

Писатель Поляков уже несколько лет трудится в «Литературной газете» главным редактором. С его приходом газета резко изменила курс — если раньше она активно рулила влево, то теперь плывет в противоположном направлении — в сторону реального славянофильства и конкретных духовных ценностей.

Первый же газетный материал, на который упал мой глаз в кабинете главного, был полосной статьей об обряде крещения и о людях, которых «судьба привела в лоно церкви замаливать грехи». Скосив глаза влево, я заметил в углу икону. Перехватив мой взгляд, Поляков признался, что он активно воцерковляющийся человек, но его активность на политике газеты никак не отражается. Я поверил. А как не поверить святому человеку, который работает не корысти ради?

(Первые же строчки интервью, по-журналистски называющиеся «врезом», требуют комментария. Как догадывается читатель, я, конечно, не перехватывал, словно виноватый школьник, взгляд сурового интервьюера Никонова, явно не уважающего славянофилов и православных. И тем более я не признавался ему в «активном воцерковлении». Наоборот, г. Никонов буквально с порога стал допытываться, что за икона в углу, не оскорбляет ли она иноконфессиональных сотрудников ЛГ, верующий ли я сам. Чтобы уйти от сложной для меня религиозной темы, которую с чужими никогда не обсуждаю, я ответил, что, мол, встал на путь воцерковления и предложил поговорить о моей премьере в театре Сатиры. Тут журналист, видимо, окончательно осознал, что перед ним неприятель, и напрямки спросил, какая у меня зарплата?)

— Зарплата у меня не идет ни в какое сравнение с зарплатами главных редакторов либеральных изданий, но я работаю в отличие от них не из-за денег. Скорее, за идею.

…Поляков работает за идею. Идея была одна — поменять прежний «либерально-шизофренический курс газеты на объективный и полифонический». Ведь когда-то, придя в «Литературку», Поляков обнаружил страшное:

— …Газета выходила с обязательной, глумливой первополосной карикатурой, высмеивающей уродов, якобы населяющих Россию. Среди авторов остался узкий либерально-эмигрантский круг. Да еще убогий постмодернизм. Тираж упал ниже 20 тысяч… И продолжал падать, ибо то, что происходит в резервации непуганых либералов, мало кому интересно.

— И тут прийти вы и спасли ее…

— Да! Пришли и спасли — вернули в газету писателей и мыслителей. И нас сразу стала читать провинция, в несколько раз вырос тираж… Или для вас это значения не имеет?

…А еще писатель Поляков очень любит национальную идентичность. О ней он может говорить часами. Вся история по Полякову состоит из попыток одних государств навязать другим свою идентичность. А те сопротивляются! Наполеону сопротивлялись, Древнему Риму, Гитлеру. Теперь вот Америке.

— А зачем вообще нужна национальная идентичность, если транспорт ходит, мусор вывозят, а магазины полны товаров?

— Зачем? Если не нужна, тогда объясните мне, почему Югославия, где и транспорт ходил, и мусор вывозили, и в магазинах все было, раскололась на несколько государств, да еще с такой кровью?! Почему маленькие народы, никогда не имевшие собственной государственности, Эстония, к примеру, организовывают свои государства, которые они даже не в состоянии содержать?

— Социальные психологи считают, что это подростковый комплекс малых народов, которым надо переболеть перед тем, как интегрироваться во взрослый мир. Социальная ветрянка. Пройдет без следа.

— Ну и кто переболел? Чехословакия распавшаяся? Германия воссоединившаяся? Назовите! Кто? Молчите… Существуют законы этнического самосохранения, и они всегда противостоят тенденциям глобализации, не важно в каком виде эта глобализация осуществляется. В виде Римской латинской империи, Священной Римской империи, Наполеоновской империи, Гитлеровской Европы или Объединенной Европы… Иначе бы шотландцы и ирландцы не бились за независимость до сих пор, а спокойно стали бы англичанами. Но они не стали… В Америке в 18 веке включился могучий этнический тигель, плавильный котел. Почему же там теперь 25 процентов говорят по-испански, а остальные — американцы только в офисе, а дома — англосаксы, индусы, китайцы и т. д. Ответьте?

— Варваризация. Варвары проникают под кожу цивилизации, разрушая ее. Тигель не успевает их переплавлять, их слишком много. Именно так деградировал Рим, пока окончательно не пал.

— А кто вам сказал, что испанская цивилизация варварская? Они «Дон Кихота» в подлиннике читают. И Рим пал именно потому, что не смог навязать свою идентичность, например, кельтам или евреям. Или вы думаете, иудеи, народ Библии, бунтовали против римской власти, потому что были варварами и не понимали прелестей имперского глобализма?

— А кто вам сказал, что бывает испанская цивилизация? Не бывает испанской цивилизации — так же, как не бывает испанского закона всемирного тяготения. Цивилизация — это знания и технологии. А не национальные рюшечки.

— Это абсолютно неправильно. То, что вы мне говорите, это — классический вульгарный марксизм на уровне рабочего кружка: мол, если производственные отношения и орудия труда похожие — то и цивилизация одна и та же. Инки и египтяне строили пирамиды, но это совершенно разные цивилизации. И сегодня: есть цивилизация китайская, есть европейская, есть мусульманская, хотя все они могут пользоваться, скажем, японскими технологиями. Впрочем, я вижу, вы не согласны. Что ж, тогда будем считать это вопросом веры. И я не верю в слияние всех народов в единый мир. Вы, кстати, не привели мне ни одного примера такого слияния. Я же обратные примеры вам привел, но чужие доводы вы, явно, не воспринимаете…

— Почему? В конце концов, мы от одной обезьяны произошли.

— Мы произошли от разных обезьян. Об этом пишут теперь даже в книжках для детей. Но я думаю, вы благополучно пропустили период чтения, сразу занявшись журналистикой. Докладываю вам: современный человек произошел от кроманьонцев и неандертальцев, именно это в результате тысячелетнего этногенеза и определило расовые различия. Раньше считалось, что передовые кроманьонцы победили неандертальцев, и те вымерли, не оставив потомства. Наука доказала: это не так. Оставили и очень значительное потомство.

— Но если мы — потомки кроманьонцев, то кто же произошел из отсталых неандертальцев?

— А вы уверены, что вы потомок передового кроманьонца? Может, сами догадаетесь, кто произошел от неандертальцев?

— Негры, что ли?

— Почему же только негры? Или вы знаете только две расы — черная и белая? Это называется черно-белое мышление. Рас гораздо больше. Читайте книжки, прошу вас! К тому же, неандертальцы никакие не отсталые. Ученые полагают, что у них была масса свойств, неведомых кроманьонцам. Телепатия, например…

— Разве негры телепаты?

— Да что ж вас на неграх-то замкнуло? Взгляните на Кондализу Райс! Какая же она отсталая? Вообще, есть гипотеза, что мутация человечества, которая позволит ему выйти на новый уровень, произойдет именно на базе небелых рас. Обидно, да что поделаешь. А слияние народов, к вашему глобалистическому сведению, происходит с помощью слияния яйцеклетки и сперматозоида. И никак иначе…

— То есть вы верите в генетическую заданность народности? А вы про Маугли что-нибудь слышали?.. Воспитайте того же негра в России с младенчества и он будет русским. Национальность — это культурный комплекс.

— В это, между прочим, верит вся современная генетика. И негр русским никогда не будет, он вырастет россиянином. Скажите грузину, родившемуся, выросшему в Москве, даже не говорящему по-грузински, что он — армянин, можете получить в глаз. Принадлежность к тому или иному сообществу — это, действительно, культурный комплекс, а национальность — это прежде всего гены, кровь. Мироощущение и национальный характер человек получает в значительной мере с кровью предков. Надеюсь, вы знаете, что даже алкоголь на представителей разных рас действует по-разному. У русского и американца, даже белого, разная этническая природа, разная биохимия. Это нормально. Что же в этом плохого?

— Вы, наверное, Америку не любите?

— Ясно: в огороде бузина, а в Киеве дядька. А почему я должен ее любить? Она не женщина. Когда она нам не вредит, страна как страна, даже хорошая. Но она, к сожалению, нам частенько вредит…

— И чем же она вам навредила? Вот лично вам.

— Навредить моей стране — значит, навредить и лично мне. Я думаю, именно под влиянием Америки, которой беспрекословно подчинялись младо-реформаторы вроде Гайдара, вместо реформ у нас случился погром собственной экономики. Кстати, тот же Бжезинский и не скрывает, что все это продуманная, весьма затратная подрывная акция. А вы и не знали? Про это даже в газетах писали…

— Вы еще вспомните распад СССР и назовите это трагедией…

— А что, для вас это комедия? Распад Союза — трагедия, причем кровавая… И иронизировать тут не над чем!

— Почему? Ведь все его республики, где были, там и остались, никуда они не делись. Просто управляются они теперь не из единого центра в Москве, а сами по себе. Произошла децентрализация управления. И в чем тут трагедия?

— Нет, они не сами по себе. Да, управляются теперь не из Москвы, а из города, находящегося в другом полушарии. Да, республики остались на своих местах, в том числе и на тех, которые никакого отношения к ним никогда не имели. Крым, например… А русские, которые жили там веками, оказались на положении людей второго сорта. Или вам на это наплевать?

— Я могу взять билет на поезд и поехать в Крым в любой момент. Но даже этого я не делаю, потому что в Турции лучше. Нечего жалеть! Самого повода нет.

— А почему японцы, которые могут взять билет и полететь на северные территории, требуют их возвращения? Почему западные и восточные немцы, которые могли бы ездить друг к другу на электричках, объединились, нанеся себе серьезный экономический урон? Почему турки оккупируют половину Кипра, хотя могли бы ездить туда на отдых? Вы снова смотрите на ситуацию с точки зрения вульгарного позитивиста. Все гораздо сложней. И русскому, который всегда жил на русской земле (это называлось Юг России) не нравится, когда его родной язык запрещают и стараются сделать из него украинца…

— Вы хотите сказать, что украинцем быть плохо? И что вообще это значит «быть украинцем», «быть русским»?

— Вы плохо слышите? Разве я сказал, что украинцем быть плохо? Я сказал: плохо, когда из русского делают украинца. Закрывают русские школы, навязывают украинский язык вместо русского…

— Кошмар — людей заставляют знать язык страны пребывания!.. Но почему они не хотят его выучить? А я вам скажу почему: им просто лень! Лень-матушка, конечно, вперед нас родилась, но идти под знаменем лени на баррикады — это уж слишком!..

— Страна пребывания это Турция, куда вы приехали отдохнуть. А Украина страна, в которую в результате исторического зигзага вошли земли, традиционно заселенные русскими. Вы знаете, что в Финляндии шведов менее десяти процентов, но шведский язык там государственный: все вывески и вещание на двух языках… А на Украине русских — без малого половина. Но русский язык там не только не государственный, он третируется, искореняется. Язык можно выучить, а сменить идентичность — совсем другая история…

— Стоп. Национальная идентичность в условиях современного города — фикция. Вот квартира, где живет человек. Вот троллейбус, на котором он едет утром на работу в офис. Вот офис с компьютером, собранным в Тайване, и с загруженной в него американской программой «Виндоус». Где в этих координатах «дом-работа-магазин» спрятана этническая идентичность? Какая разница, украинец едет в троллейбусе на работу или русский? Или вы верите, что после насильственной украинизации изменится троллейбус?

— Что значит «стоп»? Следите за собой! Это вы ко мне пришли и это вы у меня берете интервью, а не наоборот… Все изменится: и троллейбусы, но главное — люди.

— То есть русские идут на баррикады против Украины, чтобы им не меняли старые троллейбусы новыми!..

— Вы все свалили в кучу. Мы говорим на разных языках. Да, со временем изменится и троллейбус, и дом, и магазин. Средняя Азия, например, за пятнадцать лет очень изменилась, и не в сторону общечеловеческих ценностей. Но самое главное в том, что, выйдя из общего троллейбуса, один современный горожанин пойдет в храм, второй в мечеть, третий в синагогу, четвертый на сходку сайентологов. А ведь все они пользуются одним и тем же «Виндоусом»! И если это не идентичность, то что же тогда? И если все так просто, то почему на Западной Украине униаты отбирают церкви у православных? Троллейбус-то у них для всех пока одинаковый?

— Слушайте, вот вы, как патриот, наверное, хотели бы, чтобы Россия была такая же могучая, как Америка?

— Я вижу, вы относитесь к тому типу людей, которые считают слово «патриот» бранным. Я отношусь к противоположному типу и хочу, чтобы Россия была еще могучее, чем Америка.

— Но тогда бы нас точно так же не любили, как Америку. И какой-нибудь иностранный дядя ругал бы сейчас Россию.

— А они и так ругают. Ругали в 17-м веке, 19-м веке, перед революцией, после революции. Ругали даже в 90-е, когда мы дышали на ладан. Теперь, правда, ругают крепче. И это обнадеживает.

— То есть вы хотите заменить одного дракона другим?

— Драконы. Шарманщики. Фонарщики. Типичный либеральный набор. Я хочу, чтобы Россия была самодостаточным, мощным государством, которое развивается так, как считает нужным.

— Совсем недавно Бари Алибасов метко заметил, что о величии мечтают только отсталые страны… А в развитых люди просто живут и получают удовольствие.

— Конечно, «СПИД-инфо» не «Вопросы философии», но не надо все же читателей «СПИД-инфо» опускать до уровня меткого Алибасова. Какие отсталые страны? Опомнитесь вместе с Бари! Все выступления Буша начинаются и заканчиваются словами о величии Америки. Вся выборная кампания Саркози была построена на призывах вернуть Франции былое величие. Уверяю вас, даже в Люксембурге есть люди, которые мечтают о том, чтобы Люксембург стал исторически значимым государством…

— Что-то я не слышу голосов о великой Швейцарии или великом Люксембурге от моря до моря. Или вы хотите сказать, что любая европейская страна мечтает о великой себе?

— Конечно! Я уверен, что есть «великодержавные люксембуржцы»! Вы их просто не знаете. А России давно пора возвращаться к традиционным формам сильного государства во всех сферах. И ничего страшного в этом нет! Франция и Германия, где государство пронизывает все поры общества, не боятся этого, а нам чего стесняться?

— Вы хотите сказать, что Германия и Франция, которые критикуют путинскую Россию за откат от демократии, на самом деле еще более авторитарные государства?

— По сравнению с нами? Конечно! У них государственная дисциплина такая, что не забалуешь, а их пропаганде даже советский агитпроп позавидовал бы, не говоря о сегодняшних наших эфирных разгильдяях. Пример же они берут с Америки, где за неправильное понимание бомбежек Югославии или оккупации Ирака журналистов просто выгоняли с волчьим билетом на улицу. Приведите мне подобные примеры из российской жизни? Ну, хоть одного оголтелого русофоба, приветствовавшего в свое время чеченских террористов, выгнали из профессии? Ну? Что же вы молчите? Никого…

— То есть со свободой слова у нас в стране все в порядке?

— О чем вы говорите, конечно! Достаточно взглянуть на вас…

— А с другими свободами? Со свободой шествий, например… Вы, наверное, ярый противник проведения гей-парада в Москве?

— Опять в огороде бузина… Разумеется, против! Секс — дело интимное. Я даже против парада гетеросексуальных пар. А то, что является маргинальным, неестественным проявлением человеческой природы, и вообще выпячивать незачем. А если завтра на Красной площади захотят с победными флагами продефилировать люди с чудовищными родовыми травмами?

— Ни хрена себе! Инвалидов, значит, тоже нужно ущемить в конституционных правах? То есть больным ДЦП, слепым, колясочникам, глухим нужно запретить обращать внимание на себя с помощью митингов и шествий?

— Классический пример передергивания смыслов, кстати, главный прием нынешней журналистики. Мы говорим о парадах, а не демонстрациях. Парад — это не шествие с целью привлечь внимание к своим больным проблемам, например, к отсутствию в общественных зданиях пандусов для инвалидных колясок. Парад — это торжественная демонстрация своей победы. А кого победили геи? Естественные, детородные способы интимной близости? Пока, слава Богу, не до конца победили… Ну, и нечего им устраивать парады в центре Москвы. Парад должен вселять в людей веру в здоровое начало, в норму, а не в отклонение. У геев есть своя субкультура, свои клубы, сообщества, влиятельное лобби в искусстве, журналистике, политике, их никто не преследует, спасибо демократии. Но с Европы брать тут пример не следует. Там ведь не только парады геев, но и парады фашистов. Я против парадов — и фашистских, и гейских…

— Однако гомосексуализм — модная тема. Сейчас многие писатели уделяют самое пристальное внимание теме однополых отношений.

— Если бы вы, прежде чем идти ко мне, поинтересовались хотя бы содержанием моей пьесы «Женщины без границ», премьера которой прошла недавно в Театре сатиры, вы бы знали: в ней довольно серьезно затронута лесбийская тема. Кстати, это многим не понравилось… Например, моему давнему товарищу режиссеру Меньшову. Возможно, он и прав. Но, увы, при всем своем консерватизме я не чужд веяниям времени…

…Это правда. Писатель Поляков много пишет о межполовых вопросах. В его пьесах постоянно кто-то разводится или обсуждает возможность развода. И это неспроста!

(Ни в одной моей пьесе никто не разводится, лишь в «Левой груди Афродиты» героиня возвращается к своей первой любви. Далее Никонов с той же дотошностью, с какой выпытывал размеры моей зарплаты, стал интересоваться моим семейным положением и кризисами моего брака. — Ю.П.)

— Я женат больше 30 лет — и у меня было много кризисных ситуаций в семейной жизни. У моих друзей тоже. Только они поменяли жен, а я нет. Я понял, что каждый человек переживает несколько браков в жизни. Но есть люди, которые умеют из одного брака плавно переходить в другой, не меняя жену или мужа.

— А почему вы решили жену не менять?

— А вы почему не поменяли?

— Моя жена мне нравится…

— А моя — мне. И давайте на этом закончим семейную тему. Если же она вас так интересует, отсылаю к моим книгам «Возвращение блудного мужа», «Замыслил я побег…», «Грибной царь». Там много о семейных коллизиях. Кстати, когда главный редактор «СПИД-инфо» Ольга Белан, в отличие от вас читавшая мои книги и смотревшая мои пьесы, просила меня об интервью для этого издания, то речь шла именно о моей литературной работе. Но вас почему-то интересуют только мои политические взгляды, доходы и личная жизнь. И чтобы два часа, которые я потратил, не пропали даром, запишите и донесите, пожалуйста, следующую информацию до взыскательных читателей «СПИД-инфо». Итак: у меня в Москве сейчас идет пять пьес: две в «Сатире», две во МХАТе, одна в театре имени Рубена Симонова — «Козленок в молоке», который сыгран уже более 300 раз. «Хомо эректус» в «Сатире» — самый посещаемый спектакль в Москве. Это не самомнение, а статистика. 4–5 спектаклей в месяц и полный зал в 1200 мест. И по стране меня много ставят, на Украине, кстати, тоже… В Симферополе была премьера, в Кирове, Рязани, Кишиневе… И — не падайте! — в Лос-Анджелесе. Фактически сегодня я, наверное, единственный в России драматург, сочиняющий реалистические, социально-нравственные комедии. Это тоже не самомнение, а театральная реальность. Можете справиться у знакомых критиков…

Сейчас драматурги больше занимаются бесконечными перелицовками классики — «Дяди Вани», «Трех сестер», «Вишневого сада»… Мне вообще не понятно, зачем они это делают, ведь в реальной жизни столько интересного! Борис Акунин в 50 лет, в возрасте, когда Чехов уже умер, реформировав мировую драматургию, переиначивает «Чайку»! Свое-то где? Литературные дедушки и бабушки, которым о вечности надо бы думать, играют в пародии и дразнилки. Это какое-то странное нравственно-эстетическое заболевание… Вам не интересно? Вы хотите снова про неандертальцев и геев? Погодите, не убегайте, я вам еще книгу свою подарю, чтобы хоть знали, у кого интервью брали. Не бойтесь, она маленькая, цитатник, «Слово за слово» называется, избранные места из моих сочинений. Да не прячьте книгу-то! Дайте автограф поставлю. А то ведь никто не поверит, что я вам ее подарил…

Конечно, я не мог не упрекнуть коллег из «Новой газеты», что они вопреки журналистской этике опубликовали не завизированное интервью. Вот мое письмо Дмитрию Муратову.

Главному редактору «Новой газеты» Д. А. Муратову

Уважаемый Дмитрий Андреевич!

С недоумением прочитал в Вашей газете, в номере от 17 августа 2007 года, интервью со мной, подписанное журналистом Александром Никоновым. Чтобы мое недоумение было понятно, немного предыстории. С этим журналистом попросила меня встретиться главный редактор «СПИД-инфо» Ольга Белан, чтобы поговорить о премьере в Театре сатиры моей новой пьесы «Женщины без границ». Однако моя драматургия корреспондента явно не интересовала, вместо этого он затеял со мной общественно-политическую дискуссию, настойчиво стараясь доказать несостоятельность моих взглядов. Я дал за свою жизнь сотни интервью, но, сознаюсь, такого агрессивно-говорливого интервьюера мне встречать ранее не приходилось.

Через некоторое время, как и принято, редакция «СПИД-инфо» прислала мне интервью на визу. Читая его, я обнаружил, что текст не соответствует смыслу, а главное, духу состоявшейся беседы. Автор, задним числом усиливая свои позиции в споре, старательно, улучшил и отточил свои вопросы, добавил новые аргументы, сочинил глумливые комментарии, а мои ответы, соответственно, лукаво купировал, опуская наиболее удачные пассажи с явной целью оглупить в глазах читателя своего собеседника, а точнее — супостата.

Не прикасаясь к вопросам и комментариям г-на Никонова, я постарался привести текст в соответствие с реальной беседой и теми изменениями, которые самовольно внес в нее журналист. Я также уточнил некоторые мои устные, торопливые формулировки и привел их в соответствие с нормами письменной речи, для чего, собственно, и существует практика визирования интервью. В телефонном разговоре с А. Никоновым я высказал ему свои претензии и предупредил, что настаиваю на публикации авторизованного мной варианта, а представленный мне первоначальный текст считаю искажением нашей беседы. Он с этим согласился.

Однако г-жа Белан, получившая вместо чаемого разговора о странностях женской любви, отраженных в моих пьесах, обширную политическую дискуссию, материал печатать в «СПИД-инфо» отказалась. И тогда г-н Никонов передал интервью в Ваше уважаемое издание, но не завизированный вариант, как было условлено, а первоначальный, злонамеренно некорректный. Думаю, у меня есть право знать, в какие издания предлагается интервью, взятое у меня. Но, к сожалению, информации о том, что текст нашей беседы готовится к публикации в «Новой газете», я не получил. Ни от г-на Никонова, ни от Ваших сотрудников.

Думаю, уважаемый Дмитрий Андреевич, такое поведение явно не соответствует элементарным нормам журналистской этики. Надеюсь, мое письмо послужит предостережением тем людям, к которым может в будущем обратиться за интервью г-н Никонов. Наконец, дорожа мнением читателей «Новой газеты», прощу Вас поместить на сайте вашего издания завизированный мной текст интервью, каковой и прилагаю к письму. Умным этого будет достаточно.

С уважением, Юрий Поляков

Так и случилось. «Новая газета» напечатала фрагмент этого письма и поместила мой вариант интервью на сайте. К тому же, Д. Муратов пообещал исключить Никонова из числа своих авторов. Какова же мораль этой истории? Она проста, дорогой читатель. Допустим, есть писатель, деятель культуры или политик, которого вы всегда полагали неглупым человеком и даже считались с его мнением. И вдруг вы читаете его интервью, где он выглядит дурак дураком. Не спешите делать вывод, что он поглупел, хотя и такое случается: от успехов бывает не только головокружение, но и головокрушение… Однако вполне возможно, что этот достойный человек просто нарвался на своего Никонова…

Content

Юрий Поляков
Левиафан и Либерафан. Детектор патриотизма

Часть первая «ДЕТЕКТОР ПАТРИОТИЗМА»

Детектор патриотизма

Как я стал консерватором?

Прикол века

Левиафан и Либерафан

Немного Путина в дистиллированной воде

Не люблю иллюзий!

Косяк на Камергерском

Первый, оздоровительный…

Назначить памятником!

Оскародоносец

Подвижница

«На Украине началась гражданская война, которая зрела годами»

Мыши и теплоходы

Где проспект Ивана Калиты?

Бузите и обрящете!

Часть вторая ВЫПИСКИ ИЗ ЛИЦЕВОЙ КНИГИ

Юбилей

Агенпоп

Швыдкой комсомолец

Культур-мультур

Читка

Случай с Прилепиным

Человек года

Смерть козленка

А вот еще случай…

Часть третья «ПИСАТЕЛЬ У ДИКТОФОНА»

Победа вошла в генную память народа

На самом деле это я начал горбачевскую перестройку

«Журналист — это человек, который умеет чувствовать проблемы и боли общества»

На культуре народ зарабатывает Вечность

«Хорошо, что мы, Россия и Армения, станем еще ближе»

Лабораторная пьеса — это нонсенс!

Власть пока не понимает важности печатного слова

«В Китае нас зауважали — за Крым»

Эту схватку проиграть нельзя. На кону — Россия

«Да, мои герои чем-то похожи на меня. Но и Мастер был чем-то похож на Булгакова»

«Близость к власти мне только вредит»

«У меня прямой контакт с читателями и зрителями»

Пора назвать имена «героев»

«Социальная актуальность театра — не самоцель»

Юрий Поляков хотел бы поговорить в Пензе с Владимиром Путиным о советской литературе

«А у тебя-то всерьез!»

Мы недооцениваем коричневые оттенки

«Наши либералы любят бегать к начальству…»

День театра или день сурка?

Жизнеписцы и пропагандосы

«Бизнесмены у меня спрашивали: „Откуда вы знаете мою секретаршу?“»

«Мы способны на многое!»

«Наша гвардия в обозе…»

Консервативная наступательность

Часть четвертая СТИХОБОРЬЕ

«Растрачена святая сила…»

Эпиграммы

Еще один

Правозащитник

Непотопляемый

Загадка

Письмо другу Козыреву

Обыкновенная история

Общественница

Премьер

Волкогонов

Приставкин

Е. Киселев

Миша

Негоция

Вопросы собаководства

Актуальная мистика

Политолог

Дирижер

Разговор Чубайса и Явлинского

Гримаса истории

Г. Попов

Клан

Дободался

Лицо канала

Совдепия

Курортные стихи

Стансы

С китайского

«Без паспорта жил Паниковский…»

«Снова доллар жирнее…»

Украинской поэтессе, написавшей: «Никогда мы не будем братьями…»

Смерть карикатуристов

Партнерам России

«Вдали от родимых рельефов…»

«Сели с другом. Взяли по сто грамм…»

Дорогая пропажа

Молодым писателям

Программа оппозиции

Часть пятая «ИДУ НА ВЫ!»

О неприличной журналистике