Владимир Караханов

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКА

Сборник

ДОГОНИ ДЕНЬ ВЧЕРАШНИЙ…

(Повесть)

Часть I. СИГНАЛ НА ПУЛЬТЕ!

С поличным

Торчать на работе в воскресенье мало радости. Выкрашенные в коричневую краску стены с уныло-аккуратным бордюром сжимают и без того небольшую комнату; сейф своими вдавленными в пол колесиками подчеркивает тяжеловесную неизменность твоей сегодняшней судьбы, и пишущая машинка, на которой со сверхзвуковой скоростью (сперва буква прилипает к бумаге, а уж затем раздается характерное «чвок») шлепаешь ориентировку, хандрит по-воскресному, то и дело кривя строку.

Дома я лежал бы еще в постели с книжкой или журналом, а может быть, Муш-Мушта, сидя верхом на мне, плел бы какую-нибудь чепуху. Я попросил бы его принести мне пепельницу и сигарету, а он потребовал бы взамен рассказать сказку, и мы начали бы препираться, потому что сказки мне давным-давно надоели, и в конце концов сошлись бы на чем-нибудь другом.

А теперь вот сижу в кабинете и слышу гулкий стук нард из комнаты отдыха дежурной части. Это Кямиль, дружинник с химкомбината, сражается с кем-то из подменных. Кямиля я сегодня еще не видел, но уверен, что играет именно он: у него, как у радиста, отстукивающего морзянку, свой неповторимый почерк.

Еще полбеды, когда вызывают внезапно. Если хотите, вызовы в неурочное время пробуждают самоуважение: что-то произошло, и понадобился именно ты. Но сегодня меня не вызывали, и думать о самоуважении смешно: пять нераскрытых краж за две недели. Похожие, как близнецы, они посыпались одна за другой. Все днем, все из квартир, и все на моей территории. Самое обидное, что «моей» она стала только потому, что Эдик Агабалян, тоже инспектор уголовного розыска и мой сосед по кабинету, отправился повышать квалификацию. Впрочем, какое это теперь имеет значение? Кражи нужно раскрыть.

Наш новый начальник горотдела произвел выкладку по придуманной им шкале признаков, и получилось, что взбаламутил молодой город приезжий гастролер. Положим, и мы об этом догадывались, потому что перетрясли уже все свои архивы, «старых знакомых» потревожили, навели справки в Баку — все без толку. Гастролеров ловить всегда труднее: они не обрастают связями, их мало кто знает, они неожиданно появляются и стараются вовремя смыться.

Вот и этот, может быть, сейчас, когда я выстукиваю эту «сверхзвуковую» ориентировку, катит себе куда-нибудь в Крым или Среднюю Азию. Повиснут на нас камнем нераскрытые кражи, и будут спрягать и склонять горотдел, пока «гость» не попадется в другом месте.

«Начальник отдела внутренних дел Каспийского городского исполкома Советов депутатов трудящихся подполковник милиции Шахинов» — заканчиваю я ориентировку и не испытываю неприязни, какую испытывал раньше, проставляя другую подпись. Дремучий был товарищ. Из тех, кто привык работать не умом, а глоткой. Что касается нетипичных отличий, то наш прежний начальник в глубине души сознавал, что современные органы внутренних дел в нем не нуждаются, и пребывал в постоянном страхе перед уходом на пенсию. Так оно и случилось: его вежливо, но твердо отправили на отдых. А ведь по возрасту он мог бы еще служить и служить. Устарел. Сложное это понятие. Не связано оно с возрастом.

Шаги в коридоре. Я не Холмс, но это идет товарищ Кунгаров, начальник отделения уголовного розыска, капитан милиции, мой непосредственный шеф, а попросту Рат.

— Приветствую! — появляясь, он закрывает высоченный дверной проем на две трети.

— С добрым утром. Как спалось?

Скоро полдень, а мы собирались приехать к девяти.

— Мои сто в полном порядке.

Это он о килограммах. Их у него действительно сто с гаком, и на отрезке в метр восемьдесят шесть они размещены в строгой пропорции и нигде не выпирают.

— А подкалываешь ты меня зря. Я вез сюда Абилова. Натощак по телефону обрадовал: приспичило оказать нам практическую помощь. Мы бы раньше приехали, но он еще к себе заезжал.

— А что ему в министерстве?

— Начальству показаться. Иначе какой толк работать по выходным? Сейчас я его прямо к Шахинову сплавил. То-то, думаю, обрадуется.

Рат скользнул взглядом по ориентировке и тут же спохватился.

— А как насчет справки?

— Уже отдал. Посмотри копию.

Справку о проделанной нами работе по злополучным кражам он прочитал внимательно.

— Ну, пошли. Шахинов ее, конечно, проанализировал и теперь наверняка чертит какую-нибудь схему.

Вот уж тут Рат иронизирует зря. Шахинов действительно любит вычерчивать всевозможные графики и схемы, и поначалу его пристрастие вызывало улыбки. Первыми перестали улыбаться участковые инспекторы. На большом листе ватмана выстроились столбики, по два над каждой фамилией: цветной отражал предотвращенные участковым преступления, черный, в том же масштабе, — совершенные на участке. Оказалось, что обратная зависимость между предупреждением и уровнем преступности — правило без исключений. Я наблюдал, как некоторые участковые ежились от этой графической наглядности. Потом аналогичные уроки получили и мы, и ребята из ОБХСС, и службисты. Так что улыбки быстро потускнели.

В кабинете у Шахинова сидел Абилов, пил чай и читал «Неделю».

— А где начальник? — удивился Рат.

— Сказал, что будет через полчаса.

Я выглянул в окно и сообщил, что машина здесь. Тогда Рат хлопнул себя по лбу, расхохотался и, бросив: «Я сейчас», тоже исчез. Собственно, и я уже догадался, в чем дело. Абилов мешал Шахинову работать, но попросить его уйти было невозможно. Шахинов вручил ему термос и газету, а сам перешел в один из свободных кабинетов.

Однако Абилов чувствовал себя обязанным приступить наконец к оказанию практической помощи. Поэтому он без промедления вцепился в мою ориентировку. Попутно сообщил, что преступления, в том числе и кражи, необходимо раскрывать по горячим следам.

— Да, конечно, — согласился я, — только у нас и холодных-то не было.

И правда, вор действовал не по правилам: не оставлял отпечатков, крупных вещей, даже носильных, не трогал, их ведь еще вынести надо.

Абилов стал объяснять, что следы остаются всегда и надо только уметь их обнаружить. В чем конкретно должно было выражаться наше умение в данном случае, он почему-то не сказал.

Я смотрел на него и думал: «Не человек, а сплошной вопросительный знак». Почему он работает в МВД, а не в аптекоуправлении или институте по изучению метеоритной опасности, например? Почему в уголовном розыске, а не в Госпожнадзоре? Почему, наконец, он оказывает помощь на местах именно в раскрытии краж, а не убийств или грабежей? Скорее всего он и сам не знает. Зато глубоко убежден, что сумеет «обеспечить» порученный ему участок работы в любой известной человечеству области.

Вошел Шахинов, следом Рат с линейкой и набором карандашей.

— Здесь многое, — Шахинов приподнял, словно взвешивая, нашу справку, — но, оказывается, не все. Мы старались получить данные о самом преступнике, искали только его. Эта прямолинейность и завела нас в тупик. Гораздо меньше мы интересовались теми, кто приютил преступника и снабдил информацией.

— Да, объекты грабежа он выбирал без промаха, — согласился Рат.

— Взгляните-ка, — из груды бумаг Шахинов извлекает обязательный чертеж, — вот район массовой застройки. Дома, где совершены кражи, помечены. А теперь…

Мы с Кунгаровым заранее улыбаемся в ожидании знакомой фразы.

— …Подумаем графически, — продолжает Шахинов.

Любо смотреть, когда он работает линейкой и карандашом, в нем наверняка пропал конструктор. Линии, соединяющие дома с «крестами», образовали пятиугольник.

— Естественно предположить, что информатор живет в одном из соседних домов, но я внимательно изучил рапорты участковых, ваши данные, беседовал с председателями домовых комитетов — заподозрить кого-либо из жильцов в связях с преступником нет оснований. К тому же диапазон сведений для любого лица, проживающего в одном из домов, уж слишком велик. В то же время очевидно, что вор избегал краж за пределами строго ограниченного участка, идя на гораздо больший риск задержания. По-видимому, риск компенсировался осведомленностью.

— А вот у оперативников ее не было, — вставляет Абилов.

Шахинов косится на него, сам он никогда никого не перебивает.

— Значит, источник информации находится где-то внутри жилого массива, — Шахинов указывает карандашом на квадратик общежития химкомбината.

Рат возражает:

— Общежитие я проверял, посторонних там не было.

— Я имею в виду информатора. Ночевать вор мог и в другом месте.

— Да, да, — решительно вмешивается Абилов, — соучастник проживает там, несомненно. Следовало с самого начала обратить на общежитие серьезное внимание. В февральской директиве об усилении профилактической работы как раз упоминаются общежития.

Шахинов терпеливо слушает, потом говорит:

— Соучастник в общежитии скорее всего не проживает, он там работает: уборщицы, кочегары, слесари. Некоторые из них наверняка работают по совместительству. Тщательно и быстро надо изучить обслуживающий персонал. Кстати, очень может быть, что гастролер скрывается в доме своего информатора.

Мы поднимаемся.

— Еще одно: очередная кража, если она произойдет… В общем, возьмите под оперативное наблюдение вот эти дома, — он подчеркивает три квадратика на самой длинной стороне пятиугольника. — А теперь, извините, у меня прием граждан.

В кабинетике Рата Абилов уселся основательно и тут же взялся за копию нашей справки. В работоспособности ему не откажешь, не любит сидеть сложа руки.

— Не будем мешать, пойдем к тебе, — предложил Рат.

Мой стул заскрипел под его тяжестью.

— Доконал меня Шахинов своими иллюстрированными умозаключениями.

— Он предложил много дельного, — сказал я.

— Ничего нового, просто кое-что мы действительно не успели.

— Темир-бек, вам он тоже преподавал, однажды взял со стола чернильницу и спросил: «Что вы можете сказать об этом предмете?» «Стеклянный»… «хрупкий»… «с откидной крышкой»… «янтарного цвета»… «квадратный снаружи — круглый внутри»… «на стекле узоры»… Чего мы только не выкрикивали, а он все требовал: «Еще, еще…», пока не выдохлись окончательно. А потом одна из девчонок выпалила: «Это чернильница!» — «…И в ней отсутствуют чернила», — добавил он. А ты говоришь: ничего нового.

— И тебя на рассуждения потянуло? — усмехнулся Рат. — А мне выслушивать всех на пустой желудок!

Шуткой он пытается скрыть раздражение. Что ни говори, а Шахинов ткнул нас в общежитие, как котят носом в блюдце.

— Эдик тоже хорош, — продолжал Рат, — нашел время учиться; у него-то наверняка знакомые среди персонала общежития имеются. И этот еще сидит, строчит на нашу голову.

— А чем это Абилов сейчас занят? — спрашиваю я.

— Справку по нашей справке пишет. Потом у себя в министерстве приладит шапку и доложит руководству.

— Какую еще шапку?

— Первую страницу, где обо всем и ни о чем. У него в сейфе лежит специальная папка с архивными документами по всевозможным вопросам, покопается в ней с полчаса, найдет что-нибудь подходящее, кое-что выкинет, кое-что добавит — и готово. Папка давно пожелтела, но хранит ее Абилов, как…

— Гоголевский игрок свою чудесную колоду.

— Это уж тебе виднее, — усмехнулся Рат. — Только мы за Нераскрытые кражи можем и в приказ попасть. Что бы Комарову приехать, тот бы действительно помог.

При упоминании о Стасике Комарове, тоже сотруднике министерства, в моем воображении сразу возникла худая, по-юношески угловатая фигура и лицо, словно по ошибке взятое из другого комплекта; ироничный, чуть жестковатый взгляд и неожиданно располагающая улыбка на тонких, твердо очерченных губах. Мне даже показалось, что я услышал знакомый, глуховатый голос: «Что, ребята, добрался и до вас гастролер? Дышите носом, поймаем». Стасик тоже прежде всего взялся бы за документы — «ноги в руки» — не его принцип, — но взялся бы совершенно иначе. Только вот как? В данном случае я и сам не знаю.

Испортив сигарету (Рат не затягивается, а только пыхтит), он предлагает:

— Перекур закончен. Во-первых, обедаем, во-вторых, топаем в общежитие и так далее, сообразуясь с обстановкой.

Абилов решил присоединиться к нам. Он уже надевал фуражку, и мы нетерпеливо топтались в дверях, когда из дежурной части выскочил Кямиль и крикнул:

— Сигнал на пульте!

Дежурный загипнотизирован вспыхнувшей лампочкой, а мы косимся на телефон. В течение трех минут хозяева квартиры должны позвонить сюда и назвать шифр. Если не позвонят, значит…

Не позвонили. Но Рат сказал:

— Подождем еще.

Это понятно: уж очень не хотелось обмануться, ведь сигнал тревоги все из того же района. Неужели он?

Молчим, словно боясь спугнуть светящуюся точку. Под ней табличка: «ул. Нефтепереработчиков, 12, блок 1, кв. 8, этаж 4, Рзакулиев М. Р.».

— Все. Поехали!

Рат в три шага проскакивает коридор, Кямиль, Абилов и я бежим следом. На улице Рат взглядом пересчитывает нас и, минуя «Волгу», бросается к «хулиганке». Так мы называем «газик» с крытым кузовом и синей полосой по бокам. В этой машине «покаталось» все городское хулиганье.

В кузове здорово трясет, но, не будь Абилова, Рат из солидарности все равно не сел бы в кабину. Теперь, когда остальное зависит уже не от нас, он начинает с голодухи дразнить Кямиля.

— Кольцо есть, невеста есть, когда свадьба будет?

— Невеста есть, квартиры нету. Новый год квартира дают, свадьба будет.

— Не дадут, — отрезает Рат.

— Зачем не дадут? Зачем не дадут? — кипятится Кямиль. — Лодырь нет, прогульщик нет, пьяница нет, жениться решил, зачем не дадут?

— Вчера подполковник с вашим месткомом разговаривал по телефону, очень тебя хвалил: какой ты отличный дружинник, как нам помогаешь, преступников ловишь…

— Молодец подполковник, правильна хвалил.

— Как после работы сразу в горотдел идешь, у нас вторую смену работаешь…

— Правильна, правильна…

— У нас чай пьешь, у нас в нарды играешь, у нас ночевать остаешься…

Кямиль чувствует какой-то подвох и перестает поддакивать, но уже поздно, и Рат наносит заключительный удар:

— Тогда местком сказал: зачем ему квартира, пускай у вас и живет.

Кямиль всего три года как переехал работать в город, а уже передовик производства на комбинате и опытный дружинник. В горотделе к нему относятся как к штатному работнику, а Рат и вовсе по-братски. Кямиль это знает и сейчас, когда смех утих, беззлобно говорит:

— Ай, Кунгаров, такой большой вырос, а шутишь как ребенок.

Одна за другой остаются позади улицы нашего города-спутника, размером напоминающего любой из микрорайонов Баку, но в отличие от них имеющего свое собственное лицо. Здесь нет концентрированного нагромождения камня и бетона, здесь старые приземистые домики с уютными палисадниками стоят вперемежку с новыми, устремленными ввысь зданиями; здесь словно мудрая старость гордится своими рослыми внуками, но и строго приглядывает за ними, одергивая слишком резвых. Старый городок дал не только название новому — комсомольскому, Каспийск отдал ему свое прошлое. Поэтому здесь не безликий жилой массив, а город, имеющий свое лицо.

Вот только ветров здесь своих нет. Ветры здесь бакинские. Сейчас моряна, в воздухе озон, соль, в общем, запах моря. Я люблю этот ласковый ветер, дующий словно из детства.

Машина плавно тормозит. Двор безлюден. До первого подъезда от ворот рукой подать. На лестничных площадках ни души, значит, вора никто не страхует. Впрочем, вор ли это? Хозяин забыл позвонить и сейчас обалдело уставится на нас и милицейскую форму Абилова. Да и вообще охрана квартир техническими средствами сигнализации в Каспийске в зачаточном состоянии. Ее пробил Шахинов, пятьдесят квартир на город.

Последние ступеньки — и прямо перед нами дверь с «М. Р. Рзакулиев» на аккуратной дощечке. Но Рат звонит направо, в «бесфамильную», а нам делает знак оставаться на месте. Потом подзывает Абилова, тот позирует перед глазком, и дверь открывается. Я успеваю заметить только удивленное старушечье лицо, потому что Рат и Абилов тут же скрываются в квартире.

Возвращается только Рат и шепотом говорит:

— Хозяева со вчерашнего дня в Баку. Старушка ничего подозрительного не слыхала. Кямиль, действуй!

Сует ему бумажку с карандашом, а мы прижимаемся к простенку между дверьми.

Кямиль несколько раз подряд вдавливает кнопку звонка Рзакулиевых. Потом, не дожидаясь ответа, дергает дверь. Она подается внутрь и наталкивается на цепочку. Кямиль приникает к щели, громко зовет:

— Хозяин, получай телеграмма!

Со щита на стене прямо в ухо жужжат счетчики.

Наконец шаги и стук сброшенной цепочки. Все дальнейшее происходит в ускоренном темпе, как в кинокадрах немого кино.

Лысоватый мужчина пятится в глубь квартиры, на лице страх и удивление. Раскрыты шкафы, разбросаны вещи. В комнате на столе брошены друг на друга отрезы, горка блестящего металла: ложки и вилки, пара колец, золотая цепочка без часов, еще что-то из позолоченного серебра.

— Уже собрал? — беззлобно спрашивает Рат.

Старуха соседка всплескивает руками, прицеливается в мужчину колючим взглядом поверх очков, бормочет:

— Паразит.

Тот по-прежнему в изумлении. Еще бы, всего минут двадцать назад он бесшумно поднялся по лестнице, неуверенно позвонил сюда, в пустую квартиру, прислушался и под мерное жужжание электросчетчиков отжал дверь. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. И вдруг милиция.

«Надо будет обязательно использовать его недоумение, — мелькает мысль, — потом, когда дело дойдет до соучастника».

Рядом с отобранными вещами порядком потертый коричневый портфель. Он широко распахнут, будто приготовился проглотить все лежащее на столе. Рат извлекает из него короткий ломик, связку отмычек и тонкие резиновые перчатки, в которых женщины красят волосы хной.

— Па-ра-зит! — на этот раз внятно произносит старуха.

— Хватит ругаться, мамаша, — просит Рат, — вы лучше смотрите и запоминайте.

— Портфель твой? — обращается он к «паразиту».

— Мой.

Шок кончился, удивление сменилось безразличием. Вор, видно, с основательным стажем, и вся предстоящая процедура уже не вызывает у него особых эмоций.

Рат обыскивает преступника. В карманах замусоленная трешка, штук пять картонных удостоверений и чистый, заглаженный конвертиком носовой платок. Зато из двух брючных «пистончиков» («По спецзаказу шил», — смеется Рат) он извлекает измятые денежные купюры самого разного достоинства и облигации трехпроцентного займа.

— Ишь нахватал, бесстыдник, — не удерживается старуха, — а вам, — она обращается преимущественно к Абилову, потому что он в форме, — честные люди спасибо скажут!

Рат садится за протокол задержания, а я иду осматривать дверь. Придется описывать место происшествия, но сегодня, когда виновник рядом, факт нового преступления меня не угнетает.

Между тем Абилову всерьез понравилось «представлять и олицетворять». Он завел со старушкой оживленную беседу. Я занялся поврежденными замками, когда же опять прислушался, Абилов с увлечением объяснял, каким образом нам удалось задержать преступника, и настоятельно рекомендовал старушке полезный опыт Рзакулиевых. Я хотел было остановить Абилова: ведь его же слышит и вор, но тут же понял: поздно. Теперь преступник знает, что его задержали случайно, и мы не располагаем сведениями ни о нем, ни о возможном соучастнике. Черт бы побрал Абилова, вот уж действительно «помог». Хотя и винить его особенно нельзя: в данном случае он добросовестно выполнял указание о проведении среди населения широкой разъяснительной работы о желательности оборудования квартир охранной сигнализацией. Указание совершенно правильное, но, к сожалению, невозможно составить исчерпывающий перечень случаев, на которые приказы и указания не распространяются.

— Ну, родной, сообщай свои фамилии, только сразу договоримся, не фантазировать, все равно проверим. Да ты садись!.. — обращается к задержанному Кунгаров.

Настроение у Рата майское, даже про еду забыл.

— А чего ж скрывать, раз попался? Все равно пятерку дадут.

— Пять годов?! — Старушка опять всплескивает руками, но теперь от жалости.

— Да вы, мамаша, не волнуйтесь, ему не впервые пятерку получать, небось давно в «отличниках» ходит.

Засмеялись все, даже «отличник», только старушечье лицо по-прежнему выражало сострадание.

— …Хайдулин, Варнадзе, Сигизбаев, Овчиян, Лезгишвили, — перечислял он свои фамилии.

— Настоящая, как и возраст? — спросил Рат.

— Когда-то была Ризаев, а настоящая или нет, аллах его знает… Не у кого было спрашивать.

Женщина совсем оттаяла.

— Горемыка, горемыка, без роду, сирота…

— Тридцать семь под праздники стукнуло. Судимостей три, все за кражи, — продолжал Ризаев.

— Государственные были?

— Зачем мне больше пяти получать?

— Слесарь-железнодорожник, моторист речного флота, наладчик из мастерских виноградарского совхоза… — Это Абилов просматривает картонные удостоверения, и тут Кямиль, солидно молчавший до сих пор, вскакивает со стула:

— Вай, какой лодырь! Умел столько работа, пошел воровать. Вай, какой дурак!

— И все-то это чужое, — с каким-то скорбным упреком говорит старуха, — сам-то что умеешь в свои тридцать семь?

«А выглядит он гораздо старше, лет десять лишних по тюрьмам набрал, — опять отвлекаюсь я от протокола. — И что за чепуха все эти ложки, серьги да отрезы в сравнении с украденным у самого себя?»

— Сколько краж вы совершили в Каспийске? — спросил я.

— Не считал, гражданин следователь.

— Я не следователь, а считать все равно придется.

Ризаев задумался, потом, ухмыльнувшись, сказал:

— Сколько есть — все мои. Я всегда признаюсь. Зачем зря время отнимать, вам других ловить надо…

— Ну, ну, — обрывает его Рат, — видели мы таких сознательных.

Поскольку хозяева отсутствуют, нам самим нужно вызвать слесаря для починки поврежденных замков.

— Кто испортил, тот пусть и чинит, — шутя предлагаю я, но Ризаев принимает это всерьез. За несколько минут без каких бы то ни было инструментов он приводит замки в порядок.

— И зачем только эти руки тебе достались?

Неподдельная горечь в словах старушки на несколько секунд меняет выражение ризаевского лица. Бог знает, из какого душевного запасника вырывается наружу искреннее смущение.

Дверь опечатана, и можно уезжать. До машины мы с Кямилем ведем Ризаева под руки как барышню.

Во дворе горотдела полным-полно. Ребята из милицейского дивизиона рассаживаются по мотоциклам. Только что закончен развод, значит, уже шестой час.

— Ну, спасибо, Михеев, поймал, — говорит Рат дежурному.

Тот с недоверием разглядывает Ризаева: с непривычки трудно осознать взаимосвязь между вспыхнувшей лампочкой и дядей, стоящим у барьера.

Кунгаров с Абиловым идут к Шахинову, а мы с Кямилем, пока дежурный оформляет задержанного в камеру предварительного заключения, садимся за нарды. В конце концов, сегодня выходной!

Нарды, конечно, не шахматы, где все зависит от тебя самого но хорошее настроение примиряет меня со взбалмошными костями. Кямиль целиком отдается игре, а я механически переставляю шашки из лунки в лунку и думаю совсем о другом. О наших милицейских радостях. Ведь со стороны может показаться: упрятали человека за решетку и счастливы. А истина в том, что никогда нельзя сказать наоборот: счастливы оттого, что упрятали за решетку. И это не софистика, потому что так оно и есть на самом деле.

— Что Шахинов? — спрашиваю у Рата, еле поспевая за ним. Он так несется в столовую, что Абилов с Кямилем отстали на добрый десяток шагов.

— Принял как должное. Будто после его сегодняшних выкладок Ризаеву ничего другого не оставалось, как влезть в эту квартиру и ждать нас.

— А ты обратил внимание, в каком доме находится эта квартира?

— В пятиэтажном, а что?

— В одном из трех, указанных Шахиновым на чертеже.

— Миром правит случай, а…

— Тобой желудок, — с удовольствием закончил я.

Хороший понедельник

Рабочий день начинается с селектора. Еще недавно в радиусе его действия находились только райотделы Баку, а теперь и мы приобщились. Правда, качество связи пока неважное, иногда динамик выдает что-то нечленораздельное, напоминающее бурчание водопроводного крана. В таких случаях Шахинов пожимает плечами и шутит: «Опять действовать по собственной инициативе».

Но сегодня все в порядке, и потому селектор — это здорово. По ходу совещания мы узнали, что за истекшие сутки спокойствие столицы республики не было нарушено тяжкими преступлениями, что в Наримановском районе разоблачена шайка расхитителей, что без происшествий протекала работа метрополитена, что дружинники вагоноремонтного завода задержали хулиганов, безобразничавших во Дворце культуры, что с помощью вертолета на Апшероне поймана группа морских браконьеров.

Мне становится чуточку жаль, что работаю здесь, а не в Баку. Ежедневно тащусь из родного города за тридевять земель. А получилось все так из-за Рата. Мы знакомы еще по юрфаку. Тогда, как и другие второкурсники, я с завистью смотрел на дипломников. Мы были массой, они — индивидуальностями. Они появлялись на факультете с большими портфелями, только начинавшими входить в моду, на равных болтали и шутили с преподавателями, косились на наших девочек и не замечали нас. Мы бы с Кунгаровым так и не познакомились, если бы меня вдруг не решили исключить из университета.

Я был горячим сторонником свободного посещения лекций и пытался доказать его преимущества собственным примером. Деканат не одобрил моей инициативы. За меня вступилось факультетское бюро комсомола, и решающую роль в этом сыграл Рат. Он заявил, что я хорошо учусь, а все остальное — от молодости. То ли довод показался убедительным, то ли потому, что Рату симпатизировал даже декан, дело кончилось выговором. Рат поздравил меня и посоветовал взрослеть как можно дольше. Потом мы встречались по службе, подружились, и, когда его выдвинули сюда, я потащился следом.

Пришлось привыкать жить в одном, а работать в другом городе. Привык и даже полюбил Каспийск (есть в нем что-то юношеское, задорное), но иногда, вот как сейчас, мысленно изменяю ему, правда, все реже и реже.

…Очередь дошла до нас, голос из динамика спросил:

— Что с кражами?

Шахинов придвинул микрофон:

— Вчера задержан с поличным Ризаев, рецидивист без определенного местожительства, по-видимому, гастролер. Признался в совершении шести краж. Продолжаем оперативно-следственные мероприятия.

Совещание закончено, в опустевшем кабинете остаемся Рат, я и Ариф Асад-заде — следователь.

— Вчера сработала техника, — говорит Шахинов, — теперь предстоит поработать нам. Выявить соучастников и вернуть украденное. Думаю, что обе задачи взаимосвязаны. Есть одна деталь… — Он запнулся, словно раздумывая, стоит ли говорить, потом махнул рукой. — Ладно, смейтесь… Носовой платок. Откуда он такой у Ризаева?

Чистенький, свежеотутюженный, вспомнил я. Действительно, откуда?

— Я обязательно спрошу его об этом, — сказал Асад-заде.

— Заодно не забудь спросить, где он украденные вещи держит. — Рат откровенно фыркнул.

Ариф покраснел и наверняка ответил бы резкостью, но вмешался Шахинов — удивительно обострено чувство такта у этого человека.

— Спросить, конечно, надо, вопрос в протоколе может потом пригодиться. Покажите платок на всякий случай и потерпевшим, хотя мы понимаем, что Ризаев воровал не носовые платки. И вообще, — Шахинов улыбнулся, — я ведь об этом платке к слову вспомнил, какой уж теперь из меня криминалист. У медиков есть такая притча: у одного главврача больницы поинтересовались специальностью, и он, перечислив с десяток самых разных, добавил: был еще терапевтом, теперь так, любитель…

Сейчас смеялись уже все, и я подумал, что в отношениях между людьми не существует мелочей; как важно вот так, без нажима поддержать общее равновесие, не позволить чьему-либо преимуществу в опыте ли, в должностном ли положении, в сообразительности вылиться в обиду, ущемить чужое самолюбие. Наука не обижать, пожалуй, самая доступная и одновременно самая сложная для всех нас. Где обучался этой науке Шахинов? В райкоме ли, где работал когда-то, или в бытность следователем? Скорее всего везде, потому что понимал, как она важна. И наверное, без нее никакие дипломы и должности не дают права называться интеллигентным человеком.

От Шахинова мы пошли не в комнату следователей (кроме Асад-заде, там сидят еще двое — с помещением у нас туго), а к Рату. Следователю надо обстоятельно допросить Ризаева, а нам кое-что уточнить. Вчера мы были слишком возбуждены и выяснили немногое.

Хорошо работается нашему брату в детективных кинофильмах. Нажал кнопку, буркнул: привести арестованного, приготовил папиросы, графин с водой, включил магнитофон. Теперь гуляй себе из угла в угол и задавай вопросы, конечно, для проформы, потому что все-то ты про этого типа уже знаешь. За конан-дойлевским героем потянулась вереница бледных копий, способных со всеми подробностями рассказать обалдевшему преступнику, чем он занимался с той самой минуты, как его мамаша осчастливила человечество. Под напором такой осведомленности обвиняемый теряется, пьет воду, выкуривает предложенную тобой папиросу, потом называет сообщников, местонахождение похищенного и сообщает, каким образом туда удобнее всего доехать.

Ризаев же прежде всего поинтересовался, когда его Отправят в тюрьму. Для таких, как он, это естественно; хочется поскорее избавиться от бытовых неудобств и попасть в привычную обстановку колонии.

— Сверх дозволенного законом ни одного часа здесь не останешься, — сказал Рат, — а если хочешь сразу от нас избавиться, выкладывай все начистоту.

Асад-заде, старательно заполнял первую страничку протокола, а мы принялись беседовать с Ризаевым, пытаясь узнать судьбу украденных вещей, а также «выйти» на соучастника.

Сигареты наши Ризаев курил с удовольствием, а вот словоохотливостью не отличался. Да, кражи совершал. Нет, показать дома не может. Они все друг на друга похожи, забыл. Брал, конечно, вещи поценнее. И поменьше, чтоб в портфель уместились. Перечислить отказался: «Разве все упомнишь?» Асад-заде напоминал по заявлениям потерпевших. Обвиняемый не возражал: «Им лучше знать».

На вопрос о судьбе украденного ответил:

— Разным людям на улице продал. А деньги были при мне, сами же отобрали.

— Опишите внешность покупателей, — предлагает Асад-заде.

С точки зрения нашей — оперативников, вопрос совершенно никчемный, но следователь обязан его задать и записать ответ, как бы смехотворно он ни выглядел. Не фиксировать даже заведомо ложных показаний вроде описания внешности несуществующих покупателей следователь не имеет права. Это было бы нарушением процессуальных прав обвиняемого.

Рату надоело слушать басни, и он перебил Ризаева:

— У кого ночевал?

Тот, как видно, ждал этого вопроса и, не моргнув, ответил:

— У знакомой девушки.

— Что за девушка? — подхватывает Асад-заде.

— Нормальная девушка, две руки, две ноги…

Мы улыбаемся, но Ариф работает лишь около года. Он срывается на крик:

— Брось кривляться! Где она живет, я спрашиваю?!

— Не хочу я ее впутывать, гражданин следователь, — вежливо отвечает Ризаев и прочувствованно добавляет: — Очень уж она красивая….

«Кричи не кричи, а хозяин положения я. Вы не знаете обо мне ничего, потому что поймали меня случайно. Что хочу — говорю, что хочу — утаиваю, что хочу — перевру, все от меня самого зависит», — не надо быть психологом, чтобы прочитать все это на его физиономии. Но в том-то и штука, что психология эта, как говорил еще Порфирий Петрович у Достоевского, всегда «о двух концах». Можно промолчать, можно переврать, но что утаил, что переврал, отчего растерялся — реакция нормального человека, которую не «подошьешь» к делу, все это уже работает на нас. Мы задавали вопросы и прислушивались к ответам, как в детской игре «Отыщи под музыку».

— Ну ладно, допрос в сторону, давай просто побеседуем, — говорит Рат. — Не возражаете, товарищ следователь?

— Не возражаю, — согласился Ариф и, понимающе покосившись на Кунгарова, вышел из комнаты.

— У кого украли платок? — Я заранее вытащил его из сейфа и теперь кладу перед Ризаевым.

— Так это ж мой, не краденый.

— А кто выгладил?

Он в замешательстве.

— Та девушка? — помогаю я.

— Ну да, та самая, — обрадованно соглашается он.

— Та самая, из общежития?

Вид у Ризаева ошарашенный. Такое впечатление, что вопрос — в «десятку».

После долгой паузы он наконец сказал, что не знает никакого общежития. Его уже начали мучить сомнения относительно нашей осведомленности. Эх, если б Абилов тогда не разоткровенничался!

— Как же общежития не знаешь, если твоя знакомая там работает, а? — насмешливо спрашивает Рат.

— Не знаю, ничего не знаю, — в раздражении Ризаев не напоминает прежнего: спокойного, уверенного в себе, — и никакой девушки не знаю, и ночевал на вокзале, и признался во всем, чего еще хотите!

Рат протягивает ему сигареты, хлопает по плечу.

— Ну чего обижаешься? Нам же вещи найти надо.

Умеет он ладить с людьми, ничего не скажешь. Его дружелюбная откровенность обескураживает Ризаева.

— Да я ничего… понятное дело… мне воровать — вам искать. Только я ведь больше ничего не скажу… Одним словом, каждый за себя отвечает… такое у меня понятие.

— Понимаем, что ничего не скажешь, иначе бы вокруг да около не крутили… — Рат подмигивает Ризаеву, — а прямо бы спросили, как ее фамилия и кем в общежитии работает?

— Ну вот, опять… — Ризаев устало машет рукой.

Вскоре Асад-заде забирает его к себе; следователь в отличие от нас не может ограничиться беседой, он обязан зафиксировать в протоколе показания обвиняемого, и только те, которые тот сочтет нужным дать.

— А ведь он уверен, что так ничего и не сказал нам, — смеясь, говорит Рат.

— Да, парадоксально получается: правду иногда выдает ложь…

— Тебя по понедельникам всегда на философию тянет. Я это давно заметил. Мне не жалко, только сегодня не стоит, потому что хороший понедельник. А насчет общежития никаких данных у нас нет. Придется…

Я киваю:

— Все ясно, отправляюсь туда.

Однако никуда отправиться я не успел. Вошел запыхавшийся Абилов.

— Хотел пораньше, ничего не вышло, — сообщает он, пожимая руки и решительно раздеваясь.

Мы про него забыли, а он после поимки Ризаева уже наверняка из игры не выйдет. Это ведь как удачно у него получилось: пришел, увидел, победил.

— Давайте планировать дальнейшие мероприятия. Я уже кое-что набросал. — От него так и пышет бодростью. — Вы тоже присаживайтесь, — предлагает он мне. — Выполнение некоторых пунктов Кунгаров, по-видимому, возложит на вас.

Я продолжаю топтаться на месте, выжидательно посматривая на Рата.

— Он в общежитие должен…

— Пойдет немного позже. Или что-нибудь срочное?

— Не то чтобы… — мнется Рат.

— Вот и хорошо. Это же на пользу делу. Что за работа без плана?

Примерно через полчаса мы узнали, что предпринимать дальше по делу Ризаева. Во-первых, наши мероприятия должны носить наступательный характер, во-вторых, все имеющиеся в нашем распоряжении силы и средства необходимо бросить на разоблачение возможного соучастника и обнаружение украденного, в-третьих, привлечь общественность к выявлению скупщиков краденого, в-четвертых, провести с Ризаевым разъяснительную работу по склонению его к выдаче соучастников и добровольному возврату украденного, в-пятых, используя возможности местной печати и радио, довести до сведения населения о задержании вора с помощью технических средств сигнализации, в-шестых и далее, вообще провести работу, которая по своему объему была бы под силу разве что всей милиции республики.

Абилов читал взахлеб, победоносно поглядывая на нас. Наконец он снял очки и предложил нам высказаться. Кунгаров промямлил что-то насчет правильности общего направления, а я сказал, что сегодня все-таки понедельник.

Рат понял, кисло улыбнулся. Абилов удивленно покосился на меня, и я объяснил, что вся неделя еще впереди и для планирования сроков исполнения это очень удобно. Кажется, он не совсем мне поверил, потому что сразу сказал:

— Ну, вы можете идти.

Завистливый взгляд Рата жег мне затылок, но я не оглянулся. Умение ладить с людьми в некоторых случаях его подводило.

Декабрь, а в небе ни облачка, и теплое солнце лениво дремлет. Я люблю быструю ходьбу и могу запросто отмахать в таком темпе полтора десятка километров. В это время у меня возникает странное чувство двойственности, будто идет кто-то другой, а я лишь сижу в нем и могу заниматься чем угодно: смотреть по сторонам, думать или просто отдыхать.

На этот раз я слушал музыку. Для этого мне даже транзистор не нужен. У меня все гораздо проще: стоит захотеть, и она уже звучит. Мысленно, конечно, зато по выбору, по настроению. Сейчас игралась вторая часть Крейцеровой сонаты. Сперва мелодию вел рояль, а скрипка аккомпанировала. Потом наступил момент перехода, которого всегда ждешь с наслаждением. Десятки раз слушал, и все равно мороз по коже, когда ту же мелодию начинает повторять скрипка. Точь-в-точь и совершенно по-своему. Это мое любимое место. Оно пробуждает уверенность в беспредельности прекрасного. И тогда легче быть сыщиком.

Вот и общежитие. Я не планировал свой поход на бумаге, но это вовсе не значит, что иду сюда наобум. Во-первых, мне был нужен основательный предлог для вторжения, позволяющий познакомиться со всеми работниками общежития. Этот предлог в виде отпечатанной типографским способом фотографии уже разысканного преступника лежит в моем кармане. Во-вторых, необходимо выяснить, кто из персонала работает по совместительству в соседних жилых домах. Пунктов в моем плане не так уж много, склероза у меня пока нет, поэтому незачем переводить бумагу, у нас с ней и так туго.

Из каморки под лестницей высунулся дряхлый старик и спросил, куда я иду. Он тут же исчез, потому что шипение чайника в каморке становилось угрожающим.

Здание пятиэтажное, но коменданты выше первого этажа никогда не забираются. Откуда-то сверху доносится аккордеон, здесь же, внизу, звуки разнообразнее: бренчанье тара, стук домино и в конце коридора голоса, один громкий, другой приглушенный. Подойдя к полуоткрытой двери с крупной надписью «комендант», я различил слова: «Долго нам еще нюхать?! Я спрашиваю, долго нам еще нюхать?» — «Ну, чего ты кричишь? Я ж заявку еще вчера послал». Приглушенный голос принадлежал сидевшему за столом. По-видимому, это и был комендант.

— Здравствуйте, — сказал я, и кричавший парень нехотя ретировался.

Зато комендант взглянул на меня с благодарностью, облегченно вздохнув, сказал:

— Собачья должность у меня, вот что. Туалет у них действительно засорился, только мне-то что делать, если слесаря сразу не присылают?

— И давно вы на этой самой должности?

Он улыбнулся.

— Уж лет тридцать по хозяйству работаю, а здесь недавно, — и с обидой добавил: — Небось на прежнего не кричали, тот сам всех матом крыл. А я последнее время в интернатах работал, с детьми, ругаться разучился.

Мы помолчали. Он не спрашивал, кто я и зачем явился, а мне тем более торопиться не к чему.

— Ушел бы на пенсию, да хозяйства жаль. Кто его знает, кого взамен пришлют.

Я вспомнил аккуратно выметенный коридор, чистые стекла в окнах, свежевыбеленные стены здания и поверил в искренность этого пожилого человека, с таким удовольствием произносившего слово «хозяйство».

— Вид у вас усталый. С помощниками туго?

— Помощников хватает, у меня и добровольные есть. Это они с туалетом принципиально возиться не хотят, а что-нибудь другое давно бы сами исправили. Шутка сказать, триста человек — всех специальностей мастера!

Меня, конечно, интересовали помощники штатные, но повторять вопрос, не назвав себя, неудобно. Я представился и объяснил цель своего визита. Комендант повертел фотокарточку.

— Нет, такой у нас не проживает.

— Может быть, раньше, еще до вас, или просто приходил сюда? Кто из персонала сейчас на работе?

— Уборщицы уже ушли. Сторож Гусейн-киши, да вы его, наверное, видели. Намик в кочегарке и прачка наша, Огерчук Валя.

— У вас и прачечная своя?

Мое удивление было ему приятно, и он с удовольствием рассказал, как пришлось пробивать эту идею и как здорово помогла Евдокия Семеновна Круглова — парткомша с комбината.

Круглову я знал хорошо. У горотдела с комбинатом давно установились союзнические отношения, и сейчас очень ясно представил себе, как она наступала на коммунхозовцев.

Однако комендант увлекся, пора было возвращать его к интересующей меня теме.

Может быть, кто-нибудь из персонала работает по совместительству в соседних домах и мог видеть преступника там? — предположил я.

Подумав, он отрицательно покачал головой.

— Уборщицы Рахматуллина и Мирбабаева работают еще в школе, другие только здесь.

Мне не хотелось расставаться с удобной версией.

— А остальные? Сторожа, например… Сколько их у вас?

— Сторожей трое: Гусейн-киши, сами видели; Асадов инвалид, без ноги, хорошую пенсию имеет, от скуки работает; Гандрюшкин, тот помоложе и здоровьем бог не обидел, но такого лентяя свет не видывал. Да и знал бы я, если б они еще где-то работали…

Вот и все. Неужели мы на кофейной гуще гадали? Медленно прокрутил в памяти кадры ризаевского допроса. Непохоже, чтобы мы с общежитием промазали. Может быть, кто-то из живущих? «Триста человек, — подумал с ужасом, — поди проверь… И кто из них мог быть связан с шестью домами? Нет, триста человек, слава богу, можно оставить в покое… Либо из персонала, либо общежитие вообще ни при чем».

— А вы точно знаете, что он в этом районе прячется?

Вопрос коменданта — естественная реакция на мою настойчивость, но как же он близок к истине!

— Видите ли, по данным Нахичеванской милиции (не знаю, почему мне пришел на ум именно этот город), он скрывается где-то здесь. — Для того чтобы как-то оправдать свою назойливость, я добавил: — Это опасный преступник, совершивший там тяжкое преступление.

— А я думал, у нас. Оказывается, вон где…

— Если б у нас, мы бы сами поймали.

Мое заявление встретило у коменданта понимающую улыбку. Как человек, болеющий за свое хозяйство, он считал это чувство естественным и в других.

Я встал.

— Обойду ваших работников, может, кто и вспомнит.

Сам я в этот обход уже не очень верил. Комендант вызвался проводить меня в кочегарку и прачечную, так что пошли вместе.

Намик, парень с черными, будто вымазанными мазутом и затем вконец перепутанными волосами, возился около поставленного на попа огромного котла. Отблески горящего газа и кипение пара придавали кочегарке сходство с паровозной кабиной. «Нахичеванской милиции» Намик, разумеется, помочь не сумел, и мы двинулись в прачечную. Она помещалась в дальнем конце двора, но уже на полпути стал ощущаться специфический запах сырого белья. Навстречу нам вышла женщина с большой дорожной сумкой в руках. Я было остановился, думая, что это и есть «прачка наша, Огерчук Валя», но комендант не обратил на нее никакого внимания, и мне пришлось догонять его уже на лесенке.

В чистенькой комнате оживленно беседовали две женщины, одна была в белом халате. Такое ощущение, что попал в приемную больничного покоя; правда, гул машины в следующем, основном помещении тут же рушил эту иллюзию.

Молодая, со вкусом одетая женщина, судя по обрывкам фразы, жаловалась на кого-то, мешавшего ей жить «по-современному». При нашем появлении она сразу стала прощаться, называя женщину в халате Валей, а в дверях недовольно покосилась на нас: поговорить толком не дали. Бог с ними, с эмоциями, мое внимание привлек сверток в капроновой сетке, который она унесла с собой.

Комендант перехватил мой заинтересованный взгляд и счел нужным пояснить:

— Наша прачечная работает на хозрасчете, вот и приходится иметь дополнительную клиентуру со стороны. А качество у нашей Вали такое…

— Зря меня хвалите, — неожиданно для своей крупной фигуры певучим высоким голосом перебила женщина. — Из соседних домов несут — в городскую далеко ехать, вот и все качество.

Мой остолбенелый вид комендант истолковал по-своему.

— Вы не подумайте чего другого. У нас все законно, разрешение имеется. Как ведомственные парикмахерские или столовые. Кому от этого плохо?

— Нет, конечно, это разумно, — механически ответил я.

«Клиенты из соседних домов, женские откровения и пересуды, из месяца в месяц поддерживаемая связь с примерно постоянным кругом жильцов, и в результате — накопление обширной информации о достатке и образе жизни, — думал я. — Неужели передо мной соучастница ризаевских краж?»

Пока она рассматривала снимок, я разглядывал ее. Фигурой и большими доверчивыми глазами она по какой-то странной ассоциации напоминала мне крупного добродушного кенгуру, каким его изображают на детских картинках. Ей было за сорок. Но видимо, неизменное радушие в сочетании с детской непосредственностью — вернув фотографию, она брезгливо вытерла руки о фартук — вызывали в окружающих желание называть ее по имени.

Нет, я оперативник и в отличие от следователя только ищу преступника. Мне не надо доказывать ни его вины, ни невиновности такой вот Вали. Поэтому я имею преимущественное право на интуицию, а она мне сейчас подсказывает, что эта женщина не могла быть заодно с Ризаевым. Но, приняв к сведению невиновность Огерчук, я не исключил ее причастность к совершенным кражам, точнее к выбору квартир преступником. Уж очень все сходилось: и информированность прачки о жителях соседних домов, и явная растерянность Ризаева при нашем упоминании общежития. Чтобы убедиться, взаимосвязаны ли эти факты, прежде всего необходимо выяснить, сюда ли отдавали белье в стирку потерпевшие. Если да, то я напрямик спрошу Огерчук о Ризаеве. Раз она мне внушает доверие, незачем скрывать истинную причину моего прихода.

— Преступник, которого мы разыскиваем, — начал я, обращаясь к коменданту, — по-видимому, живет где-то здесь, в вашем районе. Вот я и подумал: мог же он тоже воспользоваться вашей прачечной.

— Что же он не знает, что его ищут? — удивился комендант.

— Знает, разумеется. Конечно, маловероятно, чтобы он сюда обращался, да еще под своей фамилией, но в жизни все бывает, — продолжал я нести чепуху.

Комендант недоверчиво смотрел на меня, все еще не понимая, куда я клоню.

— Если вы не против, я хотел бы просмотреть квитанции.

Я добрался наконец до сути, но Валя сконфуженно развела руками, а комендант холодно сказал:

— У нас срочное обслуживание. Огерчук работает без приемщицы, еле успевает на клочке бумажки фамилию и метку записать, только чтоб вещи не перепутать, и бумажку эту вместе с вещами клиенту возвращает. На взаимном доверии работаем. И ни разу, ни разу, — сердито подчеркнул он, — никаких недоразумений. А оплату получаем строго по утвержденным тарифам. Можете проверить, любой клиент подтвердит.

Настала моя очередь сконфузиться.

— Ну что вы, я и не сомневаюсь. Да и не мое это дело: такими проверками уголовный розыск не занимается.

На обратном пути комендант не проронил ни слова. Будто подменили человека. Обиделся. Так и не поверил в искренность моего последнего заявления. И мудрено поверить: наплел я ему три короба, а кончил счетами. Кстати, лишнее доказательство честности и его и Огерчук: жулики бы не обиделись.

Мы вернулись в основное здание.

— Ваша Валя отличная работница и, видно, добрая женщина. Для мужа, одним словом, клад, — сказал я, чтобы как-то сгладить неловкость. И опять попал впросак.

— Она и есть клад. Только чего там муж… Нет у нее никакого мужа, а если будет… — и комендант, не договорив, сердито сплюнул.

— Да, таким не везет, — попытался я поддержать заинтересовавший меня разговор, но ничего из этого не вышло. К тому же на коменданта налетел. долгожданный слесарь. Я обрадовался, потому что избавлялся от сопровождения, теперь оно меня совсем не устраивало.

На третьем этаже я разыскал комнату № 87, но она оказалась запертой. Из дверей торчала записка, в которой интересующий меня человек сообщал другим обитателям комнаты, что уехал в Баку и, когда вернется, не знает.

Так мне и надо, на деловые свидания нужно приходить вовремя. Придется ловить его завтра до работы. А потерпевших удобнее всего обойти вечером: надо срочно выяснить, где они стирают. У меня в памяти все время мельтешил еще и платок, свежевыстиранный и аккуратно отутюженный. Может быть, от того, что я только что побывал в прачечной и видел стопки чистого белья, он стал наваждением. Надо показать его потерпевшим, не исключено, что Ризаев его все-таки украл.

Я решил Вернуться в горотдел. Мне хотелось быстрее рассказать Рату о своих предположениях, связанных с прачечной.

Кунгарова на месте не оказалось. Ткнулся к Шахинову, и тоже напрасно: на заседании в горисполкоме. Пошел к следователям. Двое прилежно писали обвинительные заключения, а Арифа как раз и не было. «Он в экспертизе», — ответили мне и снова уткнулись; видно, срок поджимал.

Я вернулся к себе, и пустующий стол Эдика расстроил меня вконец. Вот кого мне сейчас особенно не хватало: Эдика Агабаляна с его житейской основательностью и сметкой. В Рате уживаются крайности: может ухватиться за какую-нибудь идею безоговорочно, но может и сразу насмешливо «фыркнуть» в лицо. Он и оптимист и скептик одновременно. Эдик же, о чем бы ни шла речь, внимательно выслушает собеседника обязательно до конца, подумает и выскажет свое мнение; выскажет серьезно, но не навязчиво, и почти всегда оно окажется верным.

Я решил заняться бумагами — у оперативника их всегда навалом, — даже заглянул в сейф, но дальше этого дело не пошло. Бывают же такие сумасшедшие минуты, когда оставаться наедине с собой невмоготу.

«Надо выложить все Аллочке, — подумал я. — Ей, женщине, легче оценить мою фантазию о клиентах-потерпевших». Я успел внушить себе, что эта консультация действительно необходима, и вошел в детскую комнату милиции по-деловому энергично.

Алла Александровна склонилась над мальчуганом лет десяти-одиннадцати и гладит по волосам. Он еще сопит, но голову не убирает. Нравится. Зато на меня Аллочка смотрит львицей, которой помешали облизывать своего детеныша. Да, горотделу явно не до меня, ему и без краж забот хватает.

Тут мне сказали, что Фаиль Мухаметдинов разыскивает кого-нибудь из оперативников. Фаиль — замполит. К нам он пришел с партийной работы на Нефтяных Камнях, а туда — с Тихоокеанского флота. Он до сих пор носит широкую, по-флотски, фуражку, франтовато надвигая ее на лоб. Какой-то внутренней открытостью Фаиль быстро расположил к себе сотрудников отдела, стал для каждого из нас «парнем со своей улицы».

У него сидит Леня Назаров, он же Н. Леонидов, из городской газеты. С прессой, как и с комбинатом, у нашего горотдела союзнические отношения.

Выясняется, что Леня хочет сделать факт задержания Ризаева достоянием широкой общественности.

— Понимаешь, старик, расползлись слухи, будто в городе орудует шайка, совершившая с десяток краж. А вор, оказывается, один, да и тот пойман.

— Но вещи еще не найдены.

— Видите, я же говорил, что пока писать неудобно, — подхватывает Фаиль.

Леня озадаченно вертит приготовленный блокнот.

— О самом-то факте задержания сообщить можно? А потом, когда полностью разберетесь, дадим подробный материал.

— Граждан, конечно, успокоить можно. Кунгаров не будет возражать? — Фаиль вопросительно смотрит на меня.

— Против краткого сообщения, по-моему, нет.

— Ну да, так и дадим, кратко и анонимно.

Леня спохватился, но мы с Фаилем уже хохочем.

Из-за газетного псевдонима Рат дразнит Леню анонимщиком, ему это, естественно, не нравится, а тут он сам полез под удар.

Потом они возвращаются к прерванному моим приходом разговору. Оказывается, они начали с Ризаева и перешли к причинам преступности в целом. Эта тема — конек Мухаметдинова. Он разошелся не на шутку, еще немного, и схватится с Леней врукопашную, а тот сидит смирно, не спорит.

Однако в моем лице стороны получили аудиторию, и Леня, кажется, ожил. Так и есть, он водружает очки (чтобы лучше видеть своего оппонента), косится на меня (чтобы не упускать из виду реакцию аудитории) и решительно перехватывает инициативу.

— В чем-то ты, конечно, прав. Преступника «выпекает» жизнь, и к вам он попадает уже «готовым». Согласен. Но едва ли разумно осмысливать эту проблему в целом. Это то же самое, что пытаться найти универсальную причину образования всех двухсот видов злокачественных опухолей. Медики, кстати, от такого всеобъемлющего подхода давно отказались. Посему причины преступности вообще — голая абстракция, за которой ничего не стоит.

В отличие от темпераментного Фаиля Леня говорит почти спокойно.

— Вот вы поймали вора-гастролера. Откуда он взялся? Откуда он взялся, спрашиваю я, в стране, где нет безработицы?

— Ну, с Ризаевым более или менее ясно, — вмешиваюсь я. — Ему под сорок, значит, детство сожрала война, родителей не знает.

— Ага, — подхватывает Леня, — нарушились социальные связи — общество боролось с разрухой, и руки до всех не доходили. Сорвался Ризаев, и понесло, превратился в «перекати-поле».

Леня возвратил очки в нагрудный карман, давая понять, что тема для него исчерпана. По крайней мере, на сегодня.

Где вы стираете!

В силу привычки придерживаться определенной системы я решил обойти потерпевших в хронологической, по времени совершения краж последовательности. В данном случае, конечно, не было необходимости петлять среди домов, затрачивая лишнее время, но стоит раз изменить хорошей привычке, как вместо нее тотчас возникает дурная, а их у меня и так хватает.

Дверь первая. Только перед ней я вдруг вспомнил, что за термином «потерпевшие» стоят люди, которых обокрали. Странно, что такая очевидная мысль не приходила мне в течение двух недель, хотя все это время я только тем и занимался, что старался помочь им.

Сейчас я позвоню и задам совершенно идиотский, с их точки зрения, вопрос: где вы стираете белье? И буду повторять его в пяти квартирах. Мои визиты могут вызвать недовольство, даже раздражение, но я заранее должен признать естественной реакцию пострадавших людей.

Дверь открылась, и я попал в знакомую обстановку часа «пик». Мама переодевала в домашнее ребенка ясельного возраста, он слегка попискивал, скорее от удовольствия. Папа крутил мясорубку и, увидев незнакомого мужчину — они меня, конечно, не запомнили настолько, чтобы узнать сразу, — решительно двинулся к дверям.

— Я из милиции по поводу той кражи…

Оба закивали, во взглядах — ожидание. Я сообщаю о поимке вора. Теперь бы пригласить их в горотдел и возвратить украденное. Вместо этого я показываю носовой платок.

Нет, это не их платок.

— Где вы стираете? — спрашиваю я.

Они удивленно переглядываются, а я смотрю на них с тем же ожиданием, с каким только что они смотрели на меня.

— В прачечной, — отвечает она.

— Это имеет значение? — недоумевает он.

— Да. В какой?

— Здесь, за углом. В общежитии.

Моя радостная улыбка окончательно сбивает их с толку. Зато вопрос о взаимоотношениях с Огерчук настораживает молодую хозяйку. Кажется, для нее начинает проясняться смысл моей заинтересованности прачечной. Да, она с Валей делилась своими заботами. Рассказывала, что устроила ребенка в ясли, сама вернулась на прежнюю работу, в аптеку. Рассказывала о тесте — капитане дальнего плавания, о свадебных подарках, особенно о чудесном кольце с настоящим сапфиром из Индии, о том, что не носит его на работу: боится испортить химикалиями.

— Вот и доболталась, — сердится муж. — Якшаешься с кем попало.

— Ну что ты, так сразу… — робко возражает она. — Не может быть, чтобы Валя… — И вопросительно косится на меня.

— Конечно, нет, — подтвердил я и, чтобы не вдаваться в объяснения (сам-то еще ничего толком не знаю), поспешил распрощаться.

«Неужели совпадение?» — думал я, направляясь к соседнему дому, и невольно убыстрял шаги.

Вторая дверь. Еще до звонка на меня обрушился лай, значит, гражданин Сергеев принял меры предосторожности на будущее. Он узнал меня сразу, прикрикнул на мордастого боксера:

— Булиш, на место!

Потом спокойно добавил:

— Товарищ нас тоже охраняет.

Меня передергивает, а лицо потерпевшего Сергеева растекается в довольной улыбке. Она охватывает щеки, уши, переплескивается через очки на кончик носа и, скользнув по подбородку, стекает за воротничок. Только глаза остаются не тронутые этим разливанным морем веселья. Странное дело, но мне показалось, что именно эта улыбка заставила пса возобновить ворчание.

— Что же мы стоим, проходите же, проходите…

Теперь хозяин — сама любезность, будто после нанесенного оскорбления у него на душе полегчало.

— Вы думаете, я собаку из-за кражи взял? Нет, кража здесь ни при чем.

Меня это совершенно не интересовало, но Сергеев с увлечением продолжал:

— Собака — самое благородное существо на свете, сколько вложишь в нее внимания и любви, столько же взамен получишь, ничего не пропадет. Мой Граф умер за месяц до этой злополучной кражи. Я называл его Гришкой. Вот, взгляните…

Он порылся в подсервантнике, протянул мне фотокарточку.

— Симпатичная мордашка, — вежливо сказал я, — гораздо приятнее этой…

Я выразительно посмотрел на слюнявого Булиша, а он вывалил изо рта красную лопату, прикрыл глаза и задремал.

— После Графа я не мог взять другую овчарку. — Сергеев вздыхает, и почему-то не глаза, а стекла очков кажутся влажными. — А Булька еще дурачок, полная отдача будет не скоро.

Я с детства люблю животных и испытываю недоверие к их «профессиональным» владельцам. До сих пор оно казалось мне необъяснимым, а теперь я понял, что меня неосознанно раздражало это эгоистичное желание получить стопроцентную отдачу, на которую порой не способны даже родные дети, не говоря о родственниках и просто знакомых.

Я решительно, как заправский иллюзионист, вытащил платок и поинтересовался, не признает ли Сергеев его своим.

— Нет, не мой. Впрочем, по соседству многих обокрали, значит, чей-то платок вы уже нашли, поздравляю.

Он снова обдал меня своей безбрежной улыбкой, а пес приоткрыл щелки глаз и глухо зарычал.

Безропотно глотать вторую пилюлю я не собирался.

— Простите, забыл ваше имя-отчество…

— Сергей Сергеевич…

— Так вот, Сергей Сергеевич, вы напрасно недовольны Булькиной отдачей. У него с вами поразительная синхронность: когда вы улыбаетесь, он рычит.

По лицу Сергея Сергеевича пошли красные пятна, и он демонстративно посмотрел на часы.

Зато вопрос о месте стирки уже не вызвал у него желания острить, но именно теперь он мог бы делать это совершенно безнаказанно, потому что ответ «в общежитии» полностью поглотил мое внимание.

Видимо, он понял, насколько важным было его сообщение.

— Жены нет дома: она могла бы подробно…

Но я уже встал.

Дверь третья. Ее открыл грузный седой мужчина в расцвеченной всеми цветами радуги пижаме. Черты лица были такими же броскими: крупный нос, еще не побежденные сединой брови вразлет, грива волос над массивным лбом и губы, которых с избытком хватило бы на три рта. Во время совершения кражи он был в командировке, и теперь я увидел его впервые, хотя знал о нем больше, чем о других потерпевших, вместе взятых.

Он близоруко прищурился на меня, прислушался к чему-то и пробасил:

— Кажется, опять дерутся…

Я посмотрел на соседнюю дверь, но он замахал ручищами:

— Нет, нет… Это у меня. Гаврики!

Потом с неожиданной для грузного тела реакцией рванулся в комнаты, на ходу крикнув:

— За мной!

«Гаврики» сидели на ковре и действительно пихали друг друга кеглями. Но делали они это молча, и «услышать» такую драку мог только любящий дедушка.

Наше появление примирило воюющих, а после моего запоздалого объяснения, кто я и откуда, они дружно ретировались в другую комнату. Теперь их союз был нерушим.

— Неужели и вы, профессор, пугаете их милицией? — пошутил я.

— Представьте себе, молодой человек, я не только пугаю, я и сам ее боюсь. Да, да, я сам. Всю жизнь перехожу улицу в неположенных местах. Прямо патология, знаете ли, боюсь, а все равно срезаю угол. Вы, случаем, не оштрафовать меня пришли за все сразу? Сумма-то какая наберется, а? Рассрочки просить буду!

Он уселся в кресло, кивком показал мне на соседнее. Это было уже приглашение к разговору по существу.

— Вчера мы арестовали обокравшего вас…

— Меня обокрасть невозможно, — улыбаясь, перебил он.

— Простите, обокравшего вашу квартиру преступника, но вещи пока не найдены, и нам важно знать… — я замялся и, не найдя ничего подходящего, все-таки брякнул: — Где вы стираете белье?

Мой коронный вопрос вызвал приступ необузданного смеха, который заразил и меня.

— Так вы, молодой человек, полагаете, что вор отнес наши вещи в стирку? — едва отдышавшись, спросил он, и мы снова расхохотались.

— Но если это действительно важно, мы наведем справки у жены. Лучше я сам спрошу, ладно? Она сегодня устала; весь день на меня работала: целую кучу с немецкого перевела, а тут еще гаврики давали жару.

— Так она спит?

— Нет, нет, читает. Просто поднимать не хочется.

«Дядя-симпатяга здорово напоминает нашего Темир-бека, — подумал я, — хотя похожесть эта скорее внутренняя, им обоим как-то не подходит высокопарная приставка: профессор».

— Передаю дословно: у Вали, общежитие за углом, чудесная женщина. G чем-нибудь вам это говорит? — Он, прищурившись, внимательно смотрит на меня. — Вижу, что да. Можете не объяснять, ваши профессиональные тайны меня не интересуют. Давайте-ка лучше угостимся французским коньяком. Не отказывайтесь, аллах вам этого не простит.

Коньяк был светло-каштанового цвета и чудесный на вкус. Хозяин с удовольствием причмокнул, пододвинул ко мне коробку с конфетами.

— А я по заграницам отвык закусывать, порции мизерные, да и вкус лучше чувствуется. Кстати, о вещах. Жена, конечно, переживала. Черт с ним, с барахлом. Мне по-настоящему жаль одну вещицу. Золотые швейцарские часы; отец их в жилетном кармане всегда носил, подарок Тагиева, был такой нефтепромышленник. Когда отца уже давно в живых не было, ко мне все близкие приставали, чтобы спрятал подальше, из-за той надписи дарственной. А я не прятал, ведь не в том дело, кто подарил, а за что подарил. Отец лечил детишек, а дети все равны. Ну а потом и прятать незачем стало. Где бы мы ни жили, они всегда на видном месте лежали. Если крышку приоткрыть — тиканье слышно. Верите ли, оно возвращало мне детство, казалось, стоит зажмуриться, и на голову ляжет рука, большущая и очень добрая.

Замечательное это дело — лечить гавриков, — вдруг мечтательно сказал он. — Я бы и сам педиатром стал, если б не химия.

Он надолго задумался, и я молчал тоже. В казенных заверениях, что часы будут найдены, он, безусловно, не нуждался. Не знаю, о чем думал он, а я понял, что, во-первых, обязательно верну его «тикающее детство» и, во-вторых, злополучный платок останется лежать в кармане, потому что показать его теперь было выше моих сил.

Видимо, «гавриков» озадачила внезапно наступившая тишина, и они просунули в открытую дверь свои физиономии.

— Вот, полюбуйтесь, тут как тут и жаждут бури, спокойствие им не по вкусу. Удрали мы с женой от их родителей, оставили им в Баку квартиру, так и здесь достают…

Честно говоря, мне не хотелось уходить. Однако, оказавшись на улице, я сразу вспомнил о прачечной и кражах, впервые по-настоящему осознал, что моя фантастическая гипотеза уже приобрела характер вполне реальной версии, и понесся дальше.

Дверь четвертая распахнулась сразу и настежь. Так открывают, когда кого-то давно и с нетерпением ждут. В рамке дверного проема — точно ожившее творение Рубенса, правда, в капроновом халатике. Мы удивились оба, но я продолжал стоять, а оно тут же исчезло. Обитателей некоторых обворованных квартир я знал только по допросам Асад-заде. Мое непосредственное впечатление от хозяйки можно было передать одним словом: штучка.

Она вернулась уже в чем-то непроницаемом, и я, назвавшись, сказал, что должен выяснить некоторые вопросы.

— Пожалуйста, входите, я ждала мужа.

Я позволил себе сдержанно улыбнуться, но она на это не обратила никакого внимания.

— Ваши вопросы…

— Это ненадолго. Ваш?

Она отрешенно взглянула на платок, отрицательно покачала головой.

Тогда я прямо спросил:

— Где вы стираете?

Звонок буквально сорвал ее со стула. Из прихожей донеслись возгласы и поцелуи. Определенно, она про меня забыла.

Наконец они появились в комнате. Одной рукой мужчина обнимал ее за плечи, другой, тут же при входе, сделал движение, собираясь швырнуть чемоданчик в кресло, и увидел меня.

Она покраснела, мягко освободилась от его руки:

— Простите, мы не виделись полгода, — и ему: — Товарищ из милиции, нас ведь обокрали…

Как будто и их можно обокрасть, ведь Ризаев воровал только вещи. Конечно, она забыла, о чем я ее спрашивал, и мне пришлось повторить вопрос. На этот раз я пустился в долгие и сбивчивые объяснения: я становлюсь косноязычным, когда испытываю неловкость. Какой-то фарисей придумал, что мужей так не ждут, — и в мыслях сразу «штучка». Почему презумпция невиновности в отношении к преступникам не стала для меня определяющей нормой в остальных, куда более безобидных жизненных ситуациях?

— В основном я стираю сама, а что покрупнее — в прачечной.

— У Огерчук?

— У Вали, в комбинатском общежитии.

Мои пробежки от дома к дому становились все стремительнее. Я настолько поверил в несокрушимость своей версии, что перед пятой дверью почти не сомневался в стереотипности ответа потерпевших Саблиных: «У Вали, в общежитии». Показывать платок я больше не собирался: свою роль необходимой «ниточки» он, пожалуй, сыграл.

— …Где мы стираем? В стиральной машине. Если б не Игорь, я бы, конечно, отдавала в прачечную, но он мне помогает. А вам некогда жене помогать, да?

— Ну, Леля… — укоризненно тянет Игорь. — Вы не обращайте внимания. Когда ребенок засыпает, у нее сразу поднимается настроение.

Круглолицая скуластая Леля перестала резвиться и серьезно сказала:

— Сейчас еще что, а первые дни после кражи дочка вообще не хотела ложиться: вынь да положь ей «усатика», вот когда было мучение.

— Этот тип зачем-то прихватил тигренка, — пояснил Игорь.

— Что за тигренок? — Я помнил, что в перечне такого: не было.

— Плюшевый, величиной с настоящую кошку. Мы хватились его вечером, когда укладывали ребенка спать.

Мало мне стиральной машины, так появился еще плюшевый зверь. Я поблагодарил Игоря и Лелю, пообещал вернуть «усатика».

И все-таки исключение лишь подтвердило общее правило. Рзакулиевы, последние, у кого побывал Ризаев, тоже стирали у Вали в общежитии.

Новая информация

Почему я не взял раскладушку, а польстился на этот паршивый диванчик?! Вместо пружин он набит противотанковыми ежами. За окном темно, но в декабре веришь только часам. Без четверти шесть. А я думал, вчерашний понедельник никогда не кончится. Едва вернулся в гор отдел, пришлось ехать к кинотеатру: передрались подростки. На ночь глядя прибежала женщина, оказывается, муж-шизофреник, недавно выписанный с «улучшением», снова впал в буйство. С больным провозились очень долго, потому что «скорая» его не брала из-за отсутствия санитаров, а держать его в горотделе мы не могли. Наконец пришли к компромиссу: транспорт и врач их, санитары наши. Снимать милиционеров с уличных постов нельзя, еле наскребли одного, вторым «санитаром» пришлось поехать мне. Уже совсем за полночь привезли дядю, дрыхнувшего в городском сквере. Сперва он не хотел вылезать из мотоциклетной «люльки», а потом не хотел туда влезать, чтобы ехать в вытрезвитель. Обзывал нас шайтанами и доказывал, что имеет право спать там, где ему больше нравится. Я таких прав не имел и заснул на этом диване, приспособленном разве только для сидения, да и то недолгого.

И все-таки хороший был понедельник. Я невольно улыбнулся: передо мной одно за другим всплывали лица потерпевших.

Итак, я знаю, что прачечная общежития и выбор квартир Ризаевым для совершения краж каким-то образом взаимосвязаны: в пяти эпизодах из шести обворовывались люди, входившие в контакт с Огерчук. Правда, связь эта может оказаться чисто внешней, обманчивой: ведь у Вали наверняка стирают еще несколько десятков семей, и все они живут вблизи от общежития. Значит, достоверными можно считать только два факта: Ризаев опасался нашей заинтересованности общежитием, и прачка общежития Огерчук располагала необходимой информацией для роли наводчика.

Валя — наводчица… От такого допущения меня передергивает. Вот и наступил обычный для сыщика этап: старая информация исчерпана, и поэтому умозрительные рассуждения ведут в тупик. Нужна новая информация.

Остаток ночи, видно, прошел спокойно, дежурный поприветствовал меня «добрым утром».

— Ничего не доброе, — говорю я, — вся фигура болит.

А утро было действительно хорошим. Я это почувствовал сразу, как только оказался на улице. Прошел дождь, но такой короткий, как процесс умывания моего Муш-Мушты. И вообще я люблю этот утренний час, в который не совершается преступлений.

На автобусной остановке «Общежитие» людей еще мало: до комбината езды минут десять, а на часах начало восьмого. Придется подождать, зато не опоздаю, как вчера.

С парнем, которого я жду, меня познакомила давняя история из времен моей студенческой стажировки в прокуратуре. Тогда, еще несовершеннолетним, Эльмир оказался участником тяжкого преступления. Заправилой выступал опытный преступник типа Ризаева, только пострашнее. Он ловко сыграл на обстановке в семье Эльмира, которая для пятнадцатилетнего мальчишки и впрямь была невыносимой, называл своим братом и в конце концов втянул в преступную группу. Я помогал следователю и даже получил после окончания расследования официальную благодарность прокурора Ольги Николаевны Токаревой — замечательного юриста, обладавшего важным умением сочетать две внешне противоречивые прокурорские функции обвинения и защиты. А благодарность я получил за исчерпывающий сбор материалов, характеризующих семью Эльмира и его самого. Эти материалы позволили Ольге Николаевне убедительно ходатайствовать перед судом о наказании, не связанном с лишением свободы, и одновременно добиться частного определения о лишении родительских прав матери и отца и передаче мальчика на воспитание тетке.

Я случайно встретил Эльмира месяца полтора назад, и первое, что бросилось в глаза, — походка. Она не имела ничего общего с той, которая была тогда, во время нашего знакомства. Мне было, конечно, приятно, что, забыв о прошлом, он не забыл меня. Даже настоял, чтобы я записал номер его комнаты и телефон общежития: вдруг понадобится его помощь? Теперь она действительно понадобилась.

Ага, Эльмир вышел из общежития, и я перешел улицу ему наперерез.

— Я вас вчера не дождался и на всякий случай оставил записку, — объяснил он.

— Спасибо, — сказал я. — Не мог же ты меня ждать весь день.

— Если б знал наверняка, что придете, ждал бы.

Мне это было приятно, и все-таки перейти сразу к интересовавшим меня вопросам не так-то просто, а темнить не хотелось, парень мог обидеться.

— Провожу тебя немного, поговорим по дороге.

Мы пошли рядом, и он сам неожиданно помог мне:

— Домушника-то поймали… Из приезжих?

— Из приезжих, — подтвердил я. — Взгляни, пожалуйста, появлялся он в общежитии?

Эльмир внимательно рассмотрел фотокарточку Ризаева, твердо сказал:

— Нет, его у нас не видел.

На другой ответ я в общем-то и не настраивался, но надежда теплилась: а вдруг…

— Такой еще вопрос: прачку вашу знаешь?

— Валю? Кто ж в общежитии ее не знает? Только не подумайте плохого. Поначалу ребята к ней, конечно, лезли… Между собой про нее болтали, мол, в возрасте, а лицом приятная, фигуристая… Да она всех по-отшивала, не криком-шумом, по-умному. Женщина она правильная, стирает словно мать выстирала и ни копейки лишней не возьмет. Кое-кто ее за это ушибленной считает, вроде как можно за восемьдесят рублей ишачить? А у нее просто выкройка такая, правильная. Хорошая она, Валя.

— Ну и отлично. Твое мнение совпало с моим.

Я сказал это не без умысла, хотя вполне искренне. Всегда приятно убедиться в верности собственной интуиции. Обрадовало и Валино бескорыстие. Интуиция интуицией, а это уже весомый довод в ее пользу: не станет такая посягать на чужое добро. А умысел мой заключался в том, чтобы Эльмир не подумал, будто милиция ее в чем-то подозревает.

Теперь мне предстояло еще выяснить, почему комендант сердито сплюнул при упоминании о возможном Валином замужестве. Деталь, конечно, но она врезалась мне в память, а я не люблю оставлять «белые пятна». Парень скорее всего не в курсе Валиных сердечных дел, но попытаться все-таки нужно. Уж очень нелепо обращаться к коменданту, тем паче к самой Вале по такому щепетильному вопросу.

— Ты говоришь, что ребята поначалу пробовали ухаживать за Валей. Она что, незамужняя?

— Гандрюшкин с ней женихается, сторож наш, на полном серьезе. Уж она его, лентяя, обхаживает. Даже барахло ему вручную гладит, персонально.

— Как его зовут, Гандрюшкина этого?

— Михаилом Евлентьевичем, а ребята так просто Мишкой зовут. И до самой смерти своей Мишкой останется, потому что труха — не человек.

— Чем же он Вале тогда приглянулся?

— Да кто знает, за что она его приголубила. Аккуратный он и чистенький, одеколон употребляет. Судьбой обижен, потому как детки родные бросили. Он об этом всем и каждому рассказывает, а потом в глаза платком потычет, и такое на физиономии изобразит, ни в жизнь не догадаться, что деток этих он уж лет пять как липок, обдирает: целую бухгалтерию завел, кто сколько ему присылать должен, словно не отец, а фининспектор какой.

«Детки тоже хороши», — подумал я и еще подумал, что парень, оказывается, на редкость наблюдательный.

— Слабым здоровьем хвастать любит, мол, трагедия семейная подорвала его организм, иначе не сидел бы теперь под лестницей. Тут он обычно снова лезет за платком, потому что и сам, по-моему, не знает, чем бы таким мог заниматься. Артист, одним словом.

Парень украдкой посмотрел на часы.

— Извини, это не вовремя пристал. Последний вопрос, и сядешь в автобус. У тебя самого все в порядке?

— В порядке.

— Если понадобится помощь, звони, не стесняйся.

— Вы тоже, — сказал он, и мы расстались.

Я пошел обратно к остановке «Общежитие».

Настроение у меня приподнятое, хотя новой информации не густо. К двум достоверным фактам прибавился третий, который тоже с известной натяжкой можно считать достоверным: Валя собирается выйти замуж за сторожа общежития — человека не очень симпатичного. Ну и что? Да ничего. Ровным счетом ничего. Между фактами нет связки. Чему же я тогда обрадовался? И сам не знаю. Но наперекор доводам рассудка во мне крепла уверенность: мы на верном пути.

Путь этот снова привел меня в общежитие, точнее в прачечную. Кажется, я вошел туда следом за хозяйкой. Она еще и пальто снять не успела.

Я думал, Валя удивится: с чего это милиция сюда повадилась, да еще в такую рань? Ничего подобного. Она мне широко улыбнулась как старому знакомому. И табурет пододвинула.

— Простите, я так и не узнал вчера вашего отчества.

— Андреевна я. Да можете Валей звать. Мне так привычней.

Я не стал вдаваться в объяснения, а сразу показал ей фото Ризаева, спросил:

— Не знаете его?

Она внимательно пригляделась, безучастно покачала головой. Потом сказала мягким певучим голосом:

— Нет, и этого не видела.

Сказала так, словно извинялась, что опять не может мне помочь.

Я достал ризаевский платок — сегодня я захватил его с собой на всякий случай, еще не имея никакой определенной цели, а после разговора с Эльмиром он пришелся кстати, — и положил его перед Валей на стол, видимо предназначенный для глажки.

— Посмотрите, пожалуйста, Валентина Андреевна, не ваша ли работа?

Валя открыла целлофановый пакетик, осторожно, чтобы не помять, вытащила цветной, узорчатый платок, заглаженный аккуратным конвертиком. Вот теперь она удивилась.

— И впрямь моя… Да ведь это Михаила Евлентьевича платочек.

— Гандрюшкина?

— Его… его… — Валя покраснела и поспешно отвернулась.

У меня в груди что-то екнуло. Так бывает, когда самолет ночью с девятикилометровой высоты сползает на посадку и, кажется, ни за что на свете не разыскать ему затерянный в бескрайнем пространстве аэродром, как вдруг толчок, и он уже катится по надежному бетону.

Вот оно, связующее звено. В моем воображении возникает картина: Валя говорит с женихом о своих клиентах, пересказывает услышанное от них, по-женски, со всеми подробностями и мелочами, а этот прохвост жадно ловит каждое слово и задыхается от зависти к чужой, недоступной для него жизни среди дорогих и красивых вещей, с поездками на курорты и за границу и запоминает внешние приметы заманчивого мира материальной обеспеченности. Но ведь радость потребления тоже надо заработать, а он желает получить все, не вылезая из-под лестницы. А потом… потом появляется Ризаев, не знаю уж, откуда они могли быть знакомы.

Тут Валю словно осеняет:

— Как же он у вас очутился? Случилось что?

Глаза доброго кенгуру из детской книжки теперь неотрывно смотрят на меня.

— Не волнуйтесь, Валентина Андреевна, Гандрюшкин жив-здоров. У него дома недавно никто не останавливался?

— Не знаю. Он ко мне приходит. Я тут поблизости живу. Раньше как будто сдавал квартиру, сейчас не знаю.

Ну что ж, судя по описанию Эльмира, такого рода скрытность в характере Гандрюшкина. Зачем будущей жене знать о его побочных доходах?

Я поднялся, сказал:

— Нехороший он человек, Михаил Евлентьевич. Даю вам честное слово, нехороший. Не стоит вам свою судьбу с ним связывать.

Я сознавал, что выхожу за рамки своих служебных полномочий, но поступить иначе не мог.

В проходной у сторожа-инвалида я поинтересовался, когда будет работать Гандрюшкин.

— Скоро заступает, с девяти, — ответили мне.

В отношении Гандрюшкина я не имел еще никаких определенных намерений, просто хотел знать, где он будет находиться в ближайшие часы.

Мое логическое построение: клиенты — Валя — Гандрюшкин — Ризаев — потерпевшие — нуждалось в фактическом подкреплении. Платок — это всего лишь клочок материи, который Гандрюшкин мог просто случайно уронить, а Ризаев случайно подобрать; могла ошибиться и Валя. Все остальное сводится к нашим домыслам и к тому, что Михаил Евлентьевич — личность общественно непривлекательная и мог быть соучастником краж. По таким основаниям ни один прокурор не санкционирует обыск у Гандрюшкина. И правильно: от понятия «мог быть» до «был» — огромная дистанция, и нужно еще убедиться, прошел ли он ее. Все это, конечно, не означало моих сомнений в причастности Гандрюшкина к ризаевскому делу. Нет, как сыщик я не сомневался: такое обилие случайностей всегда выявляет закономерность. Мои сомнения носили чисто юридический характер. Разрешить их может прежде всего факт пребывания Ризаева у Гандрюшкина, удостоверенный не платком, а свидетельскими показаниями.

Я взглянул на часы: половина девятого. Гандрюшкин сейчас отправляется на работу. Очень хорошо: пока он будет блаженствовать в неведении у себя под лестницей, мы опросим соседей. А если Валя с утра пораньше начнет выяснять с ним отношения, опять-таки ничего страшного: он или помчится домой к нам в объятия, или останется в общежитии ждать нашего прихода.

Пройдя еще с десяток шагов, я почувствовал легкую тошноту. Еще бы, не ел со вчерашнего дня и натощак накурился. Надо позавтракать, инспектор, уж это вы наверняка заслужили.

Оказывается, не заслужил. Когда я, наскоро перекусив, явился в горотдел, Абилов посмотрел на часы и бросил Рату, что «с дисциплинкой» у нас слабовато. Я посмотрел на него красными, не от злости, глазами, но промолчал, потому что возражаю, когда считаю себя в чем-то виноватым. Это нелогично, но большинство людей до тридцатилетнего возраста поступают точно таким образом.

Потом я заговорил, и, честное слово, они слушали меня с большим вниманием. Едва я закончил, Рат, человек действия, вскочил, а Абилов предложил мне написать подробный рапорт.

Через полчаса Рат вернулся с пожилой домохозяйкой и дворником, подмигнул нам: порядок. Пока следователь Асад-заде их допрашивал, я подготовил людей для опознания.

Уже по предварительным описаниям соседей стало ясно, что речь идет о Ризаеве. Опознание прошло без неожиданностей. Отличие в показаниях свидетелей касалось только времени появления Ризаева у Гандрюшкина: домохозяйка заметила постороннего на день раньше — на то она и женщина.

Перед уходом в камеру Ризаев попросил очередную порцию сигарет, задумчиво сказал:

— Докопались все-таки, а… Прям как в кино. — В дверях опять остановился. — Неужель по платку определили?

— Может быть, теперь все как следует расскажешь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Не, начальник. Я свое рассказал, теперь пусть хрыч рассказывает.

Рат хотел тут же ехать за Гандрюшкиным, но позвонил Шахинов и попросил всех нас к себе.

Выслушав Кунгарова, Шахинов обратился ко мне:

— Вы убеждены, что Огерчук не имеет к этому отношения?

— Непричастность прачки у меня тоже вызвала сомнения, — подхватывает Абилов.

— У меня нет никаких сомнений, поскольку я ее совершенно не знаю. — Шахинов может быть резким, не повышая голоса. — Просто я хочу знать, уверен ли в этом инспектор?

— Огерчук послужила преступникам невольным источником информации, не больше.

— Теперь в отношении сторожа общежития…

Рат нетерпеливо заерзал и сказал, что с Гандрюшкиным не видит никаких сложностей.

— Гандрюшкин, конечно, признает, что Ризаев жил у него, это мы доказали, но кражи… — продолжал Шахинов.

— А вещи? Куда он денется, когда мы найдем вещи? — вмешивается Рат.

— А если не найдем?

— Как то есть не найдем?.. Не в катакомбах же одесских живет этот сторож. Продать их он тоже не успел. — Рат, ища поддержки, обернулся ко мне.

— Вещи должны быть у него, — сказал я. — Сумма денег, обнаруженная у Ризаева, немногим меньше украденной в целом у потерпевших. Значит, вещи и ценности ко времени последней кражи еще не были проданы. Едва ли между компаньонами существовал кабальный для Ризаева договор, по которому все они доставались Гандрюшкину, — роль первой скрипки не для сторожа. Скорее всего Ризаев вообще не докладывал ему о наличных, а основную добычу они, возможно, намеревались разделить пополам. Для продажи всех этих колец, ложек и отрезов после исчезновения Ризаева в распоряжении Гандрюшкина имелось два неполных дня, срок слишком маленький, чтобы найти подходящего покупателя.

— Все это, может быть, и так, — согласился Шахинов, — но, узнав об аресте Ризаева, Гандрюшкин мог предпринять что-то в первый же момент.

— Зачем ему торопиться? Он же понимает, что Ризаеву выдавать свое местопребывание невыгодно. По-моему, это нам тянуть дальше не имеет смысла, — раздражаясь от ненужной, по его мнению, проволочки, говорит Рат.

Запальчивость Кунгарова, как видно, не убедила Шахинова. Он все еще медлил с окончательным решением.

— Я думаю, мы слишком усложняем, — веско подытожил Абилов. — Это все-таки сторож, а не юрист. Даже я на его месте не вел бы себя иначе.

— Мне трудно представить себя на месте укрывателя краденого, — холодно улыбается Шахинов, — но отсутствие продуманного плана на случай неудачи с обыском меня беспокоит. Что ж, действуйте.

Действовали мы так: Кунгаров с Асад-заде поехали в прокуратуру за санкцией на обыск, а я приготовился к допросу доставленного в горотдел Гандрюшкина. «Ты о нем больше нас знаешь, — сказал Рат, — попробуй „расколоть“ сразу».

Дверь плавно отворилась, и на пороге появился человечек с фигурой подростка и лицом старика. Диссонанс этот усиливали явно подкрашенные брови и аккуратный пробор в набриолиненных редких волосах.

— Гандрюшкин, Михаил Евлентьевич, — медленно, с некоторой даже торжественностью сообщил он.

Я тоже представился и предложил Гандрюшкину, Михаилу Евлентьевичу, стул.

Он приблизился, но не сел. Оперся на спинку рукой, взглянул на меня, как сфотографировал, и резко склонил голову на грудь.

Всегда любопытно впервые увидеть человека, о котором уже сложилось определенное представление. В данном случае сходство между оригиналом и созданным в воображении образом оказалось настолько разительным, что я не удержался от улыбки. И впрямь артист.

— Унижен и оскорблен, но смеха вашего достоин. Пригрел перелетную птичку, а она змеей обернулась. Ужален я, ох как ужален. — Он вытащил заглаженный конвертиком платок, промокнул глаза.

«Ископаемое какое-то, — подумал я. — Провинциальный артист-неудачник конца прошлого века».

Гандрюшкин снова произвел фотосъемку, на этот раз несколько увеличив выдержку, — хотел узнать впечатление.

— А платочек вам Валя выстирала? — спросил я.

— Валентина Андреевна — моя невеста. Подробности эти… — Он запнулся. Как у всякого невежды, лексикон его был ограничен: слово «интимные» в нем отсутствовало. — …личные, — нашел-таки синоним, — к делу не относятся.

На его печально осуждающий взгляд, установленный на предельно длительную выдержку, я отреагировал совсем уж неприличным вопросом:

— Почему же вы невесте своей ничего из краденого не подарили: платочки вместе, а золото врозь? Или не про всех клиентов вам рассказала?

Гандрюшкин сел и съежился.

— Вы можете выдать краденые вещи до производства обыска, тем самым облегчив свою вину.

Я произнес эту официальную фразу бесстрастным тоном, втайне надеясь на успех. И ошибся. Меня обманул его подавленный вид, но как раз про обыск упоминать и не следовало. Наша догадка о сыгранной им роли в совершенных кражах явилась для Гандрюшкина обескураживающим откровением, но, услышав про обыск, он, видимо, снова почувствовал себя на прежних, заранее продуманных позициях. А позиции эти без обнаружения вещественных доказательств казались ему неприступными. И небезосновательно: при отсутствии вещей нет и укрывательства краденого, а пособничество путем снабжения информацией в данном случае трудно доказуемо — ведь мог же он делиться с Ризаевым, как и Валя с ним самим, без всякого умысла.

Михаил Евлентьевич выпрямился и твердо сказал:

— Я хочу прокурора.

Я разъяснил, что знакомство с прокурором состоится обязательно, когда Гандрюшкину будет предъявлено обвинение, если наши подозрения подтвердятся.

Потом я перешел к допросу по существу, и он тут же заявил:

— На ваши вопросы я хочу изложить сам.

Весь разворот протокола он заполнил на одном дыхании, будто по памяти шпарил. Я явно с ним просчитался, вернее, недооценил. Он оказался не так прост, как думалось.

А «изложено» им было вот что:

«Ввиду бедственного материального положения и крайне одинокой старости в свободное время после работы я согласился на временное проживание упомянутого в допросе гражданина по фамилии Ризаев который обманув мое доверие занялся преступными кражами и воровством тем навлек на меня тяжкое и обидное подозрение в присвоении вещей им украденных мною доселе невиденных и незнаемых как я предполагаю им то есть вором Ризаевым распроданных и пропитых…».

Дальше в том же высокопарном слоге и без знаков препинания он просил «для собственного очищения» произвести у него обыск и «со всем усердием» признавал себя виновным в нарушении паспортного режима.

Теперь стало ясно, что украденных вещей в квартире Гандрюшкина нет и найти их, когда игра пошла в открытую, будет нелегко.

Я сказал об этом вернувшемуся Рату. Он потребовал сигарету, затянулся, с непривычки поперхнулся дымом, выругался.

— Как ты думаешь, чем этот тип занимается сейчас в коридоре?

Я пожал плечами.

— То-то… С карандашом в руках штудирует УПК[1]. Как тебе это нравится? У него с детства интерес к юриспруденции, — пояснил Рат.

— Болезненный.

— Именно. Значит, вещей у него уже нет, говоришь…

Рат смял окурок.

— Поплакались, и ладно. Отступать поздно. В конце концов, в квартире, где жил Ризаев, мы просто обязаны произвести обыск.

На обыск я не поехал. Кунгаров предложил мне срочно опросить Огерчук: ей могли быть известны неустановленные связи Гандрюшкина.

Не знаю, кому было легче, им ли искать напрасно или мне снова ранить Кенгуру. Во всяком случае, в горотдел все вернулись злые как черти. За исключением Гандрюшкина, конечно. Он заметно посвежел и, казалось, источал добродушие и любовь к ближним.

Рат увел меня и Асад-заде в кабинет, спросил:

— Как со связями?

— Ничего нового: дети живут за тридевять земель, друзей нет. В общем, здесь у него из близких людей одна Валя.

— А вдруг все-таки Огерчук…

— Нет, — перебиваю я, — как укрывательница краденых вещей она исключается.

— Ты что, телепат? Она его ближайшая связь, мы просто обязаны проверить. Ариф!

В практике Асад-заде это был первый серьезный обыск, и вид у него совсем обескураженный.

— Готовь постановление на обыск у Огерчук.

— А заодно у коменданта и соседей Гандрюшкина, — предложил я.

— Комендант и сожительница не одно и то же.

— Огерчук — порядочная женщина. Она хотела создать семью и обманулась, ее обокрали, как и других потерпевших.

Асад-заде писать постановление не торопился, словно ожидая, за кем останется последнее слово.

Оно осталось за Ратом.

— Зря мы спорим. И дело не в твоей психологии.

Все равно прокурор не согласится. Он и в отношении Гандрюшкина настаивал, чтобы отпустили, если ничего не найдем, ты же слышал.

Это уже относилось к Арифу, и он с облегчением кивнул. Еще бы! Ему не пришлось принимать решение, а я по себе знаю, как трудно это бывает, и не только на первом году службы.

Обыск такого рода — оскорбление, и, чтобы нанести его, надо быть уверенным в своей правоте. Но Ариф напрасно радуется. Как и я когда-то, он еще не понимает, что получил всего лишь отсрочку, что скоро он столкнется с необходимостью самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность. Может быть, в этом заключается один из признаков профессионального мастерства — милицейского или любого другого.

Асад-заде выглянул в коридор и пригласил Гандрюшкина. На столе уже лежала разная мелочь, отобранная у него при задержании.

— Распишитесь в получении, — предложил следователь, — и можете идти.

Гандрюшкин не спеша вывел подпись, высморкался, произвел наш групповой снимок с максимально открытой диафрагмой. Он проделал все это молча, но с таким достоинством, будто сама оскорбленная добродетель выговаривала нам за него: «Вот видите, как обернулось, а вы сомневались… ая-яй вам, товарищи». Но товарищи не сомневались ни раньше, ни теперь. Поэтому Рат сердито сказал:

— За нарушение паспортного режима будете оштрафованы в административном порядке.

Гандрюшкин склонил голову набок:

— С усердием прошу размер штрафа согласовать с крайне бедственным материальным положением.

От такого наглого фарисейства. Рат позеленел, повернулся ко мне:

— Я тебя прошу, по-интеллигентному, вежливо объясни ему, что нам некогда.

Меня не надо упрашивать, и я говорю:

— Рады были познакомиться, Михаил Евлентьевич. Всего вам хорошего и… до скорой встречи!

Гандрюшкин быстренько собрался и исчез.

— В квартире даже намека не нашли, — сказал Ариф. — Может быть, Гандрюшкин действительно ни при чем. Платил ему Ризаев за угол, и все.

Реплика Асад-заде осталась безответной. Рату было не до Арифа, ему предстояло еще одно «приятное» дело: доложить Шахинову о результатах обыска.

А я не стал возражать, потому что следователь обязан сомневаться, пока имеет дело с подозреваемым. Для меня вопрос сейчас заключается в другом: куда Гандрюшкин спрятал украденные вещи?

У начальника мы застали и Абилова. Он выслушал сообщение Кунгарова с таким видом, будто к проведению неудачного обыска не имел никакого отношения.

Несколько минут стояла гнетущая тишина. В кабинете у Шахинова она была особенно неприятной. В присутствии кого бы то ни было он никогда не занимался, тем более не делал вида, что занимается другими делами.

Рат поежился, неопределенно сказал:

— Да, поторопились.

В это время, по-строевому чеканя шаг, вошел и застыл по стойке «смирно» участковый, капитан Маилов.

Шахинов пожал плечами.

— Сядьте.

Все остальное он говорил в обычном спокойном тоне.

— Шагистика даже для армии отошла на второй план. И там и у нас нужны в первую очередь специалисты. Если ракетчик не сумеет быстро и точно выполнить приказ, грош цена его умению вытягиваться в струнку. Как бы вы передо мной сейчас ни маршировали, приказ о выявлении посторонних лиц вами не выполнен: в течение двух недель на вашем участке незаконно проживал преступник и совершал кражи. Мне не нужна формальная дисциплина, если она прикрывает недобросовестное отношение к служебным обязанностям. И пожалуйста, не поддакивайте. При обсуждении конкретных вопросов вы можете соглашаться или спорить, а теперь в вашем одобрении нет никакой необходимости.

Шахинов никогда никого не распекал в присутствии третьего, тем паче третьих лиц; сегодня он изменил своему правилу. Я подозреваю, что это было сделано умышленно, по принципу: ругай дочь, чтобы невестка слышала.

Когда участковый вышел, Шахинов без тени упрека, словно продолжая утренний разговор, сказал:

— Надо думать, как поступил с вещами Гандрюшкин. Как он мог поступить, узнав о поимке Ризаева. Соберитесь все вместе и подумайте. Нужно решать, что делать дальше. Неудобно как-то получается: вора поймали, а украденного вернуть не можем.

Совместного обсуждения у нас не получилось. Рат, как это часто бывает, из состояния «оперативной горячки» впал в апатию; Абилов привык мыслить несоразмерными с ничтожным Гандрюшкиным категориями — все равно что из пушки по воробью палить, да еще холостыми зарядами; мы с Арифом попробовали, но ничего путного из этого не вышло.

Ровно в шесть я сказал Рату, что Гандрюшкин мне антипатичен настолько, что я и думать о нем не хочу, а обедать и ночевать сегодня дома хочу, и даже очень.

Как поступил он?

Дома меня встретили по-разному: Муштик — с энтузиазмом, жена сдержанно (опять пропал на сутки). Тем не менее разводиться со мной она не собиралась и проблема: работа или семья, прошу прощения у «героев милицейских романов», у нас отсутствовала.

После обеда сын потащил меня играть в настольный футбол. Сначала я проигрывал, потом вспомнил, что игру удастся прекратить только при обратной ситуации, и стал забивать сам. Противник не подозревал, что моих футболистов вдохновляют мысли о недочитанных рассказах Брэдбери и купленной еще позавчера стереопластинке.

Работа в уголовном розыске развила во мне особый инстинкт самосохранения: в свободное время полностью отключаться от всего, что занимало на службе.

Но сегодня мое серое вещество взбунтовалось: слишком велик объем полученной за день информации. Инстинкт был подавлен, и место героев Брэдбери прочно занял Гандрюшкин. Правда, сперва я думал не столько о нем, сколько о возможном местонахождении вещей. Мысленно перебирая различные варианты, я вдруг понял, что все время исхожу из возможностей абстрактного лица. Когда Муш-Мушта прячет от меня сигареты, я не задумываюсь, куда они могут быть спрятаны в квартире вообще, определяющим является, куда их мог спрятать именно он, и безошибочность обнаружения объясняется моим знанием Муштиной индивидуальности. Значит, ответить на вопрос о вещах безотносительно к самому Гандрюшкину невозможно, и поиск решения надо начинать с исходного: кто он?

Пятьдесят два года, вдовец; дети разъехались по городам и весям, с папашей не переписываются, но деньги высылают аккуратно: дочь — добровольно, сын — алименты. В молодости Гандрюшкин болел туберкулезом, на фронте не был; в Закавказье приехал вскоре после войны, держал корову и продавал мацони — скорее всего только продавал, потому что после смерти жены молочная коммерция лопнула; работал почтальоном, потом торговал уже на государственной службе газированной водой и пирожками, но недолго, то ли его интересы не совпали с государственными, то ли не обладал необходимой расторопностью; вот уж после этого он забрался под лестницу в общежитии. Это, так сказать, форма биографии, а каково внутреннее содержание, что превратило Мишу Гандрюшкина в личность общественно непривлекательную? Может быть, болезнь лишила уверенности в себе, а окружение в силу неизвестных мне обстоятельств усугубило его сознание собственной неполноценности? Обо всем этом можно только гадать. Прав Фаиль: совершенное преступление подсовывает нам уже «выпеченного» жизнью человека. Прощай, Миша Гандрюшкин, пусть тобой займутся другие, и здравствуй, ризаевский соучастник, ты уже по моей милицейской специальности.

Внутреннее движение твоей биографии обуславливалось неизбывным желанием получать, как можно меньше давая взамен. По этому принципу ты строил свои отношения с обществом, с родными, даже с Ризаевым. Крупного стяжателя из тебя не вышло, помешали лень, страх перед наказанием. Ты превратился в безнаказанного воришку, обкрадывающего всех и вся, в том числе и собственную жизнь. Если бы не стечение обстоятельств, твоя воровская сущность так и не вылезла бы наружу. Впрочем, тут я, наверное, ошибаюсь, природа не терпит несоответствия формы и содержания, все равно приходится держать экзамен на однородность. Ты его выдержал, подтвердив, что форма все-таки определяется содержанием. По привычке ты начал с кражи безнаказанной, обокрал поверившего тебе человека, свою будущую жену. Потом сделал следующий шаг: залез в карман, уже охраняемый законом, и стал преступником. Переход был чисто символическим, тебе не пришлось отказываться ни от лени, ни от трусости. Действовал и рисковал кто-то другой. Свой собственный риск ты свел до минимума. Стоп. С этого момента возникает основной вопрос: «Как в соответствии со своей индивидуальностью ты должен был поступить дальше?»

Как выяснилось, ты не растерялся после поимки Ризаева. Арест сообщника, конечно, пугал, но страх и растерянность — разные понятия. Ты понимал, что Ризаеву не имело смысла тебя выдавать, и поэтому едва ли сгоряча избавился от прямых улик первым попавшимся способом. Улики представляют собой ценности на сумму до пяти тысяч рублей, и расстаться с ними с бухты-барахты не в твоем характере. Может быть, даже испуг сменился радостью: ведь теперь все принадлежало тебе одному. Только нужно на время избавиться от вещей, чтобы они не стали доказательствами твоего соучастия в кражах; кто знает, как поведет себя этот рецидивист в дальнейшем, да и милиция сейчас начеку. Куда ж ты их дел, соблюдая условия: не продавать, не оставлять дома, но надежно сохранить?

Я по-шахиновски стал чертить на бумаге, так сказать, мыслить графически. Схемы не получилось, правда, не по моей вине. Связей Гандрюшкина с внешним миром едва хватило на изображение треугольника: дети — Валя — случайные знакомые.

Линии, соединяющие его с детьми и Валей, я решительно перечеркнул. Оставалась третья. Но разве мог Гандрюшкин довериться просто знакомым? Отдать пять тысяч в таком подозрительном эквиваленте, да еще под честное слово. Порядочный догадался бы и не принял, а прохвост просто-напросто присвоил. Поэтому Гандрюшкин мог рассчитывать только на себя.

Закопал в поле за городом или спрятал на какой-нибудь стройке? Слишком легкомысленно. И как вообще он умудрился вынести из дома такое количество краденого? Понадобился бы чемодан внушительных размеров. Я живо представил себе изумление соседей. Подобный торжественный выезд не мог не запомниться, и вся хитроумная комбинация, затеянная на случай нашего появления, теряла смысл. Вещи он скорее всего уносил по частям в сетках, в карманах, под пальто. Только куда? Не телепортировал же он их на Эльбрус…

И все-таки Гандрюшкин нашел что-то реальное и, судя по его уверенности, вполне надежное. Если про забытое слово говорят, что оно вертится на языке, то отгадка «вертелась в моем сознании». Однако утомление от прошедших суток сказывалось все больше, и мысли, ускользая из-под контроля, вместо того чтобы сосредоточиться, разбегались черт знает по каким закоулкам. Я поборолся еще минут десять и провалился в небытие.

Наутро мне сообщили, что я во сне мычал, метался, один раз даже сел. Выразили опасение, что, если я опять явлюсь только послезавтра, начну спать стоя. Меня действительно замучили сны, вот что значит углубляться в психологию гандрюшкиных.

Наскоро запивая бутерброды горячим кофе — с утра он дает хороший заряд бодрости, — я мысленно составил прогноз на сегодня. Делать это вошло у меня в такую привычку, как у некоторых прослушивать ежеутренние сообщения о погоде. Выяснилось, что ничего светлого не ожидается, наши информационные резервы иссякли, придется готовить оперативную комбинацию.

Перед тем как выйти из подъезда, я сунул палец в нашу ячейку почтового ящика и в который раз подумал, что газеты лучше покупать в розницу: почтальоны упорно не желают приносить их с утра, недаром лентяй Гандрюшкин работал почтальоном. Почтовый ящик вызвал цепную реакцию ассоциаций: почтальон — Гандрюшкин — почта — посылки. Кому? На этот вопрос я ответил еще вчера: себе. Куда? Скорее всего куда-нибудь поближе, в Баку, например. Главпочтамт, Гандрюшкину, до востребования.

Прогноз не оправдался, в горотдел я вошел с хорошим настроением.

— Нам придется… — едва поздоровавшись, начинает Рат.

— Не придется. По-моему, не придется, — тут же поправляюсь я.

— Что-нибудь новое?

— Нет, — сказал я. — Все дело в ассоциативном мышлении. Я добросовестно выполнил указание начальника: думал даже во сне и наконец, кажется, догадался, как поступил Гандрюшкин с вещами.

— Ну, ну… — улыбается Рат. Он привык, что за подобными выкладками у меня скрывается что-то существенное.

Зато на физиономии Абилова словно вспыхивает электрическое табло с таким примерно текстом: «Начхать мне на твои ассоциации, и вообще таких несерьезных товарищей я бы гнал из милиции».

К моей гипотезе Рат поначалу отнесся с недоверием. Я, горячась, приводил все новые доводы, даже изобразил Гандрюшкина, аккуратно, стежок за стежком обшивающего посылку по всем почтовым правилам.

Моим союзником неожиданно оказался Абилов. Когда Кунгаров усомнился, что посылка может вместить такое количество вещей, он убежденно воскликнул:

— Значит, их было две!

О количестве посылок в связи с ограниченностью вместимости я не задумывался. Осознав, что решение вопроса «Как поступил он?» может прийти через личность Гандрюшкина, я впал в другую крайность, и вещи потеряли для меня свои конкретные материальные признаки.

— Думаешь, отправил под вымышленной фамилией на свою собственную до востребования? — сдается Рат. — Можно спокойно подыскать покупателей…

— Не боясь никакого обыска, а потом, когда шум уляжется или мы убедимся в его непричастности…

— …Заняться реализацией.

Мы перебиваем друг друга, но логика поступков Гандрюшкина от этого не нарушается.

— Как просто и надежно придумано, — искренне восхитился Абилов, словно вещи были уже найдены. — Какое образование у этого сторожа?

— Статистика показывает, что образование и преступность находятся в обратно пропорциональной зависимости, — сказал я. — Просто он служил на почте.

— Ну что ж, бери шахиновскую машину. Три почтовых отделения, может, в каком и повезет. Если, конечно, тебе все это не приснилось, — сказал Рат.

— Меня смущает другое, — вдруг сказал Абилов, — как мы все это задокументируем?

— Очень просто, — ответил Рат. — Асад-заде вынесет постановление о выемке, прокурор утвердит, возьмем Гандрюшкина…

— Я имею в виду оформление по нашей, оперативной линии, — недовольно перебивает Абилов. — Ведь никаких мероприятий в связи с посылками не проводилось. Просто догадались, и все.

Оказывается, его мучила невозможность увязать данный случай с исполнением требований, предъявляемых к работе уголовного розыска.

— Ну ладно, я займусь этим сам, — словно освобождая нас от главной непосильной ноши, заявил он.

Уже в машине я прыснул от смеха: подумал, как Абилов бьется сейчас над документальным оформлением чужой догадки. Да, он держится в центральном аппарате только потому, что непосредственное начальство не видит его в работе.

Не повезло во всех почтовых отделениях. В последнем я просмотрел корешки квитанций два раза. Отправлений на имя Гандрюшкина не было. Неужели действительно приснилось?

— Теперь куда? — спросил шофер, но я опять вылез из машины.

Вернувшись на почту, я стал смотреть документы на получение. И снова безрезультатно. Вот тебе и ассоциативное мышление, недаром его так трудно задокументировать. Но начатое надо доводить до конца, эта привычка из моего актива.

Сержант поворчал, шоферы начальства не очень считаются с субординацией, и повез меня в отделение, где мы побывали перед этим.

«Гандрюшкину Михаилу Евлентьевичу, до востребования». Черным по белому, наяву. Я держал карточку, и пальцы у меня дрожали. Успокоившись, я прочитал, что отправителем является Андрей Гандрюшкин, обратный адрес: Баку, проездом.

На почте, с которой я начал проверку, Гандрюшкина ожидала вторая посылка, на этот раз от дочери Сони. Обе посылки были отправлены в воскресенье. Значит, Гандрюшкин уехал с вещами в Баку в первые же часы после задержания Ризаева.

Вот как предусмотрительно поступил он.

Неожиданно я почувствовал жалость к Михаилу Евлентьевичу. От своих детей он получал только официальные денежные переводы. Кто знает, какой была бы его судьба при иных взаимоотношениях? Внутренний мир человека — та же вселенная, и ничтожного атома бывает достаточно, чтобы зажечь в нем новое светило.

Удивительно, до какой степени может дойти привычка дурачить окружающих. Гандрюшкин упорно не желал становиться самим собой. Его поэтапная реакция на происходящее в адаптированном варианте выглядела примерно так:

«Посылка мне? От сына?»

«Какое странное содержимое! На что все это старику?»

«Как, еще одна? От дочери?»

«И она насовала бог знает что? Они с ума посходили!»

«Краденые? Те самые, ризаевские? Да не может быть!!!»

Кунгарову на днях предстояло провести беседу о вежливом и культурном исполнении работниками милиции своих не всегда приятных обязанностей. Фарисейство Гандрюшкина, казалось, вот-вот доведет Рата до приступа морской болезни, но он стоически сохранял спокойствие. Асад-заде был занят составлением протокола, и только я наконец не выдержал:

— Когда моему сыну было полтора годика, он закрывал лицо руками и требовал, чтобы его искали, но в вашем возрасте это выглядит просто глупо.

— Зачем вы меня оскорбляете? — с мягкой укоризной спросил он.

— В данном случае это не оскорбление, а просто констатация факта, — очень серьезно сказал один из понятых, пожилой почтовый служащий, с любопытством разглядывавший Гандрюшкина. После этого Михаил Евлентьевич умолк и до окончания процедуры по изъятию вещей не произнес, ни слова.

А по дороге в горотдел с ним, совершенно неожиданно для нас, случилась истерика. Он трясся, всхлипывая, тер лицо маленькими кулачками, видимо, платком он пользовался только для утирания символических слез.

Мужской плач способен разжалобить даже сотрудников милиции. Рат похлопывал Гандрюшкина по плечу, а я, как обычно в минуты сильного волнения, косноязычно мямлил:

— Михаил Евлентьевич, ну же, мы, вы…

— Если бы я знал… Если бы я знал… Никогда!

Из дальнейшего стало понятно: если бы он знал, что все равно будет разоблачен, он никогда не связался бы с Ризаевым, никогда, никогда не совершил бы преступления. Вот он — главный мотив раскаяния! Только неизбежность разоблачения могла его удержать.

Происшедшая в настроении Гандрюшкина перемена избавила нас от необходимости задавать вопросы. По приезде в горотдел он давал показания взахлеб, Асад-заде еле успевал их записывать. Мы узнали, как Ризаев зашел в общежитие в поисках давнего приятеля, но тот еще в прошлом году подался на Север, как, разговорившись с Гандрюшкиным, попросил пустить к себе квартирантом, как разбередил воображение хозяина, продемонстрировав свое непостижимое умение обращаться с замками; как, еще не сговариваясь, они поняли, чего не хватает каждому из них и какие сведения могли обеспечить Гандрюшкину получение своей доли в будущем. Мы выяснили многие подробности, в том числе и про платок, сыгравший в нашем поиске роль путеводной нити. Он действительно принадлежал Ризаеву, но находился в таком состоянии, что хозяин, отчасти из желания угодить перспективному гостю, отчасти из присущей ему аккуратности, отдал его в стирку вместе со своими вещами.

Только судьба похищенного в предпоследней краже у Саблиных осталась невыясненной. В посылках их вещей не оказалось, а Гандрюшкин о них понятия не имел.

Шестая кража

— Эта кража как ложка дегтя, — сердится Рат. — И хоть было бы что. Блузки-кофточки!

— Там был еще тигр. Хозяева хватились его только вечером, когда укладывали ребенка спать, — сообщил я.

Абилов снисходительно улыбнулся. После обнаружения посылок он стал относиться ко мне терпимее.

— Я же говорю: чепуха. За каким дьяволом понадобилась Ризаеву игрушка?! В общем, будь там целый зверинец, это дело меня больше не интересует, — заявил Рат, демонстративно вытаскивая из сейфа кипу документов.

— Правильно. Остальное должен выяснить следователь, а мы, оперативники, свое сделали. И неплохо, — Абилов садится за приставной столик, тоже раскладывает какие-то бумажки, с удовольствием щелкает авторучкой.

— Я уточню в ходе очной ставки, — сказал Асад-заде, поднимаясь.

Я бы с удовольствием пошел с ним, но Рат оставил меня помогать Абилову.

— Хочу составить подробную справку для распространения в качестве положительного опыта. Борьбе с квартирными кражами руководство придает большое значение, — сказал он.

Делиться положительным опытом всегда приятно. Но последняя фраза Абилова меня покоробила. Все, к чему бы ни прикоснулись такие, как он, тут же ставится с ног на голову.

Получалось, будто мы разоблачаем воров не потому, что этого требует смысл нашей работы, а оттого, что этому придает большое значение руководство.

Абилов писал быстро. Строка за строкой пересекали страницу и приводили в движение новую. Умения следовать логике слов у Абилова не отнимешь, но как это непохоже на документы того же Шахинова, где все подчинено логике мысли. А ведь они оба любят перо и бумагу. Не возможность ли вкладывать в одни и те же понятия различное содержание иной раз приводит к тому, что любовь к работе над документами оборачивается канцелярщиной, уважение к руководителю — угодничеством, исполнение служебного долга — бюрократизмом и вообще благое начинание — своей противоположностью?..

Вот и сейчас меня не покидало ощущение, что, помогая Абилову, я принимаю участие в чем-то предосудительном. Что, казалось бы, может быть плохого в желании поделиться опытом с товарищами по профессии?

Но ведь мы наделали кучу ошибок: с самого начала тщательно не выяснили у потерпевших, кто из посторонних мог располагать сведениями об их образе жизни и наличии ценных вещей; долго упускали из виду соответствующую информированность Ризаева; скоропалительно провели обыск у Гандрюшкина.

Мне хотелось сказать Абилову, что «положительный опыт», в котором нет ничего вроде бы ложного и в то же время все неправдиво, никому не принесет практической пользы.

— Привет пинкертонам! — раздается за спиной голос Лени Назарова.

— Салют! — гаркнул Рат.

Мухаметдинов, вошедший вместе с Леней, усаживает гостя на диванчик.

— Ну вот, товарищ Назаров, оперативники в сборе, а следователь, как освободится, подойдет. Они расскажут подробнее, я только знаю, что кражи раскрыты и вещи найдены. А что еще нужно замполиту?

— Товарищ, — Рат кивнул на Леню, — не Назаров, а Н. Леонидов.

В комнате становится тесно и шумно. Оказывается, за каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут, если дружно взяться, можно решить уйму всяких проблем — от футбольных до космических.

Дошла очередь и до Гандрюшкина с его хитроумными посылками. Леня достал блокнот, сдвинул брови, и теперь это действительно был Н. Леонидов «при исполнении служебных обязанностей».

Закончив обстоятельный допрос, он подумал и сказал:

— Опубликуем под рубрикой «Будни милиции», название «Вернуть украденное».

— С восклицательным или без? — уточняю я.

— Без. — И, спохватившись, что попался на розыгрыш: — Ну чего смеетесь? Хочется показать вашу работу в динамике. Это ж лучше, чем сухая информация.

Против динамики мы не возражали, и Леня, пряча блокнот, с сожалением говорит:

— Конечно, статья есть статья, особенно не развернешься. Вот в документальном рассказе… я бы вас изнутри высветил.

— Не угрожай, — смеется Рат.

— Нет, серьезно, ребята, у меня получилось бы. Только против рассказа есть «но»: материал для читателя неинтересный, если б убийство…

— Разве для пробуждения читательского интереса нужна обязательно кровь? — вмешивается Фаиль.

— Нет, конечно, но из-за краж как-то неудобно огород городить.

Рат обиделся не на шутку:

— Леня, тебя никогда не обворовывали?

— Судьба миловала. Понимаю, куда ты клонишь…

— Вот, вот. Если обворуют, даю голову наотрез, будешь считать свое ограбление самым важным для милиции.

Леня, смеясь, поднимает руки:

— Хватит, сдаюсь.

В этой гимнастической позе его застает Асад-заде, которого Мухаметдинов сразу представляет:

— Наш молодой следователь. Это его первое серьезное дело.

— Поэтому он ходит не иначе, как с протоколами в руках, — добавляет Рат, а сам тут же забирает у него исписанные страницы и жадно просматривает их.

Дочитав протокол, Рат с раздражением бросил его на стол.

— Врет он, все врет — и, поскольку Леня с Мухаметдиновым уже ушли, добавляет по адресу Ризаева пару непроцессуальных терминов.

На очной ставке с Гандрюшкиным Ризаев повторил, что две шерстяные кофточки, нейлоновую блузку и свитер, украденные у Саблиных, продал на улице.

— Почему врет? — растерянно спросил Ариф.

— Да если бы он рискнул продавать вещи сам, зачем их тащить Гандрюшкину?! Были вещи подороже…

— Золотые серьги, например, или отрез английской шерсти, — напомнил я.

— Об этом я и сам подумал. Но на улице ценных вещей быстро не продать, а других возможностей у него не было. Так что считаю…

— Так и считай, — насмешливо перебивает Рат, — но, если на суде он вздумает изменить показания, эпизод с этой кражей лопнет как мыльный пузырь.

Ариф сначала обиделся, но потом сообразил, что Рат прав: признание Ризаева не подтверждено другими доказательствами.

— Ничего страшного, остальные пять эпизодов пройдут как по маслу. Брака у тебя не будет, — удовлетворенный его смущением, успокаивает Рат.

Тут я опять вспомнил об игрушке.

— Правдивость Ризаева можно проверить на тигренке. Это предмет легко запоминающийся. К тому же игрушка должна была броситься ему в глаза дважды: во время кражи и после того, как остальные вещи были якобы проданы.

— Не понимаю, зачем мудрить? — вмешался молчавший до сих пор Абилов. — Мы нашли украденные вещи, за исключением сущей ерунды; следователь, насколько это было возможно, обосновал обвинение; остальное — дело суда. Если Ризаев даже откажется, суд исключит один из шести эпизодов за недоказанностью. Вот и все.

Очень удобно распределить ответственность между всеми понемногу, в конечном счете получается, что никто ее по-настоящему и не несет.

Абилов аккуратно, через прокладку из кусочка толстой бумаги, скрепил «наш положительный опыт», Кунгаров уткнулся в разложенные на столе документы. Асад-заде забрал свой протокол.

Теперь и мне можно выбросить «ризаевское дело» из головы, пойти к себе, не спеша после трехдневной гонки привести в порядок скопившиеся бумаги и пятичасовым автобусом убраться домой.

Я сказал, что Ризаев не вспомнит тигренка лишь в том случае, если кражи у Саблиных не совершал. Уж очень эта кража похожа на исключение, подтверждающее правило: вор лез только в те квартиры, о которых предварительно получал сведения от Гандрюшкина. Кроме того, не вязался облик рецидивиста с фантазией похитить игрушку: на что ему она?

Мысли обо всем этом приходили мне и раньше, но на каком-то подсознательном уровне. Сегодня, дополненные отсутствием вещей в посылках, неправдоподобностью ризаевских показаний и тем, что называют интуицией, они оформились окончательно.

— Зачем же Ризаеву оговаривать себя? — удивился Ариф. — Мы ж его не заставляли.

— Такому, как Ризаев, в принципе безразлично, за пять или шесть краж получить очередной срок. Зато он с самого начала понял, как нам хочется, чтобы все кражи были совершены им, и использовал это с какой-то своей целью.

— Решил оказать нам услугу, — съязвил Абилов.

Ариф мялся, но не уходил. Рат наконец оторвался от документов. Я знаю, о чем он думал. Если кражу совершил кто-то другой, то этого другого надо найти, и сделать это быстро едва ли удастся. А за нераскрытую кражу в первую очередь будут бить его — начальника уголовного розыска.

— Ну так как же, оставишь суду или?..

Рат не перекладывает ответственность на менее опытного. В самой форме его вопроса уже заключался ответ. Просто в данном случае последнее слово было за Арифом. Он — следователь и должен принять решение. Чем больше прав, тем больше обязанностей.

— Надо проверить, — сказал он.

Прежде всего было необходимо официально допросить потерпевших по поводу того же тигренка. К Саблиным я поехал с Арифом, заварил, так расхлебывать вместе.

Оригинальный это был допрос. Оказывается, Игорь работал в химической лаборатории и приходил значительно раньше жены. Поэтому на него возлагались дополнительные обязанности по дому, неисполнение которых, видно, грозило ему гораздо большими неприятностями, чем пропажа забытой всеми игрушки. «Далась вам она», — казалось, думал он, отвечая нам и носясь по квартире как угорелый. А тут еще дочка с ярко выраженными мальчишескими замашками все время пыталась отнять у Арифа авторучку и под занавес, когда мы зазевались, дернула и с треском разорвала протокол. Папа ее отшлепал, но через пять минут она снова была в форме, так что мне, пока Ариф заполнял новый бланк, пришлось взять на себя роль отвлекающей жертвы.

Потом появилась Леля, похвалила меня за умение обращаться с детьми, пожурила мужа за суетливость, мешающую рационально использовать время, и сообщила Арифу, что почерк у него не ахти. Попутно она что-то подправляла, что-то убирала и успела придать комнате неузнаваемый вид; перед нами на столе оказалась даже вазочка с живыми цветами. Самое интересное, что все мы, включая ребенка, без видимых на то причин дружно сияли, как, впрочем, и сама Леля.

Показаниями потерпевших Саблиных официально подтвердилось, что, помимо двух шерстяных кофточек, нейлоновой блузки и свитера, у них похищена детская игрушка, не указанная в первоначальном заявлении ввиду малозначительности.

Вернувшись в горотдел, мы тут же взялись за Ризаева.

— Думал, в тюрьму повезут, а вы опять допрашивать, — еще с порога проворчал он.

Вопрос мы сформулировали так: опишите детскую игрушку, похищенную у потерпевших Саблиных.

Ризаев искренне удивился.

— К чему вы это, не понимаю? Ведь если скажу правду, что в глаза не видел никакой игрушки и квартиры этих Саблиных тоже, вы же все равно не поверите.

И тут же по выражению наших лиц понял, что поверим.

— Как хотите, мне так и так срок получать. — Испытующе посмотрел на нас. — Или думаете, на суде откажусь? Теперь уж нет. За пять ли, шесть — полную катушку и опасного рецидивиста дадут. Если бы вещи не нашли, от всех, кроме поличной, отказался бы, факт. За одну суд бы еще подумал, как со мной обойтись.

Мы с Арифом переглянулись. Вот зачем понадобилось Ризаеву брать на себя злополучную кражу! Он рассуждал примерно так: если с самого начала отпираться от всех, кроме «поличной», милиция волей-неволей весь город перевернет, чтобы вещи найти, а так поищет, сколько положено, и бросит: если же отпираться только от кражи, которую на самом деле не совершал, на суде это против него обернется, как объяснить, почему в остальных признался?

Когда же Гандрюшкин был разоблачен и вещи найдены, отпирательство в одной краже ничего не меняло и привело бы только к проволочке, а ему хотелось побыстрее попасть в колонию.

— Так все и запишем, — сказал Ариф.

— Пишите. Для меня что в лоб, что по лбу, а вам, так вообще, по-моему, без пользы.

— Это по-твоему, а по-нашему, только правда пользу приносит.

Ризаев посмотрел на него, как умудренный опытом папаша на неразумное дитя, и веско изрек:

— Правда, она самая невыгодная.

Чего там Ризаев, воры всех мастей любят считать остальных сограждан просто несмышленышами. Это всегда злит, но дискутировать с ним излишне, для него годится аргумент попроще:

— Конечно. Куда как выгоднее всю жизнь по тюрьмам шляться.

— Эх, начальник, не будь той сигнальной штуки, зимовал бы я на воле с полным карманом.

— И без штуки поймали бы, сам знаешь. Неужели не надоело зайцем жить?

Ариф закончил протокол, протянул его Ризаеву:

— На, читай.

Тот бегло просмотрел страницы, привычно подписал каждую, вздохнул:

— Вот бы других пяти не было… Дождь-то какой, аж стекла взмокли.

За окном темно, и действительно кажется, будто комнату от улицы отделяет лишь струя воды.

— Может, и брошу на этот раз, — вдруг говорит он, — если сам решу.

Везде уже пусто, голоса слышны только из кабинета замполита. Там застаем Кунгарова и Абилова.

— Ну? — едва мы входим, спрашивает Рат. Видно, еще надеется.

— Этой кражи Ризаев не совершал. Завтра вынесу постановление о выделении в отдельное производство, — уверенно говорит Ариф. Наверное, сегодня он впервые по-настоящему осознал себя следователем.

— Докопались, — невесело бросает Рат.

— Найдем! — говорю я.

Меня действительно охватила какая-то веселая уверенность. Неспроста же вор взял игрушку. Здесь кроется какая-то загадка. А чем тигренок хуже платка?

— Придется с утра позвонить Назарову, чтоб придержал материал, — сказал Фаиль Мухаметдинов. Он не очень силен в юриспруденции, но то, что называется правосознанием, позволило ему верно оценить обстановку.

— И положительный опыт тоже под сукно, по вновь открывшимся обстоятельствам. — К шутливому замечанию Рата Абилов отнесся с полным безразличием. Он уже потерял к нам всякий интерес и сидит как посторонний.

Рабочий день окончен. К машине идем по шелестящим от дождя лужам.

Скоро фонарик с надписью «Милиция» над входом в горотдел становится все меньше, превращается в светящуюся точку, сливается с другими огоньками Каспийска. Кажется, все они дружески мне подмигивают: до свидания, инспектор, до завтра!

Часть II. ПОХИТИТЕЛЬ ТИГРЕНКА

Случайная встреча

Хорошо знакомый бакинцам норд, воспетый в стихах и лирической прозе местных авторов, свирепствовал неделю подряд. Конечно, это не какой-нибудь цунами.

Наш родной апшеронский норд лишь изредка позволяет себе выбить пару-другую стекол в легкомысленно распахнутых окнах. И все-таки, мне кажется, никому, включая поэтов, он никогда не доставлял удовольствия. Что может быть приятного в ветре, который набивает рот пылью до скрипа на зубах, или в том, что очередной порыв вдруг швырнет в лицо кучу бумажных обрывков, перемешанных с высохшими листьями. На днях я спросил об этом у Лени Назарова, прочитав в газете его очерк «Пусть всегда дует норд». Он снисходительно объяснил мне, что норд в данном случае — символ полнокровной жизни.

— Но разве нельзя символизировать южный ветер с моря? — возразил я. — Скажем так: «Пусть всегда дует моряна!»

Леня рассмеялся:

— В этом, пожалуй, что-то есть.

Непрерывный холодный ветер, по бакинским представлениям, означает приход зимы. Она напоминает мне о конце года и некоторых неприятных для инспектора уголовного розыска событиях, которые я с удовольствием оставил бы в уходящем году. Например, нераскрытую кражу из квартиры Саблиных. Время было упущено из-за возни с Ризаевым, а теперь найти настоящего виновника не так-то просто.

Положа руку на сердце убыток потерпевших невелик. «Блузки-кофточки», — как выражается Рат Кунгаров. Правда, палочка в графе «нераскрытые преступления» отразится на соответствующих показателях каспийского уголовного розыска точно так же, как если бы у Саблиных украли подлинник Левитана или гитару Иванова-Крамского. Но главное — в другом. Статистика объективна: неразоблаченный преступник добровольно не останавливается; любое из нераскрытых преступлений, как правило, оборачивается новым. Что еще выкинет «похититель тигренка»?.. Тут уж приходится переживать. Вот и эта кража стала моей «любимой мозолью». На нее время от времени наступает начальство. Шахинов делает это со свойственной ему деликатностью. В ходе совещаний он акцентирует внимание на задолженностях тех или иных служб, в том числе: «не все благополучно по линии уголовного розыска с кражами из квартир», и мне ясно, что имеются в виду злополучные «блузки-кофточки и плюшевый зверь». Кунгаров по-приятельски наваливается на «мою мозоль» своей стокилограммовой тяжестью. После очередного шахиновского напоминания он приходит ко мне — от его появления наша комната становится крохотной — и интересуется:

— Ну что нового у тебя по тигру?

Рат отлично знает, что ничего нового у меня нет, и поэтому в ответе не нуждается. В разыгрываемой миниатюре мне отведена роль статиста.

— Значит, пока ничего нового? — Он сокрушенно качает головой и вдруг, изображая на лице озарение в сто юпитеров, словно впервые узнал подробности, продолжает: — Это же надо, как ловко ты припер тогда Ризаева. Неужели он так и сказал: «В глаза не видел никакой игрушки и квартиры Саблиных тоже?..»

Я, естественно, молчу, и Рат традиционно заканчивает:

— Вот радость-то…

…О чем только не передумаешь в чайхане, пока не опустеет пузатый фаянсовый чайник, стоящий перед тобой на столике. Он словно бездонный. В который раз я наполняю армуд — грушевидный стаканчик из узорчатого стекла, а горячая струя вишневого цвета не иссякает.

Ароматный напиток, настоянный на смеси из нескольких сортов ленкоранского чая, утоляет жажду и возбуждает аппетит. Поэтому здесь обычно «оседают» до и после шашлыков; кебабная — рядом, за дощатой перегородкой. Сквозь щели сюда проникает запах жареной баранины и доносится шипение углей, когда на них с шампуров капает жир.

Сильный порыв ветра приносит запах ацетона: неподалеку находится фабрика пластмассовых изделий. Однако чужеродная примесь быстро исчезает, до следующего порыва.

Именно в этой чайхане, на окраине Каспийска, заместитель директора пластмассовой фабрики Али Гулы Мирзоев встречается с бакинским дельцом Гызыл Рагимом. О Мирзоеве и его махинациях на фабрике нашему отделению БХСС многое досконально известно, а наиболее крупному покупателю ворованного сырья пока удалось сохранить инкогнито. Золотой Рагим — кличка. Сведения, добытые о его личности, противоречивы. Ради разоблачения этого жулика отсрочен арест Мирзоева, и я выполняю сегодня несвойственное инспектору уголовного розыска задание проследить за предполагаемой встречей расхитителя с его основным клиентом. Мне это сделать легче: сотрудников ОБХСС Мирзоев знает в лицо.

Вот наконец и он; долго же отсиживался в кебабной. С трудом протиснув шарообразный живот в дверь, из-за сильного ветра открытую на одну створку, толстяк мелкими притоптывающими шажками направляется к незанятому столику у окна на улицу.

Устроился он основательно, даже туфли сбросил.

Хромой паренек — чайханщик, поразительно проворно и бесшумно передвигавшийся с подносами, уставленными чайниками и «этажерками» блюдец и армудов, розетками с горстями мелко наколотого рафинада, казалось, на мгновение задержался у столика, а перед Мирзоевым уже стояло все необходимое.

Али Гулы вытащил носовой платок, развернул его во всю, просто немыслимую величину; вытер выпачканные бараньим салом губы, потом лоб, щеки и шею и приступил к чаепитию. Он придвинул поближе пузатый запотевший чайник, наполнил армуд, быстрыми аккуратными движениями, не разбрызгав ни единой капли, перелил чай в блюдце и обратно в стаканчик, порывшись в розетке, выбрал кусочек, обмакнул его, отправил в рот и стал пить, равномерно и громко прихлебывая. Процедура повторялась с небольшими интервалами, пока из предельно наклоненного носика ничего больше не вылилось. Тогда он вытащил свою «простыню», отер с лица обильно выступивший пот и по-хозяйски окликнул чайханщика.

Опять наливается стакан за стаканом, те же аккуратно опрокидывающие движения в блюдце и обратно, то же неторопливое шевеление пальцев в белой горке сахара и блаженное причмокивание. Когда из-за перегородки доносилось шипение углей, Али Гулы неизменно поворачивал туда голову, и его ноздри хищно подрагивали.

Казалось, это поразительное существо только и приспособлено к тому, чтобы воровать и жрать, и снова воровать и жрать, и, если его не остановить, будет заниматься этим всю жизнь. Мне пришла злая мысль, что и в тюрьме, куда Али Гулы скоро отправится, ему будет невыносимо больно вспоминать о недоворованной пластмассе и недоеденных баранах, еще пасущихся на лугах. С другими переживаниями он совладает.

Покончив с чайником, Мирзоев откинулся на спинку стула, вытянул ноги; беспокойные его руки угомонились на раздувшемся, как бурдюк, животе.

На часах — половина пятого; до каких же пор мне тут «чаи гонять»? По поведению Мирзоева не скажешь, будто он кого-то ждет: ни разу не взглянул в окно, да и вообще никем из посетителей вроде бы не интересуется. Правда, армуд на блюдце не перевернут вверх дном, что дало бы понять чайханщику об утолении клиентом жажды и желании расплатиться. Значит, уходить Али Гулы не собирался.

Остатки в моем чайнике остыли, и делать вид, что я с удовольствием пью теплую жидкость, становится невмоготу. Пришлось кивнуть бдительному пареньку, уже бросавшему на меня нетерпеливые взгляды.

Бездонная посудина на покачивающемся подносе неумолимо приближалась ко мне, и тут я заметил двух новых посетителей. Они уверенно направились к Мирзоеву и подсели за его столик. Молодцеватый мужчина лет сорока пяти в кримпленовом костюме, плотно облегающем спортивную фигуру, и парень лет двадцати с небольшим, в пестром джемпере, такой же широкоплечий, но на голову выше своего спутника, сильно сутулился; когда оба сели, казалось, они одного роста.

Замдиректора ожил, толстые щеки расплылись в приветственной улыбке. Мужчина тоже улыбнулся, обнажив сплошные ряды золотых зубов.

«Вероятно, это и есть Гызыл Рагим, — подумал я. — Кто же парень? Посредник или младший партнер?..» Шустрый чайханщик не заставил себя ждать. Али Гулы подтянул ноги под стол, теперь они носками упирались в снятые туфли, наполнил всем стаканчики, что-то говорит, не переставая приторно улыбаться. Старший из гостей пил неторопливыми глотками и, по-моему, не очень его слушал. Гызыл Рагим, если это был он, сидел лицом ко мне, вполоборота к Мирзоеву. Глаза умные и очень подвижные, хотя бегающими их не назовешь: взгляд спокойно скользит по присутствующим, изредка на ком-нибудь останавливаясь; задержался и на мне, впрочем, не дольше, чем на других. Только однажды он повернулся к говорившему и бросил реплику, видимо шутливую: Али Гулы принужденно засмеялся, словно бы в подтверждение сказанного хлопнув ладонями по своему огромному животу, и плечи парня, сидевшего ко мне спиной, затряслись от смеха.

Вскоре парень поднялся и, попрощавшись с Мирзоевым, направился к выходу. Смуглое узкое лицо с резко очерченным подбородком; брови, зрачки и усики будто нарисованы черной тушью; стремительная, но несколько развинченная походка. Еще мне показалось: он выглядит старше своего возраста, может быть, из-за выражения лица, упрямого и решительного.

Когда парень прошел, я перехватил взгляд Гызыл Рагима, смотревшего ему вслед. Меня этот взгляд удивил искренней теплотой: на соучастников в темных делишках т а к не смотрят.

Оставшись вдвоем, они, кажется, завели серьезный разговор. Правда, Гызыл Рагим по-прежнему больше слушает, чем говорит. Зато толстяк не закрывает рта, даже о чае забыл и на звуки из кебабной перестал реагировать. Видно, на сытый желудок мысли о недоворованной пластмассе вытеснили из сознания недожаренных баранов.

Я прошел к буфетной стойке, забрал пачку «Интера» — привычная «Гыз галасы»[2] лежала у меня в кармане — и на обратном пути прикуриваю в непосредственной близости от своих «поднадзорных».

Собеседник Мирзоева отрицательно покачал головой: —…В свои дела сына не вмешиваю!

В окно я увидел «Запорожец» старой модели и в нем, на переднем сиденье, но не за рулем, покинувшего чайхану парня.

«Оказывается, сын. И жуликам свойственно иногда проявлять порядочность, хотя бы по отношению к родным», — думал я, вернувшись на место. Номер «Запорожца» АЗУ 63–21. Автомашина скромнее некуда. Убогая двойная жизнь с постоянной оглядкой…

Мирзоев вытащил из кармана пятирублевку и положил ее под блюдце с перевернутым стаканчиком. Деловое свидание окончено, теперь и мне тут делать нечего.

Я тоже оставил причитавшуюся с меня плату и вышел на улицу.

Ветер стих, как будто его и не было. Норд всегда и появляется и исчезает внезапно, едва ли даже метеорологи могут достоверно предсказать его поведение.

Парень в машине, уже одетый в куртку, нетерпеливо посматривал на дверь чайханы. Я поодаль докуривал сигарету.

Появился Гызыл Рагим, сел в машину. Когда она отъехала, из чайханы выкатился Мирзоев, как примерный пешеход посмотрел налево, потом направо и засеменил через дорогу в сторону фабрики.

Мое несложное задание выполнено. Ага Гулы Мирзоев сегодня встретился предположительно с основным своим клиентом по кличке Гызыл Рагим. Так ли это — решать уже коллегам из ОБХСС.

Я заметил приближающийся автобус и поспешил к остановке. Вечерний час «пик». Машина битком.

Вышел на центральной улице, за несколько кварталов до горотдела. После такого количества выпитого чая хотелось пройти пешком, подышать воздухом.

Прохожих на тротуаре — как пассажиров в автобусе. Растет бакинский спутник. Все-таки я типичный горожанин: всегда мечтаю о тишине и покое, а свернуть в боковую улочку не могу себя заставить. Если б знал, что через пару шагов мне опять наступят на «любимую мозоль», обязательно бы свернул…

Я вовремя заметил Лелю Саблину — потерпевшую по злосчастной краже. Она выходила из магазина мне наперерез. Реакция у меня хорошая, я мгновенно изменил курс и… на противоположном тротуаре нос к носу столкнулся с поджидавшими свою Лелю папой и дочкой Саблиными. Не успел я с ними поздороваться, как девочка уцепилась за полу моего плаща и строго спросила:

— Дядя, а хде мой усатик?

Выручила подошедшая Леля. В ее присутствии остальные члены семьи всегда умолкали. Даже ребенок подсознательно понимал, что маму все равно не переговорить.

— Здравствуйте, здравствуйте… Вот это встреча… Мы только на днях о вас вспоминали, правда, Игорек? Как ваши дела? Все ловите? Ну и работа, хуже, чем у Игоря в лаборатории. Я в смысле вредности. А молоко вам не дают?

— Его заслужить надо. Вот девочка требует своего усатика, а… — я беспомощно развел руками. — Одним словом, виноват.

— Да что вы, что вы, мы ей медвежонка купили. Он гораздо больше и весь лохматый. Правда, чудесный, Нинок?..

— Плохой медведь… и не слушается. Хочу усатика, — ответила девочка.

— Сиюминутный каприз, — вмешался солидно молчавший Игорь, — увидела вас и вспомнила своего тигра.

— По ассоциации?..

Мы смеемся, и прохожие начинают на нас оглядываться. Едва ли кому-нибудь из них приходит в голову, что веселая компания составлена таким замысловатым образом. Просто счастье, что вор взял в квартире всего ничего. Симпатичные эти Саблины, но им было бы не до смеха, пропади у них что-то ценное. И это естественно.

— А если всерьез, ребята, — продолжаю я, — то теперь вашего гостя быстро не найдешь. Так уж получилось, что мы его с самого начала за другого приняли.

— И черт с ним, — махнул рукой Игорь. — Стоит он того, чтобы о нем до сих пор помнить. Мы и думать о краже забыли.

— Вы-то забыли, а я, к сожалению, не могу.

— Скажите, вам действительно важно его найти? Я ведь считала…

— По-моему, важно всем, — мягко возражаю я. — Другое дело, кто не нашел. Не нашли мы — милиция. Тут уж вы ни при чем.

— И мы тоже виноваты, — решительно заявляет Леля. — То есть я хочу сказать: Игорь виноват. Конечно. Это ты тогда твердил: «Дался тебе этот ворюга, скоро получу тринадцатую, и купишь себе тряпки», как будто в тряпках дело. А теперь, наверное, поздно, но я все равно расскажу.

Смысл сбивчивого Лелиного рассказа сводится к следующему. У них в подъезде, на первом этаже, живет старый инвалид Егор Тимофеевич. Он-то и видел вора, или, точнее, «слышал». Старик этот — слепой, еще с молодости. В войну он был танкистом, и ему обожгло лицо.

— В сорок четвертом, — уточнил Игорь. — Егор Тимофеевич был водителем Т-34.

— Замечательный человек, — тараторила Леля. — Живет уже много лет один. Обходится совершенно без посторонней помощи, представляете?.. Говорят, у него что-то такое с семьей получилось. То ли жена после ранения бросила, то ли сам не захотел инвалидом возвращаться. Одним словом, трагедия, но подробностей никто не знает… А так он очень общительный, любит, чтобы около него остановились, поговорили…

Он часто первым здоровается, словно по шагам узнает, — поддержал Игорь. И знаете, что удивительно? Он до последнего времени на заводе работал, авторемонтном, в сложных механизмах вслепую копался.

Я пытаюсь наконец выяснить, при каких обстоятельствах Егор Тимофеевич «слышал» вора и откуда вообще уверенность, что это был вор.

Леля с удовольствием принимается за объяснения, но я понимаю, что лучше обратиться к первоисточнику, и попросил познакомить меня с Егором Тимофеевичем. Саблины охотно согласились сделать это хоть сейчас. «А почему бы и нет? — подумал я. — Зачем откладывать? Надо только позвонить Кунгарову, сообщить о встрече в чайхане».

— Одну минуту, ребята, — сказал я и направился к будке с телефоном.

Первый же автомат сработал, везет мне сегодня и в крупном и в мелочах.

— Данные в цвет, — говорит Рат; голос у него довольный. — Ты куда сейчас?

Мне очень хотелось сообщить Рату о неожиданном свидетеле, но, во-первых, я пока знаю о нем лишь со слов Саблиных; во-вторых, свидетельство слепого уже само по себе вызывает сомнения, и Рату с его практической основательностью ничего не стоит придушить мою затею в зародыше.

— Домой, если не возражаешь, — отвечаю я и присоединяюсь к Саблиным.

Свидетель

Дверь открывает мальчуган лет двенадцати. Детские голоса доносятся и из комнаты.

— Дядя Егор! К вам! — кричит мальчуган, а нам радостно сообщает: — Я думал, мама за мной пришла.

— Детей так любит, всегда возле него копошатся, — вполголоса поясняет Леля.

В прихожую вышел хозяин. Есть старики и… старики. Одни старятся медленно, неохотно, ко волоску, по морщинке, уступая возрасту. Потом наступает критический момент, и природа мстит за упорное сопротивление разом и сокрушительно. Человек, еще вчера казавшийся молодцом, вдруг превращается в дряхлого старца. Другие становятся пожилыми вроде бы преждевременно. Зато они не дряхлеют уже до самой смерти. Они из тех, кто умирает на ногах. К этим последним я отнес мысленно и пожилого человека, стоявшего сейчас перед нами. В седых волосах не было ни одного просвета, такие же густые брови нависали над темными впадинами глаз. Шрамы давних ожогов иссечены морщинами, но кожа не кажется дряблой, словно время придало ей новый рисунок, не изменяя самой материи.

— Егор Тимофеевич, вот гостя к вам привели, — начала Леля…

— Прошу. — Шевельнулись брови, большая рука потянулась навстречу.

Рукопожатие, по-моему, заслуживает специального исследования. В нем как в почерке и походке проявляется характер личности. В данном случае подтвердилось мое давнее наблюдение: фронтовики, пожимая руку, не отдают дань условности, а словно бы приобщают тебя к бескорыстному мужскому содружеству.

Саблины ушли, а я представился хозяину. Он провел меня в комнату, безошибочно ориентируясь в пространстве. Точные движения, внешне абсолютно лишены «поискового импульса», характерного для слепых, но в их выверенной четкости угадывается тяжелый опыт.

Ребята перестали галдеть, с любопытством глядят на меня. На раздвинутом столе что-то невообразимое. Однако в хаотическом нагромождении металлических и пластмассовых деталей, пестрых клубков, расцвеченных всеми цветами радуги проводов, плоских и круглых батареек можно различить основы монтажа. Только, чем все это должно стать в будущем, я не понял.

— Как, по-вашему, что это такое? — словно угадав мои мысли, спрашивает хозяин.

Любопытство в ребячьих глазах сменяется напряженным ожиданием ответа. Я морщу лоб и отвечаю предельно серьезно:

— Скорее всего концертный рояль в разобранном виде. — И уже под хохот ребят заканчиваю: — Но, по-моему, здесь не хватает струн.

Егор Тимофеевич улыбается. Я догадываюсь об этом по излому бровей, по сбежавшимся к глазам морщинам.

— Это будет модель электромобиля, не верите? — сообщает мальчуган, открывший мне дверь.

— Верю, — говорю я. — Но сам бы ни за что не догадался.

— Поступайте в наш кружок, — предлагает Егор Тимофеевич. — А теперь, ребята, по домам. — И, будто извиняясь, добавляет: — Все равно пора, сами знаете.

Дождавшись стука захлопнувшейся двери, Егор Тимофеевич говорит:

— Иногда так увлечемся, что родители приходят о времени напомнить. Да иной раз сами застревают. Папы, конечно. Мужское дело — техника.

— Теперь и женщины с этим делом не хуже управляются.

— И напрасно, — отрезал старик. — Сколько женских ремесел есть… А техника, она разная бывает. Тяжести ворочать, да в бензине, да в копоти копаться? А при этом и детей вынянчи, и фигуру сохрани, чтоб, значит, муж к другой не сбежал. Думаю, такое равноправие никому пользы не приносит.

Шрамы на лице Егора Тимофеевича побелели: то ли от напряжения натянулись, то ли от лица кровь отлила.

Мы помолчали. Егор Тимофеевич сам заговорил о том, что интересовало меня в первую очередь.

— Встретился я тогда с человеком, что обокрал Саблиных. О краже той, правда, мне рассказали много дней спустя.

Я терпеливо жду продолжения, хотя главный для меня вопрос: «Откуда у вас, Егор Тимофеевич, уверенность, что человек тот и есть вор?» — так и просится с языка.

— Было это в четверг, потому что Витя — мальчик, что здесь сидел, — пришел потом ко мне читать «Литературную газету». А когда я вышел подышать воздухом, как обычно перед обедом, в начале третьего, газета лежала в ящике. Значит, почтальон уже приходил. Это важно, потому что они часто меняются, и я мог его не знать. В дверях мы и столкнулись с тем человеком. Он что-то пробормотал, может, извинился, а может, наоборот, выругался, я не разобрал, но отступил, давая мне пройти. И тут же, так это быстро, спрашивает: «Зейналов Асад на каком этаже…» — и вдруг осекся, видно, понял, что я не вижу, рассмеялся и вошел в подъезд. Я даже и ответить не успел, что Зейналов в нашем доме не проживает. Когда он обратно вышел, я его по шагам узнал: мелким, торопливым. С полчаса прошло. Меня это удивило, я сказал ему: «Зейналов-то тут не живет, молодой человек». А он мне: «Откуда ты знаешь, молодой я или старый?» Опять засмеялся и пошел со двора.

«Кража действительно произошла между двумя и четырьмя часами дня, — думал я. — И, судя по поведению… Старик, пожалуй, прав, это вор».

— Сколько вы пробыли еще во дворе, Егор Тимофеевич?

— Да не меньше часу.

— И за это время никто больше не появлялся?

— Почему же… Роза Арменаковна повела внучку на музыку и… Впрочем, это все были знакомые.

У меня возникло сомнение:

— А не мог этот парень действительно прийти к кому-то из жильцов вашего подъезда, но не хотел его или ее называть? Отсюда и наивная маскировка.

Егор Тимофеевич задумался, потом нерешительно сказал:

— Такое, конечно, возможно… кто ж его знает. И вообще, — твердо продолжал он, — тут уж я вам не советчик. Жильцов наших я узнаю, это точно, а кто к кому ходит — не интересуюсь.

Обидел я старика своим вопросом, факт. Он губы поджал, брови нахмурил и даже чуть отвернулся. «Ну и дурака же ты свалял, братец, — мысленно ругаю себя, — сколько с людьми общался, а разговаривать толком не научился».

— Я, Егор Тимофеевич, вслух рассуждаю по привычке. Этот вопрос я задал себе. И отвечаю на него сам: нет, тот человек приходил не к жильцам. И знаете, почему? Если исходить от противного, то настоящему вору оставалось всего минут двадцать, не больше.

Вы ушли домой, как минимум, после половины четвертого, а ровно в четыре Игорь Саблин был уже в своей квартире. В течение двадцати минут вор должен был подняться на пятый этаж, убедиться в отсутствии хозяев, отжать дверь, отобрать вещи, спуститься вниз и через весь двор выйти на улицу, ведь Игорь никого во дворе не встретил. Нет, кража после вашего ухода практически исключается. Значит, человек, якобы искавший Зейналова, и был вором.

Старик слушал внимательно, довольно кивая. И слава богу, что он больше не сердится на меня. Вот уж кого бы мне совсем не хотелось обижать.

— Теперь, Егор Тимофеевич, постараемся уточнить его личность. Я, конечно, понимаю, что вы обменялись всего несколькими фразами, но какое-то, пусть самое приблизительное, представление о нем у вас все же сложилось?

— Молодой он. По-русски говорит правильно, но с акцентом. Так говорят все местные: и азербайджанцы, и армяне, и даже русские, но только городские ребята. Ну конечно, он не из шибко воспитанных, те старикам не «тыкают». Вот, пожалуй, и все.

Маловато, но кто же на слух мог бы определить больше?

Я поблагодарил Егора Тимофеевича и, прощаясь, пожелал быстрейшего завершения модели. Чтоб уж даже такой профан, как я, не мог ее ни с чем перепутать.

— Да, электромобиль будет! — по-детски радостно ответил Егор Тимофеевич. — И он поедет, обязательно поедет, вот увидите. А гордость ребятам какая! Собственными руками создан. А потом подарим его — у меня уж с ребятами и договоренность имеется — детскому дому. Против такого автомобиля ведь никто возражать не будет: чистый и бесшумный. Представляете? Совсем бесшумный!

Егор Тимофеевич говорил теперь совершенно иначе, чем прежде, когда речь шла о краже, говорил с подъемом, будто зримо видел свое детище в законченном виде. Мне, зрячему, было сейчас гораздо труднее: я видел стол, заваленный деталями, и… никакого намека на будущего красавца. Но мне очень хотелось как-то разделить восторг хозяина, и я сказал:

— Конечно! Ведь это не мотоцикл.

— Постойте-ка, постойте-ка, — Егор Тимофеевич задумался и, вытянувшись, словно прислушивался к чему-то. — А знаете, он ведь приезжал на мотоцикле. Мотоциклетный мотор я услышал в подъезде, когда проверял, принесли ли газету. Шум тут же стих, и я понял, что кто-то подъехал к нашему дому. А потом мотор заработал сразу после его ухода. Помню, я еще подумал, что зажигание барахлит: двигатель долго не заводился.

— Едва ли воровать на мотоцикле приехал, — усомнился я. — Скорее всего просто совпадение. Улица все-таки…

— Да нет, — перебил меня Егор Тимофеевич. — Запах! Я его, родимого, за версту узнаю, а тут нос к носу столкнулся. Запах…

По дороге домой я думал не столько о воре-мотоциклисте, сколько о нежданно-негаданно объявившемся свидетеле, Егоре Тимофеевиче.

Дела текущие…

— Обрадовал ты Салеха, — сообщает мне Рат на следующий день. — Просил зайти, как появишься.

Салех Исмайлович — начальник отделения БХСС. Ему пятьдесят три, но в прошлом году мы гуляли на его свадьбе, и женился он в первый раз. Поэтому многие сотрудники, даже значительно моложе, за глаза зовут его по имени.

Салех Исмайлович встречает меня со своей обычной экспансивностью, обе его руки протягиваются навстречу в приветственном жесте:

— Садись, дорогой, садись…

Сам он, даже сидя, пребывает в постоянном движении, кожаное полукресло скрипит под ним как арба на булыжной мостовой. И все-таки именно сидячая поза придает начальнику нашего ОБХСС солидность, которая исчезает, стоит ему подняться: очень уж мал ростом.

У Салеха Исмайловича все под рукой, даже сейф, стоящий позади и чуть левее кресла. Он достает оттуда с десяток фотокарточек, протягивает мне:

— Посмотри, дорогой, кого из них с Мирзоевым вчера видел?

Фото удачное, я без труда узнаю мирзоевского собеседника.

— Правильно, — подтверждает Салех Исмайлович, словно он, а не я видел этого мужчину в чайхане.

На обороте фотокарточки надпись: Мамедов Рагим Фатулла оглы.

— Не удивляйся, что раньше тебе не показывал, сам до вчерашнего вечера не знал, что Мамедов и Гызыл Рагим один и тот же человек, — пояснил Салех Исмайлович. — Теперь расскажи, дорогой, все подробно расскажи.

Внимательно выслушав мой несложный отчет, Салех Исмайлович делает неожиданный вывод:

— Везучий ты.

— У нас в уголовном розыске все такие, — смеюсь я. — Только в чем мне вчера повезло, разве что чаю вперед на месяц напился?..

— Ты не знаешь, зато я знаю. Гызыл Рагим, как джейран, осторожный: сколько времени Мирзоевым занимаемся, ни разу их вместе не видели. Мог и вчера не приехать. Я уже начал опасаться: в чем-то ошиблись, вспугнули… Мирзоев большую партию приготовил «налево», теперь не сомневаюсь: для Гызыл Рагима. Тот через подставных лиц в бакинском хозрасчетном цехе всеми делами заправляет. Коммерция — на копеечном ширпотребе, а прибыль — крупное предприятие позавидует. Мирзоев обычный жулик, примитив; Рагим башковитый человек, прирожденный хозяйственник, если бы для государственной пользы старался, цены бы ему не было.

Кресло перестало скрипеть; Салех Исмайлович, задумавшись, смотрел мимо меня. Когда он опять заговорил, и в тоне, и в выражении его лица произошла разительная перемена: будто не сотрудник милиции, начальник ОБХСС, а просто зрелый, многое повидавший человек, не связанный никакими должностными обязанностями, делится своими наблюдениями и мыслями.

— Оказывается, Мамедов Рагим раньше здесь работал, на этой же фабрике и тоже замдиректора; был на отличном счету: деловой, добросовестный, в директора его прочили. Потом заварил историю: развелся с женой, чтобы на сотруднице, своей подчиненной, жениться, а та тоже семейная — муж, дети. Получился громкий скандал. Стали его по разным инстанциям песочить. Так ему и надо, сукину сыну, — свою семью разбил, в чужую влез, — но ведь одно дело голову отрубить, а другое — четвертовать. Знаешь, как это бывает, разом такая история не кончается, а пока она тянулась, он и работу завалить успел. В конце концов сняли его с треском.

— Он обиделся и превратился в Гызыл Рагима?

Салех Исмайлович покачал головой и, не принимая моей иронии, серьезно сказал:

— Молодой ты еще, прямолинейно судишь. Рагим пять лет в «золотого» превращался. А бывает, человек и сразу ломается, если характера нет. Народ как говорит: «В гору идешь, под гору катишься». Думаешь, я Мамедова оправдываю? Ни в коем случае. На этот счет тоже мудрая пословица есть: «Не тот конь плох, что в реке спотыкается, а тот, что стоит перед ней как вкопанный». Опять-таки от семьи много зависит, от жены. Это же только кажется, что наши кавказские женщины голоса не имеют. Голос-то, может, действительно они редко падают, зато в серьезных делах мы всегда в их сторону косимся, ради них и на хорошее, и на плохое идем. Та женщина, сразу видно, не из порядочных, раз мужа и детей бросила. Сам подумай, разве приличная жена, тем более мать, может так поступить?

«На такой вопрос однозначно не ответишь», — подумал я, но Салех Исмайлович в моем ответе не нуждался.

— Конечно, нет, — убежденно сказал он. — Значит, и без ее влияния не обошлось. Побрякушки давай, тряпки давай, то давай, это давай… А где ему взять? Был уважаемый человек, была семья, дом… Вдруг бац, ничего не осталось. Как в таких случаях люди поступают? Не знаешь? Я знаю. Настоящий мужчина снова в гору пойдет и еще выше поднимется. А бесхарактерный, тряпка, вниз побежит… Почему? Потому что легче и быстрее…

Салех Исмайлович удовлетворенно откинулся в кресле и тут же резко подался вперед, грудью на стол.

— Что я делаю?! У тебя время отнимаю, у себя время отнимаю. Две ведущих службы чем занимаются? Какому-то жулику косточки перемываем… Ай, как нехорошо… Извини, дорогой, спасибо тебе, — обе руки опять тянутся мне навстречу, но теперь это жест прощальный.

Вернувшись к себе, я забываю о Гызыл Рагиме. Мое внимание целиком поглощает «похититель тигренка». Я кладу перед собой тонкую папку с несколькими документами, аккуратно подшитыми и пронумерованными. Уголовное дело, приостановленное «за необнаружением преступника». А он, оказывается, разъезжает на мотоцикле.

После беседы с Егором Тимофеевичем абстрактное понятие «неизвестный преступник» материализовалось в конкретное лицо с рядом примет. Теперь я имею возможность его искать.

Прежде всего нужно выяснить, не «наследил» ли «наш мотоциклист» где-нибудь еще? Поэтому начинаю с того, что зовется делом техники, но только в буквальном смысле. В течение нескольких минут информационный центр министерства внутренних дел республики в ответ на мой запрос сообщает: «6 ноября, днем, в поселке „8-й километр“ г. Баку совершена кража из квартиры. По имеющимся сведениям, преступник подъезжал к дому на мотоцикле с коляской, который затем использовал для транспортировки украденных вещей». Перечень похищенного был небольшим, но туда входил японский транзисторный приемник, а он один стоит немалых денег. Если допустить, что в Баку действовал тот же мотоциклист, то улов у него оказался побогаче, чем здесь, у Саблиных. Впрочем, оснований для такого допущения маловато: Баку не Каспийск, в городе с миллионным населением обстоятельства кражи могут совпадать, ничего не доказывая.

Затем я звоню в нашу ГАИ и прошу подготовить список лиц в возрасте от восемнадцати до тридцати лет, имеющих мотоциклы или права на их вождение. Конечно, в этом списке будут только местные жители, но ведь нам иной раз приходится искать иголку и в том стоге сена, где ее не могло быть вовсе, зато наверняка исключить его из дальнейшего поиска.

Трудно возвращаться к начатому неудачно. Пока я корпел над планом предстоящих действий по уголовному делу «о краже из квартиры Саблиных», в комнате образовалась дымовая завеса. Сквозь нее едва различим плакат с изображением черепа и дымящейся сигареты. А жаль, ведь он очень поучителен. Идея развесить эти красочные плакаты по всему горотделу пришла нашему замполиту Фаилю Мухаметдинову. Хорошая идея. Первое время как взгляну на стенку, так мурашки по спине, а потом ничего, привык. И обитатели других кабинетов, по-моему, тоже свыклись. Как-то вскоре после торжественного расклеивания этих плакатов («наступать, так широким фронтом», — сказал Фаиль) я застал его за любопытным занятием: он стоял нос к носу с черепом, и плакатная струйка дыма выглядела жалкой по сравнению с тем, что удавалось выпускать замполиту.

— Соревнуемся? — спросил я.

Фаиль смутился, а потом, рассмеявшись, сказал:

— Вырабатываю иммунитет. Плакат, в общем-то, отличный. Разве нет?

— Впечатляет, — осторожно согласился я, а он безнадежно махнул рукой:

— Черта с два. Никто у нас курить, по-моему, не бросил.

И все-таки определенную пользу плакат принес. Как выразился Шахинов, некурящим он доставил и продолжает доставлять много тихой радости. К ним относится и мой сосед Эдик Агабалян, поэтому, прежде чем отправиться к Кунгарову, я настежь открыл окно.

Вовремя я это сделал: в дверях сталкиваюсь с входящим Эдиком. Впрочем, если быть точным, ударяюсь об него. И это, поверьте, чувствительно. Особенно после того, как он отдохнул на курсах повышения квалификации. Эдик не великан, но природа компенсировала рост чрезвычайно высоким удельным весом тела. Наверняка оно наряду с кальцием, фосфором, углеводами и белками содержит какую-нибудь разновидность скальных пород. Недаром он родом из Карабаха. А в лице у него никакой жесткости, оно всегда улыбчиво, и большие оленьи глаза взирают добродушно.

— Куда это ты разогнался? Небось накурил…

Эдик вообще склонен к неожиданным, но прагматическим выводам. Наверное, поэтому в горах Карабаха так много долгожителей.

Я собирался сообщить Рату о новом свидетеле по «своему делу», посоветоваться в отношении поиска мотоциклиста. Однако вижу: он косится на часы, тщательно сортирует бумаги в папку «для доклада».

— Что у тебя?.. — Мельком глянув в мой план мероприятий, он расписывается на нем, возвращает мне и снова утыкается в разложенные документы.

Поскольку я не ухожу, Рат на секунду поднимает голову:

— Потом… Все остальное потом. Сам понимаешь…

Конечно, понимаю. Он боится упустить Шахинова.

Время начальника горотдела, как и директора крупного завода, по давно заведенной практике меньше всего принадлежит собственному предприятию. Горком, исполком, прокуратура, совещания, депутатские обязанности, выступления перед коллективами трудящихся, увязка и утряска межведомственных вопросов и так далее, без конца и края, а уж в конце года тем паче.

Придется подождать с вором-мотоциклистом. Может быть, это и к лучшему: успею выяснить что-нибудь конкретное, и Рат не станет недоверчиво хмыкать по поводу нового свидетеля. Вор на мотоцикле — этого еще не хватало.

— Ну вот, теперь порядок, — удовлетворенно говорит Рат, заканчивая свои манипуляции с папкой.

Приучил все-таки нас Шахинов к аккуратности. Даже Кунгаров, скептически относившийся ко всему, что связано с бумагами, теперь при случае любит подчеркнуть: «Действие и документ — две стороны одной медали». Ему, конечно, кажется, что он всю жизнь так думал.

Выходим вместе: он — к начальнику, я — к себе.

В обычный день, когда все течет мирно и спокойно, нет ЧП и экстренных заданий, в обеденный перерыв в наш кабинет со всего горотдела направляются шахматисты. Два стола, две доски, четыре партнера и невесть сколько болельщиков. В числе последних больше половины играют на уровне незабвенного Бендера, но это ничуть не мешает им принимать самое живое участие в обсуждении позиций; они подсказывают немыслимые ходы, ожесточенно спорят, под носом у обалдевшего игрока в ажиотаже переставляют фигуры и, зевнув ферзя, скромно ретируются на задний план, чтобы уже через минуту вновь ринуться вперед, на худой конец. к другой доске. Бури негодования сменяются взрывами смеха. Прелесть таких шахматных баталий, разумеется, не в игре — какая уж тут игра, — а в атмосфере, ей сопутствующей. Честное слово, ни один цирк не способен вызвать столько восторгов и трагикомического отчаяния! Все за неполный час времени. Наверное, поэтому к нам идут и вовсе не умеющие играть. Они составляют вторую волну нашествия. Не спеша позавтракав в буфете, они являются к нам с сонными от сытости лицами, а к концу перерыва с них можно писать персонажей Вальпургиевой ночи. Даже Шахинов, проходя мимо, любит заглянуть к нам.

Ровно в два основную массу будто ветром выметает из кабинета, и лишь самые заядлые, с грохотом складывая доски и не слушая друг друга, продолжают радостно или огорченно — в зависимости от результатов — делиться впечатлениями.

Сразу после перерыва нас собирает Шахинов.

— Хочу познакомить оперативный состав с новым пополнением, — сообщает он.

В кабинет во всем сиянии безукоризненно сшитого милицейского кителя — Фаиль Мухаметдинов по старой флотской привычке уделяет форме максимум внимания — входит замполит, а за ним не очень решительно пятеро незнакомых парней. Замыкает входящих Кямиль — его-то уж мы все хорошо знаем.

Теперь ясно, что за пополнение.

— Здравствуй, товарищ комсомол! — улыбается Шахинов, идет навстречу.

Мы тоже встаем, и знакомство происходит церемонно, как на дипломатическом приеме. Наверное, так и должно быть: торжественность обстановки запоминается надолго. Пусть ребята почувствуют, что всерьез, а не для «галочки», пришли они помогать своей милиции.

Фаиль представляет ребят: Алеша Наджафов, Юра Саркисов, Измук Хабибов… Каждое новое имя сопровождает рефрен Кямиля: «Чох яхшы комсомолчу»[3]. Дважды он добавил: «Эн яхшы бизим фехлеим»[4].

— А это наш самый лучший работник, — кивает на Кямиля Шахинов.

— У нас в нарды играет, у нас чай пьет, у нас скоро жениться будет, — не удержался Рат от своей традиционной шутки. На всякий случай — чтобы не обиделся, — он одновременно похлопал Кямиля по плечу.

— На химкомбинате каждый из вас выполняет определенную работу. Верно? У нас тоже своя специализация: уголовный розыск, ГАИ, следствие, ОБХСС… Давайте обсудим и решим, в каких службах вы станете нашими нештатными сотрудниками.

Все рассаживаются, и Шахинов обращается к смуглолицему высокому парню:

— Вот вы, какая милицейская специальность вас больше всего привлекает?

— Насколько я понял, — отвечает за парня Фаиль, — Алеша Наджафов лихой мотоциклист, и его больше всего волнуют транспортные проблемы.

— Настоящий гонщик. Куда хочешь на мотоцикле проедет, — солидно добавляет Кямиль.

— Ну раз так, товарищ Наджафов, — говорят Шахинов, — ваше желание помогать автоинспекции вполне естественно. Вас сегодня же познакомят с начальником ГАИ майором Мурсаловым. Он тоже не из робких водителей, уверен, вы быстро найдете общий язык.

— Уж это точно. Нашему Сеиду только самого шайтана возить, — вставляет Салех Исмайлович.

Мы, сотрудники, переглядываемся и не можем удержаться от смеха. Салех Исмайлович не улыбается, старательно промокает лицо платком.

— Вспотел от воспоминаний, — шутит Рат.

Эту историю в гор отделе знали все. Как-то Сеид решил подвезти задержавшегося допоздна на работе Салеха Исмайловича. По пути они обратили внимание на стоявший с потушенными огнями ГАЗ-69. Причем Салеха Исмайловича взволновал не сам «газик» в качестве «нарушителя» правил движения, а то, что стоял он у запасного входа на местную базу «Азериттифака» и около него подозрительно копошилось несколько теней. Заметив милицейскую «Волгу», тени задвигались в вихревом темпе, и «газик», так и не осветившись, дал тягу. Естественно, началось преследование, однако вскоре «газик» свернул на проселок и зайцем помчался в поле. Ночью по такой дороге не рискуешь свернуть себе шею разве что на тракторе. Когда погоня все-таки завершилась удачно и ее участники на другой день делились своими впечатлениями, Сеид объяснял, что ничего не успел почувствовать: следил за дорогой и в мегафон крыл беглецов. Зато Салех Исмайлович думал о том, что, если уцелеет, никогда в жизни не сядет в машину, где за рулем будет Сеид Мурсалов. В конце концов он, Салех Исмайлович, все-таки человек, а с базы, как известно, воруют не людей, а вещи.

В соответствии с личными пожеланиями распределились и другие ребята. Уголовному розыску вызвались помогать двое.

Черноглазый крепыш Юра Саркисов уже имел опыт борьбы с правонарушителями. Он был членом оперативного отряда городского комитета комсомола, и на его счету несколько задержаний.

Измук Хабибов — худенький паренек. Тонкие черты в сочетании с чуть раздвинутыми татарскими скулами придавали лицу привлекательное своеобразие. Он среди дружинников новичок, поэтому Кямиль подкрепляет просьбу товарища:

— Не смотрите: такой худой. Как лиса ловкий и ничего не боится. Сегодня в патрулирование вместе идем.

Хабибов работает плановиком, и Шахинов предложил ему стать нештатным сотрудником ОБХСС. Однако тот мягко, но настойчиво отказался.

— Меня очень интересует работа уголовного розыска, — пояснил он.

— Уголовный розыск, уголовный розыск… Всем нравится уголовный розыск, — раскипятился Салех Исмайлович. — А что там особенно интересного? Одного лови, другого лови, все время лови… Посидеть подумать некогда. А нам длинные ноги не нужны. Нам голова нужна.

— Посидеть подумать, конечно, неплохо, — парирует Рат, — но когда в это время обчищают базу, например, то лучше уж иметь длинные ноги.

Шахинов прекращает дискуссию:

— Ну так как же, товарищ Хабибов?

Тот, стараясь не смотреть в сторону начальника ОБХСС, повторяет:

— Мне бы очень хотелось помогать уголовному розыску.

— Что ж, Салех Исмаилович, придется вам пока обойтись без новых помощников, — констатирует Шахинов. — Желаю всем успеха.

В конце дня получаю из ГАИ запрошенные мною сведения. Я занялся их изучением и не заметил вошедшего Рата. А он возвышается надо мной и, усмехаясь, косится на знакомую обложку дела:

— …Крадемся по следу тигра. Что новенького?

— Свидетель, — отвечаю я, испытывая удовлетворение, что традиционный кунгаровский розыгрыш не состоится.

Узнав, что старик слепой, Рат пожимает плечами, мол, какой же это свидетель, однако, выслушав все остальное, говорит:

— Здесь есть за что уцепиться: мотоцикл — это примета. С завтрашнего дня можешь приступать.

— Спасибо, но твое официальное разрешение уже получено, — в отместку за прежние мучения, связанные с моей «любимой мозолью», ехидно ответил я и показал утвержденный им план мероприятий.

Удар бешбармаком[5]

Вечером произошло событие, сорвавшее все наши планы. В половине одиннадцатого меня вызвали в горотдел: разбойное нападение, тяжело ранен дружинник.

В Каспийск для скорости я добирался на такси.

Оказывается, несчастье с Кямилем. Случилось это так.

В 21.17 дежурному горотдела позвонил дружинник Измук Хабибов и, срываясь на крик, сообщил, что убит Кямиль, сию минуту возле магазина № 36 по Морской улице.

Дежурный немедленно связался по рации с оперативным нарядом, патрулировавшим по городу на автомашине. В 21.23 наряд прибыл на место происшествия. Еще до прибытия наряда Хабибов обнаружил, что Кямиль жив, хотя и находится в бессознательном состоянии, и вызвал «скорую». Опергруппа еще застала пострадавшего, поэтому в первые минуты, по сути дела, занималась им. После его отправки в больницу была предпринята попытка обнаружить преступника на близлежащих улицах. Она ни к чему не привела, и Сардаров, старший опергруппы, занялся уточнением обстоятельств ранения дружинника. Вскоре приехал дежурный следователь прокуратуры, составил протокол осмотра места происшествия, уже по всей форме допросил очевидцев. Их было двое: напарник Кямиля по патрулированию Хабибов и заведующая магазином № 36 Самедова.

Сейчас начало двенадцатого ночи. Мы все в шахиновском кабинете. Мы — это Кунгаров, Агабалян, старший оперативного наряда Сардаров, следователь прокуратуры Зонин, Мухаметдинов и я. Замполит, конечно, мог не приезжать на ночь глядя, но, не сообщи ему дежурный о происшествии, когда такое случилось с дружинником, да еще «с нашим» Кямилем, век не простил бы.

Шахинов только что звонил в больницу. Ему ответили, как и прежде дежурному: «Осуществляются меры реанимационного характера».

— Давайте запись, — приказал Шахинов.

Сухо щелкает клавиша магнитофона. Шуршание пленки, затем женский голос: «Совсем немного от магазина отошла, вдруг…».

«Не волнуйтесь, — голос Сардарова, — давайте по порядку. Назовите себя».

«Самедова Азиза-ханум… Азиза Беюкага кызы[6]. Завмаг-продавец, магазин номер тридцать шесть, второй гастроном горпищеторга. В девять часов магазин закрыла, совсем немного отошла, вдруг он, на руке железо, бешбармак да… говорит: „Убью…“

„Кто он?“

„Мужчина, да… Часы, кольцо отдала… Говорит: „Деньги давай!““ Это время дружинник келди[7]. Он сразу убегал, потом видит: дружинник догонять будет, ударил железом по голове и совсем убегал».

«Откуда знаете, что преступник ударил Кямиля, то есть пострадавшего, железным предметом?»

«Вай… Сразу упал, такой болшой рана был, кровь был. Железо да, бешбармак…».

«Хорошо, продолжайте».

«Потом этот парень, дружинник да… тоже подбегал… Я ему кричала: убили, убили! Он автомат ходил, милицию звонил… Потом „скорой помощь“ звонил… Потом… и все».

«Объясните, как выглядит преступник, какой собой?»

«Я его не знаем… Молодой из себя, такой болшой… и на голове кепка болшой…».

«Лицо запомнили? Если увидите, узнаете?»

«Может, узнаем… совсем рядом стоял… кольцо, часы взял… может, узнаем».

Магнитофон выключен. Шахинов обращается к следователю прокуратуры:

— Что добавите, товарищ Зонин?

— Самедова подробно описала кольцо и часы. Во внешности грабителя обратила внимание на высокий рост и широкое кепи. Больше ей ничего не запомнилось.

— По-моему, осталось невыясненным, о каких деньгах шла речь?

Мысль Шахинова ясна. Если бы Самедова была случайной прохожей, то требование преступника: «Деньги давай…» — не имело бы значения, но она вышла из магазина, где работает, и это обстоятельство существенно меняет дело. Преступник мог знать о каких-то конкретных деньгах, а раз так, выбор его не случаен.

— Упустил, — вздыхает Сардаров.

— Пожалуй, вы правы, — соглашается неподчиненный Шахинову Зонин. — Завтра допрошу директора гастронома о порядке инкассации выручки.

Снова щелчок магнитофона.

«Хабибов Измук, дружинник. Работаю на химкомбинате в плановом отделе. Мы с Кямилем Алиевым начали патрулирование в двадцать часов. В десятом часу Кямиль предложил пройти по Морской, чтобы коротким путем выйти к Дому культуры; там в половине десятого кончается киносеанс. Не доходя немного до магазина, мы заметили мужчину и женщину. Я подумал: просто парочка, а Кямиль, видно, сразу догадался, в чем дело, и бросился к ним. Мужчина побежал через проезжую часть улицы к дому напротив, Кямиль за ним. В тот момент, когда я поравнялся с женщиной, и она сказала: „Бандит, грабил меня…“, мужчина вдруг повернул навстречу Кямилю, и Кямиль упал. Это случилось так неожиданно, что я даже не видел удара. Только слышал, как женщина закричала: „Убили, убили!“ Преступник скрылся за углом дома, и я понял, что не сумею его догнать…».

— Струсил, — резко вставил Рат.

«Кямиль был как мертвый, голова в крови. Я из автомата позвонил дежурному, а потом, когда понял, что Кямиль жив, в „скорую помощь“. Женщина мне объяснила, что является заведующей магазином, напавшего на нее мужчину не знает».

Голос Сардарова:

«Опишите его внешность».

«Здесь темно, все произошло очень быстро. Мне запомнилось, что он высокого роста…».

«Как он был одет?»

«Да, на нем не было пальто. Какой-то короткий плащ или, может быть, куртка… На голове широкое кепи».

«Вы сумели бы узнать его?»

«Сейчас мне трудно оказать. Может быть, по внешнему виду…».

— Я подробно зафиксировал показания Хабибова в части объяснений, данных ему Самедовой. Существенных расхождений нет, — сообщил Зонин. — С протоколом осмотра товарищи уже знакомы, но я тут схему набросал для наглядности…

— Давайте, давайте, это необходимо, — оживился Шахинов.

Мы сгрудились вокруг стола, рассматривая исчерченный разноцветными карандашами лист бумаги.

— Вот Морская, — пояснил Зонин. — Один фонарь горел в самом начале улицы, а здесь освещенный магазинчик. До магазина идет забор стройки, у края тротуара большое дерево. Между деревом и забором преступник остановил женщину — в десяти метрах от магазина. Как видите, место он выбрал удачное: с одной стороны — оно закрыто забором, с другой — деревом. Дружинники появились отсюда, а в этом направлении побежал преступник.

Зонину удалось хорошо передать динамику происходившего. Синяя стрелка круто поворачивала назад, утыкаясь в преследовавшую — красную. В точке их соприкосновения — крестик, обозначавший место падения Кямиля, почти на середине проезжей части улицы. Потом острие синей стрелки вновь устремлялось в первоначальном направлении к заштрихованному прямоугольнику.

— В этом двухэтажном доме бытовые учреждения: прачечная, химчистка, ремонтное ателье. В восемь часов все закрывается, дом вымирает. Это косвенно подтверждает версию об обдуманности нападения, — продолжал Зонин.

Я с ним не сталкивался раньше, знал только в лицо. Ему не меньше сорока, но он из «породы мальчишек»: светловолосый, ясноглазый и без единой морщинки. Судя по всему, он опытный следователь, однако до выяснения детали с деньгами я бы на его месте не торопился с выводами. Хороша версия, по которой обдуманно и заранее готовятся напасть на случайного прохожего.

— Значит, он скрылся за углом дома, а что там, дальше?

— Дальше жилая пятиэтажка. Впритык, — отвечает Кунгарову Сардаров.

Рат задал свой вопрос потому, что на чертеже пятиэтажка отсутствует, там пусто.

Зонин морщится:

— Моя схема — не план города.

— По-моему, это важно, — вмешался Шахинов. — Не возражаете?

Он забирает лист, аккуратно дочерчивает недостающее здание и, ни к кому персонально не обращаясь, замечает:

— В этом доме можно найти людей, видевших бежавшего преступника. Надо было обойти жильцов тут же.

— С утра сделаем, быстро отреагировал Рат.

— Будем разбираться дальше, — сказал Шахинов.

Зеленой стрелкой был обозначен путь Самедовой до встречи с преступником, а затем к упавшему Кямилю. Оранжевая отражала движение Хабибова. Сперва она солидно пролегала бок о бок с красной, затем пунктиром — через кружок — место нападения на Самедову, и далее, минуя крестик, но не доходя до угла здания, поворачивала назад.

— Все это в полном соответствии с объяснениями Самедовой и Хабибова на месте, — закончил Зонин.

— Струсил, — повторил Рат.

— Почему обязательно струсил? — вспылил Мухаметдинов. — Растерялся, с кем не бывает?

— А ты посмотри на расстояния, — Рат поочередно тыкал пальцем в отрезки, дотошно измеренные Зониным. — Все произошло на пятачке, да еще тот повернул назад, к Кямилю. Конечно, струсил.

— Может быть, испугался. Что же из этого следует?

Каким-то подчеркнутым, свойственным только ему спокойствием Шахинову всегда удается остудить горячие головы.

— По-вашему, безоружный парень должен был, ни секунды не раздумывая, броситься на вооруженного бандита. Но ведь Хабибов — дружинник, а не штатный работник милиции. Он мог, но не обязан проявлять мужество. Обязаны только мы. Какие будут вопросы по обстановке?

Вопросов не было. Информации явно не хватало, но все понимали, что сейчас ее никто не восполнит.

Перед тем как нам разойтись, Шахинов опять звонил в больницу и опять получил неопределенный ответ: «…в сознание не приходил, прогноз пока неясен».

Оперативное совещание с ограниченным числом участников продолжалось у Кунгарова. Мы с ним лежали на раскладушках; под Эдиком поскрипывал диванчик. В кабинете темно, только по углам три светящиеся точки. Даже Эдик сегодня курит.

Рат чертыхнулся: никак не устроит ноги на приставленном к раскладушке стуле; поднялся, опрокинул его на торец. Потом сказал:

— Судя по всему, тип наш.

— Я этого типа за Кямиля… — окончание фразы заняло у обычно невозмутимого Эдика много времени.

— Кто же этот мерзавец? — продолжал Рат. — С утра оба в пятиэтажку, всех обойдите подряд. нужен свидетель. Как воздух нужен. А я выясню, кто из местной шпаны орудует бешбармаком.

— Думаешь, из шпаны?.. — полувопросительно сказал я.

— А то кто же, — отрезал Рат, — был бы постарше, дружинника не тронул, постарался бы удрать. Их же метров пятнадцать разделяло.

— Точно, — подтверждает Эдик. — На это мог пойти только зеленый. Им молоко в голову ударит — и море по колено.

— Мог убежать, — согласился я. — Темень, и район удобный. Действительно, непонятно, зачем ему понадобилось возвращаться?

Рат прикуривает прямо от сигареты новую. Он не затягивается и способен перевести подряд полпачки.

— Трудно с молокососами. Попробуй предупреди преступления, когда пацан и сам-то, может, вчера еще толком не знал, что всерьез пойдет на грабеж. И все-таки, похоже, присматривался заранее. И «зеленые» в одиночку дела не делают. Нет, что-то тут не клеится. Давайте спать.

Тишина, но я долго еще не могу уснуть. Рат правильно сомневается, у шпаны только в стае страх пропадает. Друг перед другом хвастают, хорохорятся. Вместе что угодно натворить могут, а каждый в отдельности трус. Этот же действовал решительно и в одиночку. Может, не в одиночку? Может быть, его прикрывали? Хабибов же не завернул за угол.

Первого, кого мы увидели с утра, был Измук Хабибов. Он стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене.

Рат молча прошел мимо. Я остановился, спросил:

— Ты что тут в такую рань?

Он меня не слышал, смотрел вслед Кунгарову. Я тронул его за плечо:

— Пойдем.

В нашей комнате Эдик возился с электрическим чайником. Он дружелюбно кивнул Хабибову и снова принялся за упрямую спираль, которая не хотела нагреваться.

Рат демонстративно не поздоровался с Хабибовым, я задал Измуку фальшиво-дурацкий вопрос, и только Эдик оказался на уровне современной психологии. Парень вроде начал отходить. И уже не выглядит так, будто готов заплакать.

Эдик где-то раздобывает недостающий стакан. Измук, словно оправдывая свое присутствие, сообщает:

— У меня выходной, подумал, может, пригожусь.

— Конечно, пригодишься. Теперь нам каждый человек дорог, — заглаживаю я свою прежнюю бестактность.

Измук сидит, опустив голову.

— Пей, пока горячий, — предлагает Эдик.

— Спасибо. — Но к чаю не притронулся.

Мучается парень. Вот Шахинов сказал, что он имел право не проявлять мужество. Имел ли?.. Ведь его никто не заставлял идти в дружинники. Если уж решился надеть красную повязку — не трусь. И все-таки в этом упреке какая-то несправедливость. Шел же он рядом с Кямилем по темной Морской улице. Струсил ли, растерялся, теперь уже неважно, но именно их появление спугнуло грабителя, и, не обернись все трагедией, получил бы Измук благодарность и висела бы его фотография в штабе ДНД на доске Почета. Беда ребят в том, что нарвались на бешеного: обычно даже самые отпетые не рискуют вступать в схватку с дружинниками.

— Я все думаю: почему он сразу не убежал? — словно продолжая мои мысли вслух, говорит Эдик.

— А я скоро, наверное, перестану удивляться. Мне последнее время «везет» на выродков. Представляешь, Измук, один тип, чтобы совершить кражу, приехал на мотоцикле.

— И украл игрушку, — добавляет Эдик. — Детский сад.

— Вот именно. Тигренок ему зачем-то понадобился.

— Тигренок? — заинтересовался Измук. — Когда это случилось?

Я не успел ответить.

— Чаи распиваете?

В дверях Рат. Я давно не видел его таким колючим и злым.

Измук вскочил и, не поднимая на него глаз, повторил:

— Выходной у меня, пришел помочь.

— Ты уже помог вчера своему товарищу…

Измук почти выбежал из комнаты. Мы укоризненно смотрели на Рата.

— Добренькие вы. Из больницы сообщили: задета височная кость, до сих пор неясно, будет ли жить.

Поднят по тревоге…

Вчера, получив сообщение с Морской, оперативный дежурный ввел в действие специальный план мероприятий по розыску опасного преступника.

Это вовсе не означало воя сирен, спешного построения милицейских нарядов, выезда автомашин со светящимися вертушками. Горотдел милиции не погранзастава. Он и сегодня оставался по-прежнему тихим, но такая обыденность обманчива, когда совершается тяжкое преступление.

Кунгаров исчез раньше нас. Ровно в восемь выехали и мы с Эдиком. Он уверенно ведет мотоцикл, а подо мной мелко трясется синеполосая люлька.

Морская улица безлюдна. Ну да, сегодня же суббота.

Вот и деревянный особнячок магазина. Эдик берет вправо, впритык к тротуару. Не хочет наезжать на то место. Неужели Кямиль умрет? «Зачем ему квартира? — шутил Рат. — Он же у нас живет». И умрет у нас?..

Сворачиваем за угол, куда вчера убежал тот. Стоял ли кто-нибудь еще здесь, в темноте? Сейчас в это не верится. Тихий переулок, светло.

Жилой пятиэтажный дом. Въезд во двор узкий, сразу за «бытовкой», издали не заметишь. На противоположном конце — выход в следующий переулок, перпендикулярный Морской. Он мог побежать туда. А может быть, прямо в дом? Едва ли. Хотя «зеленые» могут жить и здесь, в квартале от места преступления. Пригляделись к магазину и решились. С их точки зрения, такая близость могла выглядеть заманчивой: далеко удирать не надо, напали — и в укрытие, к папе-маме. Может быть, какой-нибудь юнец и ударил Кямиля, чтобы успеть сюда скрыться?..

Четыре подъезда. Два — Эдику, два — мне.

Лестницы, двери, лица… Много дверей, много лиц, как в калейдоскопе. Лица мужские, женские… Спокойные, озабоченные, приветливые, недовольные… молодые, пожилые, юные… «Помогите нам, помогите себе… Кямилю ваша помощь уже не нужна, но еще вчера он как мог помогал вам…».

Мой обход безрезультатен. У Эдика тоже.

Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Расстроенные, возвращаемся в горотдел. Зато там новости.

Зонин и Салех Исмайлович уточнили вопрос с деньгами. Магазин № 36 является одним из филиалов гастронома, и Самедовой систематически нарушался порядок инкассации. В нарушение инструкции Самедова после окончания работы сама доставляла выручку в гастроном, откуда деньги инкассировались в общем порядке. Оказывается, в момент нападения Самедова имела при себе пятьсот двадцать три рубля казенных денег. Она призналась, что грабитель пытался отобрать у нее именно выручку, но появление дружинников помешало ему осуществить это намерение.

— Не нравится мне такая сдача денег, — возмущается Рат. — Наверняка Самедова жульничала с выручкой.

По-моему, он буквально возненавидел Самедову, главным образом из-за Кямиля. Но ею занялись ребята из ОБХСС, в магазине идет ревизия, а нам сейчас не до эмоций. Нам важен вывод: свою жертву грабитель наметил заранее.

— Вот что, — говорю Рату, — не нравится мне эта пятиэтажка. Она вроде бы и не рядом с магазином, и в то же время рукой подать. Если это дело «зеленых», их надо искать в первую очередь там. А наш официальный обход их только спугнул.

— Спугнул — не спугнул, а Шахинов прав: надо найти свидетеля. А вы ни с чем вернулись.

— Искали же. Все квартиры обошли.

— Плохо искали. Вечер, тишина, вдруг шум, крики. Не может быть, чтобы никто не видел… Он же неминуемо пробежал мимо дома…

— Или в дом.

— Тем более. Свидетель должен быть. Чем быстрее его найдем… На автовокзал поехали, — кивает Рат в окно.

По двору в окружении группы молодежи идет Фаиль Мухаметдинов. Все садятся в «уазик», наверно комбинатовский, а Наджафов на своем мотоцикле поедет. У него что-то не ладится с зажиганием. Нервничает, понятно. Едут-то встречать родных Кямиля. Наконец стартер сработал, и мотоцикл почетным эскортом выезжает за автомашиной.

— В общем так, — продолжал Рат. — Агабалян подключается к опросам водителей городского транспорта. Займешься третьим маршрутом, в двух кварталах от Морской остановки. Разыщи всех, работавших вчера с двадцати часов до окончания движения. А тебе задание прежнее: найти свидетеля в пятиэтажке. Можешь считать это приказом.

Впервые за время нашей совместной работы Рат упомянул слово «приказ». Разбой и тяжкое, может быть смертельное, ранение дружинника — такой букет для Каспийска явление тоже экстраординарное. Обо всем этом я думал, уже сидя за рулем резервной «оперативки» — переживающей вторую молодость «Победы» с новым двигателем ГАЗ-51 под облупленным капотом.

Сперва я поехал на Морскую. Там, в парикмахерской, напротив магазина № 36, работает Минас Артемович; я стригусь у него раз в два-три месяца.

Днем клиентов мало. Два мастера играли в шашки, третий неторопливыми движениями правил бритву на висячем ремне. Над спинкой одного из кресел торчала голова с намыленными щеками. Из репродуктора тихо лилась оркестровая музыка. Девушка подметала с пола состриженные волосы.

— Минас-дядя сегодня во второй смене, — сообщила она мне.

При моем появлении сонные лица шашистов ожили, а теперь опять безразлично уткнулись в доску. На секунду на меня тоже нашло какое-то оцепенение. Неужели, действительно, в нескольких шагах отсюда лежал вчера окровавленный Кямиль?

Я не заехал в пятиэтажный дом — выполнять приказы можно разными способами, — а повернул назад, в центр. В управлении горкоммунхоза мне повезло: Анатолий Михайлович, бригадир «газовщиков», оказался на месте. Толя — командир отделения комсомольского оперативного отряда, а года четыре назад считался «трудным» подростком и постоянно находился в «состоянии войны» с соседями. После службы в армии он превратился в интересного, статного парня, за которым теперь наверняка бегают не соседи, а девочки.

Улыбка у него прежняя: девять на двенадцать; именно из-за нее Алла Александровна тогда сразу сказала: «Мальчишка с такой улыбкой не может быть по натуре плохим».

Я вкратце рассказал ему о происшедшем. Услышав об ударе бешбармаком, Анатолий нахмурился, от улыбчивости не осталось и следа.

— Что нужно делать? Вечером соберу ребят.

— Помощь ребят, может быть, и понадобится, а сейчас нужна твоя лично. Надо сегодня же побывать в пятиэтажке. Обойди квартиры в порядке внеплановой проверки газовых плит. Поговори с жильцами, кто-то из них наверняка видел убегающего преступника, может быть, даже двоих; второй мог стоять за углом, прикрывать от случайных прохожих со стороны переулка. В общем, тут требуется не сила, а изобретательность, умение завязать беседу. Ты парень коммуникабельный, очень на тебя надеюсь. К тому же утром мы беседовали с жильцами, так что почва подготовлена.

— Считайте, что я уже там, — серьезно ответил Анатолий.

— Тогда поехали, — предложил я.

На Морской мы расстались. Он пошел к дому, а я опять в парикмахерскую.

Старый мастер только что приступил к работе. Пришлось подождать минут двадцать, кстати, я еще действительно сегодня не брился.

Минас Артемович был в курсе дела. Парикмахерам удается узнавать новости в первую очередь. В данном случае, впрочем, не мудрено, работает, можно сказать, на месте происшествия.

Ничего для себя нового я не услышал, зато все стоящее Минас Артемович пообещал немедленно сообщать мне. Поле деятельности у него широкое, субботним вечером в парикмахерской клиентов хоть отбавляй.

Я вернулся в горотдел. Теперь здесь многолюдно. Участковые инспектора один за другим проходят к Шахинову. Докладывают результаты обходов, понял я.

Вчера, когда вопрос с деньгами был еще не выяснен, Зонин высказал предположение, что преступник мог приехать в город к кому-нибудь из своих приятелей на выходные дни. Сегодня эта версия уже не кажется реальной, но Шахинов не отменил своего указания инспекторам зафиксировать на участках посторонних из числа молодежи. Ожидать немедленно результата, конечно, не приходится, но ведь из такой вот трудоемкой работы и складывается поиск опасного преступника, и заранее неизвестно, что именно и когда принесет результат.

Заглядываю к дежурному. Он молча разводит руками: мол, ничего нового.

Обстановка дежурной части с ее светящимся магнитопланом, строгими линиями пультов управления бодрит, и мне не хочется отсюда уходить. Тем более что следом за мной появляется Алла Александровна, и вид у нее загадочный. Она пропускает угрюмого юношу и средних лет мужчину. Тот сразу же берет юношу за руку повыше локтя. Берет не по-приятельски, а как задержанного, когда есть основания думать, что он убежит или будет сопротивляться. Однако паренек стоит не шелохнувшись. Мужчина ограничился вскользь брошенным: «Доигрался».

Выясняется, что наш инспектор обходил неблагополучные, с точки зрения правонарушений, допускаемых несовершеннолетними, объекты и как раз сегодня в профтехучилище у воспитанника был обнаружен кастет. В момент прихода Аллы Александровны воспитатель занимался разбором этого инцидента. Поскольку речь идет о бешбармаке, я прохожу за ними в соседнее помещение.

— Садитесь, Иван Кузьмич, — говорит Алла мужчине, и тот нехотя выпускает своего подопечного.

Пока составляется протокол, я рассматриваю кусок железа с грубо пробитыми отверстиями для пальцев. Плохонькая самоделка.

— Ну-ка надень, — предлагаю я и перехватываю понимающий взгляд Ивана Кузьмича. По-видимому, ему кажется, что он участвует при совершении важного обличающего эксперимента.

— Доигрался, с каким-то даже удовлетворением повторяет он.

Бешбармак на пальцах подростка «ходит», еле держится.

Нет, не эта рука нанесла Кямилю тяжкий удар.

— Может быть, не твой?

— Мой, — а взгляд с вызовом предназначен не мне — Ивану Кузьмичу.

— Откуда он у тебя?

— Сам сделал.

— Для чего же?

— Надо было и… сделал.

— Чтобы кого-то ударить?

В голосе Аллочки сострадание и к потенциальной жертве, и к самому виновнику. Оно вызывает на лице паренька жалкую улыбку — чувствуют несовершеннолетние искреннее участие взрослых.

— Это против Икрама, если ко мне, как к другим, сунется. Он у нас любого избить может; с ним и воспитатели связываться не хотят.

— Врешь, все врешь. Думаешь, здесь каждому твоему слову поверят? — перебивает воспитанника Иван Кузьмич. — Сделал… ничего ты не мог сам сделать. У нас на производстве такой контроль, стружка и та под надзором. Из дома или от товарищей городских притащил, а теперь вот попался. Ишь ты, с три короба наплел.

— Ничего не наплел, — оправдывается воспитанник, — вчера на перерыв в мастерской остался и выточил.

— Вчера-а-а?! — срывается на дискант Иван Кузьмич. — В мастерской?!

Его агрессивность не производит на воспитанника абсолютно никакого впечатления. Видно, и вправду не так страшен Иван Кузьмич, как неизвестный нам Икрам. Но Иван Кузьмич не на шутку разгорячился:

— Здоров же ты фантазировать. Вчера выточил… для самозащиты, значит… здоров гусь… По шее следует за такие фантазии…

Это звучит уже как приглашение к действию, да еще с заранее выданной индульгенцией.

— Спокойней, гражданин, — с холодной вежливостью вмешивается Алла Александровна.

Погончики на ее узеньких плечах жестко топорщатся кверху, и, видимо, от того, что он назван не по имени-отчеству, а «гражданин», Иван Кузьмич сразу остыл, сел на место. Наступила тягостная пауза. В искренности парнишки сомнений нет: и кастет на днях сделан — отверстия в металле свежие и рваные, и если уж кто сфантазировал, так сам воспитатель насчет «поднадзорной стружки», и «тиран» мальчишек Икрам наверняка существует. Однако все эти обстоятельства отнюдь не оправдывают владельца бешбармака. Ни Алла, ни я не пришли в умиление от его личности. Нам хорошо известно, как быстро такие ребята теряют ориентацию в вопросах допустимости применения тех или иных средств защиты от обидчика, на чьей стороне сила либо дружки. Использование ножа или такой вот железки, чтобы постоять за себя, дать отпор сильнейшему, оборачивается преступлением.

— Придется составить акт и доложить о тебе в комиссию при горисполкоме, — говорит Алла. — Кастет — это холодное оружие. По закону, каждый, кто его носит, а тем более изготавливает, уже является преступником. С Икрамом мы разберемся, но постарайся понять: наказание ты заслужил. Верно?

— Не знаю, — мнется он.

Возможно, что и не знает. Стреляют же из ружья иные дяди в незадачливых любителей чужих фруктов. А этому всего шестнадцать. Икрам для него наверняка пострашнее садовых воров.

«Какой-никакой, а за обеденный перерыв выточил, — думаю я, поднимаясь к себе. — Алла, конечно, сделает представление, но кому-нибудь из нас надо потом основательно заняться училищем, нездоровая там обстановка».

Вскоре мне позвонил Анатолий, и его сообщение круто изменило главное направление поиска.

Мотоциклетная карусель

Опять, уже в который раз за сегодняшний день, я проехал по Морской улице. Потом иду по длинному двору; такое ощущение, будто прожил в этом пятиэтажном доме много лет.

«Колесов Александр Николаевич, четвертый подъезд», — сказал Анатолий. Так и есть: именно я, а не Эдик побывал здесь сегодня утром. Я вспомнил высокого, аскетического типа мужчину неопределенного возраста. Он не проявил ни малейшего желания пропустить меня дальше прихожей, вежливо, но совершенно безразлично выслушал и отрицательно покачал головой. «Истукан какой-то», — подумал я.

Сейчас, нажимая кнопку, ловлю себя на желании сделать это помягче, будто от силы звонка зависит, сообщит ли мне Колесов что-нибудь стоящее, или в последний момент передумает.

В дверях знакомое маскообразное лицо хозяина, но на этот раз приглашающий жест, сопровожденный коротким:

— Прошу.

В комнате меня встречает Анатолий, быстро вполголоса говорит:

— Внучка тяжело больна, сейчас вроде лучше.

Теперь понятно, откуда эта щемящая тишина в квартире, откуда безразличие к чужой беде. Я, занятый своими профессиональными делами, часто упускаю из виду вот такие привходящие обстоятельства и склонен поверхностно судить о людях по первому впечатлению.

— Извините, Александр Николаевич, что опять беспокою. Вы как будто хотели мне что-то сообщить.

— Ничего особенного, но Анатолий, вот, оказывается, не только в газовых плитах разбирается, — улыбнулся хозяин. — Он заверил меня, что в вашей работе все важно. Так что вы уж теперь меня извините, если зря вас вызвали. Садитесь, пожалуйста.

Вчера вечером с улицы раздался треск мотоциклетного мотора, — продолжал он. Это было очень громко. Потом мотор заглох и долго нормально не заводился, грохотал с короткими интервалами. Я потерял терпение, вышел на балкон. Прямо под ним с мотоциклом возился парень. Я крикнул, чтобы он откатил мотоцикл подальше, здесь больная, но он и не услышал меня. Грохот стоял неимоверный… Наконец он уехал. Вот, собственно, и все.

— Не припомните время? Поточнее…

— Ровно в девять сестра сделала укол… Да, вскоре после ее ухода. Минут через пятнадцать-двадцать. Ну, может быть, с небольшим отклонением.

Видимо, выражение моего лица настолько изменилось, что Колесов счел нужным объяснить:

— Я не думал, что пустячный эпизод вас заинтересует. Да и не до того утром было: всю ночь не спал.

— Понимаю, Александр Николаевич, но все это действительно очень важно. Какой был мотоцикл?

— С коляской. А марки не знаю. — И, предваряя естественный вопрос: — Номера не разглядел.

— А парня?..

— Тоже не очень… Невысокий, широкоплечий, вроде бы крупный такой… Нет, не могу я внешность описывать, только с толку вас собью. Да и не запомнилось больше ничего.

— Как он был одет?

— В куртку. Да, что-то вроде куртки…

— А на голове?.. Что было у него на голове?

— Вот этого не заметил.

— Может быть, шлем, знаете, на каску похож?

— Нет, на шлем бы я обратил внимание. Из-за него мотоциклисты мне всегда водолазов напоминают, а этот выглядел как-то иначе. Собственно, ничего, по-моему, не было.

— Куда он уехал?

Чтобы сориентироваться, мы вышли на балкон.

— В ту сторону, — Колесов показал на пустырь, начинавшийся за жилыми зданиями. — Я еще удивился: куда его понесло по бездорожью?

— А за пустырем проходит бакинская магистраль, до нее отсюда, если напрямик, метров полтораста, не больше, — сказал Анатолий.

Меня заинтересовала улица, на которой мы сейчас находились. Она параллельна Морокой, и на нее из этого дома нет ни одного выхода. Значит, оставить здесь мотоцикл можно было только умышленно. Неужели все-таки он?.. Но тот высокого роста, это утверждали и Самедова и Хабибов. Рост… Колесов видел его отсюда, с третьего этажа. Высота не бог весть, а все-таки искажает. И еще странность: отсутствие шлема, без него на мотоцикле не ездят. Но тот был в кепи…

Ну что ж, большое спасибо свидетелю Колесову, а внучке его быстрейшего выздоровления.

Во дворе я прощаюсь и с Анатолием.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Позвони вечером, возможно, понадобятся твои ребята.

Я задержался, чтобы обойти квартиры, выходящие на улицу, надеялся, что кто-нибудь из жильцов тоже выглянул на шум и случайно запомнил номер мотоцикла, хотя бы частично. Обход моих надежд не оправдал, но кое-кто обратил внимание на треск незаводившегося мотоциклетного двигателя примерно в то же самое время, что и Колесов.

Еду в машине, а голова кругом, мысли обрывочные, противоречивые. Опять мотоциклист? Как наваждение какое-то. Мало ли кто мог оставить мотоцикл у дома? Совпадение во времени? Даже гениальные открытия не гарантированы от такого совпадения, а тут, подумаешь, приехал парень на мотоцикле, а в это время за квартал от него кто-то грабил Самедову… А если все же мотоциклист, так обязательно тот, что обокрал Саблиных? Жалкий похититель тигренка и преступник, решившийся на вооруженное нападение? Что их связывает? Мотоцикл? Половина здешней молодежи имеет мотоциклы. Зажигание отказывает? А у кого оно не барахлит?.. Нет, зажигание — не след протектора.

Так и не придя ни к какому определенному выводу, докладываю Кунгарову все подряд, включая собственные сомнения.

— Запутался в трех соснах, — решительно говорит Рат. — Если тот, если этот… С тобой в детстве ребята не проделывали «карусель»? Я, например, оборачивался только один раз и лупил того, к кому стоял лицом, не обращая внимания на удары по затылку… Давай разберемся с одним мотоциклистом… Последним. За — возраст, время, место. Против…

— Все остальное, — подсказал я.

И вдруг меня точно стукнули по голове. Я вспомнил самый убедительный довод Егора Тимофеевича.

— Запах… Нужно сейчас же поговорить с Самедовой.

Рат отреагировал моментально, отдал по телефону необходимые распоряжения.

Через полчаса появляется Самедова:

— Йолдаш Кунгаров?.. — с протяжным «о» и такой же неестественно длящейся заискивающей улыбкой. Чувствует кошка, чье мясо съела.

— Азиза-ханум, мы пригласили вас…

Рат недовольно фыркает, обрывает меня:

— Значит, ты сама и продавец, и завмаг, и кассир, и даже инкассатор? Сама деньги получала, сама считала, сама сдавала, небось жалко такой шикарный порядок ломать? Ежедневно наличные суммы под рукой, можно левый баланс делать, а?..

— Йолдаш начальник, мал-мала делал…

— Много или мало, ревизия определит.

— Йолдаш…

— Я тебе не йолдаш… поняла? Я товарищ Кямилю, который из-за тебя…

Рат не закончил и вдруг спросил:

— А ну скажи, чем от того типа пахло? Он с тобой нос к носу стоял.

— Пьяный не был, начальник. Клянусь аллахом, не был.

— Трезвый был? Хорошо, верю. А ты вспомни, может, другой запах был, не водки, а?..

Радостная, на этот раз искренняя улыбка:

— Вспомнил, начальник, вспомнил. Бензин запах. Когда он стоял рядом, как будто я в машину сидел.

Сомнений больше нет: Колесов видел грабителя.

Подтвердилось и наше первоначальное предположение о сообщнике, притаившемся за пятиэтажкой. Своеобразный это сообщник — мотоцикл. Теперь понятно, почему преступник, обычно не рискующий вступать в схватку с дружинником, вдруг повернул навстречу преследователю. Кямиль висел у него «на хвосте», а удрать, бросив мотоцикл, равносильно саморазоблачению. Хорошо, что Хабибов вернулся к раненому товарищу: «мотоциклисту» терять было нечего, он напал бы и на Измука.

По приказу Шахинова почти весь оперсостав горотдела брошен на помощь ГАИ. Предстоит опросить водителей автобусов и маршрутных такси, следовавших вчера вечером по бакинской магистрали в обоих направлениях.

Разыскивается мужчина в возрасте от 20 до 30 лет, высокий, одет в куртку, управлял мотоциклом с коляской. Приметы, конечно, из рук вон плохие: высокий в сидячем положении может не показаться таким, попробуй определи на ходу, а в пальто молодежь на мотоциклах не ездит. Но суть пока не в личности преступника. Главное — мотоцикл. Вчера он помог своему хозяину быстро скрыться, но с той же минуты стал «работать» и на нас: превратился в надежный ориентир поиска. Мотоциклиста не могли не видеть, но ведь и видевших его тоже нужно найти.

К поиску подключен штаб народной дружины, общественные автоинспектора, ребята из комсомольского оперативного отряда.

Часы показывают начало одиннадцатого вечера. Мы с Алешей Наджафовым сидим в диспетчерской таксомоторного парка, встречаем оканчивающих смену. После беседы с очередным водителем в помещении снова воцаряется тишина до прибытия следующей автомашины. И вдруг на груди у меня щелкнул микропередатчик: «Всем, всем. Распустить поисковые группы. Сотрудникам возвращаться в горотдел».

Алеша предложил подвезти меня на своем мотоцикле. По дороге он все приставал ко мне: «Неужели нашли, как вы думаете?» Такой ладный парень, а голос тонкий, часто срывается на фальцет: «неузели?»

Я отвечал, но слова уносились волной встречного воздуха, и он, расслышав их наполовину, переспрашивал: «Как думаете?..»

Ему действительно на соревнованиях выступать, лихо управляет. Тугая воздушная струя била в лицо без передышки.

— Не гони так! — крикнул я.

Он сбросил газ, и я повторил:

— Не знаю. Скорее всего отбой на сегодня, время позднее.

Алеша наклоняется ко мне, кивает на передатчик:

— А вы спросите, мозет, поймали?

Просьба прозвучала с такой детской непосредственностью, что у меня язык не повернулся отказать.

— Притормози, — сказал я и включил рацию. Дежурный сообщил, что нашли водителя, видевшего вчера мотоциклиста, очень похоже, «того самого».

Алеша разочарован:

— Я думал, бандита поймали. — Он рванул с места так, что я с коляской, казалось, на мгновение очутился позади мотоцикла, а шлем на голове Алеши и вправду съехал на затылок.

— Каску потеряешь! — крикнул я.

— Большая очень. — Он на ходу поправил ее, и, видимо, ветер причудливо изменил смысл, мне послышалось: «На две головы хватает…».

В кунгарском кабинете дым коромыслом: руководители поисковых групп что-то живо обсуждают. Самого Кунгарова нет, зато Агабалян здесь… Со свойственной ему обстоятельностью Эдик ввел меня в курс.

— Сеид Мурсалов, Юра Саркисов и еще один общественник поехали на автобусный круг, знаешь, где бакинские… Машины через каждые полчаса прибывают. Четвертый по счету шофер и видел мотоциклиста. «Я из-за него, — сказал, — вчера вечером чуть на самосвал не наскочил». И время совпадает: в половине десятого у него прибытие. Понимаешь?

Понимаю, что повезло. Иной раз неделю без толку потеряешь, а тут за три часа «иголку отыскали».

— Ну вот. Он, значит, ехал по магистрали, впереди самосвал. Говорит, город уже начинался, поэтому не обгонял. Аллах, говорит, спас. Вдруг самосвал ка-ак тормознет у него под носом. Хорошо, говорит, покрышки новые, а то бы в кузов ему въехал. И тут же мимо, навстречу, значит, мотоцикл стреканул. Раньше его на дороге не было. Ребята, конечно, сразу: «Номер запомнил?» Как, говорит, запомнишь, когда у меня в машине все стоячие полегли, а сидячие встали. Но он запомнил номер самосвала. А сейчас Сеида с Кунгаровым ждем, — неожиданно закончил Эдик.

Впрочем, дальше и самому нетрудно догадаться: связались с автоколонной, узнали адрес водителя грузовика.

Я не успел подключиться к обсуждению последней новости: приехали Рат с Мурсаловым. По лицу Рата вижу: активных действий сегодня не предвидится, значит, номер мотоцикла узнать не удалось.

— Разбудили бедного, — сообщает Мурсалов. — Меня увидел, сон пропал, как дорогого гостя встретил. А, Кунгаров?..

Несмотря на серьезность ситуации, мы улыбаемся. Начальник ГАИ — любимец всего отдела и как-то по-детски, по-хорошему честолюбив; эта его слабость нам хорошо известна. Среди шоферов Каспийска он действительно пользуется колоссальной популярностью. Секрет ее, помимо деловых и человеческих качеств Сеида, еще и в том, что он прошел путь от профессионального водителя до майора милиции и остался «своим» для шоферской братии.

Беседу со свидетелем Рат записал на пленку. Комнату заполняют голоса специфического «магнитофонного» тембра.

Мурсалов: «Теперь, хала оглы[8], расскажи все по порядку. Волноваться не надо, стесняться не надо».

Водитель самосвала: «Впереди никого не было, позади шел автобус. При въезде в город справа на магистраль вылетел мотоцикл. Прямо перед буфером, чуть не поцеловались. Я даже сообразить ничего не успел, нога сама тормознула на всю катушку. Машину занесло, хорошо, на автобусе шофер отличный, при торможении вправо взял, а то бы в меня врезался обязательно».

Мурсалов: «А мотоцикл, хала оглы?»

Водитель: «А мотоцикл, Сеид меллим[9], проскочил и до свидания. Он на шоссе темным выскочил, как ишак сумасшедший. Там, справа, и улиц нет, пустырь какой-то. До сих пор понять не могу, откуда он взялся?»

Кунгаров: «Номер заметил?»

Водитель: «Как мог? Разве в такой момент успеешь?»

Кунгаров: «Самого мотоциклиста все-таки видел?»

Водитель: «Обязательно. Если б не видел — не тормозил. Он темным был, а у меня ведь фары включенные».

Мурсалов: «Так, правильно, хала оглы, очень хорошо… Значит, осветил его?»

Водитель: «Как в кино».

Кунгаров: «Какой он из себя? В лицо запомнил?»

Водитель: «Лицо?.. Нет, товарищ Кунгаров, лицо не видел».

Кунгаров: «Сам же сказал: как в кино».

Водитель: «Обязательно. Все вместе видел. Мотоцикл видел, его видел, лица не видел. Нет, э, лицо тоже видел, но…».

Кунгаров: «Понятно. Тогда скажи, что запомнилось».

Мурсалов: «Хала оглы, спокойно… подумай… потом скажи. Чего не видел — не говори. Что видел, скажи спокойно…».

Водитель: «Молодой парень… Один… Вот, вспомнил: на голове шлема не было».

Кунгаров: «Точно помнишь?»

Водитель: «Обязательно».

— Вот и все, что удалось узнать, — сказал Рат.

— Шлем он мог оставить в багажнике, — предположил я. — Когда на грабеж шел, надел кепку, а потом времени не хватило. Поэтому и Колесов его без шлема видел.

— Срочный запрос через ГАИ республики всем постам магистрали Баку — Каспийск. — Это уже Мурсалов диктует в трубку дежурному. — . Просим срочно сообщить обо всех случаях, включая самые незначительные, нарушений правил движения мотоциклистами на машинах с колясками в период с двадцать одного тридцати до двадцати трех часов двадцать второго декабря. Срочность задания объясняется расследованием тяжкого преступления.

Кунгаров развернул на столе крупномасштабную карту Каспийска, прокладывает предполагаемый маршрут преступника.

— Теперь понятно, почему мой дорнадзор на шоссе с ним не встретился, — замечает Сеид. — Когда дежурный сообщил о происшествии, сержант сразу поехал в город, а мотоциклист, кёпе оглы[10], в это время уже свернул на пустырь.

На плане это очевидно. Дорнадзоровец двигался к Морской по катетам прямоугольного треугольника, а беглец — по гипотенузе, которая вывела его к шоссе. Так они и разминулись.

— Поехал в сторону Баку, — говорит Рат. — Значит, живет не здесь, иначе скрылся бы в городе, а не на шоссе, где затеряться гораздо труднее.

— Но обстоятельства ограбления и обдуманный маршрут бегства доказывают хорошее знание Каспийска, вообще местных условий.

— Одно другому не мешает: живет в Баку, работает у нас, — возразил мне Рат. — Такого и будем искать.

Каспийск относится к разряду «промышленных спутников». Здесь трудятся тысячи бакинцев, а местных жителей, работающих в Баку, можно сосчитать по пальцам. Поэтому Рат скорее всего прав. Вот только согласится ли с его решением Шахинов. Вероятностный подход к розыску он органически не выносит, признает лишь абсолютные гарантии.

Расходимся около полуночи. Сержант из дежурной части сообщает, что меня ждут. Выхожу во двор и вижу одиноко стоящий мотоцикл со съежившимся в седле Алешей Наджафовым.

— Ты почему домой не поехал? — удивился я.

— Хотел узнать…

— Ты же замерз как суслик.

— Думал, вы ненадолго. И не холодно, ветра нет, — а у самого зуб на зуб не попадает.

Я предложил ему ночевать у нас, в комнате отдыха для дежурных, но он наотрез отказался.

— Отец без меня спать не ляжет, всю ночь ждать будет..

Отпустить его промерзшего, да еще верхом на мотоцикле я не мог. Он послушно пересел в люльку, укутался брезентом.

Мотоцикл резво бежал по пустынным улицам. Ночь и на самом деле безветренная, тихая. Звезды ярко мерцают на черном фоне. Южное небо: никаких полутонов.

«Каково сейчас родным Кямиля? — приходит на ум. — Им тем более не до сна».

— Где вы гостей разместили?

Алеша сразу догадывается, о ком я спрашиваю.

— В общежитии. Родители приехали, родственники. Много народу приехало. Все в одном селении живут. В больницу пока нельзя, в общежитии ждать будут.

«Ждать в общежитии». Слово какое подходящее.

— Теперь как судьба скажет, — вздыхает Наджафов.

— Ты что, фаталист?

Он на мгновение поворачивается ко мне. «Не понял», — догадываюсь я. Значит, не густо с образованием, а по-русски говорит хорошо, чисто.

— Теперь куда?..

— С Апшеронской на Вторую Поперечную сверните… Там живем.

Улица сплошь из низких мазанок и белых заборов. Из-за тех, что повыше и поновее, доносится угрожающее рычание. Кавказские овчарки-волкодавы, приземистые, широкогрудые, с обрезанными ушами, их держат не для забавы: не приведи господь встретиться с ними без хозяина.

— Здесь, — останавливает меня Алеша у покосившегося заборчика. Через него и дворик и дом как на ладони. Зато летом они наверняка скрыты зеленым шатром: множество деревьев.

— Как в саду живете.

— Это что… Раньше сад был!

— Ты зайди завтра в отдел за мотоциклом.

— Нет, нет… — Алеша расставил руки, словно загораживая мне дорогу. — Теперь я вас не отпущу. Посидим немного, чай выпьем, согреемся. Потом, если надо, поедете.

— Поздно уже…

— Честное слово, обижусь. Очень прошу…

И снова, как в случае с передатчиком, я не смог отказать. Уж очень непосредственно, по-детски звучали его просьбы.

Застекленная веранда ярко освещена. На ней старик, ритмично раскачиваясь на корточках, что-то быстро-быстро бормочет. На нас не обратил никакого внимания.

— Совсем больной отец, — объясняет Алеша.

— Тише, — невольно прошу я.

— Все равно не слышит. Своим делом занят. Часами вот так с кем-то разговаривает.

Но старик услышал, только среагировал чудно. Не оборачиваясь к нам, крикнул:

— Нури! Опять мне мешаешь. Приехал, иди в дом!

— С братом меня путает. Видите, совсем больной. Проходите, пожалуйста.

Стены в комнате увешаны фотографиями. Пока Алеша возится на кухне, я рассматриваю своеобразный семейный альбом. Мужчина в железнодорожной форме, на голове словно папаха из густых курчавых волос, и усы такие же пышные; рядом миловидная женщина с лунообразным лицом, большими круглыми глазами, совсем молоденькая; оба строго в фас, взгляды устремлены куда-то в единую точку, но выражения их абсолютно не соответствуют лицам, а по отношению друг к другу воспринимаются как антиподы: волевое, даже упрямое, у женщины и мягкое, мечтательное — у мужчины. Трое: те же мужчина и женщина с девочкой посередине. Пятеро: прибавилось два карапуза. Двое мальчишек на игрушечных лошадках и в настоящих папахах скачут один за другим. Четверо: отец с матерью и два подростка по бокам. Двое юношей обнялись за плечи; Алеша постарше, у второго еле заметна черная полоска над губой. Нури мне кого-то напоминает. Вглядываюсь в знакомое лицо, пытаясь вспомнить, где я его видел, пока не соображаю: братья похожи, поэтому и возникло мое заблуждение. Правда, эта похожесть не бросается в глаза. Одни и те же черты словно размыты у Алеши и резко очерчены у брата. Еще фотография: Алеша в военной форме. Оно и видно, что в армии служил, по выправке. А девочка исчезла. Неужели несчастье?..

Так и есть. Накрывая на стол, Алеша поясняет:

— Гюли умерла, когда мы были совсем маленькие. От дизентерии. Не было тогда еще этих…

— Антибиотиков? — подсказываю я.

— Да. Потом у соседей сын болел, быстро вылечили. В больницу взяли, много уколов кололи, зато жив остался. А мы с Нуришкой вообще дизентерией не болели. Плохая болезнь, ядовитая. А отец чем больной, даже не знаю. Был совсем не старый, как заболел, стариком стал. Может быть, потом лекарства придумают, сейчас нету. С ним можно разговаривать. Он все понимает, по-своему все понимает. Про мух, например, что говорит? «Мух, — говорит, — все ругают. Неправильно ругают. Муха — санинспектор: прилетит, посмотрит, где чисто, сразу улетает, где грязно, как ни гони, не улетит. Муха дает знать: человек — будь аккуратный, пока грязь не уберешь, буду тебе жужжать: уббери, уббери… Зачем мух ругать, — говорит, — себя надо ругать». Интересно, правда?

Я киваю на прикрытую дверь спальни:

— Достается матери, наверное… — чуть не сказал «с таким мужем», но вовремя исправился: — С тремя мужчинами. Вы-то хоть помогаете?

— Ушла мать.

Сказал, как обиженный щенок взвизгнул.

— Совсем ушла. Пять лет здесь не живет. Нури с ней ушел. Почему не уйти? Отчим хороший человек, щедрый. Меня тоже звали. В Баку живут. Мать обижалась: «Квартира большая, всем места хватит, почему не идешь?» Теперь привыкла, раз-два в месяц к ним еду, не обижается.

Шляпа я, шляпа. Он же только отца упоминал. Все мимо ушей пропустил и с благодушными вопросами лезу.

— Извини, Алеша, не знал я… — и чтобы как-то замять свою бестактность, перевожу разговор на другое: — У вас на комбинате ребята отличные, дружишь с кем-нибудь?

— Со всеми дружу. Больше всех с Измуком. Жалко его, переживает очень. Сам, говорит, его найду. Зачем улыбаетесь? Он твердый парень, сказал — сделает.

Шаркающие шаги; входит старик, несколько секунд смотрит на нас пустым отсутствующим взглядом. Вдруг слезящиеся глаза оживают:

— Оглум[11], никуда не ходи. И гость пускай остается.

— Бэлли, атам, бэлли[12]… — Алеша, обнимая за плечи и поддерживая под локоть, уводит его в следующую комнату.

— Теперь ему спокойно, — вернувшись, говорит Алеша. — Когда в ночную работаю, до утра не спит, ждет меня. О чем задумались? Знаю о чем. Тяжелая у вас работа. Дома почти не бываете.

— Ничего, дом никуда не денется.

— Конечно, дом не человек, где стоял, там и будет стоять.

На мгновение его лицо темнеет, но тут же опять освещается белозубой улыбкой — будто облачко пробежало.

— Мы с отцом хорошо живем. И мать с Нуришкой хорошо живут. Отчим его как сына держит. В жизни все бывает, верно? Главное, чтоб всем было хорошо.

— Чудесный ты парень, Алеша, — говорю я, и темно-карие глаза его светлеют, словно кофе разбавляют молоком.

Он провожает меня, заводит мотоцикл.

— С самого начала зажигание мучает. Я напрямую соединю, а то весь город разбудить можно.

«У того тоже с зажиганием не в порядке, — подумал я. — Г де-то он еще „затарахтит“, пока поймаем?»

В отдел я вернулся в третьем часу.

— Носит на ночь глядя… — спросонок ворчит Рат.

Наутро первым автобусом мы уехали в Баку. И с хорошим настроением: из больницы сообщили, что кризисное состояние миновало; значит, по всем статьям сегодня воскресенье.

Дома меня встречает радостный возглас Марфутика, имен у сына больше чем прожитых лет.

— Очень он соскучился, — сказали мне. — И я тоже…

— Сделаем так, — сказал я, — полдня ему, вечер тебе.

— А остаток чей же?

— Мой. Чтоб всем поровну. Ну, Марфуша, что будем делать?

— Иглать!

Подозреваемый

Поиск документальный опережает фактический. Мы уже знали: по учету ГАИ в Каспийске числится 107 мотоциклов с колясками и добрые три четверти владельцев — молодежь. Кроме того, в город ежедневно приезжают на работу жители из близлежащих селений и главным образом из Баку; многие на собственных автомашинах и мотоциклах. Этот транспорт учтен не у нас, а по месту жительства.

Решение Кунгарова о поиске «приезжего» мотоциклиста, например., живущего в Баку, а работающего в Каспийске, Шахинов, разумеется, видоизменил.

— Надо проверить всех владельцев мотоциклов с колясками, подходящих по возрасту и остальным приметам, — непререкаемым тоном предложил он. — Создаем две оперативные группы. Первая во главе с Мурсаловым займется «нашими», а группа Кунгарова — «чужими».

И тут же потребовал от руководителей групп ежедневно докладывать ему ход проверок. Это не помешало Шахинову согласиться с доводами Рата и даже высказаться в том смысле, что преступником скорее всего окажется лицо, лишь косвенно связанное с Каспийском. По-моему, никакого противоречия в решении нашего начальника горотдела не было. Он верен себе, его девиз: стремиться к успеху, а не к удаче.

Как я и думал, комбинат достался мне. Самолюбие не позволяет Рату без крайней необходимости появляться там до тех пор, пока ранивший Кямиля не будет найден. Он, конечно, мне этого не объяснял. Он сказал:

— Объект тебе хорошо известен. Действуй!

Ровно в десять утра я вошел к начальнику отдела кадров химкомбината. Длинная комната, асимметрично расположенное окно забрано металлической решеткой, высоко под потолком горит двухсотсвечовая лампочка.

Пока товарищ Белоцкий рассматривал мое удостоверение, я с тоской косился на стенку из четырех канцелярских шкафов. И, как выяснилось, совершенно напрасно. Выслушав меня, он достал из ящика образцы пропусков. В них стояли четкие оттиски силуэтов автомашины и мотоцикла.

— Без такого штампа на комбинат в машине или на мотоцикле не. пропустят. А стоянка для личного транспорта у нас на территории оборудована.

Про стоянку я знал и без него. А вот хороший учет меня обрадовал.

Через полчаса я имел список работников комбината, приезжающих на своих мотоциклах. После произведенного мной отсева в нем осталось тридцать две фамилии. Все эти лица с подходящими возрастными данными, у всех мотоциклы с колясками.

Я снова просматриваю белые, одинаковые листки по учету кадров. Пятеро ребят кончили техникумы, двое инженеры. Многие приобрели специальность в армии, некоторые работали еще до службы, двенадцать продолжают учебу. Родился, учился, служил… родился, учился, работал, призван… Почти половина сменила несколько мест работы. Ну и что ж из того? Когда и не поискать, как не в этом возрасте. Мелькают перед глазами фотокарточки. Большинство ребят длинноволосы. Обыватели на таких косятся: чего, мол, ждать от него с эдакими волосищами? А ребятам модные прически не мешают ни работать, ни учиться, как не помешали моему поколению узкие брюки. И нам, сотрудникам милиции, хорошо известно, что не длиной волос определяется образ мыслей и социальное поведение. Вон у Юры Саркисова какая шевелюра — Бобби Мур позавидует, — а ведь ни одному хулигану не спустит. Конечно, некоторые утрируют моду, вот этот, например, обезьяной выглядит. Но ему-то самому нравится? Ну и носи на здоровье…

Товарищ Белецкий перестал обращать на меня внимание. Звонит, выходит, пишет, словом, занимается своим делом. Меня это устраивает. Не нужно притворяться, что углубленно изучаю стопку трудовых книжек. Я давно отложил их в сторону.

Ситуацию глупее для сыщика не придумаешь. Я хочу как можно скорее найти преступника и не хочу, чтобы он оказался одним из этих парней.

Переворачиваю лист бумаги со списком и рисую завитушки. А ведь я знаю, чем мне следует сейчас заняться: поговорить с начальниками цехов, цехкомами, комсоргами. Я наверняка узнаю многое; больше чем скажут официальные характеристики. Но в том и сложность «нашей бухгалтерии», что даже это «многое» оказывается совершенно недостаточным. Допустим, у кого-то низкая производительность труда и от общественной работы он уклоняется… Можно подбивать сальдо? Черта с два! Лодырь, конечно, но в чужую квартиру, открой, не войдет. Запутанная у нас «бухгалтерия», редко в ней сходятся концы с концами. Легко сказать, проверь, способен ли на преступление? Для этого с человеком рядом пожить надо. Нет, не даст мне такое ознакомление ничего реального.

Но без широкой проверки, раз нет подозреваемого, не обойтись. Только как проверять, вот в чем дело. Выбрать фотокарточки и предъявить Самедовой? В данном случае получится проформы ради: она его и в натуре не запомнила. Кямиль пришел в сознание, но, увы, нападавшего тоже не разглядел.

Факт пребывания на работе — реальность. Можно установить, кто из списка работал двадцать девятого во вторую смену, а следовательно, имеет алиби. Это я сделаю. Стоп. Не стоит людей будоражить, возникнут слухи, что милиция кого-то подозревает. Попрошу товарища Белецкого… От него веет порядком и основательностью. Не подведет.

— Выясню, — сразу согласился он.

— Только как бы это сказать… Поделикатней, что ли…

— Понимаю.

— И еще просьба: время не терпит.

Он задумался, потом жестко сказал:

— Сведения получите в конце дня.

«Ну и работник этот Белоцкий, — с восхищением подумал я. — В республиканское министерство такого кадровика. Может, и звания стали бы нам аккуратно присваивать».

Ни о чем больше не спрашивая, он переписал фамилии и тут же ушел.

Я остался наедине со своими завитушками. Снова переворачиваю лист, просматриваю список. Судя по специальностям, он уменьшится на пять-шесть фамилий, не больше. А как быть с оставшимися? Не знаю. Не ладится у меня с проверкой. Системы не получается. Такой, которая либо последовательно исключала непричастных, либо прямо привела к виновному. А у других проверяющих она есть? Тоже нет. Мы все в равных условиях.

Так ли уж в равных? Неизвестный мотоциклист действительно как с неба свалился, но только не для меня. После сообщения Колесова я словно о старом знакомом услышал. Вор-мотоциклист сидел в моем воображении со дня встречи с Егором Тимофеевичем. Как я собирался его разыскивать? Мне казалось, он обязательно станет хвастать перед приятелями, подбивать кого-нибудь в напарники. Полез-то он в первую попавшуюся квартиру. Поднялся до пятого, последнего, этажа — типичный прием случайного вора, который, не зная обстановки, стремится обезопасить себя от нежелательных встреч, — позвонил и, убедившись в отсутствии хозяев, отжал дверь. В результате взял ерунду, да еще чудом разминулся с Игорем Саблиным, откуда ему было знать, что у того в лаборатории укороченный рабочий день? Я думал: не будет он больше рисковать один, начнет подыскивать дружков и… попадется. А если он решил продолжать в одиночку, только тактику изменил? Не наобум, а присмотревшись и хитро рассчитав и будущую выгоду, и вероятность риска. Маленький магазинчик, но ассортимент товаров в нем универсамовский. В невзрачном с виду магазине торговля бойкая, значит, и выручка солидная. А инкассаторы не приезжают и напасть предстоит на женщину, да еще в идеальных для нападения условиях. Так оно и получилось, если бы не дружинники. Они ему все смешали. Тут не до денег, тут ноги унести. А преследователь не отстает, а мотоцикл рядом, если им не воспользоваться, он «выдаст» быстрее любого соучастника. В такой ситуации можно было удрать, лишь совершив новое преступление. И вот беглец превращается в атакующего и наносит удар кастетом.

Квартирная кража, разбой, попытка убийства… Пусть не убийства, пусть решимость избежать наказания любой ценой, вплоть до убийства. Последствия удара для жертвы были ему безразличны, ему важен был результат для себя: остановить погоню наверняка. Поэтому он бил в голову. Вор оказался грабителем и потенциальным убийцей?

Что и говорить, составы преступлений далеко отстоят друг от друга. Но разве лица, их совершающие, придерживаются этого разграничения? Давно уже канули в небытие «домушники», «медвежатники», да и вообще практически исчез тип преступника-профессионала. Может быть, мы по инерции продолжаем классифицировать то, что уже не поддается классификации? Нам все чаще приходится иметь дело с преступниками «на час». Именно они как раз и способны сегодня нахулиганить, завтра взять то, что плохо лежит, а послезавтра посягнуть на чужую жизнь. И наряду с тем они где-то учатся, где-то работают, и в этой их внешней устроенности заключается главная опасность.

Преступник «на час» — не случайный преступник по неосторожности или в силу какого-то исключительного стечения обстоятельств. Он знает, на что идет, знает, чего хочет, и умеет до поры, до времени скрывать двойственность, полосатость своей жизни. Вот таким я и представляю себе «мотоциклиста». Полосатым!

Но чем это знание поможет наладить систему проверки?

Ага, Белоцкий вернулся; я слышу его за стенкой. Разговаривает со своими инспекторами. Его голос… А что, если?.. Сперва мысль кажется мне дикой. Однако соблазн форсировать проверку не только здесь, на комбинате, но и всех остальных владельцев мотоциклов полностью завладевает моим воображением.

«Конечно, — думал я, — нет уверенности, что Егор Тимофеевич помнит голос человека, с которым три недели назад обменялся несколькими фразами, но попытаться можно. А вдруг?..»

Я решил тотчас поехать к Егору Тимофеевичу. До встречи с ним нет смысла даже обдумывать эту идею с узнаванием по голосу.

Возвращаю Белоцкому документы:

— Не прощаюсь с вами, в конце дня буду обязательно.

Егора Тимофеевича я застал во дворе. Он сидел на скамейке, недалеко от своего подъезда, в шинели с поднятым воротником и шапке-ушанке, скрывающей половину лица. Я и не узнал его, догадался, что это он.

Двор пустынен и тих. Ребятня в школе, а домохозяйки зимой на балкон не выходят, не то что на улицу.

Ботинки на «платформе» скрадывают звук. Я подошел к старику вплотную, и, когда заговорил, он вздрогнул от неожиданности.

— Здравствуйте, Егор Тимофеевич.

Я умышленно не сказал ничего больше. Мы виделись, то есть разговаривали, три дня назад. Я замер, ожидая ответа. От реакции Егора Тимофеевича зависела жизнеспособность моей идеи.

— Здравствуйте, здравствуйте… Вы ко мне или так, случайно?

— К вам, Егор Тимофеевич.

— Что-нибудь случилось? Какой-то вы сегодня озабоченный.

«Радоваться рано, — подумал я. — Со мной была беседа, с вором — брошенные вскользь фразы».

— Мотоциклист, о котором вы рассказывали, ограбил женщину, тяжело ранил дружинника.

Оба мотоциклиста давно слились для меня в единый, цельный образ, но сейчас ловлю себя на том, что впервые говорю об этом вслух, да еще постороннему человеку.

— Вот оно как… Раз ему судьба спустила, так он ее во все тяжкие испытывать. Закусил удила… Поймали его? Такой сам не остановится.

Казалось, старик строго смотрит на меня. Я стоял перед ним как провинившийся новобранец. Наступила неловкая пауза.

Верно, он угадал мое состояние, сказал:

— Садитесь.

Я послушно сел рядом.

— Плохо вы воюете. Плохо.

Не знаю, как я отнесся бы к такому замечанию, сделай его кто-нибудь другой. Не уверен, что оно Показалось бы мне справедливым.

— Я к вам за помощью, Егор Тимофеевич. Не откажете?

Шрамы сдвинулись: он улыбнулся.

— Один неделикатный вопрос. Поверьте, не из любопытства. Вы меня сейчас сразу узнали, или были какие-то сомнения?

— Понятно, какая вам нужна помощь. Я узнаю его по голосу. Вас ведь это интересует?

Удивительный старик.

«Но как передать свою уверенность другим, тем, кто его не знает, тому же Кунгарову?» — думал я уже на улице.

И все-таки мне казалось, я сумею убедить своего шефа, хотя бы потому, что он с уважением относится к моим фантазиям.

До обусловленной встречи с Белоцким оставалось достаточно времени, чтобы заехать в горотдел и попытаться уговорить Кунгарова. Так я и сделал.

— Ты что-то быстро закруглился с комбинатом, — недовольно замечает Рат.

— Не совсем. Я еще должен там уточнить кое-какие сведения. А сейчас я от Егора Тимофеевича.

— Это кто такой?

— Свидетель по краже у Саблиных. Тот, что первый «открыл» мотоциклиста.

— Понятно. Решил за эту нитку потянуть? Пожалуй, ты прав: мотоциклист один и тот же, для таких совпадений Каспийск слишком мал. А что Егор Тимофеевич?

— Замечательный старик. Сказал, что сумеет опознать вора по голосу.

— А-а-а… Вот куда гнешь. Ты же сам отлично понимаешь, что узнавание по голосу убедительно, когда речь идет о близко знающих друг друга людях. Кто же поверит твоему свидетелю?

— Верно. С юридической точки зрения, такое опознание не будет доказательством. Но ведь нам важно найти подозреваемого. Зонин может с тобой не согласиться, а почему бы тебе не попробовать?

— Потому что я еще не спятил, — сердится Рат. — Ведь твой свидетель вдобавок ко всему инвалид.

— Вот именно, природа компенсирует порок высокой приспособляемостью организма, — быстро заговорил я из боязни, что Рат меня перебьет. — Глухие, например, угадывают реплику до губам, их зрение намного острее обычного. Слепой живет в мире звуков, нам трудно представить, насколько высока чуткость его слуха.

— Это общеизвестно, — начал было Рат, но я не дал ему договорить.

— Есть и конкретные факты. Егор Тимофеевич, будучи слепым, работал на авторемонтном заводе. И не кем-нибудь, а механиком. По сей день обходится без посторонней помощи и даже конструирует электромобиль.

— Действительно, феномен, — удивляется Рат. — Допустим, я с тобой соглашусь… Нет, нет, пока это только предположение, — заметив мою радостную улыбку, говорит он. — Как ты намерен осуществить опознание практически? Возить в гости к старику всех мотоциклистов?

— Не остроумно. Я ведь тоже пока в здравом уме. Мурсалов будет проверять техническую исправность мотоциклов у отобранных поисковыми группами.

— Откуда уверенность, что преступник окажется в их числе? Сколько времени потеряем.

— Не даром. Гораздо быстрее, чем всеми другими видами проверок, исключим большой контингент. Останутся случайные лица, приезжавшие в Каспийск.

— А если старик все-таки ошибется и мы «исключим» преступника? — не сдается Рат.

— Сам же сказал: феномен, — больше по инерции говорю я, потому что шаткость моей позиции очевидна: наиболее существенному возражению я могу противопоставить лишь свою субъективную веру в Егора Тимофеевича.

Рат моментально уловил перемену в моем настроении, развел руками:

— Сам видишь, не получается.

В это время позвонили. Он взял трубку:

— Кунгаров слушает. Да… да… Очень хорошо, еду.

— Ну вот, — говорит уже мне. — Твоя фантазия с голосами, может, и вовсе не понадобится. Вчера поздно вечером один тип лез в женское общежитие, угрожал вахтеру, а потом удрал на мотоцикле с коляской. Сейчас вышли на его след. А ты давай заканчивай с комбинатом.

На том мы и расстались.

Я вернулся на комбинат и в проходной встретился с Измуком Хабибовым. Верно Алеша подметил, выглядит он неважно: лицо осунулось, как после тяжелой болезни.

— На смену или со смены? — спросил я.

Он криво улыбнулся:

— Десять дней гулять буду. Взял в счет отпуска.

— Правильно сделал. Вид у тебя утомленный. Ну отдыхай, — я протянул ему руку, но он, попрощавшись, продолжал переминаться с ноги на ногу, удерживая меня взглядом. — Вижу, что-то сказать хочешь?

— Bы тогда говорили: вор на мотоцикле приезжал, — начал Измук нерешительна. — Может так быть, что он же потом завмага грабил, на Кямиля напал?

— Так оно и есть скорее всего, — ответил я.

— А что он, кроме тигренка, украл?

— Чепуху. Тряпки разные.

— А-а-а… — разочарованно протянул он.

— Почему тебя вдруг заинтересовало, подозреваешь кого-нибудь? — Я вспомнил слова Алеши о стремлении Хабибова во что бы то ни стало разыскать преступника.

— Нет… Просто так, на всякий случай спросил. Извините, что задержал. — Он резко повернулся и вышел из помещения на улицу.

«Паренек с характером, — думал я, направляясь в противоположную сторону, во двор комбината. — Не наломал бы дров сгоряча».

Начальник отдела кадров был на месте, молча протянул мне список. В нем оказались подчеркнутыми девять фамилий, значит, представляющих для меня интерес осталось двадцать две.

Я поблагодарил Белоцкого, а он сказал:

— Очень славный парень Кямиль Алиев. У нас тут все надеются, что бандита скоро найдут.

За время нашего общения он впервые произнес что-то не относящееся непосредственно к делу. От неожиданности я даже растерялся и только в коридоре, прежде чем закрыть за собой дверь, сообразил ответить в том же духе:

— Пусть никто в этом не сомневается.

У входа в горотдел патрульная автомашина, рядом оживленная группа вокруг мотоцикла с коляской, номер из серии «собственных».

Но главные события развивались в кабинете Кунгарова. Едва туда заглянув, я был поражен позой своего шефа. Он стоял посередине комнаты с ножом в руке. Такая активность могла объясняться только магическим «пойман».

Мужчина лет двадцати пяти чем-то напоминает свое бывшее оружие: сильно укороченный нож кинжального типа; сидит словно воткнутый в стул.

Рат говорит?

— Нашел на стройке и взял для консервов? И никогда при себе не носил? Сейчас посмотрим.

Он заставляет мужчину подняться и снять пиджак. Я еще не понял, что за этим последует, а Рат уже выдернул из брюк рубашку и показал ему иссеченный подол.

— А на это что скажешь?

Мужчина молчит, трусливо-враждебно смотрит на Рата.

— Бешбармак тоже найдем, а не найдем, сам покажешь, куда выбросил…

— Нет, начальник… нож, правда, носил, а бешбармака нету, клянусь — нету.

Стоило ему произнести несколько слов, ударил запах перегара.

— Фу ты, — отшатывается Кунгаров, — закрой рот и дыши носом. Значит, не помнишь, что делал в пятницу вечером, двадцать второго декабря?

Мужчина отрицательно качает головой.

— А как в женское общежитие вчера ломился, сторожу угрожал, тоже забыл? Или еще не успел?

На этот раз никакого ответа, а глаза смотрят с трусливой ненавистью.

Рат садится за стол. Там лежат шлем и широкое кепи.

— Ну вот что: постарайся вспомнить все, что забыл. А нет — мы напомним.

Задержанного уводят.

— Разнорабочий второго СМУ Везиров, — поясняет Рат. Живет здесь в общежитии около месяца. Между прочим, до этого работал на бакинской стройке, а жил на «8-м километре», у тетки. Помнишь ориентировку? Похоже, он там кражу совершил. Но вещей не нашли, ни тех, ни самедовских. Или продал, или у кого-нибудь из дружков прячет. Есть у них в СМУ подходящая компания. Боюсь только, не опознает его Самедова, а предъявить нужно.

Опознание состоялось через час, им четко командовал Зонин, сразу видно: чувствует себя в родной следовательской стихии.

Вдоль стены стоят трое мужчин примерно одного возраста, одинакового роста, смуглые, с низко нахлобученными кепками. И все-таки один чем-то явственно отличается от остальных. Наверное, выражением лица, те-то спокойны. А может быть, мне все это кажется, потому что я его знаю.

Неслышно входит Самедова, исподлобья бросает взгляд на выстроенных у стены.

— Подойдите ближе! — предлагает Зонин.

Почему-то по диагонали, а не напрямик, она подвигается вперед бесшумными шагами, начинает попеременно присматриваться то к одному, то к другому. Иногда, словно за подсказкой, оглядывается на нас. Со стороны заметно: она не узнала грабителя, но догадалась, кто из троих подозревается нами. Теперь ее мучат сомнения: мысль о ревизии, идущей в магазине, требует угодить нам, но ведь и собственная догадка может оказаться ошибочной. Тонкая штука — опознание: здесь в равной мере опасны и укрывательство и оговор. А от свидетелей ее типа можно ожидать всего в зависимости от ситуации.

После долгих колебаний Самедова решается и вкрадчиво произносит:

— Темно был, точно не знаю. Этот похожий…

Она указывает пальцем в задержанного и тут же, будто обжегшись, отдергивает руку:

— Темно был, точно не знаю.

Рат хмурится: уверенности такое опознание не прибавило. А тут еще полуопознанный выскакивает вперед, от ненависти и следа нет, только страх:

— Вай, начальник — не я! Конце концов знаю, что в магазине работает, больше ее не знаю. Вай на мою голову!

Зонин успокаивает его, обращается к Самедовой:

— У вас нет уверенности, что именно этот человек вечером двадцать второго декабря ограбил вас и причинил тяжкие телесные повреждения дружиннику?

— Вай, что говорит! В тот вечер я с товарищами пил, потом в гости поехали. Какой ограбление, какой дружинник?! Я на улице красную повязку вижу, сразу на другую сторону бегу…

Внешние данные, наличие мотоцикла с коляской, ножа, невразумительность ответов насчет вечера двадцать второго — все это дает серьезные основания подозревать его не только в злостном хулиганстве и ношении холодного оружия, за что он, собственно, и задержан. Но его уверения как будто искренние.

Зонин вынужден повторить вопрос, и Самедова отрицательно трясет головой:

— Не знаем, не знаем.

— Объясните тогда, почему вы назвали этого человека похожим на ограбившего вас?

— Похожий, да. Может, он был, может, другой. Не знаем. — И довольная своим дипломатическим ответом, улыбается следователю так же, как улыбалась Рату, когда мы выясняли, чем пахло от грабителя.

— Вот проверим, с кем и где пил, и, главное, где мотоцикл в это время находился, посмотрим, что запоет. А ты думаешь, не он? — Рат взволнован, вышагивает по своему кабинету во всех возможных направлениях.

— Не знаю.

— Ты как Самедова.

— При чем тут Самедова? С самого начала было ясно, что она грабителя не запомнила. Хорошо еще, сейчас ничего определенного не сказала. Ей правда, как рыбке зонтик. А расхлебывать нам.

— И мотоцикл, и рост, и кепка, и даже «8-й километр» — все сходится.

Я не стал возражать, что совсем не таким представляю себе «полосатого»; привел его же, Рата, собственный довод:

— В субботу ты считал, что виноват «приезжий мотоциклист». Живет в Баку, работает здесь — твои слова? А этот же местный…

— Мало что говорил. Я же не Сеид [13], мог и ошибиться. Кстати, через десять минут отчет поисковых групп у Шахинова. Что у тебя по комбинату?

Я отдал ему список.

— Здесь двадцать две, у Эдика четырнадцать… — Рат переходит на неразборчивое бормотание и вслух подытоживает: — Всего сорок семь мотоциклетных душ. А с мурсаловскими получится около сотни.

По дороге к Шахинову Рат снова раскипятился:

— Какого черта, спрашивается, я должен копаться в этих списках, вместо того чтобы продолжать работу с Везировым?!

Если Везиров тот, кого мы ищем, дальнейшая возня с «мотоциклистами» — пустая трата времени. А если не тот?

Шахинов, как обычно, напоминает красавца мужчину с рекламного стенда первоклассной парикмахерской: идеально выбрит и причесан, костюм «из-под утюга», туфли блестят, как ухоженный полотером паркет. Верный своей манере, он без предисловий начинает с главного:

— Самедова не запомнила точных примет, поэтому подтвердить причастность Везирова не может. Мы его продолжаем подозревать?

— Конечно, — подтвердил Рат. — Будем работать с Зониным по намеченному плану.

— Что у нас с мотоциклистами?

Выслушав информацию руководителей поисковых групп, Шахинов довольно кивает:

— Пока виновность Везирова не станет очевидной, сворачивать, розыск нельзя.

— Какой там сворачивать! Тут такие предложения поступают, — усмехается Рат.

Иронизировал он на собственную голову. Шахинов живо заинтересовался идеей форсировать проверку мотоциклистов и тут же отдал распоряжение приступить к ней со среды, то есть послезавтра.

— График проверки представить мне через час, — закончил он, обращаясь к Мурсалову и Рату.

— Может быть, мне в первую очередь заняться проверкой причастности Везирова? — не выдерживает Рат.

Шахинов и глазом не моргнул, словно и вопроса никакого не было. Начальство имеет то преимущество, а может, ту уязвимость, что окончательное решение остается за ним.

В приемной нетерпеливо дожидается нашего ухода Салех Исмайлович. Он спешит к освободившемуся Шахинову, попутно оказывается у Рата под мышкой и успевает сообщить:

— Срочное дело. Завтра совместно с бакинским ОБХСС берем Гызыл Рагима. Мирзоев уже сидит. Помнишь его, дорогой? — И, не дожидаясь моего ответа, исчезает в кабинете.

«Как не помнить, — подумал я. — Стоит на чайник взглянуть…».

Круговерть

Весь вторник, с утра до позднего вечера, ушел у нас на Везирова. Кунгаров, Агабалян и я отыскали и допросили, кажется, всех и по прежнему местожительству, и здесь, в Каспийске, кому могло быть известно, чем он занимался в пятницу двадцать второго декабря. Мы выяснили такие подробности его похождений, которые наверняка не помнил он сам, так как уже с шести вечера пятницы, после попойки с дружками находился в полубессознательном состоянии. Одним словом, у Везирова оказалось алиби.

Когда мы топали по пустынным каспийским улицам к последнему автобусу, Рат неожиданно ударился в рассуждения на отвлеченную тему.

— Милая работка, — сказал он. Мой сосед удивляется, почему я получаю столько же, сколько врач с тридцатилетним стажем. И ведь знает, что дома я почти не бываю, а понять не может, что с его стажем мне уже не до зарплаты будет. Кефир, клистир, снотворное — вот что меня ожидает. И это еще лучший вариант.

Через пару шагов новое откровение:

— Тебе не кажется, что мы выбрали не самую удачную специальность?

— Странный вопрос, — сказал я. — Профессия у нас древнейшая, пыль веков можно отряхивать. — Но на душе у меня тоже «кошки скребли». Потрачен день жизни. На что? На то, чтобы узнать, как, в свою очередь, потратил его какой-то пьяница и дебошир.

В среду в горотделе ожидалась первая группа из числа отобранных мотоциклистов.

За Егором Тимофеевичем я заехал заблаговременно. Встретил он меня сухо, по-деловому. Сборы его были недолгими. Он меня ни о чем не спрашивал. В машине я пытался заговорить на интересовавшую его тему— об автомобилях будущего, но понял: он меня не слушает. За всю Дорогу он только раз сказал: «Клапана подтянуть надо бы». Я подумал: уж не жалеет ли о своем согласии? А потом догадался: дело в другом. Характеру Егора Тимофеевича присуща особенная серьезность в отношении ко всему — от модели электромобиля до предстоящего свидетельства. Поэтому он сейчас так официален. Он выполняет не мою просьбу, а свой гражданский долг, каким понимал его всю свою жизнь. Он не сболтнет наобум, не перешагнет через собственные сомнения. Такой свидетель не подведет.

ГАИ расположена в отдельном помещении, здесь же во дворе горотдела. Два подчиненных Мурсалова будут проводить техосмотр, а он визировать результат. Таким образом, через его кабинет, в порядке очередности, пройдут все владельцы мотоциклов. Я попросил Сеида не увлекаться самому, насколько возможно «выговорить» собеседника.

К началу техосмотра мы с Егором Тимофеевичем заняли позицию в смежном помещении. Здесь находится учетный сектор; комната соединена с кабинетом дверью с окошечком. Оно и обычно остается открытым для быстрого наведения необходимых справок.

Так мы и работали, как говорят моряки, на параллельных курсах. В первый день проверки Сеида, как и меня, по-видимому, не оставляло чувство настороженности. Ведь мы подготовились в одном из посетителей вдруг обнаружить преступника. Сеид был сдержан и строг. Однако уже на другой день к нему вернулась обычная доброжелательность. Он не только журил нерадивых владельцев, но и давал практические советы по устранению неполадок, пускался в объяснения причин неисправностей, приводил факты трагических последствий их несвоевременного устранения, в общем, стал самим собой — начальником ГАИ, Сеид-меллимом. Чтобы напомнить ему о присутствии в моем лице уголовного розыска, мне приходилось иногда покашливать. Но скоро я и сам перестал избранно реагировать на голоса, звучавшие в кабинете, с удовольствием слушал комментарии Сеида к результатам каждого техосмотра.

Только Егор Тимофеевич оставался по-прежнему собранным и внимательным, а ведь тема «застенных» бесед куда ближе ему, автомеханику, нежели мне, водителю-дилетанту. По-моему, он ни разу не расслабился, ни на минуту не забыл, что в любой момент может появиться тот.

Познакомившись с Егором Тимофеевичем, Кунгаров забыл о своих прежних сомнениях. Рат несколько раз появлялся в учетном секторе. Он смешно вытягивал шею, прислушиваясь к голосам в кабинете, довольно косился на неподвижно сидящего старика. А сегодня приветствовал меня в своей обычной манере:

— Подслушиваешь? Ну, ну…

Вначале он, как и я, в глубине души надеялся на скорую удачу, но она все не приходила.

Впрочем, Рату не до абстрактных мечтаний. Он занимается «мотоциклистами-дикарями». Так мы назвали тех, кто не живет и не работает в городе. Даже выявление их, эпизодически приезжавших в Каспийск, представляло большую сложность. Рат всегда берет на себя самую трудную задачу. Лишь бы она не ущемляла его самолюбия, как, например, появление на химкомбинате до поимки преступника.

— Вот, — сказал Рат, — на рынке из числа «не наших» мотоциклистов молодой высокий мужчина по воскресеньям продает сапоги, куртки, шарфы. Скорее всего спекулянт, но проверить надо. На Апшеронской улице несколько раз видели на мотоцикле с коляской высокого, чернявого парня в спортивной куртке. На него «вышел» Агабалян, теперь пытается выяснить, к кому и когда тот приезжал. Еще один подходящий по возрасту и приметам бакинец систематически появляется у Каспрыбстроя; там у него девушка по имени Надя работает нормировщицей. По твоим каналам что-нибудь есть?

По моим каналам ничего не было, хотя все эти дни я занимался не только «подслушиванием».

— Когда сегодня освободишься? — спросил Рат.

— На техосмотр приглашены работающие во вторую смену. Значит, часам к двум, а то и раньше.

— Займись приятелем этой Нади из Каспрыбстроя. Да… вчера мне сюда звонил какой-то псих. Знаешь, что сказал? Не догадаешься. «Товарищ Кунгаров, завтра поймаю бандита. Если со мной случится несчастье, найдете следы на пляже». Дословно. В последний раз, наверное, лечился где-нибудь на взморье, свежие впечатления.

Мы посмеялись, и я отправился встречать Егора Тимофеевича, его возят на шахиновской машине.

Через четверть часа Егор Тимофеевич уже сидел рядом со мной на нашем наблюдательном пункте.

Я не успел выкурить сигарету, как старик поднялся, на обычно непроницаемом лице отразилось сильное волнение. Его рука легла на мое плечо, а другая указывала в дверное окошко.

— Он? — еще не веря, шепотом спросил я, и Егор Тимофеевич решительно кивнул.

Мысли мои были заняты предстоящим походом в Каспрыбстрой, мне даже показалось, что техосмотр ещё не начинался.

Теперь надо было действовать быстро, но осторожно, чтобы преждевременно преступника не спугнуть. Я приоткрыл дверь и хотел произнести обусловленную фразу: «Как у тебя с транспортом, Сеид, Нужно срочно?..» Но ничего такого не сказал, потому что в кабинете, помимо Мурсалова, находился только Алеша Наджафов.

— А ты что здесь делаешь? — вяло, чтобы что-то сказать, спросил я.

— Сеид-меллиму помогаю. Мне сегодня в ночную, неузели не помогу?

— Сейчас начнем, — сказал Сеид. — Ты что, не выспался?

Верно заметил. У меня, когда я задумываюсь, почему-то вид сонный. Рухнула надежда на Егора Тимофеевича. Ошибся он. А ошибся сейчас — мог ошибиться и в предыдущие дни. Это я виноват: переоценил возможности старого человека, взвалил на него непосильную ношу. Он и не выдержал. Как говорят в таких случаях: добросовестно заблуждался.

Может показаться странным, почему я сразу ударился из одной крайности в другую, не поверил своему свидетелю. Ведь, с точки зрения внешних обстоятельств, Наджафов вполне отвечал нашему представлению о разыскиваемом. Значит, теоретически мог оказаться преступником. Однако между возможным и реальным существует такая же разница, как между детективом и Милицейской практикой. Хороший детектив как блестящая математическая задача с неожиданным финалом: искомой величиной вдруг оказывается не X, а известная с самого начала С. Я люблю детектив, но в жизни мне не приходилось встречаться с «неожиданными» преступниками. В жизни мы боремся не с абстракциями, а с людьми. Тут уж самые прочные логические построения не убедят меня в том, что Алеша Наджафов мог пойти на воровство. И не только потому, что он хороший работник и дружинник. И в ряды дружинников проникают правонарушители, и хорошая работа не гарантирует от злого умысла. Тогда почему же? Не могу объяснить. Я могу только предполагать, что в этом феномен человеческого восприятия, отличающий нас от наисложнейших электронно-вычислительных машин.

Я вернулся к Егору Тимофеевичу и прямо сообщил об ошибке.

— Его голос. Уверен, его!

— Бывают и очень похожие, Егор Тимофеевич. Тут легко ошибиться.

Старик расстроился. Мне совестно, что я втянул его в этот эксперимент, но уж ничего не поделаешь.

Я проводил Егора Тимофеевича до автомашины и побрел к Рату.

— Что случилось? — удивился он моему скоропалительному возвращению и тут же догадался, хотя продолжал смотреть вопрошающе.

— Да, — подтвердил я. — Он ошибся. Указал на Алешу Наджафова.

— Кто это Наджафов? Мурсаловский парень, тот, что на мотоцикле приезжает?

— Он самый. Хуже всего, что ты оказался прав: мы могли «исключить» преступника. Теперь работу с отобранными мотоциклистами придется начинать заново.

— …Кямиль еще называл его гонщиком, — припоминает Рат. — А почему ты уверен, что старик ошибся? Нештатных сотрудников у нас много, сам знаешь, какие иной раз попадаются. А если Наджафов специально двойную игру затеял, для пущей безопасности?

— Нет, Рат, это исключено.

— Ты же его без году неделю знаешь, — раздражается Рат. — Манера у тебя: выдавать собственное мнение за истину в последней инстанции. «Исключено…». Непогрешимый ты, что ли?

— Не кипятись. Допустим, я заблуждаюсь в своих симпатиях к этому парню, и его следует подозревать в краже, но в отношении эпизода на Морской моя субъективность не играет никакой роли. Наджафов не мог быть грабителем, ранившим Кямиля: товарищи его обязательно бы узнали. Не тебе же объяснять, что в той ситуации трудно было запомнить постороннего, но не разглядеть близкого приятеля невозможно.

— Еще и поучает… — ворчит Рат. — Можно подумать, опознание по голосу — моя затея.

Я молчу. На это мне возразить нечего, действительно виноват.

Мой подавленный вид умиротворяет Кунгарова.

— Ну ладно. Не падай духом, займись Рыбстроем.

«Легко сказать: займись. С таким настроением и в Каспрыбстрое немного наработаешь, — подумал я. — Уж лучше бы и сегодняшний техосмотр прошел безрезультатно».

Часа через два появился Эдик и начал настойчиво названивать по телефону. После очередного набора он чертыхнулся и бросил трубку.

— С участковым разминулись. Я к нему, он сюда, я в горотдел, а он к себе. На пункте никто не отвечает, видно, не доехал еще.

— Рат говорил: ты «нащупал» кого-то на Апшеронской?

— Похож вроде бы. Когда нет точных примет, они все похожие… Видели его на Апшеронской, но приезжал он, оказывается, на Вторую Поперечную. Это я сегодня уточнил, поэтому и хотел с тамошним участковым встретиться, может быть, удастся адрес установить.

— На Вторую Поперечную?.. — переспросил я. На этой улице живет Наджафов. Не о нем ли получил Эдик свои сведения?

— Чем тебя так удивило название?

— Ничем. Что тебе еще известно про этого парня?

— Да пока ничего особенного. Видели его там, и не один раз. Может быть, в гости к кому-то приезжает.

— Значит, не местный?

— Уж это наверняка.

Эдик берется за телефонную трубку, в его ладони она выглядит игрушечной. Я слежу за вращением диска и думаю: «Наджафов вырос на этой улице, его не могли принять за чужого, естественно, речь о ком-то другом. Этот „другой“ тоже мотоциклист, и Алеша должен его знать».

— Подожду, — говорит Эдик. — Вернется же наконец.

— Может быть, обойдемся без участкового?

Я позвонил в ГАИ, но оказалось, что Наджафов ушел домой.

— Помнишь дружинника-мотоциклиста, высокий такой, Сеиду помогает? Он живет как раз на Второй Поперечной. Если мне удастся застать его дома, наверняка выясню тебе адрес.

Мне не хотелось сидеть в горотделе, а поездка в Каспрыбстрой имела смысл в конце рабочего дня, поэтому я охотно отправился к Наджафовым. Напрямик пешком добрался к ним минут за двадцать.

При дневном освещении домик выглядел гораздо хуже. На всем печать запустения, неухоженности; во дворе, видимо на месте бывшего розария, пожухлые кусты приткнулись вкривь и вкось. В них копошился старик, что-то стриг большими садовыми ножницами.

Алеша радостно меня приветствовал, стараясь не выказывать ни малейшего удивления; по правилам кавказского тона приходу гостя не удивляются при любых обстоятельствах.

— Вовремя пришли, хорошо пришли, отец такой бозбаш[14] сварил, сейчас обедать будем. Заходите, позалуйста!

— Спасибо, Алеша, я к тебе по делу.

Старик вошел в комнату следом за нами. На столе две глубокие тарелки уже наполнены жидкостью янтарного цвета. Алеша достал из буфета третью, но я прервал его хлопоты, решительно сказал:

— Я сыт. Спокойно пообедай, а потом с удовольствием выпью с тобой чай и поговорим заодно.

— Зачем потом? Сначала чай выпьем, поговорим, неузели с голода умру?

— Бозбаш нужно есть горячим, не обижай отца. И прекрати суетиться, иначе тоже обижусь, все-таки старше тебя, должен слушаться.

— Тогда здесь посидите, — Алеша распахнул дверь в комнату поменьше, такую же уютную и чистенькую, — музыку пока послушайте. Японский, любую станцию берет. — Он протянул мне транзисторный приемник и вышел.

Я хотел присесть на кушетку и вдруг увидел на ней тигренка, плюшевого, чернополосого, с длинными усами. Мне сразу вспоминается: «Дядя, хде мой усатик?»

И еще: японский транзистор фигурировал в числе украденных вещей на «8-м километре» в Баку.

В мыслях у меня царил хаос. Не выношу совпадений: они нарушают законы логики, которым я привык следовать, выбивают почву из-под ног, придают реальность невозможному. Но когда они возникают в таком удручающем количестве, за ними обязательно скрывается закономерность. Чтобы обнаружить ее, достаточно убедиться в несостоятельности хотя бы одного из совпадений. Едва я об этом подумал, так мне пришла здравая спокойная мысль: стоит сверить номера украденного транзистора и того, что находится в моих руках, и все станет на свои места.

Теперь можно И пофантазировать. Я сел на кушетку и, поглаживая тигренка, попытался мысленно собрать все известные мне факты воедино, при одном лишь допущений, что номера транзисторов сошлись.

К моменту появления Алеши в условно созданной моим воображением картине не хватало лишь незначительных штрихов.

— Зачем не включили? — спросил он. — Вот смотрите, пустого места не будет. Чуть повернешь, музыка. Не любите?

— Люблю, Алеша. Где ты такой достал?

— Измук, как увидел, тоже сразу спросил. Где мне достать? Нуришка купил в комиссионном, большие деньги стоит. Мне на время дал. Добрый он. Пока послушай, сказал, когда надоест, вернешь.

— Тигренок тоже его?

— Как догадались? — удивляется Алеша. — А-а-а… Просто шутите. Нури о машине мечтает. Когда будет, за стекло поставят. Игрушка есть, машины нету.

Алеша заглядывает мне в лицо, приглашая посмеяться над причудами своего мечтателя брата. Но мне не до смеха. Я словно слышу возглас старика: «Нури! Приехал, иди в дом». Не ошибся Егор Тимофеевич, голоса у братьев одинаковые.

— Чем он занимается, твой Нури? спросил я.

— В техникуме учится. В каком не знаю, не поймешь его.

Без труда выясняю и другую интересовавшую меня подробность. Мотоцикл Нури подарил отчим, а тот продал его брату, в рассрочку. Копит на машину, а пока пользуется проданным мотоциклом. Редко, но берет, иногда на несколько дней. Даже шлем один на двоих. И сейчас мотоцикл у Нури находится, вчера забрал.

Алеша вдруг помрачнел.

— Несчастье у них случилось. Отчима арестовали. Дурной человек оказался, большой жулик. Нури рассказывал: дома целый день обыск делали. Мать жалко, Нури жалко. Как с таким человеком жили? Как теперь одни жить будут? Может быть, сюда вернутся… — на его лице проступает улыбка. — Тогда опять всем хорошо будет.

Я смотрю на остывший чай и мучительно думаю, что сделать для этого парня, ставшего мне таким близким, будто знал я его от рождения. Как помочь ему выстоять, когда скоро к его несчастьям прибавится еще одно. В который раз за недолгую Алешину жизнь рушится его надежда на всеобщее благополучие: свое и родных.

До чего же наивен этот искренний и безгранично доверчивый взрослый мальчик и как он умудрился остаться таким?

— Пойми, Алеша, — пытаюсь как ребенку объяснить ему прописные истины, — не может быть всем хорошо: и добрым и злым. Не должно так быть, несправедливо это. За дурные поступки рано или поздно приходит расплата, и никакая жалость тут не поможет. Вот ты, я убежден, будешь всегда жить счастливо, потому что доброта по отношению к другим оборачивается добром для себя.

Я поднялся.

— Уже уходите, а как же дело?

— А дело вот какое: я хотел узнать у тебя бакинский адрес Нури.

Я не обманывал Алешу, ведь я действительно пришел к нему узнать адрес мотоциклиста, приезжавшего на Вторую Поперечную, — Агабаляну, без сомнения, говорили именно о Нури.

— Проспект Нариманова, 64, квартира 16… — Алеша побледнел, облизнув губы, выдохнул: — Нуришка вам нужен?

— Нет, Алеша. Нуришка катался с тобой на лошадках. А мне нужен Нури Наджафов, которого ты сам толком не знаешь.

Прощаясь, я сказал:

— Завтра обязательно приду к тебе в гости, когда отоспишься после смены. Не возражаешь?.. Помни: к тебе относятся с огромным уважением и Кямиль, и другие товарищи с химкомбината, и мы все твои друзья в милиции.

Через полчаса Кунгаров, Эдик и я мчались в автомашине по бакинской магистрали. Рат высится впереди, рядом с шофером.

— Каков подлец! — размахивает он рукой. — Дома не окажется, весь город переверну, а возьму его сегодня.

Шоссе постепенно обрастает промышленными и жилыми корпусами — начался пригород. Сразу за Баладжарским спуском сворачиваем в Нагорный район Баку, и до проспекта уже рукой подать.

Мы вылезли из машины у нового девятиэтажного дома. Эдик, окинув его оценивающим взглядом, одобрительно сказал:

— Экспериментальный…

Через аркообразный вход попадаем в просторный двор; много саженцев, детская площадка с горкой и качелями.

— Шестнадцатая квартира должна быть в первом блоке. Сделаем так…

— Кажется, он! — перебиваю Рата.

Из третьего от нас подъезда вышел высокий парень в спортивной куртке и, сутулясь, быстро пошел в дальний угол двора. Там росло несколько больших старых деревьев, за ними, подойдя ближе, мы увидели мотоцикл с коляской.

— Вон куда направляется, — процедил Рат.

Мотоцикл оглушительно зарычал и тут же захлебнулся. Парень заметил нас. Я узнал его: смуглое узкое лицо, словно нарисованные брови и усики, блестящие, как антрацит, глаза. Он похож на брата, но мне вспоминается не Алеша, а парень в чайхане, сын Гызыл Рагима.

Нури понял, кто перед ним, уже автоматически дернул ногой стартер и вдруг, оттолкнув взревевший было мотоцикл, бросился бежать. Через десяток шагов он врезался в Эдика, обошедшего его с тыла.

Если бы взглядом можно было убивать, Нури перестрелял бы нас, не задумываясь. Поразительно, сколько злобы в этом парне! Откуда? Ведь в отличие от Алеши жил, можно сказать, в тепличных условиях.

Мы тут же обыскали его. В карманах куртки бешбармак и женские золотые часы.

— Самедовой, — констатирует Эдик. — Даже ремешок не снял.

Я отвел Кунгарова в сторону, объяснил ситуацию: отчимом Нури оказался Гызыл Рагим, поэтому проводить обыск в квартире не имеет смысла, там уже побывали сотрудники ОБХСС.

— Мать дома? — спросил у задержанного Рат.

— В парикмахерскую пошла.

— Ну и семейка: мужа арестовали, сын пропадает, а ханум о маникюре заботится.

Нури уколол Рата ненавидящим; взглядом:

— Я нигде не пропаду, а до отчима нам с матерью дела нет. Тоже мужчина, — он презрительно скривил лицо, — имел столько денег, ездил в «Запорожце».

— Он тебя сыном считал, — возмутился я.

— Подумаешь, мотоцикл купил… Лишнего рубля мне не давал. Если бы не мать, в кармане всегда пусто было.

— Поэтому опять в поход собрался? — спросил Рат.

— А то не знаете, к кому еду… Мне одно говорил, а сам продал.

Смысл этой фразы прояснился на обратном пути. Задержанный сидел между мной и Эдиком, на переднем сиденье вполоборота Рат. Несколько наводящих вопросов, и Нури называет Измука Хабибова.

— Алешкин кореш из дружинников. Вчера позвонил, сказал, что узнал меня…

— Когда ты завмага грабил? — уточняет Рат.

— Когда же еще?.. — усмехается Нури. — Договорились встретиться, потолковать.

— Где?

— В Каспийске, на пляже.

Мы с Кунгаровым переглянулись и невольно улыбаемся: вот тебе и «псих, лечившийся на побережье».

— Смейтесь… На пляже вы бы меня не взяли. Не то что на одной, на пяти машинах не поймали бы.

— Прыткий какой, — говорит Рат, — потом бы ты на Луну улетел.

— Часы и бешбармак улетели бы…

— А сейчас их с собой зачем прихватил? — спросил я.

По лицу Нури пробегает недобрая ухмылка:

— Как разговор получился бы…

«Приготовил для выяснения отношений два аргумента: золотую подачку и кастет», — подумал я. До чего же мерзкий оказался «полосатый».

Даже добродушного Эдика проняло:

— Жаль, не я вместо Кямиля с тобой тогда встретился.

Весть о поимке «мотоциклиста» моментально облетела горотдел. За рассказами мы и опомниться не успели, как после нашего возвращения минуло не менее получаса.

Пора за Измуком, спохватился я.

Поедем вместе, — говорит Рат. Этого у него не отнимешь: когда чувствует себя виноватым, стремится загладить вину сам, и как можно быстрее.

У машины нас перехватывает Леня Назаров:

— Привет, старики! Меня Фаиль только что обрадовал по телефону. Я примчался сломя голову, а вы опять исчезаете?!

— Поехали с нами, — предлагаю я. — Ты мне тоже позарез нужен.

— Быть нужным мое хобби, выкладывай, — сказал Леня, усаживаясь в машину.

Рат сразу понял, для чего мне понадобился Назаров, и, едва я окончил свой рассказ об Алеше Наджафове, обратился к Лене:

— Ты должен помочь как Н. Леонидов. Не можем же мы кричать о полной непричастности этого парня на каждом перекрестке.

Леня задумался, по обыкновению ненадолго:

— Дам очерк «Однофамильцы».

— Отлично, обрадовался я.

— Не очень. — Леня по-менторски смотрел на меня сквозь толстые стекла очков. Слишком лобово. Но в данном случае, пожалуй, так и надо.

— А куда мы, собственно, едем? — наконец поинтересовался он.

Рат охотно принялся за объяснения, а я думаю: «Удалось все-таки Измуку определить виновника. Нури он, конечно, „взял на пушку“: грабителя он тогда не опознал. А вот как он до Нури докопался? Скорее всего с помощью все того же, ни о чем не подозревавшего Алеши. Они друзья, и многие факты стали известны Измуку гораздо раньше, чем нам».

На пустынном по-зимнему пляже мы еще издали увидели одинокую фигурку. На секунду я представил Себе, что здесь могло произойти, не застань мы Нури дома. Ведь такой, как он, — теперь я это знал твердо, — пошел бы на убийство.

Мы подъехали так быстро, что отчаянная решимость в лице Измука буквально на наших глазах сменяется удивлением.

Рат обнимает его за плечи, ведет к машине:

— Садись, мушкетер, Нури не приедет.

Оказывается, уверенность в том, что Нури преступник, появилась у Измука после разговора с ним по телефону, до этого были только подозрения.

— Эх, Измук, Измук… Разве так можно: в одиночку? Он ведь напал бы на тебя, безоружного…

Мысленно я добавил еще: «такого щупленького, с маленькими смешными кулачками».

— Я самбо знаю. Среди ночи разбудите, любой прием сработаю. И, понизив голос: — А в тот вечер я… Когда Кямиль сразу упал… Я… На меня столбняк напал, растерялся… Сам не знаю, как получилось…

— Ты лучше объясни, — перебил Рат, — какие следы мы должны были здесь обнаружить, если бы с тобой «случилось несчастье»?

Рат улыбался, «цитируя» анонимное сообщение по телефону. Но Измук серьезно ответил:

— Следы протектора. На влажном песке обязательно остались бы четкие отпечатки.

— Ну раз так, — вмешивается Леня, — берите его на штатную работу.

А что, может быть, стоит задуматься Измуку и поступить в милицейскую школу?.. Сыщик из него наверняка получится.

Рат развалился на сиденье огромным сытым котом; только что не мурлычет от удовольствия. Когда проезжаем по Морской, оборачивается к нам всем корпусом:

— К Кямилю не сегодня-завтра пускать начнут. Хотите заранее знать, какой у нас с ним разговор получится? «Ну вот, Кямиль, ты жив-здоров, и скоро на свадьбе гулять будем. А мы уж думали, табличку на Морской менять придется», — скажу я. «Какой такой табличку?» — удивится он. «С названием. На твое имя переделывать». — «Ты мне такой вещь желаешь, да? Ты мне такой враг, да?» — «Ну, не сердись, Кямиль, пошутил». — «Ай, Кунгаров, совсем большой вырос, а шутишь как ребенок». Сами убедитесь, слово в слово угадал. Ну что, по домам?

— Нет, я сейчас домой не поеду. За мной еще один долг. Мне надо к Егору Тимофеевичу. Сегодня же.

ОТ ДВУХ БОРТОВ — В СЕРЕДИНУ

(Повесть)

1

Я докуривал свою первую сегодня сигарету, когда вошел начальник уголовного розыска Рат Кунгаров и сунул мне под нос подколотые исписанные листы.

— Срочно изучи материал и доложи свои соображения. Кое-что уже сделано. Учти, канителиться с таким делом нам никто не позволит, так что сам понимаешь…

Конечно, понимаю. Материал этот мне знаком: элементарное мошенничество. Вся сложность в срочности. Придется изучить и обзавестись соображениями.

Примерно через полчаса изучил, но не обзавелся, хотя фабула предельно проста. Некий солидный гражданин в течение недели умудрился договориться о продаже приморской дачи с четырьмя покупателями. И даже получить у всех четырех задатки. И даже за чужую дачу. Потому что, как выяснили покупатели позже, принадлежала она совсем другому солидному гражданину, не подозревавшему о существовании первого. Уяснив это обстоятельство, покупатели подали заявление в милицию и стали потерпевшими. А наш горотдел оказался тем самым органом, в обязанности которого входят «восстановление нарушенных прав граждан и привлечение к ответственности нарушителя оных».

Для выполнения этих обязанностей горотдел располагал следующими сведениями. Всем потерпевшим мошенник любезно предоставил возможность предварительного осмотра дачи. Он возил их туда на собственном «Москвиче», демонстрировал участок с фруктовыми деревьями, виноградником и бассейном, дом с застекленной круговой верандой, двумя комнатами и кухней, душевую с большим баком для напора и туалет над выгребной ямой — в пристройке…

Дачей все оставались довольны. И сравнительно невысокая, неспекулятивная цена тоже оказалась приемлемой. При таких условиях каждый покупатель воспринимал прозрачный намек на возможного конкурента почти как угрозу личному благополучию, и задатки вручались без колебаний. Мошенник заставлял себя даже упрашивать. Он долго отказывался, настаивая прежде всего на заявлении в трест дачного хозяйства, обещал за неделю уладить все формальности и лишь под занавес, отнекиваясь и конфузясь, брал деньги. Со всех четырех по пятьсот рублей. Ни один из покупателей не испытывал никаких сомнений: полный мужчина (у нас в Азербайджане — это синоним солидности, и внешней и служебной), собственная автомашина (каждый все-таки записал номер АЗВ 88–14, после чего психологически готов был уплатить вперед остальную сумму).

Мошенник действовал по принципу: я вам — номер автомашины, вы мне — доверие. Номер своего телефона он, естественно, не оставил. Мотивировка: «квартиру в Баку только получил, а служебный… напрасно потратите время, работа у меня не сидячая. Лучше уж я вам звякну».

Он-то, конечно, не звякнул. «Звякнули» денежки покупателей. И спросить не с кого. В данном случае, правда, еще не все потеряно, есть милиция. С нас-то незадачливые граждане и спрашивают.

Что же сделано горотделом до того, как материалы попали ко мне? У всех потерпевших и хозяина дачи были взяты объяснения. Серия АЗВ — бакинская, поэтому в ГАИ города была наведена справка, кому принадлежит «Москвич-407». Выяснилось, что номер числился за автомашиной ГАЗ-24. Сведений, проливающих свет на личность мошенника, не прибавилось. Подтверждено справкой ГАИ только то, что и так было очевидно с самого начала: номер автомашины — липа. Судя по этому, а также по манере держаться, так сказать, торопиться не поспешая, преступник не новичок. Внешние приметы: возраст — за пятьдесят, выше среднего роста, полный, темные волосы с проседью обрамляют лысину, крупные черты лица. Двое из потерпевших обратили внимание на якорек, вытатуированный на тыльной стороне левой (по мнению одного) или правой (по мнению другого) ладони. Называл себя Айриянцем Александром Вагабовичем. Говорил в основном по-русски, но свободно изъяснялся на армянском и азербайджанском языках.

Было также выяснено: где и при каких обстоятельствах произошло знакомство потерпевших с Айриянцем. Только один раз оно носило характер случайной встречи: потерпевший Тониян познакомился с ним в ресторане при местной фабрике-кухне. Остальным «покупателям» мошенник звонил сам по служебным телефонам.

Любопытная деталь: все трое работали в одном и том же учреждении и знали друг друга. Казалось бы, преступник в силу этого обстоятельства был заранее обречен на неудачу. Однако никто из них и не подумал поделиться намерением приобрести подвернувшуюся дачу, хотя все они находились в списках очередников на кооперативные дачные участки. Надо сказать, мошенники неплохо разбираются в людской психологии.

Каким образом ему удалось быстро и точно наметить жертвы? Ответ на этот вопрос содержался в объяснениях потерпевших. Список будущих «дачников» по инициативе месткома был вывешен в вестибюле учреждения. Помимо фамилии, имени-отчества и очередности, в списке указывалась должность. Произведя отбор кандидатов в покупатели, преступник легко установил служебный номер телефона. Далее следовало примерно следующее: «Уважаемый Зейнал Мамедович? Здравствуйте. Айриянц Александр Вагабович. Нет, нет, не пытайтесь вспомнить… (добродушный и в то же время солидный смешок). Мы с вами незнакомы. Узнал о вашем желании приобрести дачу. А я как раз ищу надежного покупателя. Не хочется, знаете ли, кому попало: потом хлопот не оберешься. Если не возражаете, могу подвезти показать…».

Объяснение хозяина дачи Матвея Павловича Титаренкова было лаконичным. Никакого Айриянца он в глаза не видел и продавать дачу не собирался. В связи с переводом на работу в Баку на дачу давно не приезжал. Здесь, в Каспийске, остались его сын и невестка, которые в межсезонье дачей также не пользовались. В результате мошенничества ущерб даче не причинен, и потому никаких претензий у него нет.

Отсутствие ущерба, подчеркнутое в объяснении, является доказательством того, что мы имеем дело с «чистым» мошенничеством.

Теперь осталось «немногое»: установить личность мошенника. По таким преступлениям сложных расследований, как правило, не требуется, это типично сыскное дело. Ориентировка с приметами Айриянца разослана и, надо полагать, рано или поздно обязательно сработает. Однако такая неопределенность со сроками Кунгарова не устраивает, поэтому он и потребовал дальнейших соображений.

Первое, что приходит на ум: автомобиль «Москвич-407» и осведомленность мошенника в отношении именно этой конкретной дачи, — едва ли допустим выбор первой попавшейся, не говоря уже о четырехкратном риске случайной встречи с подлинными хозяевами. А ведь, судя по объяснениям потерпевших, мошенник действовал уверенно: заранее назначал день осмотра, орудовал, видимо, подобранными ключами.

Каждое из этих направлений поиска имеет свои плюсы и минусы.

Наличие у преступника автомашины. Казалось бы, тут есть за что зацепиться. Автомобиль — не документ, в карман не спрячешь; числится его хозяин по учетам ГАИ. Однако владение и управление автомашиной — разные понятия. Среди владельцев «Москвичей-407» схожего с Айриянцем лица в картотеке ГАИ не оказалось. В принципе можно проверить все бакинские автомашины этой марки и опросить их владельцев, но даже при такой затрате сил успех сомнителен. Тут уж приходится соразмерять совершенное преступление со средствами его раскрытия, нелепо использовать дальнобойную артиллерию для уничтожения снайпера.

Выбор дачи и уверенное хозяйничанье на ней. Очевидно, мошенник располагал необходимыми сведениями о владельцах. Хотя бы о том, что они на даче не появятся. И сведения эти псевдо-Айриянц считал вполне достоверными. Откуда он мог их получить? Ответ на этот вопрос «выведет» на преступника, но к кому мне обращаться? Во всяком случае, не к Матвею Павловичу Титаренкову — известному всему городу архитектору. Мошенник едва ли из числа его знакомых.

Так что же все-таки делать? Следовать своему правилу: когда не знаешь, что предпринять, добери информацию. В данном случае можно уточнить кое-что у потерпевших.

Я придвинул телефон, положил рядом описок покупателей дачи, набрал номер и сказал совсем как Айриянц:

— Уважаемый, Зейнал Мамедович? Здравствуйте… — и после необходимого представления: — Вы не обратили внимания, какими ключами открывал Айриянц калитку и дом, сколько их было?

Оказалось: обратил. Ключи находились в одной связке. Их было несколько, но точное количество не помнит.

— Как выглядели комнаты?

— В очень хорошем состоянии, никакого ремонта не требовалось, — вздохнув, ответил Зейнал Мамедович, и я сформулировал вопрос иначе:

— Они выглядели обжитыми или создалось впечатление, что в них давно никто не бывал?

— Вроде бы постоянно там не жили, но на дачи, которыми совершенно не пользуются в зимнее время, она непохожа. — И после небольшой паузы добавил: — Может быть, перед продажей привели в порядок, знаете, чтобы лучше смотрелась.

— Спасибо, Зейнал Мамедович, — сказал я и подумал, что случаи мошенничества предупредить очень трудно вовсе не из-за высокого интеллектуального уровня преступника.

Я переговорил со всеми потерпевшими. Каждый из них внес свою лепту в мое представление о поведении Айриянца, ключах и внутреннем состоянии дома. Теперь я твердо знал: в связке имелось пять ключей, от калитки в заборе, от веранды, двух комнат и кухни с автономным входом; все четыре визита состоялись на прошлой неделе: со вторника по субботу включительно; мошенник не проявлял никакой торопливости, вел себя уверенно, по-хозяйски; в помещении, как видно, поддерживались порядок и чистота, не ощущалось затхлости и холода, кровати были аккуратно застланы.

Дополнительные подробности своего знакомства с Айриянцем рассказал мне потерпевший, подвернувшийся мошеннику на фабрике-кухне. Вечером в ресторане гражданин Тониян волею случая очутился за одним столиком с Айриянцем. Они разговорились, и постепенно Тониян проникся к своему сотрапезнику уважением. В процессе «откровенной и дружеской» беседы выяснилось, что судьба свела их не случайно: один желал расстаться с тем, что с удовольствием приобрел бы второй.

Не знаю, как насчет колоколов судьбы, а вот песни специально для Тонияна прозвучали. Их щедро заказывал Айриянц певцу Жоре и щедро оплачивал, чем безмерно укрепил доверие будущей жертвы. Все остальное проходило, как и в эпизодах с другим потерпевшими: Назначена встреча, дача понравилась, задаток вручен без колебаний. Детали, отличающая данный эпизод: после осмотра дачи Айриянц извлек бутылку коньяка и распил там же вместе с покупателем, так сказать, в стиле завязавшегося знакомства.

— Эту бутылку коньяка Айриянц принес с собой? — спросил я.

— Нет. Он взял ее с веранды. Там, на полу стояло несколько бутылок водки и вина.

— Как он обращался к певцу?

— По имени. Называл его Жориком.

— У вас не создалось впечатления, что они знакомы?

— По-моему, нет. Певца многие по имени называют. И потом разве знакомым платят так дорого?

Из ресторана вы вышли вместе?

— Нет, Айриянц торопился домой, Ему ведь надо было еще добираться до Баку. Да он и объяснил, что продает дачу из-за переезда в Баку, а взамен купит на Апшероне.

В том, что Айриянц живет не здесь, а в Баку, я не сомневался. Но его гастроли в Каспийске состоялись не случайно. И с каким размахом! Целую неделю возил покупателей на чужую дачу как к себе домой. Теперь он у нас, конечно, не появится, и тем не менее искать его надо именно здесь. Искать в смысле установления личности. И еще одно твердое убеждение я вынес из бесед с потерпевшими: псевдо-Айриянц выступал не в одиночку, у него был партнер, оставшийся за кулисами.

Теперь можно к Кунгарову.

— Мошенник разъезжал в автомашине, начал я излагать свои соображения, — но «Москвич» или оформлен на чужое имя, или взят у кого-то напрокат. Вряд ли имеет смысл начинать поиск с повальной проверки всех бакинских владельцев «Москвичей-407».

— Отпадает, отрезал Рат.

Я рассказываю о поведении Айриянца на даче, и Рат соглашается:

— Его навели.

— Это еще не все. Ключи, которыми он пользовался, смахивают на настоящие.

— Вот это номер! — Рат тут же морщится. — Не Титаренков же, в конце концов, сговорился с мошенником.

— Разумеется. Но если ключи настоящие, то кто-то все-таки сговорился. Или мошенник получил их обманом. Во всех случаях нужно уточнить ряд обстоятельств, которые могут быть известны только владельцам дачи.

— Титаренков наверняка бы сам сообщил все, что знает.

— У него здесь сын и невестка. Они, видимо, пользуются дачей в гораздо большей степени, чем отец. А значит, и знают больше. Если уж что-то выяснять, так у них.

— В первую очередь в отношении ключей, — предложил Рат. — Ну ладно, действуй! Только учти: срок — пять дней. Чтоб к воскресенью ты мне Айриянца из-под земли достал.

— Будь сделано, — ответил я шутливой скороговоркой и уже вдогонку услышал привычное: «Ну, ну…».

В конце дня я поднимался по лестнице относительно нового дома, в котором жили молодые Титаренковы.

Из-за двери интересующей меня квартиры ясно слышались голоса:

— Он все шляется? — участливо опросил мужской.

— Как мартовский кот, — весело ответил женский.

— Когда увидимся?

— Послезавтра у меня библиотечный день, приходи пораньше…

Я не собирался подслушивать. Но не я виноват, что некоторые дома теперь такие звукопроницаемые.

Когда я позвонил, за дверью притихли, пошептались и наконец открыли.

Очаровательная пара. Оба щедро расцвечены природой. Она — невысокая блондинка с голубыми, я бы даже сказал, хрустально-голубыми глазами, он — рослый шатен.

— Здравствуйте, — сказал я. — Это квартира Титаренковых?

Женщина, кивнув, обратилась к парню:

— Ну, Саша, до скорой…

Парень оценивающе взглянул на меня и исчез, словно провалился сквозь лестничные пролеты.

Я прошел за хозяйкой в комнату. Должен признаться, со спины она выглядела ничуть не хуже. Брюки приспущенного до бедер покроя и небрежно заправленная кофточка мягко очерчивали фигурку, длинные волосы покачивались в такт легким, неслышным шагам, дополняя общее впечатление эдакой очаровательной пушистости.

Она распахнула балконную дверь и помахала рукой, точь-в-точь как очаровательный котенок с поднятой лапкой из «Веселых картинок». С улицы донесся шум отъезжающего автомобиля.

Наконец она повернулась ко мне, спросила:

— Вы случайно не к Матвею Павловичу? Он полгода как переехал в Баку.

— Нет. Я рассчитывал повидаться с его сыном.

— Ах, с Валей… Муж должен скоро подойти… если, конечно, его не занесет куда-нибудь по дороге.

— Понятно, — улыбнулся я, — приятелей много?

— Хватает. Приятельниц еще больше. — Обиженно поджала губки со следами стершейся помады, но тут же опять просветлела: — Впрочем, мне все равно. — И добавила, как нечто очень важное: — Мы с самого начала решили сохранить личную свободу. Каждый должен жить своими интересами, верно?

— Не знаю. Как-то не задумывался.

Черта с два. Я уверен, что семья без общих интересов, как правило, разваливается. Слава богу, навидался.

— Пока послушайте музыку, — она прибавила громкость в магнитофоне. Новый шейк. Умопомрачительный. Вы танцуете?

— Нет. — И чтобы как-то сгладить резкость, пошутил: — У меня воспаление коленной чашечки.

Хрустальная голубизна ее глаз осталась незамутненной. Она кивнула, как бы принимая к сведению оправдание, и с ногами забралась на широченный угловой диван-кровать.

— Это единственное заболевание, которое отсутствовало у героя Джером Джерома, — по инерции продолжал я. — Помните «Трое в лодке, не считая собаки»?

— Нет, этого я не видела.

Туг я черт знает из какого озорства, видимо, оно проявляется и у инспекторов уголовного розыска, серьезно сказал:

— Ничего, следите за программой, ведь «Четырех танкистов и собаку» повторяли раз пять.

— Что это вы стоите? — опомнилась хозяйка. — Располагайтесь где удобнее. У меня такое предчувствие, что Валентин явится сегодня вовремя.

— Может быть, и вы, простите, не знаю, как вас…

— Жанна.

— Может быть, вы, Жанна, тоже мне сумеете помочь? Дело в том, что на вашей даче целую неделю орудовал преступник…

— А вы откуда знаете? — с интересом спросила она.

— По долгу службы. Я, собственно, из уголовного розыска.

— А я думала, вы из новых Валиных приятелей, — в ее голосе прозвучало разочарование, — Так вы точно из милиции?

— Абсолютно.

Я протянул удостоверение, она мельком глянула в него:

— В натуре вы гораздо лучше.

Меня уже порядком раздражал и нескончаемый шейк, и легкомысленная манера этой девочки-женщины вести беседу, и сигарета, неуклюже торчащая из пухлых губ. Однако меня сюда не звали, и в чужом монастыре своих порядков не устанавливают.

— Вы часто бываете на даче?

— А что мне там делать зимой? Вот Валентин туда таскается. Не знаю зачем, могу только догадываться… — с неожиданной злостью сказала она и тут же осеклась, видимо, вспомнила, откуда я появился. — Во всяком случае, меня это совершенно не интересует. Я же сказала: у нас каждый живет как хочет. Полная свобода.

— Прекрасная штука свобода. За нее борются, а у вас все так мирно уладилось, не удержался я.

— Да, — без тени юмора согласилась Жанна, — у нас получилось. Знаете, по-моему, в наше время ревнуют только дураки, верно? У Тамарки, моей подруги по техникуму, муж настоящий тиран, шагу не дает ступить. Мне ее, бывает, ну просто до слез жалко. А она ничего, терпит. Я бы на ее месте…

— Значит, говорите, Валентин на дачу ездит? — перебил я. — И часто?

— Когда как, по настроению.

— С друзьями, наверное?

— Друзей у него нет, убежденно сказала Жанна. — Я вам говорила о приятелях, с ними и ездит.

— Кстати, этот молодой человек, Саша, тоже из Валиных знакомых?

— Это мой друг. Со своими приятелями Валентин меня не знакомит. Гордиться нечем.

— Муж ваш, кажется, в НИИ работает; ребята там отличные, возразил я.

— Вот именно, — согласилась Жанна. — Только мой их терпеть не может. Они для него маменькины сынки. А по-моему, он им просто завидует.

— Чему же?

Валя без матери вырос, — впервые за время нашего разговора при упоминании мужа в голосе Жанны прозвучала теплая нотка, но тут же исчезла. — Отец его за двоих избаловал, а ему все равно мало. Все считает себя обделенным. Да, — вдруг вспомнила Жанна, — а этот мошенник на нашей даче много заработал? Вы его еще не поймали? Между прочим, Валентин сам хотел узнать подробности в милиции. Он не звонил вам?

— Не звонил. А со своими друзьями вы на даче не бываете?

— Валентин мне ключей не дает.

Она надула губки, как закапризничавший ребенок.

Я собирался выяснить у нее, кто же составляет круг Валиных знакомых, которыми нельзя «гордиться», но не успел.

Хлопнула входная дверь, и в комнате появился Саша.

Так я подумал в первое мгновенье, уж очень вошедший парень напоминал Сашу и ростом и одеждой. Особенно одеждой: та же коричневая замшевая куртка и полосатая сорочка с широким ярким галстуком.

— Прорезался… — безразлично констатировала Жанна.

Так говорят, глядя в окошко, например: «дождь идёт». Я догадался, что это и есть Валентин.

И на него природа не поскупилась: рослый, широкоплечий, с нежным по-девичьи цветом лица, высоким лбом и пунцовыми губами. Правда, губы бантиком в сочетании с аккуратной ямкой на круглом подбородке придавали лицу выражение заносчивое и нерешительное.

Не обращая на меня внимания, как будто кресло, в котором я сидел, пустовало, он подошел вплотную к дивану, резким щелчком выключил магнитофон.

— Сколько раз говорил, что не желаю терпеть твоих друзей в своем доме!

Ого, Валя совсем не так миролюбив, как его супруга. Мне показалось, что он начнет сейчас бодаться, и, судя по всему, было чем.

— Это твой гость, — усмехнулась Жанна, не изменяя полулежачей позы. — Между прочим, из милиции.

Он повернулся ко мне и тоном ниже, но с прежними агрессивными нотками в голосе спросил:

— Чем обязан?

Быстро она его укротила, а мне это удовольствие еще предстоит.

— Не хотел вас беспокоить, Валентин Матвеевич, вызовом. Думал: время позднее, застану дома, выясню кое-какие подробности в отношении дачи. Если помешал, прошу прощения, — я поднялся. — Завтра с утра жду вас в горотделе.

— Для чего я вам понадобился? Таскать себя по милициям из-за какого-то мошенника я не позволю. Хозяин дачи — отец, вот и обращайтесь к нему.

Последняя фраза содержала явный подтекст: «К нему-то вы больше не сунетесь…».

А мне, действительно, незачем беседовать с Титаренковым-старшим, раз он давным-давно на даче не появлялся да и вообще интересующей меня информацией не располагает. Зато Валентин, судя по всему, может оказать существенную помощь в установлении Айриянца. Нужно только преодолеть недружелюбие хозяина, которое могло объясняться не желанием что-то скрыть от уголовного розыска, а нездоровой атмосферой в семье. Поэтому реплику об отце я оставил без внимания и добродушно сказал:

— Зачем же вам таскаться, Валентин Матвеевич? Это же мне надо найти преступника. Я и притащился, жаль, что некстати. Если не возражаете, могу зайти завтра. Сюда или на работу, где вам будет удобнее.

— Чего уж там, раз пришли. — Он снисходительно улыбнулся. — Опрашивайте — отвечаем.

Мы уселись рядышком, и я не заставил себя ждать.

— У кого находились ключи от дачи?

— Никому я их не давал, — немедленно ответил он.

С первого же ответа я почувствовал напряженность собеседника, знакомую по многочисленным допросам. Она возникает чаще всего по двум причинам: боязни проговориться или официальной обстановки. О последней не могло быть и речи. Что же Валентин хочет утаить? Уж не передачу ли кому-то ключей, ведь мой вопрос можно было понять и так.

— Я имею в виду вашу семью. Значит, у вас?.. — уточнил я.

— Ах, в этом смысле… У меня и у отца. У каждого по связке. Они одинаковые.

— Можно взглянуть на вашу?

— Да, конечно, но ключи у меня на работе, в сейфе. Чтобы каждый раз не таскать с собой.

— Куда? — невинно спросил я, а Жанна прыснула смехом.

Он недовольно покосился в ее сторону:

— Ну… изредка приходится бывать на даче. Какой-то присмотр все-таки нужен круглый год, а у отца нет времени. Обычно я езжу прямо с работы. Оттуда гораздо ближе, чем из дома. Поэтому держу ключи там. А какое все это имеет значение? — опять начиная раздражаться, опросил он.

— Мне нужно найти преступника. Без вашей помощи это сделать нелегко.

— Я-то тут при чем?

— Вы же говорите, что присматривали за дачей. Кто же, кроме вас, подскажет мне, почему преступник выбрал именно вашу, каким образом туда проник и избежал встречи с вами?

— Какая же связь между мной и преступником? Вы позволяете себе намекать…

— Отнюдь, — перебил я. — Даже мысли такой не допускаю. И все-таки какая-то связь существует. Подумайте сами, целую неделю посторонний человек распоряжался на даче, как на своей собственной. Ежедневно привозил покупателей, а с одним из них даже «обмыл» сделку, там же, на свежем воздухе. Кстати, вы не заметили пропажи бутылки коньяка?

— Коньяков я там не держу.

— Был там коньяк. Значит, не ваш.

— Он, наверное, с собой привез.

— Нет. Взял с веранды, где стояло еще несколько бутылок, — объяснил я.

Вмешалась Жанна:

— Ох, Валька, влетит же тебе, если отец узнает, во что ты дачу превратил.

— Не мели чушь! Ты-то ведь знаешь, что я всю неделю был в командировке… — огрызнулся он и тут же умолк.

Проговорился. О командировке я действительно не знал. Но зачем ему понадобилось скрывать от меня свое отсутствие? Наоборот, логично было бы сразу заявить мне: «Когда Айриянц торговал нашей дачей, меня в Каспийске не было, поэтому он и чувствовал себя вольготно, поэтому и хозяйничал безнаказанно». Теперь и гадать нечего. Оставил он ключи кому-то, уж не самому ли Айриянцу? Нет, мысли о сговоре Валентина с мошенником я по-прежнему не допускал. Скорее всего покрывает своего приятеля или приятельницу, а вот те-то могли и с Айриянцем договориться.

— Вот видите, — сказал я Жанне, — все эти чудеса с бутылками, гостями и торговлей творились на даче в отсутствии Валентина Матвеевича. — И снова обратился к нему: — А после возвращения из командировки вы там побывали?

Он поерзал в кресле, ответил:

— Я заезжал туда на днях.

— Вспомните, пожалуйста, поточнее…

— Если вам это важно… Что у нас сегодня?..

— Среда, — подсказал я.

Он начал что-то бормотать, смешно прикидывая на пальцах.

Я решил избавить его от мучительных раздумий: врать или не врать?

— Айриянц закончил торговлю в субботу, а с понедельника дачу осаждали обманутые граждане. Они надеялись без нашей помощи поймать мошенника.

— Да, да, — упавшим голосом сказал он, — значит, в минувшее воскресенье.

Тут опять вмешалась Жанна:

— Хорош, нечего сказать. Мог бы домой сначала заехать.

На этот раз он не огрызался. Сделал вид, что реплики не слышал. Надо полагать, он сейчас жалеет, что не воспользовался моим предложением перенести нашу милую беседу на завтра, без такого опасного комментатора. Однако меня не интересовала степень привязанности Валентина Матвеевича к семейному очагу. Настораживало, как он умудрился, едва вернувшись в выходной день из командировки, попасть на дачу. Ведь ключи-то якобы находились в рабочем сейфе.

К моему удивлению, именно на этот, казавшийся таким щекотливым, вопрос он ответил без запинки:

— Прямо с поезда я заехал в такси на работу, вы же знаете, от вокзала до института рукой подать. Положил в сейф служебные бумаги, которые брал в командировку. Я всегда так поступаю, чтобы ни одного дня не держать их дома. Если сомневаетесь, вахтер и дежурный сотрудник могут подтвердить.

Я не сомневался. Если парень, еще не научившийся лгать, говорит правду, это сразу видно. Не стал задавать и бестактный вопрос: «Что за срочность была в поездке на дачу?» Он мог назвать тысячу и один повод. К тому же здесь присутствовала его жена, и не мне усугублять их отношения, и так достаточно сложные.

— На даче вы не обнаружили ничего подозрительного, что могло навести на мысль о появлении посторонних за время вашего отсутствия?

— Нет. Все было, как обычно. Может быть, я не обратил внимания.

— Возможно. Особенно если пробыли там недолго.

— До часа ночи, — бесстрастно сообщила Жанна, но в хрустале ее глаз вспыхнули искры. — С лягушками в прятки играл?

— Когда и зачем я бываю на даче, никого не касается! — выкрикнул Валентин.

— И Матвея Павловича? — ехидно уточнила Жанна.

У меня тоже язык чесался. Я бы с удовольствием выложил Валентину, что думаю о нем и о его отце. «Матвея Павловича Титаренкова знают все здешние жители. Он своим трудом и фантазией создавал Каспийск— юный наш комсомольский город. А ты непохож на созидателя. Ты и семьи-то собственной толком создать не сумел. Твоих фантазий пока хватает только на укрывательство преступника. Брось ломать дурочку, мальчик, и выкладывай, кто из твоих знакомых Айриянца на дачу навел!»

Ничего подобного я, естественно, не сказал и «ломал дурочку» сам.

— Теперь ясно, выбор Айриянцем дачи объясняется вашим отъездом в командировку. Ключи же лежали в сейфе…

— Да, — без энтузиазма подтвердил он.

— Ведь никто не мог их оттуда взять? — продолжал я в полувопросительном тоне.

Он посмотрел на меня как на идиота:

— Конечно.

— Значит, мошенник использовал отмычки.

Увы, я уже научился лгать правдоподобно. Для тех, кто захочет бросить в меня камень, я припас оправдание: ведь лгут же артисты, называя себя королями или разбойниками, объясняясь в любви или ненависти… Я тоже веду свою роль — сыщика.

Валентин Матвеевич обрадованно закивал и даже поинтересовался:

— Как вы думаете, откуда он мог знать о моей командировке?

Это мне уже не нравится. «Ломать дурочку» я могу и без посторонней помощи.

— Все мошенники — телепаты. Они мигом отличают дурака от умного, образованного от невежды, серьезного от легкомысленного. А ведь это гораздо сложнее, чем узнать об отъезде в командировку Валентина Матвеевича Титаренкова. Помните, Гамлет объяснял придворным, что познать человеческую душу ничуть не легче, чем выучиться играть на флейте?

— Говорят, труднее всего научиться на скрипке, поправила Шекспира Жанна.

Я встал.

— Извините за беспокойство и спасибо за помощь.

Едва мы вышли в прихожую, Валентин Матвеевич конфиденциально сообщил мне:

— Непроходимая дура.

«Скорее невежда, но никак не глупая», — подумал я и еще подумал, что «полная свобода» супругов, видимо, допускает такого рода откровения с посторонним человеком.

— О сложности отмычек можно судить, взглянув на ключи, — сказал я. — Подъеду к вам завтра в институт, покажете мне вашу связку. Не возражаете?

Он впервые посмотрел мне прямо в глаза. Видимо, хотел убедиться в моей искренности. И убедился. Да и как не убедиться парню с его-то жизненным опытом, когда я и сам в это мгновенье ощущал себя добросовестным, но недалеким служакой. У артистов это называется «войти в роль», а как у сыщиков — не знаю.

— Я могу привезти их вам в отдел, — с готовностью предложил он.

Так бы с самого начала… Но сейчас такой вариант меня не устраивает.

— Я не знаю заранее, как сложится завтрашний день. Есть другие дела, есть начальство. Давайте-ка лучше предварительно созвонимся. Вы до какого часа на работе?

— До пяти.

— Я вам обязательно позвоню, договорились?

Я записал номер служебного телефона Валентина Матвеевича и распрощался.

2

Потерпевшие видели не отмычки, а связку ключей. После беседы с Валентином Титаренковым я уверен — ту самую, якобы лежавшую в сейфе. Почему же вчера я не уличил его во лжи, почему не опросил напрямик, кому он отдал ключи перед отъездом в командировку? Чего ради вступать с двадцатитрехлетним парнем в психологическую дуэль, когда уверен, что он не принимал участия в преступлении? Объяснить бы просто: «Валентин, кто-то воспользовался твоей доверчивостью, но стоит тебе сказать правду, и мы легко найдем преступника. Ты человек с высшим образованием и должен понимать, как важен для общества правопорядок. Ведь это только, на первый взгляд кажется, что мошенник обвел вокруг пальца незадачливых граждан, а государству, всем остальным вреда не причинил. Общество не может остаться равнодушным, когда наносится ущерб любому из его членов. Такое равнодушие в конечном счете привело бы к беззаконию и произволу». Я ничего подобного не сказал, потому что понял: у Валентина есть веские причины скрывать истину. Он превратил дачу, мягко говоря, в веселый загородный домик. Тот, кому он передал ключи,<в случае разоблачения мог «вынести сор» из избы, то есть из дачи, а это грозит Вале неприятностями и в институте, и с отцом. Поэтому на добровольных началах у него немногое узнаешь. Другое дело, если ему придется сказать правду. Я надеялся, что мне удастся поставить его в такую ситуацию. А пока решил потянуть за другую ниточку.

Жорик Айресов — певец из ресторана фабрики-кухни. Именно его щедро одаривал Айриянц. Они могли быть между собой знакомы. Значит, нужно выяснить, так ли это.

Но прежде необходимо познакомиться с самим Жориком. Для начала — заочно.

Прямо из дома я заехал в министерство и навел справку. Вот она лежит сейчас передо мной: бланк, пересеченный черной диагональю. Жирная линия словно бы зачеркивает прошлое, в котором была судимость за карманные кражи в трамваях, автобусах, магазинах; если хочешь, живи по-новому! Вроде бы захотел… Освободился три года назад, работает, ни в чем дурном не замешан. И дай бог! Мне вовсе не обязательно, чтобы партнером Айриянца оказался именно он. Настоящего виновника я все равно найду.

Но судимость все же настораживает. Ведь как подучилось: едва потянул за «ниточку», заинтересовался, что за личность этот певец Жорик, и, на тебе, оказывается судим. Теперь вариант с непосредственным обращением к Апресову отпадает. Интересующие меня вопросы: знаком ли он с Айриянцем и Валентином, придется выяснять окольными путями. Пойду обедать сегодня на фабрику-кухню.

Незадолго до обеденного перерыва позвонил Кунгаров, буркнул:

— Зайди.

Обычно он к своим инспекторам заглядывает сам, а если уж вызывает, то всех вместе на совещание или летучку. Когда же вызов персональный, да еще таким тоном, одно из двух: либо чем-то расстроен, либо недоволен тобой лично.

В данном случае оказалось и то и другое.

— Звонили из горисполкома. Видно, сынок пожаловался папаше, а тот своему прежнему начальству. Не можешь поладить с сопляком, а мне выслушивать из-за тебя всякие упреки.

Я не перебивал Рата. Когда он сердит, ему надо дать возможность высказаться. Я только присел и закурил, чтобы не начать злиться самому.

— …Мол, не можете найти преступника, — продолжал Рат, — и прикрываетесь активностью в отношении абсолютно непричастного человека. И так далее в том же духе.

Я пожал плечами и протянул Рату пачку сигарет.

— Что ты мне суешь, как конфету барышне?!

Однако сигарету все-таки взял и тут же принялся ее портить: не затягиваясь, обдал меня облаком дыма.

— Ты же сам утверждал: в причастность младшего Титаренкова не веришь. Чем ты его допек?

— Это тебя по телефону допекли. Сочувствую. Но что мне делать прикажешь? Ждать, пока ориентировка сработает или Айриянц с повинной явится? А может быть, вообще работать по принципу: нас не тронь, и мы не тронем?

— Ты по существу давай, — уже не так воинственно предложил Рат.

— По существу, Валентин Титаренков превратил отцовскую дачу в злачное местечко, уезжая в командировку, ключи от дачи передал черт знает кому, а говорить правду не хочет, врет, что они лежат в сейфе в институте…

— Так, может быть, Айриянц с ним договорился?

— Нет. По-прежнему считаю: нет. Или Айриянц его облапошил, или кто-то сыграл роль посредника. В обоих случаях Титаренков заранее не знал о готовящейся махинации. Если бы знал, ключи не отдал бы. Он, конечно, не сахар, но до преступника ему далеко.

— А сейчас, по-твоему, ему все известно?

— Над этим вопросом я тоже задумывался, но к однозначному мнению пока не пришел. Или он был поставлен перед фактом и тогда уже посвящен в подробности, или сам догадался. Одно ясно: он чего-то боится, поэтому разоблачение мошенника не в его интересах. Возможно, пугает огласка «дачных похождений», а может, есть и более веские причины. То ли от Айриянца, то ли от третьего лица попал в какую-то зависимость…

— Денежную?.. — предположил Рат.

— Едва ли он нуждается. Детей нет, зарабатывают с женой прилично, да и отец наверняка помогает. Единственный сын.

— Ошибаешься. «Единственным» чаще всего и не хватает.

— Видел бы ты, как я его вчера обхаживал, только что сопли не утирал. А он все равно жаловаться…

— Решил принять контрмеры, значит, горячо, — сказал Рат. — Верно ты его зацепил. Отец, ты же знаешь, порядочный человек; наплел, наверное, ему с три короба… Вот что, накатай служебную записку на мое имя, на всякий случай…

— He-а. Когда все станет ясно, тогда и напишу.

— Упрямый ты, — опять запыхтел сигаретой Рат.

— Да и некогда мне писаниной заниматься. Сам же пять дней дал. Вот за неисполнение задания в срок готов любую объяснительную писать.

— Ну, ну… — согласился Рат. — А действительно уложишься?

— Уложусь.

— Тогда топай. — И совсем миролюбиво закончил: — Я сегодня буду в исполкоме, сам объясню ситуацию.

От Кунгарова я направился на фабрику-кухню. Она находится на порядочном расстоянии от юротдела, и потому мы там редко обедаем. Сегодня это обстоятельство меня особенно устраивает, меньше вероятности, что кто-нибудь в самый неподходящий момент вдруг скажет: «Здравствуйте, товарищ капитан, как здоровье, как семья?»

Время обеденного перерыва для большинства учреждений на исходе, в огромном зале малолюдно. Хотя ресторан днем превращается в столовую, посетителей обслуживают официантки. Ищу глазами свою знакомую, Марину, чтобы выбрать столик наверняка, не пересаживаться потом в «зону» ее обслуживания. По графику она должна работать сегодня в первую смену.

Мне не повезло. Марины в столовой не было: или заболела, или поменялась сменами. Но необоснованная жалоба Валентина Титаренкова словно прибавила мне энергии. Так и не пообедав — а готовят здесь хорошо, — я поехал к Марине домой.

Оказывается, сын у нее заболел, насморк, температура. Тот самый паренек, которого мы с Аллочкой — инспектором детской комнаты, в прошлом году из преступной компании вытащить успели, в последний момент.

Я борща тут наварила, никогда такого не ели, — предложила хозяйка.

— Адмиральский? — пошутил я, но попробовать стоически отказался. — Ищу одного типа. Он у вас в ресторане появлялся. На прошлой неделе. А может, и раньше заглядывал.

Я старательно описал предполагаемую внешность Айриянца, но Марина такого не помнила. Зато она мигом узнала Валентина Титаренкова, стоило мне только набросать его портрет.

— Часто у нас бывает. Развязный такой. С музыкантами якшается, с Жориком, певцом, друг-приятель. Девочки наши некоторые с ними на дачу шлендали. Жорку даже администратор предупреждал, чтоб девчонкам головы не задурял, потому как на работе находятся. Тогда они с приятелем энтим, с дачей, за гостьями ударять стали. Правда, последнее время соловей наш поостыл к бабонькам, вроде бы жениться собрался. Жорик, он осторожный. Раз надумал жениться, видать, не хочет, чтоб о нем дурное болтали. А ваш знакомый на каждую юбку глаза лупит. И ко мне подбивался, но я его быстро наладила. «Я хоть и безмужняя, — сказала, — да одного постоянного имею, и мужик он покрепче тебя во всех смыслах; если шибанет ненароком, всю остальную жизнь о бабах только мечтать будешь». Так я его и отшила.

— И правильно сделали, — весело сказал я.

Цепочка вроде бы замкнулась. Я почти уверен: Валентин оставил ключи своему напарнику по «дачным вылазкам», а Жорик за соответствующее вознаграждение стал участником махинации, так сказать, невидимым, на то и осторожный он человек. В работе уголовного розыска многое держится на «почти уверенности», абсолютная должна появиться у следователя и получить юридическое закрепление в суде.

— Вот еще что, — сказала Марина, — девочки наши болтают, будто отец этого шалопая большая шишка. Не знаю уж, правда или нет.

— Отец действительно очень уважаемый человек. Да и вы его, наверное, знаете. Титаренков, бывший архитектор Каспийска.

— Матвей Павлыч?! — всплеснула руками Марина. — То ж золотой человек.

Любопытство сменяется искренним состраданием.

— И Матвею Павлычу с сыном не повезло, — вздохнула она. — Надо же, целый город поднял, а сына не сумел. Рано он без жены остался, совсем уж больную сюда привез. Не помогло ей солнышко наше, уж поздно было. А без матери, видать, как и без отца, трудно дети людьми становятся. Неужели серьезное что натворил?

— Вы неверно меня поняли, никакого преступления Валентин не совершал, — объяснил я. — Наоборот, кто-то воспользовался его доверчивостью и легкомыслием. Вот того я должен найти. Ну и сыну Титаренкова, я вижу, без внушения не обойтись. Что ж он, в самом деле, павианам подражает…

Марина расхохоталась, а я и хотел, чтобы наш разговор закончился в шутливом духе: надо было разрушить ее впечатление о моей заинтересованности младшим Титаренковым. Я по-прежнему надеялся, что ничего серьезного он действительно не натворил, а поэтому именно мне, сотруднику милиции, защитнику «жизни, здоровья и достоинства граждан», следовало проявлять максимум осторожности, чтобы не бросить тень на гражданское достоинство Валентина Титаренкова, которое я призван защищать. Разумеется, в известных пределах, поскольку его нравственный облик не вызывает симпатий и тут уж не мне, а ему нести за это моральную ответственность.

Вернувшись в горотдел, я позвонил в институт; И в этот момент опять вспомнил о несправедливой жалобе. «Ай да Валя, ай да молодец, — думал я, набирая номер его служебного телефона. — Прикрыл ты своей персоной преступника».

В трубке его голос:

— Слушаю.

Тон, каким он разговаривает, соответствует выражению его лица: заносчивому и в то же время нерешительному.

— Здравствуйте, Валентин Матвеевич! Звоню, как договорились. Да, да, это я опять беспокою. К пяти подъеду. За квартал на противоположной стороне, «Волга», два нуля тридцать четыре. Ключи, пожалуйста, не забудьте.

Поначалу он растерялся, не ожидал, видимо, моего звонка, решил, что отстал уголовный розыск, будет искать без его помощи, а там найдет ли и когда… А потом взял себя в руки, даже пошутить изволил: «Серая в яблоках?» Это он про «Волгу».

Разжился наш уголовный розыск новой автомашиной. В прежней «Победе» хоть и стучало мощное сердце — двигатель с грузовика, — дряхлое тело не желало подчиняться его ритму; корпус вибрировал и дребезжал так, что порой казалось: вот, сию минуту рассыплется.

Час «пик» в разгаре. На улицах заметно прибавилось людей и машин. Особенно резво снуют таксомоторы и «Жигулята». Не знаю, отчего и когда возник антагонизм между автопрофессионалом и автолюбителем, но еще относительно недавно он носил скрытый характер. Личные «Победы», ЗИМы, «Москвичи» не выделялись из общей массы, как нашкодившие школьники, старательно прятались под единой униформой. Теперь, когда нашествие ВАЗов всех цветов радуги захлестнуло даже небольшой Каспийск и каждый из них словно отмечен печатью собственника-индивидуалиста, дух соперничества между профессионалом и любителем достиг степени парадоксальной непримиримости. Иной раз едешь в такси и диву даешься: кроет шеф «Жигулят» на чем свет стоит, а потом вдруг выясняется, что он и сам владелец одного из них. Однажды я не выдержал, спросил: «А когда в своей ездите, небось таксистов ругаете?» — «Еще как, — серьезно ответил он, — за их пронырливость нахальную».

Я приехал за несколько минут до обусловленного времени.

Научно-исследовательский институт рыбного хозяйства. Хотелось бы мне знать, Валентин Матвеевич, в нем-то хоть вы чем-то полезным занимаетесь? Если да, если вы здесь настоящий, значит, остальное — вопрос времени. Через пару лет станете «не мальчиком, но мужем» во всех отношениях. Если же нет… Тогда жаль мне вашего отца, хоть и не близко знакомый он мне человек, а больно мне за него. А вы его наверняка любите. По-своему. Главное, поменьше, чем себя. Иначе бы его не теребили, сто раз подумали: стоит или не стоит лишний раз волновать… А вы наоборот: норовите за его авторитет спрятаться. Заварили сами, а расхлебывай папа…

Между тем из института хлынул людской поток. Преимущество явно за ровесниками Валентина. Только его самого пока не видно.

Четверть шестого. Двери в подъезде распахиваются все реже и реже. Подожду, я терпеливый. Я только девушек в свое время не любил дожидаться. Жена мне этого до сих пор забыть не может.

Появился наконец. Идет не спеша, хотя машину давно заметил. Что поделаешь, на свидания со мной уже многие не торопятся.

— Присаживайтесь, — не выходя из машины, приоткрываю правую дверцу.

Он садится рядом, ерзает, искоса поглядывает на меня, видимо, пытается определить, знаю ли я о его «доносе».

— Вот ключи..

Я беру связку как будто не в первый раз, наслушался потерпевших. Два ажурных плоских ключа от комнат, один — к висячему замку и еще два — к внутренним, обычные железные болванки.

Включаю зажигание, и «Волга» плавно трогается с места. Делаю вид, что не замечаю удивленного взгляда Валентина. Спрашивай, не спрашивай, а из машины не выскочишь. Придется тебе совершить небольшое путешествие в моем обществе.

Наконец он не выдерживает:

— Хотите подвезти меня домой?

— На дачу. Надо же и мне взглянуть на нее, так лучше в вашем присутствии, верно?

Он не ответил. Я решил, что возражений не будет, но ошибся. Он просто обдумывал линию поведения и после продолжительной паузы сказал, веско подчеркивая каждое слово:

— Вы собираетесь произвести у нас обыск?

— Нет, конечно. Я собираюсь осмотреть место происшествия. С вашего согласия.

— Я вам никакого согласия не давал! — чуть не захлебываясь, выкрикнул он.

На осмотр места происшествия мне ничьих согласий не требуется. Сотрудник уголовного розыска уполномочен на то государством. Но в данном случае дача меня вовсе не интересовала, и так ясно, что Айриянц не срывал замки и не отжимал двери. Этой поездкой в компании Валентина я преследовал иные цели: хотел проверить обоснованность предположений о возможном сообщнике Айриянца и создать ситуацию, в которой Валентин расскажет правду или начнет действовать и «выведет» меня на своего дружка. Моему плану не хватало деталей, но противник не бог весть какой, и я надеялся на импровизацию. А пока мне нужно было, не прибегая к официальным разъяснениям, вынудить своего спутника остаться в моем обществе. Когда известны «болевые точки» противоборствующей стороны, добиться необходимого результата не так уж сложно, и я решил «нажать» на главную из них.

Я резко затормозил. Машина стала, словно уткнувшись в невидимую стену, и только мягко покачивалась на рессорах.

— Ну вот что, — спокойно сказал я. — Предлагаю на выбор: или сейчас же к Матвею Павловичу — у него-то я получу разрешение, — или не будем терять время.

Он издает что-то нечленораздельное. Нет, не выйдет. Ты мне ответишь ясно и недвусмысленно.

— Не слышал, — вопросительно сказал я.

Валентин Матвеевич демонстративно от меня отвернулся, но ответил отчетливо:

— Едем на дачу.

Зато потом он, по-прежнему не поворачиваясь ко мне, отвел душу в длинном монологе:

— Какой-то мошенник кого-то обманул, и начинается непонятная возня вокруг да около… Это вместо того, чтобы искать преступника:.. Того и след давно простыл, а его якобы ищут… Ищут там, где найти невозможно. Как в бородатом анекдоте про пьяного: ползает тот на четвереньках под фонарным столбом, чего-то ищет… Что потерял? Деньги. Где? Там. А почему здесь ищешь? А здесь светло…

Подогрев себя таким образом и убедившись, что обращение к третьему лицу, как бы к публике, оказалось неэффективным, Валентин Матвеевич изменил тактику.

— Вы неискренний человек. Все что-то крутите, хитрите. Хотели взглянуть на ключи, а теперь везете черт знает зачем, отнимаете уйму времени. Почему вчера не сказали прямо: поедем на дачу, нужно там что-то посмотреть? К чему эта комедия?

Прямое обращение требует ответа.

— Договариваясь с вами, я действительно думал только о ключах. Но со вчерашнего дня я не сидел сложа руки.

«Как и ты, впрочем», — едва не добавил я. Хорошо, что удержался. Зачем этому типу знать, что жалоба сработала, хотя и не совсем так, как ему хотелось бы.

Я впервые мысленно назвал его типом. Он нравится мне все меньше и меньше. Какая-то смесь эгоизма и трусливой наглости. Если так пойдет дальше, не поручусь… Стоп. Тревожный симптом. Кажется, я становлюсь необъективным. А он жует резинку и, видимо, раздумывает: что бы такое я мог узнать со вчерашнего дня?

Дорога свернула к морю. За дачным массивом Каспия пока не видно, но его близость уже ощущается. Неповторимый аромат побеждает запах бензина, нагретого металла и табака.

Машина поднимается на пригорок. Заборы, домишки, деревья проваливаются вниз, и глазам открывается бескрайняя водная гладь. Сейчас, в безветрие, она величаво-спокойна, дышит мерно и глубоко.

Я родился и вырос у моря. Беспомощным щенком барахтался в нем в детстве, соперничал с ним в юности, терпел поражения и одерживал победы и до сих пор так и не смог к нему привыкнуть. Каждая новая, даже мимолетная, встреча волнует меня, как безответно влюбленного мальчишку, и вызывает противоречивое чувство щемящей радости, будто вижу впервые и в последний раз.

Я услышал приглушенный смешок и вспомнил о своем спутнике, Он откинулся В угол сиденья и с ироническим любопытством поглядывал на меня.

— Что вас рассмешило? — поинтересовался я.

— Ничего особенного. Просто я подумал… Вы так странно смотрели на море… Наверное, пишете стихи втайне от своих милицейских коллег?

— Да, поэмы.

Тон у меня поневоле получился злым, хотя вопрос о стихах не мог задеть моего самолюбия. Стихов я никогда не писал. Стихи сочиняет наш замполит Фаиль Мухаметдинов и регулярно публикует их в горотдельской стенгазете. Меня обозлило другое: насмешка обывателя, подсмотревшего у своего ближнего какую-то непосредственную и потому предосудительную реакцию. Я давно заметил: обыватели — самые ревностные защитники внешних норм поведения. Больше всего их шокирует непосредственность. Помню, как несколько лет назад пожилая сотрудница паспортного стола иронически выговаривала мне: «Видела вас сегодня на улице. Инспектор уголовного розыска и ест мороженое…».

— Куда теперь?.. — опросил я.

— За пионерлагерем сверните налево и до конца дороги.

Проулок привел нас к месту назначения. Невысокий каменный заборчик закрывал участок И дом только с фасада, с остальных сторон — железные столбики, обтянутые проволокой.

— Этот замок обыкновенным гвоздем открыть можно, — сказал Валентин Матвеевич, распахивая калитку.

— В замке остались бы царапины, — сказал я.

— И вы сумеете их обнаружить?

— Если возникнет такая необходимость.

— Да, да, я читал. У милиции высокая техническая оснащенность. Задаю вопросы, как Простофиля Уотсон мудрому Холмсу.

— Действительно, совершенно никчемные вопросы. Мошенник открывал ключом, а не гвоздем.

— Ну это еще бабушка надвое сказала, что там могло кому померещиться.

— Конечно, — согласился я. — Покупателям могло даже показаться, что они входили в калитку, а на самом деле им приходилось лезть через забор.

Переговариваясь таким образом, мы прошли по узкой дорожке, обсаженной кустами легустры, к небольшому дому. Широкие окна веранды, свободные от обычной «решетки» деревянных переплетов, яркие, со вкусом подобранные цвета раскраски придавали домику воздушность.

Валентин щелкнул замком, и мы вошли внутрь. Сразу запахло алкоголем, как в бакинском дегустационном баре марочных вин. Впрочем, неудивительно. В батарее опорожненных бутылок, стоявших на полу веранды, на дне оставалось незначительное количество жидкости.

— Это те самые, что появились без вашего ведома? — спросил я, подняв одну из бутылок. Не первую попавшуюся, а ту, что меня заинтересовала чернильным штампом на этикетке.

— Это мои, — с вызовом ответил он. — Сухой закон как будто еще не принят.

— Правильно, но меня интересует не содержимое, а сама бутылка.

Моя постоянная готовность формально согласиться с любой его репликой, видно, очень раздражала Валентина, но я не испытывал по этому поводу угрызений совести. Он всеми силами пытается помешать мне обнаружить преступника, и потому пусть себе бесится. Его раздражение входило в мои планы. Я нарочно долго изучал бутылку, хотя сразу понял, как мне повезло.

Он опять не удержался от насмешливо-покровительственного тона:

— Думаете, преступник оставил вам отпечатки пальцев?

— Нет. Наша фабрика-кухня оставила свой штамп.

Я прочитал вслух:

— «Каспийский трест ресторанов и кафе, фабрика-кухня городского Дворца культуры».

Это была такая деталь, ради которой действительно стоило сюда тащиться. Нежданно-негаданно я получил веское основание для своих импровизаций, теперь уж они наверняка будут выглядеть убедительными. Валентин явно смешался, даже потянулся за бутылкой, потом неуверенно предположил:

— Возможно, ее и в самом деле привез этот…

— Айриянц, — подсказал я.

— Ну да.

— Но вы же сказали: это ваши?

— Ошибся. Не могу же я точно знать, какие мои, какие чужие… Запоминать их, что ли?

— Не удивляйтесь моей дотошности, эта бутылка со штампом кое-что уточняет, — объяснил я. — Водку можно купить в магазине, а купили в ресторане, верно? Рассуждаем дальше: на фабрике-кухне Дворца культуры продажа спиртных напитков «на вынос» практически исключается, там насчет этого очень строго, не то что в других ресторанах и забегаловках. Такую услугу могли оказать только хорошо знакомому человеку, который не подведет. Если бы ее купили вы…

— Я же сказал: не моя.

— Или кто-нибудь из ваших друзей, — как бы между прочим вставил я, но он опять решительно перебил:

— Нет, нет.

— Остается Айриянц.

— Наверняка он.

«Уже и наверняка, — подумал я, — лишь бы от дружка подозрения отвести. Посмотрим, как ты дальше запоешь».

— В том-то и дело, — продолжал я. — Отсюда вывод: Айриянц побывал в ресторане фабрики-кухни, и там его кто-то хорошо знает.

Парень смотрел на меня как зачарованный. Кажется, я действительно поразил его воображение. И впрямь как Холмс наивного доктора своим дедуктивным методом.

— Вот что, Валентин Матвеевич, вы распишитесь на наклейке в подтверждение, что я изъял у вас именно эту бутылку. Она понадобится.

Он как во сне, замедленными движениями взял у меня авторучку и старательно вывел свою подпись: витиеватую и длинную.

Бутылка, не говоря уж о подписи на ней, нужна была мне как прошлогодний снег. Штамп просто подтверждал уже полученные мной сведения. Не более. А к Айриянцу бутылка скорее всего не имела никакого отношения. Жорик мог привезти ее на дачу когда угодно, может быть, к возвращению Валентина из командировки, а в воскресенье мошенника и след простыл. Сценку я разыграл специально для Валентина Матвеевича. Хотел убедить его, что розыск идет по верному пути, и самому лишний раз убедиться в этом. Не окажись здесь бутылки со штампом, пришлось бы искать другой повод, но цейтнотную ситуацию для Титаренкова я все равно бы создал.

— А комнаты смотреть будете? — вдруг спросил он.

— Зачем? Здесь, на веранде, гораздо светлее, и я нашел то, что искал. Наперекор вашему бородатому анекдоту, — улыбнулся я. — Давайте-ка выйдем на свежий воздух.

Небо быстро темнело. Начали появляться звезды. Зимой сумерек здесь не бывает.

«Если все пойдет гладко, еще сегодня установлю мошенника. Тогда завтра Рат получит его тепленьким».

Подумав об этом, я словно услышал одобрительное кунгаровское «ну, ну…». Но пока рядом находился не Кунгаров, не союзник и друг, и даже не просто незаинтересованный свидетель. И я только начал спектакль, в котором Валентину Титаренкову тоже предстояло сыграть роль.

— Мне пришла еще одна идея, — радостно сообщил я. — Вот что значит подышать свежим воздухом. Вспомнил я про одного парня, он на фабрике-кухне в ресторанном оркестре подвизается. Может, он-то и навел мошенника на вашу дачу.

У Валентина лицо перекосилось, словно от зубной боли.

— В ресторане много людей работает… Вам, конечно, виднее, — с трудом выдавил он.

— Правильно. Нужна тщательная проверка. Завтра же с утра примусь за ресторан.

Моя бодрость Валентина Матвеевича не зажигает. Он плетется к машине, как сомнамбула.

На обратном пути мы долго ехали молча. Валентин Матвеевич жевал свою резинку, что-то сосредоточенно обдумывал. Во всяком случае, мне бы очень того хотелось. Он должен принять решение, и я ему не мешал. Вот только какое решение он примет? Спектакль спектаклем, но помимо сцены я оставил ему запасной выход: именно сейчас он мог рассказать правду.

Наконец он заговорил, и я ушам своим не поверил: к нему вернулся прежний покровительственно-насмешливый тон.

— Неблагодарная у вас работа. Ищете, с ног сбиваетесь, а цена всему делу две копейки.

— Две тысячи, уточнил я.

Все равно. Еще понимаю, убили бы там кого или ограбили, а эти же сами, своими руками деньги выложили… Дачи им, видишь ли, захотелось…

«А тебе разве нет?.. Только в отличие от них да от твоего отца у тебя на нее ни морального права, ни материальных возможностей пока не имеется», — подумал я.

— Ну поймаете вы мошенника, — . продолжал он, — ну вернете растяпам их деньги… две копейки цена всему этому. Вон у нас, в рыбном производстве, по бесхозяйственности, по глупости новое оборудование под дождем простаивает, сложнейшая модель ЭВМ зарплату обсчитывает, да что там говорить, сотни тысяч, наверное, в трубу вылетают… А вы с мелким жульем, как Дон-Кихот с ветряными мельницами, сражаетесь…

— Заманчиво у вас получается: раз кто-то безобразничает в крупном масштабе, значит, всем желающим можно шкодить по маленькой. Вы уж меня извините, мелкая это философия. Две копейки ей цена, по-вашему выражаясь.

Вот и поговорили. В темноте мне не видно выражения его лица, но, судя по голосу, он восстановил душевное равновесие.

«С чего это он опять распетушился, будто и не было недавней растерянности? — думал я, искоса поглядывая на расплывчатый в полумраке профиль. — Скорее всего принял решение, а оно всегда придает уверенность. Кроме того, наверняка считает себя абсолютно информированным, и это тоже немаловажно, говорят же англичане: „Кто предупрежден — тот вооружен“.

Мы въехали в город. Я посмотрел на часы.

— Начало девятого. Вы практически дома. А я — машину в отдел и бегом на автобус. До Баку еще сорок минут трубить…

— Я же сказал, неблагодарная работа, — усмехнулся он.

Выйдя из автомобиля, он нагнулся к приоткрытой дверце, спросил:

— Я вам еще понадоблюсь?

— Надеюсь, нет.

— Тогда бывайте. — И, едва сдерживая радость от нашего расставания, он расчувствовался настолько, что добавил: — Не обижайтесь, если что не так.

„Шагай, шагай, — проворчал я, нажимая педаль акселератора. — Как бы ты на меня не обиделся…“.

Я не заезжал в отдел, чтобы не терять времени. Решил исключить всякие случайности. Ведущему спектакль положено приходить за кулисы раньше всех.

„Волгу“ я оставил в тупиковом переулке, прилегающем к глухой стене фабрики-кухни. А сам пошел в ресторан. Гулять так гулять: днем здесь чуть не пообедал, сейчас поужинаю.

Очереди у дверей не было, и пользоваться не „ресторанным“ входом не пришлось. Однако свободных столиков в зале раз-два, и обчелся. Видимо, волна посетителей уже схлынула, а оставшиеся обосновались надолго.

У оркестрантов перекур, на подмостках в сиротливом одиночестве — инструменты. Оцениваю имеющиеся вакансии и занимаю столик на левом фланге от оркестра. Он мне удобен во всех отношениях: приставлен к окну, а посему лишен четвертого места; при входе в зал не бросается в глаза, зато отсюда отлично видны и сам вход, и оркестровые подмостки. В общем, вся сцена перед глазами, не хватает действующих лиц.

Вскоре появляются и они, точнее, один из интересующих меня персонажей. Музыканты, они же статисты, рассаживаются по местам, а персонаж, он же певец Жорик, вразвалочку подходит к микрофону. Аплодисментов что-то не слыхать. Впрочем, Жорик их, наверное, и не ждет. Судя по рассказу потерпевшего, того вполне устраивает иная форма признания.

Я верно назвал Жорика персонажем. Его внешние данные не тянут на роль героя-любовника. Он явно не из акселератов; жиденькие, прилизанные волосы только на затылке получали необходимое подкрепление и густой щеткой оттопыривались над шеей; узкое лицо сильно вытянуто вперед. Когда он снял с подставки черный, величиной со страусиное яйцо микрофон и по теперешней „певческой“ моде, казалось, сунул его себе в рот, я невольно улыбнулся: вспомнилась где-то виденная картинка, изображающая крокодила с толстой сигарой в зубах.

…А петь он умел! И голос бархатного тембра, и пластичность движений без излишней аффектации… Вот тебе и крокодил! Поразительно, как динамика преображает образ… Зачем же этому способному парню понадобилось ввязываться в мошенничество?..

— Добрый вечер, что мы выбрали? — вежливо спросил тоненький голосок.

Официантка — совсем молоденькая, из новеньких.

— Порцию люля, пожалуйста. Все остальное потом. Я жду приятеля.

Она сунула приготовленный блокнотик обратно в карман спецкостюмчика и молча удалилась. Мой скромный выбор ее, конечно, разочаровал.

Люля был принесен мне подозрительно быстро, наверняка подогретый. Однако я проголодался и так же быстро расправился с ним. А потом продолжал с удовольствием слушать Жорика. Он пел о море, о любви, о дружбе, о птицах… Пел, исполняя заказы, и по собственной инициативе. Я не очень вслушивался в слова и в мелодии — они в общем-то были похожими, — но манера исполнения мне нравилась все больше и больше. Может быть, отсутствие профессионализма в данном случае благо? Не знаю, только певцу удалось создать главное — настроение; песни уходили одна за другой, а оно оставалось.

Я до того заслушался, что чуть не прозевал появление героя-любовника. Он только что вошел в зал и остановился у противоположной стены, в нескольких шагах от оркестрантов, по-видимому дожидаясь перерыва между номерами.

Все-таки пришел… Решил предупредить приятеля и оставить меня „с носом“. После того как мы расстались, я был уверен, что он поступит именно так. Я сомневался только, придет ли он сюда сразу или встретит певца на улице после закрытия ресторана. Мне казалось, что ехать к Апресову в общежитие он не решится: утомительно и рискованно — Жорик мог ночевать сегодня в другом месте, а искать его завтра будет уже поздно. Теперь сомнения позади, все действующие лица на сцене, и я могу спокойно любоваться их игрой. Определенно дедуктивный метод не устарел.

Но что это, черт возьми, происходит? Песня кончилась, Жорик приветственно кивнул Титаренкову и… отошел к пианисту, а к главному герою соскочил с подмостков статист, на которого я не обращал никакого внимания, — музыкант-ударник. Валентин, оживленно» жестикулируя, стал ему что-то втолковывать, но того позвали товарищи: певец уже стоял у микрофона. Музыкант показал Валентину в зал, подожди, мол, и вернулся на место.

Хорошо хоть от таких ударов быстро оправляешься. В конце концов я испытал даже некоторое облегчение: Жорик мне нравился, а «ударник» был пока темной лошадкой. В отношении же моего недавнего спутника суть не менялась: он предупреждал своего приятеля и понятия не имел, что таковым я считал другого.

Валентин маневрировал между столиками в моем направлении, разумеется, менее всего об этом догадываясь. Чтобы облегчить ему задачу, я поднялся, и он тут же заметил меня. Я затрудняюсь подобрать что-нибудь путное, чтобы описать выражение его лица. У Валентина Матвеевича, образно говоря, глаза вылезли на лоб.

Я сделал ему приглашающий жест, и он, уже не оглядываясь по сторонам, словно медиум, выполняющий команду, поплелся к моему столику.

«Теперь нельзя терять время, иначе снова начнет изворачиваться», — подумал я.

— Не буду объяснять, почему я здесь, а не по дороге в Баку; вам и так ясно, — начал я, едва Титаренков сел рядом. — И вообще, Валентин, давайте начистоту, надоело мне играть в кошки-мышки.

— Я действительно оставлял ему ключи, — стараясь не встретиться со мной взглядом, оказал он.

— Кому? Я хочу услышать все ясно, четко и без вранья.

— Вы же видели… Рафику Мадатову… Честное слово, я не подозревал, что он даст их этому… Айриянцу.

— А позже вы говорили с ним на эту тему? Он объяснил, откуда знает мошенника?

— Они где-то случайно познакомились. Больше он ничего не объяснял.

«Опять врет, — мелькнула мысль. — Надо брать быка за рога, а не расспрашивать вокруг да около».

— Какую сумму Мадатов получил от Айриянца?

— Точно я не знаю, — и тут же поправился; —На эту тему мы не говорили.

— Он называл Айриянца как-нибудь иначе?

— Нет, Рафик вообще его никак не называл, просто: «Мой знакомый». Фамилию Айриянц я впервые от вас услышал.

— А что он говорил вам о своем знакомом?

Я задавал вопросы один за другим, хотел получить от Титаренкова максимум сведений, ведь Мадатов мог оказаться орешком покрепче.

— Когда я узнал… Когда отец сказал мне про эту историю на даче, я спросил Рафика, как это могло произойти, и он мне признался, что отдавал ключи своему знакомому, а тот его подвел, занялся обманом.

— И вы поверили объяснениям Мадатова?

Валентин промолчал.

— Давно дружите с ним?

— Я с ним вообще не дружу. Так, один из многих приятелей.

— Почему с самого начала вы не хотели сказать правду?

— Рафик мне сам признался, просил никому не говорить, что ключи были у него, и я считал непорядочным…

— О порядочности потом. Может быть, вы в чем-то были зависимы от него?

— От Рафика?

— Ну да. Не от Айриянца же, надеюсь.

— Ничего такого между нами не было. В чем я мог от него зависеть?

— Он вас не запугивал?

— Чего мне его бояться?

У оркестрантов отдых, и Мадатов направляется к нам: решил, что Титаренков устроился с одним из своих многочисленных приятелей. Статист, неожиданно получивший самостоятельную роль, — смуглолицый парень, мелко вьющиеся, как у барашка, волосы росли чуть ли не от бровей.

Он подсел к Титаренкову, а глаза какого-то грязносерого цвета, словно присосками, впились в мое лицо. С этим, пожалуй, здесь беседовать не стоит.

— Познакомьте нас, Валентин Матвеевич, — попросил я.

Титаренков, сосредоточенно разглядывавший скатерть, невнятно произнес:

— Рафик Мадатов, музыкант, а это… — и будто бросаясь в ледяную воду, — товарищ из уголовного розыска.

На этот раз «присоски» вцепились не в меня, в Титаренкова.

Как нельзя вовремя подошла официантка:

— Ваш приятель пришел? Что будем заказывать?

— Нам, пожалуй, уже ничего не надо, — ответил я, поднимаясь: — Мы уходим.

— Как так уходите?! — Терпение моей девочки-официантки, кажется, лопнуло. — Это что же такое, под ничего места занимать, это ж…

— Не болтай, товарищ из милиции, уважаемый товарищ… — прекратил ее возмущение Мадатов.

Она сразу ретировалась, следом пошли мы.

— Вы с нами, — на ходу сказал я Мадатову.

— А как же оркестр, я на работе, я сам приду завтра, — словно опомнившись, затараторил он хриплым тенорком, забегая то справа, то слева. — Если хотите, сегодня можно после закрытия, зачем встали? Посидите, гостем будете, я мигом все устрою… Какие песни любите?

— Без слов…

Мы вышли в холл.

— Одевайтесь, Мадатов. Я тоже на работе и больше ждать не могу.

Он подошел к пианисту, пошептался, указывая на меня, и, снова присоединившись к нам, пытался поухаживать за мной вместо гардеробщика. Я отобрал у него свой плащ, вышел на улицу, не останавливаясь, пошел в переулок. В двух шагах позади плелись бывшие приятели. Я был абсолютно спокоен: такие экземпляры не подерутся и не сбегут. В автомашине я открыл им заднюю дверцу: не хотелось сидеть рядом ни с одним из них.

В отделе безлюдно, только дежурная часть работала в своем обычном круглосуточном ритме. В свой кабинет я привел музыканта; в соседнем оставил Титаренкова, предложив ему изложить показания в письменной форме.

— Имейте в виду, Валентин, то, что вы морочили голову мне, я как-нибудь переживу… Но не вздумайте лгать в протоколе, привлекут вас за дачу ложных показаний как миленького, никакие звонки не помогут.

Он выслушал мое «напутствие», опустив голову и не возразив ни единым словом.

С Мадатовым начинать с официального допроса я считал нецелесообразным. Сейчас моя главная задача — установление личности Айриянца. Как бы музыкант ни ловчил и ни отпирался, его сговор с преступником доказать будет нетрудно, а вот если он не захочет назвать мошенника, найти того в считанные дни едва ли окажется возможным.

Рат в таких случаях угощает подозреваемого сигаретами и начинает рассказывать о своих взаимоотношениях с тещей или, на худой конец, пару идущих к делу анекдотов. Кунгарову легче; он начальник уголовного розыска, фигура, известная всему Каспийску. До моей тещи никому нет дела, а рассказывать анекдоты я просто не умею. Поэтому я сажусь рядом с Мадатовым и проникновенно говорю;

— Рафик, единственный твой шанс остаться до суда на свободе заключается в том, что ты немедленно назовешь мне настоящее имя Айриянца. Я не угрожаю, я объясняю тебе реальную ситуацию. Если ты его не назовешь, прокурор санкционирует твой арест. Посуди сам, кто ж тебя отпустит предупреждать соучастника, что мы напали на его след, и сговариваться о будущих показаниях?

Рафик быстро ощупал мое лицо «присосками».

— Какой соучастник? Зачем соучастник? Я его знать не знаю… Клянусь жизнью. Он мне тоже сказал: Айриянц я.

— Ну как хочешь, — я демонстративно пересел за стол.

— Не надо, прошу, не надо… Могилой отца клянусь, не знаю… Вай, что мне делать…

Глаза прямо-таки в вихревом темпе заметались по комнате, ни на мгновение ни на чем не задерживаясь.

— Вот, имя вспомнил; Александр… Айриянц Александр… Отчество тоже говорил, я забыл… Клянусь, забыл…

— Вагабович? — усмехнулся я.

— Ай спасибо… Александр Вагабович… точно…

«Дурака валяет или…». Об «или» не хотелось даже думать. Вот уж действительно я влип, как в трясину, чем дальше, тем глубже.

— Как же ты сговорился на опасное дело с незнакомым человеком?

— Какое опасное, зачем опасное?.. Никого не убивал, не грабил…

«И этот туда же. Честные люди собрались, один другого честнее».

Познакомился с ним в нашем дворце, вижу, солидный человек, машину имеет, Если б опасный был, на дачу бы его не пригласил. Хлеб с ним бы не ел… Это я так раньше думал… Вы, ай спасибо, правильно сказали: он опасный человек. Если бы я знал, как собаку его обошел бы. Пусть других кусает, зачем меня должен кусать?..

«Так… Между делом музыкант пытается выскочить сухим из воды. Ну ладно, дам тебе возможность высказаться. Валяй дальше».

— Я тоже солидный человек… Не шантрапа, не жулик… Никто про меня плохого слова не скажет… Любого спросите: какой человек Рафик Мадатов? Все ответят: хороший человек. Валентин тоже меня знает… Теперь мне перед ним стыдно… Он мне ключи доверил, дачу доверил… Только мне доверил… Как брату… Как перед ним оправдаюсь? Зачем опасного человека на его дачу приглашал? Зачем?..

— Зачем? — эхом отозвался я.

— Солидный человек, почему не пригласить? Любого спросите, все скажут: Рафик Мадатов такой парень, всем верит… Теперь никому верить не буду…

От его скороговорки, а может, от усталости за день в голове у меня стоял несмолкаемый звон. Я полез в ящик стола за тройчаткой, и Мадатов подскочил как ужаленный, верно, решил, что там у меня постановление на его арест заготовлено.

— Не надо, прошу, не надо… Как брата прошу… Я совсем мало виноват… Айриянц меня про дачу спрашивал, про хозяев спрашивал, я как дурак рассказывал… Про что спрашивал, все рассказывал… Вы правильно сказали: опасный человек, очень хитрый человек… Вас никто не обманет… У вас должность такая, что никто обмануть не может… А меня что стоит? Я маленький человек… Кто я такой? На барабане играю… Если б умный был, на пианине играл…

— Если б умный был, с мошенником не связался, так будет вернее. И вообще хватит. Я тебе не барабан.

— Клянусь…

— Помолчи! Будем говорить официально.

Я включил магнитофон, задал вопросы по анкетным данным, затем предложил рассказать все ему известное по делу о мошенничестве на даче Титаренковых. Он повторил уже сказанное мне, только в сокращенном варианте.

— Сколько раз вы приглашали на дачу Айриянца и когда?

— Один раз пригласил… Всего один раз… Сидели разговаривали, хлеб кушали… Такой хитрый оказался, все, что нужно было, узнал… как лисица…

— Когда это было?

— На прошлой неделе. Точно не помню когда…

— Постарайтесь вспомнить, неделя — не год.

Взгляд его опять заметался, словно какой-нибудь предмет в кабинете мог подсказать ответ.

— Вспомнил… в позапрошлое воскресенье. Вай, что наделал… с кем хлеб кушал… Вай!..

Для убедительности он несколько раз ударил себя кулаком по голове. При такой шевелюре без особого риска можно было биться и об сейф…

— Отвечайте, пожалуйста, только на вопросы и по существу. Когда вы получили ключи от Валентина Титаренкова?

— В субботу он мне дал. «На, — сказал, — пользуйся, пока меня не будет… В общежитии живешь, работаешь поздно, заезжай днем, отдохни, заодно присмотришь…»

— Значит, Айриянц появился на даче уже на следующий день?

— Так получается, — простодушно ответил Мадатов.

— А когда же вы с ним познакомились?

— В среду познакомился… Глаза б мои в тот день ослепли.

— В какую среду? Две недели назад?

— Ай спасибо, как раз две недели.

— В среду познакомились с Айриянцем; в субботу получили у Валентина Титаренкова ключи от дачи; в воскресенье приехали туда с Айриянцем, правильно я вас понял?

— Все так и было, точно.

— Между средой и воскресеньем вы виделись с Айриянцем?

— Нет. За один раз меня обманул… Такой старый человек и оказался обманщиком. У себя спрашивал, у Валентина опрашивал, теперь у вас спрашиваю: кому можно верить?..

— Познакомились в среду и до воскресенья с Айриянцем больше не встречались?

— Ай спасибо.

— А с какой целью увиделись в воскресенье?

— Я же сказал: с одного раза меня обманул… Пригласил его на дачу… Он в воскресенье за мной в общежитие заехал. На своей машине, да, ЗИМ-«баласы»…[15]

— Как же вы могли пригласить его в среду на дачу, если ключи от нее получили только через три дня, в субботу?

Он утвердительно закивал, будто мой вопрос подтверждал сказанное им. «А глазенки бегают, бегают, как, наверное, мысли за низеньким лбом, — подумал я. — Шевели извилинами, придумывай, но один „прокол“ уже есть: что бы сейчас ни сочинил, виделся ты с мошенником до воскресенья, по меньшей мере, еще раз». Только почему он пытался это скрыть, было мне пока неясно.

— Так как же?..

— Верно говорите. В среду я еще не знал, что Валентин уедет, мне ключи оставит… Какая разница? Все равно пригласил.

— В чужой дом, без ведома хозяина?

— Зачем дом? Дача. Валентин — мой брат. Его дача — моя дача, мой гость — его гость.

— Где познакомились с Айриянцем?

— Во дворце… Как он, опасный человек, туда попал?

— Где конкретно? Дворец большой…

И на этот вопрос Мадатову очень не хотелось отвечать. Место и количество встреч с Айриянцем — «болевые точки», на которые следует нажимать, отметил я. Слабости в позиции Мадатова интересовали меня безотносительно к его роли в совершенном преступлении. Его роль ясна, чтобы доказать ее, вполне достаточно его собственных полуправдивых признаний, показаний Титаренкова и потерпевших, а потенциально и самого мошенника. В общем, загнать Мадатова в угол я всегда успею, а пока он еще защищается, мне легче получить от него дополнительные данные о личности Айриянца. Я все больше склонялся к мысли о действительно случайном их знакомстве, уж очень искренне вспоминал Мадатов вымышленное имя и отчество мошенника.

Пауза слишком затянулась.

— В каком же закоулке нашего дворца вы познакомились с Айриянцем?

Моя улыбка сбила его с толку. Он решил, что можно соврать, не затрудняя себя дальнейшими раздумьями.

— В ресторане познакомились, да. Ему понравилась моя игра, в перерыве подошел, поговорили, потом…

— …Про потом — в следующий раз. В ресторане вы не могли познакомиться. В среду у оркестра выходной день. Или вы один стучали?

— Да, правда, совсем забыл. Совсем растерялся, совсем… Что сегодня ел, тоже забыл… Вы должны понять мое состояние.

— Понимаю. Ну а где все-таки, если по-честному?

— Конечно, по-честному. Зачем мне скрывать, что мне скрывать? Вам правда нужна, и мне правда нужна. Просто забыл, спутался… В бильярдной познакомились… Как раз, ай, спасибо, у меня выходной был, зашел вечером немножко поиграть…

«Вот где собака зарыта. В бильярдных играют и на деньги. Не отсюда ли все и началось?»

— Что же, вы играли друг с другом или иначе как-то знакомство состоялось?

— Сперва он не играл, просто смотрел. Люди стоят смотрят… он тоже, да… Потом предложил сыграть. Почему отказываться? Солидный человек, не шантрапа. Играли с ним час-полтора, не больше. Немножко играли, немножко говорили. Потом немножко в ресторане сидели.

— Что он рассказывал о себе?

— Говорил: с молодых лет бильярд любит, хорошая игра, мужественная, не то что «шеш-беш»[16]. Молодой был, много играл, теперь, говорил, только раз в год в санаториях играет, в отпуске. Сказал: сегодня время было, зашел посмотреть, смотрел, смотрел, не удержался…

— Что еще?

— Еще говорил так, в общем… о жизни… На даче про хозяев спрашивал… кто, где? Про Валентина… Надолго ли уехал?.. Я дурак все ему рассказывал.

— После воскресенья вы ни разу не видели Айриянца?

— Если б увидел, — Мадатов нахмурился, изображая праведное негодование, Я бы… я бы…

— А сами потом бывали на даче?

— Один-два раза заезжал, не больше… Времени не было.

— Как же, по-вашему, Айриянц мог всю неделю хозяйничать там?

— Наверное, ключи подобрал хитрый человек. Как мог иначе? Я сколько думал, ничего понять не могу…

— Я сейчас объясню.

«Присоски» тут же отчаянно впились в меня.

— Начнем с ключей. Из четырех потерпевших, по меньшей мере, двое сумеют их опознать. Айриянц не подбирал ключи, у него каким-то чудом оказалась та самая связка, которую Валентин Титаренков оставил вам. В прошлую пятницу Айриянц сидел в ресторане, заказывал песни Жорику и оплачивал их, значит, вы его видели. Дальше: вы сами обратились к Валентину с просьбой оставить вам ключи. После своего возвращения из командировки он узнал о махинациях с дачей, и вы были вынуждены признаться в передаче ключей Айриянцу. И последнее: когда мы поймаем мошенника, а мы его поймаем обязательно, ему придется ответить, у кого он получил ключи. Доказательств против вас сколько угодно, и слушать сказки я больше не собираюсь…

Я потянулся к магнитофону, но он перехватил мою руку:

— Прошу, не надо… Все расскажу как есть… Раз на то пошло, всю душу вам открою… Только до суда отпустите… Я не убивал, не грабил… Я совсем мало виноват… Главный Айриянц. Я не шантрапа, не судимый, суд мне условно даст, верно говорю?

Теперь «присоски» ощупывали мое лицо заискивающе-ласковыми прикосновениями.

— Если в чем-то совру, плюньте мне в глаза. Все по порядку расскажу, с самого начала. Айриянца правда, не знаю, никогда раньше в глаза не видел. В бильярдной познакомился, точно, в среду было. Валентин подтвердит, он тоже там был. Сперва я с ним играл. Просто так, на время, Валентин совсем плохо играет. Я ему фору три шара давал, и все равно я выигрывал. Этот Айриянц смотрел, смотрел, предложил мне сыграть. Играли, разговаривали… С Валентином познакомился, со мной познакомился. Мы на коньяк играли, партия — бутылка. Валентин предложил: «Зачем впустую гонять, потом в ресторане посидим, знакомство обмоем». Я три партии проиграл, притом обидно, так я тогда думал. То в самом конце «подставку» сделаю, то у него случайный шар упадет. Я знаю, как в бильярдной фраеров ловят. Начинают фору просить, одну-две партии проигрывают, потом партнера в азарт вводят и наказывают. Айриянц совсем иначе вел себя. Ничего не просил, не прибеднялся, подряд три партии у меня выиграл. Вижу, солидный человек, разговаривает культурно, зачем не играть, тем более с трудом меня побеждал. Я сказал: «Американка что за игра? Детская игра, давайте в „пирамиду“ сыграем». Айриянц вроде не хотел, но согласился: «Раз три бутылки выиграл, не могу отказать». Я специально хотел в «пирамиду» играть, потому что заметил: Айриянц хорошо «свои» забивает, «чужих» бить не может. Так и получилось: я за три бутылки рассчитался и еще одну выиграл. Он сильно увлекся, продолжать хотел, раньше, говорит, я хорошо играл, должен ко мне «удар прийти», но уже поздно было, пошли в ресторан, посидели втроем, немножко пили, немножко разговаривали. Договорились встретиться в субботу днем, еще поиграть. Айриянц сказал: «Я чувствую, что с вами сумею форму восстановить». Солидный человек, культурный, почему не встретиться? Валентин тоже подтвердит, все при нем было. В субботу зашел за Валентином домой, оказывается, его в командировку посылают. Тогда я ключи от дачи попросил. Действительно, сам попросил. Клянусь, об Айриянце даже не думал. Мы молодые, а в общежитии веселиться нельзя, танцевать нельзя, дача все равно пустая стоит, жалко, что ли? Валентина на вокзал проводил, по дороге к нему на работу заехали, ключи мне дал. Я сказал: «Валентин, в воскресенье как вернешься, сразу на дачу приезжай, хорошую встречу тебе устрою». Товарищи, да. Вот так было. Об Айриянце думать забыл. В бильярдную совсем поздно пришел, смотрю, он там играет с кем-то. Потом я с ним стал играть. «Валентин где?» — он у меня спросил. Я сказал: «В командировку уехал на неделю, вот ключи мне от дачи оставил, хороший друг, настоящий мужчина…». Еще про него рассказывал, хвалил. Айриянц тоже его хвалил, жаль, говорил, что уехал, сегодня тоже вместе бы посидели, люблю молодежь, таких ребят особенно, сам такой был… Играли, играли, он сказал: «Как бутылки считать будем, неудобно…», решили немножко на деньги играть. «Ты не боишься? — меня спросил. — Я сегодня в форме». Зачем мне бояться? Я же видел, как играет, за три дня не научишься. Сперва я думал, мне не везет, поэтому проигрываю, потом понял: я против него ребенок. Он мне фору начал давать: пять очков — выигрывает, десять дает — выигрывает, двадцать пять дал — тоже выиграл. Когда двадцать пять дал, я на всю предыдущую сумму предложил… Он согласился. «Хочу, — говорит, — чтобы ты расквитался». Какой там… От двух бортов в середину клал, что начал творить, как артист, вокруг зрители собрались… Потом пошли в ресторан, он за меня платил. «За деньги, — говорит, — не переживай… Что деньги? Бумажки. Главное — дружба… когда будут, отдашь». Я тоже, да, в долгу не хотел оставаться, на дачу пригласил, шашлык сделал. Клянусь, ничего в мыслях не имел. Пили, ели, беседовали… Под конец он говорит: «Жалко дачу, стоит пропадает, деловой человек из нее за неделю полторы-две тысячи получил бы и никому вреда не было бы…». Я немножко пьяный был, толком ничего не понял. Сам не знаю, как согласился. Он сказал: «Ты мне ключи дай, больше тебя ничего не касается, через неделю верну; с тобой в расчете будем, и еще пятьсот рублей с меня получишь».

— Сколько вы Айриянцу проиграли?

— Триста рублей, — нехотя ответил Мадатов и горячо продолжал: — Где их мне взять? Негде взять, а тут еще пятьсот обещал. Пьяный был, соблазнился. За дачу был спокоен, что из нее украдешь? Кому надо старое барахло? Думал: раз никому вреда не будет, почему должен отказаться?.. Вот так получилось…

— А на другой день, когда протрезвели, так же продолжали думать?

Мадатов замялся, ничего не ответил. Да и что ответить? Что обрадовался подвернувшейся возможности «заработать не работая», да еще, как ему казалось, без особого риска?

Словно отвечая моим мыслям, он заговорил опять:

— Что за работа? Гроши получаю, только и пользы — поесть бесплатно. Молодой же, немножко одеться надо, немножко погулять. Молодой, да, глупый… Если б знал, что Айриянц людей обманет, ни за что не согласился, клянусь…

— Вы что же думали, он деньги на огороде откопает или на деревьях они там, на даче, растут?

— Так не думал… Честно сказать, как ключи отдал, вообще больше не думал. У любого спросите: какой парень Рафик Мадатов? Все скажут, хороший, не шантрапа. С кем не бывает? У орла глаз острый, и то ошибается. Так люди говорят. Айриянц меня тоже обманул. В субботу в ресторан пришел, ключи отдал, сказал: «Завтра на даче жди, рассчитаемся». Я ждал, он не приехал. Если бы приехал, я бы обязательно спросил: откуда деньги взял, что здесь эту неделю делал, чем занимался? Он не приехал. Больше никогда его не видел. Опасный человек, хитрый человек…

Теперь с Мадатовым и Титаренковым более или менее ясно. Конечно, Рафик врет, что на протяжении недели с Айриянцем не встречался; конечно, врет, что понятия не имел о замыслах мошенника; он был уверен в собственной безнаказанности, потому и пошел на сговор. Однако «плевать ему в глаза» я, разумеется, не собирался. Я выключил магнитофон и навестил Валентина Матвеевича, в муках родившего полстранички. Хоть я и не испытывал к нему симпатий, у меня гора с плеч свалилась: самые худшие подозрения в отношении его собственной роли в этой истории все-таки опровергнуты. Только бы этот первый сигнал тревоги не прошел для него бесследно!

Я пробежал глазами написанное им, сказал:

— Не забудьте упомянуть о своем личном знакомстве с Айриянцем. Насколько я понимаю, именно это обстоятельство, помимо прочих дачных художеств, заставило вас покрывать Мадатова и преступника.

Он испуганно взглянул на меня и не очень внятно спросил:

— Что мне за это будет?

— За недонесение о мошенничестве закон не карает. Вас следовало бы привлечь за дачу заведомо ложных показаний, но до сегодняшнего вечера наши беседы велись, к сожалению, неофициально. Такова юридическая сторона, с ней вам на этот раз повезло. Что касается моральной…

— Я прошу вас не сообщать в институт, — не дал он мне договорить. — Я виноват, я сам не заметил, как очутился в болоте. Поверьте, мне стыдно смотреть вам в глаза. Я бессовестно лгал вам, я издевался., я заслужил…

Кажется, у мальчика истерика. Я дал ему воду и машинально полез за платком, но вовремя спохватился: у него и свой есть.

— Будь мужчиной, Валентин. В двадцать три года надо уметь отвечать за свои поступки.

— Я отвечу, делайте со мной что хотите. Только институт не трогайте. Вы правы, когда Рафик поставил меня перед фактом, я действительно испугался: при таком стечении обстоятельств меня могли обвинить в сговоре с преступником. Рафик мне сразу дал понять: потащат его, потащат и меня. Мы с ним никогда не дружили, так, постольку-поскольку. Я дружил с Жориком-певцом, но он влюбился, по-настоящему влюбился в одну девушку и… сразу откололся от меня, стал избегать… Мне было обидно, разве я виноват, что у меня с женой не получилось? Я с Рафиком сблизился потому, что Жорик его терпеть не может. Думал, ему назло, получилось себе.

— А как быть с исполкомом? — не удержался я. — Там-то мы обязаны доложить, почему в связи с поиском мошенника беспокоили тебя. Сам поспешил ввести в заблуждение отца.

— Отец ничего не знает. Я позвонил в исполком его другу. Даю вам честное слово, я перезвоню, я все расскажу…

— Как считаешь нужным. Нам это вовсе необязательно. Мы к звонкам привыкли, такая у нас работа.

Тут я покривил душой. Не хочу я привыкать к такого рода вмешательству и никогда, наверное, не привыкну. Мне кажется, всем без исключения давно пора бы поняты нас, граждан, много, а закон один. Не ему подлаживаться под нас, а нам следовать ему одному. Иначе — беспорядок.

— Я кругом виноват перед вами, я знаю, я многое понял. Но и вы постарайтесь меня понять. У меня комплекс такой — самоуверенности. А на самом деле я невезучий. Мне не повезло с женой, не повезло с друзьями, отец не захотел с нами жить, только в институте я еще чувствую себя человеком. Если и там…

Он всхлипнул, но на этот раз обошелся без моей помощи: сам налил себе воды.

«Эх, парень, не повезло тебе прежде всего с самим собой. И твоему Рафику, кстати, тоже… А вот почему не повезло?» — думал я.

Мадатов — деревенский парень. Оторвался от привычной среды, от семьи, а тут еще ресторанная обстановка. Легкий рубль его и поманил…

С Валентином сложнее. Формально никакого преступления он не совершал, но в иных обстоятельствах отвечать бы ему за лжесвидетельство. А отсутствие принципов, праздное отношение к жизни, самовлюбленное презрение к окружающим, трусость, наконец, — откуда взялся и расцвел в нем такой букет? Ведь рядом все время был пример отца… Может быть, верно подметила Марина: «Город поднял, а сына не сумел». Любил Валентина за двоих, а воспитать без матери не сумел. Может быть, только на любовь времени и хватало… Не знаю. Трудно мне сейчас глубже судить. Мне еще мошенника ловить надо, и мой сын, между прочим, тоже в общении с отцом нуждается. Пока я тут разбираюсь с вашими комплексами, у него, не дай бог, тоже может какой-нибудь комплекс образоваться…

На следующее утро Рат выслушал меня и, ехидно улыбаясь, спросил:

— Объяснительную сейчас напишешь или дождешься, чтобы пять дней прошло?

— Как бы не так, — ответил я. — Всю дорогу до дома вчера в автобусе голову ломал.

— Выкладывай!

— Айриянц бильярдист, играет блестяще, значит, есть практика. Уж я-то знаю; без нее от двух бортов в середину не попадешь. Басни о санаториях, конечно, не в счет: мошенники такого уровня там не отдыхают. Логика простая: бильярдный стол не возьмешь с собой под мышку к соседу сыграть партию-другую, заядлого бильярдиста надо искать в бильярдных.

— Не столько его, сколько сведения о нем, — уточнил Рат. — Дожидаться самого времени уйдет уйма, хотя в принципе и такая случайность возможна. В нашей бильярдной он не появится, надо искать в бакинских. Вот только как это лучше осуществить практически…

— Направить через УВД Баку задания в райотделы по территориальности.

— Нет уж. Заканчивай сам. Ограничься наиболее посещаемыми. С помощью райотделов в три дня уложишься.

У меня вытянулась физиономия: предложил искать бильярдиста на свою голову.

Рат засмеялся:

— Чудак, ты же сам классно играешь. Катай себе шарики, развлекайся. Культурный отдых. Официальные задания в райотделы возьми с собой. Если тебе не удастся, его все равно засекут. — Он вздохнул: — Со сроками только накладка получится.

3

— Тринадцатого в угол, налево, — сказал я, одновременно подумав, что шестерка в середину куда вернее.

Так. и есть, шар после моего удара лишь «поцеловался» с лузой.

Мой однорукий партнер принялся обильно натирать мелом кий. Потом спокойно вкатил шестерку в середину. Потом тройку в угол.

Недаром трудился. Черт меня дернул связаться с этим инвалидом, плакали мои денежки. В то же время я не мог не восхищаться кладкой Однорукого. Культя сохранила локтевой сустав, и кий выстреливал, как из рогатки.

Вжжах… еще один шар в угловой лузе. Противник закончил серию и мягко откатил «своего» к борту. Вот и играй теперь.

— Как по нотам, — сказал Япон.

Так завсегдатаи называют мужчину неопределенного возраста в байковой сорочке, потерявшей естественный цвет, и каких-то совершенно немыслимых полуфинках-полубрюках. Странное прозвище, вероятно, сокращенное от «японца» — из-за низкого роста и раскосых глаз. Он помогает маркеру, услуживает играющим и частенько, зажав в кулаке мелочь, трусит в закусочную выпить стакан крепленого вина. Я торчу здесь второй день и чем-то заслужил его симпатию. Он кочует за мной от стола к столу и успел уже дважды рассказать мне, что у него в прошлом году умерла жена.

Сегодня воскресенье, и народу много. Из играющих на соседнем столе один, определенно, мой земляк, второй похож на командированного. Оба держатся солидно, играют без азарта, как бы между прочим. Скорее всего сочетают полезное с приятным: здесь, за бильярдом, происходит взаимное зондирование возможностей.

Среди болельщиков преобладают парни хорошо знакомого мне типа, некоторых я заметил еще вчера. Кто-то из них где-то работает, кто-то учится, и любого в течение дня можно встретить в городе: в районе старого «Интуриста», ЦУМа, в парках или просто на центральных уличных трассах. По вечерам они предпочитают группами собираться в непосредственной близости от своих дворов, чаще всего почему-то на углах. В массе своей эта молодежная прослойка инертна. Они редко хулиганят, их сборища, как правило, не агрессивны. Но если кто-то из ребят впервые совершает преступление — девяносто девять против одного, что он выскочил именно из этой инертной массы. В подавляющем большинстве случаев из состояния инерции их выводит «козел-провокатор». Он многолик. Это и семья, живущая на нетрудовые доходы, и алкоголик-отец, и «свой в доску» мастер, выгодно закрывающий наряды, и хозяйственник, нервно вздрагивающий при упоминании ОБХСС, и даже мошенник, которого я ищу.

Уверившись в легкой победе, мой партнер сыграл небрежно и подставил, правда, всего-навсего двойку. Зато я, «уложив» ее, одновременно вывел «своего» на оперативный простор. Теперь можно бить шар, «повисший на дальней биссектрисе».

Партия становилась интересной, вокруг стола сгрудились болельщики. Особым чутьем я понял, что удар получился точным. И действительно, шар, задрожав в створе, провалился в лузу.

— Туза в угол, отличная примета, — сказал кто-то, и Япон радостно подхватил: — Правильно, кто туза кладет, тому быть тузом, правильно.

Однорукий недовольно покосился на него. «Нервничаешь», — удовлетворенно отметил я, примериваясь к следующему удару. И тут же расхолаживающе: «Что ж это я дурака валяю? Уж не за этим ли вас послали сюда, товарищ инспектор? Так и самого Айриянца прозевать недолго».

С такими мыслями мажут. Я и промазал. И тут же обозлился от того, что проигрываю, и, чтобы разом наверстать упущенное, вместо верной «семерки» сыграл «дуплетом к себе» «пятнадцатый», и, конечно, неудачно.

— Теперь все, — тоном знатока произнес полный мужчина с лысиной, окаймленной седыми волосами.

А я и сам знаю, что все. Сперва исчезла «семерка», а следом та же луза проглотила «пятнадцатый».

— Рассчитаемся? — спросил Однорукий.

Я уплатил маркеру за время. Нудно отдавая сдачу, он сказал:

— Нехорошо жадничать, нехорошо…

Я так и не понял, относилось ли это к манере игры, или к терпеливому получению сдачи. Да и какая мне разница…

Я вышел проветриться и, прежде чем закурить, с удовольствием глотаю свежий, охлажденный воздух. Отсюда, из Нагорного парка, Баку как на ладони. Город кажется великаном, на четвереньках припавшим к огромной зеленоватой луже. Великан основательно вылакал Каспий. Бухта совсем обмелела. И Девичья башня давно осухопутилась, а ведь, по легенде, с нее прыгнула в воду девушка, не пожелавшая выходить замуж. Теперь с башни при очень большом желании можно шлепнуться лишь на асфальтированную улицу, аккуратно расчерченную работниками Госавтоинспекции. Наверное, поэтому прыгать никто не желает. Впрочем, и времена изменились: девушек насильно замуж не выдают; мужчин по решению месткома женят — это случается.

Выскочил Япон и скрылся в аллее, ведущей к закусочной. Что-то рано сегодня, видно, кто-то расщедрился.

Не думал я, что мне придется убивать здесь второй день подряд: субботу еще куда ни шло, а воскресенья жаль. Уж очень быстро устроилось все с другими бильярдными. Тамошних маркеров отлично знали в соответствующих райотделах. В течение одного дня мы выяснили, что человек, похожий на Айриянца, там не появлялся. По крайней мере, за последние два года. А здесь маркер новый, мои коллеги не успели с ним познакомиться. Пришлось окопаться тут самому. Околачиваюсь, как типичный завсегдатай, и никакого просвета. Хоть объявление вешай. Даже знакомство с Японом, как ни тормошил я его, не помогло. Ничего толком не сообщил. А ведь если Айриянц здесь играл, он должен был его запомнить. Хотя у алкоголиков память короткая, он и себя не всегда вспомнит. Вон, легок на помине, обратно не спешит, еле-еле тащится. Уже выдул вино, и в глазах — слезы. Не миновать мне его очередного откровения.

Так и есть, встал рядом и в ухо сообщает:

— А у меня жена умерла. В прошлом году.

— Ну-ну… — отвечаю я по-кунгаровски.

Потом он просит меня никогда не пить и обязательно стать уважаемым человеком, а слезы уже в два ручья. Он бы еще долго наставлял меня, но его позвали в бильярдную.

Ничего себе — культурный отдых. Плюнуть и уйти и вообще на будущее заречься искать преступника таким ненадежным способом. Да и что за спешность? Ну возьмут Айриянца через неделю, через месяц на худой конец. Никуда он не денется.

Я не ушел. Каюсь, мною руководило не только чувство долга. Пребывание на свободе опасного преступника лишний день, даже лишний час может обернуться трагедией. В таких случаях не я один забываю про отдых и покой. Иное дело — розыск мошенника. Конечно, он должен быть разоблачен, как и любой правонарушитель, разница только в мере наказания, но его временная свобода действий не идет ни в какое сравнение со свободой действий убийцы. Не поймал я, поймают другие. Тем более, сделано все от меня зависящее, чтобы мошенник попался как можно скорее.

Мною руководило еще и самолюбие. Я обещал Рату уложиться в срок, и идея розыска Айриянца в бильярдных принадлежала мне самому, а к своим идеям я отношусь бережно: не осуществится одна, не будет уверенности в других.

Я собирался отшвырнуть докуренную сигарету и вернуться в зал, но мою руку перехватили:

— Разрешите?..

Пожилой мужчина улыбкой смягчает резкость своего жеста. Оказывается, тот самый, с лысиной, который тоном знатока произнес: «Теперь все».

Пока он прикуривал, мой взгляд зацепился за якорек на тыльной стороне ладони. Порядком выцветшая татуировка, описанного потерпевшими размера. От неожиданности моя рука, державшая окурок, дрогнула.

— Все переживаете? — выпрямляясь, улыбнулся мужчина. — В следующий раз не торопитесь и обязательно выиграете. Уж поверьте, я на этом деле собаку съел.

«Может, ты и дачные деньги слопал», — подумал я и, тоже улыбаясь, спросил:

— И давно едите?

На редкость улыбчивый тип. Крупные черты лица, и волосы… Впрочем, «с проседью» их не назовешь. Совсем седые.

— Начал в Германии. После войны. Стояли мы в поместье. Скучища страшная. Одно спасение — шарики погонять. Баронесса унитаз свой персональный вывезла, а бильярдик не успела. Отличный был стол. Плиты не какой-нибудь эрзац — мрамор высшего качества — материал для Венеры.

Я слушаю, а сам все думаю: напутали потерпевшие с цветом волос или нет?

— Тогда и заразился. А теперь сам бог велел. В отставке, что барон в поместье.

Он кончил курить:

— Ну, пойду… мстить за вас. А то с ним никто играть не решается.

В отставке? Темнит дядя. Уж я точно знаю: такие в Доме офицеров режутся. И столы там не хуже, и в центре города. Зачем же сюда, в поднебесье, тащиться? И приметы опять-таки налицо. И якорек и внешность. А унитаз, мрамор, баронесса? Ну так у мошенников фантазия богатая.

Когда я вернулся в игровой зал, Однорукий с остервенением натирал мелом кий. Мой недавний собеседник был спокоен и подчеркнуто доброжелателен. Нацеливаясь кием, он словно заранее просил извинения: не обижайтесь, мол, но и этот шарик придется «уложить», так уж у меня непроизвольно получается. И клал. Да еще как! И от двух бортов в угол, и двойным дуплетом в середину, и легким, едва ощутимым толчком «чужого» по касательной. Это был показательный урок геометрии бильярда.

Япон вынимал шары, а перед каждым ударом кричал Однорукому:

— Садись на него — красавца!

Окружающие несколько раз делали ему замечания, но выпитое действовало сильнее.

— Садись на него — красавца! — опять выкрикнул он.

И когда «девятка», завершавшая партию, сочно плюхнулась в лузу, Однорукий не выдержал. Он поднял кий и кинулся на Япона. «Этого еще не хватало», — подумал я, выбираясь из группы болельщиков на свободную позицию.

— Только не здесь! Только не здесь! — кричал маркер.

Япон стреканул между столов в глубь зала. Однако на пути преследователя встал его же партнер.

— Положите на место.

В голосе прозвучал металл. Однорукий продолжал ворчать, но всем стало ясно: инцидент исчерпан.

Вот так номер! Эта властная твердость никак не вязалась с созданным в моем воображении образом Айриянца.

Не успел я толком осмыслить происшедшее — новая неожиданность. На лице, только что олицетворявшем мужество и решимость, вдруг появилась жалкая улыбка, кий выскользнул из руки на сукно.

В дверях стояла женщина. Пожилая, стройная женщина с авоськой и смотрела на «мой объект» с непередаваемо нежным укором. Пока я сообразил, что к чему, оба исчезли, так и не проронив ни слова.

— Заарканили полковника, — хихикнул Япон. — Эх, кабы мне его пенсию.

— Ну и сдох бы на другой день от горячки, — незло сказал Однорукий. — И откуда ты только порядочных людей знаешь, не пойму?..

— Он же в Доме офицеров маркером был, пока за пьянство не вышибли, — ответил за Япона маркер.

Вот и надейся на алкоголиков: черт те что мне плел, а о существенном ни гугу.

Я нашел их в аллее. Они мирно сидели на скамейке за первым же поворотом, и полковник уплетал кефир из пластмассовой чашечки.

— Приятного аппетита! — сказал я.

Не лучший способ продолжения знакомства, но выбирать не приходилось.

— Я хотел поблагодарить вас. Здорово вы его разделали.

— Так стаж, стаж какой! Вот никак не могу отвыкнуть… Вы присаживайтесь, молодой человек, присаживайтесь. А на деньги никогда не играл. И вам не советую.

Как обычно в подобных случаях, я мычу что-то невразумительное, а сейчас еще и стараюсь не встретиться взглядом с женщиной. И тут же снова попадаю впросак. Бутылка с чашкой вернулись в сетку, и я, вспомнив наш совместный перекур, предупредительно предлагаю сигареты. Полковник вздохнул и отказался, а женщина сообщила о ранении в легкие, о расширенном левом желудочке, ишемии и атеросклерозе и еще о чем-то, чего я уже не понял.

— Скажите, пожалуйста, вы никому не проигрываете? — спросил я, а у самого защемило под ложечкой: неужели обманывает предчувствие?

— Помилуйте, молодой человек, Баку не райцентр, и посильнее кошки звери есть.

— Я только что видел, как вы играете, и мне просто трудно в это поверить.

— Есть, есть… Один Ашот Арзуманович чего стоит. Ему я постоянно из пяти партий проигрываю… То есть из трех, — покосившись на женщину, поправился он. — От борта играет, скажу я вам…

— Ашот Арзуманович… — будто припоминая, задумываюсь я, — примерно вашего возраста, худощавый такой…

— Да нет, помоложе и пополнее, только якоречки у нас одинаковые. Тоже, наверное, в свое время некому было бить…

Вот и сбылось предчувствие удачи. От облегчения я даже откидываюсь на спинку скамейки.

«А с чего такая уверенность? Не ты ли, дорогой инспектор, только что принял за мошенника ни больше ни меньше как заслуженного офицера. Вполне возможно, что и с Ашотом Арзумановичем сядешь в лужу».

— Ведь он невоенный? — спрашиваю.

— Даже не из отставников. У нас, в Доме офицеров, строгостей особых нет. Предпочтение, конечно, своим, но и гражданские поигрывают.

«Открыться или нет? — думаю. — Нет. Рано еще, рано. Вдруг опять промашка, и Ашот Арзуманович окажется уважаемым пенсионером. Я ж в глазах полковника весь уголовный розыск опозорю. Мне бы еще черточку…».

Пока я прикидывал, что бы такое неназойливо уточнить, неожиданно вмешалась женщина:

— Не нравится мне этот Ашот Арзуманович. Шары-то он, может, и хорошо гоняет, а вот глаза — как у спрута.

— Ну, удивляешь ты меня, Марта Хачатуровна, — смеется полковник. — Что ж, мне партнера за красивые глаза выбирать? Да и спрута ты никогда в жизни не видела. Ты уж не сердись, логики никакой.

Ну да, никакой! Типично женская: бессвязная по форме и удивительно точная по содержанию. Лично меня она уже не раз поражала в собственной жене.

— И человек он, по-моему, приятный, тоже пенсионер, — продолжал полковник.

— И давно вы последний раз с ним играли? На такой поединок я бы билет купил, честное слово, — говорю я совершенно искренне.

— Он сейчас в своей деревне. «Москвич» у него старенький, решил на недельку съездить.

Значит, он.

— А ведь супруга ваша права, товарищ полковник… Простите, что я сразу не представился, боялся зря на человека тень бросить.

Полковник прочитал удостоверение, молча выслушал меня. Он заметно расстроился.

— Вот видишь, Самвел… — мягко сказала женщина.

— Да, обидно, — сказал он. — За человека обидно.

И за себя тоже. Пока служил, кажется, неплохо в людях разбирался. Или в армии легче?.. Черт его знает. Ну, ладно. Моя фамилия Амборян. Чем конкретно могу помочь?

— Как вы думаете, он назвал вам свое настоящее имя-отчество?

— Конечно. Мы обменялись номерами телефонов. Созванивались о встречах. У нас же затяжной матч получился, подсчеты вели. — Он усмехнулся. — И вот чем кончился. А фамилии не знаю. Он у меня на А должен быть, вот…

Пока я с нетерпеливой радостью переписывал из записной книжки номер телефона Ашота Арзумановича, полковник, ни к кому не обращаясь, говорил:

— Не понимаю. Зрелый человек… нет, не понимаю.

Все остальное было делом техники. В течение часа я выяснил, что телефон числится за Петросовым Ашотом Арзумановичем; выяснил, что он дважды судим за мошенничество, судимость погашена амнистией, последний раз освобожден по отбытии срока наказания почти шесть лет назад.

Я позвонил Петросову. Конечно, не за тем, чтобы спросить, почему он взялся за старое.

— Ашота Арзумановича, пожалуйста…

— Ашот-дядя будет вечером или самое позднее завтра. Он в деревню уехал, — ответил приятный женский голос.

— Ах да, он мне говорил. В Теркенд, кажется?

— Да. Завтра он вернется обязательно.

В карточке значилось, что Петросов — уроженец этого селения, но перепроверить никогда не мешает. «Своей» у нас часто называют и деревню жены, и деревню, где просто живут родственники.

Но все это меня уже не радовало. Охотничий азарт пропал. В ушах звучало уважительно-ласковое «Ашот-дядя» — типично армянское обращение. После шести лет… почему? Хорошо, что инспектору уголовного розыска отвечать на этот вопрос необязательно… Придется давать телеграмму на задержание, а то по дороге еще что-нибудь выкинет. Продаст, например, какому-нибудь колхозу нашу Каспийскую электростанцию…

Я позвонил Рату домой.

— Молодец, — сказал он. — Ашот Арзуманович Петросов задержан два часа назад в Степанакерте. Тамошние ребята из ГАИ взяли его по приметам и «Москвичу». Сработала наша первоначальная ориентировка. Но ты все равно молодец.

— Спасибо. Что он делал с номером?

— Настоящий 83–14, значит, вторая восьмерка— просто дорисованная тройка. Машина числится за кем-то другим, кажется, за его племянником. Ну отдыхай. Завтра раньше двенадцати можешь не появляться.

ЭЛЕКТРИЧКА В ПОЛЕ

(Рассказ)

В августовскую жару я предпочитаю добираться от Каспийска до Баку электричкой. Все-таки прохладнее, чем в автобусе. Правда, времени на дорогу уходит гораздо больше, поэтому пользоваться «прохладным» транспортом мне удается один-два раза в неделю. Когда можно уехать домой вовремя, как служащему с восьмичасовым рабочим днем.

Именно в такой день и произошла история, из-за которой я очутился в госпитале и мой беспокойный мир вдруг ограничился двухместной палатой с постоянным запахом карболки.

С тех пор минуло почти две недели, но время, проведенное здесь, будто спрессовалось. Мне кажется: все случилось сегодня…

Я быстренько сгреб бумаги в сейф, запер массивную дверцу, пересек бечевкой размягший кусочек пластилина, пришлепнул его ключом — за неимением печати — и был таков.

До вокзала пятнадцать минут ходьбы, а электричка в сторону Баку прибывает в Каспийск в 18.20. Если выходишь, как сегодня, в восемнадцать ровно, чувствуешь себя городским пижоном на прогулке: иди себе и лениво поглядывай по сторонам. Однако у такой неторопливой походки есть свой минус: она привлекает попутчиков, которым действительно некуда торопиться. Через квартал меня нагнал юрисконсульт с химкомбината, славный парень и страстный любитель рассказывать анекдоты. Любой знакомый воспринимается им прежде всего как потенциальный слушатель. Не успел я опомниться, как на меня посыпались веселые истории. Пошли мы еще медленнее, чем я в одиночку, а потом и вовсе остановились на перекрестке, где моему спутнику надо было сворачивать, а мне дальше, к вокзалу, еще пару кварталов пройти. На душе спокойно, в мыслях ничего не путается, не терзает, развесил я уши, стою похохатываю. За две минуты до прибытия поезда опомнился…

— Все равно опоздал, — говорит юрист. — Пойдем ко мне, есть пльзенское пиво.

Здравомыслящий человек так бы и поступил, но для меня, если я решил что-нибудь, например, сесть в самолет, который по всем признакам должен уже находиться в облаках, никак не на аэродроме, такое упрямство привычное дело. Он мне о пиве, а я галопом, только бы успеть, думаю, обидно такую уйму времени ни за что ни про что терять, следующий поезд через час, а к автобусной станции на другой конец города возвращаться.

…Опоздай я тогда, приехал бы домой на час позже всего-навсего. Просто смешно становится, из-за каких пустяков иной раз нервы себе треплешь. Очень я переживал, что по собственной глупости, из-за лишнего анекдота не успею на эту самую электричку: восемнадцать двадцать. Просвет между зданием вокзала и рощицей вдоль насыпи, в котором ежесекундно мог показаться поезд, уходящий без меня, оставался чистым; это подхлестывало, и я мчался как угорелый, хотя часы показывали уже двадцать три минуты седьмого. Тут бы мне твеновского остряка-мальчугана, который кричал горе-велосипедисту: «Куда торопишься?! Все равно похороны без тебя не начнутся».

После всего, что произошло, можно и в самом деле увериться в тщетности усилий не опоздать на «поезд своей судьбы». Но я не стану фаталистом. Стремление при всех обстоятельствах осуществить принятое решение вошло у меня в привычку, а привычка, говорят, вторая натура, значит, дело во мне самом. Ведь мог же я спокойно отправиться пить пльзенское пиво…

В восемнадцать двадцать пять выскакиваю на перрон, только что пена не падает, а родимая зеленая стоит смирно, пантографы опущены, светофор перед ней рубином светится.

«Что за чертовщина? — думаю. — Вроде бы и след ее должен простыть. Хотя почему, спрашивается, при такой уверенности я все же бежал?»

Смотрю, пассажиры в вагонах сидят как ни в чем не бывало, и по табло поезд тот самый: восемнадцать двадцать. Обрадовался я, словно приз выиграл.

У первого вагона знакомый оперативник с линпоста:

— Салам алейкум, — говорит, — капитан.

— Привет, — говорю, — товарищ Мустафа.

— Видел, как ты скакал, только зря. Не раньше чем через десять минут отправится.

— В чем дело? — спрашиваю. — Тока нет?

— Ток есть, — говорит, — человека нету.

А машинист с помощником рядом стоят, с ноги на ногу переминаются. Ничего не понимаю.

— В махачкалинском мужчину убили, — поясняет Мустафа. — Сосед по купе зарезал. Только тронулись из Нардарана, проводник обнаружил. На час там поезд задержали. Оказывается, несчастный «Волгу» выиграл, ГАЗ-24, по нашей лотерее, в Баку ехал оформлять. В общем, билета нет, и соседа тоже нет. Ясно, зарезал и удрал с билетом. Видно, в дороге выпили, стал хвастать, может быть, даже билет показывал. На нехорошего человека нарвался, вот и погиб.

Мустафа вздохнул и глубокомысленно добавил:

— Теперь ему «Волга» не нужна, ничего не нужно. Так бывает…

Машинист и помощник, совсем ребята, тоже дружно вздыхают, и пассажир на площадке вагона, прицокивая языком, качает головой.

«Вот тебе и раз, — думаю. — Выходит, я на электричку успел, потому что человека убили».

— На какой же станции убийца слез? — спрашиваю.

— А вот этого никто не знает. Может, даже в Нардаране слез, а проводник его без чемодана не приметил. Чемодан свой он в купе оставил.

— Если в Нардаране, так и в эту электричку мог пересесть, — говорю. — Если после убийства еще соображал что к чему, постарается скорее в Баку попасть; в самом Нардаране, да и на других станциях не очень спрячешься.

— Проверяли уже. Все вагоны прочесали. Двух похожих нашли, с шевелюрами. Оказалось, наши, каспийские. Теперь по всей дороге трам-тарарам идет, поймают, куда денется.

— А что он с билетом делать будет? — спросил машинист. — Родственники или кто номер небось уже сообщили, да и вообще: две «Волги» на лотерею…

— Что делать будет? — Мустафа переспрашивает. — Продаст кому-нибудь с рук на руки, желающих сколько угодно. — И мне: — Кто его знает, может, и в эту электричку сел — ее из Нардарана по расписанию выпустили, а махачкалинский там с полчаса еще продержали, — сошел где-нибудь до Каспийска и на шоссе подался. Хотя и в Нардаране ее перед отправлением всю прочесали.

— А что у него в чемодане было? — спрашиваю.

— Барахло разное: белье, рубашки. Размер пятьдесят шестой, рост четвертый…

— Крупный мужчина, — говорю. — Молодой?..

— Не старый… На, почитай приметы, может, вечером в Баку сукин сын встретится, — то ли всерьез, то ли в шутку говорит Мустафа.

Я посмотрел несколько отпечатанных на машинке строк. Возраст примерно лет 30–35, среднего роста, худощавый, лицо овальное, глаза карие, уши слегка оттопыренные, густая черная шевелюра.

К таким приметам фотокарточка необходима: без нее рядом стоять будет, не узнаешь. Видно, проводник и пассажиры плохо его запомнили. Да и трудно сгоряча что-нибудь существенное вспомнить… Впрочем, что же это я сам дурака валяю. Мустафа мне наверняка не ту ориентировку дал.

— Ты же перепутал, — говорю, — не того типа приметы.

— Ничего не перепутал, — говорит. — В Нардаран специально звонили, проверяли Все так и есть.

— С чего же он, невысокий, худощавый, в пятьдесят шестом размере и четвертом росте щеголял? Может быть, чемодан по ошибке взяли?

— Говорю же, проверили… Мы что, по-твоему, ослы? — обижается Мустафа. — Из Нардарана подтвердили: и чемодан тот, и приметы, как сообщали. Сами пока не разберутся. Может, он специально чемодан подсунул, чтобы с толку сбить? А может, раньше у кого-то спер, откуда знаю?

Донесся дробный перестук колес.

— Идет, — Мустафа говорит, — он самый, махачкалинский.

Тут, конечно, мы все: и я, и Мустафа, и машинист с помощником — перешли через открытую площадку вагона на вторую платформу. Вдоль всей электрички пассажиры кто в верхнюю прорезь окна высунулся, кто на платформу, как мы, вышли. Большинство уже в курсе, из-за чего задержка, вот и любопытно взглянуть на «виновника», хоть и убитого, и убийцы в нем уже нет. Коротко свистнув, пробежал локомотив и следом вагоны.

— В каком? — спрашиваю у Мустафы.

— В пятом, — говорит. — Двое в купе были. На близкое расстояние, да еще в жару, мало желающих в мягком ехать.

Зачем я спросил, сам не знаю. Видно, и сотрудникам уголовного розыска вне служебных обязанностей свойственно любопытство.

— Теперь и мы скоро тронемся, — сказал машинист и исчез в своей кабине.

Я пожелал удачи Мустафе — ему с ребятами из линпоста все электрички сегодня проверять, и вошел в вагон.

Большинство работающих здесь бакинцев пользуются автобусом, за счет Каспийска ощутимого прибавления пассажиров не происходит, поэтому в вагонах не то чтобы одиночки, а в этаком шахматном порядке сидят, где кому больше нравится. Я предпочитаю сидеть по ходу и, конечно, на теневой стороне. Примерно в середине вагона такое сиденье свободно целиком, туда и сажусь. Напротив мужчина, оказывается, тот самый, что стоял в тамбуре и языком прицокивал. Узнал бы его со спины, сюда бы не сел. Начнет, думаю, всякие разговоры об этом убийстве, тем более слышал он, как Мустафа капитаном меня назвал, а мне своих происшествий хватает, мне приятней в окно посмотреть или подремать.

Поезд наконец тронулся.

Нет, ничего товарищ попался, молчаливый. Можно не притворяться и открыть глаза, дремать мне что-то расхотелось. Навстречу бегут привычные солончаки: однообразная равнина без деревьев, без зелени, изъеденная солью, потрескавшаяся земля. В такой солончаковой трещине я как-то убил гадюку. Мой тогдашний спутник, мастер спорта по стрельбе, метров с десяти всадил в нее несколько пуль из «марголина», но она продолжала ползти как ни в чем не бывало, едва вздрагивая от попадания малокалиберных пуль, словно отгоняла надоедливых насекомых. Тогда выстрелил я из своего «Макарова», тупорылая пуля разрубила змею пополам. А в человека я стрелял всего один раз, да и то промахнулся и до сих пор с радостью вспоминаю об этом. Не потому, что в него стрелять не стоило, он заслуживал пули в гораздо большей степени, чем та гадюка, просто обошлось без моего попадания: взяли его, когда он расстрелял все патроны. Зачем же мне жалеть о промахе, раз никто не пострадал?

Я засмотрелся в окно и вдруг почувствовал на себе тяжелый взгляд. Оказывается, мой тихоня напротив уставился на меня маленькими черными глазками с такой ненавистью, словно двустволку ко лбу приставил. От неожиданности мне как-то даже неловко стало. А он, вижу, уже улыбается, точнее, делает вид, что улыбается, потому что взгляд по-прежнему неподвижносвинцовый, и ничего он с ним поделать не может и не в силах оторвать его от меня, словно загипнотизированный, и еще вижу в лице у него что-то болезненное. «Уж не псих ли? — думаю. — А может, известие об убийстве так на него подействовало? И такое бывает…».

В общем, заинтересовал он меня как личность.

Стал я исподволь к нему присматриваться. Грузный такой мужчина с виду, а в движениях не только сила, но и ловкость чувствуется. После того как наши взгляды впервые встретились, ему не сиделось спокойно: то, разведя плечи, на спинку сиденья откинется, то, наоборот, в колесо согнется, словно бегун на старте, то локоть к стеклу притиснет, головой обопрется, будто вздремнуть хочет. Волосы под самый короткий «ежик» стрижены, а скорее отрасти еще не успели после «нулевки». Лицо одутловатое, нездоровое, мясистый нос испещрен лиловыми прожилками. Вот он откинулся, а руки на коленях вытянул: толстые пальцы почти одинаковой длины от мизинца до большого включительно, и оканчиваются они короткими широченными ногтями с траурной каймой, какой-то уж совсем неестественной для таких коротких ногтей, разве только грязь так глубоко под них забилась, что никакими ножницами ее оттуда уже не извлечь. Несмотря на жару, на нем костюм — старый, потертый, но сшит из добротной шерстяной ткани. Верхние пуговицы на сорочке расстегнуты, видна грудь, заросшая волосами до самого горла, и майка не первой свежести.

Наши взгляды опять встретились, и тут уж я готов поклясться, что он мысленно курки в обоих стволах спустил, в упор меня расстрелял.

«Откуда такая ненависть? — думаю. — Не может сообщение об убийстве так на человека подействовать, чтобы ему самому убивать захотелось. Тут, видимо, другой мотив — органический, реакция на сотрудника милиции; она у рецидивиста годами вырабатывается, и подавить ее в себе не так-то просто». Кстати, желание замаскировать естественную реакцию больше всего и выдает сидящего напротив. Сколько я таких вот взглядов с затаенной ненавистью уже навидался. Так и подмывает спросить: когда он освободился и за что отбывал наказание?

Конечно, я не стал его об этом спрашивать, составил о нем представление, и ладно. До Баку езды еще около часа, вот что неприятно: кому понравится чувствовать себя мишенью, по которой то и дело палят из двустволки.

Раз, правда, мне показалось, что выстрел предназначался кому-то другому, за моей спиной. Я даже обернулся, и в тамбуре за кем-то действительно хлопнула дверь, но все остальные выстрелы явно метили только в меня, поэтому я решил, что и в том случае ошибся, просто мой взгляд заставил его «выстрелить» в воздух.

«Угораздило же меня сесть именно сюда, — думаю, — сперва история с задержкой поезда из-за убийства, теперь этот тип напротив — все настроение пропало, опять приеду домой злой, и Марфутик с матерью будут понимающе переглядываться и разговаривать со мной как с безнадежно больным человеком».

Ну ладно, раз настроение все равно испорчено, «пальну-ка» я в ответ. В багажной сетке над его головой плоский чемоданчик-«атташе» лежал. Чемоданчик этот модный совершенно не вязался с обликом моего попутчика.

— Где вам удалось такой раздобыть? — спрашиваю.

Мы хоть до сих пор и молчали, у обоих, я уверен, было ощущение давно начавшегося разговора, и мой вопрос словно бы его продолжал.

— Этот? — переспросил он, указывая пальцем в сетку. — Не мой чемодан.

— Чей же? — удивился я. — Никто тут поблизости не сидит, да и не сидел вроде.

— Откуда мне знать чей? — говорит. — Может, кто раньше забыл. — А в глазах у него такое творится, не иначе как полчерепа мне дуплетом снес.

«Явно врет, — думаю, — но зачем отказываться от чемодана и с чего такая ярость?» Выстрел мой был задуман как холостой и безобидный, но эффект меня по-настоящему насторожил.

— Сами подумайте, товарищ капитан, — продолжал он высоким скрипучим голосом, старательно подавляя злобные нотки, — для чего мне такой сдался? В него ж ни шиша не уместишь. Интеллигент какой-нибудь оставил, а мне фигли-мигли ни к чему. Вы его, как приедем, в отдел находок сдайте, может, хозяин и отыщется.

— Значит, вы тоже до Баку?..

— Да, — говорит, — до Баку.

— Домой или в гости? — спрашиваю.

— Так, — говорит, — по делам. У вас ведь тоже дел прибавилось с убийством с этим. Какой он из себя, убийца?

— Я его не видел.

— Конечно, не видели, — усмехается, — а в бумажке с приметами что сказано? Может, попадется мне, так вам сообщу, награду от начальства получите…

— Когда освободились? — спрашиваю.

Для другого вопрос мой невпопад, а он не удивился, словно давно его ждал.

— Всего неделю на воле, гражданин начальник. Еще и оглядеться толком не успел. Зря мной интересуетесь.

— И паспорт получить не успели?

— А куда торопиться? Моя справка почище любого паспорта будет. В этой электричке меня уже два раза проверяли. И вы хотите?..

— Бог троицу любит, — говорю. И улыбаюсь, как будто приятную беседу ведем. И он тоже мне по-приятельски улыбается, если только гримасу эту улыбкой назвать можно, а близко посаженные глазки по-прежнему сквозь нее свинцом грозят.

Я потянулся было к чемоданчику, но тут же передумал. Если уж открывать, то в присутствии понятых.

— Перекурим… и документик заодно покажу, — предложил он и тут же поднялся, не оставляя мне выбора.

Я прошел за ним на площадку, дверь с легким стуком отгородила нас от салона.

— С фильтром не курю, — отказался он от моей «Гыз галасы», вытащил «Аврору», основательно размял сигарету толстыми одинаковыми пальцами, выпотрошил из кончика излишек табака.

Я тоже не торопился. Дающий прикурить, особенно спичками, оказывается в это время практически беззащитным: заняты обе руки. Пришлось ему доставать коробок и протягивать мне зажженную спичку.

«А пальчики дрожат, — подумал я. — Что же он успел натворить? Обворовал кого-нибудь по дороге и вещички в „ничейном“ чемодане держит, чтобы в любой момент и отпереться можно было, и за собой сохранить?»

На всякий случай — если перекур был отвлекающим маневром — я стоял рядом с этим типом, лицом к салону, и наше купе с чемоданчиком в сетке все время оставалось в поле моего зрения.

— Как насчет документика, желаете проверить? — напомнил он, одновременно засовывая правую руку во внутренний карман пиджака.

Равномерно стучали колеса, отсчитывая гулкие секунды. Он задержал руку во внутреннем кармане гораздо дольше, чем требовалось для извлечения одной бумажки. Моя левая рука невольно напряглась, готовая взлететь наперехват чужой, правой. Ведь если там был нож, он мог бить только наотмашь.

Он искоса посмотрел на меня, все еще не вынимая руки из кармана, но именно по выражению его лица я понял: атаки не будет, и напряженность моего тела тут же исчезла.

Исаев Газанфар и в самом деле был освобожден неделю назад по отбытию срока наказания. Шесть лет за грабежи. От роду ему тридцать девять, одинокий и направлен исправительно-трудовой колонией по последнему месту жительства в город Мингечаур. По времени, если учесть пересадки, и по пути следования все сходилось. Но чемоданчик… И еще — интуиция или то чувство, которое принято называть интуицией и которое в разных ситуациях проявляется далеко не одинаково. В данном случае — ощущение опасности, исходящее от этого человека. Поэтому справка не рассеяла, а укрепила мои подозрения.

— А вещи где? — спросил я.

— Чьи?

— Ваши.

— Если человек сидел, так вам все подозрительно. Нет вещей — плохо, были бы — еще хуже. Не с курорта же еду. Вернусь домой, что надо куплю. Деньги есть, за шесть лет заработал.

Ну и улыбочка у него: и нагловатая, и трусливая одновременно.

— Ладно, — говорю, — в Баку разберемся с чемоданчиком, справка пока у меня полежит.

Исаев ничего не ответил, закурил вторую сигарету подряд и, набычившись, смотрел в пол.

Я вернулся в салон. Теперь уже я не оставлял Исаеву выбора. Так мне казалось… Позже я понял: стоило мне остаться на площадке, Исаев наверняка постарался бы, мягко говоря, убрать меня со своего жизненного пути. Впрочем, сделать это было бы непросто. Разница в весе и нож не дали бы Исаеву ощутимого преимущества. Я никогда не увлекался самбо, но три-четыре необходимых приема срабатываю как «по нотам», и в условиях относительно небольшой площадки Исаев не успел бы даже замахнуться. Но я ушел, и схватка не состоялась. Для нас обоих это был худший вариант.

Итак, я думал, что, забрав справку, не оставил Исаеву выбора. Это было моей первой ошибкой. Вторую я совершил тут же: вернувшись в салон, я автоматически сел на свое прежнее место по ходу поезда, и площадка с Исаевым очутилась за моей спиной. Единственное оправдание: мне и в голову не приходило, что он может сбежать, оставив у меня документ, удостоверяющий его личность. Я, конечно, понимал, что Исаеву не понравилась моя недвусмысленная угроза разобраться с чемоданчиком, но, видимо, считал ее не такой уж страшной, чтобы вызвать желание сбежать куда глаза глядят при первой же возможности. Я ведь еще не знал, что находится в чемоданчике.

За окном потянулось шоссе. Оно выглядело сиротливо, лишь далеко впереди резво бежал самосвал — сгорбившийся трудяга. Основной поток транспорта идет по новой, проложенной напрямик автостраде Каспийск — Баку.

Навстречу побежала платформа, голая, без станционных надстроек. Наверное, поэтому она выглядела так же сиротливо, как шоссе. С полминуты она поблескивала асфальтом в косых лучах закатного солнца, а затем стремглав промелькнула. Остановка не имела официального названия, пассажиры называют ее «Карьер». Вполне логично, поскольку метрах в двухстах от полотна, в противоположную от шоссе сторону, находится каменный карьер. Разработка в нем прекращена — иссяк известковый массив, и платформой теперь пользуются только любители-рыболовы. Они пересекают шоссе под прямым углом и по ровному как стол плато выходят к морю. Берег там скалистый, и рыба ловится хорошо, так, во всяком случае, они говорят. Плато отсюда как на ладони, но из-за него не видно моря.

Поэтому я отворачиваюсь от «своего» окна и смотрю в противоположное — на карьер. Его огромный котлован на склоне холма, бывшего когда-то горой, напоминает открытую рану, а печать заброшенности усугубляет картину.

Впрочем, у меня просто сумеречное настроение, в прошлую поездку тот же котлован казался мне памятником человеческому труду, по правде сказать, чрезвычайно тяжелому.

… Когда оглянулся, Исаева на площадке не было! Сперва я не поверил своим глазам, потом решил, что он перешел в какой-нибудь «мертвый» для меня угол.

На площадку, где мы недавно вместе перекуривали, я выходил не спеша, внутренне посмеиваясь над своей сверхподозрительностью. Но Исаева там действительно не было. Ни в углах, ни в тамбуре, ни на площадке следующего вагона, ни в его салоне… Дальше я передвигался гораздо быстрее. Пройдя весь состав, все шесть вагонов, я убедился: Исаева в поезде уже нет… Он натворил что-то настолько серьезное, что удрал, оставив документ, удостоверяющий личность.

Первым моим порывом было дернуть стоп-кран и ручку экстренного открывания дверей, выпрыгнуть из вагона и начать преследование, ведь сойти он мог только на платформе «Карьер». Однако я вспомнил о чемодане и, остановив поезд, почти бегом вернулся в головной вагон. По пути я столкнулся с помощником машиниста, выяснявшим причину остановки, и увлек его за собой.

В отличие от хозяина — теперь уже принадлежность чемоданчика Исаеву не вызывала у меня сомнений, — «атташе» по-прежнему покоился в багажной сетке. Я снял его оттуда, раскрыл и… в тридцатиградусную жару мне стало холодно. Шевелюра из черных вьющихся волос!

Парик лежал поверх небольшой стопки рубашек и белья, из нее выскользнули золотые часы с массивным браслетом. На дне чемоданчика я обнаружил скомканное полотенце в характерных бурых пятнах и со штампом МПС…

Передо мной несколько минут назад сидел убийца! Даже самые худшие мои подозрения не шли ни в какое сравнение с действительностью. Я упустил убийцу…

В стрессовых ситуациях людям свойственно действовать автоматически. Думая о сбежавшем убийце, я одновременно входил в кабину машиниста.

— Скорее микрофон, — попросил я, — на Карьере сошел убийца.

Ребята не сразу поняли, о каком убийце идет речь, да ведь это и не суть важно: слово «убийца» обладает огромным эмоциональным воздействием. Помощник поднес микрофон ко рту, но тут же догадался передать его мне; щелкнул тумблер, включивший поездную радиосвязь.

— Товарищи пассажиры! К вам обращается сотрудник уголовного розыска… На платформе Карьер с нашей электрички сбежал преступник, совершивший убийство в поезде Махачкала — Баку. Прошу дружинников и добровольцев оказать мне содействие в преследовании и задержании бандита. Сбор на шоссе…

Я не успел еще закончить фразы, как помощник машиниста включил устройство автоматического открывания дверей.

— Этот чемоданчик, ребята, передайте в линпост на Виноградной. Пусть немедленно вызывают наряд в район Карьера и сообщат по всей дороге приметы… — Я передал справку с фотокарточкой Исаева и выпрыгнул из вагона.

На шоссе меня ждало четверо. Я присоединился к ним, и мы быстро зашагали назад, вдоль поезда. Двери все еще были открыты, хотя новых добровольцев в них не появилось; пассажиры прильнули к окнам, провожая нас взглядами…

Трижды коротко прозвучал свисток электрички, это ребята комсомольско-молодежной бригады желали нам успеха, и дробный перестук колес еще долго, все более и более удаляясь, провожал нас, пока окончательно не затих вдалеке.

«На Виноградной электричка будет через двадцать минут, на двух предшествующих платформах линпосты отсутствуют, значит, примерно через полчаса на Карьер приедет наряд. К этому времени нам важно не выпустить Исаева ни по шоссе, ни по железной дороге, — думал я, — а если повезет, то задержать самим». Задача вполне выполнима: по времени бандит опередил нас минут на пять-шесть, да пока еще вернемся к платформе, получится, в общем, минут двенадцать, не больше. Встречных машин, пока мы ехали после Карьера, не было, это я точно помнил, а проехать мимо нас он теперь тоже не сумеет. Выбор у него невелик: либо на плато и к морю, но там он будет как на ладони, либо в карьер, чтобы спрятаться и переждать возможную погоню, либо пешком по шоссе, назад в сторону Каспийска, но опять-таки далеко не уйдешь… Есть еще вариант: попытаться сесть на ходу в проходящий состав, пассажирских долго не будет, значит — в товарняк. Прежде всего надо лишить его именно такой возможности, в остальных случаях догнать нетрудно.

Обо всем этом я поделился со своими добровольными помощниками, попутно приглядываясь к ним.

Двое совсем юны: смуглый коренастый крепыш и светловолосый веснушчатый паренек, тонкий, как подсолнух. Они еле скрывают восторг в предвкушении грядущих боевых действий. Их я тут же мысленно отвел в резерв: бандит мог оставить при себе нож.

Третий — лет тридцати, мускулистый, подтянутый и весь словно бы устремлен вперед, даже слушает меня, не поворачивая головы. Мужчина в расцвете сил. Его я наметил в качестве своего ведомого.

Четвертого я было сбросил со счетов: пожилой, не меньше шестидесяти, ему-то как раз и не следовало покидать вагон по моему призыву, но вернуть его сразу было неудобно, а теперь поздно. Однако присмотревшись: внушительный рост, широкоплеч, не отстает от нас и никакой одышки, — я решил прикомандировать его к ребятам или, точнее, их к нему под начало. «Не позволит, — думаю, — им зарваться, да и вся тройка будет выглядеть мощно».

Словно отвечая моим мыслям, он сказал:

— Аббас меня зовут. Не смотри, что старый. Слесарь я, такие трубы ворочаю, бандита, как резиновый шланг, согну.

Ребята прыснули смехом, а мой потенциальный ведомый даже впервые замедлил шаг, чтобы бросить на Аббаса заинтересованный взгляд.

Я тоже на ходу оглянулся: шоссе по-прежнему пусто.

— Нам бы попутную машину, — понимающе сказал Аббас.

— Ничего. Никуда он не денется.

— Неужели тот самый, с махачкалинского поезда? — спросил паренек, похожий на подсолнух.

Его ровесник торопливо ответил вместо меня:

— Сказали ж по радио, а ты опять с вопросами…

— Я читал, не расслышал.

— Вот и читал бы… если не слышал, зачем с нами пошел?

— Я ж за тобой, Сурик. Раз ты, так и я.

— За товарищем — в огонь и в воду, — то ли одобрительно, то ли с иронией сказал «ведомый».

Крепыш Сурик на ходу с дружеской снисходительностью сказал:

— Мальчик ты еще, Костя…

В темпе спортивной ходьбы мы отшагали еще сотню метров, когда сзади донесся шум мотора. Нас нагонял молоковоз.

Я показал водителю удостоверение, предложил подбросить к платформе.

Шофер недоуменно развел руками:

— Как же всех?..

— Разместимся.

По моему тону он понял, что возражать бесполезно, но зато и потом, за всю, недолгую правда, поездку не произнес ни слова. Обиделся.

На плато и на шоссе, насколько хватал взгляд, ни души. Железнодорожная насыпь уходила перпендикулярно к горизонту. Неудачное место для побега выбрал Исаев. Собственно, выбирать ему не приходилось.

Я подумал, что в надежде вскочить в проходящий поезд он мог пойти непосредственно вдоль насыпи, но с противоположной от нас стороны.

— Ну-ка, ребята, махнем через насыпь, — обратился я к Сурику и его приятелю, едва мы высадились у платформы: Настроение у меня бодрое: рядом находились добровольцы — народная дружина в миниатюре. От пятерых бандиту уже не уйти.

За насыпью я надеялся увидеть далеко впереди или позади — обе возможности ловить проходящий товарняк были для Исаева абсолютно равноценны, как для буриданова осла, — крошечную фигурку: разрыв в девять минут не сделал бы ее неразличимой. Надеялся, потому что увидеть — почти всегда означает поймать.

Однако мои надежды оказались напрасными: и впереди и позади нас никого. Хотя именно отсюда Исаев устремился в бегство по выбранному маршруту, искать свежие следы не имело смысла: сухая, потрескавшаяся земля не сохраняет отпечатков.

Мы вернулись к платформе. Аббас и безымянный для меня молодой человек ожидали нас у ступенек.

— Куда же он мог исчезнуть? — спросил молодой.

Меня тронул его расстроенный вид, но ответить я не успел, ответил Аббас:

— Только в карьер, больше некуда.

— Верно, — сказал я. — Сделаем так: мы с товарищем, — я кивнул на молодого человека, — пойдем туда…

Он уловил вопросительную интонацию и поспешил подтвердить:

— Да, да, конечно… я с вами. Медэт меня зовут.

— …а вы, Аббас дай[17], с ребятами поднимитесь на платформу, — продолжал я.

Лица у ребят сразу вытянулись.

— У вас самое трудное. Мы скорее всего только спугнем бандита, и он постарается выйти к полотну. Это может произойти на любом участке, ваша задача — вести наблюдение и закрыть ему путь к железной дороге. Через полчаса сюда подъедет автомашина с нарядом. Если за это время ничего нового не произойдет, вы направите их в карьер, а сами…

Я хотел было уже сказать: «Уедете в Баку на электричке (она должна была появиться здесь минут через сорок)», но вовремя спохватился:

— …по усмотрению; если располагаете временем, присоединитесь к наряду. Но до его приезда прошу вас оставаться на своем посту.

— Будь спокоен, — сказал Аббас, — бандит здесь не пройдет.

Ребята дружно закивали.

Тут я сообразил, что при таком боевом настрое «может не пройти» любой посторонний, и перечислил приметы Исаева:

— Возраст — под сорок, моего роста, но комплекцией покрупнее, маленькие черные глаза, волосы острижены под «ежик», синий костюм, серая клетчатая сорочка, коричневые туфли…

Особенно детализировать не имело смысла, лишь бы запомнилась внешность в целом.

— И еще: у него может быть нож, — предупредил я, — зато у вас под рукой камни, против троих он не сунется.

Камней действительно в избытке, они осыпались под ногами, когда мы вновь преодолевали насыпь, теперь уже вдвоем с Медэтом. Сразу от нее, напрямик, шла дорога, когда-то проложенная к карьеру.

Меньше четверти часа назад я рассматривал котлован из окна вагона; мог ли я думать, что именно там мне придется искать бандита… Да что котлован! Мог ли я вообще сегодня думать, что влипну в такую историю…

Однако мой спутник так несется, что я еле успеваю за ним. В этом мне все-таки повезло: энергичные люди откликнулись на призыв участвовать в розыске убийцы. Могу ли я, сотрудник милиции, роптать на свою сегодняшнюю судьбу, когда они, не связанные служебным долгом, проявляют столько настойчивости и бесстрашия? Предупреждение о ноже ничуть не охладило пыл моего «ведомого». Собственно, кто кого ведет, непонятно, он опередил меня на добрый десяток метров. А торопиться нам незачем: за карьером, на обратной стороне холма, сразу у подножия, начинаются совхозные поля, нет ни дорог, ни селения, ни даже кустика, за которым можно было бы спрятаться; за время, несравненно большее, чем располагал Исаев, с этой равнины до самого озера Лок-Батан никуда не убежать, как черепахе на футбольном поле… Если бандит не потерял голову от страха, то сообразил: спасение только в возврате к железной дороге и шоссе, но там были мы.

Значит, остается одно: прятаться в карьере, дожидаясь, темноты, но стемнеет через час, не раньше… К этому времени мы найдем его сами или с помощью наряда, когда обыщем весь котлован.

Я прибавил шаг и занял место «ведущего».

— Не надо спешить, теперь ему все пути отрезаны, — сказал я.

— По-вашему, он в карьере и не убежал дальше?

— Бежать дальше — напрасный труд.

— Чего же он тогда ждет? Чтоб его поймали?

— Он ждет темноты, чтобы незаметно вернуться к железной дороге. Судя по всему, он не знает здешних мест, иначе с самого начала удирал бы вдоль полотна.

— Но ведь там тем более не спрячешься.

— Конечно, но в любой момент может подвернуться автомашина или товарный поезд.

— Ясно.

Он остановился и с облегчением стал платком утирать пот с лица.

— Я-то думал: исчезнет за карьером, и поминай как звали… Все-таки непонятно, что же бандиту мешает так поступить?

Теперь он стал вытряхивать камешки из босоножек, и я поневоле раздраженно («ударился из одной крайности в другую, — думал я, — то не догнать, то застрял, так уж основательно») ответил:

— За карьером поля.

— Вот и я говорю, как мы будем его догонять?

— А мы не будем.

«Ведомый» выжидающе смотрел на меня, и я отчасти в признательность за добровольную поддержку, отчасти из профессионального самолюбия (чего доброго, он решит, что мы всегда ловим убийц по принципу: «Ну, заяц, погоди!» и ноги — в руки) подавил раздражение затянувшейся остановкой и объяснил:

— Появится наряд, и все пойдет по плану розыска особо опасного преступника. Связь по рации и так далее… вплоть до вертолета, если Исаев вздумает бегать от нас по полям. Через какие-нибудь, поверьте…

— Верю, — говорит, — раз и фамилия уже известна. Для меня это удивительней вертолета. Что же, он паспорт свой в поезде оставил или иначе как-нибудь узнали, что именно он убийца?

На этот вопрос я отвечать не стал, и неудобства никакого не получилось, потому что мы опять зашагали. Отвечать-то я не стал вслух, а самому себе не умолчишь, особенно когда горячка спала.

«Как же это все-таки могло получиться, — думаю, — чтобы приметы совершенно не сходились? Совсем не похож Исаев на убийцу по ориентировке… Ни возрастом, ни внешностью. Неужели очевидцы, даже потрясенные происшедшим, могли так заблуждаться?»

В то же время размеры одежды по той же ориентировке совпадают с исаевскими. Остается допустить, что свидетелей ввел в заблуждение парик. Но рост и комплекция?..

Нет, что-то опять не клеилось. И дело вовсе не в росте и комплекции. Субъективность свидетельских показаний в отношении внешних данных была мне хорошо известна, и внезапное обнаружение в купе зарезанного человека могло максимально увеличить погрешности свидетельских оценок.

Значит, теоретически все сходилось. Исаев с помощью парика изменил свою внешность до неузнаваемости, отсюда неверное свидетельское восприятие, что доказывается размерами одежды, оставленной убийцей.

Практически не сходилось! Наконец я ухватил звено, разрушавшее все мое логическое построение. Исаев изменил свою внешность с помощью парика… Черта с два! Не мог он этого сделать. Не таковский он, чтобы париками интересоваться, камуфляжи на себя наводить. Да и не помогли бы ему никакие камуфляжи сущность свою спрятать… У него одни глаза чего стоят, а тот ведь в одном купе с жертвой продолжительное время находился и сумел ее к себе расположить.

Раз вынырнув, мысль о соучастнике мгновенно превратилась в уверенность. Уж не тот ли появился за моей спиной в вагоне электрички, когда я перехватил исаевский взгляд, направленный поверх меня, и, обернувшись, успел заметить скользнувшую на место дверь? Ему-то наверняка и принадлежал чемоданчик-«атташе»; если бы я сразу догадался взглянуть на размер сорочек…

Тот был главный, тот — организатор. И он сейчас преспокойно катит в Баку!

Мне стало до того обидно, что я остановился. Правда, мы уже подошли вплотную к котловану.

Он далеко тянулся влево и вправо, а нам предстояло преодолеть его в поперечнике, чтобы кратчайшим путем подняться на вершину полуразрушенной горы: прежде всего надо убедиться, что Исаев не пошел дальше, а прячется где-то здесь, в карьере. Кроме того, мы сохраняли за собой возможность обзора, и выскользнуть из котлована незаметно для нас он уже не сумел бы.

— Никого не видать, — сказал мой спутник.

Он, конечно, не подозревал об открытии, сделанном мною на последнем десятке шагов, и по-прежнему был бодр и энергичен.

— Тут есть где спрятаться, — объяснил я. — Смотрите в оба.

Мы спустились вниз и стали осторожно продвигаться, обходя скальные нагромождения, сохранившие свои боевые порядки в отличие от разбитого наголову известняка. За каждым из них мог прятаться бандит. Поэтому я уже не уступал положения «ведущего», проявляя в то же время максимум бдительности: не люблю рисковать зря. К чему мне проникающее ранение?

— И все-таки мне не верится, что он прячется где-то здесь.

Ну и голосок у моего «ведомого», труба иерихонская. Впрочем, в котловане звуки усиливаются.

— Будьте осторожней, — сказал я как можно тише. — Ему терять нечего.

— Ого… я об этом как-то не думал. — И, переходя на шепот: — Оружие-то у вас при себе?

«Естественный вопрос, — подумал я, — обстановка для добровольца-новичка становится удручающей».

— Конечно, — говорю, — не волнуйтесь.

Святая ложь во имя поддержания боевого духа.

Она оказалась чрезмерно эффективной.

— Зачем мне волноваться?! Скоро и наряд подъедет. Пусть этот Исаев волнуется!

Опять сорвался в голос. Нервный, оказывается, человек, надо было вместо него Аббаса взять.

Вовремя я об этом подумал, ничего не скажешь. Обогнув очередную скалу, я увидел Исаева. Он стоял не таясь, в трех шагах прямо передо мной, стоял, не шелохнувшись, как каменное изваяние, на самом краю разработанной траншеи, из которой, видимо, и вылез. Маленькие глазки, глубоко запрятанные под бровями, ненавистно целили мне в лоб.

Еще я заметил, что в руках у него нет ничего, они были чуть раздвинуты, а короткие толстые пальцы широко растопырились, будто собираясь что-то поймать в воздухе.

Если бы Исаев выхватил нож, если бы попытался удрать… А тут на меня нашел какой-то столбняк, мгновение остановилось, как в зафиксированном телекадре.

Когда время вновь побежало, я почувствовал резкий толчок в спину и подсечку под левую ногу и, падая навстречу Исаеву, успел оглянуться на «ведомого»: на его лице, словно в зеркале, отразилась исаевская ненависть.

Исаев не дал мне упасть, на лету подхватил за плечи и отшвырнул в траншею.

Острая нестерпимая боль, казалось, прошила все мое тело с головы до ног. (Позже я понял, что скорее наоборот: с ног до головы.) Настолько нестерпимая, что крик застрял где-то в груди, так и не вырвавшись наружу. Вероятно, я лишился сознания. Болевой шок продолжался считанные секунды, поэтому, очнувшись, я не сразу понял, что была пауза, мне показалось, что удар от падения просто бесконечно растянулся во времени.

Теперь я понимаю, почему не разбился насмерть. Упади я навзничь, это наверняка произошло бы. Однако встречный толчок Исаева словно «выпрямил» меня, и я падал в яму почти в вертикальном положении, лишь ободрав себе спину о ее стенку, о переломе я догадался чуть позже: нога распухла буквально на глазах, — зато голова и позвоночник остались целыми.

Поразительно, сколько разных мыслей практически одновременно может рождать и обрабатывать человеческий мозг, тем паче в стрессовых ситуациях. Сейчас я вспоминаю о них обособленно, но тогда они возникли все сразу по принципу слоеного пирога. Мысль первая: я жив и, кажется, могу передвигаться; вторая: Медэт — соучастник Исаева, потому и прицепился ко мне, потому и орал, подонок, на весь карьер, чтобы привлечь его внимание; третья: влип же я в историю, так мне и надо; четвертая: пока меня не добили сверху камнями, нужно скрыться за поворотом траншеи под защиту скалы; пятая: теперь они оба попались (поразительно это профессиональное восприятие: будто бандиты валяются в яме, а я караулю с единственным опасением: как бы они сбежать не изловчились). Были, наверное, и другие, но запомнились именно эти. Тем более что одна из них побудила к немедленному действию, и я, превозмогая боль в ноге, да и во всем теле, укрылся в спасительной нише.

Видимо, мое передвижение было замечено, точнее услышано, потому что врагов моих не было видно, следовательно, и они не могли видеть меня, и я, в свою очередь, услышал голоса.

— Добить гада нужно, — предложил Исаев.

— Сам сдохнет. В этой чертовой яме только циркач шею не свернет. Нам срываться надо.

— Не будь у меня билета, ты бы давно деру дал, обо мне бы не вспомнил…

— Ну что ты, Газанфар?! А кто за мильтоном увязался? Кто тебе сигналы подавал? — обиделся приятель.

— Сигналы… — презрительно бросил Исаев, — только и способен как петух кукарекать… в поезде все на меня свалил, в электричке проклятый чемодан подсунул, с него и началось… мильтон сразу сообразил, что он к моей морде неподходящий…

— Ничего подобного, у него твои приметы оказались… А с часами кто пожадничал? — И просительно: — Газанфарчик, не время сейчас бочки друг на друга катить, пошли скорей, пока наряд не приехал… И на платформе еще гражданские ждут, тебя словить по собственной охотке взялись. Я их мигом облапошу, один — старик из работяг и два сосунка. Пошли!

— Этих добровольных перышком…

Злобы в голосе Исаева было больше, чем раньше, когда речь шла обо мне. «И ведь порежет, сволочь, моих ребят, если их обмануть не удастся». От одного только предположения у меня по телу, побеждая боль, — мурашки. А тут еще шаги услышал удаляющиеся…

Я громко застонал. Получилось естественно, потому что я и вправду попробовал опереться на сломанную ногу.

Шагов не слыхать, тишина.

Потом голос Исаева:

— Жив гад, говорил же: добью…

— Да что ты?! Пошли скорей! На кой он тебе дался? — тараторил Медэт. — Он же без сознания стонет, иначе б давно хоть в воздух выстрелил.

— Как это — выстрелил?.. — удивился Исаев. — Нету при нем пушки.

— А вот и есть, точно знаю.

— Значит, под тенниской, в босоножке…[18] — И остервенело срываясь на крик: — Что ж ты раньше молчал, проститутка, японский бог?!. Он же в любую минуту очухается, начнет палить…

Шаги торопливо приближались.

— …А мне самому пушка кстати… мне теперь все одно нельзя попадаться…

В яму посыпался песок. Исаев «съехал» в дальний конец траншеи, за ее изгибом, и я мог об этом только догадываться. Если б со мной действительно был верный «Макаров»… «Плюнь на инструкцию, — говорил Рат. — Мы всегда на службе — и по дороге домой, и по дороге из дома, и просто на прогулке…».

Ну нет, дать себя зарезать, как барана, я могу в бессознательном состоянии, но я не валяюсь без памяти, как тебе кажется, я жду…

В правой руке у меня был зажат гладкий, вытянутый пирожным-трубочкой камешек — самый мощный утяжелитель кулака, какой мне удалось нашарить. В левой — горсть песка.

Исаев передвигался медленно, но не потому, что принимал в расчет возможность сопротивления своей жертвы, он был уверен в моей беспомощности, просто боялся оступиться: траншея глубокая и узкая, лучи заходящего солнца скользили поверху, а на дне ее было довольно темно.

«Хорошо, что идет один, с двумя мне не справиться», — думал я, считая томительные секунды. В это время я уже был спокоен, я всегда волнуюсь до и после события. Моим преимуществом была внезапность, и я был готов ее использовать.

Однако раньше меня внезапность нападения использовал мой энергичный помощник. Мастерски это у него получается. Тень мелькнула вверху по стенке траншеи, что-то сочно шмякнуло, как будто бревно ударом молота вогнали в мокрую глину, и совсем близко от меня, за поворотом, возник и тут же оборвался хрип.

Я не сразу понял, что это означало для Исаева.

И опять посыпался песок, и по проторенной дорожке в траншею съехал тот, кто назвал себя Медэтом.

И впрямь в этой чертовой яме кроется загадочный магнит, притягивающий человеческие тела.

Прикусив губу, чтобы не закричать от боли, я, опираясь на стенку и волоча за собой сломанную ногу, распухшую до совершенно немыслимых размеров, продвинулся из ниши в основной коридор.

Мэдет на корточках сидел над Исаевым и лихорадочно шарил по карманам.

И этот не принимал меня в расчет. Я не знаю, собирался ли он потом расправиться со мной или как можно скорее смыться с билетом. И никогда, наверное, не узнаю. Он-то, конечно, будет твердить и дальше, что убил соучастника не из-за билета и не из боязни попасться с Исаевым, а для того, чтобы спасти меня и тем хоть частично искупить свою вину. Пусть твердит. Я-то знаю, что это ложь. Другое дело: попытался бы он убить и меня?..

В откинутой наотмашь руке Исаева блестело лезвие ножа, рядом валялся скальный обломок величиной с лошадиную голову.

Уже не таясь, я шагнул вперед, вытянув кулак с зажатым камешком, и больше от боли, чем для устрашения, буквально заорал:

— Встать! Лицом к стене! Руки на затылок!

В тот момент я был действительно страшен. А может быть, мне хочется так думать, что в ссадинах и кровоподтеках, на сломанной ноге и с колокольным звоном в ушах, с нелепо выставленным камешком, я все-таки был страшен для бандита, которому стоило лишь поднять нож, чтобы по меньшей мере уравнять шансы. Но он этого не сделал, а беспрекословно выполнил все мои команды. Скорее всего он не сомневался в наличии у меня оружия; ему казалось, что на него наведен ствол пистолета.

И правильно казалось. Говорят же: раз в жизни стреляет и палка. Может быть, для меня это и был тот самый единственный раз…

Не могу сказать точно, сколько сотен секунд мы простояли в таком положении. Мое сознание было сконцентрировано на единственной мысли: продержаться…

И я держался, пока не услышал шум автомобильного мотора, пока в ответ на мой призыв по траншее не заметался свет милицейских фонариков, пока мой бывший «ведомый» не перешел под более надежную охрану.

В госпитале объяснили мой вторичный обморок не только новым болевым шоком, но и сотрясением мозга, которое я все-таки получил при падении. К счастью для меня, оно оказалось легким. Во всяком случае, курить втихомолку мне пришлось недолго.

Очень удачно, что койка напротив все это время оставалась аккуратно застеленной: мог ведь попасться некурящий, и тогда снисхождение дежурных медсестер оказалось бы напрасным. Теперь страхи позади. С завтрашнего дня мне разрешено встать. А пока я с комфортом устроился поперек кровати, откинувшись к прохладной стене; левая нога упирается в пол, создавая утерянное было ощущение физической самостоятельности, а правая, в гипсе до колена, горизонтально вытянута на подставленном стуле. В этой позе я с удовольствием прочитал сегодня добротный детектив. Добротный в том смысле, что все концы в нем сходились, не вызывая разочаровывающего удивления: с чего бы это вдруг? Я люблю такие детективы, несмотря на раннее и безошибочное отгадывание их тайн и хитро замаскированных ловушек для читателя, расставленных по ходу повествования. Быстрое определение преступника едва ли объясняется моим профессиональным опытом. Мне даже кажется: опыт здесь, наоборот, помеха. Просто у меня детская память. Едва начинаю новый детектив, как она услужливо подсовывает прецедент, ключ-отгадку. Он срабатывает безотказно, ведь детектив — это прежде всего сюжетная схема, а таких схем насчитывается всего-навсего тридцать две. Собственно, в схематизме детектива и заключается для меня его развлекательная прелесть. Обезличенная смерть не имеет запаха крови и разложения, убийство выполняет служебную роль: труп воспринимается как исходная математическая абстракция для построения теоремы, которую интересно доказать. Кого-то режут в купе, а для тебя это символическая жертва, на кого-то смотрят свинцовым взглядом, а тебе этот взгляд до «фени», кого-то сталкивают на камни с трехметровой высоты, а тебе не больно. Поэтому детектив никогда не вызывает у меня ассоциаций с моей повседневной работой в уголовном розыске. Однако история, из-за которой я нежданно-негаданно очутился здесь, — исключение. Я случайно узнал об убийстве, совершенном за полсотни километров от Каспийска, и человек, зарезанный в поезде, был для меня, как для читателя, трагической абстракцией. Лишь затем, когда в своем попутчике я почувствовал угрозу для окружающих, все приобрело для меня обычный служебный характер. Смешно; одиннадцать дней тому назад я переживал, что приеду домой на час позже и… не приехал вовсе. Впрочем, здесь, раз уж попал сюда, я наслаждаюсь бездельем. Играю в шахматы с дежурными врачами, стал заядлым радиолюбителем, в буквальном, а не техническом смысле. Меня ежедневно кто-нибудь навещает. Побывал и Аббас с ребятами; поинтересовались моим самочувствием, поговорили о том, о сем, вижу, мнутся, расспрашивать стесняются: как все это получилось и с самого начала, с убийством, и потом, когда ловили одного, а надо было двух. Кое-что я сам узнал от Рата, а тот от Мустафы, а Мустафа — на совещании в транспортном отделе, да и то это была, так сказать, схематическая канва происшедшего, потому что подробности станут известны только следователю и суду. Поэтому, отвечая на вопросы Аббаса и ребят, я дал некоторую волю собственной фантазии, исходя из характеров преступников, и, конечно, лишь в отношении деталей, которые и суду-то не всегда удается выяснить.

…В одном купе со счастливым обладателем выигрышного билета оказался Ханчиев — молодой респектабельный мужчина, он же опытный мошенник. Тоже махачкалинец, Ханчиев от третьих лиц узнал о цели предстоящей поездки своего земляка и долго выслеживал его. Поначалу для мошенника все складывалось удачно, вплоть до того, что успел до отправления поезда поменяться местами с женщиной и очутился в непосредственной близости от намеченной жертвы. Однако несмотря на некоторую неосторожность обладателя билета (о выигрыше знал даже проводник), мошеннические приемы не сработали, и вот тут вмещался Случай.

В том же поезде, только в плацкартном вагоне, ехал Исаев. Ханчиев отбывал с ним наказание в одной колонии, но освободился гораздо раньше. Они встретились в вагоне-ресторане. Ставка была слишком высока, и мошенник, не желая от нее отказаться, вошел в сговор с Исаевым. Наверное, там, за ресторанным столиком, ему показалось, что сама судьба посылает такого помощника.

Сговор предполагает распределение ролей. Думаю, особых препирательств не было, поскольку роли предопределялись преступными наклонностями каждого. Ханчиев брал на себя создание условий, Исаев — их практическое использование. Причем внешность Ханчиева, измененная париком, и вещи Исаева должны были запутать все таким образом, что каждый из преступников оставался вне подозрений.

Задуманное было реализовано в Нардаране. Исаев вошел в купе и выполнил самую страшную часть преступного плана: оборвал жизнь совершенно незнакомого человека, виновного разве только в том, что ему улыбнулось лотерейное счастье. Свой чемодан Исаев мог принести в купе сам, но, вероятно, это сделал Ханчиев еще до Нардарана, а чемоданчик-«атташе» захватил с собой уже убийца.

Появление Исаева в вагоне осталось не замеченным пассажирами и проводником. Это легко объяснимо: махачкалинский поезд — как трамвай, много остановок, много новых пассажиров садится и много старых сходит. Исчезновение Ханчиева тем более прошло незамеченным: он вышел из вагона налегке, без вещей (для проводника, например, это очень существенный фактор) и, кроме того, уже снял парик. Кстати, оставить псевдошевелюру в купе он, разумеется, не мог, камуфляж потерял бы смысл, а выбросить парик из чемоданчика позже не успел. Так же как не успел избавиться от выпачканного в крови полотенца: об него Исаев вытирал нож и руки — боязнь оставить отпечатки и вынудила забрать его с собой.

Они пересели в электричку. Пока все для них складывалось благополучно: билет похищен, с поезда удалось улизнуть незамеченными, а когда преступление обнаружится — они надеялись, что это произойдет гораздо позже и уж, во всяком случае, не здесь, в Нардаране, — ищи их, свищи, тем более что искать-то будут несуществующего обладателя буйной шевелюры. В том, что их приметы остались неизвестными, они вскоре убедились: убийство все-таки было обнаружено здесь, в Нардаране, и проводники выставили красные флажки вдоль всего поезда, и у пятого вагона заметались люди, а потом образовалась толпа, и все это происходило на глазах убийц, сидевших в электричке. Вскоре электропоезд стали обходить сотрудники милиции с дружинниками, буквально разглядывая каждого пассажира, и убийцы сочли за лучшее разделиться, — напрасная предосторожность, их все равно не искали. Да и не могли искать: слишком мало времени прошло, а происшедшее требовало досконального изучения. Оно и принесло потом плоды: продолжая опросы в идущем поезде, оперативно-следственная группа узнала о чемоданчике-«атташе», исчезнувшем из купе убитого. По участку была дана дополнительная ориентировка, и Исаев мог просидеть спокойно максимум до первой крупной станции…

Почему Ханчиев вызвался помочь в поимке бандита и стал моим «ведомым»? Над этим я не раз задумывался тут, в госпитале. На первый взгляд гораздо логичней мошеннику было бы спокойно доехать до Баку и постараться исчезнуть. Однако в этом случае он терял всякую надежду получить свою долю с билета. Преследуя вместе с нами Исаева, он эту надежду сохранял. Вероятно, он надеялся либо воссоединиться со своим союзником, конечно, в безопасной для себя ситуации, либо при задержании бандита использовать подходящий момент и незаметно для нас овладеть билетом. А главное, он ничем не рисковал, ведь Исаеву выдать его равносильно признанию в убийстве: пока соучастник не пойман, главную роль и организатора, и исполнителя можно валить на хозяина чемоданчика, и только с его помощью следствие сможет доказать подлинную вину Исаева…

Ага, голосок медсестры Ляли всегда звучит веселее при появлении Кунгарова.

Так и есть. Первым делом Рат, как обычно, вытряхивает в мою тумбочку содержимое своего туго набитого портфеля, главным образом фрукты. Мне надоело ему объяснять, что я не дама на разгрузочной диете, тем более не дюжина дам и с таким количеством фруктов; если учесть частоту его посещений, еле справляется соседняя палата. Поэтому я тоже, как обычно, говорю:

— Спасибо, что нового?

Сегодня Рат не выплескивает новостей, садится как-то очень неуверенно на самый краешек кровати рядом со мной. Потом, словно спохватившись, изображает широкую улыбку и неестественно бодро сообщает:

— Поздравляю тебя! Представление уже подписано, выйдешь отсюда начальником уголовного розыска.

— Какого?

Рату совершенно ясно, что именно я имею в виду. Тем не менее он продолжает «играть в невинность».

— Ты что, недоволен?

— Какого? — повторяю я.

— Какого-какого… Нашего, конечно. Каспийского.

— Так, — говорю, — а ты куда же? В Баку?..

— Да нет, что ты… в Баку и я бы тебя с собой взял. В академию я решил. Сам понимаешь, не на что тебе обижаться.

Конечно, понимаю. Тут уж ничего не попишешь.

— Академия — это здорово, — говорю. — На три года, значит?

— Ну, ну, — говорит, — я еще зайду до отъезда. И в отпуск буду приезжать. И вообще будем видеться, не на край же света… Понимаешь, и тебя это ждет, и ты в свое время не откажешься…

Рат говорил долго и горячо. А чего меня убеждать? Он правильно выбрал. Кто из нас не мечтает попасть в академию? Вернется начальником горотдела. Современным, широкообразованным, профессиональным милицейским руководителем. Три года пролетят незаметно. Ведь ему до пенсии еще… Впрочем, мне еще дольше.

Примечания

1

Уголовно-процессуальный кодекс.

2

Девичья башня (азерб.).

3

Очень хороший комсомолец (азерб.).

4

Один из лучших наших рабочих (азерб.).

5

Буквально: «пять пальцев» (азерб.); азиатская разновидность кастета.

6

Дочь Беюкаги (азерб. — отчество).

7

Пришел (азерб.).

8

Буквально: сын тети, двоюродный брат (азерб.).

9

Буквально: учитель, уважительное обращение к старшему (азерб.).

10

Сукин сын (азерб.).

11

Сынок (азерб.).

12

Да, отец, да… (азерб.).

13

Сеид — святой (азерб.); в данном случае игра слов.

14

Азербайджанское национальное блюдо.

15

Буквально: ребенок ЗИМа (азерб.); так на местном жаргоне именуется «Москвич-407».

16

Так часто называют игру в нарды.

17

Уважительное обращение к старшему (азерб.).

18

Укороченная оперативная кобура.

Content

Владимир Караханов
ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОИСКА
Сборник

ДОГОНИ ДЕНЬ ВЧЕРАШНИЙ… (Повесть)

Часть I. СИГНАЛ НА ПУЛЬТЕ!

С поличным

Хороший понедельник

Где вы стираете!

Новая информация

Как поступил он?

Шестая кража

Часть II. ПОХИТИТЕЛЬ ТИГРЕНКА

Случайная встреча

Свидетель

Дела текущие…

Удар бешбармаком

Поднят по тревоге…

Мотоциклетная карусель

Подозреваемый

Круговерть

ОТ ДВУХ БОРТОВ — В СЕРЕДИНУ (Повесть)

1

2

3

ЭЛЕКТРИЧКА В ПОЛЕ (Рассказ)

Примечания