Мэри Кубика

Милая девочка

The Good Girl

Copyright © 2014 by Mary Kyrychenko

«Милая девочка»

© ЗАО «Издательство

Центрполиграф», 2016

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформ ление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

* * *

Посвящается А & А

Ева. До

Телефон звонит, когда я потягиваю какао в укромном уголке кухни. Растерявшись на мгновение, смотрю в окно на задний двор, который сейчас, в пору ранней осени, укрыт листьями. Большинство уже безнадежно мертвы и прибиты к земле, но некоторые все еще цепляются за жизнь, покачиваясь на ветвях деревьев. Давно перевалило за полдень. Небо затянуто серыми тучами, все сильнее и сильнее холодает. К этому я не готова и часто задаюсь вопросом, куда спешит время. Кажется, только вчера мы встречали весну, а мгновения спустя – лето.

Телефон поражает меня настойчивостью. Прихожу к выводу, что это какой-нибудь продавец товаров по телефону, поэтому не делаю попытки приблизиться к аппарату. Я наслаждаюсь последними часами тишины перед появлением Джеймса, который, грохнув дверями, скоро ворвется в мой мир, и никакой коробейник не заставит меня отказаться от этого.

Раздражающая трескотня телефона обрывается и начинается вновь. Придется ответить лишь для того, чтобы заставить его замолчать.

– Слушаю, – произношу я с досадой в голосе, стоя посреди кухни, прижавшись бедром к столу.

– Миссис Деннет? – спрашивает девушка, и у меня появляется желание сказать, что она ошиблась номером, или просто повесить трубку.

– Да, это я.

– Миссис Деннет, я Айана Джексон. – Имя мне знакомо, но его обладательницу я никогда не встречала. Знаю лишь, что она присутствует в жизни Мии уже больше года. Сколько раз мне приходилось слышать, как Мия сообщает, что они с Айаной делали то, потом это… Затем девушка объясняет, как они с Мией познакомились, что преподают в одной экспериментальной школе. – Надеюсь, я не очень вам помешала, – добавляет она.

– Нет-нет, Айана. – С трудом перевожу дыхание и неожиданно лгу: – Я только вошла.

Через месяц Мии исполнится двадцать пять. 31 октября. Она родилась в Хеллоуин, можно предположить, что Айана позвонила поговорить именно об этом. Она хочет устроить вечеринку – волшебную вечеринку – для моей дочери?

– Миссис Деннет, Мия сегодня не вышла на работу.

Это совсем не то, что я ожидала услышать. Мне требуется несколько мгновений, чтобы перестроиться.

– Ну, может, она заболела, – отвечаю я.

Мое первое и единственное желание – защитить дочь, найти оправдание ее прогулу и нежеланию даже предупредить об отсутствии. Да, моя дочь человек своевольный, но ответственный.

– Она вам не звонила?

– Нет, – говорю я, и в этом нет ничего необычного. Порой мы не разговариваем по нескольку дней, даже недель. С момента изобретения электронной почты мы перешли на необременительный стиль общения по переписке.

– Я звонила ей на домашний, но никто не ответил.

– Ты оставила сообщение?

– И не одно.

– И она не перезвонила?

– Нет.

Едва прислушиваясь к словам девушки на том конце провода, я наблюдаю через окно за соседскими детьми, увлеченно трясущими дерево, с которого вяло опадают последние листья. Поведение детей стало для меня отсчетом времени: если они появились во дворе, значит, занятия в школе окончены и день катится к вечеру. Скоро они уйдут, а это время готовить ужин.

– У нее есть мобильный.

– Там автоответчик.

– И ты…

– Да, оставила сообщение.

– А ты уверена, что она не звонила на работу?

– Секретарша с ней не разговаривала.

Я волнуюсь, что у Мии будут неприятности. Переживаю: вдруг ее уволят. Внезапно мне приходит в голову, что дочь могла попасть в беду.

– Надеюсь, это не повлечет за собой слишком серьезных проблем.

Айана терпеливо объясняет, что дети, чей урок она пропустила первым, никому не рассказали об отсутствии учителя, и лишь во время второго урока стало ясно, что мисс Деннет не появилась и ее никто не заменяет. Директор лично спустилась в класс, чтобы навести порядок и вызвать учителя на подмену. К этому моменту стены, любовно украшенные Мией красивыми картинами, купленными на собственные деньги, уже пестрели разными надписями.

– Миссис Деннет, ситуация не кажется вам странной? Это не похоже на Мию.

– О, Айана, не сомневаюсь, у дочери есть достойное оправдание.

– Например?

– Я позвоню в больницу. В районе их несколько…

– Я уже их обзвонила.

– Тогда свяжусь с друзьями, – нахожусь я, хотя не знаю ни одного знакомого дочери. Я мельком слышала имена, например Айана и Лорен, знаю о существовании некоего Зимбабве, которого должны выслать из-за проблем со студенческой визой, что Мия считает совершенно возмутительным. Лично я ни с кем не знакома, да и номера телефонов найти весьма проблематично.

– Я со всеми разговаривала.

– Она обязательно появится, Айана. Произошло какое-то недоразумение. Тому может быть миллион причин.

– Миссис Деннет…

Она произносит это таким тоном, что я сразу понимаю: что-то произошло. Такое ощущение, будто меня ударили в живот, сразу вспоминается седьмой-восьмой месяц беременности, когда Мия толкалась изнутри так, что под кожей четко вырисовывалась форма то ноги, то руки. Придвинув табурет, я усаживаюсь и думаю лишь о том, что, прежде чем я что-то услышу, у меня еще есть время думать о том, что дочери скоро двадцать пять и мне предстоит выбрать ей подарок. Мы не будем приглашать гостей, а все вместе, Мия, Джеймс и Грейс, отправимся на ужин в изысканный ресторан в городе.

– Что ты предлагаешь? – интересуюсь я.

Девушка вздыхает в трубку:

– Я надеялась, вы скажете мне, что Мия у вас.

Гейб. До

До дому добираюсь уже в темноте. Свет льется из окон особняка в стиле Тюдоров на кроны деревьев на аллее. Я вижу, что внутри движутся люди, собравшиеся в ожидании меня. Из угла в угол ходит судья, миссис Деннет присела на диван и подносит к губам стакан, кажется с чем-то алкогольным. Полицейский в форме, в стороне еще одна женщина, брюнетка, всматривается в окно, заставляя меня притормозить и отложить появление.

Деннеты – обычная семья, таких много на северном побережье Чикаго. Чертовы богачи. Неудивительно, что я медлю и сижу в машине перед огромным старым домом. Я думаю о словах сержанта, сказанных при передаче мне дела: «Не вздумай облажаться и все провалить к чертовой матери!»

Сгорбившись, не желая выбираться из теплого, безопасного нутра автомобиля, я рассматриваю величественный особняк. Снаружи он выглядит не так помпезно, как, предполагаю, будет выглядеть внутри. Однако в нем есть то очарование, которое представляет миру старина-англичанин Тюдор: деревянные рамы, разделяющие окно на узкие секции, крутой наклон крыши. Он напоминает мне средневековые замки. Меня просили сохранить все в тайне, но, услышав приказ сержанта взять это деликатное дело, я почувствовал себя избранным. И все же понимаю, что по многим причинам это не так.

Пересекаю лужайку и прохожу по мощеной дорожке к двум ступенькам, ведущим к входной двери. Холодно. Я стучу и засовываю руки в карманы, чтобы согреться. Жду. Рядом с этим домом я чувствую себя нелепо в простой повседневной одежде – штанах хаки и футболке поло под кожаной курткой, – ведь мне доведется предстать перед одним из самых влиятельных судей в округе.

– Судья Деннет, – произношу я, проходя внутрь, и веду себя так, словно наделен большими полномочиями, чем даю понять. На поверхность выползает уверенность в себе, припрятанная где-то очень глубоко именно для таких моментов.

Судья Деннет человек значительный и по фигуре, и по данной ему власти. Малейший промах, и я останусь без работы, и это при самом благоприятном развитии событий. Из кресла поднимается миссис Деннет. Я обращаюсь к ней, придавая голосу самые изысканные, на мой взгляд, интонации:

– Присаживайтесь, прошу вас.

В конце виднеющегося в проеме коридора появляется молодая женщина, и на основании предварительной работы я делаю вывод, что это Грейс Деннет, ей, возможно, около тридцати или чуть за тридцать.

– Детектив Гейб Хоффман, – представляюсь я без намека на любезность, которая могла быть вполне ожидаема. На моем лице нет улыбки, рука не поднимается для рукопожатия.

Девушка подтверждает, что она и есть Грейс Деннет, старший партнер в юридической фирме «Далтон и Мейер». Доверившись интуиции, я уже знаю, что она не вызывает во мне симпатию; меня коробит окружающая ее аура превосходства над всем миром и взгляд свысока на мою рабочую одежду, а цинизм в голосе вызывает нервную дрожь.

Первой заговаривает миссис Деннет. У нее еще сохранился сильный британский акцент, хотя мне известно из бегло просмотренных биографий присутствующих, что она приехала в Штаты в возрасте восемнадцати лет. На мой взгляд, она в панике. Высокие интонации голоса близки к истеричным, пальцы теребят все, что появляется в поле досягаемости.

– Моя дочь пропала, детектив, – сообщает она. – Ее друзья не знают, где она. Я звонила ей на мобильный. Оставляла сообщения. – Давясь словами, она на некоторое время замолкает, изо всех сил стараясь не расплакаться. – Я ездила к ней. – Она поджимает губы и признается: – Пришлось проделать такой путь, но хозяйка дома не позволила мне войти.

Миссис Деннет – необыкновенная женщина. Я не могу отвести глаз от ее светлых волос, волнами падающих с плеч и прикрывающих кончиками небольшой вырез черной рубашки. Я видел фотографию Евы Деннет рядом с мужем у здания суда, но она и в малой степени не передает то, какова эта женщина на самом деле.

– Когда вы разговаривали с ней последний раз? – спрашиваю я.

– На прошлой неделе, – отвечает мне судья.

– Не на прошлой, Джеймс, – произносит Ева. Она выдерживает взгляд мужа, недовольного тем, что его перебили, и продолжает: – Две недели назад. А возможно, и три. Таковы наши отношения с Мией. Мы неделями обходимся без общения.

– Значит, в этом нет ничего необычного? – уточняю я. – От нее неделями нет вестей.

– Именно так, – признается миссис Деннет.

– А вы, Грейс?

– Мы разговаривали на прошлой неделе. Недолго. Полагаю, в среду. Возможно, в четверг. Да, именно в четверг. Она позвонила, когда я подходила к зданию суда, спешила на слушание дела. – Она произносит это так, словно я знаю, что она адвокат. Можно подумать, об этом должны сообщать пиджак в тонкую полоску и кожаный портфель, прислоненный к ножке кресла.

– Вы не заметили ничего подозрительного?

– Мия всегда остается Мией.

– Что это значит?

– Гейб… – перебивает ее судья.

– Детектив Хоффман, – поправляю я официальным тоном. Если я вынужден обращаться к нему судья, то для него я детектив.

– Мия человек крайне независимый. Я бы сказал, она действует в такт с собственными ритмами.

– Получается, о вашей дочери ничего не известно с четверга?

– Подруга разговаривала с ней вчера, ее видели на работе.

– В котором часу?

– Не имею представления… В три часа дня, полагаю.

Смотрю на часы.

– Итак, это двадцать семь часов.

– Верно ли, что ее можно считать пропавшей без вести лишь по истечении сорока восьми часов? – нервно интересуется миссис Деннет.

– Разумеется, нет, Ева, – угрожающим тоном отвечает ей муж.

– Нет, мэм, – говорю я с подчеркнутой любезностью. Мне не нравится манера судьи давить на жену. – На самом деле первые сорок восемь часов наиболее важные в деле поиска пропавшего без вести человека.

Кажется, судья подпрыгивает на месте.

– Моя дочь не является пропавшей без вести. Нам просто пока неизвестно, куда она пошла. Ей не присущи халатность и безответственность. Она не пропала.

– Ваша честь, кто последний видел вашу дочь, прежде чем она… – Я умен, поэтому заканчиваю так: – Куда-то ушла?

Отвечает мне миссис Деннет:

– Девушка по имени Айана Джексон. Она коллега Мии.

– У вас есть возможность с ней связаться?

– Номер телефона на листочке в кухне.

Я поворачиваюсь к одному из офицеров и киваю.

– Такое случалось с вашей дочерью раньше?

– Нет же, разумеется, нет.

Однако язык тела судьи и Грейс говорит об обратном.

– Это неправда, мама, – с упреком произносит Грейс. Смотрю на нее выжидающе. Адвокаты, как известно, любят говорить сами. – Мия пять или шесть раз убегала из дома. Проводила ночь бог знает где и бог знает с кем.

«Да, – думаю я, – а ведь Грейс Деннет та еще стерва». У девушки темные волосы, как у отца, его же телосложение, но рост матери. Определенно она взяла от родителей не самое лучшее. Такую фигуру называют песочные часы, я бы мог так сказать, если бы мне нравились ее формы. Сейчас я про себя назвал Грейс толстушкой.

– Это совсем не одно и то же. Тогда она училась в школе. Она была немного наивной и озорной, но…

– Ева, прошу, не придавай этому больше значения, чем следует, – перебивает жену судья Деннет.

– Мия употребляет спиртные напитки? – интересуюсь я.

– Иногда, – кивает миссис Деннет.

– Откуда вам знать, Ева? Вы ведь не часто общались с дочерью.

Она поднимает руку и прикрывает лицо. На мгновение я впадаю в ступор от размера камня в ее перстне и даже не слышу объяснения судьи о том, как в его отсутствие жена зачем-то позвонила Эдди. Невольно отмечаю, что он считает возможным не только называть моего начальника по имени, но позволяет себе использовать это имя в уменьшительной форме.

Похоже, судья Деннет убежден, что с его дочерью все в порядке и в расследовании нет необходимости.

– Вы полагаете, полиции не стоит вмешиваться?

– Совершенно верно. Это дело семейное.

– А что можете сказать о трудовой деятельности Мии?

– Простите? – Судья вскидывает брови, на лбу появляются поперечные морщинки, и он принимается тереть их пальцами, чтобы избавиться, как от неуместных докучливых обстоятельств.

– Как у нее с работой? Есть ли нарекания? Случались ли прогулы раньше? Например, сказывалась она больной, будучи здоровой?

– Понятия не имею. Она работает. Получает жалованье. Сама себя обеспечивает. Вопросы я не задавал.

– Миссис Деннет?

– Она любит свою работу. Просто любит. Она всегда мечтала преподавать.

Мия учитель рисования в старших классах. Быстро делаю пометку в блокноте.

Разумеется, судья желает знать, может ли это быть важным.

– Все возможно, – отвечаю я.

– И по какой причине?

– Ваша честь, я лишь пытаюсь понять, какой человек ваша дочь. Разобраться в ее характере. Вот и все.

Миссис Деннет готова разрыдаться. Огромные голубые глаза краснеют, становятся влажными, она трогательно пытается смахнуть первые слезинки.

– Вы думаете, с Мией что-то случилось?

«А разве вы не по этой причине меня сюда вызвали? Вы сами поняли: с ней что-то неладно».

– Полагаю, нам лучше действовать и молиться, чтобы позже выяснилось, что это всего лишь недоразумение. Надеюсь, с ней все в порядке, но я не имею права оставить это дело, даже не занявшись им. Я не прощу себе, если, не дай бог, окажется, что проблемы все же были. Скажите, как долго Мия живет отдельно?

– Семь лет и тридцать дней, – мгновенно отвечает миссис Деннет.

– Вы считаете? – Я шокирован. – Считаете даже дни?

– Ей тогда только исполнилось восемнадцать. Она с нетерпением ждала, когда съедет отсюда.

Неудивительно. Мне самому не терпится убраться из этого дома.

– Где она живет сейчас?

– У нее квартира в городе, – отзывается судья. – Недалеко от Кларк и Эдисон.

Я заядлый фанат «Чикаго кабз», и мне этот факт кажется любопытным. Стоит услышать «Кларк и Эдисон», и у меня тут же ушки на макушке, как у голодного щенка.

– Ригливиль. Хорошее место. Спокойное.

– Я дам вам адрес, – предлагает миссис Деннет.

– Необходимо все проверить, если вы не возражаете. Возможно, в доме разбиты окна или имеют место другие следы незаконного проникновения.

Голос Евы дрожит, но она спрашивает:

– Думаете, кто-то мог забраться в квартиру Мии?

– Я должен все проверить, миссис Деннет, – стараюсь ее успокоить. – В доме есть консьерж?

– Нет.

– Охрана? Камеры?

– Откуда нам знать, – не выдерживает судья.

– Вы не бываете в гостях у дочери?! – восклицаю я, прежде чем успеваю себя остановить, и замолкаю, все же надеясь дождаться ответа, которого так и не последовало.

Ева. После

Застегиваю молнию на ее куртке, надеваю на голову капюшон, и мы вместе выходим на улицу, туда, где бушует бескомпромиссный чикагский ветер.

– Нам надо спешить, – говорю я, и она кивает, хотя не спрашивает почему.

На пути к внедорожнику Джеймса, оставленному в полусотне футов от дома, ветер едва не сбивает нас с ног. Поддерживая ее под локоть, я думаю лишь о том, что, стоит одной из нас упасть, как мы рухнем вместе. За четыре дня, прошедшие с Рождества, стоянка покрылась льдом. Я готова сделать все, чтобы защитить ее от ветра и холода, я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе, хотя понимаю, что мне, гораздо более хрупкой, чем она, не справиться с этой задачей.

– На следующей неделе мы вернемся, – говорю я в спину Мии и карабкаюсь на пассажирское сиденье.

Неожиданно громко хлопают двери, щелчки ремней безопасности оглушают, радио разрывается, двигатель работает в этот горький день словно на пределе возможностей. Мия вздрагивает, и я прошу Джеймса выключить радио. Мия устраивается сзади и смотрит в окно. Нас окружили три машины, похожие на хищных акул, следующих за вожделенной добычей. Один из водителей поднимает и направляет на нас камеру. Раздается характерный звук.

– Черт, скажите на милость, где эти копы, когда они так нужны? – спрашивает Джеймс, впрочем не обращаясь ни к кому конкретно.

Сбоку опять мелькает вспышка фотоаппарата, и Мия наклоняется, закрыв уши руками, словно оберегая себя от страшного звука. Треск затворов фотоаппаратов следует один за другим. Трубы машин выбрасывают в серый воздух сизые клубы дыма.

Мия поднимает на меня глаза, понимая, что я обращаюсь к ней.

– Ты слышишь, Мия? – спрашиваю я, стараясь говорить ласково.

Она мотает головой, и мне кажется, я вижу, как роятся в ее голове мысли: «Хлоя. Меня зовут Хлоя».

Ее голубые глаза вглядываются в мои, красные и опухшие. Теперь, после возвращения Мии, они всегда такие. Впрочем, присутствие Джеймса подсказывает мне, что необходимо сохранять спокойствие. Изо всех сил стараюсь понять смысл происходящего, зафиксировать на лице улыбку, почти искреннюю, потому что в голове крутится одна фраза: «Как я счастлива, что ты дома».

Отодвигаюсь в сторону, чтобы обеспечить больше свободного пространства дочери, не вполне понимая, сколько ей нужно, не хочу нарушать границы. Ее недуг уловим в каждом жесте, выражении лица, в том, как она стоит, в ее облике больше нет уверенности, присущей той Мии, которую я знала. Я понимаю: с ней случилось что-то страшное.

Интересно, понимает ли она, что пережила я?

Мия отворачивается.

– На следующей неделе у нас прием у доктора Родос. – Она кивает вместо ответа. – Во вторник.

– В котором часу? – спрашивает Джеймс.

– В час.

Одной рукой он берет свой смартфон, листает и сообщает, что мне придется одной сопровождать Мию. Объясняет, что в это время у него суд. Утверждает, что я, несомненно, справлюсь с этой задачей. Я соглашаюсь, но, наклонившись вперед, шепчу ему на ухо:

– Ты сейчас ей необходим. Ты ведь отец.

Я напоминаю Джеймсу о том, как мы договорились действовать, что он давал слово. Он морщится и обещает что-то придумать, но сомнения тяжкими думами оседают в моей голове. Джеймс уверен, что плотный график работы освобождает его от обязанностей перед семьей даже в такие кризисные моменты, как этот.

Рядом со мной на заднем сиденье Мия смотрит в окно, наблюдая, как мы мчимся из города по шоссе Ай-94. Сейчас половина четвертого, пятница. Новогодние выходные, и движение весьма интенсивное. Впереди затор, мы движемся как черепахи, не более тридцати миль в час по автомагистрали. У Джеймса не хватает терпения. Он напряженно вглядывается в зеркало заднего вида, ожидая появления папарацци.

– Итак, Мия, – заговаривает он с дочерью, чтобы скоротать время, – эта мозгоправша сказала, что у тебя амнезия.

– О, Джеймс, – молю я, – только не сейчас.

Однако муж не намерен ждать. Ему не терпится добраться до сути. Мия уже неделю живет в нашем доме со мной и Джеймсом, поскольку не готова отправиться в свою квартиру.

Я вспоминаю тот день перед Рождеством, когда устало урчащая машина въехала во двор нашего дома и привезла Мию. Помню, как Джеймс, почти всегда немного отстраненный от действительности, первым вышел встретить ее на заснеженное крыльцо, словно это он, а не я, провел несколько месяцев в трауре. С тех пор я наблюдаю, как Мия, постепенно приходя в себя, но оставаясь словно в каменном коконе, все больше раздражает Джеймса. Он относится к ней как к дополнительной рабочей нагрузке, а не к родной дочери.

– И когда же?

– Позже. И еще, эта женщина врач, Джеймс. Психиатр. Она не мозгоправ.

– Хорошо. Мия, психиатр сказала, что у тебя амнезия, – повторяет он, тщетно ожидая ответа. Он находит ее лицо в зеркале заднего вида, и оно попадает в цепкий плен карих глаз. Она изо всех сил старается не поворачиваться, затем медленно переводит взгляд на пальцы рук и разглядывает мелкие царапины. – Ничего не хочешь сказать? – не унимается Джеймс.

– Она и мне сказала то же самое, – звучит ответ, и я вспоминаю слова доктора, сидящего передо мной и Джеймсом в кабинете клиники.

Мия была отправлена в комнату для посетителей, просматривать устаревшие журналы мод, давая нам возможность прослушать краткий курс об остром стрессовом расстройстве. Я тогда думала о несчастных ветеранах Вьетнама.

Я вздыхаю. Джеймс никак не может принять тот факт, что из памяти может что-то бесследно исчезнуть.

– И как же это происходит? Ты помнишь, что я твой папа, это твоя мама, но считаешь, что тебя зовут Хлоя. Ты помнишь, сколько тебе лет, где ты живешь, но не имеешь представления, кто такой Колин Тэтчер. Ты в самом деле не помнишь, где провела все эти три месяца?

Я выпрямляюсь, готовясь встать на защиту дочери.

– Это называется селективная амнезия, Джеймс.

– Хочешь сказать, она сама выбирает, что ей помнить?

– Это работа подсознания. Оно прячет самые болезненные воспоминания туда, где их сложно отыскать. Мия не сама так решила. Мозг помогает ей справиться.

– С чем справиться?

– Со всем, Джеймс. Со всем, что с ней случилось.

Он хочет знать, как это исправить. Я и сама не знаю наверняка, но решаюсь предположить:

– Думаю, поможет время. Лекарства. Специальные методики. Возможно, гипноз.

Он усмехается – считает гипноз такой же глупостью, как и амнезия.

– Какие лекарства?

– Антидепрессанты, Джеймс, – отвечаю я, поворачиваюсь к дочери и беру ее за руку.

Возможно, память никогда к ней не вернется, и это будет неплохо. Несколько мгновений я любуюсь ею, почти точной моей копией. Только Мия немного выше ростом и намного моложе, от морщин и седины в волосах ее отделяют годы, в отличие от меня, в чьей светлой копне там и тут мелькают серебристые пряди.

– Как антидепрессанты помогут ей все вспомнить?

– Они улучшат ее самочувствие.

Он привык откровенно высказывать свои мысли. Это один из недостатков Джеймса.

– Черт, Ева, если она не сможет вспомнить, значит, все было очень плохо?

Мы оба отводим взгляд. Разговор можно считать оконченным.

Гейб. До

Школа, в которой преподает Мия, расположена в северной части Чикаго, в районе под названием Север-Сентр. Это относительно спокойное место, недалеко от ее дома, населенное преимущественно чернокожими, с ценами на месячную аренду в пределах тысячи долларов. Все это ее устраивает. Если бы она работала в Энглвуде, я бы больше волновался. Цель школы – дать учащимся необходимое среднее образование. Есть возможность получить профессиональные навыки, обучиться владению компьютером, усвоить основные жизненные принципы и так далее. Прибавьте уроки Мии Деннет по искусству. Она стремится привить ученикам вкус, что выходит за рамки традиционной школьной программы, направленной на более детальное изучение математики и прочих наук, на которые наплевать далеко не идеальным шестнадцатилетним подросткам.

С Айаной Джексон я должен встретиться в кабинете, и мне приходится добрых пятнадцать минут ждать, сидя на неудобном школьном стуле, когда она закончит урок. Это дается мне не совсем легко. Конечно, на моем животе уже нет «кубиков», как в былые времена, но мне хочется верить, что я еще способен выдержать дополнительную нагрузку.

Секретарша не сводит с меня взгляда, под которым я ощущаю себя школьником, вызванным на разговор к директору. Это напоминает мне о том, что когда-то я не раз оказывался в такой ситуации.

– Вы разыскиваете Мию? – интересуется она, стоит мне назваться детективом Хоффманом.

Признаюсь, что так и есть. Прошло уже четыре дня, как никто не видел эту женщину, и ее все же признали, к огорчению судьи, пропавшей без вести. Об этом сообщали в газетах и новостях, и я который день просыпаюсь с мыслью, что сегодня найду мисс Деннет и стану героем.

– Когда вы последний раз видели Мию?

– Во вторник.

– Где?

– Здесь.

Мы проходим в класс, и Айана – она умоляет меня не называть ее мисс Джексон – предлагает мне сесть на один из ужасных пластиковых стульев у изуродованной рисунками парты.

– Как давно вы знакомы с Мией?

Айана опускается в кожаное учительское кресло, и я ощущаю себя мальчишкой, хотя выше ее на целый фут. Она закидывает одну длинную ногу на другую, и черная юбка приоткрывает их еще больше.

– Три года. Столько, сколько она здесь работает.

– Мия со всеми ладит? С учениками? Коллегами?

Она решительно вскидывает голову:

– Мия ни с кем не общается.

Айана начинает рассказ о Мии. Вспоминает о том, как она впервые появилась в экспериментальной школе, о том, что вела себя с учениками так, словно сама выросла на улицах Чикаго, отмечает ее природную грацию.

Объясняет, как Мия организовала сбор средств на нужды школы.

– Вам бы в голову не пришло, что она Деннет.

По словам мисс Джексон, многие новые учителя долго не выдерживают в этой образовательной системе. Большинство специалистов воспринимают экспериментальную школу лишь временным местом, до появления более привлекательного варианта. Однако Мия была не такой.

– Это именно та работа, которую она всегда хотела выполнять. Позвольте мне кое-что вам показать.

Она достает кипу листов из лотка с бумагами. Обойдя стол, садится рядом со мной и кладет перед собой пачку. Первое, что я вижу, – исписанный листок с множеством исправлений и помарок, он выглядит даже хуже, чем мои собственные школьные работы.

– Сегодня утром я читала работы учеников, – объясняет она, пока я просматриваю записи, в которых имя мисс Деннет встречается чаще, чем можно ожидать. – Они пишутся еженедельно. На этот раз темой были планы на будущее, после окончания школы.

Несколько минут я размышляю, перебирая листы и почти в каждой работе через строчку натыкаясь на имя мисс Деннет.

– Девяносто девять процентов учащихся думают только о Мии, – заключает Айана. Лицо омрачает уныние, видимо, и она слишком часто думает о ней.

– У Мии были разногласия или проблемы с кем-то из учеников? – спрашиваю я, чтобы удостовериться наверняка; впрочем, ответ мне ясен уже до того, как моя собеседница качает головой. – А как насчет ее друга?

– Ну, если его можно так назвать. Его зовут Джейсон, фамилия мне неизвестна. Они встречались несколько недель, может, месяц, так, ничего серьезного.

Делаю записи. Деннеты и словом не обмолвились, что у дочери был мужчина. Могли они не знать? Разумеется, могли. Как я начинаю понимать, в семье Деннет всякое возможно.

– Вы знаете, как с ним связаться?

– Он архитектор. Работает в какой-то фирме на Уобаш. Они встречались по пятницам, во время «счастливого часа» в баре. Не знаю, может, на Уэкер. Где-то у реки.

Пойди туда, не знаю куда. Что ж, мне в любом случае придется идти. Эту информацию я тоже заношу в свой желтый блокнот.

Наличие у Мии неизвестного друга для меня важная новость. В подобных случаях мужчина почти всегда причастен к исчезновению. Найду Джейсона, найду и Мию. Или то, что от нее осталось. Учитывая, что о ней нет вестей на протяжении уже четырех дней, я начинаю склоняться к тому, что конец у этой истории не будет счастливым. Джейсон работает где-то у реки Чикаго – плохая новость. Одному богу известно, сколько трупов ежегодно сбрасывается в ее воды. Он архитектор, а значит, умен, способен решать проблемы любой сложности, ему вполне под силу найти способ столкнуть тело весом в сто двадцать фунтов так, чтобы это никто не заметил.

– Раз Мия и Джейсон встречались, – продолжаю я, – не кажется ли вам странным, что он ее не разыскивает?

– Полагаете, он может быть причастен?

Пожимаю плечами:

– Если у меня есть девушка и я не разговаривал с ней четыре дня, я невольно стану волноваться.

– Верно, – соглашается Айана, встает и начинает стирать с доски. На безупречно черной юбке появляются белые крошки. – Деннетам он тоже не звонил?

– Мистер и миссис Деннет не предполагают, что у дочери есть мужчина. Они уверены, что она одинока.

– Мия не очень близка с родителями. У них определенные… идеологические разногласия.

– Я уже понял.

– Не думаю, что она стала бы делиться с ними личным.

Разговор уходит в сторону, поэтому я стараюсь вернуть Айану к нужной теме.

– Но ведь вы близкие подруги. – Она сама так сказала. – С вами Мия делится всем?

– Полагаю, да.

– Что она рассказывала о Джейсоне?

Айана возвращается к столу и садится, на этот раз на его край. Разглядывает часы на стене, отряхивая руки. Она размышляет над моим вопросом.

– Это не могло продлиться долго. – Она пытается подобрать верные слова. – У Мии не так часто случались с кем-то отношения, и никогда ничего серьезного. Она не любит быть к кому-то привязанной. Зависимой. Она человек свободолюбивый. Пожалуй, даже слишком.

– А Джейсон был… навязчивым? Нуждающимся в ней?

Девушка качает головой:

– Нет, все не так, просто он не тот единственный. Она не светилась, когда говорила о нем. Не рассказывала об их знакомстве, так, как обычно девочки говорят о чем-то значимом в их жизни. Мне приходилось подталкивать ее, и это было похоже на констатацию факта: ужинали, смотрели кино… Я знаю, у него проблемы с пунктуальностью, он вечно опаздывал или забывал о встречах, что страшно раздражало Мию. Она не собиралась подстраиваться под его график. Если отношения таковы в первый месяц, долго они не продлятся.

– Может, Мия собиралась с ним расстаться?

– Не знаю.

– Но ведь она несчастлива с ним?

– Не могу сказать, что она несчастлива. Скорее ей все равно, как у них сложится в дальнейшем.

– Но откуда вам знать, что Джейсон испытывает те же чувства?

Айана ничего об этом не знает. Видимо, Мия нечасто рассказывала о друге, даже не поделилась деталями: фамилия, рост, вес, цвет глаз и волос. Мия никогда не упоминала, что они целовались и при этом у нее в животе трепетали бабочки – слова Айаны, не мои, – как бывает при встрече с мужчиной мечты. Мия расстраивалась, когда Джейсон не являлся на свидания, что, если верить Айане, происходило довольно часто, и не испытывала восторга от предстоящей, например, прогулки по реке.

– Как вы объясните ее равнодушие? Отсутствие интереса к Джейсону, к их отношениям, ко всему?

– Мия ждет, когда в ее жизни появится кто-то стоящий.

– Они часто ссорятся?

– Мне об этом неизвестно.

– Но ведь Мия поделилась бы с вами проблемами?

– Хотелось бы верить, что да. – Глаза Айаны стали грустными.

Раздался звонок, в коридоре послышались шаги. Айана Джексон встала, что стало для меня знаком к завершению беседы. Я оставляю ей визитку и прошу звонить, если она вспомнит что-то важное.

Ева. После

Я вижу их уже с лестницы – у дома собрались бригады различных новостных каналов. Они толпятся, дрожа от холода, но не расстаются с камерами и микрофонами. Я замечаю Тэмми Палмер с местного телеканала, одетую в тренч цвета хаки и высокие сапоги. Она стоит ко мне спиной, мужчина перед ней вытянул руку и выбрасывает пальцы – три… два… – это знак для Тэмми, что скоро они будут в эфире. «Я нахожусь у дома Мии Деннет…»

Я слышу это уже не первый раз, репортеры давно собираются на нашей лужайке. Постепенно их становится меньше, многие переключались на другие темы: закон об однополых браках и плачевное состояние экономики. После возвращения Мии они разбивают на лужайке настоящий лагерь, в надежде увидеть пострадавшую женщину или узнать нечто сенсационное, что можно сразу превратить в громкий заголовок. Они следовали за нами по пятам по всему городу до тех пор, пока мы не приняли решение не выпускать Мию из дому. На стоянке появились незнакомые машины, в окнах которых мелькают объективы фотоаппаратов, и сидят люди, желающие превратить дочь в источник наживы.

Я плотно задергиваю гардину и поворачиваюсь к сидящей за кухонным столом Мии. Спускаясь по лестнице, я обратила внимание, что она погружена в собственный мир, в который я сейчас бесцеремонно вторгаюсь. На ней потрепанные джинсы и синяя водолазка, цвет которой делает ее глаза потрясающе красивыми. Влажные после душа волосы разбросаны по плечам и спине. На ногах шерстяные носки, руки сжимают чашку с дымящимся кофе.

Мия слышит мои шаги и поворачивается. «Да, – говорю я себе, – в этой водолазке у нее просто удивительные глаза».

– Пьешь кофе? – произношу я, и тень, появившаяся на ее лице, подсказывает, что я говорю что-то не то.

– Обычно я не пью кофе?

На протяжении всей недели я стараюсь – порой чрезмерно – вести себя так, чтобы она чувствовала себя как дома. Делаю все, чтобы компенсировать безразличие Джеймса и вывести Мию из состояния апатии. И в результате, когда разговор, кажется, уже налаживается, я допускаю ошибку.

Мия действительно не пьет кофе. Она вообще старается не употреблять кофеин. Ей от него плохо. Но я смотрю, как она вяло подносит ко рту кружку, и думаю, может, на этот раз кофеин пойдет ей на пользу. Кто эта безвольная женщина передо мной? Я узнаю ее лицо, но не понимаю языка жестов, не представляю, откуда взялось тревожное молчание, заключившее в себя мою дочь, словно в мыльный пузырь.

Я молчу, хотя мечтаю задать ей миллион вопросов. Я столько молила, чтобы она просто была рядом. Любопытства Джеймса с лихвой хватит на нас обоих. Вопросы оставлю профессионалам, доктору Родос и детективу Хоффману, и тому, кто никогда не умел вовремя остановиться – Джеймсу. Передо мной сидит моя дочь и в то же время не моя. Она Мия и не Мия. Она похожа на нее, но пьет кофе, носит шерстяные носки и среди ночи просыпается от рыданий. На Хлою она реагирует живее, чем на родное имя. Она выглядит опустошенной, сонной, даже по утрам, когда встает с постели. Вчера вечером она подпрыгнула на своем месте фута на три, когда я включила измельчитель отходов, и поспешно ушла в свою комнату. Ее не было несколько часов, а когда я спросила, чем она занималась, дочь ответила: «Не знаю». Моя Мия не умеет долго сидеть без дела.

– День обещает быть прекрасным, – произношу я, но не дожидаюсь реакции.

Погода действительно отличная, ярко светит солнце. Но в январе оно появляется ненадолго, воздух вряд ли сильно прогреется.

– Хочу кое-что тебе показать.

Беру Мию за руку и веду в столовую, где повесила копию ее работы. Я сделала это еще в ноябре, когда была уверена, что она мертва. Живописная тосканская деревушка написана масляной пастелью с фотографии, снятой во время поездки несколько лет назад. Краем глаза наблюдаю за Мией и думаю про себя: «Если бы все можно было вот так сохранить».

– Твоя работа.

Она знает. Это она помнит. Помнит, как сидела в столовой с мелками и фотографией. Она тогда умоляла отца купить мольберт, и он согласился, хотя был уверен, что возникшая страсть Мии к искусству лишь минутная блажь. Мы долго охали и ахали, разглядывая законченную картину, чтобы потом поместить ее в кладовку рядом со старыми костюмами для Хеллоуина и роликовыми коньками и найти лишь тогда, когда детектив попросил предоставить ему фотографии Мии.

Заглядываю ей в глаза:

– Помнишь нашу поездку в Тоскану?

Дочь подходит ближе и касается изящными пальцами картины. Она выше меня, но в этой столовой кажется неоперившимся птенцом, с трудом удерживающимся на тоненьких ножках.

– Шел дождь, – произносит Мия, не отводя глаз от пейзажа.

Я киваю:

– Да. Действительно, шел дождь.

Как прекрасно, что она помнит. Правда, дождливым выдался лишь один день, остальные были солнечными. Мне хочется объяснить ей, что я повесила картину, потому что очень волновалась за нее. Я была в ужасе. На протяжении нескольких месяцев проводила без сна ночь за ночью, задаваясь одним вопросом: что, если?.. Что, если ей плохо? Что, если она умерла и мы никогда ее не найдем? Что, если с ней все хорошо, но мы об этом не узнаем? Что, если она умерла, мы об этом узнаем и детектив попросит опознать тело? Я хочу рассказать Мии, что приготовила для нее чулок на Рождество. Просто на всякий случай. Купила подарки, упаковала и положила под елку. Я хочу, чтобы она знала, что я ушла с крыльца далеко за полночь, что тысячу раз звонила ей на мобильный. Просто на всякий случай. В надежде, что наконец услышу не запись автоответчика. Раз за разом я слушала монотонный ответ, те же слова, те же интонации: «Привет, это Мия. Пожалуйста, оставьте сообщение», радуясь возможности хоть несколько секунд послушать ее голос. Я спрашивала себя, что, если мне больше никогда не услышать ничего другого от собственной дочери? Что, если?..

Глаза Мии пусты, выражение лица отрешенное. У нее самое прекрасное лицо, кожа цвета персиков с кремом, сейчас персикового нет, остался лишь крем, отчего она кажется мертвенно-бледной, словно привидение. Она не смотрит на меня, когда мы разговариваем, только сквозь меня или куда-то в сторону, но никогда не в глаза. Чаще всего голова ее опущена, она устремляет взгляд на ноги, на руки, куда угодно, лишь бы не встретиться с моими глазами. Здесь, в столовой, с ее лица сходят последние краски. Это происходит в одно мгновение, когда через приоткрытые занавески в комнату врывается яркий свет, заливает ее тело и оседает на плечах. Рука Мии падает вниз, оторвавшись от пейзажа далекой Тосканы. Голова опускается, дыхание становится хриплым.

Кладу руку ей на спину – слишком худую, я нащупываю лишь твердые кости – и жду. Впрочем, не слишком долго, терпения мне не хватает.

– Милая моя девочка, – говорю я, но она перебивает, убеждая, что с ней все в порядке, все хорошо. Я уверена, все дело в кофе. – Что случилось?

Она пожимает плечами. Рука прижата к животу, и я чувствую – ей нехорошо. Что-то толкает ее прочь из столовой.

– Я устала. Хочу полежать.

Я киваю и напоминаю себе, что надо уничтожить все следы кофеина в доме, прежде чем она проснется.

Гейб. До

– Тебя не так просто найти, – ухмыляюсь я, когда он приглашает меня в отсек офиса, где находится его рабочее место. Это даже не кабинет, он больше похож на кабину, но с высокими стенами, обеспечивающими некое подобие уединенности.

Здесь только один стул – его, – и мне приходится стоять при входе, прислонившись к прогибающейся стене.

– Не знал, что меня кто-то ищет.

Если доверять первому впечатлению, он напыщенный придурок, я сам был таким много лет назад, прежде чем понял, что доволен собой больше, чем имею право. Он крупный мужчина, но не скажу, что высокий. Похоже, он качается, пьет протеиновые коктейли. Может, стероиды? При случае надо записать, при нем у меня нет желания это делать. Не хочу быть пойманным в тот момент, когда делаю выводы. Это может быть не на пользу мне же самому.

– Вы знакомы с Мией Деннет? – спрашиваю я.

– Как посмотреть, – отвечает он, поворачивается на вращающемся стуле и продолжает печатать сообщение.

– Это как?

– Смотря кто интересуется.

У меня нет желания играть в такие игры.

– Я. – Козыри стоит пока попридержать.

– А вы кто?

– Я разыскиваю Мию Деннет.

Я вижу в этом парне себя, ему не больше двадцати пяти, он только закончил учебу и все еще верит, что мир крутится вокруг его персоны.

– Ну, раз так…

Я уже на пороге пятидесятилетия и сегодня утром заметил несколько седых волос. Уверен, за них надо благодарить судью Деннета.

Он продолжает печатать, сидя ко мне спиной. Какого черта! При всем желании он не мог бы выказать мне меньшее неуважение, заставляя стоять в ожидании возможности поговорить.

Заглядываю ему через плечо. Он пишет об американском футболе под именем dago 82. Мать итальянка – отсюда темные волосы и глаза, женщины наверняка от него млеют, – поэтому выбрал опасный ник, оскорбляющий предков. В Италии никогда не был и не знает ни слова по-итальянски. Может, я лишь выискиваю еще одну причину не любить этого парня?

– Я так понимаю, работы невпроворот?

Он замечает, что я читаю написанное им, раздражается и свертывает изображение на экране.

– Кто вы, черт возьми? – нервно спрашивает он.

Лезу в боковой карман и достаю обожаемый мной блестящий значок.

– Детектив Гейб Хоффман.

Парень явно выбит из колеи. Улыбаюсь. Как же я люблю свою работу.

– У Мии проблемы?

– Да, можно сказать и так.

Он ждет, что я продолжу. Я молчу, в основном чтобы его позлить.

– Что она сделала?

– Когда вы последний раз видели Мию Деннет?

– Давно. Неделю назад, может, больше.

– А когда последний раз разговаривали?

– Не помню я. На прошлой неделе. Во вторник вечером, кажется.

– Кажется? – переспрашиваю я, он смотрит на календарь и кивает. – Но во вторник вы ее не видели?

– Нет. Мы должны были встретиться, но я отменил свидание. Работа, знаете ли.

– Ну конечно.

– Что случилось с Мией?

– Итак, вы не разговаривали с ней со вторника?

– Нет.

– Разве это нормально? Не разговаривать почти целую неделю со своей девушкой?

– Я ей звонил, – признается он. – В среду. Может, в четверг. Она не ответила. Я решил, она злится.

– Почему? У нее были на то причины?

Мой собеседник пожимает плечами и тянется к бутылке с водой на столе.

– Я отменил нашу встречу во вторник вечером. Было много работы. Она очень резко разговаривала со мной по телефону. Я бы сказал, она была в бешенстве. Но, что делать, работа есть работа. Я подумал, что она обиделась, поэтому не звонит… Не знаю.

– Каковы были ваши планы?

– Во вторник?

– Именно.

– Встретиться в баре. Мия уже ждала меня там, когда я позвонил и сказал, что не приду.

– И она разозлилась.

– Ну, счастлива слышать это она точно не была.

– И вы были здесь, работали?

– Примерно до трех ночи.

– Кто-то может это подтвердить?

– Ну да. Босс. Мы вместе готовили варианты дизайнерского проекта для встречи с клиентами в четверг. У меня могут быть проблемы?

– К этому мы еще вернемся, – отвечаю я, продолжая стенографировать разговор в собственной манере, которую никому не под силу расшифровать. – Куда вы направились после окончания работы?

– Домой. Была глубокая ночь.

– Вы можете предоставить алиби?

– Алиби? – Он нервно ерзает на стуле. – Не знаю. Я брал такси.

– Счет сохранился?

– Нет.

– В доме есть консьерж? Кто-то может подтвердить, в котором часу вы вернулись домой?

– Камеры. – И сразу, без паузы. – Черт возьми, где Мия?

После разговора с Айаной Джексон я получил распечатку звонков с телефона Мии. Она почти ежедневно звонила Джейсону Беккеру, архитектору, работающему в фирме «Чикаго Луп». Наведавшись к нему, я вижу на лице отражение быстрой работы мозга в поисках нужного ответа, когда интересуюсь, знаком ли он с Мией Деннет.

– Да, я знаю Мию. – В его глазах вспыхивает ревность. Это первое, что я замечаю. Он уверен, что я его соперник.

– Она пропала, – отвечаю я, стараясь предугадать реакцию.

– Пропала?

– Да. Ушла и не вернулась. Со вторника ее никто не видел.

– Полагаете, я имею к этому отношение?

Меня раздражает, что его больше заботит собственная шкура, чем жизнь Мии.

– Да. – Я вынужден солгать. – Полагаю, вы можете быть причастны. – Не сомневаюсь, что у него есть алиби на каждый час. Я вернулся к тому, с чего начал.

– Мне потребуется адвокат?

– Вы так полагаете?

– Я сказал вам, что работал. Во вторник вечером я не встречался с Мией. Спросите моего начальника.

– Непременно, – спешу заверить я, хотя его взгляд подсказывает этого не делать.

Сотрудники фирмы стараются подслушать наш разговор. Проходя мимо, они нарочно замедляют шаг в надежде уловить обрывки фраз. Меня это не беспокоит. А его очень. Я выставил его болваном, а репутация ему небезразлична. Мне доставляет удовольствие наблюдать, как он нервно крутится на стуле.

– Что-то еще? – спрашивает он, подгоняя меня к финалу. Мечтает, чтобы я поскорее убрался.

– Мне необходимо знать обо всем, что вы делали во вторник вечером. Где была Мия, когда вы позвонили? В котором часу вы разговаривали? Проверьте журнал звонков в телефоне. Также мне надо поговорить с вашим боссом, чтобы убедиться в правдивости ваших показаний, и с охранником, чтобы выяснить, в котором часу вы покинули здание. Мне потребуются записи с камер вашего дома для выяснения времени возвращения. Если вы готовы предоставить мне их, то наш разговор окончен. Если вы предпочитаете быть вызванным…

– Вы мне угрожаете?

– Нет. Просто даю возможность выбрать.

Он согласен предоставить мне всю необходимую информацию, организовать встречу с боссом незамедлительно. Посетив огромный по сравнению со смехотворных размеров рабочим местом Джейсона кабинет его начальницы – женщины средних лет – и получив заверения, что он работал во вторник до середины ночи, я направляюсь к выходу.

– Джейсон, – поворачиваюсь я к молодому человеку, – мы сделаем все от нас зависящее, чтобы найти Мию.

Я делаю это заявление лишь для того, чтобы увидеть на его лице растерянное выражение.

Колин. До

Это не займет много времени. Я плачу одному парню, чтобы он задержался на работе на пару часов дольше положенного. Иду за ней в бар и сажусь так, чтобы она меня не видела. Дожидаюсь звонка, вижу, как она встает, и начинаю действовать. Я мало о ней знаю. Видел фото. Это размытая фотография, сделанная из машины с расстояния в дюжину футов. Помимо девушки на снимке еще человек десять, поэтому ее лицо обведено красным маркером. На обратной стороне указано имя – Мия Деннет – и адрес. Мне передали фото около недели назад. Раньше мне не приходилось заниматься ничем подобным. Воровство, да, было. Преследование. Но не похищение. Однако мне очень нужны деньги.

Я хожу за ней уже несколько дней. Знаю, где она покупает продукты, в какую химчистку сдает вещи, где работает. Мы никогда не разговаривали. Я не узнаю ее по голосу, понятия не имею, какого цвета ее глаза и какими они становятся, когда ей страшно. Но и это скоро станет мне известно. Я заказываю пиво, но я не делаю ни глотка. Нельзя рисковать и напиваться. Только не сегодня. Внимание привлекать тоже не стоит, поэтому я и заказал пиво, чтобы передо мной что-то стояло. Когда раздается звонок, она уже с трудом сдерживается. Выходит, чтобы поговорить, и возвращается разочарованная. Собравшись было уходить, она меняет решение и делает глоток из бокала. Затем находит в сумке ручку и что-то чиркает на салфетке, краем уха слушая стихи, которые один урод читает на сцене.

Я стараюсь об этом не думать. Размышляю о том, что она красивая, но напоминаю себе о деньгах. Деньги мне необходимы. Это ведь несложно. Через пару часов все будет закончено.

– Красиво, – киваю я, уставившись на салфетку. Это лучшее, что я могу сказать. В искусстве я ни черта не смыслю.

Она бросает на меня через плечо ледяной взгляд. Ей не нравится, что я подошел. Ей нет до меня никакого дела. Что ж, так проще. Она не отрывает взгляда от салфетки даже после того, как я нахваливаю появившуюся на бумаге свечу. Она мечтает, чтобы я оставил ее в покое.

– Спасибо, – наконец произносит она.

– Абстракционизм?

Это определенно не то, что надо было сказать.

– Полагаете, это ужасно?

Другой бы рассмеялся, сказал, что шутит, и засыпал ее комплиментами. Другой. Но не я.

В любой иной ситуации, будь на ее месте другая девушка, я бы непременно ушел. Будь у меня выбор, я ни за что не подошел бы к этой злобной стерве. Я бы завел светскую беседу, ухаживал за кем-то другим, и кто знает, к чему бы это привело.

– Я такого не говорил.

Она кладет руку на пальто:

– Мне пора.

Проглатывает все, что оставалось в бокале, и ставит его на стол.

– Похоже на Моне, – говорю я. – Ведь он писал в абстрактной манере?

Я произношу эту фразу намеренно.

Она поднимает на меня глаза. Впервые. Улыбаюсь ей. Интересно, увиденного ей достаточно, чтобы положить пальто? Она смягчается, понимает, что была резка. Может, она совсем и не стерва. Может, ее просто что-то разозлило.

– Моне – художник-импрессионист, – отвечает она. – Абстракционизм – это Пикассо, Кандинский, Джексон Поллок.

Никогда не слышал этих имен. Она опять собирается уходить.

Не страшно. Я спокоен. Если она уйдет, пойду за ней до дома. Я знаю, где она живет. У меня много времени.

И все же стоит попытаться.

Протягиваю руку, чтобы дотянуться до салфетки, которую она уже бросила в пепельницу.

– Я не сказал, что ужасно.

Расправив, кладу салфетку в задний карман джинсов. Этого достаточно, чтобы она стала искать глазами бармена; решила, что можно еще выпить.

– Оставите себе? – интересуется она.

– Да.

– На случай, если я однажды стану известной?

Людям нравится думать, что они много значат. Она собирается стать лучшей.

Она представляется; ее зовут Мия. Сделав паузу, говорю, что я Оуэн.

– Не думала, что это такой сложный вопрос, – усмехается она.

Рассказываю, что мои родители живут в Толедо, что работаю кассиром в банке. Все это ложь. О себе она почти не рассказывает. Мы говорим не о личном: аварии на Дэн-Райан, сошедшем с рельсов поезде, предстоящей Мировой серии. Она предлагает обсудить что-нибудь не такое печальное. Это не просто. Мия опять делает заказ. С каждой порцией алкоголя она становится все более открытой. Признается, что ее обидел друг. Рассказывает о нем. Они встречаются с конца августа, а она уже сбилась со счета, сколько свиданий он отменил. Ей хочется вызвать к себе симпатию, но это невозможно. В какой-то момент я придвигаюсь ближе, наши колени соприкасаются.

Стараюсь не думать об этом и о том, что произойдет позже. Представляю, как буду запихивать ее в машину и передавать Далмару. Она говорит без умолку, но я не вникаю в смысл ее слов. Я думаю о деньгах, о том, на сколько мне хватит этой суммы. То, что я делаю сейчас – сижу в баре, в который никогда не пошел бы по своей воле, сижу рядом с женщиной, которую должен похитить, – это не мое. Но я улыбаюсь, когда ее рука касается моей. Я позволяю ей, потому что знаю: эта девушка изменит мою жизнь.

Ева. После

Я ищу любимую детскую книжку Мии, когда меня внезапно озаряет: во втором классе у нее появилась воображаемая подруга по имени Хлоя.

Вот она. Лежит на пожелтевших страницах альбома, подписанная с краю моей же рукой синими чернилами, между снимком первого перелома и выпиской из больницы, куда она попала с первым гриппом. Фотография ученицы третьего класса, кажется, не может пролить свет на причины появления имени Хлоя, но я их вижу. Смотрю на групповой снимок, выделяю счастливо-беспечную девочку, далекую от акне и подтяжек лица, и представляю лицо Колина Тэтчера. Перевожу взгляд на дочь. Белозубая улыбка, брызги веснушек и золотистая копна льняных волос, тогда еще на тон светлее, чем сейчас. Ворот блузки расстегнут, я уверена, что ее худенькие ножки обтянуты ярко-розовыми легинсами, полученными по наследству от Грейс. Между страницами детской книжки я нахожу и другие снимки: Рождество, утро, Мии два года, Грейс семь; разглядываю их одинаковые пижамы и взъерошенные грязные волосы Джеймса на заднем плане. Первые дни в школе. Дни рождения.

Завтракаю, перелистывая страницы детской книжки, пальцами ощущаю ткань подгузников, вижу перед глазами детскую бутылочку и мечтаю, чтобы то время вернулось. Звоню доктору Родос. К моему большому удивлению, она отвечает.

Рассказываю ей о воображаемой подруге, и врач сразу приступает к психоанализу:

– Дети, миссис Деннет, часто придумывают себе друзей, чтобы компенсировать одиночество или отсутствие друзей в реальной жизни. Они наделяют их качествами, которыми желали бы обладать. Друг, например, будет общительным и коммуникабельным, если малыш застенчив, спортивным и ловким, если сам ребенок неуклюж. Наличие воображаемого друга не является психологической проблемой. Он исчезнет, когда ребенок взрослеет.

– Дело в том, доктор Родос, – говорю я, – что имя воображаемой подруги Мии Хлоя.

– Любопытно, – произносит врач таким тоном, что я немею.

Я буквально одержима мыслями об этом имени – Хлоя.

Все утро читаю в Интернете все, что нахожу. Имя имеет древнегреческие корни, значение его, в зависимости от сайта, предлагается «цветущая» или «зеленеющая», впрочем, эти слова можно считать синонимами. В этом году оно одно из самых популярных имен у родителей, но в 1990-м занимало лишь двести двенадцатое место среди детских имен в Америке, расположившись между Александрой и Мари. В Штатах около десяти тысяч пятисот девочек по имени Хлоя. Имя пишется по-разному – Хлоя, Хлои, Клоя. Интересно, как бы это сделала Мия? Разумеется, я не посмею спросить. Где Мия сталкивалась с этим именем? Может, это связано с малышкой Кэббидж Пэтч и Бейбиленд? Открываю сайт – удивительно, сколько в этом году кукол с цветом кожи кофе с молоком, – но не нахожу ни одного упоминания имени Хлоя. Возможно, так звали одноклассницу Мии?

Ищу знаменитостей по имени Хлоя: Кэндис Берген и Оливия Ньютон-Джон назвали дочерей Хлоя, также это настоящее имя писательницы Тони Моррисон, хотя сомневаюсь, что Мия во втором классе читала ее книгу «Возлюбленная». Нахожу Хлою Севиньи и Хлою Уэбб (первая слишком молода, вторая слишком стара, чтобы привлечь внимание дочери в восьмилетнем возрасте).

Можно спросить у Мии. Можно подняться по ступенькам и постучать в дверь ее спальни. Это сделает Джеймс, он обязан докопаться до сути. Я сама желаю того же, но не хочу разрушать доверительные отношения с дочерью. Несколько лет назад я бы попросила помощи и совета у Джеймса. Но не сейчас. Беру трубку телефона, набираю номер. Голос ответившего мне человека звучит дружелюбно.

– Ева, – произносит он, и я сразу успокаиваюсь.

– Здравствуй, Гейб.

Колин. До

Подвожу ее к высотному зданию на Кенмор. Мы поднимаемся на лифте на седьмой этаж. Из-за одной двери доносится громкая музыка; ступаем на грязное ковровое покрытие и проходим в конец коридора. Она молча стоит рядом, а я открываю дверь. В квартире темно, светится лишь табло на плите. Решительно иду по паркетному полу к дивану и включаю торшер. Тени исчезают, и нашему взору предстает мое скромное жилище: спортивные журналы, разбросанная обувь на нижней полке открытого шкафа, недоеденный рогалик на бумажной тарелке. Молчу, ощущая, что она меня осуждает. Тишина. Соседи сегодня готовят индийские блюда на ужин, и она морщится от запаха карри.

– Все нормально? – спрашивает она, потому что ей неприятна эта возникшая из-за неловкости тишина. Возможно, считает все это ошибкой, мечтает поскорее уйти.

Подхожу ближе, глажу ее по волосам, стараясь прикоснуться кончиками пальцев к коже. Я мысленно возношу ее на пьедестал и вижу, что в глазах, хоть и на мгновение, вспыхивает желание там остаться. Она никогда в жизни не поднималась на пьедестал. Она целует меня и забывает, что собиралась уходить. Прижимаюсь к ее губам, знакомым и чужим одновременно. Мои движения напористы. Я делал это тысячу раз. Если я замешкаюсь из-за собственной неуклюжести, у нее будет время подумать. Но все происходит стремительно.

И вот наконец заканчивается, так же быстро, как началось.

Я отталкиваю ее.

– В чем дело? – выдыхает она мне в шею. – Что случилось?

Ее руки сползают вниз, пальцы неумело возятся с ремнем.

– Не надо, – говорю я и отворачиваюсь.

– Почему? – В ее голосе мольба. От волнения она сжимает край своей блузки.

Отхожу в сторону, подальше, теперь ей до меня не дотянуться. Ей стыдно и неловко. Она прижимает руки к щекам, словно ей жарко.

Затем руки опускаются, цепляются за спинку кресла. Девушка пытается перевести дыхание.

Комната начинает вращаться перед глазами. Она не привыкла к слову «нет». По лицу видно, что она меня не слышит. Она нервно расправляет блузку, пытается привести в порядок растрепавшиеся волосы.

Не знаю, как долго длилась тишина.

– Не надо, – повторяю я и наклоняюсь за обувью. Повернувшись, швыряю ботинки в шкаф, оба одновременно, и слышу, как они ударяются о заднюю стенку. Подхожу и закрываю дверцу, беспорядок остается, но там, где он не виден.

Обида ее растет.

– Зачем ты меня сюда привел? – спрашивает она. – Ты привел меня сюда лишь для того, чтобы оскорбить.

Вспоминаю, как мы сидели в баре. Стараюсь представить собственный жадный взгляд, когда я наклонился к ней и предложил:

– Пойдем отсюда?

Я сказал ей, что живу совсем рядом, и мы бежали почти до самого дома.

– Не надо. – Пристально смотрю ей в глаза.

Она отводит взгляд и тянется за сумочкой. По коридору проходят люди, их смех режет слух, как тысяча ножей.

Она делает шаг и теряет равновесие.

– Куда ты собралась? – спрашиваю я и закрываю телом входную дверь. Теперь она не уйдет.

– Домой.

– Ты пьяна.

– И что? – с вызовом спрашивает она, стараясь удержаться на ногах.

– Ты не уйдешь, – настаиваю я. Хочу сказать, что помешаю ей, но произношу: – Не сейчас.

Она улыбается и говорит, что я милый. Думает, я за нее беспокоюсь. Знала бы она, как мало меня волнует ее судьба.

Ничтожно мало.

Гейб. После

Когда я вхожу, Грейс и Мия Деннет уже сидят у моего рабочего стола. Грейс явно некомфортно. Она берет мою ручку, снимает изжеванный колпачок, натянув рукав блузки, и бормочет что-то себе под нос. Я разбираю лишь слова «некрасиво» и «неприлично». Пригладив ладонью галстук, делаю шаг. Представляю, какого она обо мне мнения. В следующую секунду она уже выговаривает Мии, что ее волосы не укладывали феном по меньшей мере неделю, под глазами ужасающие синяки. Затем она скользит взглядом по мятой одежде сестры и отмечает, что вещи выглядят так, словно куплены для девочки-подростка, вернее, мальчика.

– Интересно, да? – нахмурившись, продолжает Грейс. – Я прямо-таки вынуждаю тебя нагрубить, назвать меня самовлюбленной сукой, как ты постоянно оскорбляла меня.

Мия молча смотрит на сестру.

– Доброе утро, – произношу я.

Грейс бросает на меня недовольный взгляд.

– Думаю, можем начинать. У меня еще много дел, – заключает она.

– Конечно. – Я медленно высыпаю сахар в готовый кофе, стараясь растянуть процесс. – Я хотел побеседовать с Мией, может, мне удалось бы кое-что прояснить.

– Не представляю, чем она может вам помочь, – произносит Грейс и напоминает мне об амнезии. – Она ведь ничего не помнит.

Я пригласил Мию, чтобы вместе покопаться в ее памяти, понять, что сказал ей Колин Тэтчер, возможно, это могло бы представлять ценность для следствия. Поскольку Ева почувствовала себя плохо, Мию сегодня сопровождает сестра, по глазам которой видно, что она предпочла бы провести это время в кресле дантиста, нежели в моем кабинете.

– Я бы хотел попытаться заставить ее что-то вспомнить. У меня есть кое-что, вдруг поможет.

Глаза ее становятся круглыми.

– Фотографии подозреваемых, детектив? Нам хорошо известно, как выглядит Колин Тэтчер. Вы уже показывали фото и нам, и Мии. Ожидаете, что она его опознает?

– Это другое, – говорю я и открываю ящик стола, где хранятся вещи, добытые не совсем легальным путем.

Грейс цепко охватывает взглядом небольшой альбом одиннадцать на четырнадцать, стараясь разгадать, к чему я клоню. Изделие вторичной переработки не дает ей ни единого шанса. Мия понимает, что ни она сама, ни я не имеем представления, что происходит в ее душе, но в лице ее что-то меняется – должно быть, нахлынула волна воспоминаний, – правда, лишь на несколько секунд. Мои догадки подтверждает и язык ее жестов – она выпрямляется и чуть подается вперед, потянувшись рукой к альбому, как к чему-то знакомому.

– Вы его узнаете? – произношу я, покосившись на Грейс, собирающуюся, видимо, спросить о том же.

Мия берет альбом, но не открывает, а проводит рукой по гладкой обложке. Она молчит не меньше минуты, а потом качает головой. Все, воспоминания ускользнули, так и не сформировавшись в четкую мысль. Она откидывается на стуле, пальцы разжимаются, позволяя альбому упасть ей на колени.

Грейс выхватывает его и открывает. Перед ней множественные зарисовки Мии. Ева рассказывала, что дочь обычно не расстается с альбомом, рисует все, что кажется ей интересным: от бездомных, притулившихся в переходах метро, до машин, ожидающих на стоянке хозяев. Таков способ Мии вести дневник, таким образом она сохраняет воспоминания о том, где была и что видела. В этом альбоме я нахожу наброски дерева и нескольких деревьев, озера, окруженного лесом, небольшого бревенчатого домика и тощего кота, дремлющего на солнышке. Кажется, эти рисунки не удивляют Грейс. Она перелистывает страницы, пока не натыкается на изображения Колина Тэтчера, отчего буквально подпрыгивает на месте.

Колин Тэтчер имеет весьма потрепанный вид: вьющиеся волосы торчат в разные стороны и кажутся грязными, как и изодранные джинсы, и толстовка с капюшоном. Мия нарисовала его крепким и высоким. Особенный акцент она сделала на глазах, подчеркнув карандашом тени и мельчайшие детали, передав глубину взгляда. Колин Тэтчер получился словно живой и настолько пугающий, что Грейс старается поскорее перелистнуть страницу.

– Ты ведь сама это нарисовала, не помнишь? – Она подсовывает блокнот сестре, заставляя ту взять его в руки.

Колин сидит на полу по-турецки перед старой печкой, повернувшись спиной к пламени. Мия проводит рукой по странице, чуть смазывая карандашные линии, и принимается разглядывать кончики пальцев, на которых остались следы грифеля.

– Не екнуло? – интересуюсь я и делаю глоток кофе.

– Это… – Мия переводит дыхание, – он?

– Если ты о похитившем тебя человеке, то да, это он, – отвечает Грейс.

Я вздыхаю и протягиваю ей фотографию.

– Вот Колин Тэтчер. – Это не фото, сделанное полицейскими, а обычный снимок, где он, кстати, одет прилично.

Мия задумчиво переводит взгляд с фотографии на рисунок. Вьющиеся волосы. Крепкое телосложение. Карие глаза. Щетина на лице. Скрещенные на груди руки, выражение лица человека, изо всех сил старающегося скрыть улыбку.

– Вы прекрасно рисуете.

– Это я нарисовала? – переспрашивает Мия.

Я киваю в ответ:

– Нашел этот альбом в доме, среди ваших с Колином вещей. Полагаю, альбом принадлежит вам.

– Ты взяла альбом с собой в Миннесоту? – Грейс вскидывает брови.

Мия лишь пожимает плечами, не отводя глаз от лица Колина. Конечно, она не помнит. И Грейс, зная это, все равно спрашивает. Ход ее мыслей схож с моим: почему Мия взяла с собой только альбом?

– Что вы еще с собой брали?

– Не знаю, – отвечает она настолько тихо, что слова можно разобрать с трудом.

– А что еще вы нашли? – интересуется Грейс.

Я наблюдаю за Мией, отмечая каждое ее движение: то, как она протягивает руку и осторожно касается изображения, словно стараясь установить некий контакт, и как ее медленно, но все сильнее охватывает разочарование. Каждый раз, когда она старается отогнать призраков воспоминаний, они набрасываются на нее с возросшей силой, будто умоляя: думай, просто думай.

– Ничего необычного. – Я пожимаю плечом.

Грейс мой ответ выводит из себя.

– Что это значит? Одежду, продукты, оружие – ножи, взрывчатку, пистолеты – мольберт или набор красок? Если хотите знать мое мнение, – она выхватывает альбом из рук сестры, – это уже из ряда вон выходящее. Похитители обычно не позволяют жертвам рисовать доказательства их причастности к преступлению в дешевом альбоме. – Грейс поворачивается к сестре: – Если он так долго спокойно сидел, почему же ты не сбежала, Мия?

Та поднимает на нее вопросительный взгляд. Грейс вздыхает и смотрит так, словно сестру пора поместить в палату психиатрической лечебницы, поскольку она совершенно оторвана от реальности и не представляет, где находится и зачем, словно с трудом подавляет в себе желание стукнуть ее по голове чем-то тяжелым, чтобы удар встряхнул содержимое черепной коробки и заставил мозг работать.

Я счел своим долгом выступить в защиту Мии.

– Возможно, она боялась. А может, просто не знала, куда идти. Домик стоял посреди безлюдной пустыни в северной Миннесоте, зимой эти места похожи на затерянные земли. Куда ей было бежать? Он мог поймать ее, и что бы случилось тогда?

Грейс поджимает губы и перелистывает страницы альбома, разглядывая бесконечные изображения леса, бескрайних снегов; и… внезапно, словно вспомнив о чем-то, она взмахивает пальцами, перелистывая несколько страниц.

– Это рождественская елка? – Она поворачивает альбом к сестре.

Взглянув на надорванную страницу, та вскакивает с места. Я кладу руку на плечо Мии, стараясь ее успокоить.

– О да, милое деревце, – усмехаюсь я. – Вы и это сочтете необычным? Рождественская елка. Кстати, действительно очень симпатичная.

Колин. До

Она изо всех сил борется со сном, когда звонит телефон. Она уже тысячу раз повторяла, что должна уходить. Мне удавалось убедить ее, что в этом нет необходимости.

Не сразу нахожу в себе силы отвести от нее глаза. Отчетливо ощущаю умоляющий взгляд и заставляю себя забыть о нем. С этой девушкой происходит что-то странное.

Каким-то образом мне удается убедить ее остаться. Она верит, что это для ее же пользы. Объясняю, что провожу ее до такси, когда она протрезвеет. К счастью, она соглашается.

Звонит телефон. Она даже не вздрагивает, лишь смотрит на меня, будто считает, что это звонит моя подружка. А кто еще может позвонить среди ночи? Времени почти два. Беру трубку и выхожу в кухню, краем глаза отмечая, что она поднимается с дивана, стараясь побороть бессилие и вялость.

– Все в порядке? – интересуется Далмар.

Я ничего о нем не знаю, кроме того, что кожа его чернее, чем у всех черных, что мне доводилось видеть. Я и раньше исполнял заказы Далмара: воровство, угрозы. Но никогда не похищал людей.

– Угу.

Поворачиваюсь и смотрю на девушку, переминающуюся с ноги на ногу в комнате. Она ждет, когда я закончу разговор. Тогда она уйдет. Надо задержать ее, насколько возможно. Повернувшись к ней спиной, достаю из ящика пистолет.

– В два пятнадцать, – доносится из трубки.

Место мне известно: темный переулок под мостом метро, где в это время можно встретить лишь бездомных. Мне надо остановиться за серым мини-вэном. Они заберут девушку и отдадут деньги. Все очень просто. Мне даже не придется выходить из машины.

– В два пятнадцать, – повторяю я.

В этой мисс Деннет не больше ста двадцати фунтов. К тому же ее мучают похмелье и головная боль. Ничего сложного.

Возвращаюсь в комнату и вижу, что она собралась и готова уходить. Останавливаю ее у двери, обняв рукой за талию.

– Ты никуда не пойдешь.

– Надо, – говорит она. – Мне утром на работу. – И глупо хихикает. Что в этом смешного?

Хорошо, что у меня есть пистолет. И она его видит. В эту секунду все меняется. Вот он, момент истины. Она смотрит на пистолет, пытаясь понять, что это значит.

– Ой, – тихо вскрикивает она. Затем почему-то спрашивает: – Что ты будешь с ним делать?

Она медленно отходит на несколько шагов и садится на диван.

– Ты должна пойти со мной. – Я делаю шаг вперед, сокращая разделяющее нас расстояние.

– Куда?

Пытаюсь взять ее за руку, и она непроизвольно отдергивает обе руки.

– Пожалуйста, не усложняй.

– Зачем тебе пистолет?

А она ведет себя спокойнее, чем я ожидал. Явно обеспокоена, но не кричит, не плачет. Сидит, не отводя глаз от пистолета.

– Просто пойдешь со мной.

Хватаю ее за руку, она дрожит и старается вырваться. Ничего не выйдет, я держу ее крепко. Она вскрикивает и смотрит на меня со злостью – ей больно и страшно. Все произошедшее стало для нее неожиданностью. Она умоляет отпустить ее, просит не прикасаться. Командные нотки в ее голосе выводят меня из себя. Можно подумать, она здесь главная.

Она натужно старается вырваться, но сдается, понимая, что не сможет. Я ей не позволю.

– Заткнись, – говорю я, сжимая рукой оба ее запястья. Ей больно, я знаю. Мои пальцы оставляют красные следы.

– Это какая-то ошибка, – говорит она. – Этого не может быть.

Голос звучит на удивление спокойно, но испуганные глаза смотрят на пистолет. Не передать, сколько раз я слышал эти слова. Каждая жертва утверждает, что я ошибся.

– Заткнись. – На этот раз я повышаю голос и стараюсь говорить властно. Прижимаю ее к стене, и она задевает бра. Плафон с противным звуком падает на паркет, но остается целым, разбивается только лампочка.

Надавливаю сильнее и приказываю молчать. Повторяю снова и снова. Она стоит и молча слушает. У нее лицо профессионального игрока в покер, хотя в душе, несомненно, не все так спокойно.

– Ладно, – произносит она, будто у нее есть выбор, будто ее слова что-то меняют. Она кивает и поднимает на меня уставшие, но спокойные глаза. И, между прочим, красивые. Да, у нее красивые голубые глаза, но я спешу выбросить из головы подобные мысли.

Нельзя думать о такой ерунде. Только не сейчас. Сначала надо передать ее Далмару и выполнить работу.

Приставив пистолет к ее виску, объясняю, что делать. Она должна пойти со мной. Если закричит, я спущу курок. Вот так все просто.

Она не станет кричать. Я вижу это по ее лицу.

– Сумочка.

Она сама бросила ее на пол, когда мы час назад ворвались в квартиру, расстегивая на ходу одежду.

– Плевать на твою чертову сумку.

Выталкиваю ее в коридор и захлопываю за собой дверь.

На улице похолодало. Ветер разметал ее волосы, закрыв прядями лицо. Она дрожит еще и от холода. Я чувствую это, потому что крепко прижимаю ее к себе. Конечно, не для того, чтобы согреть, до этого мне нет дела. Я не хочу, чтобы она вырвалась и убежала. Я держу ее так крепко, что иногда наши ноги соприкасаются, мешая сделать шаг. Однако мы передвигаемся довольно быстро. Наша цель – оставленная на Айнсли машина.

– Шевелись, – говорю я в очередной раз, хотя понимаю, что сам нас задерживаю.

Приходится постоянно оглядываться, чтобы проверить, не следят ли за нами. Она смотрит под ноги и старается увернуться от промозглого ветра. Пальто осталось в квартире. Кожа покрывается пупырышками – тонкая блузка не лучшая одежда для начала октября. На улице пустынно, мы единственные, кому пришло в голову выйти из дому. Распахиваю дверцу машины и жду, когда она усядется. Не трачу времени, чтобы пристегнуться, разворачиваюсь и несусь прямо по улице с односторонним движением.

Дороги все равно пустые. Я еду быстро, знаю, что не должен этого делать, но все равно гоню, желая, чтобы все скорее закончилось. Она неестественно спокойна, сидит молча, дыхание кажется ровным. И все же мне удается заметить, что она немного дрожит от холода и страха. Интересно, о чем она думает? Заговорить со мной она даже не пытается. Свернулась на соседнем сиденье и разглядывает проносящиеся за окном улицы города. Пройдет еще немало времени, прежде чем мы доберемся до места встречи и люди Далмара вытащат ее из машины, попутно ощупав все тело своими грязными руками.

Далмар человек с норовом. Не представляю, какие у него планы на эту девушку. Мне известно лишь, что он рассчитывает на выкуп. Он будет держать ее до тех пор, пока отец не выплатит долг. Мне неизвестно, что они сделают с ней после. Убьют? Отправят домой? Сомневаюсь. Если так, то лишь после того, как сам Далмар и его парни используют ее на полную катушку. В голове выстраивается целый ряд возможных вариантов, и в конце концов я начинаю думать о том, что будет, если меня поймают? Затея может оказаться пустой. Похищение человека потянет на тридцать лет тюрьмы. Это точно. Я проверял. Не раз я думал о возможных последствиях после того, как меня нанял Далмар. Но одно дело – думать и совсем другое – делать. И вот я здесь, в машине, везу похищенную девушку и думаю о тридцати годах заключения.

Она не поворачивается в мою сторону. На светофоре я кошусь на нее. Теперь она смотрит перед собой, и я знаю, что она чувствует мой взгляд. Сжав зубы, старается сдержать слезы. Я держу руль одной рукой, вторая лежит на колене и сжимает пистолет.

Откровенно говоря, на девушку мне наплевать. Я думаю о том, что буду делать, когда вернусь домой. С того времени меня можно считать причастным к совершенному похищению или убийству. Так и будет. Далмар сделает все, чтобы не иметь к этому отношения. Он подставит меня. Если дело пойдет плохо, я стану марионеткой, козлом отпущения, которому предстоит сложить голову на плахе.

Загорается зеленый свет, и я выезжаю на Мичиган. Толпа пьяных подростков стоит на углу в ожидании автобуса. Они глупо гогочут, поддразнивая друг друга. Один из них спотыкается о бордюр и ступает на проезжую часть. Успеваю уйти в сторону, едва не сбив его.

– Идиот, – бормочу я себе под нос.

Парень вытягивает руку с поднятым средним пальцем.

В очередной раз прокручиваю в голове запасной план. Я всегда готовлю его, если дело пойдет не так, как задумано. Правда, мне ни разу не представился случай его использовать. Проверяю, сколько у меня бензина. Достаточно, чтобы смотаться из города.

Мне надо на Уэкер. Смотрю на часы, на панели 2:12. Далмар с помощниками уже ждут на месте. Он мог бы справиться и сам, но ни за что не будет марать руки. Он найдет болвана, такого как я, чтобы сидеть в стороне и наблюдать. Таким образом, он всегда остается чистеньким. На месте преступления не обнаружат его отпечатков, на записи камер наблюдения не будет его лица. Общение с чертовым ЦРУ он отводит нам, его бойцам, как он нас называет.

В машине их человека четыре, все они только и ждут, когда смогут схватить девушку, сидящую пока рядом со мной. Скоро ей придется сражаться за свою жизнь.

Мои руки соскальзывают с руля. Я потею, как последний трус. Вытираю ладони о джинсы и в сердцах ударяю кулаком по рулю. Девушка на соседнем сиденье издает сдавленный крик. Мне надо свернуть на Уэкер, но я еду прямо. Понимаю, что это глупо, но еду и смотрю в зеркало, чтобы удостовериться, что за нами нет хвоста. Я жму на газ, проношусь по Мичиган-авеню, потом Онтарио-стрит, уже до наступления двух пятнадцати я на Девяностом шоссе. Девушке я ничего не говорю, она все равно ничему не поверит.

Сам не понимаю, когда это происходит и как далеко мы отъехали от города. Линия горизонта исчезает в темноте, пройденное расстояние стерло череду домов на обочинах. Моя попутчица начинает ерзать на сиденье, теряя самообладание. Оторвавшись от окна, она поворачивается назад, туда, где исчез за горизонтом город. Кажется, что кто-то включил тумблер и она наконец поняла что происходит.

– Куда мы едем? – спрашивает она. Голос становится истеричным, вместо непроницаемого лица игрока в покер вижу распахнутые в панике глаза и лихорадочный румянец.

Успеваю заметить это благодаря вспыхивающему и потухающему свету фонарей, падающему на ее лицо каждые пять секунд. Она умоляет меня отпустить ее, но я велю ей закрыть рот. У меня нет желания слушать нытье. Она начинает плакать, слезы заливают лицо, сквозь всхлипы опять слышится просьба отпустить ее.

– Куда мы едем? – опять спрашивает она.

И я поднимаю пистолет. Больше не могу слышать ее голос, пронзительный и надрывный. Надо как-то ее заткнуть. Поднимаю дуло к ее виску и приказываю замолкнуть. Наконец она перестает говорить, хотя продолжает плакать. Всхлипывает и утирает нос укороченным рукавом блузки; к тому моменту пейзаж за окном становится совсем сельским.

Ева. После

Мия сидит на кухне, сжимая пальцами официальный конверт с ее именем, начертанным явно мужской рукой.

Я готовлю ужин для нас с дочерью. В соседней комнате работает телевизор, создавая уютный фон, звуки долетают до кухни, заполняя тишину. Скорее всего, Мия не замечает, что в последние дни молчание чрезвычайно меня нервирует, и я завожу разговор ни о чем, лишь бы его избежать.

– Хочешь, приготовлю куриное филе и салат? – спрашиваю я, и она в ответ пожимает плечами. – Ты будешь зерновые булочки или из белой муки? – продолжаю я, но она молчит. – Да, сделаю курицу, твой отец любит курицу, – добавляю я, хотя мы обе знаем, что Джеймс не вернется к ужину.

– Что это? – спрашиваю я, указывая на конверт.

– А?

– Что за конверт?

– А, этот…

Я ставлю сковороду на огонь, случайно ударив чуть сильнее без всякого намерения. Мия вздрагивает, и я извиняюсь, устыдившись своей несдержанности.

– Мия, солнышко, извини, не хотела тебя напугать.

Ей требуется несколько минут, чтобы успокоиться, прийти в себя и привыкнуть к звукам скворчащего масла.

Она говорит, что сама не знает, почему так на все реагирует. Вспоминает, что раньше любила, когда на мир опускаются сумерки и пейзаж за окном меняется до неузнаваемости. Она рассказывает, как волшебно светятся огни зданий в вечернем мраке, это время дарит человеку некую анонимность и возможности, исчезающие с первыми лучами дневного светила. Теперь темнота ее пугает, страшит все, что находится по ту сторону шелковых гардин.

Мия никогда не была трусихой. Она гуляла по вечерним улицам города и чувствовала себя в безопасности. Дочь говорила, что шум больших магистралей и улиц дарит ей успокоение, клаксоны и сирены помогают обрести внутреннее равновесие. Однако сейчас она вздрагивает, когда я жарю курицу.

Я стараюсь сгладить напряжение, и Мия заверяет, что она в порядке. Она прислушивается к звукам телевизора – репортажи новостной программы сменились комедией, начавшейся в семь часов.

– Мия?

Она поворачивается:

– Что?

– Конверт, – напоминаю я.

Она вертит его в руках, разглядывая.

– Мне дали его в полиции.

Отрываюсь от помидоров и поднимаю глаза на дочь:

– Детектив Хоффман?

– Да.

Мия выходит из спальни, только когда Джеймс уходит. Остальное время она от него прячется. Я уверена, что комната напоминает ей о детских годах. В ней все, как было прежде: сливочного цвета стены, поднимающие настроение, стол темного дерева с подкручивающимися ножками, удобные мягкие кресла, где она проводила так много времени. Мне кажется, она сейчас стала похожа на ребенка, ее нельзя оставить одну, ей надо готовить еду, за ней всегда надо приглядывать. Ее стремление к независимости исчезло без следа.

Вчера Мия спросила, когда сможет переехать к себе, но я ответила, что всему свое время.

Мы с Джеймсом разрешаем ей выйти из дому только в случае необходимости встретиться с доктором Родос или детективом полиции. Бесцельные прогулки под запретом.

Много дней в дверь трезвонили от рассвета до заката мужчины и женщины с микрофонами и камерами, надеясь, что кто-то из нас не выдержит и выйдет на крыльцо. «Мия Деннет, мы хотели бы задать вам несколько вопросов», – требуют они, тыча микрофонами в лицо дочери. Дело закончилось тем, что я строго-настрого запретила Мии открывать дверь и реагировать на вопросы и камеры. Телефон звонил не смолкая, я время от времени поднимала трубку лишь для того, чтобы произнести одну и ту же фразу: «Без комментариев». Вскоре мне надоело и это, и я включила автоответчик, а позже, устав окончательно, выдернула вилку телефона из розетки.

– Ты его не откроешь? – поинтересовалась я, глядя на дочь.

Она надрывает бумагу кончиками пальцев и вскрывает. В конверте один-единственный листок. Мия осторожно достает его и разворачивает. Кладу нож на разделочную доску и подхожу к дочери, стараясь не выказывать интереса, хотя неизвестно, кому из нас любопытнее увидеть содержимое конверта. Это, вероятно, вырванная из альбома страничка: четкие линии, сформировавшие набросок. Увидев длинные волосы, делаю вывод, что это женщина.

– Я нарисовала, – говорит Мия и разжимает пальцы. Рисунок планирует на стол.

– Можно?

Руки начинают дрожать, к горлу подкатывает тошнота. Мия рисовала всегда, сколько я ее помню. Она очень талантлива. Однажды я спросила, почему она так любит рисовать, чем ее привлекает это занятие. Она ответила, что только так может изменить окружающий мир. Превратить гуся в лебедя, пасмурный день сделать солнечным. Рисунок стал для нее миром, где нет места окружающей нас реальности.

Однако этот рисунок – нечто другое. Глаза у женщины совершенно круглые, улыбающийся рот изображен так, как дети рисуют в детском саду. Ресницы распахнуты и образуют четкую линию. Пропорции лица нарушены словно намеренно.

– Это из того альбома, что нашел детектив Хоффман. Альбома с моими рисунками.

– Это не ты рисовала, – уверенно говорю я. – Такое ты могла нарисовать лет десять назад, когда только училась. Но сейчас… Для тебя это слишком примитивно. Работа в лучшем случае посредственная.

Срабатывает таймер, и я поднимаюсь с места. Мия опять берет рисунок и разглядывает.

– Зачем тогда полиция мне его отдала? – спрашивает она, касаясь конверта.

Отвечаю, что не представляю зачем.

Перекладываю с противня порцию булочек и обращаюсь к Мии:

– Тогда кто? Кто мог это нарисовать?

В духовке подрумянивается курица. Помещаю ниже противень с печеньем и начинаю резать огурец, представляя, что передо мной на доске лежит Колин Тэтчер.

– На этом рисунке… – говорю я, стараясь не расплакаться. Мия сидит не поворачивая головы. Все просто, все ясно как белый день: круглые глаза, длинные волосы, кривая улыбка. – На этом рисунке ты, милая.

Колин. До

Только на Кеннеди-Драйв я соображаю включить печку. Где-то в Висконсине включаю радио. Из задних динамиков доносится рев. Девушка продолжает смотреть в окно не говоря ни слова. Я почти уверен, что пара фар светила в заднее стекло все время, что мы ехали по Девяностому шоссе, но где-то после Джейнсвилла, штат Висконсин, они исчезают.

Выезжаю на федеральную трассу. Дорога темная, кажется, она ведет в пустоту. Сворачиваю на заправку. Не видно ни одного служащего. Выключаю двигатель и выхожу, прихватив пистолет, чтобы залить полный бак.

Встаю так, чтобы видеть девушку, и не спускаю с нее глаз. Внезапно в салоне вспыхивает огонек света. Это же ее мобильный. Как я мог так сглупить? Резко открываю дверь, напугав ее до полусмерти, и пытаюсь выхватить аппарат.

– Дай мне телефон, – сдавленно произношу я, ругая себя, что не потрудился выбросить телефон по дороге.

Ее лицо освещают фонари на заправочной станции, и мне не надо приглядываться, чтобы понять, как ужасно она выглядит. Волосы превратились в копну грязной соломы.

– Зачем? – спрашивает она, но я знаю, что она вовсе не так глупа, чтобы не понимать.

– Отдай мне телефон.

– Зачем?

– Дай, говорю.

– У меня его нет, – осмеливается соврать она.

– Дай мне свой чертов телефон! – рычу я, протягиваю руку и нахожу аппарат под блузкой.

Она кричит, чтобы я не прикасался к ней. Смотрю на экран. Она смогла открыть список контактов, но не успела набрать номер. Выключаю телефон и швыряю в мусорный бак. Даже если копы уловили сигнал, больше они не смогут за нами следить.

Открываю багажник и нахожу кусок веревки, удлинитель и еще какой-то шнурок. Связываю ей руки так туго, что она плачет от боли.

– Еще раз попытаешься что-то подобное сделать – и я убью тебя.

Со всей силы хлопнув дверцей, сажусь на свое место и завожу мотор.

Совершенно очевидно, что, не дождавшись меня и девушки, Далмар отправит своих людей на поиски. Сейчас они наверняка обыскивают мою квартиру. Нас обоих ждут большие проблемы, но я ни при каких условиях не могу вернуться. Если девчонка настолько глупа, что попытается сбежать, придется ее убить. Постараюсь, чтобы этого не произошло. Прежде чем они ее убьют, она расскажет, где меня искать. Лучше я прикончу ее сам. Дело не новое.

Машина несется сквозь ночь. Она на несколько секунд закрывает глаза и, вскрикнув, распахивает их, чтобы убедиться, что это не сон. Все происходит на самом деле: существую и я, и грязная машина с порванными дерматиновыми сиденьями, треск динамиков, бесконечные поля за окном и черное небо. Пистолет по-прежнему лежит у меня на коленях – я уверен, она не попытается его схватить, – мои руки сжимают руль. Теперь я могу сбросить скорость, уже ясно, что за нами никто не гонится.

Она и раньше спрашивала, зачем я это делаю. Сейчас голос ее дрожит сильнее.

– Почему ты так поступаешь со мной? – повторяет она.

Мы где-то около Мэдисона. До этого она молчала, слушая заунывные рассуждения о первородном грехе священника, выделяющего интонацией каждое третье-четвертое слово. И вот звучит ее внезапный вопрос:

– Почему ты так поступаешь со мной?

Она заставляет меня вернуться в реальность, но реакция моя далека от ожидаемой. Это ее «со мной» выводит меня из себя. Думает, что все дело в ней. Она совершенно ни при чем. К ней мой поступок не имеет никакого отношения. Она пешка, марионетка, жертвенный агнец.

– Не волнуйся, – отвечаю я.

Ответ ее, конечно, не устраивает.

– Ты даже меня не знаешь. – Тон ее звучит высокомерно.

– Знаю. – Бросаю на нее быстрый взгляд. В машине темно, мне удается разглядеть лишь очертания профиля.

– Что плохого я тебе сделала? Что вообще я тебе могла сделать? – В голосе слышится мольба.

Ничего она мне не сделала. Уж мне-то известно. Да и ей тоже. Все же я приказываю ей замолчать.

– Хватит, – отрезаю я и повторяю, когда понимаю, что она не намерена подчиниться. – Заткнись. Закрой рот! – уже кричу я, поднимая пистолет.

Торможу и сворачиваю на обочину. Когда я выхожу из машины, она уже кричит, умоляет не трогать ее. Нахожу в багажнике рулон липкой ленты и отрываю зубами кусок. Ночная тишина нарушается лишь звуком изредка проносящихся мимо автомобилей.

– Что ты хочешь сделать? – ошарашенно спрашивает она, глядя, как я открываю дверь с ее стороны. Она сопротивляется, что заставляет меня вновь взяться за пистолет. Пока она не сделала того, что всерьез выведет меня из себя, заклеиваю ей рот лентой и произношу:

– Я же просил тебя заткнуться по-хорошему.

Теперь она молчит.

Возвращаюсь на место и выезжаю на трассу, сосредоточенно глядя перед собой. Под колесами шуршит гравий.

Через сотню миль она пытается объяснить мне, что хочет в туалет.

– Что? – поворачиваюсь к ней и берусь за пистолет.

Близится рассвет. Она ерзает на сиденье. В глазах немая мольба и нетерпение. Срываю липкую ленту, и она тихо стонет. Да, ей больно. Ей чертовски больно.

Отлично. Я научу ее молчать и слушаться, когда велю заткнуться.

– Мне нужно в туалет, – испуганно бормочет она.

Мы сворачиваем к стоянке для грузовиков где-то недалеко от О-Клэр. Над фермами на востоке поднимается солнечный диск. Вдоль дороги пасутся коровы голштинской породы. День будет солнечным, но все же чертовски холодно. Октябрь. Деревья меняются на глазах.

На стоянке я медлю, раздумывая. Машин почти нет, замечаю лишь старый проржавевший универсал с наклейками на политические темы и примотанным липкой лентой бампером. Все же сердце начинает биться сильнее. На всякий случай кладу пистолет в задний карман штанов. Не могу сказать, что не думал ни о чем подобном раньше, я просчитывал многие варианты. Но, если бы все пошло по плану, девчонка была бы сейчас у Далмара. Надо постараться забыть о том, что я сделал. Заранее я ничего такого не планировал. Если все получится, то первое, что нам понадобится, – это деньги. У меня есть с собой немного, но надолго их не хватит. Перед тем как уйти из квартиры, я вытащил все из ее кошелька. Кредитки отпадают. Достаю из бардачка нож.

– От меня ни на шаг. И не глупи. – Предупреждаю, что в туалет она зайдет только после того, как я все проверю. И разрешу. Перерезаю веревки. Запихиваю их в карман куртки.

Выходящая из машины девушка выглядит глупо в такую погоду. Рукава ее тонкой измятой блузки даже не прикрывают запястья. Она скрещивает руки на груди и дрожит от холода. Она идет опустив голову, не отрывая взгляд от гравия, и волосы падают ей на лицо. Замечаю синяки на ее руках и глупую китайскую татуировку с внутренней стороны.

Из всех служащих всего одна женщина и ни одного клиента. Все, как я и предполагал. Обнимаю рукой свою спутницу и притягиваю к себе, пусть думают, что мы любовники. Она ступает неуверенно, не попадая в такт моих шагов. Едва удерживаю ее, чтобы не упала, и многозначительно смотрю в глаза, призывая вести себя прилично. В скрепивших нас объятиях нет и намека на интимность, они выражают скорее силу и властность. Девушка все понимает, но не женщина за стойкой.

Захожу в туалет, проверяю, действительно ли там никого нет. Внимательно оглядываю стены, чтобы удостовериться, что девчонка не выпрыгнет в окно, когда я оставлю ее одну. Женщина за стойкой смотрит на меня с удивлением и подозрением. Объясняю ей, что моя подружка много выпила. Кажется, она мне верит.

Девчонка не выходит так долго, что я опять захожу внутрь. Она стоит перед зеркалом и плещет водой в лицо. Затем долго смотрит на свое отражение.

– Пошли, – не выдерживаю я.

Подхожу к стойке и беру несколько конвертов. Собираюсь за них заплатить, но женщина по ту сторону увлечена просмотром какого-то фильма семидесятых годов по телевизору с двенадцатидюймовым экраном. Оглядываюсь в поиске камер. К счастью, их нет.

Достаю из кармана пистолет и велю девчонке вытащить деньги из кассы.

Не знаю, кто из нас напуган больше. Она замирает и поднимает на меня испуганные глаза. Вот я уже стою, приставив пистолет к седым волосам женщины неопределенного возраста. Получается, девчонка свидетель. И соучастник. Она почти шепотом спрашивает, что я делаю. Потом опять и опять, уже громче.

– Что ты делаешь?! – кричит она.

Велю ей заткнуться.

Женщина молит сохранить ей жизнь.

– Прошу, не убивайте меня. Пожалуйста, отпустите.

Подталкиваю девчонку вперед. Она открывает кассу и начинает перекладывать купюры в пластиковый пакет с нарисованной на ней рожицей и надписью «Желаем приятного дня». Приказываю ей подойти к окну и проверить, не появился ли кто на улице. Она кивает покорно, как послушный ребенок.

– Нет, – произносит она, – никого, – и сквозь слезы спрашивает: – Что ты делаешь?

Ткнув женщину пистолетом, велю ей встать.

– Пожалуйста, пожалуйста, отпустите меня.

– Железки тоже давай, – говорю я. Их тут очень много. – Марки есть?

Ее руки проворно открывают ящик.

– Ничего не трогай, – предупреждаю я. – Просто скажи, есть марки? – Мне отлично известно, что в таких ящиках устанавливают тревожные кнопки.

Женщина всхлипывает:

– Они в ящике. Пожалуйста, не убивайте меня. – Рассказывает мне о внуках. У нее их двое: мальчик и девочка.

Я даже расслышал имя – Зельда. Что за имя такое – Зельда? Нахожу марки в ящике, кидаю их в пакет и передаю его девчонке:

– Возьми. Встань там и держи пакет.

Направляю на нее пистолет только для того, чтобы она поняла, что я говорю серьезно. Она вскрикивает так, будто я действительно собираюсь выстрелить.

Достаю из кармана веревку и привязываю женщину к стулу. На всякий случай выстреливаю в телефонный аппарат. Обе женщины визжат как сумасшедшие. Не желаю, чтобы сразу после нашего ухода она позвонила копам.

Рядом с входной дверью лежит стопка толстовок. Подхватываю одну и швыряю девчонке, чтобы надела. Надоело смотреть, как она трясется от холода. Она натягивает ее через голову, и я вижу самую отвратительную вещь из всех существующих в этом мире. На груди написано: «Л`Этуаль дю Норд». Что это значит, черт возьми?

Беру на всякий случай еще пару, двое штанов – похожих на кальсоны – и носки. Под конец прихватываю еще два несвежих пончика в дорогу.

Наконец мы уходим.

В машине я первым делом связываю девчонку. Она до сих пор плачет. Говорю, что у нее два пути: или она замолкает сама, или я ей помогу. Она косится на липкую ленту на панели и успокаивается. Теперь она знает, что я не люблю болтать попусту. Беру конверты и пишу адрес, кладу в каждый столько денег, сколько умещается, остальные распихиваю по карманам. На дороге нам вскоре попадается почтовый ящик, и я бросаю в него конверты. Девушка смотрит на меня с немым вопросом в глазах, но не решается спросить, что я делаю, а я ничего не объясняю.

Перехватив ее взгляд, вздыхаю.

– Ни о чем не беспокойся. – А про себя думаю: «Не твоего это ума дело».

Вариант, конечно, не самый лучший, но сейчас другого у меня нет.

Ева. После

Я уже привыкла, что у моего дома постоянно дежурят полицейские машины. В них днем и ночью находятся по два человека в форме, охраняющие Мию. Они сидят на передних сиденьях, пьют кофе и поедают бутерброды, купленные в супермаркете неподалеку. Смотрю на них из окна спальни, раздвинув рукой рейки жалюзи. Они кажутся мне школьниками, им точно меньше лет, чем моим собственным детям, а у них есть дубинки, пистолеты и бинокли, в которые они оглядывают дом и меня. Убеждаю себя, что они не видят, как каждый вечер в тусклом свете ночника я переодеваюсь во фланелевую пижаму, впрочем, я не очень в это верю.

Мия каждый день, не обращая внимания на холод, сидит на веранде и смотрит на сугробы снега, образовавшие ров вокруг дома. Она поднимает голову и рассматривает верхушки раскачивающихся на ветру дремлющих деревьев. Кажется, она не замечает ни полицейскую машину, ни четырех человек, не сводящих с нее глаз. Я умоляла ее не выходить за пределы веранды, и она соглашается, хотя все же иногда спускается с крыльца, выходит на дорогу и идет к дому мистера и миссис Пьютер или Дональдсон. Тогда одна машина движется за ней следом, а кто-то из офицеров бежит ко мне. Я несусь, забыв переобуться, чтобы остановить дочь.

– Мия, дорогая, куда ты? – повторяю я каждый раз и хватаю ее за рукав рубашки.

Мия никогда не надевает пальто, и руки ее ледяные от холода. Она не знает, куда идет, но каждый раз покорно соглашается вернуться со мной в дом. Я благодарю офицера за заботу, веду дочь в кухню и пою теплым молоком. Мия ежится и послушно пьет, потом каждый раз говорит, что хочет прилечь. Последнюю неделю она неважно себя чувствует и много времени проводит в постели.

Сегодня по какой-то причине она замечает полицейские автомобили. Собравшись на первый сеанс гипноза к доктору Родос, мы выезжаем из гаража, и тут наступает момент просветления.

– Что они здесь делают? – спрашивает дочь.

– Охраняют нас, – осторожно отвечаю я. Не стоит говорить, что они охраняют ее, ведь она может разволноваться, поняв, что в этом есть необходимость.

– От кого? – не унимается Мия и поворачивается, чтобы разглядеть полицейских.

Одна машина движется за нами. Вторая остается у дома, чтобы наблюдать за ним в наше отсутствие.

– Милая, тебе нечего бояться, – произношу я вместо ответа на вопрос.

Она успокаивается и смотрит в окно, кажется мгновенно забыв об эскорте.

Мы едем по улице. Вокруг тихо и безлюдно. Дети вернулись в школы после зимних каникул и больше не играют перед домом, не лепят снеговиков и не бросаются снежками, что обычно сопровождается шумом, смехом и криками. Рождественские огни потушены, надувные Санта-Клаусы лежат, погребенные под толщей снега. В этом году Джеймс не позаботился оформить дом к празднику, хотя я на всякий случай подготовила все заранее. На всякий случай. Вдруг Мия вернется домой, и у нас будет повод устроить веселье.

Она дала согласие на лечение гипнозом. Долго уговаривать ее не пришлось. Сейчас Мия соглашается почти со всем. Джеймс был против; он считает гипноз шарлатанством, так же как и хиромантию, и астрологию. Я готова верить во все, что сможет помочь. Даже если Мия вспомнит лишь секунду из проведенных неизвестно как месяцев, это все равно будет стоить тех огромных расходов и многих часов в приемной доктора Родос. Всего неделю назад мои знания о гипнозе были весьма скудными. После ночного исследования вопроса в Интернете я стала более подготовленной. Гипноз, как я поняла, расслабляет человека, погружая в состояние, напоминающее сон наяву. Это поможет Мии раскрепоститься, вернуться в этот мир, чтобы с помощью врача вспомнить то, о чем она забыла. Под гипнозом человек очень внушаем, также он способен вытащить все, что спрятано в закромах памяти. Доктор Родос будет работать непосредственно с подсознанием Мии, с тем участком мозга, что скрывает важную информацию. Цель в том, чтобы погрузить дочь в состояние глубокой релаксации, тогда врач сможет с ней работать. Она попытается вернуть Мии воспоминания хотя бы об отдельных моментах из тех месяцев, что та провела в том доме, а это поможет и следствию, и исцелению дочери. Гейб отчаянно нуждается в информации, ему важны любые мелочи и детали, которые приведут к Колину Тэтчеру. Следствию необходимо установить, что именно этот человек причастен к преступлению.

По настоянию Джеймса мне разрешают присутствовать на сеансе. Он хочет, чтобы я следила за этой «психичкой», как он ее называет, доктором Родос, вдруг она попытается что-то сделать с сознанием Мии. Я сажусь в кресло, а Мия, брезгливо поморщившись, ложится на кушетку. Одну стену кабинета от пола до потолка занимают стеллажи с книгами и учебниками. На другой стороне окно, выходящее на стоянку машин. Врач опускает жалюзи, регулируя их так, чтобы внутрь проникало лишь немного света, создавая некоторое подобие интимной обстановки. В кабинете становится темно и тихо, кроме присутствующих, секреты услышат лишь стены цвета красного вина, обшитые дубовыми панелями.

В помещении немного прохладно; я запахиваю кардиган и обхватываю себя руками. Мия погружается в транс. Доктор Родос поворачивается ко мне.

– Начнем с простейших вещей, – сообщает она. – С того, что вам точно известно. Это необходимо для понимания, что метод работает.

В речи нет хронологического порядка. Все происходит совсем не так, как я предполагала. Я думала, гипноз поможет отпереть некое хранилище с информацией. Мне казалось, все воспоминания Мии будут вытащены на свет, упакованы в старинный персидский ковер, чтобы потом быть расшифрованными вместе с доктором Родос. Мия может находиться под гипнозом ограниченное время – не более двадцати минут, – поэтому, как только дверь открывается, доктор Родос начинает действовать, словно пытается вытащить кремовую начинку, не повредив рассыпчатое печенье.

Ей удается добыть лишь крохи: бревенчатый дом в лесу, треск динамиков в машине, звуки «К Элизе» Бетховена, пятнистая шкура лося.

– Кто сидит в машине, Мия?

– Не могу сказать точно.

– Вы тоже там сидите?

– Да.

– За рулем?

– Нет.

– А кто ведет машину?

– Не знаю. Очень темно.

– Который час?

– Раннее утро. Солнце только встает.

– Вы видите это в окно?

– Да.

– А звезды вы видите?

– Да.

– А луну?

– Да.

– Она полная?

– Нет. – Качает головой. – Только половинка.

– Вы знаете, где находитесь?

– На трассе. Дорога неширокая. Две полосы. Вокруг лес.

– Вы видите другие машины?

– Нет.

– Видите названия улиц?

– Нет.

– Вы что-то слышите?

– Работает радио. Мужчина что-то говорит. Но я не понимаю что.

Мия лежит на кушетке, скрестив вытянутые ноги. Впервые за последние две недели я вижу дочь в таком расслабленном состоянии. Руки скрещены на голом животе – короткий свитер приподнялся выше пояса. Поза напоминает мне покойника в гробу.

– Вы слышите, что говорит мужчина? – Доктор Родос сидит в кресле рядом с кушеткой. Эта женщина выглядит идеально: ни морщинки на одежде, ни один волос не выбивается из гладкой прически. Голос ее звучит так монотонно, что мне самой хочется спать.

«Температура сорок градусов. Солнечно…»

– Прогноз погоды?

– Диджей на радио. И треск… Один динамик плохо работает. Сзади.

– За вами кто-то сидит, Мия?

– Нет. В машине только мы.

– Мы?

– Я вижу в темноте его руки. Он ведет машину, крепко держась за руль обеими руками.

– Что вы еще можете о нем рассказать?

Мия качает головой.

– Вы видите, во что он одет?

– Нет.

– Но ведь руки вы видите?

– Да.

– Он носит украшения – часы, кольца?

– Не знаю.

– А что вы можете сказать о его руках?

– Они грубые.

– Вы уверены? Считаете, его руки грубые?

Я вздрагиваю, вслушиваясь в каждое сказанное дочерью слово. Я знаю, что Мия – та Мия, какой она была до встречи с Колином, – не хотела бы, чтобы я слышала этот разговор.

Она молчит, не отвечает на последний вопрос.

– Он сделал вам больно, Мия?

Она вздрагивает и отворачивается, но доктор Родос настойчива.

– Он сделал вам больно, Мия? В машине, может, раньше? – Молчание. Доктор Родос продолжает: – Что вы можете рассказать о машине?

Вместо ответа Мия бормочет:

– Этого не… не должно… не должно было случиться.

– Чего, Мия? Чего не должно было случиться?

– Все неправильно. – Слова путаются, сознание выплескивает обрывочные воспоминания.

– Что – неправильно, Мия? – Нет ответа. – Мия, скажите, что неправильно? Что-то с машиной? Все дело в машине?

Мия молчит. Кажется, она больше ничего не скажет. Потом она резко втягивает воздух и произносит:

– Я сама во всем виновата. Сама.

Мне с трудом удается усидеть на месте и не броситься к моей девочке. Мне хочется обнять ее и сказать, что это не так, она ни в чем не виновата. Я вижу, как черты ее лица становятся жестче, пальцы сжимаются в кулаки.

– Я сама все сделала.

– Вашей вины в этом нет, Мия, – вступает врач. Ее голос спокойный и терпеливый, я же сжимаю подлокотники кресла, чтобы не позволить себе встать. – Вы не виноваты.

Позже, когда сеанс уже окончен, доктор объясняет мне, что жертвы преступлений нередко винят в произошедшем себя. Она говорит, что так бывает с жертвами насилия, пятьдесят процентов пострадавших уверены, что во всем виноваты сами. Например, потому, что вызывающе оделись. Мия, по словам врача, столкнулась с явлением, которое много лет изучается психологами и социологами: самообвинение.

– Самообвинение, разумеется, может быть разрушительным, когда достигает высшей степени. – Пока мы разговариваем, Мия ждет меня в приемной. – Но оно также может помогать жертвам стать в будущем менее уязвимыми. – Она говорит так, словно я должна испытать облегчение.

– Мия, что еще вы видите? – продолжает доктор Родос, когда та успокаивается.

Дочь изначально не расположена к общению.

– Мия, что еще вы видите? – повторяет врач.

На этот раз она отвечает:

– Дом.

– Расскажите мне о нем.

– Он маленький.

– Что еще?

– Деревянный настил. По нему можно пройти в лес. Дом прямоугольный. Длинный. Бревенчатый. Из темного дерева. Он почти не виден за деревьями. Очень старый. Все в нем старое – мебель, утварь.

– Опишите мебель.

– Продавленный диван. Синий с белым. В доме все неудобное. Деревянное кресло-качалка. Стол на расшатанных ножках. На нем клеенка, такие берут на пикники. Люстра, которая почти не освещает комнату. Половицы скрипят. Плохо пахнет.

– Чем?

– Нафталином.

Вечером, когда мы сидим в кухне, Джеймс спрашивает, при чем здесь нафталин. Отвечаю, что это прогресс, хоть и маленький. Это начало. Вчера Мия не помнила и этого. Я сама разочарована, полагала, что одного сеанса будет достаточно, чтобы моя дочь выздоровела. Доктор Родос чувствовала мое настроение и, когда я выходила из ее кабинета, сказала, что мы должны быть терпеливы, что спешка в данном случае принесет Мии больше вреда, чем пользы. Джеймс в это не верит, считает лишь поводом выкачать из нас побольше денег. Он достает из холодильника пиво и уходит в кабинет работать, а я начинаю убирать тарелки после ужина, отмечая, не первый раз за неделю, что Мия так и не притронулась к еде. Разглядываю спагетти и думаю о том, что они всегда были ее любимым блюдом.

Составляю список и заношу в него все, сказанное Мией: грубые руки или, например, прогноз погоды. Всю ночь ищу в Интернете любую полезную информацию. В последний раз такая температура была в северной Миннесоте в сороковых годах в последнюю неделю ноября, хотя на День благодарения было около тридцати – сорока градусов. Затем в районе двадцати и вряд ли уже будет сорок. Полумесяц был на небе 30 сентября, 14 октября и 29-го, хотя Мия не уверена, что это был именно полумесяц, поэтому даты могут быть и другими. Лоси часто встречаются в Миннесоте, особенно зимой. Бетховен написал «К Элизе» приблизительно в 1810 году, хотя это должна была быть не Элиза, а Тереза, так звали женщину, на которой он женился в то же время.

Прежде чем лечь, прохожу мимо комнаты дочери. Приоткрываю дверь и смотрю на нее, растянувшуюся по диагонали на кровати, одеяло отброшено в сторону, на самый край, вскоре оно будет одиноко лежать на полу. Меня приветствует луна, пролившая свет на лицо Мии; он растекается ниже, заливая пижаму цвета баклажана, освещая согнутую в колене ногу, подтянутую к груди, и одну из подушек под ней. Пожалуй, это первая ночь, когда Мия спокойно спит. Медленно подхожу и поднимаю край одеяла. Склоняюсь ниже, лицо ее безмятежно, значит, спокойна и душа; моя милая девочка уже давно стала молодой женщиной, но мне она все еще видится маленькой. Видеть Мию в этом доме, рядом со мной так прекрасно, что кажется нереальным. Я могла бы просидеть у ее постели всю ночь и убеждать себя, что это не сон, мираж не рассеется, когда я проснусь утром, Мия – или Хлоя – будет рядом.

Устроившись в постели рядом с потеющим под теплым одеялом Джеймсом, я принимаюсь размышлять, что полезного в этой информации – прогноз погоды и фазы луны. Все же я спрятала распечатанные листы в папку, где хранятся значения имени Хлоя. Сама не знаю почему, но я убеждаю себя, что мне важна любая, даже обрывочная информация, если она поможет мне понять, что произошло с моей дочерью в бревенчатом домике в Миннесоте.

Колин. До

Вокруг одни деревья. Много деревьев. Сосны, ели и мох. Иголки держатся крепко, образуя густую хвою, а рядом дубы и вязы медленно теряют жухлые листья. Сегодня среда. Ночь наступила и прошла. Выезжаем на большую дорогу и несемся вперед. На каждом повороте она держится за сиденье. Конечно, я могу притормозить, но не хочу, надо добраться скорее. Дорога почти пуста. Изредка нам попадается очередная машина с туристами, которые едут значительно медленнее предельной скорости, чтобы полюбоваться окрестностями.

Давно не видно ни заправки, ни «Севен-Элевен». На протяжении многих миль лишь маленькие придорожные магазинчики. Девушка молча смотрит в окно. Наверное, думает, что мы уже в Тимбукту. Меня она ни о чем не спрашивает. Может, представляет, где мы. Может, ей просто все равно.

Мы едем все дальше на север, в самый отдаленный район Миннесоты. Машин становится совсем мало, на дорогах появляются выбоины. Из-за них нас бросает вверх-вниз, и я проклинаю каждую яму. Только не хватало, чтобы спустило колесо.

Я бывал здесь и раньше, знаю владельца домика в центре этой пустыни. Покрытый опавшими листьями и ветками, скрытый кронами деревьев, дом почти неразличим на расстоянии. Деревья сейчас – лишь пучок костлявых веток.

Разглядываю избушку и думаю, что она осталась такой же, какой была во времена моего детства. Длинный дом с видом на озеро. Воды его даже с берега выглядят холодными. На деревянном настиле пластиковые стулья и мангал. Мир замер, мы одни во многих милях от всех.

Именно это нам сейчас и нужно.

Останавливаюсь и выхожу. Вытащив из машины монтировку, направляюсь к дому. Он выглядит заброшенным, но я все же обхожу его и прислушиваюсь, стараясь уловить малейшие звуки, говорящие о присутствии человека. На оконных стеклах темные тени. Никого.

Вернувшись к машине, открываю дверь.

– Пошли, – говорю я девушке. Наконец она выбирается и преодолевает расстояние в дюжину шагов до крыльца. – Шевелись.

Меня не покидает ощущение, что за нами следят. Громко стучу и жестом велю девчонке замолчать. Становится тихо. Решив, что мы все же одни, выламываю монтировкой дверь. На удивленный взгляд девушки отвечаю, что потом ее починю, а пока подпираю доской, чтобы не распахнулась. Девушка вжимается в стену из толстых сосновых бревен и оглядывает комнату. Уродливый старый диван, красный пластмассовый стул – никчемное пятно в центре, – печь, давно не топленная и совершенно холодная. На стене черно-белые фотографии дома, когда он был только построен. Я помню, как хозяин рассказывал мне, что сто лет назад, прежде чем начать строительство, люди выбрали это место вовсе не из-за красивого вида, а по той причине, что густой лес на востоке хорошо защищал от ветра. Он говорил так, будто мог прочитать мысли тех, кто уже давно лежал в могиле. Помню, как тогда смотрел ему в лицо и думал, что он полный идиот.

В кухне глиняного цвета посуда, на полу потертый линолеум, на столе выцветшая клеенка.

По углам развешана паутина, на подоконнике – высохшие трупики жучков и насекомых.

– Привыкай, – говорю я, заметив отвращение и ужас в ее глазах. Конечно, дом судьи никогда так не выглядел.

Щелкаю выключателем и проверяю воду. Ничего. Прежде чем уехать, хозяин утеплил дом и подготовил к зиме. Я давно с ним не общался, но следил, как он живет. Я знаю, что его брак распался, что он был арестован год назад за вождение в нетрезвом виде. Знаю, что пару недель назад собрал свои вещи, как делал каждую осень, и отправился в Уинону, где работал на очистке дорог от снега и льда.

Выдергиваю телефон из розетки и, найдя в кухонном ящике ножницы, перерезаю провод. Девушка по-прежнему стоит у двери, не сводя глаз с клетчатой клеенки. Да, не сказать, что она красивая. Открываю дверь и выхожу на улицу по нужде. Когда я возвращаюсь, нахожу ее в той же позе, она все таращится на стол.

– Может, лучше сделаешь что-нибудь полезное, например огонь разожжешь? – не выдерживаю я.

Она упирается руками в бока и поворачивается ко мне. На нее невозможно смотреть в этой ужасной толстовке с заправки.

– А почему бы тебе самому этим не заняться? – произносит она, но голос ее дрожит, как и руки, и все тело. Она не так бесстрашна, как хочет казаться.

Выхожу и возвращаюсь с тремя поленьями, которые бросаю к ее ногам. От неожиданности она подпрыгивает. Вручаю ей спички, которые она роняет на пол, и они рассыпаются. Велю ей все собрать, но она делает вид, что не слышит меня.

Надо еще раз ей объяснить, что я тот же самый человек, что сидел рядом с ней за рулем. Вытаскиваю пистолет и приставляю ко лбу, глядя прямо в красивые голубые глаза.

– Ты не прав, – шепчет она.

Говорю ей, чтобы собрала спички и разожгла огонь. Может, я действительно поступил неверно? Надо было передать ее Далмару, как и договаривались. О чем я думал? Чего ждал от этого поступка? Глупо полагать, что мне будут благодарны. Девчонка смотрит на меня и не шевелится. В глазах вызов. Решила проверить, убью ли я ее?

Делаю шаг и прижимаю пистолет.

Наконец она сдается. Присев, начинает дрожащими руками подбирать рассыпанные спички – одну за другой, одну за другой – и складывать в картонную коробочку. Я стою рядом, наведя на нее пистолет, когда она чиркает спичками, пытаясь поджечь бумагу. Она опалит все пальцы, прежде чем займется пламя. Время от времени она подносит руки к губам и начинает пробовать снова. Еще раз. И еще. Она знает, что я слежу за ней. Руки трясутся уже так сильно, что спички вот-вот вывалятся.

– Давай я.

Она вздрагивает. Я быстро разжигаю огонь и осматриваю кухню в поисках еды. Ничего. Нет даже открытой пачки засохших крекеров.

– И что теперь? – спрашивает она, но я не отвечаю. – Зачем мы сюда приехали?

Я молча обхожу кухню еще раз. Просто так. Воды нет – отключена на зиму. Конечно, я могу все исправить. Это дает надежду. Хозяин всегда консервирует дом до весны, потом он возвращается и живет здесь полгода, как отшельник.

Она начинает ходить туда-сюда, к входной двери и обратно, словно ждет, что кто-то войдет и убьет ее. Приказываю ей сесть. Она останавливается в нерешительности, но наконец выбирает красный стул и усаживается. Она ждет. В этом есть некая символичность, смотреть, как она сидит, сложив руки на коленях, и ждет, когда закончится ее жизнь.

Наступает ночь, за ней утро. Никто из нас так и не смог уснуть.

Зимой в избушке будет холодно. Она не предназначена для проживания после 1 ноября. Печь – единственный источник тепла в доме. В сортир залита жидкость против замерзания. Электричество было отключено, но вечером я все наладил. Нашел щиток и включил рубильник. Мне кажется, я слышал, как девушка истово благодарит Бога за то, что наконец вспыхнула тусклая лампочка в двадцать пять ватт. Я обошел дом по периметру еще раз, проверил сарай, в котором хранилась куча никому не нужного хлама и несколько вещей, которые еще могут пригодиться. Например, коробка с инструментами.

Вчера я сказал девчонке, чтобы писала на улице, у меня не было сил возиться с туалетом. Теперь я смотрю в окно, как она медленно спускается по лестнице с крыльца, подходит к дереву и снимает брюки. Она думает, что я ее не вижу. Листва в качестве туалетной бумаги ее не устраивает, она решает подождать, пока на ветру все само высохнет. Пописать она выходила лишь раз.

Сегодня я нашел вентиль и открыл воду. Сначала она брызжет во все стороны, потом начинает течь нормально. Отлаживаю туалет. Теперь в доме все работает. Мысленно составляю список необходимых вещей: изоляционная лента, герметик для труб, туалетная бумага, еда.

Эта девушка с претензиями. Чопорная, высокомерная. Прямо примадонна. Она старается держаться от меня подальше не только потому, что напугана, но и потому, что считает меня недостойным ее общества. Она сидит на уродливом красном стуле и смотрит в окно. На что? Ни на что. Просто смотрит перед собой. С самого утра она произнесла не больше пары слов.

– Пошли. – Велю ей садиться в машину. – Мы уезжаем.

– Куда?

У нее нет желания никуда ехать. Она предпочитает остаться здесь, у этого чертова окна, сидеть и считать падающие на землю листья.

– Увидишь.

Ей страшно. Ее пугает неизвестность. Не двинувшись с места, она смотрит на меня, вскинув голову, с напускной смелостью, хотя мы оба знаем, что ей чертовски страшно.

– Ты ведь хочешь есть, правда?

Конечно хочет.

Поэтому мы выходим на улицу, садимся в машину и едем в Гранд-Марей.

Мысленно составляю план действий: надо срочно убираться из страны. Девчонку я оставлю здесь. Она будет только мешать. Куплю билет в Зимбабве, Саудовскую Аравию или в другое место, где меня не выдадут. «Я скоро уеду, – говорю я себе. – Очень скоро. Свяжу ее и помчусь в Миннеаполис, сяду в самолет, прежде чем она успеет все рассказать Интерполу».

Я объясняю ей, что на людях не могу называть ее Мия. Очень скоро все патрульные будут знать о ее исчезновении. Хорошо бы оставить ее в машине, но я не могу. Вдруг сбежит. Надеваю на нее свою бейсболку и велю не поднимать головы и никому не смотреть в глаза. По-моему, это должно быть и так ясно. Теперь она будет большим специалистом по гравию. Спрашиваю, как мне ее называть. Поразмыслив несколько мгновений, она предлагает имя Хлоя.

Меня самого никто не будет искать. Всем наплевать. Если не выйду на работу, решат, что мне лень и я прогуливаю. Друзей у меня нет.

Позволяю ей выбрать суп на обед – куриную лапшу. Ненавижу его, но сейчас мне все равно. Мы покупаем двадцать банок. Куриный суп, томатный, еще мандарины и кукурузу в сливочном соусе. Все, что необходимо для нормального существования. До нее что-то доходит, и она спрашивает:

– Я так понимаю, ты не собираешься меня убивать.

Я киваю, но не сразу, только после того, как доедаю кукурузу.

Днем я решаю вздремнуть. Все эти дни мне не удавалось нормально поспать, лишь ухватить час то там, то тут, а все ночи я лежал без сна, представляя, что буду делать, если в дверях появится Далмар. Все время приходится быть начеку. Проходя мимо окна, я каждый раз проверяю, что происходит на улице. У меня появилась привычка оглядываться. Дверь я забаррикадировал, окна, к моей радости, какой-то идиот так замазал краской, что они не открываются. Мне кажется, девчонка не попытается сбежать. Не похоже, что у нее такие планы. Немного расслабившись, я оставляю ключи от машины на видном месте, ведь, в сущности, ей больше ничего не нужно.

Я крепко сплю на диване, сжимая в руке пистолет, когда хлопает входная дверь. Через минуту я уже на ногах и понимаю, что происходит. Девчонка спускается с нижней ступеньки. С ревом и проклятиями выбегаю на улицу. Хромая, она добегает до машины, забирается в салон, но не может завести двигатель. Я слежу за ней через лобовое стекло. Вижу, как, сжав кулаки, она ударяет по рулю. Подхожу ближе. Она в отчаянии. Теперь переползает на пассажирское сиденье, открывает дверь, решив скрыться в лесу. Она действует быстро, но я проворнее. Сухие ветви царапают ей ноги и руки. Споткнувшись, она падает лицом в листву. Встает и продолжает бежать. Вскоре она устает и переходит на шаг. Все это время она кричит, умоляя меня оставить ее в покое.

Как она меня достала.

Я хватаю ее за волосы. Ноги еще продолжают автоматически двигаться, но голова клонится назад. Наконец она падает на землю, и я накрываю ее своим весом в двести с лишним фунтов. Она рыдает, просит не делать ей больно, но меня уже не остановить. Она плачет, слезы катятся по щекам, смешиваясь с кровью и грязью.

Она просит прощения. Извивается подо мной. Уверен, в одно мгновение у нее перед глазами пронеслась вся жизнь. Говорю ей, что она дура, приставляю дуло к виску и взвожу курок.

Она замирает, словно в одну секунду ее парализовало.

Надавливаю сильнее, и на коже остается вмятина. Я могу закончить все в одну секунду. Ее жизнь может оборваться в любое мгновение по моей воле.

Она точно дура. Мне с большим трудом удается убедить себя не нажимать на спусковой крючок. Я смог. Я сохранил ей жизнь. Кто мог подумать, что эта идиотка соберется бежать? Я изо всех сил давлю на пистолет. Девушка кричит.

– А ты не знала, что будет больно?

– Пожалуйста… – хнычет она, но я не слушаю.

Встаю, удерживая ее за волосы. Она орет во весь голос.

– Заткнись, – приказываю я и тащу ее. – Вставай, – говорю я. Ноги, кажется, ее не слушаются. – Поднимайся.

Можно ли представить, что бы сделал со мной Далмар, если бы нашел? Пуля в лоб – это слишком просто. Меня бы распяли. После страшных пыток, конечно.

Заталкиваю ее в дом и захлопываю за собой дверь. Ударившись о стену, она опять открывается. Закрываю плотнее и приставляю стол. Девчонку я веду в спальню и предупреждаю, что, если услышу от нее звук громче дыхания, она никогда больше не увидит солнечный свет.

Гейб. До

Я опять еду в центр города, четвертый раз за неделю, но надеюсь на этот раз получить компенсацию за все мили, что остались под колесами моей машины. Мне надо проехать всего-то десять миль в одну сторону, но из-за чертовых пробок трачу на это полчаса. По этой причине я и не живу в городе. После того как я дюжину раз проезжаю мимо пересечения Лоуренс и Бродвея, не найдя и свободного ярда, решаю раскошелиться и заплатить пятнадцать долларов за парковку.

Бар будет закрыт еще несколько часов. В надежде, что мне повезет, стучу в окно. Внутри вижу уборщика, который делает вид, будто не замечает меня. Стучу снова и снова, он наконец поворачивается, и я показываю ему талон.

Он открывает дверь.

В баре непривычно тихо. Лишь тусклый свет редких солнечных лучей пробивается сквозь грязные стекла. В помещении пыльно и пахнет застоявшимся табачным дымом. Обычно этого не замечаешь, когда настроение поднимается от джазовой мелодии и интимной атмосферы, созданной волшебным пламенем свечей.

– Мы открываемся в семь, – сообщает парень.

– Кто здесь главный?

– Он перед вами. – Мужчина разворачивается и уходит за стойку.

Я достаю из кармана фотографию Мии Деннет, ту, что предоставила мне на прошлой неделе Ева Деннет.

Я обещал ей, что она останется в целости и сохранности, и сейчас ругаю себя – уголок уже замялся. Для миссис Деннет это фото чрезвычайно ценно. По ее словам, на нем Мия в точности такая, как в жизни, – своевольная молодая женщина с грязными и слишком длинными светлыми волосами, лазоревого цвета глазами и простой открытой улыбкой. За ее спиной Букингемский фонтан. Брызги, разносимые порывистым чикагским ветром, летят на нее, заставляя по-детски веселиться.

– Вы видели раньше эту женщину? – спрашиваю я и кладу фото на стойку.

Он берет его в руки, чтобы лучше разглядеть. Прощу его быть внимательным, хотя вижу, что он сразу ее узнал. Он определенно знает Мию.

– Она часто здесь бывает, почти всегда сидит вот там. – Он кивает на диван за моей спиной.

– Вы с ней разговаривали?

– Да. Когда она заказывала выпивку.

– И все?

– И все. А что случилось?

– Она была здесь в прошлый вторник? Около восьми?

– Какой вторник, друг, я с трудом вспомню, что ел сегодня на завтрак. Точно могу сказать только одно – она часто здесь бывала. – Хозяин возвращает мне фотографию.

Я морщусь, когда он называет меня «друг». Это ведь не так.

– Детектив, – говорю я.

– А?

– Детектив Хоффман. Я тебе не друг. – И затем спрашиваю: – Можешь сказать, кто работал в тот вечер?

– А что случилось? – опять интересуется он.

Прошу его не беспокоиться и ответить на вопрос. На всякий случай повторяю его, но уже более суровым тоном, чтобы до парня точно дошло. Мое поведение ему явно не нравится. Он может выставить меня, если пожелает, проблема лишь в одном: у меня есть пистолет.

Кивнув, парень удаляется в заднюю комнату и отвечает, когда вновь появляется за стойкой:

– Скоро придет Сара.

– Сара?

– Вам надо с ней поговорить. Она обслуживала тот стол во вторник вечером. – Он тычет пальцем в сторону. – Она будет здесь через час.

Какое-то время сижу в баре и смотрю, как парень переставляет бутылки, наполняет емкости для льда и пересчитывает деньги в кассе. Стараюсь завести разговор и пошутить, когда он достает целую гору пенни. Наверное, их там целая тысяча, лично я сбиваюсь на сорока пяти и отвожу взгляд.

Вскоре появляется Сара Рориг. Она входит в зал с фартуком в руке. Ее босс за стойкой сразу обращается к ней, не говоря, впрочем, ни слова, лишь указывает на меня глазами. На лице девушки появляется тревога, затем натянутая улыбка. Я сижу, делая вид, что очень занят, хотя подо мной лишь неприятная поверхность табурета, а напротив липкая столешница.

– Сара? – спрашиваю я, и она признается, что я прав. Представляюсь и предлагаю присесть. Сразу же протягиваю ей фотографию Мии. – Вы видели эту женщину?

– Да.

– Не помните, была она здесь в прошлый вторник в восемь?

Должно быть, сегодня мой счастливый день. Сара Рориг служит медсестрой в больнице, а в баре подрабатывает только по вторникам. Она целую неделю сюда не приходила, и лицо Мии до сих пор сохранилось в ее памяти, не перемешалось с другими клиентами. Сара совершенно уверена, что Мия была здесь в интересующее меня время. Она всегда приходит во вторник вечером. Иногда одна, иногда с мужчиной.

– Почему именно во вторник?

– Здесь проходит поэтический вечер. Мне кажется, причина в этом. Впрочем, не могу сказать, что она всегда внимательно слушала, чаще казалась погруженной в свои мысли.

– В свои мысли?

– Да. Знаете, в тот вечер она была какая-то рассеянная.

Прошу рассказать подробнее о том, как проходит «поэтический вечер». Сложно представить, что в наше время люди приходят вечером в бар послушать Шекспира и Йейтса. Оказалось, люди читают со сцены собственные произведения, что меня еще больше озадачило. Кому, черт возьми, это нужно? Похоже, я еще многого не знаю о Мии Деннет.

– На прошлой неделе она была одна?

– Нет.

– С кем?

Сара задумывается на минуту.

– Какой-то парень. Его я тоже раньше здесь видела.

– С Мией?

– Так зовут девушку? Мия?

Подтверждаю, что это так. Сара отмечает, что она была симпатичной и всегда вежливой. Употребление прошедшего времени меня коробит. И еще Мия оставляла хорошие чаевые. Сара спешит добавить, что надеется, что с девушкой не случилось ничего плохого, хотя видно, что мои вопросы заставляют ее предположить обратное. Надо отметить, она не спрашивает, что произошло, поэтому я не объясняю.

– Тот мужчина, что был с Мией… они приходили вместе и раньше?

Сара говорит, что нет, что впервые видела их вместе. Обычно он сидит у стойки один. Она объясняет, что обратила на него внимание потому, что он очень интересный и загадочный мужчина, – записываю; это может помочь при составлении портрета.

Мия никогда не садилась за стойку, была иногда одна, иногда нет. В прошлый вторник они сидели вместе и вместе же ушли. Нет, она не знает имени мужчины, но может его описать: высокий, крепкий, растрепанные волосы, темные глаза. Она согласилась позже подъехать для составления фоторобота.

– Вы уверены, что они ушли вместе? – уточняю я. – Это крайне важно.

– Да.

– Вы видели, как они уходили?

– Да. Ну, не совсем. Я принесла счет, а когда вернулась, их уже не было.

– Как вам показалось, она уходила с ним по собственному желанию?

– Мне показалось, она мечтала поскорее уйти.

Я спрашиваю, пришли ли эти двое вместе, но этого Сара не знает, впрочем, она так не думает. Как он оказался за столиком Мии? Она не знает.

– Имени его вы тоже не знаете? – повторяю я свой вопрос и получаю отрицательный ответ. – А кто-то может знать, как его зовут?

Девушка считает, что вряд ли. Они с Мией расплатились наличными – оставили пятьдесят долларов на столе. Она до сих пор помнит, потому что за пять или шесть бокалов пива это вполне щедрая плата. Такие чаевые клиенты обычно не оставляют. Она еще хвасталась позже перед коллегами. Покинув бар, осматриваю ближайшие здания ресторана, Центра йоги и банка на предмет наличия камер, которые могли бы помочь мне выяснить, с кем была Мия Деннет в ночь ее исчезновения.

Колин. До

Она отказывается есть. Я предлагал четыре раза, и четыре раз она отставляла миску на пол. Можно подумать, я ее личный повар. Она лежит на кровати спиной к двери и даже не шевелится, когда я вхожу. Замечаю, что она дышит – значит, жива. Но если будет продолжать голодать и дальше, точно помрет. Смешно получится.

Она выходит из спальни, похожая на зомби – волосы спутались так, что напоминают гнездо, – и прячет от меня лицо. Идет в ванную, затем возвращается в свою комнату. Я не обращаю на нее внимания; она не замечает меня. Велю ей оставить дверь открытой. Хочу быть уверенным, что она ничего с собой не сделает, но она только спит. Так было до сегодняшнего дня.

Я был во дворе, рубил дрова. Работал до изнеможения, едва дышал от усталости. Вошел в дом с одной мыслью: пить.

Она стоит посреди комнаты в одних трусиках и лифчике. Выглядит не лучше покойника: волосы растрепаны, на бедре синяк размером с гусиное яйцо, губа разбита, под глазом черный кровоподтек, руки расцарапаны ветками. Отекшие глаза налиты кровью. По белым как бумага щекам текут слезы. Она дрожит, все тело покрыто мурашками. Прихрамывая, она подходит ближе.

– Тебе это нужно? – спрашивает.

Я молча смотрю на нее. На волосы, лежащие на плечах цвета слоновой кости, руки, со светлой, словно у альбиноса, кожей, ключичные впадины и идеально плоский живот. Высоко вырезанные трусики подчеркивают длинные ноги. Лодыжка сильно опухла – должно быть, нога вывихнута. Слезы капают из ее глаз на пол к босым ногам. На ногти, покрытые кроваво-красным лаком. Что еще она может мне дать, кроме потрясения от вида ее красивого тела? Продолжая рыдать, она протягивает руку, пытаясь расстегнуть ремень.

– Ты этого хочешь? – спрашивает она и второй рукой пытается расстегнуть ширинку.

Не могу сказать, что мне хочется именно этого, но я позволил ей расстегнуть ремень и пуговицы. Ледяные руки касаются моей кожи, но дело не в этом. Не это заставляет меня остановить ее.

– Прекрати, – говорю я.

– Пожалуйста, – ноет она. Думает, что это поможет что-то изменить.

– Одевайся. – Закрываю глаза, чтобы не смотреть на нее. Она продолжает стоять рядом. – Даже не…

Она берет мою руку и заставляет прикоснуться к себе.

– Хватит. – Она мне не верит. – Хватит! – кричу я. Замолкаю, чтобы успокоиться, и продолжаю: – Прекрати уже. – Отталкиваю ее и приказываю немедленно одеться.

Выбегаю из дома и хватаю очередное бревно. Вскинув топор, начинаю работать с остервенением, забыв о жажде.

Ева. До

Уже середина ночи. Целую неделю я не могу заснуть. Мысли о Мии занимают все мое время и днем и ночью. Перед глазами возникают образы: Мии год, на ней оливкового цвета боди с топорщащейся юбкой, выразительные бедра покачиваются, когда она пытается ходить; ярко-розовый лак на любимых пальчиках трехлетней доченьки; истошный крик, когда ей прокалывают уши, и позже долгое любование красивыми сережками с опалами перед зеркалом в ванной.

В темноте стою у двери в кладовку, часы над плитой в кухне показывают 3:12. Я ищу ромашковый чай, понимая, что у нас просто нет столько пачек, чтобы я смогла заснуть. Перед глазами Мия совершает первое причастие, вижу отвращение на ее лице, когда она кончиком языка прикасается к облатке – символу Тела Христова; слышу ее смех, когда мы позже обсуждаем это в ее спальне, и она рассказывает мне, как тяжело ей было жевать и глотать, как чуть не подавилась вином.

Внезапно тяжесть осознания сваливается на меня, словно груда кирпичей: мой ребенок может умереть, и я начинаю рыдать прямо там же, в кладовке, опустившись на пол и прикрыв лицо рукавами пижамы. Я опять вижу годовалую Мию, ее беззубую улыбку. Опираясь пухлыми ручками о кофейный столик, она пытается сделать шаг навстречу моим протянутым рукам.

Моя дочь может быть мертва.

Я делаю все, чтобы помочь следствию, и все же слишком легкомысленно отношусь к тому, что Мии нет дома. Я целый день бродила по району, где живет Мия, и раздавала листовки с ее фотографией всем прохожим. Распечатала на розовой бумаге портрет дочери, чтобы его невозможно было не заметить, и приклеила липкой лентой ко всем попавшимся на пути столбам и витринам магазинов. Я встретилась с ее подругой Айаной за обедом, и мы вместе проанализировали последний день Мии перед исчезновением с целью найти хоть что-то необычное, что могло бы объяснить произошедшее, но ничего не нашли. Вместе с детективом Хоффманом я ездила на квартиру Мии. Мы вдвоем перерыли весь дом, просмотрели все записи в ежедневнике, планы уроков, списки продуктов, телефонную книжку, мы были почти уверены, что обнаружим хоть одну зацепку, хоть что-то, что приведет нас к Мии.

Мы ничего не нашли.

Детектив Хоффман звонит мне раз, а то и два в день. Не прошло еще ни суток, чтобы мы не говорили по телефону. Меня успокаивают его манеры, его готовность помочь, он всегда вежлив, даже когда Джеймс его задевает.

Джеймс считает его идиотом.

Хоффман ведет себя так, словно всю новую информацию по делу он сообщает прежде всего мне, хотя я думаю, это не совсем верно. Разумеется, он предоставляет уже откорректированные факты. В противном случае в голове несчастной матери появлялось бы на тысячу «а что, если» больше, чем возникает сейчас.

Каждый вдох служит мне напоминанием об исчезновении дочери. Я думаю об этом, когда смотрю на матерей, держащих на руках младенцев, на ребятишек, садящихся в школьный автобус, когда вижу на столбах объявления о пропаже животных или слышу, как мать окликает сына по имени.

Детектив Хоффман хочет знать о Мии все. Роюсь в старых фотографиях в подвале и натыкаюсь на костюмы для Хеллоуина, детскую одежду четвертого размера, роликовые коньки и кукол Барби. Я знаю, в мире немало пропавших людей. Думаю об их матерях. А ведь многие девочки так и не вернулись домой.

Детектив постоянно напоминает мне о том, что отсутствие новостей – хорошая новость. Иногда он звонит просто так, когда ему нечего сказать, понимая, что я волнуюсь, и оказывается прав. Он пытается меня поддержать. Обещает сделать все возможное, чтобы найти Мию. Я понимаю это по его глазам, когда он смотрит на меня и задерживает взгляд чуть дольше обычного, будто желая удостовериться, что я готова держаться.

Я часто думаю о том, как трудно стало ходить и даже просто стоять, что невозможен прежний уклад жизни в мире, где кто-то думает о политике, развлечениях, спорте и экономике, а я только о Мии.

Конечно, я не самая лучшая мать. Тут нечего и говорить. Но и не самая плохая. Просто так получилось. Проблемы плохой матери кажутся смешными по сравнению с тем количеством пиковых ситуаций, в которых проигрывает двадцать четыре часа в сутки хорошая мать; уже после того, как ребенок давно спит, я все еще прокручивала в голове все, что сделала за день, чего не успела, и страхи и сомнения сковывали мою душу. Почему я не остановила Грейс и позволила ей довести Мию до слез? Зачем шлепнула Мию лишь потому, что та громко кричала? По какой причине я каждый раз, когда появляется возможность, стремлюсь укрыться в тихом месте? Почему я тороплю время – мечтаю, чтобы оно летело, – чтобы скорее остаться одной? Другие мамы водят детей в музеи, в парки и на пляжи. Я же держу своих в доме так долго, как только могу, боясь, что они устроят прилюдно некрасивую сцену.

Я лежу в постели и думаю, что будет, если у меня так и не появится шанса помириться с Мией? Если я так и не смогу показать ей, какой матерью всегда хотела быть? Такой, которая может часами сплетничать с дочерью-подростком о том, какой мальчик из старшего класса кажется ей симпатичным.

Я часто представляла, какой будет дружба между мной и дочерью. Мечтала, что мы будем вместе ходить по магазинам и делиться тайнами. Я не представляла, что между нами установятся прохладно-формальные отношения, как между мной, Грейс и Мией. Мысленно произношу каждую фразу, которую хотела бы сказать Мии. Я бы рассказала ей, что назвала ее в честь моей прабабушки Амелии, отвергнув альтернативное предложение Джеймса – имя Абигейл. И еще о том, что перед ее четвертым днем рождения Джеймс до трех ночи собирал кукольный домик ее мечты. Несмотря на то что воспоминания об отце вызывают у нее только недомогание, в нем много хорошего: Джеймс научил ее плавать, именно Джеймс помог ей подготовиться к контрольной работе в четвертом классе. Я непременно бы рассказала ей о том, что начинаю стонать и сразу закрываю лежащую на прикроватной тумбочке книгу, вспомнив, как хохотала, читая «Грязный пес Гарри». Обыскав весь подвал и не найдя любимой книги Мии, иду в книжный магазин и покупаю новую. О том, что потом поднимаюсь в ее бывшую комнату, сажусь на пол и читаю, читаю, читаю. Я должна сказать ей, что люблю ее. И прошу прощения.

Колин. До

Весь день она проводит в спальне. Отказывается выходить. Я запрещаю ей закрывать дверь, и она сидит на кровати. И думает. Понятия не имею о чем. Мне плевать.

Она все время плачет. Слезы капают на подушку, кажется, она уже должна промокнуть насквозь. Лицо ее, которое я вижу, когда она идет в туалет, красное и опухшее. Она старается плакать тихо, думает, я не услышу. Но дом маленький и бревенчатый, звуки ничто не поглощает.

У нее болит все тело. Я вижу по тому, как она передвигается. Старается щадить поврежденную левую ногу. Это произошло тогда, когда она упала на ступеньках. Она хромает и по возможности держится за стену. В ванной она ощупывает синяк на ноге, ставший совсем черным. Она слышит, как я хожу по комнате. Как колю дрова. Колю много, чтобы мы не замерзли. Но в доме никогда не бывает по-настоящему тепло. Скорее все время холодно. Она надевает теплые штаны и залезает под одеяло. Тепло от печи не доходит до спальни, но она не хочет перебираться сюда, где теплее.

Могу представить, с каким ужасом она прислушивается к моим шагам. Кроме них она ничего не слышит и только ждет, когда наступит самое худшее.

Я стараюсь не сидеть без дела. Убираюсь в доме. Вытираю паутину, сметаю мертвых жуков и выбрасываю в мусорное ведро.

Разбираю вещи, купленные в городе: консервы и банки с кофе, сладости, мыло и липкую ленту. Чиню дверь. Протираю стол смоченным водой бумажным полотенцем. Все это лишь для того, чтобы не замечать, как медленно тянется время.

Собираю с пола грязную одежду девчонки. Хочу отругать ее за то, что она разбрасывает вещи где попало, но опять слышу, как она плачет.

Наполняю ванну водой. Стираю брюки и рубашку купленным мылом и вывешиваю во дворе. Так не может продолжаться. Этот дом наше временное пристанище. Заставляю мозг работать, чтобы придумать, что делать дальше, попутно коря себя за то, что не удосужился подумать об этом раньше, прежде чем увозить девчонку.

Она появляется в дверях ванной. Избитая, хромая. Нет, меня не гложет чувство вины, хотя я знаю, что это сделал я, там, в лесу, когда она собиралась бежать. Говорю себе, что, к счастью, теперь она ведет себя смирно, а от самоуверенности не осталось и следа.

Она поняла, кто здесь главный. Я.

Пью кофе, потому что водопроводную воду пить невозможно. Предлагаю ей и кофе, и воду, но она от всего отказывается. От еды тоже. Дело кончится тем, что я свяжу ее и затолкаю эту чертову еду ей в глотку. Пусть не думает, что я позволю ей умереть с голода. Только не после всего, что мне пришлось из-за нее пережить.

На следующее утро я захожу в спальню.

– Что будешь на завтрак?

Она лежит на кровати ко мне спиной в полусне, но слышит мой вопрос. Звук моего голоса заставляет ее подняться.

«Вот и началось», – думает она, не вполне понимая, что я говорю.

Ноги путаются в простыне. Не в силах убежать, она старается мысленно отстраниться от происходящего. Встает, спотыкается и падает на пол. Тело рвется куда-нибудь подальше от меня. Опираясь на стену, она поднимается, сжав в дрожащих руках простыню.

Я стою в дверях, и на мне та же одежда, что и всю последнюю неделю.

В ее опухших глазах ужас и страх, брови подняты, рот открыт. Она смотрит на меня, как на чудовище, собирающееся съесть ее на завтрак.

– Что тебе нужно? – всхлипывает она.

– Надо поесть.

Она шумно сглатывает.

– Я не голодна.

– Плохо.

Говорю ей, что у нее нет выбора.

Она идет за мной в комнату и смотрит, как я выливаю на сковородку то, что называется яичной смесью, но пахнет как дерьмо. Борясь с тошнотой, смотрю на поджаривающуюся жижу.

Она ненавидит меня, ненавидит все, что я делаю и говорю. Я знаю. Вижу это по ее глазам. Она ненавидит мою походку, немытые волосы, щетину, покрывающую подбородок. Ей отвратителен мой взгляд в ее сторону, интонации моего голоса, мои руки, каждое мое слово и даже то, как я открываю банки.

Но особенное отвращение она питает к пистолету у меня в кармане, заставляющему ее постоянно следить за своим поведением.

Говорю ей, что она больше не может безвылазно сидеть в спальне. Туда она войдет только перед сном. Все, я так решил. В течение дня она должна оставаться здесь, чтобы я ее видел и знал, что она поела, попила и сходила в туалет. Черт, приходится следить за ней, как за ребенком.

И ест она не больше ребенка – пару ложек того, пару ложек этого. Говорит, что не голодна. Ладно, она съела достаточно, чтобы не умереть. Остальное не важно.

Не спускаю с нее глаз, слежу, чтобы не пыталась бежать. Ложась спать, подпираю дверь тяжелым столом. Сплю я чутко. Пистолет всегда со мной. Проверяю ящики в кухне, чтобы убедиться, что там нет ни одного ножа. У нас лишь один перочинный нож, который всегда у меня в кармане.

Она не пытается заговорить со мной, да и я тоже. Какого черта? Я не собираюсь надолго здесь задерживаться. Весной здесь появится много приезжих, придется сматываться. Мне надо готовиться. Брошу девчонку, куплю билет на самолет и улечу отсюда. Надо успеть, прежде чем Далмар меня найдет. Надо успеть.

Что-то меня сдерживает. Что же мешает мне купить билет и сесть в самолет?

Гейб. До

Я стою на кухне в доме Деннетов. Миссис Деннет соскребает с тарелок остатки свинины, поданной на ужин. Отмечаю, что тарелка судьи вылизана дочиста, а на ее почти нетронутые куски мяса и горка гороха. Эта женщина чахнет прямо у меня на глазах. Из крана бежит кипяток, но она подставляет руки, кажется даже не замечая, и трет тарелки китайского фарфора с таким остервенением, которого я никогда не видел у моющих посуду женщин.

Я стою у стола в центре кухни – никто не предложил мне присесть – и оглядываю шкафы орехового дерева и мраморную столешницу. Вся техника стального цвета, а за такую плиту моя мать-итальянка многое бы отдала. Представляю себе трапезу в День благодарения без слез по поводу того, что вся еда остыла, и ужас оттого, что отец счел картофель недостаточно горячим.

На столешнице лежит фоторобот мужчины, составленный нашим художником со слов свидетельницы.

– Значит, это он? Этот человек похитил мою дочь? – Ева Деннет плачет и достает листок из файла. Она плачет уже давно. Отвернувшись к раковине, она пыталась справиться со слезами, надеясь, что звуки заглушает льющаяся вода.

– Мию видели с ним в прошлый вторник вечером, – произношу я, хотя к тому времени она опять поворачивается ко мне спиной.

На листке бумаги грубое мужское лицо. Человек с таким лицом кому-то может показаться преступником, но еще он напоминает героя фильма ужасов. Этот мужчина не из круга таких, как Деннеты. Да и не из моего круга тоже.

– И что? – напирает судья.

– Мы полагаем, он может быть причастен к похищению.

Судья стоит напротив в костюме, который стоит не меньше моего двухмесячного жалованья. Галстук он снял и перекинул через плечо.

– Есть доказательства, что Мия не добровольно ушла с этим человеком?

– Нет.

В руках судья уже держит стакан. Сегодняшний его выбор пал на скотч со льдом. Похоже, он пьян. Говорит не вполне четко, временами его одолевает икота.

– Предположим, Мия просто проводила с ним время. Что дальше?

Он разговаривает со мной так, словно я полный идиот. Напоминаю себе, что я при исполнении. Это расследование веду я. Не он.

– Судья Деннет, следствие продолжается уже восемь дней. Девять прошло с тех пор, как Мия пропала. Со слов ее коллег, а также вашей жены, такое безответственное поведение несвойственно вашей дочери.

Он делает глоток из стакана и присаживается на кухонный стол. Ева от этих слов подпрыгивает на месте.

– Разумеется, детектив. Абсолютно несвойственно, – произносит судья. – Как и нарушение общественного порядка, вандализм, курение марихуаны, – добавляет он, чтобы позлить меня. – Ограничимся этим списком правонарушений.

Выражение лица самодовольное, можно подумать, он сам святой, спустившийся с небес. Молча слушаю, отказавшись от комментариев. Не будем обращать внимания на эту браваду.

– Я уже проверил ее личность. За ней ничего не числится. – Действительно ничего. Даже штрафа за превышение скорости.

– Разумеется, ничего, – ухмыляется судья, и я понимаю, что это он постарался. Затем он извиняется и удаляется в ванную.

Миссис Деннет продолжает тереть тарелки. Подхожу к раковине и включаю сильнее холодную воду. Опешив, она поднимает на меня глаза и тихо шепчет:

– Я должна была вам сказать. – Глаза ее наполняются тоской. «Да уж, конечно, должна была сказать», – думаю я, но прикусываю язык, давая ей возможность продолжить. – Понимаете, он по-прежнему не желает признавать. К сожалению, не могу сказать, что он не верит в исчезновение Мии из любви к дочери.

Судья Деннет возвращается и успевает услышать последние слова признания жены. В помещении наступает тишина, и на долю секунды мне кажется, что сейчас на нас обрушится кара божья. Однако нет, ничего подобного не происходит.

– Оказывается, подобное поведение Мии не столь неожиданно, как ты пыталась убедить детектива, верно, Ева? – спрашивает он.

– О, Джеймс! – восклицает она и принимается вытирать руки полотенцем. – Это было так давно. Она еще училась в школе. Каждый ребенок допускает ошибки. Но с тех пор прошло много лет.

– И что ты знаешь о теперешней Мии, Ева? Все эти годы мы не поддерживали отношения с дочерью. Вряд ли можно сказать, что ты посвящена в ее жизнь.

– А вы, ваша честь? – вмешиваюсь я, чтобы переключить его внимание с миссис Деннет. Мне не нравится, как он на нее смотрит, под таким взглядом человек ощущает себя ничтожеством. – Что вы знаете о жизни Мии? О тех правонарушениях, что были удалены из ее дела? Нарушения правил движения? Проституция? Пребывание в состоянии опьянения в общественном месте? – Мне и так понятно, почему ее юношеские преступления удалены из личного дела. – Ее проступки бросают тень на семью Деннет, так ведь? Из этого следует и все остальное: возможно, Мия решила исчезнуть, чтобы прекрасно провести время, что тоже не очень хорошо для вашей репутации, или, возможно, совершила что-то недопустимое, что может выясниться в ходе расследования. Так?

Я регулярно смотрю новости и интересуюсь политикой. В ноябре судью Деннета ждет переизбрание.

И все же я задаюсь вопросом, была ли причиной всех проступков Мии молодость, или было еще что-то, более серьезное?

– Занимайтесь своими делами, – предупреждает судья, а Ева Деннет тихо шепчет:

– Проституция? Джеймс?

– Я ведь говорил гипотетически.

Судья не обращает на жену внимания. Надо отметить, я тоже.

– Я пытаюсь найти вашу дочь, – произношу я. – Возможно, она совершила какую-то глупость. Хочется верить, что я ошибаюсь. Ведь я, как понимаю, лишусь работы, если ваша дочь будет найдена мертвой.

– Джеймс, – шепчет Ева. Она чуть не плачет оттого, что я легкомысленно употребил слова «дочь» и «мертвой» в одном предложении.

– Скажу прямо, Хоффман. Вы найдете мою дочь и привезете ее домой. Живой. И больше не будете рыскать в базах, есть ли на Мию что-то большее, чем кажется на первый взгляд.

Он замолкает и удаляется, сжимая в руке бокал с виски.

Колин. До

Застаю ее, когда она рассматривает себя в зеркале в ванной. Кажется, она не узнает собственного отражения: растрепанные волосы, изможденное лицо. Синяки начинают проходить и меняют цвет, теперь они желтые с фиолетовыми прожилками.

Жду ее у двери. Она выходит и натыкается на меня. Отпрянув, смотрит, будто я зверь, дикий и представляющий для нее угрозу.

– Я не хотел тебя бить, – говорю я, словно читаю ее мысли. Она молчит. Прикасаюсь холодными пальцами к ее щеке.

Она вздрагивает и отходит назад, подальше от этих прикосновений.

– Проходит, – киваю на синяк.

Она разворачивается и выходит из ванной.

Не помню, сколько дней мы уже провели в этом доме. Я потерял им счет. Мне надоело думать, когда был понедельник, а когда вторник. Все дни перепутались. Они ведь похожи. Она лежит в постели, пока я не заставлю ее встать. Потом принуждаю ее позавтракать. Затем она усаживается на стул и смотрит в окно. Думает. Мечтает. Наверное, о том, как было бы прекрасно оказаться подальше отсюда. Я тоже думаю о том, как скорее отсюда выбраться. У меня достаточно денег, чтобы купить билет на самолет. Правда, нет паспорта, поэтому дальше Текате или Калексико, штат Калифорния, я не уеду. Через границу я могу перебраться только нелегально – найти нужного человека или переплыть Рио-Гранде. Впрочем, уехать за границу лишь полдела. Со всем остальным мне не справиться. Я хожу из угла в угол, размышляя о том, как мне из всего этого выпутаться. Конечно, пока мы здесь в безопасности, но чем дольше я тяну с отъездом, тем хуже.

У нас установились правила, так сказать писаные и неписаные. Она не притрагивается к моим вещам. Используем один кусок туалетной бумаги за раз. Если есть возможность, лучше не тратить. Мыла надо брать как можно меньше, лишь для того, чтобы смыть грязь и не пахнуть. Никакая еда не должна портиться. Окна мы не открываем. Да нам и не надо. За пределами дома я зову ее Хлоя, а не Мия. Кажется, она уже забыла свое настоящее имя.

У нее начинается менструация, и мы оба сталкиваемся с неожиданными проблемами. Я первым замечаю кровь на пакете для мусора и спрашиваю:

– А это еще что, черт возьми?

Я сразу же жалею о том, что спросил. Мусор мы собираем в белые пакеты и выносим из дома, затем время от времени погружаем все в машину и отвозим в ближайшие мусорные контейнеры. Мы проделываем это ночью, чтобы нас никто не заметил. Она спрашивает, почему нам просто не оставить пакеты на улице у дома. Вместо ответа, я задаю ей вопрос, не хочет ли она, чтобы ее съели медведи.

Из оконных щелей дует, но печь помогает поддерживать в доме приемлемую температуру. Дни становятся короче, ночь наступает все раньше, темно и в доме. Можно включить свет, но я не хочу привлекать внимание. Позволяю зажечь лишь ночник. В спальне непроглядная тьма. До самого утра она лежит и вслушивается в темноту. Ждет, что появлюсь я и заберу ее жизнь.

Все дни она проводит у окна. Наблюдает, как падают один за другим последние листья, покрывая землю подгнивающим ковром. Расступившиеся деревья открывают вид на озеро. Осень почти закончилась. Мы находимся на севере страны – до Канады рукой подать, – в самом центре затерянного мира. Ей известно это не хуже, чем мне. Поэтому я и привез ее сюда. Здесь угрозу для нас представляют только медведи. Но, как известно, на зиму эти животные впадают в спячку. Очень скоро они все заснут, и нам останется опасаться лишь холода, способного довести нас до смерти.

Мы почти не разговариваем друг с другом. Набор фраз почти неизменен: обед готов; пойду приму душ; куда ты? пойду спать. Никаких случайных диалогов, большую часть времени мы молчим. В тишине отчетливо слышны все звуки: бурление в животе, кашель, завывание ветра по ночам, шелест веток, потревоженных оленями. И вдруг слышится невозможное и непривычное: шуршание листвы под шинами автомобиля, шаги на крыльце, голоса.

Она мечтает, чтобы ей это не чудилось. Она не может больше ждать. Страх убьет ее.

Ева. До

Впервые я положила глаз на Джеймса в возрасте восемнадцати лет, я была в Штатах с подругами. Молодая наивная девушка, очарованная монстром под названием Чикаго, я пьянела от чувства свободы, появившегося как только мы сели в самолет. Мы жили в маленьком городке в провинции с населением в несколько тысяч человек, с традиционным укладом и обществом весьма приземленных и ограниченных людей.

И внезапно мы попали в совершенно другой мир, оказались в самом сердце рокочущего мегаполиса. Чувства едва не сбили меня с ног. Я влюбилась.

Сначала мое сердце покорил Чикаго, всеми благами, которые мог предложить большой город. Огромные здания, миллионы людей, уверенность, с которой они делали каждый шаг по шумным улицам. Был 1969 год. Мир, как известно, менялся, но, откровенно говоря, я ни на что не обращала внимания. Это меня не волновало. Меня занимало лишь чувство собственного существования, как это нередко бывает в восемнадцать. Мне было важно, как смотрят на меня мужчины, как я ощущаю себя в новой мини-юбке – гораздо короче, чем одобрила бы мама. Я была до смешного неопытна – еще не женщина, но уже не ребенок.

Что ожидало меня в родной сельской Англии? Вышла бы замуж за мальчика, которого знала с детства, который когда-то дергал меня за волосы, обзывал и дразнил. Ни для кого не было тайной, что Оливер Хилл хочет на мне жениться. Он говорил об этом лет с двенадцати. Его отец был приходским священником, мать домохозяйкой – такой, какой я поклялась себе никогда не становиться, подчинявшейся любому приказу мужа, словно это был наказ свыше.

Джеймс был старше меня, и это казалось волнующим; он был красавцем и космополитом. Умел рассказывать страстно и увлекательно; окружающие жадно ловили каждое слетевшее с его губ слово, говорил ли он о политике или о погоде. Впервые я увидела его в «Лупе», он сидел за большим круглым столом в окружении приятелей. Сказанное им разносилось по всему ресторану, и мне не оставалось ничего иного, как слушать. Он обращал на себя внимание выдержанностью, и уверенностью, и, конечно, хорошо поставленным голосом. Товарищи – как, впрочем, и все окружающие – ждали от него хорошей шутки и тогда хохотали до слез. Несколько острот вызвали даже аплодисменты. Кажется, все, включая гостей ресторана и официантов, знали, как его зовут. Бармен крикнул ему из-за стойки:

– Еще по кружечке, Джеймс? – и через минуту стол был заставлен полными кружками с пивом.

Я не могла отвести от него глаз.

Мы были с подругами. Девочки тоже смотрели на него с восхищением. Женщины, сидящие с ним за одним столом, старались прикоснуться к нему под любым предлогом. Одна из них, с темными волосами почти до талии, склонилась что-то сказать ему по секрету, кажется, только лишь для того, чтобы на несколько мгновений быть совсем близко. Он был самым уверенным в себе из всех знакомых мне мужчин.

В то время он учился на юриста, о чем я узнала на следующее утро, когда проснулась в одной с ним постели. Мы с подругами были еще слишком юными, чтобы заказывать спиртное, вероятно, поэтому страстный блеск в моих глазах был замечен компанией за соседним столиком, куда мы вскоре и пересели. Я была рядом с ним, он обнимал меня за плечи, а я не замечала больше хищных взглядов женщины с длинными темными волосами, а лишь млела, когда Джеймс восхищался моим британским акцентом, словно это было нечто гениальное.

Тогда Джеймс был совсем другим, не тем человеком, которым стал позже.

Его ошибки казались милыми, бравада очаровательной, он не был тем неприятным типом, каким стал годы спустя. Он был мастером лести, тогда у него еще отсутствовала привычка язвить и оскорблять. В те дни мы были очень счастливы, околдованы друг другом и постоянно держались за руки. После свадьбы тот Джеймс куда-то бесследно исчез.

Сразу после ухода мужа на работу я звоню детективу Хоффману. Как всегда, я дожидаюсь, когда закроется дверь гаража, а машина выйдет на дорогу, затем вскакиваю с постели. Стоя в кухне с чашкой кофе, я не свожу глаз с часов. 8:59, 9:00. Хватаю трубку и набираю номер, по которому звоню чаще из всех мне известных.

Он отвечает сразу, произносит деловым тоном:

– Детектив Хоффман.

Слышу шум на заднем плане и представляю, что в участке вокруг него полно офицеров, выполняющих свою работу и пытающихся помочь людям.

Через несколько секунд я собираюсь с мыслями и произношу:

– Детектив, вас беспокоит Ева Деннет.

Его голос становится настороженным, когда он отвечает:

– Доброе утро, миссис Деннет.

– Доброе утро.

Вспоминаю, как он стоял вчера здесь, на моем месте в нашей кухне; вижу сосредоточенный взгляд на добродушном лице, обращенный на Джеймса, рассуждавшего о прошлом Мии. Вчера он поспешно удалился, я до сих пор слышу, как захлопнулась за ним входная дверь. Я не собираюсь скрывать от Хоффмана никакие факты из жизни дочери. И не придаю ее прошлому много значения. Однако не хочу, чтобы детектив относился ко мне с опаской и недоверием. Он единственный, кто способен отыскать мою дочь.

– Я не могла не позвонить, – говорю я. – Должна была объясниться.

– Вы о вчерашнем вечере? – спрашивает он, и я говорю «да». – Нет никакой необходимости.

И все же я настаиваю.

Мия была сложным подростком, если не сказать больше. Она стремилась быть независимой. Была импульсивна – движима желаниями – и напрочь лишена здравого смысла. Друзья заставляли ее чувствовать себя желанной, а семья – нет. Среди сверстников она была популярна, а для Мии это было важнее всего. Они заставляли ее ощутить себя вознесшейся на вершину мира; ради друзей она была готова на все.

– Может, Мия попала в плохую компанию? – предполагаю я. – Возможно, мне стоило внимательнее относиться к тому, где и с кем она проводит время. Я замечала лишь, что оценки ее стали ниже, что она уже не делает уроки, как раньше, за кухонным столом, а уходит к себе и запирается на ключ.

Мия, несомненно, переживала личностный кризис. Она мечтала стать взрослой, но внутренне все же оставалась ребенком, неспособным принимать важные решения. Она часто была подавлена и совсем не думала о здоровье. Жесткость Джеймса лишь усугубляла ситуацию. Он постоянно сравнивал ее с Грейс, пропадавшей в свои двадцать в колледже – его альма-матер, – готовящейся закончить его с отличием; неустанно напоминал о том, что старшая дочь посещает курсы латинского языка, а также подготовительные курсы в университете, куда ее досрочно зачислили на юридический факультет.

Поведение Мии было типичным для многих подростков: она прогуливала школу, не выполняла домашние задания. Друзей она редко приглашала к себе. Увидеть их удавалось, лишь когда они заходили за Мией, и то я подглядывала в окно, пока меня не замечала дочь. «Что?» – спрашивала она суровым тоном, который раньше был отличительной чертой только Грейс.

Когда ей было пятнадцать, ее поймали тайком выбирающейся ночью из дома. Это был первый из множества последующих случаев. Она забыла отключить сигнализацию, и вой сирены раздался в тот момент, когда она открывала дверь.

– Она маленькая преступница, – заключил Джеймс.

– Она подросток, – поправила я, глядя, как дочь забирается в припаркованную на улице машину, даже не потрудившись обернуться и посмотреть, что происходит в доме. В тот момент, тихо ругаясь, Джеймс пытался отключить сигнализацию, не сразу вспомнив код.

Имидж для Джеймса все. Так было и раньше. Его всегда беспокоила собственная репутация, что подумают и скажут о нем люди. У него должна быть статусная жена, о чем он и сообщил мне после свадьбы, и я сделала все возможное, чтобы достойно исполнять эту роль. Я не спрашивала его о причинах, когда он перестал брать меня с собой на деловые ужины. Это произошло в тот момент, когда его дети уже переросли тот возраст, когда их приглашают в офис на рождественские вечеринки. Став судьей, он вел себя так, словно нас и вовсе не существовало.

Можете себе представить, как чувствовал себя Джеймс, когда полицейские приволокли в дом обкуренную, пахнущую алкоголем шестнадцатилетнюю девушку, возвращавшуюся с вечеринки, а он стоял перед ними в халате и умолял сохранить все в тайне.

Он орал на нее, хотя она была в таком состоянии, что едва держала голову над унитазом, пока ее нещадно рвало. Он кричал, что охочие до сплетен журналисты будут счастливы: «Нездоровые пристрастия дочери судьи Деннета». Разумеется, в газетах подобные заголовки не появились. Джеймс сделал все, что было в его силах, но имя Мии никогда не мелькало в прессе. Даже время от времени. Даже тогда, когда она, не послушавшись друзей, попыталась украсть бутылку текилы из магазина и когда те же друзья застали ее курящей марихуану в машине около Грин-Бей-Роуд.

– Она подросток, – убеждала я Джеймса. – Так бывает в этом возрасте.

Но тогда я и сама не очень себе верила. У Грейс при всем ее характере никогда не было проблем с законом. Я никогда не видела столько штрафов за превышение скорости. Джеймс провел немало времени в полицейском участке, то умоляя, то вынуждая офицеров удалить всю информацию о содеянном из досье Мии. Он платил родителям, чтобы ни те, ни их отпрыски никогда не упоминали о том, что в правонарушении была замешана Мия.

В то же время он никогда не интересовался причиной такого поведения дочери, ставшего постоянным источником его недовольства. Его волновало, лишь как повлияют ее поступки на него. Ему и в голову не приходило, что, если ее призвать к ответу или наказать, как любого нормального ребенка, Мия может одуматься. Таким образом, дочери позволялось делать все, что заблагорассудится, и не страдать от последствий. Ее проступки раздражали отца, как ничто другое; пожалуй, впервые в жизни она привлекла его внимание.

– Как-то раз я случайно услышала разговор Мии с подругой о сережках, которые они стащили из магазина, – можно подумать, мы не могли бы ей их купить. После того как она брала ключи от моей машины, в салоне пахло табаком, но Мия говорила, что не курит, не пьет, не…

– Миссис Деннет, – перебивает меня детектив Хоффман, – подростки – это отдельный подкласс людей. Они очень зависимы от товарищей, бросают вызов родителям. Они спорят, дерзят, пробуют на вкус все, что попадает им в руки. Надо просто пережить этот возраст с наименьшими потерями. Поведение Мии я вовсе не считаю необычным.

Я понимаю, что эти слова произнесены лишь для того, чтобы немного меня успокоить.

– Вы не представляете, сколько глупостей я натворил в шестнадцать – семнадцать лет, – признается он. И перечисляет: выпивка, мелкие аварии, курение, анонимные звонки. – Даже у положительного ребенка возникает желание украсть сережки. Подростки верят, что неуязвимы, что ничего плохого с ними не случится. Уже позже, повзрослев, мы понимаем, что несчастья могут происходить и в нашей жизни. Меня как раз больше волнуют послушные дети, – добавляет он.

Заверяю его, что в семнадцать Мия изменилась, хотя Джеймс продолжал видеть в ней неуправляемого подростка.

– Она выросла. – И не только. Мия превратилась в красивую девушку. В такую, какой я всегда мечтала видеть свою дочь.

– Не сомневаюсь в этом, – говорит детектив, но я не могу остановиться.

– После двух, может, трех лет беспечной жизни она стала совершенно другой. У нее появилась цель, она поняла, что скоро ей исполнится восемнадцать и она сможет избавиться от нас навсегда. Она знала, чего хочет, и принялась строить планы. Мечтала о собственном жилье, свободе. И хотела помогать людям.

– Подросткам, – продолжает детектив, и я замолкаю, понимая, что он знает мою дочь лучше меня, несмотря на то что никогда ее не видел. – Тем, кто пережил трудности и чувствовал себя непонятым, как и она сама.

– Да, – отвечаю я шепотом.

Мия никогда мне этого не говорила. Она никогда не садилась рядом со мной и не рассказывала, как общается с этими детьми, о том, что, как никто другой, знает их проблемы, эмоции, страхи, понимает, как тяжело им выплыть на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха. Я никогда в этом не разбиралась, мне эти проблемы казались надуманными; я считала странным, что Мия может найти общий язык с такими детьми. Дело не в том, что один богат, другой беден, и не в том, что один белый, другой темнокожий; все дело в человеческой природе.

– Джеймс так и не смог отделаться от образа родной дочери, сидящей в полицейском участке. Он помнил лишь то, как все эти годы следил за тем, чтобы ее имя не попало в газеты, и испытывал разочарование, глядя на нее. Помнил, как она не желала его слушать, отказывалась даже думать о поступлении на юридический факультет. Мия была обузой для Джеймса. Он так и не смог отделаться от этого чувства, не пожелал признать, что она стала взрослой, самостоятельной женщиной. По мнению Джеймса…

– Она неудачница, – продолжает за меня детектив Хоффман, и я благодарна ему за то, что он произнес то слово, которое далось бы мне с трудом.

– Именно.

Я вспоминаю себя восемнадцатилетнюю, тот миг, когда чувства захлестнули меня с головой. Что бы со мной стало, не окажись я в том ирландском пабе июльским вечером 1969-го? Если бы Джеймс не пришел туда и не рассуждал бы громко об антимонопольном законодательстве, если бы я не глотала каждое его слово? Если бы он не повернулся в сторону и его яркие карие глаза не вспыхнули при виде меня? Я в некоторой степени понимаю Джеймса, если забыть о том, что речь идет о моей дочери.

Но я никогда не смогу признать, что он прав.

Интуиция подсказывает мне, что с дочерью что-то случилось. Что-то плохое. Внутренний голос кричит об этом, будит меня среди ночи: с Мией что-то случилось.

Колин. До

Говорю ей, чтобы собиралась, мы уходим. Я впервые позволяю ей выйти из дома.

– Надо набрать сучьев и веток, – объясняю я, – для печи.

Скоро выпадет снег, и они окажутся погребенными под его толщей.

– У нас же есть дрова.

Она сидит, скрестив ноги, на стуле у окна и разглядывает облака депрессивного графитового цвета, зависшие над макушками деревьев.

– Надо запастись на зиму, – говорю я, не глядя на нее.

Она медленно встает и потягивается.

– Собираешься так долго меня здесь держать? – спрашивает она и натягивает через голову ненавистную мне толстовку.

Я молчу.

Мы выходим из дома вместе, и я стараюсь не отпускать ее от себя. За мной с треском захлопывается дверь. Спускаемся по ступенькам, и она сразу же начинает собирать ветки. Найти их несложно, шквальный ветер во время последней грозы наломал их бесчисленное множество. Но они не успели просохнуть, лежа на влажной земле в сырой, подгнивающей листве. Она вытирает перепачканные руки о штаны.

Наши постиранные вещи висят на перекладине крыльца. Мы стираем в ванной и вывешиваем сюда на просушку. Потом они становятся жесткими и холодными, а иногда остаются влажными. Стираем мылом. Это лучше, чем ничего.

Густой туман висит над озером и медленно перемещается в сторону дома. Погода нагоняет тоску. Дождевые облака постепенно заволакивают все небо. Велю ей торопиться. Интересно, на сколько нам хватит собранных веток. Заготовленные мной дрова занимают уже целую стену в доме. День за днем я на несколько часов уходил в лес с топором и рубил на поленья поваленные деревья. Но ветки нужно собирать в любом случае, хотя бы для того, чтобы чем-то себя занять. Вообще-то мне совсем не скучно, а она не решится жаловаться. Свежий воздух бодрит, поэтому она работает быстро. Кроме того, ей неизвестно, выдастся ли еще один шанс прогуляться. Присматриваюсь к ней. Собранные сучья она кладет на согнутую руку, второй подбирает новые с земли. Движения ее спешные, но грациозные. Волосы собраны в хвост и не мешают ей. Когда в руку уже больше ничего не помещается, она выпрямляется, устало выдыхает и потирает спину. Затем несколько раз сгибается и разгибается – устала с непривычки. Относим собранные сучья к дому. Она по-прежнему не желает смотреть на меня, хотя чувствует, что я слежу за ней. Каждый следующий раз она отходит все дальше и дальше от домика и наконец выходит к озеру. Свобода.

Начинается дождь. Внезапный ливень, продолжающийся не больше минуты, за которую мы успеваем промокнуть до нитки. Девушка бежит к дому, прижимая к груди ветки. С моего молчаливого согласия она зашла очень далеко. Впрочем, я не спускал с нее глаз и старался держаться на том расстоянии, которое смогу быстро преодолеть, если она решится бежать. Не думаю, что она настолько глупа, что предпримет новую попытку.

Начинаю заносить сучья в дом: поднимаюсь по ступенькам, прохожу в кухню и бросаю их на пол у печки. Она идет следом и повторяет в точности все, что делаю я. Не ожидал от нее такой помощи. Она едва поспевает за мной – нога еще не зажила. Кажется, только пару дней назад она перестала хромать. Мы случайно сталкиваемся на крыльце, и я с удивлением слышу, как говорю: «Извини». Она молча кивает.

Работа закончена, она переодевается в сухую одежду, а мокрую вешает на карниз в гостиной. Вещи с улицы, что не успели высохнуть, я уже занес в дом и разложил где только можно. Надеюсь, тепло поможет им скорее просохнуть. В доме сразу становится влажно. Температура на улице упала сразу градусов на десять – пятнадцать.

Пол покрыт следами от грязной обуви и усеян мелкими веточками. Велю ей взять тряпку и все протереть.

Принимаюсь готовить ужин. Она молча садится к окну и смотрит на дождь. Капли отстукивают мелодию по крыше. Мои штаны, свисающие с карниза, выглядят чудовищно и портят весь вид. Пейзаж за окном становится размытым, землю накрывает туман.

Со стуком опускаю на стол миску, и девчонка подпрыгивает, глядя на меня с укоризной. Да, неудачно получилось, но я не намерен передвигаться как мышь. Гремит посуда, хлопают дверцы шкафчиков. Звуки моих шагов разносятся по дому. Приборы с шумом рассыпаются по столу. Варево в кастрюле закипает и выплескивается на плиту.

Наступает вечер. Мы ужинаем в тишине, прислушиваясь к звукам дождя. Вижу через окно, как тьма затягивает небо. Начинаю подбрасывать поленья в огонь. Девушка следит за мной краем глаза, и становится любопытно, на что же она смотрит.

Внезапно снаружи доносится треск, и я вскакиваю.

– Тихо, – предупреждаю я, хотя она не произнесла ни слова. Достаю пистолет.

Выглядываю в окно и с облегчением понимаю, что это упал мангал.

Она внимательно следит за тем, как я отодвигаю занавеску и оглядываю двор. Вдруг там и правда кто-то есть. Я задвигаю шторы и сажусь к столу. Она продолжает меня разглядывать. Замечает и двухдневное пятно на толстовке, и то, как я держу пистолет, будто не способен лишить кого-то жизни.

Поворачиваюсь к ней и спрашиваю:

– Что?

Ссутулившись, она продолжает смотреть в окно. Синяки на лице почти прошли, но в глазах ее хранится боль воспоминаний. Я вижу, она помнит, как я приставлял пистолет к ее голове, и ждет, считая, что подобное повторится, это лишь вопрос времени.

– Зачем мы здесь? – спрашивает она. Каждое слово дается ей с трудом, будто она заставляет себя их произнести. Наконец-то набралась смелости задать этот вопрос, а ведь думала об этом с самого первого дня.

Я вздыхаю и сердито хмурюсь.

– Не думай об этом. – Ничего не значащий ответ, только для того, чтобы заставить ее замолчать.

– Что тебе от меня надо? – продолжает настаивать она.

Сохраняю невозмутимое выражение лица. Что мне может быть от нее нужно?

– Ничего. – Отворачиваюсь, чтобы подбросить еще дров.

– Тогда отпусти меня.

– Не могу. – Стягиваю толстовку и кладу ее на пол рядом с пистолетом.

Тепло от огня прогревает дом, по крайней мере комнату точно. В спальне, скорее всего, холодно. Она спит одетая в спортивные штаны, толстовку и носки, но все равно дрожит, даже когда тихо посапывает.

Я знаю, я за ней слежу.

Она опять спрашивает, что мне от нее нужно. «Не может быть, чтобы ничего», – утверждает она. Зачем тогда было привозить ее сюда?

– Меня наняли, чтобы выполнить эту работу. Я должен был доставить тебя на Нижний Уэкер-Драйв и передать другим людям. И все. Привезти и убраться.

Нижний Уэкер-Драйв – двухуровневый проезд в районе Луп с очень длинным тоннелем.

По глазам вижу, что девушка в замешательстве. Моргнув, она отворачивается к окну. Эти слова ей точно непонятны: работа, привезти, убраться. Ей проще поверить, что это нелепая случайность, что какой-то псих похитил ее неизвестно для чего.

По ее словам, она знает о Нижнем Уэкере только то, что этот тоннель любит ее сестра, он полон зеленых люминесцентных огней. Это первое из ее личных воспоминаний.

– И все же я не понимаю, – заканчивает она.

– Детали мне неизвестны. Знаю только, что им нужен выкуп.

Разговор начинает мне надоедать. Нет никакого желания об этом говорить.

– И почему тогда ты привез меня сюда? – Глаза смотрят с мольбой. Она хочет все знать. В ее взгляде и мольба, и растерянность, но и высокомерие.

«Хороший вопрос, черт возьми», – думаю я.

Я читал о ней в Интернете, прежде чем начать действовать. Мне кое-что о ней известно, хотя она об этом не знает. Я видел фотографии ее семейства, все в крутой дизайнерской одежде, богатые, но и не моты. Я знаю, когда ее отец стал судьей. Знаю, что ему предстоит переизбрание. Я видел его ролики в Интернете. Он полный придурок. А яблочко от яблони далеко не падает.

Открываю рот, чтобы сказать ей, что разговор окончен, что ей лучше помолчать, но вместо этого произношу:

– Я передумал. Никому не известно, что ты здесь. Если бы они знали, давно бы прикончили нас обоих. И меня, и тебя.

Она неожиданно встает и принимается ходить по комнате, обхватив себя руками и ступая почти бесшумно.

– Кто они? – Слова «убить» «меня и тебя» ей понятны, от них ей становится трудно дышать.

Дождь с остервенением барабанит по крыше. Ей приходится нагнуться ко мне, чтобы расслышать, что я говорю. Она садится рядом. Я отворачиваюсь и устремляю взгляд на ветки. Мне лучше не смотреть ей в глаза.

– Не думай об этом.

– Кто они?

Рассказываю ей о Далмаре, лишь бы она заткнулась, о том, как он передал мне ее фотографию, как поручил привезти в условленное место.

Она встает, поворачивается ко мне спиной и спрашивает таким тоном, словно обвиняет:

– И зачем тогда?

Я вижу, ненависть сковывает все ее тело. Я должен был передать ее Далмару, и все было бы кончено. У меня появилось бы достаточно денег и на хорошую еду, и на оплату счетов и на взнос за дом. Все уже оказалось бы в прошлом, и мне не пришлось бы размышлять, вернулась ли она домой, и как будет жить дальше, и каким образом мне избавиться от нее и сбежать. А теперь я все время думаю только об этом. Из-за этого просыпаюсь среди ночи. Если меня не мучают мысли о Далмаре и полиции, я думаю о том, как оставлю ее в этом старом доме совсем одну. Если бы я передал ее, как и был должен, этих проблем бы сейчас не было. Мне осталось бы думать только о том, как скрыться от копов. А это для меня дело привычное.

Я не отвечаю на ее глупый вопрос. Этого ей знать не надо. Не стоит обсуждать, по какой причине я передумал и привез ее сюда.

Вместо этого я рассказываю ей все, что знаю о Далмаре. Сам не понимаю, зачем я это делаю. Может, чтобы она не думала, будто я вру. И испугалась. И поняла, что находиться сейчас здесь со мной – лучше.

О Далмаре я знаю лишь по слухам. Говорят, он служил в Африке, был одним из тех, кому крепко промывают мозги и заставляют убивать. Я рассказываю ей о том, что он сделал с бизнесменом, который залез в долги и не смог заплатить. Как убил мальчишку лет девяти-десяти, потому что его родители не смогли заплатить выкуп. Он пристрелил его и отправил фотографии родителям, чтобы позлорадствовать.

– Ты лжешь, – шепчет она, но ее круглые от ужаса глаза подтверждают, что она мне верит.

– Почему ты так уверена? Почему думаешь, что он не смог бы сделать то же самое и с тобой?

На ум сразу приходят изнасилование и пытки. У него есть дом в Лондейле, недалеко от Южного Хомана, я бывал там пару раз.

Думаю, он держал бы девчонку именно там, в этом кирпичном доме с большим парадным крыльцом. Ковровое покрытие в пятнах, провода от техники в стене – ее вынес предыдущий владелец. Плесень на потолке и подтекающий кран. Разбитое окно заклеено пленкой. Представляю, как она сидит посреди комнаты, привязанная к стулу, с кляпом во рту и ждет. Ей остается только ждать, когда ребята Далмара решат в очередной раз с ней поразвлечься. Да и после получения денег, если бы судья их заплатил, он все равно приказал бы ее убить. Он всегда избавляется от свидетелей. Тело бросили бы в канаву или в реку. А может, просто в мусорный контейнер. Я произношу вслух все, о чем думаю, и добавляю:

– Когда влезаешь в такое дерьмо, выбраться из него невозможно.

Она молчит. Ничего не говорит о Далмаре, хотя наверняка думает именно о нем. Возможно, представляет себе человека, убивающего девятилетнего мальчика.

Гейб. До

Сержант дает мне добро на показ фото нашего подозреваемого в новостях в пятницу вечером. Реакция населения не заставляет себя ждать. Люди постоянно звонят на «горячую линию» и говорят, что видели его. Только для кого-то он Стив, для кого-то Том. Одна дама полагает, что ехала с ним вчера в вагоне метро, но все же сомневается. (С ним была девушка? Нет, он был один.)

Другой парень уверен, что тот человек испанец и работает уборщиком в офисном здании на Стейт-стрит, и я объясняю ему, что это не так. У меня есть пара помощников, которые отвечают на звонки, и пытаются отсеять действительно ценных свидетелей от фантазеров. К утру следующего дня я делаю вывод, что либо никто не видел этого человека, либо у него столько имен, что за ним целый год могут гоняться все полицейские города. От этого мне становится еще хуже. Наш Джон Доу[1] оказался более опытным, чем я предполагал.

Я думаю о нем почти все время. Кажется, я уже много знаю об этом человеке, хотя мы никогда не встречались, мне даже неизвестно его имя. Совокупность определенных черт личности побуждает ее вести антиобщественный образ жизни и порождает в ней склонность к насилию. К созреванию такой личности приводит целый комплекс качеств и условий. Также играет роль и социальная среда – вряд ли он живет в одном районе с Деннетами. Полагаю, он никогда не посещал колледж, ему непросто найти работу. Скорее всего, в детстве у него не было близких отношений со взрослыми, а возможно, возникали сложности в установлении контакта и с ровесниками. Он чувствовал себя одиноким. Родители не проявляли к нему должного внимания. Возможно, брак их был несчастливым. Ребенком он мог подвергаться унижению. В семье мало значения придавали образованию и не умели любить друг друга. Мама не укладывала его спать, не читала сказки. По воскресеньям никто в его семье не ходил в церковь.

В детстве он мог вести себя как озлобленный, обиженный на всех волчонок, а мог быть гиперактивным. Мог иметь проблемы с концентрацией внимания, быть склонным к нарушениям, асоциальным ребенком. Он не чувствовал заботу близких, не научился приспосабливаться к разным условиям. Не представлял, что такое сочувствие, научился решать проблемы только с помощью пистолета.

Я прослушал лекции по социологии. Кроме того, я сталкивался с немалым количеством преступников, к которым относилось все вышесказанное.

Не могу с уверенностью утверждать, что он принимает наркотики, но это вполне возможно. Он может быть членом банды, но не обязательно. Его родители могли быть людьми и не злыми, но лишний раз не стремились обнять и приласкать ребенка. В семье не принято было молиться перед едой. Они не отправлялись вместе в походы, не сидели, прижавшись друг к другу, вечером перед телевизором, когда показывают интересный фильм. Полагаю, отец никогда не помогал ему делать домашнее задание по алгебре. Должно быть, хотя бы раз его забыли забрать из школы. На определенном этапе его жизни никому не было дела до того, какие передачи он смотрит. Ему не раз давали пощечину за неуважение к тем, кто знает лучше, кому надо доверять.

Перевожу взгляд на экран: «Чикаго буллз» сегодня не играют, «Иллинойс» проигрывает «Барсукам».

Смотреть нечего.

Прежде чем остановиться на «Великой тыкве» и Чарли Брауне, решаю еще раз прокрутить все сто с лишним телеканалов – кто сказал, что за деньги счастья не купишь? – и, как назло, натыкаюсь на лицо судьи Деннета, дающего интервью корреспонденту в шестичасовых новостях.

– Вот черт, – ворчу я и прибавляю громкости.

Хотелось бы, чтобы детектив, ведущий это дело, был рядом или хотя бы знал, что он собирается сказать. Но рядом с ним сержант, друг Деннета еще с тех времен, когда тот служил в окружной прокуратуре, задолго до того, как занялся частной практикой. Хорошо иметь друзей в верхах. Рядом с судьей стоит Ева и крепко держит мужа за руку – уверен, это было оговорено заранее, я не замечал в этой паре и намека на привязанность, – по другую сторону их дочь Грейс – строит глазки камере, словно именно она является причиной повышенного внимания к семье. Судья выглядит искренне расстроенным исчезновением дочери. Мне сразу становится ясно, что советники и помощники дали ему все необходимые рекомендации о том, как себя вести и что говорить, учли все, до мельчайших подробностей. Например, то, что они должны стоять взявшись за руки, или его частые паузы и следующее слово, произнесенное будто через силу, словно самообладание дается ему с трудом. Все это притворство. Журналист пытается спросить что-то еще, но Деннеты уже поворачиваются к нему спиной и поднимаются на крыльцо своего величественного особняка. Сержант задерживается, чтобы сообщить миру, что этим делом занимаются его лучшие детективы. Принимаю это на свой счет. Затем на экране появляется фотография Мии и фоторобот нашего подозреваемого, а потом камера уходит в сторону и выхватывает вид многоэтажного дома в Саут-Сайде.

Колин. До

Мне это не по душе, но другого выхода нет, и придется так сделать. Я ей не доверяю.

Жду, пока она выйдет из душа, и захожу в ванную с веревкой в руке. У меня есть еще рулон липкой ленты, но в ней нет необходимости – в этой глуши ее крики никто не услышит.

– В чем дело?

Она стоит у раковины и чистит зубы пальцем. Страх вспыхивает в глазах лишь из-за того, что я появляюсь неожиданно. Она пытается убежать, но я легко удерживаю ее. Она очень похудела за последнее время, кроме того, даже не пытается вырваться.

– У меня нет выбора, – говорю я, и она в ответ обзывает меня сволочью и идиотом.

Стянув ее запястья веревкой, я обматываю свободный конец вокруг трубы под раковиной. Теперь моей пленнице никуда не деться.

Дважды проверяю, хорошо ли заперта входная дверь, и только тогда ухожу.

В детстве я был отличным скаутом и овладел многими полезными навыками.

Не помню, сколько значков я заслужил – за стрельбу из лука, греблю на каноэ, рыбную ловлю, ориентирование на местности, оказание первой помощи. Именно тогда я научился стрелять из ружья, узнал, как предсказать приближение холодного фронта, как выжить в метель, разжечь костер, вязать узлы: восьмерку, прямой узел и рыбацкий штык. Невозможно предугадать, что и когда пригодится в жизни.

Когда мне было четырнадцать, мы с Джеком Горски решили убежать из дома. Он был поляком и жил со мной на одной улице. Мы отсутствовали три дня. Полицейские нашли нас уже у Кокомо. Мы разбили лагерь около кладбища и собирались ночевать рядом со столетними могилами. А еще мы были пьяны, потому что Джек прихватил с собой бутылку водки миссис Горски. Мы разожгли костер, потом я перевязал ногу приятелю, умудрившемуся упасть и разодрать колено. Специально для оказания первой помощи я прихватил из дома аптечку с бинтами и прочими необходимыми средствами.

Однажды мы с Джеком и его отцом ходили на охоту. Я оставался ночевать у них в доме, мы встали в пять утра. Отец и сын оделись в камуфляж – в форму, в которой мистер Горски служил во Вьетнаме, – и мы отправились в лес. Они казались мне профессионалами: отличная амуниция, ружья с оптическим прицелом, бинокли, приборы ночного видения. Не то что я в простой зеленой толстовке, купленной накануне в «Уолмарте».

Вскоре отец Горски заметил оленя – красавец-самец, от которого я не мог оторвать глаз. Это была моя первая охота, и мистер Горски решил, что я должен сделать выстрел первым. Что ж, справедливо. Я занял нужную позицию и посмотрел в глаза человеку, который доверил мне оружие.

– Не торопись, Колин, – сказал он. Видимо, заметил, как дрожат у меня руки. – Хорошенько прицелься.

Я нарочно промазал, дал возможность величавому животному спастись.

Мистер Горски сказал, что так бывает с новичками, в следующий раз мне обязательно повезет. Джек назвал меня бабой. Потом настала его очередь. Я стоял рядом и смотрел, как он подстрелил олененка, попав тому прямо между глаз, а рядом стояла самка и смотрела, как ее детеныш умирает.

Когда они некоторое время спустя опять пригласили меня на охоту, я сказался больным. Это было незадолго до того, как Джека отправили в колонию за то, что он угрожал учителю, притащив в школу пистолет отца.

Я еду по Кантри-Лейн, миновав Траут-Лейк-Роуд, когда меня внезапно осеняет: я ведь могу так ехать и дальше. До Гранд-Марей, затем выехать из штата Миннесота и к Рио-Гранде. Девчонка привязана и вряд ли сможет выбраться из дома. Будь у нее даже руки развязаны, ей пришлось бы идти не один час, чтобы добраться до цивилизации. К тому времени я могу уже быть в Северной Дакоте или Небраске. У копов нет ни единого шанса. Девчонка расскажет им, лишь что меня зовут Оуэн, а если она к тому же еще не разглядела номер машины, им меня не найти, даже если всех поднимут на ноги. Я некоторое время обдумываю идею о побеге из постылого дома. И понимаю, что по не зависящим от меня причинам у меня может ничего не получиться. Скорее всего, к настоящему времени полицейским уже известно, что девушка у меня. Возможно, им удалось установить мое имя и разослать данные по всем постам. А может, меня уже ищут люди Далмара, жаждущего мести.

От побега меня удерживает не только это. Стоит только представить, что я оставил привязанную девушку одну в доме на отшибе. Очень скоро она умрет от голода. Ее тело не обнаружат раньше весны, когда в те края потянутся туристы с удочками и почувствуют тошнотворный запах разложившейся плоти.

По этой причине я отказываюсь от соблазнительной затеи. И это лишь одна из многих причин, по которым я вернусь. Мне придется. Хотя я понимаю, что с каждым новым днем промедления лишь вколачиваю очередной гвоздь в собственный гроб.

Не знаю, долго ли меня не было. Кажется, несколько часов. Войдя в дом, нарочно сильно хлопаю дверью, затем с ножом в руке подхожу к двери ванной. Девчонка начинает нервничать, но я не говорю ни слова. Приседаю рядом, перерезаю веревки и протягиваю ей руку, чтобы помочь встать. Она отталкивает меня, и, потеряв равновесие, я наваливаюсь на стену. С трудом поднимаясь, она потирает покрасневшие запястья.

– Зачем ты это делала? – спрашиваю я, приглядываясь к стертой в кровь коже.

Ясно, что все это время она пыталась освободиться. Она толкает меня, кажется, со всей силы, но очень слабо. Вывернув руки, я обхватываю ее и крепко сжимаю. Ей больно, трудно дышать, но я ее не отпущу.

– Думала, я бросил тебя? – спрашиваю я и резко отталкиваю ее в сторону. – Твою фотографию показывали по телевизору. Я не мог взять тебя с собой.

– Ты же раньше брал.

– Теперь все по-другому. Тебя узнают.

– А тебя?

– Кому я нужен.

Я стою в кухне и вытаскиваю покупки, пустые бумажные пакеты падают на пол. В какой-то момент руки мои повисают в воздухе, и я поворачиваюсь к ней.

– Если бы я хотел твоей смерти, ты была бы уже мертва. Если помнишь, недалеко есть озеро, оно почти замерзло. До весны тебя никто бы не нашел.

Она смотрит в окно на озеро, прикрытое во второй половине дня плотной дымкой. Видимо, думает о том, что ее тело могло быть похоронено в его водах.

И я решаюсь.

Открываю шкаф и достаю пистолет. Девчонка поворачивается, чтобы убежать. Хватаю ее и вкладываю пистолет ей в ладонь. Ощущение холодного металла приводит ее в чувства.

– Возьми, – говорю я, но она отказывается. – Бери! – ору я.

Она пытается удержать его двумя руками, но едва не роняет на пол. Плотнее прижимаю ее пальцы к рукоятке, один перекладываю на спусковой крючок.

– Поняла? Вот так его надо держать и стрелять. Направь на меня и стреляй. Думаешь, я шучу? Он заряжен. Стреляй.

Она стоит не шевелясь, сжав в руках пистолет. Видимо, пытается понять, чего я добиваюсь. Затем медленно поднимает руку, оружие оказалось тяжелее, чем она ожидала. Мы смотрим друг другу в глаза, и я стараюсь подбодрить ее взглядом. Стреляй. Стреляй же. В ее глазах испуг, рука дрожит все сильнее. В ней нет той силы, которая заставляет нажать на спуск. Я в этом уверен. И все же мне интересно, что будет. Мы стоим не двигаясь двадцать секунд. Тридцать. Проходит еще несколько секунд, прежде чем я забираю у нее оружие и выхожу из комнаты.

Ева. После

Она рассказывает мне о своем сне. Прежняя Мия никогда бы так не поступила. Прежняя Мия вообще не делилась со мной своими мыслями. Но этот сон по-настоящему ее пугает, сон, повторяющийся из ночи в ночь. Не знаю, долго ли это длится, но сон остается неизменным, по крайней мере, Мия так говорит. Она сидит на пластиковом стуле в единственной комнате крошечного дома. Стул прислонен к стене напротив входной двери, она поджимает под себя ноги и накрывается старым колючим пледом. Ей очень холодно, стул шаткий, но она засыпает, положив голову на спинку. На ней толстовка с вышитой на груди полярной гагарой и надписью «Л’Этуаль дю Нор». В своем сне она смотрит на себя спящую. Темнота обволакивает все тело и душит. Она ощущает себя пленницей, но не это главное. Есть еще что-то. Страх. Ужас. Предчувствие.

Мужчина касается ее руки, и она вздрагивает. Дочь говорит – его рука ледяная. Она чувствует, как он кладет ей на бедро пистолет. Ногу она вскоре перестает чувствовать, словно та онемела во сне. Встает солнце. Его свет проникает сквозь грязные окна и ложится на старые клетчатые занавески. Она берет пистолет, взводит курок и направляет на мужчину. Выражение ее лица остается равнодушным. Мия не разбирается в оружии. Она говорит, что мужчина сам показал ей, как с ним обращаться.

Дрожащие руки чувствуют тяжесть оружия, но она полна решимости: тогда, во сне, она смогла бы его застрелить. Смогла бы заставить его умереть.

Мужчина неподвижен и спокоен, но глаза его выдают внутреннюю тревогу. Он стоит перед ней вытянувшись и смотрит не моргая, нахмурив густые брови. Он небрит, многодневная щетина превратилась в бороду и усы. Он недавно проснулся, в уголке глаза еще сохранилась складочка. Одежда мятая, ведь он спал не раздеваясь. Он стоит далеко от ее стула, но даже на таком расстоянии Мия чувствует его несвежее утреннее дыхание.

– Хлоя, – произносит он очень спокойно. Они оба знают, что он способен вырвать пистолет из ее дрожащих рук и выстрелить. – Я приготовил яичницу.

После этих слов она просыпается.

Мне в память врезаются толстовка с надписью «Л’Этуаль дю Нор» и яичница. И, разумеется, тот факт, что Мия – в то время Хлоя – держала в руках пистолет. Когда дочь удаляется днем в спальню, чтобы подремать, по установившейся многодневной привычке я открываю ноутбук. Ввожу в поисковую систему французские слова, которые должны быть знакомы мне из школьного курса, но я их не помню. На первой строчке читаю: Звезда севера, девиз штата Миннесота. Ну конечно.

Этот сон – воспоминание о том, что происходило с ней на Звезде севера, но как у нее оказался пистолет? И почему она им не воспользовалась и не застрелила Колина Тэтчера? Как разрешилась та ситуация? Я должна это выяснить. Напоминаю себе, что сны, как правило, полны символов. Открываю сонник и ищу яйца. Постепенно все начинает обретать смысл. Представляю, как Мия лежит в кровати, свернувшись в позу эмбриона. Она сказала, что ей нездоровится. Я уже не помню, сколько раз слышала от нее эту фразу, которую списывала на стресс и усталость. Сейчас мне становится ясно, что за этим кроется нечто большее. Пальцы застывают над клавиатурой, из глаз текут слезы. Возможно ли это?

Говорят, утреннее недомогание вещь наследственная. Я просыпалась больной каждое утро, когда носила обеих. С Грейс было немного хуже. Я слышала, что с первым ребенком всегда все сложнее, и это правда. Я провела бессчетное количество дней в туалете, склонившись над унитазом, пока из меня не начинала выходить желчь. Я постоянно испытывала усталость, которой не знала прежде; мне было трудно даже открыть глаза. Джеймс меня не понимал. Разумеется, как он мог. Я и сама этого не понимала, пока не пережила, но тогда мне хотелось умереть.

Согласно соннику, яйца во сне могут означать для человека нечто новое и хрупкое. Жизнь в самом ее начале.

Колин. До

Я проснулся рано и занялся подготовкой снастей для рыбалки. Надо привести в порядок бур и сачок, ведь озеро скоро замерзнет. Впрочем, возможно, меня здесь уже не будет.

Вдалеке появляется девчонка. Она идет к озеру и натягивает толстовку. Ее волосы еще влажные после душа, кончики быстро леденеют. На улице тихо, солнце лишь собирается появиться над горизонтом. Я сижу и убеждаю себя, что в доме все в порядке. Напоминаю себе, что в холодильнике полно еды и она, слава богу, не упала и не расшибла голову. Внезапно сердце наполняется страхом: я забыл включить обогреватель, и она замерзла, или оставил входную дверь открытой, и в дом проникли какие-то твари. Успокаиваю себя, вспомнив, что включил обогреватель и захлопнул дверь. Конечно, как я мог забыть. Благодаря наличным из магазина у нас достаточно денег, чтобы нормально жить. Какое-то время.

Я сижу на принесенном из дома пластиковом стуле и пью кофе, поглядывая на приближающуюся девушку. На ней брюки, не способные защитить от такого холода. Да и ветер сегодня сильный. Замерзшие пряди волос падают ей на лицо. Кажется, она уже дрожит. Я точно включил обогреватель.

– Зачем ты пришла? – спрашиваю я. – Хочешь задницу отморозить? – добавляю, видя, как она опускается на землю у воды. Надо сказать ей, чтобы возвращалась в дом, но я молчу.

Земля сырая. Она приподнимается и садится на согнутые ноги, обхватив себя руками, чтобы согреться.

Мы оба молчим. Нам незачем разговаривать. Она просто рада выйти куда-то из ненавистного дома.

Там отвратительно пахнет сыростью и плесенью. Смрад бьет в нос даже после стольких дней, когда кажется, что уже должен привыкнуть.

Внутри холодно так же, как и снаружи. Дрова нужно экономить, чтобы хватило на всю зиму. До сегодняшнего дня мы топили печь только ночью. В течение дня температура в доме падала, наверное, градусов до десяти. Я знаю, ей всегда холодно, хотя на ней несколько слоев одежды. Зимы на севере суровые, к такому мы не привыкли. И это время неумолимо приближается.

Ноябрь – последнее затишье перед бурей.

Над озером кружат гагары, готовясь к перелету на юг. Они последние птицы, оставшиеся в эту пору так далеко на севере. Среди них птенцы, появившиеся на свет весной и только окрепшие для долгого путешествия. Все остальные уже улетели.

Полагаю, девчонке раньше никогда не приходилось рыбачить, но у меня-то большой опыт. Я с детства ходил на рыбалку. Замерев на берегу, я крепко держу удочку. Взгляд прикован к водной поверхности. К счастью, она понимает, что сейчас лучше помолчать, знает, что звуки ее голоса отпугнут рыбу.

– Вот, – произношу я, зажав удочку коленями, и снимаю уютную куртку с капюшоном. – Надень, а то замерзнешь.

Она не представляет, что сказать. Забывает даже поблагодарить. Такие жесты ей непривычны. Просунув руки в теплое нутро, она садится и через несколько минут перестает трястись. Накинув капюшон на голову, она наконец обретает надежное убежище от холода. Сам я не мерзну, а если бы и так, ни за что не признаюсь.

Клюет. Встаю и подтравливаю леску, стараясь крепко держать удочку. Рыбина взлетает над водой. Девчонка закрывает глаза. Бросаю улов на землю и смотрю, как она борется за жизнь, пока все не заканчивается.

– Можешь смотреть, – говорю я. – Сдохла.

Она не может. Не может даже посмотреть. Беру рыбину в руки и вытаскиваю крючок. Насаживаю наживку и протягиваю удочку девушке.

– Нет, спасибо.

– Ты раньше никогда не ловила рыбу?

– Нет.

– Да, таким вещам в вашем кругу не учат.

Она знает, какого я о ней мнения. Испорченная маленькая богачка. Если это не так, ей придется доказать обратное.

Она выхватывает удочку из моих рук. Не привыкла, чтобы ей указывали.

– Знаешь, что делать? – спрашиваю я.

– Разберусь, – фыркает она и делает все неправильно.

Мне приходится помочь. Поплавок покачивается почти у берега. Видимо, она мечтает, чтобы ни одна рыба не клюнула. Я сажусь и беру кружку с остывшим кофе.

Не знаю, сколько времени прошло. Успеваю принести еще кофе и зайти в туалет. Когда возвращаюсь, она с вызовом сообщает, что удивлена тем, почему я не привязал ее к дереву. Солнце уже отрывается от горизонта и усиленно пытается прогреть воздух. К сожалению, безрезультатно.

– Считай, тебе повезло.

Помолчав, спрашиваю ее об отце.

Она молчит, упрямо глядя перед собой. Мы слушает крики птиц и разглядываем тени деревьев на поверхности воды.

– Почему ты о нем спрашиваешь? – неожиданно произносит она.

– Какой он? – Я многое о нем знаю, мне просто интересно услышать, что скажет она.

– Я не хочу о нем говорить.

Мы опять молчим.

– Мой отец вырос в богатой семье, – внезапно начинает она и рассказывает, что в семье всегда были деньги. Их хватало на многие поколения. Их было больше, чем требовалось, и родственники не знали, что с ними делать. Достаточно, чтобы прокормить небольшую страну. Но они этого не делали. Они все оставили себе.

Она рассказывает, как развивалась карьера ее отца. Мне известно и это.

– Многие его знают. Отцу всегда мало денег, он идет на все ради них. Поэтому и берет взятки. Правда, его ни разу не поймали. – Она выдерживает долгую паузу, и я терпеливо жду. – Имидж для него все.

Потом она рассказывает о сестре. Грейс. Говорит, что та копия отца – амбициозная, лицемерная, жаждущая получить от жизни все. Кошусь на нее с интересом. Грейс не единственная, кто обо всем этом мечтает. Она дочь богатого негодяя. Все в жизни ей преподносили на серебряной тарелочке. Я знаю об их семье больше, чем можно предположить.

– Думай что хочешь, – говорит она. – Но мы с отцом совершенно разные. Совершенно.

И добавляет, что они никогда не ладили, даже когда она была ребенком.

– Мы почти не разговариваем. Очень редко. Создаем видимость нормальных отношений.

Грейс адвокат. Протеже отца.

– В ней есть все, чего нет во мне. Мое образование его никогда не волновало, а Грейс он оплатил обучение в колледже и университете. Ей он купил квартиру в Лупе, а мне приходится ежемесячно отдавать восемьсот пятьдесят долларов за аренду. Для меня это существенные траты. Я просила отца оказать помощь школе, где я работаю. Например, основать фонд для выплаты стипендий. Он рассмеялся в ответ. Грейс работает в крупнейшей фирме, она берет со своих клиентов до трехсот долларов в час. Всего через несколько лет она стала партнером. Он сделал ее такой.

– А ты?

– Я другая. Я обычный человек с недостатками, которые отец терпеть не может.

Она говорит, что всегда была неинтересна отцу. Он равнодушно смотрел ее импровизированные выступления, когда ей было пять, и также равнодушно воспринял факт, что ее работу выставили в галерее, когда ей было девятнадцать.

– Но одно лишь появление Грейс в доме способно поднять ему настроение. Она яркая, говорит отчетливо и всегда верные вещи и не заблуждается, как любит выражаться отец. Моим заблуждением было решение стать художницей. Мама тоже заблуждается, как человек, оторванный от реальности.

Меня бесит ее нытье о том, как несправедливо с ней обошлись. Можно подумать, в ее жизни так много трудностей. Ей невдомек, что такое тяжелая судьба. Я вспоминаю, как мы пережидали грозу в шалаше, а молния в то время уничтожила наш дом на колесах.

– Считаешь, я должен тебе посочувствовать?

Над головой крикнула птица, вскоре ей ответила другая.

– Я никогда не просила об этом. Ты задал вопрос. Я ответила.

– Но ты сама постоянно себя жалеешь.

– Это не так.

– Ты вечная жертва. – Мне противно на нее смотреть. Что она знает о жизненных трудностях.

– Нет, – огрызается она и сует удочку мне в руку. – Забери. – Расстегивает куртку и ежится. Волосы разлетаются в разные стороны, подхваченные ледяным октябрьским ветром. Куртку она бросает на землю рядом со мной.

Ладно, пусть лежит. Я молчу.

– Я иду в дом, – сообщает она и обходит дохлую рыбу, чьи глаза, как ей кажется, смотрят на нее с презрением.

Она отходит футов на двадцать, когда я произношу ей в спину:

– А как же выкуп?

– А что с ним? – Она стоит среди деревьев, положив руки на талию.

– Твой отец стал бы платить выкуп?

Если он так ненавидит дочь, как она меня убеждает, он не отдаст за нее похитителям и пенни.

Она молчит и думает. Я вижу это по ее лицу. Отличную задачку я ей подкинул. Если отец за нее не заплатит, она умрет.

– Думаю, мы об этом никогда не узнаем, – отвечает она и уходит.

Листва шуршит под ее ногами. Слышу скрип двери – открылась и закрылась. И я остаюсь один.

Гейб. До

Я еду по самой совершенной аллее в мире. Листва кружится, оторвавшись от красных кленов и желтых осин по обочинам. Этот пестрый ковер еще не вытоптан ряжеными, они еще час или два пробудут в школе. Но дома ценою в миллион уже ждут их, раскинув перед собой великолепные лужайки, украшенные гигантскими тыквами, стогами сена и кукурузой. Газон безупречно ухожен, а ведь никто из жителей сам этим не занимается.

Когда я сворачиваю к дому Деннетов, у почтового ящика тормозит почтальон. Оставляю свою колымагу рядом с седаном миссис Деннет и приветливо улыбаюсь, словно и сам здесь живу. Подойдя к ящику – он просторнее сортира в моей квартире, – протягиваю руку за корреспонденцией.

– День добрый, – говорю я.

– Добрый, – отвечает почтальон и кладет почту мне на ладонь.

На улице холодно и серо. Отличительная черта каждого Хеллоуина, что были в моей жизни. Темные облака так низко нависают над землей, что сложно сказать, где начинается небо. Засовываю почту под мышку, а руки в карманы и направляюсь к дому. Миссис Деннет всегда открывает дверь сразу, стоит мне только позвонить. Лицо ее светится, но лишь до тех пор, пока она не видит меня. Улыбка исчезает, глаза тускнеют. Иногда она вздыхает. Но я ничего не принимаю на свой счет.

– А, – бормочет она, – детектив…

Каждый раз она надеется, что увидит Мию. Она в костюме для йоги и переднике.

– Занимаетесь готовкой? – интересуюсь я, стараясь не обращать внимания на запахи. Либо она готовит, либо у них в подвале сдох какой-то приблудный зверь.

– Пытаюсь. – Она отходит в глубь холла, оставив дверь открытой, и нервно посмеивается, когда я прохожу следом за ней в кухню. – Лазанья, – объясняет она, указывая на гору моцареллы. – Вы никогда не готовили лазанью?

– Специализируюсь на замороженной пицце, – отвечаю я и кладу корреспонденцию на кухонный стол.

– О, благодарю вас. – Она бросает кусочек сыра и принимается перебирать конверты в поиске «пояснения выплат» от страховой компании. Пока она его ищет, итальянская колбаса на плите начинает подгорать.

Я кое-что знаю о приготовлении лазаньи, примерно миллиард раз видел, как ее готовит мама. Она пыталась выгнать меня из нашей крошечной кухоньки, потому что я одолевал ее одним и тем же вопросом: «Скоро будет готово?»

Нахожу в ящике деревянную ложку и решаю дать продукту шанс выжить.

– Что я… – произносит она, поворачиваясь. – О, детектив, не стоило беспокоиться.

Отвечаю, что мне не сложно. Откладываю ложку, а миссис Деннет возвращается к почте.

– Кому нужен весь этот мусор, – возмущается она. – Каталоги. Буклеты. Листовки. Все хотят денег. – Она вытаскивает конверт и принимается внимательно его разглядывать. Кажется, от благотворительной организации, видимо, с просьбой сделать пожертвование. – Вы никогда не слышали о синдроме Мовата – Уилсона?

– Мовата – Уилсона? Боюсь, не доводилось.

– Синдром Мовата – Уилсона, – повторяет миссис Деннет и бросает конверт в общую кучу. Похоже, ему предстоит отправиться на переработку, а ведь мог поспособствовать получению чека.

– Должно быть, судья чем-то отличился, если заслужил лазанью, – произношу я.

Моя мама часто готовит лазанью и без всякого повода. В этом блюде нет ничего особенного. Но для Евы Деннет, не привыкшей к домашним делам, любое собственноручно приготовленное блюдо уже подвиг. Впрочем, все зависит от того, каковы будут последствия ужина. Увидев часть процесса изнутри, я порадовался тому, что мне не предлагают остаться. У меня глаз наметанный, не сомневаюсь, Ева Деннет не частый гость на кухне. Она может запечь курицу или, например, вскипятить воду. Но это все.

– Это не для Джеймса, – улыбается она и проходит мимо меня к плите.

Рукав накинутой кофты касается мой спины. Уверен, она этого не замечает. Но я до сих пор чувствую его, хотя прошло уже несколько секунд. Она бросает горку лука на сковородку, и та начинает шипеть.

Я знаю, сегодня день рождения Мии.

– Миссис Деннет.

– Я не буду, обещаю. – Она поворачивается к плите и принимается мешать подгорающее содержимое сковородки. Странное усердие для человека, которому всего две секунды назад было наплевать. – Я не буду плакать.

И тут я замечаю, что гостиная украшена шарами зеленого и пурпурного цветов. Вероятно, любимые Мией.

– Это все для нее. Мия обожает лазанью. И вообще пасту. Она единственная всегда с удовольствием съедает все, что я готовлю. Это вовсе не значит, что я жду ее. Понимаю, чудес не бывает. Но все же… – Голос ее срывается.

Со спины мене видно, как вздрагивают ее плечи, а итальянская колбаса впитывает капли ее слез. Она могла бы во всем обвинить лук, но даже не пытается. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть, и останавливаю взгляд на горке моцареллы. Пальцы миссис Деннет подхватывают чеснок и начинают разминать каждый зубчик. Не представлял, что готовка для нее своего рода терапия. Она достает приправы – базилик, фенхель, перец и соль – и ставит баночки на столешницу. Одна из них, с солью, соскальзывает и падает на деревянный пол. Она не разбивается, но соль успевает просыпаться. Мы оба смотрим на кристаллики и думаем об одном и том же: к беде.

– Плюньте через левое плечо, – советую я.

– Вы уверены, что не через правое? – Она в панике. Можно подумать от этой соли зависит, вернется Мия или нет.

– Через левое, – уверенно говорю я. И добавляю, чтобы ее успокоить: – Впрочем, для верности можно поплевать через оба. Тогда точно будете в безопасности.

Она так и делает, вытирая руки фартуком. Я наклоняюсь поднять солонку, а она – чтобы собрать соль в ладошку. Не сговариваясь, мы делаем это одновременно и стукаемся головами. Ева Деннет хватается за голову, а я, сам того не ожидая, тяну к ней руки, проверить, все ли в порядке, и твержу, что очень сожалею. Мы выпрямляемся, и тут впервые она начинает вполне искренне хохотать.

Господи, как она прекрасна, хотя смех дается ей с трудом, она скорее готова расплакаться в любую минуту. Когда-то я встречался с девушкой, постоянно впадающей в крайности. Она хотела завоевать весь мир, но впадала в депрессию и не могла встать с кровати. Интересно, хоть раз за все это время – с того момента, как в дом пришла беда, – судья Деннет пытался обнять жену и пообещать, что все будет хорошо?

Ева Деннет успокаивается, и я решаюсь обратиться к ней:

– Вы можете представить, что Мия вернется? Сегодня. Просто возьмет и придет вечером.

Ева качает головой. Не может.

– Почему вы стали детективом? – интересуется она.

В этом нет ничего, чем можно гордиться. Скорее повод стыдиться.

– Меня назначили на эту должность, потому что я был хорошим полицейским. А полицейским я стал, потому что мой друг из колледжа поступал в академию. У меня самого не было никаких желаний, и я пошел за компанию.

– Но вы любите свою работу?

– Люблю.

– Она вас не удручает? Мне порой даже криминальные новости тяжело смотреть.

– Да, бывает и плохое, – соглашаюсь я и тут же начинаю перечислять все плюсы, которые только могу придумать. Полиция может помочь найти пропавшую собаку, задержать мальчишку, притащившего в школу нож. – Найти Мию, – заканчиваю я и спохватываюсь, что не стоило говорить это вслух. Мысленно я добавляю, что просто обязан найти Мию Деннет и привезти домой, если это поможет вывести Еву Деннет из состояния ступора. Это будет ценнее раскрытия всех преступлений, ежедневно происходящих в этом мире.

Ева вспоминает о лазанье и возвращается к готовке. Говорю, что пришел задать ей несколько вопросов о дочери, а сам наблюдаю, как она выкладывает пласты теста, распределяет мясо и сыр. Мы говорим о девушке, чьи фотографии таинственным образом появляются передо мной, их становится все больше каждый раз, когда я переступаю порог этого дома.

Мия идет в первый класс и широко улыбается, хотя половины зубов во рту нет.

Мия в костюме цыпленка и с половинкой тряпочного яйца на голове.

Мия стоит на тонких ножках в купальнике и нарукавниках, готовая к заплыву.

Мия готовится к выпускному.

Всего две недели назад все, кажется, уже и не помнили, что у Грейс Деннет есть сестра, сейчас же она стала главным человеком в этом доме.

Колин. До

Какое счастье, что у меня есть часы с календарем, в противном случае я бы потерял счет дням.

Утро начинается не как обычно. Она не разговаривает со мной уже двадцать четыре часа. Злится, что я сунул нос не в свое дело, но еще больше, что сама мне обо всем рассказала. Ей не хочется, чтобы я много о ней знал, но я и так знаю достаточно.

Жду, пока мы позавтракаем. Затем жду, когда закончим обед. Даю ей возможность молча сходить с ума и дуться на меня. Она слоняется по дому без дела, жалея себя. Обижается. Ей и в голову не приходит, что я с радостью предпочел бы оказаться в любом другом месте на земле, а не здесь. Уверен, она думает лишь о своей беде и своем одиночестве.

Я не спешу. Жду и наблюдаю, как она моет посуду после обеда, вытирает руки махровым полотенцем и бросает его на столешницу.

– Это тебе. – Кладу рядом небольшой альбом и десять карандашей. – Это все, что есть. Постарайся не израсходовать их сразу.

– Что это? – задает она глупый вопрос. Ей известно, что это такое.

– Будет чем скоротать время.

– Но… – начинает она и замолкает. Берет в руки альбом, кладет ладонь на обложку, затем пролистывает страницы. – Но… – и опять молчание. Она не знает, что сказать. – Но… почему? – произносит наконец.

– Сегодня Хеллоуин. – Я хватаюсь за первое разумное объяснение.

– Хеллоуин, – шепчет она и вздыхает. Понимает, что дело не только в этом. Не каждый год человеку исполняется двадцать пять. – Откуда ты знаешь?

Открываю ей свой секрет и показываю цифру 31 на часах, которые стащил у одного придурка.

– Откуда ты узнал, что у меня сегодня день рождения?

Откровенно говоря, я все о ней узнал из Интернета, прежде чем решиться на похищение. Но признаваться не хочу. Ей не нужно об этом знать, как и о том, что я долго следил за ней, шел следом с работы и на работу, подглядывал в окно спальни.

– Узнал.

Она даже не говорит спасибо. Слова спасибо, пожалуйста, извини признаки нормальных, мирных отношений. К этому мы еще не пришли. А может, и не придем. Она прижимает альбом к груди. Сам не понимаю, зачем я его купил. Наверное, надоело смотреть, как она мается без дела и пялится в это чертово окно, поэтому и решил потратить пять долларов на бумагу и карандаши, чтобы помочь ей как-то скоротать время. В ближайшем магазине ничего подобного не продавалось, поэтому пришлось тащиться в Гранд-Марей. Это было в тот день, когда я оставлял ее привязанной к раковине в ванной.

Ева. До

На всякий случай решаю организовать праздник по поводу дня рождения. Приглашаю Джеймса, Грейс и родственников Джеймса: родителей, братьев с женами и детьми. Без подарков тоже не обойтись. Отправляюсь в торговый центр и покупаю то, что Мии непременно бы понравилось. Она любит одежду. Крестьянского кроя блузки и свитеры с воротом «хомут», а еще массивные украшения, которые так популярны у современных девушек. После того как об исчезновении Мии рассказали в новостях, я боюсь выходить на улицу, не хочу лишний раз сталкиваться с людьми, которые сразу пристают с расспросами. В продуктовом магазине женщины за моей спиной начинают шептаться. И все же с незнакомыми людьми проще, чем с друзьями и соседями, они всегда рады поговорить о чужих проблемах. Я не могу говорить о Мии спокойно, сразу начинаю плакать. Почти бегу по стоянке к машине, чтобы не столкнуться с репортерами, одолевающими нас последнее время. Продавщица в торговом центре, увидев мою банковскую карту, сразу интересуется, не та ли я Деннет, сюжет о дочери которой показывали по телевизору. Я лгу и отнекиваюсь, потому что у меня нет сил ничего объяснять.

Дома упаковываю подарки в красочную бумагу и перевязываю красной лентой. Я сделала три формы лазаньи и купила много итальянского хлеба, чтобы приготовить с чесноком. Салат я сделала сама, а торт заказала в кондитерской, с шоколадным кремом, как любит Мия. Еще я надуваю двадцать пять шаров и развешиваю их по всему дому. Прикрепляю плакат с надписью «С днем рождения», сохранившийся еще со времен, когда девочки были маленькими, и тихо включаю джазовую музыку.

Никто из гостей не приходит. Грейс говорит, что у нее свидание с сыном партнера, но я в это не верю. Грейс была бы не Грейс, если бы не старалась отстраниться от происходящего, а впустила бы в свое сердце. Она старается вести себя и говорить как обычно, но я слышу в ее голосе те интонации, которые подсказывают мне, что она действительно переживает из-за исчезновения сестры.

Джеймс утверждает, что нельзя устраивать праздник без виновницы торжества. По этой причине он позвонил родителям, братьям Брайану и Марти и сказал, что ужин отменяется. Правда, меня он об этом не предупредил. Я узнаю обо всем лишь в восемь часов вечера, когда он является с работы, смотрит по сторонам и восклицает:

– Какого черта? Откуда здесь столько лазаньи?

– У нас гости, – наивно отвечаю я.

– Никаких гостей не будет, Ева.

По установившейся традиции он наливает себе стакан виски на ночь и, прежде чем удалиться в кабинет, останавливается напротив меня. Последнее время он редко на меня смотрит. Выражение его лица не скрывает внутреннего состояния: печальный взгляд, глубокие морщины у рта и вокруг глаз. Речь его степенна.

– Помнишь тот день, когда Мии исполнилось шесть? – спрашивает он.

Разумеется, я помню. Сегодня утром я перелистывала альбомы и видела фотографии всех дней рождения, пролетевших вместе с годами в мгновение ока. Однако меня удивляет, что и Джеймс что-то помнит.

– Да, – киваю я. – В тот год Мия просила подарить ей собаку.

Тибетского мастифа, а точнее, сторожевого пса, весящего около ста килограммов и покрытого густой шерстью. Джеймс сразу ответил ей предельно ясно: ни на день рождения, ни после. Мия разразилась таким потоком слез, что Джеймс, обыкновенно не реагирующий на подобные истерики, потратил целое состояние на плюшевого мастифа, специально заказанного в детском магазине в Нью-Йорке.

– Кажется, я в жизни не видел ее такой счастливой, как в тот день, – произносит он.

Я вспоминаю, как Мия обнимала огромного монстра, и понимаю, что Джеймс нервничает. Впервые в жизни Джеймс переживает за свою дочь.

– Пес до сих пор сохранился, – напоминаю я. – Он наверху, в ее комнате.

Джеймс кивает, говорит, что знает.

– Эта сцена и сейчас у меня перед глазами. Никогда не забуду восторг на ее лице, когда я вошел в комнату с игрушкой в мешке за спиной.

– Она его обожала, – произношу я, а Джеймс уходит в кабинет и закрывает за собой дверь.

Я забыла купить леденцы для соседских детей на Хеллоуин. Они трезвонят в дверь, и я открываю, каждый раз надеясь, что родственники Джеймса все же решили приехать. Я веду себя как сумасшедшая, сую детям извлеченные из нутра поросенка-копилки монеты, и лишь под утро решаюсь разрезать торт и раздать всем по кусочку. Родители, которые ничего не знают, смотрят на меня с презрением, а те, кто в курсе, – с жалостью.

– Есть новости? – интересуется соседка Розмари Саутерленд, появившаяся с маленькими внуками, которые еще не могут дотянуться до звонка без помощи взрослых.

– Никаких. – На глаза наворачиваются слезы.

– Мы молимся за вас. – Она прощается и помогает Винни-Пуху и Тигре спуститься по ступеням.

– Спасибо, – говорю я, а сама думаю, что это вряд ли принесет много пользы.

Колин. До

Говорю ей, что она может выйти из дома. Я впервые позволяю ей уйти одной.

– Только я должен тебя видеть, – предупреждаю ее на всякий случай.

Готовясь к зиме, я затянул окна полиэтиленовой пленкой. Потратил на это весь день.

Вчера законопатил все щели в дверях. Позавчера проверял изоляцию труб. Она спросила, зачем все это надо, и я посмотрел на нее как на чокнутую.

– Чтобы они не потрескались, – объяснил я.

У меня нет желания держать ее здесь всю зиму, но сейчас у нас нет выбора.

Она останавливается в дверях, сжимая в руках альбом.

– Ты не пойдешь?

– Ты уже взрослая девочка.

Она выходит на крыльцо и останавливается. Слежу за ней, стоя у окна. Ей лучше не испытывать мое терпение. Вчера шел снег, но его выпало немного. Земля покрыта хвоей, еще хорошо видны шляпки грибов, но скоро их заметет снегом. Озеро подернуто тонкой пленкой льда. Ничего страшного, днем она растает. Однако зима вскоре окончательно вступит в свои права.

Она отряхивает снег со ступеньки и садится, пристроив альбом на коленях. Вчера мы вместе ходили на озеро и сидели на берегу. Я поймал форель, а она нарисовала дюжину деревьев – грубые линии на фоне неба, идущие из самой земли.

Не знаю, долго ли я наблюдаю за ней. Конечно, она никуда не убежит, она и сама понимает, что этого лучше не делать, но все равно я стою и смотрю. Смотрю, как ее кожа краснеет от холода, как ветер треплет волосы. Она убирает пряди за ухо, надеясь, что это поможет, но с ветром ей не справиться. Как и со всем остальным. Рука ее скользит по листу бумаги. Быстро. Легко. С карандашом в руках она чувствует себя, как я с пистолетом, уверенной. Только в эти мгновения ей понятно все, что с ней происходит. Именно эта ее уверенность и заставляет меня, словно загипнотизированного, стоять у окна. Пытаюсь представить выражение ее лица, хотя не вижу его. Поза ее вполне расслабленная. Открываю дверь и выхожу. Девушка поворачивается, узнать, какого черта я здесь делаю. На бумаге появилось озеро, заметная рябь из-за ненастного дня. Несколько гусей взгромоздились на полупрозрачные куски льда. Она делает вид, что не замечает моего присутствия, но я вижу, что оно ей мешает. С легкостью ей удается только дышать.

– Где ты этому научилась? – спрашиваю я и оглядываю окна в поисках щелей.

– Что? – Она кладет руку на рисунок, скрывая его от меня.

Я перевожу взгляд с дома на нее.

– На коньках кататься, – вспыхиваю я. – Как это – что?

– Просто научилась.

– Ни с того ни с сего?

– Наверное.

– Зачем?

– А почему нет?

Но она рассказывает, что за возможность рисовать она должна благодарить двоих: учительницу начальных классов и Боба Росса. Понятия не имею, кто такой Боб Росс, но она объясняет, что раньше ставила мольберт перед телевизором и рисовала вместе с ним. Сестра всегда говорила ей, что лучше бы она занялась делом, и называла лузером.

Их мать делала вид, что не слышит. Она вспоминает, что начала заниматься рисованием очень рано, еще когда пряталась в спальне с книжкой-раскраской и набором карандашей.

– У тебя неплохо получается, – говорю я, стараясь не смотреть ни на нее, ни на рисунок. Вместо этого выковыриваю из щелей старую замазку. Она кусками падает к моим ногам и разлетается по земле.

– Откуда ты знаешь? Ты ведь даже не посмотрел.

– Посмотрел.

– Нет, – настаивает она. – И ты говоришь с таким равнодушием. Я знаю. Я всю жизнь с этим сталкиваюсь.

Я вздыхаю и бормочу под нос проклятия. Руки ее все еще скрывают от меня рисунок.

– Тогда скажи, что это?

– О чем ты, черт возьми?

– Что я нарисовала?

Я отрываюсь от окна и перевожу взгляд на гусей.

– Вот это.

Ответ удовлетворяет ее, и она замолкает. Я перехожу к другому окну.

– Зачем ты это делаешь? – интересуется она.

Я останавливаюсь и долго смотрю на нее. Я выгляжу немного брутально и знаю это. И еще я угадываю ее мысли: «Лучше замазка, чем я?»

– Какого черта ты задаешь столько глупых вопросов?

Мне не удается сдержать гнев. Она замолкает и возвращается к рисунку. Начинает штрихами набрасывать облака, клубящиеся у самой земли. В какой-то момент я опять обращаюсь к ней:

– Я тебе не нянька, так что заткнись и не беси меня.

– А… – тянет она, встает и возвращается в дом.

В принципе это не совсем правда.

Если бы я хотел, чтобы она не донимала меня, купил бы больше веревки и привязывал ее в ванной, а замолчать отлично заставил бы кляп.

А если бы я хотел хоть немного искупить свою вину, купил бы ей альбом и карандаши.

Нетрудно было догадаться, что все сложится именно так. Я рос и доставлял взрослым все больше проблем. Я дрался, грубил старшим. Срывал и прогуливал занятия. В старших классах учитель предложил маме отвести меня к психоаналитику. Сказал, что я не умею управлять гневом. Мама сказала, что, если бы ей довелось пройти через то, что пришлось пережить мне, она тоже была бы такой. Отец бросил нас, когда мне было шесть. Он был рядом достаточно долго, чтобы я запомнил его навсегда, но недостаточно, чтобы иметь желание заботиться обо мне и маме. Я помню, как они дрались и кричали. Они били друг друга и бросались всем, что попадало под руку. Слыша среди ночи, как окно разбивается вдребезги, я притворялся, что сплю. Двери хлопали с невероятной силой, а матерные слова сталкивались в воздухе. Я помню вереницы пивных бутылок и падающие из его карманов крышки, хотя он утверждал, что давно не брал в рот спиртного.

Я участвовал со всех школьных драках. Учителя математики я послал к черту за его утверждение, что я никогда ничему не научусь. Учительницу биологии я послал еще дальше, потому что она решила помочь мне освоить ее предмет.

Мне никто не был нужен.

На свой жизненный путь я вышел случайно. Как-то раз устроился мыть посуду в один ресторан в городе. Распаренными от горячей воды руками с остатками недоеденной кем-то пищи я доставал тарелки из посудомоечной машины. Пальцы горели, с лица стекал пот. И все это за минимальную зарплату и часть чаевых официанток. Я просил дать мне еще несколько дополнительных часов, объяснил, что нуждаюсь в деньгах.

– Как и мы все, – сказал мне босс.

Он посоветовал взять в долг в одном известном ему месте. Не в банке. Поразмыслив, я нашел идею неплохой. Подумал, что могу занять немного и выплатить, когда в следующий раз получу зарплату. Но все пошло не так, как я предполагал. Я не смог отдать даже проценты. И мы заключили сделку. Один воротила задолжал в десятки раз больше меня. Если я заставлю его заплатить, с меня спишут долг. Так я оказался в его доме в Стритервилле. Я привязал его жену и дочь к антикварным стульям в гостиной и, приставив дуло к виску жены, наблюдал, как он спешно вытаскивает пачки долларов из сейфа, спрятанного за репродукцией картины Моне «Водяные лилии».

Теперь я был в деле.

Через несколько недель на меня вышел Далмар. До этого я с ним не встречался. Я был в ресторане и занимался своими делами, когда появился он. Я был новичком, каждый хотел меня проверить. Далмар сказал, что один придурок у него кое-что украл, и велел разобраться. Мне щедро заплатили. Я смог внести плату за жилье. Помочь маме. Купить еду.

Но с каждым полученным долларом я все тверже усваивал, что не принадлежу больше самому себе.

Каждый день она делает на несколько шагов больше. То стоит на последней ступеньке, потом ступает с крыльца на траву. Сегодня она уходит дальше, на замерзшую грязь, зная, что я у окна и слежу за ней. Садится на холодную землю и замирает, принимаясь рисовать. Через некоторое время пальцы уже плохо ее слушаются. Представляю, что появляется на странице в альбоме. Она рисует только деревья. Ими занят каждый дюйм бесценной бумаги.

Она закрывает альбом и идет к озеру, где усаживается на берегу. Вижу, как она подбирает камни и бросает их в воду. Потом встает и подходит совсем близко к тому месту, где никогда не бывала прежде. Нет, я не испугался, что она убежит, просто мне внезапно надоедает сидеть в доме одному. Она поворачивается, услышав хруст листьев за спиной. Я иду мимо нее к самой кромке воды, засунув руки в карманы и подняв воротник куртки.

– Проверяешь меня? – спрашивает она безразличным тоном.

Я останавливаюсь и подхожу к ней:

– А надо?

Мы стоим рядом и молчим. Я чуть касаюсь ее рукавом, и она делает шаг в сторону. Интересно, смогла бы она передать окружающее на бумаге? Это голубое небо и ковер из жухлой листвы на земле. Вечнозеленые сосны. Огромное небо. Смогла бы изобразить, как ветер носится между деревьев и холодит наши руки и уши?

Поворачиваюсь и иду к дому.

– Хочешь еще погулять? – спрашиваю я, замечая, что она стоит на прежнем месте. Да, она хочет. – Тогда пошли.

Мы движемся в противоположную от дома сторону, нас разделяет всего пара шагов, но ветер умудряется забраться и в пространство между нами.

Интересно, большое ли это озеро? Наверное, очень. Не представляю, какова его глубина. Не знаю даже, как оно называется. Береговая линия крутая, скалистая. Деревья растут прямо у самой воды. Нигде не видно ничего похожего на пляж. Лишь стволы деревьев прижимаются друг к другу, но все равно закрывают панораму своим собратьям, которые, в свою очередь, мешают им.

Хруст под ногами такой, будто идешь по рассыпанным чипсам. Она с трудом сохраняет равновесие из-за неровностей на земле. Я не жду ее. Мы идем очень долго, дом уже давно скрылся из вида. Представляю, как неудобно ей ходить в такой дурацкой обуви. Крутые модные ботиночки.

Ледяной воздух освежает, становится легче дышать. Куда лучше, чем сидеть в промозглом доме и жалеть себя.

Она о чем-то спрашивает, но я не слышу. Замедляю шаг, давая возможность меня догнать.

– Что? – недовольно бурчу я. У меня нет желания вести беседы.

– У тебя есть братья?

– Нет.

– А сестры?

– Тебе так хочется поболтать?

Она обходит меня и теперь идет впереди.

– А ты всегда такой грубый? – бросает через плечо.

Я молчу. На этом наш разговор заканчивается.

На следующий день она опять выходит из дома, но остается в поле моего зрения. Она не настолько глупа. Понимает, как легко потерять возможность совершать прогулки.

Неизвестность ее пугает. Может, она боится Далмара и того, что я сделаю, если она побежит. Страх заставляет ее не нарушать границы. От него ей не убежать.

Пистолет был в ее руке. Она могла меня убить. Кажется, она даже не понимает, как стреляет эта штука. Мне плевать, что с ней будет. Может весь день торчать на улице и отморозить себе задницу, а может дни напролет заниматься чем захочет.

Она возвращается довольно быстро. В руках у нее грязный кот. Не скажу, что ненавижу животных, просто у нас и так негусто еды. И места здесь для троих маловато. Я не в восторге от нового соседа. Она смотрит на меня с мольбой.

– Увижу этого кота еще раз, пристрелю, – заявляю я.

Я не в том настроении, чтобы вести себя как добрый самаритянин.

Гейб. До

После ожидания, казавшегося вечностью – на самом деле прошло три недели, – у нас наконец появляется зацепка: индианка, живущая в доме на Кенмор, уверена, что наш подозреваемый – ее сосед. Она была в отъезде, поэтому только сейчас увидела фотографию по телевизору.

Прихватив фоторобот, опять еду в город. Высотные дома расположены в центре, конечно, это не самый лучший район, но и не самый плохой. Далеко не самый. Здесь поселились люди, которые не могут позволить себе Лейквью или Линкольн-парк, перемешавшись с эмигрантами, которые выглядят так, словно только сошли с лодки. Публика очень разная. Множество ресторанов национальных кухонь, и не только китайские и мексиканские; попадаются марокканские, эфиопские и вьетнамские закусочные. И тем не менее больше половины населения района белые. Здесь относительно безопасно и приятно погулять вечером. Место популярно своими театрами и барами. Многие знаменитости приезжают сюда, чтобы сыграть для таких никчемных людей, как, например, я.

Передо мной высотный дом и двухэтажная парковка; меньше всего на свете я настроен пополнить бюджет города хоть на пенни. Мимо охранника прохожу к лифтам и поднимаюсь на нужный этаж. Мне никто не открывает, дверь заперта.

Конечно, как же еще. Приходится умолять хозяйку нас впустить. Пожилая дама ковыляет сзади и наотрез отказывается отдать нам ключ.

– В наше время никому нельзя доверять, – объясняет она и рассказывает, что квартиру сняла молодая женщина по имени Селеста Монфредо. Это она находит в своих записях. О женщине ей известно лишь то, что оплату она производит вовремя. – Она могла сдать квартиру другому человеку, – предполагает дама.

– Нам надо знать точно.

– Как же узнать? – Женщина пожимает плечами.

– У вас нет никаких документов?

Просто не верится. Я таблетки от кашля не могу купить в аптеке не расписавшись.

– У меня нет. Арендаторы квартиру оплачивают, все остальное не мои проблемы.

Беру у нее ключ и вхожу. Женщина рвется вперед, но пропускает меня и охранника. Несколько раз приходится предупредить ее, чтобы ничего не трогала.

Не знаю, что я замечаю первым: перевернутую и включенную в середине дня лампу или разбросанное на полу содержимое дамской сумочки. Натягиваю резиновые перчатки и начинаю обыск. Под библиотечной книгой на кухне – срок сдачи давно прошел – стопка писем; каждое было отправлено до востребования на имя Майкла Коллинза. Охранник тоже надевает перчатки и поднимает сумку. Внутри он находит кошелек и права.

– Мия Деннет, – читает он, хотя я уже знаю, что там написано.

– Мне нужна запись с автоответчика. И отпечатки пальцев. Надо обойти соседей. Каждую квартиру. Камеры в здании есть? – спрашиваю я у хозяйки, и она кивает. – Мне нужны записи от первого октября.

Оглядываю стены: бетон. Вряд ли кто-то слышал, что происходило в комнате.

Колин. До

Она интересуется, какую сумму мне заплатили за эту работу. Сколько же она задает вопросов.

– Ни черта мне еще не заплатили. Должны были, когда все закончится.

– И сколько тебе обещали?

– Не твое дело.

Мы сталкиваемся в ванной. Она заходит, я выхожу. Сообщаю ей, что горячей воды нет.

– Мой отец знает?

– Я уже сказал тебе, что понятия не имею.

Выкуп планировалось получить от ее отца. Это мне известно. Но откуда мне знать, как поступит Далмар, когда поймет, что мы с девчонкой исчезли.

От нее неприятно пахнет; глядя на грязные волосы, забываешь, что она блондинка.

Дверь захлопывается прямо перед моим носом, и вскоре раздается шум воды. Представляю, как она скидывает одежду и встает под ледяные струи.

Вскоре она выходит, промокая концы волос полотенцем. Я сижу в кухне и ем мюсли с разведенным сухим молоком. Я уже забыл вкус настоящей еды. На столе передо мной разбросаны деньги, пытаюсь подсчитать, сколько у нас осталось. Она оглядывает купюры и монеты. Мы еще не банкроты. Слава богу, нет.

Она, по ее словам, всегда боялась, что недовольный приговором суда преступник однажды застрелит ее отца прямо на ступенях здания суда. От нее это слышать немного странно. Думаю, этого не случится.

Она тоже надеется.

В помещении холодно, но на этот раз она не жалуется.

– Он был адвокатом по уголовным делам. Занимался бандитскими формированиями, асбестом. Он никогда не защищал хороших людей. Люди умирали от мезотелиомы из-за асбеста, а он пытался сэкономить пару долларов крупным корпорациям. Он никогда не рассказывал о работе. Адвокатская тайна, как он говорил, но я не сомневалась – он просто не хотел, чтобы мы знали. Вот и все. Но я умудрялась прокрасться в его кабинет ночью, когда он спал. До этого следила за ним, чтобы доказать, что он изменяет маме – и она имеет право с ним развестись. Тогда я была ребенком – лет тринадцать – четырнадцать. Я понятия не имела, что такое мазотелиома, но читать умела. Шишки под кожей, учащенное сердцебиение, кашель с кровью. Почти половина заболевших умерли в течение года после постановки диагноза. Не обязательно даже работать с асбестом. Умирали маленькие дети, потому что их отцы принесли домой его частички на одежде.

Чем успешнее развивалась его карьера, тем больше нам угрожали. Мама постоянно находила письма в почтовом ящике. Всем было известно, где мы живем. Потом стали звонить по телефону. Вскоре мужчина, преследовавший маму, Грейс и меня, умер в страшных муках, как и его жена и дети.

Потом отец стал судьей. Его лицо постоянно мелькало в новостях и на страницах газет. Его постоянно преследовали и угрожали, через какое-то время мы просто перестали обращать на это внимание. Отец ничего не имел против. Ему это льстило, позволяло чувствовать себя важной персоной. Чем больше людей он злил, тем лучше он выполнял свою работу.

Я молчу, мне нечего сказать. В таких вещах я не очень разбираюсь. Не умею разговаривать с людьми и не умею вызвать у них симпатию к себе. Ничего не знаю о тех подонках, которые похитили ребенка одного ублюдка. Таков этот мир. У каждого свой бизнес. Парни, подобные мне, держатся в тени. Мы выполняем задания, толком не зная о причинах. Не в нашем положении высовываться. Я и не стремился. Представляю, что сделал бы со мной Далмар. Он велел мне украсть девчонку, я выполнил. И не стал спрашивать, зачем да почему. Даже если копы меня схватят, мне будет нечего ответить на их хитрые вопросы, я понятия не имею, кто нанял Далмара, что они собирались сделать с девчонкой. Далмар велел ее поймать. Я сделал.

Правда, потом передумал.

Отрываюсь от миски и смотрю на нее. Глаза молят сказать хоть что-то, как-то отреагировать на ее внезапное откровение. Это поможет ей понять, почему она здесь? Почему она, а не ее стерва сестра? Почему не сам пронырливый судья? Она ждет ответа на все эти вопросы. В одну секунду все может измениться. Отношение к семье. Ее жизнь. Ее внутреннее состояние. Она зря так на меня смотрит, думая, что я знаю ответ. Неужели какой-то пропащий человек вроде меня поможет ей увидеть свет.

– Пять штук, – отвечаю я.

– Ты это о чем? – Это вовсе не то, что она ожидала услышать.

Резко встаю из-за стола, и стул падает на пол. Мои шаги гулко разносятся по дому. Ополаскиваю миску водой из-под крана. Роняю, и она прыгает в раковине.

– Пять штук, – повторяю я, повернувшись к ней. – Мне обещали пять штук.

Ева. До

Все дни проходят впустую. Ну и пусть.

Порой мне тяжело даже встать с постели, и, если я все же себя заставляю, первая моя мысль о Мии. Я просыпаюсь от рыданий среди ночи, и так день за днем. Я встаю и быстро бегу вниз, чтобы не разбудить Джеймса. Горе сжимает мое сердце каждую минуту. В продуктовом магазине, мне кажется, я вижу Мию, выбирающую крупы, и останавливаю себя в последнее мгновение, когда уже готова обнять совершенно незнакомую девушку. Позже, в машине, я буквально сама не своя, не могу выехать со стоянки почти час, все сижу и смотрю на входящих в магазин матерей с детьми: они держат малышей за руки, поднимают и сажают в тележки.

Несколько недель я вижу ее фотографию по телевизору рядом с фотороботом неизвестного мужчины. Я понимаю, в мире происходят и более важные вещи. То, что случилось со мной, одновременно и благословение, и проклятие. Репортеры становятся менее навязчивыми. Они уже не поджидают меня на стоянке, не следуют за мной по пятам. Желающие получить интервью, видимо, ушли в творческий отпуск; теперь я могу раздвинуть шторы без опасения увидеть на лужайке толпы журналистов. Но меня беспокоят их выводы и то, что они стали безразлично относиться к имени Мии Денннет, устали ждать, что им представится возможность выпустить статью с заголовком: «Мия Деннет вернулась домой» или, не дай бог, «Дочь Деннетов найдена мертвой». Тревога, что я могу никогда этого не узнать, надвигается на меня, как темная туча в зимний день. Я постоянно думаю о тех семьях, которые нашли дорогих им людей спустя десять или двадцать лет, и спрашиваю себя: такова ли и моя судьба?

Когда я устаю плакать, позволяю злости взять надо мной верх и разбиваю о стену фужеры из итальянского хрусталя, а когда они заканчиваются, сервиз, подаренный матерью Джеймса. Я кричу так, что, кажется, легкие сейчас разорвутся, удивляюсь, как могу издавать столь ужасные звуки.

Осколки я убираю до возвращения Джеймса, высыпаю в мусорное ведро и прикрываю высохшими листьями филодендрона, чтобы он не заметил.

После полудня смотрю, как малиновки улетают на юг, должно быть, куда-то к Миссисипи. Они появляются на заднем крыльце нашего дома, набравшие жир и замерзшие, ищущие, чем подкрепиться перед предстоящим путешествием. Утром шел дождь, земля усеяна червями. Я наблюдаю за птицами несколько часов и расстраиваюсь, когда они улетают. Пройдет немало месяцев, прежде чем они вернутся и их яркие грудки украсят весну.

На следующий день прилетают божьи коровки. Тысячи кружатся в воздухе. Наступило бабье лето, потеплело, и ярко светит солнце. Такого прекрасного дня люди ждали всю осень и с удовольствием любуются пестрой листвой на деревьях. Я пытаюсь сосчитать те, что падают на землю, но сбиваюсь. Они беспорядочно кружатся в воздухе, их догоняют все новые и новые. Не знаю, как долго я смотрю на листопад. Интересно, божьи коровки тоже улетят на зиму? Или они умрут? Через несколько дней, когда выпадает первый снег, я вспоминаю о них и плачу в голос.

Я думаю о Мии. Обо всем, чем мы с ней занимались, когда она была маленькой. Иду на детскую площадку, где гуляла с Мией, пока Грейс была в школе, и сажусь на качели. Перебираю пальцами песок в песочнице, потом устраиваюсь на скамейке неподалеку. Я сижу и смотрю на детей. На их счастливых матерей, которым есть кого обнимать.

Однако чаще всего я думаю о том, что не успела сделать. О том, как стояла рядом и молчала, когда Джеймс отчитывал дочь за недостаточно высокие оценки по химии и издевался над ней, когда она принесла домой картину, написанную в стиле импрессионизма, над которой работала целый месяц в школе.

– Лучше бы ты тратила столько времени на химию. Тогда была бы отличницей.

Я стояла опустив голову, не в силах заставить себя произнести хоть слово. Боялась, что он обратит внимание на выражение лица Мии, опасаясь вызвать гнев.

Когда Мия сообщила отцу, что не намерена поступать на юридический факультет, он ответил, что у нее нет выбора. Ей было семнадцать, гормоны не бушевали, она умоляла меня вмешаться хотя бы раз в жизни. Я отчаянно терла посуду, стараясь избежать разговора. Помню отчаяние на лице дочери и недовольство Джеймса. Я выбрала меньшее из двух зол.

– Мия, ты знаешь, как много это значит для отца, – сказала я.

Этот день невозможно забыть. Звонил телефон, но никто из нас не обращал на него внимания. Пахло чем-то подгорелым, запах еще долго витал в холодном весеннем воздухе, даже когда я распахнула окно, чтобы проветрить помещение. Солнце заходило позже, и мы с ней могли бы заметить это и обсудить, если бы не были всецело поглощены проблемами.

– Он хочет, чтобы ты была на него похожа.

Она выскочила из кухни и хлопнула дверью.

Мия мечтала учиться в Чикагском институте искусств. Хотела стать художником. Другой профессии для нее не существовало.

Джеймс ей отказал.

Мия считала дни до своего восемнадцатилетия. Жила ожиданием момента, когда соберет коробки с вещами и уйдет из родного дома.

Над крышами пролетают утки и гуси. Все меня покидают.

Может, Мия сейчас тоже смотрит в небо и видит то же, что и я.

Колин. До

Чего у нас вдоволь, так это времени подумать. Его очень много.

Чертов кот слоняется по дому, и девчонка жертвует ему куски своего ужина. В шкафу она нашла изъеденное молью одеяло, а в багажнике моей машины коробку и сделала лежанку для этой глупой твари.

Все это она устроила в сарае за домом и теперь каждый день носит туда еду.

Она даже дала ему имя: Каноэ. Мне она, конечно, сообщить об этом не потрудилась, я сам услышал, как она звала его, не найдя на отведенном месте. Заволновалась.

Я сижу на берегу и ловлю рыбу. Лучше я до конца жизни буду есть только форель, но не эти проклятые замороженные полуфабрикаты.

Чаще всего мне попадается щука, иногда судак. Реже форель. Щуки самые проворные, спешат всегда первыми заглотить наживку. Рыбы очень много, особенно мальков и подросших рыбешек. Больше всего у меня проблем с окунем. До того как я вытяну его и брошу на землю, он кажется мне вдвое больше, чем оказывается на самом деле. Сильные они.

Почти все время я думаю о том, как мы будем жить дальше. Как долго мы еще протянем. Еда на исходе, а значит, надо ехать в магазин. Деньги у меня еще есть. Я беспокоюсь лишь о том, что меня могут узнать. И что будет с девчонкой, если меня заметут. Исчезновение дочери судьи – сенсация. Готов жизнью поклясться, что это так. Ее может узнать любой кассир в магазине и позвонить копам. Интересно другое: известно ли полиции, что я был с ней в последний вечер? Может, и моя физиономия мелькает по телевизору? Пытаюсь убедить себя, что это к лучшему. Не для меня, конечно; меня могут легко поймать. Но если Валери увидит меня по телевизору, если поймет, что я имею отношение к исчезновению девушки из Чикаго, она сообразит, что делать. Она-то знает, что я сижу здесь не для того, чтобы на столе всегда была еда, а дверь заперта. Ей известно, как поступить.

Когда девчонка меня не видит, достаю из бумажника фотографию. Со временем снимок истрепался, уголки замялись. Посмотрев, я заталкиваю его обратно. Интересно, дошли ли уже деньги, что я украл в О-Клэр? Поймет ли она, что это от меня? Должна. Что еще можно подумать, увидев около пяти сотен баксов в конверте без обратного адреса.

Я человек не сентиментальный, но мне необходимо быть уверенным, что с ней все в порядке.

Конечно, она не одна. По крайней мере, я пытаюсь в этом себя убедить. Раз в неделю заходит соседка, чтобы разобрать почту и проверить, как у нее дела. Тогда они и обнаружат деньги. Затем наступит воскресенье, следом пройдет еще одно, и они все поймут. Если, конечно, раньше не увидят мое лицо на экране. Я стараюсь убедить себя, что Валери поймет и все будет хорошо.

Мне почти удается в это поверить.

Ближе к вечеру того же дня мы выходим на улицу. Хочу пожарить на мангале рыбу на ужин. Угля у меня нет, и я прикидываю, чем еще можно разжечь огонь. Девчонка сидит на крыльце, завернувшись в принесенный из дома плед. Взгляд ее внимательно изучает землю вокруг дома. Все думает о своем чертовом коте. Два дня его уже не видно, вот она и волнуется. С каждым днем становится все холоднее. Скоро наступит такой мороз, что этой твари не выжить.

– Я так понимаю, ты не кассир в банке, – начинает она разговор.

– А ты как думаешь?

Она считает, что это означает «нет».

– И чем ты занимаешься? Ты работаешь?

– Работаю.

– Занимаешься чем-то незаконным?

– Я делаю все, чтобы выжить. Как и ты.

– Не думаю, – произносит она, растягивая слова.

– Это почему?

– Я работаю легально. Плачу налоги.

– С чего ты взяла, что я не плачу?

– А ты платишь?

– Я работаю. Легально. Плачу налоги. Мою полы в сортире риелторской конторы. Мою посуду. Грузчиком подрабатываю. Ты знаешь, сколько сейчас платят за такую работу? Минимум. А ты представляешь, что значит выжить на эти деньги? Я работаю в нескольких местах тринадцать – четырнадцать часов в день. Плачу аренду и еще покупаю продукты. А сколько работают такие, как ты, а? Восемь часов в день? И еще отпуск летом.

– Я работаю в летней школе.

Глупость какая-то. Зачем она это говорит? Она и сама понимает, до того как я успеваю бросить на нее многозначительный взгляд. Она не представляет, какая у меня жизнь. Ей никогда не понять.

Я поднимаю голову и смотрю на небо. Над нами проплывают темные облака. Скоро они принесут осадки, но уже не дождь, а снег. Она кутается в плед. Замерзла.

Она понимает, что я никогда ее не отпущу. От этого я только еще больше потеряю.

– Ты раньше нечто подобное делал?

– Что?

– Похищал людей? Приставив к голове дуло пистолета.

Кажется, это не совсем вопрос.

– Может, да. А может, нет.

– По виду не скажешь, что тебе такая работа в новинку.

Отворачиваюсь и смотрю на огонь. Решив, что решетка прогрелась, бросаю на нее рыбу.

– Никогда не доставлял проблемы тем, кому не надо.

Я и сам знаю, что вру.

Рыба готовится быстро. Сдвигаю ее в сторону, чтобы не сгорела.

– Все могло быть хуже, – говорю я ей. – Намного хуже.

Мы ужинаем на улице. Она садится прямо на пол на крыльце, прислонившись к деревянной балке. Предлагаю ей стул, но она отказывается. «Нет, спасибо». Вытягивает перед собой скрещенные ноги.

Ветер качает деревья. Мы оба поворачиваемся и смотрим, как он с легкостью треплет тяжелые ветки. Последние листочки не выдерживают натиска и слетают на землю. И в тот момент мы слышим осторожные шаги, шуршание пожухлой листвы. Первая моя мысль, что это кот, но я понимаю, что шаги слишком тяжелые для этой тощей твари. Мы обмениваемся взглядами, и я подношу палец к губам. Затем встаю, кладу руку на карман, где должен лежать пистолет.

Гейб. До

Я хотел поговорить с Деннетами еще до того, как у меня появились важные факты, но все получается не так, как я планировал. Я жую жирный итальянский сэндвич с говядиной, когда в участке появляется Ева Деннет и сообщает дежурному, что хочет меня видеть. Она приближается к моему столу, и я спешно пытаюсь вытереть стекающий по подбородку соус.

Она пришла сюда впервые и кажется здесь инородным телом, в отличие от пьянчуг, постоянно толкущихся в участке.

Улавливаю аромат ее духов задолго до того, как она подходит ближе. Она идет медленно, и каждый из моих коллег смотрит с ревностью, когда стук ее каблучков затихает у моего стола. Каждому здесь известно, что я работаю по делу Деннет, и все уже давно делают ставки на то, взлечу я вверх или рухну в пропасть. Я видел, как сержант передавал деньги, добавляя при этом, что хороший куш ему не помешает, когда нас с ним выгонят с работы.

– Здравствуйте, детектив.

– Миссис Деннет.

– От вас несколько дней не было вестей, – продолжает она, – я пришла спросить, появились ли новые факты?

У нее в руках зонт, капли с которого падают на покрытый линолеумом пол. Волосы ее перепутаны бушующим на улице яростным ветром. Погода сегодня отвратительная, холодно и ветрено. В такое время совсем не хочется выходить из дома.

– Вы могли позвонить.

– Я ездила по делам, – спешит ответить она, но я знаю, что это ложь.

Ни один человек сегодня не захочет оказаться на улице без необходимости. Этот день из тех, когда хочется не вылезать из пижамы и смотреть на диване телевизор.

Веду ее в комнату для допросов и предлагаю сесть. Это мрачное, плохо освещенное помещение с большим столом посредине и парой складных стульев. Она пристраивает зонтик на пол и ставит на колени сумку. Предлагаю ей снять плащ, но она отказывается. В таких помещениях всегда зябко, холод здесь особенный, он пробирает до самых костей.

Я сажусь напротив и кладу перед собой папку с делом Мии Деннет. Ева смотрит прямо на нее, а я не могу оторваться от ее нежно-голубых глаз. В них постепенно появляются слезы. Прошло уже немало дней, и я все чаще думаю о том, что будет, если мы никогда не найдем Мию. Мне очевидно, что миссис Деннет очень страдает; сила, дающая ей возможность ждать, слабеет с каждым прожитым часом. Глаза ее воспаленные, как у человека, не спавшего много ночей подряд. Невозможно представить, что будет с ней, если дочь никогда не вернется. Все дни и ночи я думаю только о Еве Деннет; представляю, как она бродит по огромному особняку, воображая, какие ужасные вещи могут происходить в данный момент с ее девочкой. У меня возникает острое желание защитить ее, избавить от необходимости отвечать на эти сжигающие душу вопросы, которые и без того заставляют ее просыпаться ночью: кто, где, зачем?

– Я собирался вам позвонить, – говорю я. – Хотел дождаться приятных новостей.

– Что-то случилось, – шепчет миссис Деннет, словно она знала об этом, и именно это чувство гнало ее из дома в полицейский участок. – Что-то ужасное. – Она перекладывает сумку на стол, открывает ее и достает носовой платок.

– Да, у меня есть для вас новости. Не волнуйтесь, ничего страшного. Правда, я еще не совсем понимаю, что это значит. – Если бы рядом был судья Деннет, он бы запретил мне задавать вопросы, не имеющие, по его мнению, отношения к делу. – Нам удалось выяснить, с кем Мия провела вечер в день ее исчезновения. Позвонила женщина, опознавшая человека на фотороботе. Мы провели обыск в его квартире и нашли вещи, принадлежащие Мии: ее сумочку и плащ.

Я кладу на стол несколько фотографий. Ева Деннет берет в руки снимок большой сумки на длинном ремне, из тех, которые обычно носят как сумку почтальона. Она лежит на полу, рядом с очками от солнца и кошельком. Миссис Деннет промокает платком глаза.

– Узнаете?

– Эту сумку купила ей я. Кто он? – произносит она на одном дыхании, не делая паузы между предложениями. Перебрав фотографии, выкладывает их в ряд на столе и кладет руки одну на другую.

– Колин Тэтчер. По отпечаткам пальцев из квартиры нам удалось точно установить личность мужчины. Теперь нам известно его настоящее имя, так как все остальные – на конвертах, названное при покупке сим-карты – вымышленные. Мы сравнили его снимки, сделанные во время предыдущих задержаний, с фотороботом и поняли, что попали в цель.

Я смотрю, как дрожат пальцы сидящей напротив миссис Деннет и как она, безуспешно, пытается успокоиться. Непроизвольно мои собственные ладони ложатся на ее ледяные руки, надеясь, что они хоть немного согреются. Это происходит прежде, чем она успевает переместить их на колени, стремясь скрыть ужас и страх.

– У нас есть запись камер наружного наблюдения. Колин и Мия входят в дом около одиннадцати вечера, а чуть позже выходят.

– Я хочу их видеть, – говорит Ева, к моему удивлению. Она реагирует решительно, а я привык к ее неуверенности и колебаниям.

– Не думаю, что это хорошая мысль. – Последнее, что нужно сейчас Еве Деннет, – видеть, как Колин Тэтчер выводит ее дочь из дома, уловить ужас в глазах Мии.

– Все так плохо, – заключает она.

– Не хочу, чтобы у вас сложилось ложное впечатление.

Вряд ли при виде уверенных движений Колина, оглядывающегося по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и страха в глазах девушки можно составить другое мнение. Мия плачет. По губам мужчины можно разобрать, что он ругается. Должно быть, в квартире что-то произошло. Впрочем, при взгляде на первые кадры может возникнуть лишь один вывод: двое любовников спешат уединиться.

– Она жива?

– Да.

– Кто он? Этот Колин…

– Колин Тэтчер. – Я переношу ладонь с рук миссис Деннет на папку с документами. Оттуда я достаю фотографию. – Он был арестован по ряду преступлений: мелкие кражи, незаконное проникновение в жилище, хранение марихуаны. Отбывал срок за рэкет. Согласно последним данным, числится пропавшим без вести и находится в розыске.

Появившийся в глазах ужас мне нечем объяснить. По роду службы я привык к словам рэкет и кража, но для Евы Деннет это скорее слова из сериала «Закон и порядок». Они ее пугают. Ей страшно, что человек, совершивший такие преступления, находится рядом с ее дочерью.

– Что ему надо от Мии?

Я и сам не раз задавался этим вопросом. Преступления не совершаются случайными людьми. Практика показывает, что большинство жертв знакомы с нападавшим.

– Не знаю, – признаюсь я. – Но обещаю вам все выяснить.

Колин. До

Девушка ставит тарелку на деревянный пол и встает рядом со мной. В этот момент из леса выходит женщина. Ей лет пятьдесят, брюнетка с короткой стрижкой, одета в джинсы, фланелевую рубашку и грубые походные ботинки. Она машет нам, будто мы знакомы, и от этого в мою голову закрадывается мысль: ловушка.

– О, слава богу! – восклицает она, ступая на нашу территорию, и останавливается.

Здесь никого не должно быть в это время. У меня возникает чувство, что меня схватили за горло. В руке у женщины бутылка воды, а вид такой, будто она без передышки прошла миль сто.

– Чем мы можем вам помочь? – спрашиваю я, прежде чем успеваю понять, что происходит и что делать.

Первой мыслью было выхватить пистолет и застрелить ее. Потом бросить тело в озеро и бежать. Но у меня больше нет пистолета, не знаю, где девчонка его прячет. Женщину можно связать и потом поискать оружие в доме. Мест для тайника немного: под матрасом, в ванной, в спальне, в какой-то щели между бревнами.

– У меня колесо спустило. Около полумили отсюда, на дороге, – объясняет женщина. – Ваш дом первый, который мне попался. Я столько шла… – Она замолкает и переводит дыхание. – Не возражаете, если я присяду? – Дождавшись кивка девушки, она опускается на ступени и начинает жадно пить из бутылки с видом человека, несколько дней бродившего по пустыне.

Я незаметно сжимаю ладонь девчонки с такой силой, что она тихо вскрикивает. Об ужине мы забываем. О нем напоминает женщина.

– Простите, что помешала, – кивая в сторону тарелок. – Хотела узнать, не поможете ли мне поменять колесо. Или, может, позвоните кому-то. Мой телефон здесь не ловит.

Она переводит взгляд с девушки на меня и вновь начинает извиняться, что прервала наш ужин.

Медленно перевожу взгляд на девушку. Вот и ее шанс. Она может все рассказать женщине, о том, что ее похитили и насильно держат в доме. Затаив дыхание я жду, что ситуация начнет выходить из-под контроля. Жду, что девчонка начнет действовать и они вместе попытаются от меня избавиться. Возможно, эта женщина пришла сюда специально. Она из полиции. Или от Далмара. Или одна из бдительных гражданок, которые смотрят телевизор и всегда вмешиваются не в свое дело.

– У нас нет телефона, – отвечаю я, вспомнив, как выкинул мобильный в мусорный бак в Джейнсвилле и перерезал провод стационарного телефона в доме. Единственное, что я могу сейчас сделать, – пригласить ее в дом, чтобы она увидела, как живут преступники в бегах. – Но я могу вам помочь, – неохотно говорю я.

– Неловко вас просить, – вступает женщина, но девушка ее перебивает.

– Я останусь здесь и помою посуду, – говорит она и наклоняется, чтобы взять тарелки.

Похоже, ничего не будет.

– Лучше пойдем с нами, – предлагаю я, и она начинает одеваться.

Конечно, она понимает, что я не могу ее здесь оставить. Женщина обещает мне помогать и умоляет не заставлять девушку куда-то ехать.

– Уже поздно, – говорит она, – и так холодно.

Нет, я не могу ее оставить. Стоит мне уехать, и она может сбежать. Представляю, как она, тяжело дыша, пробирается сквозь чащу, спеша уйти подальше от дома. Думаю, ей удастся преодолеть целую милю, прежде чем я поменяю колесо и вернусь. К тому времени уже стемнеет, и у меня не будет никаких шансов отыскать ее в лесу.

Женщина продолжает бормотать извинения за принесенные неудобства. Моим единственным желанием становится сжать руками ее горло, сдавить яремную вену, по которой с кровью в мозг поступает кислород. Может, это именно то, что мне следует сделать?

– Я помою посуду, – вступает девчонка, – чтобы потом этим не заниматься. – Она бросает на меня кокетливый взгляд, словно на вечер у нас есть другие, более приятные планы.

– Думаю, тебе лучше пойти с нами, – настойчиво, но спокойно повторяю я и кладу руку ей на плечо, словно не мыслю расставания даже на минуту.

– Романтический отпуск? – спрашивает женщина.

– Что-то в этом роде, – отвечаю я и поворачиваюсь к девчонке: – Ты с нами, – сурово шепчу я ей и добавляю, склонившись к самому уху: – Или тетка не уйдет отсюда живой.

На несколько секунд она замирает, затем приседает и ставит тарелки на место. Мы идем к машине и садимся – я с женщиной впереди, девчонка сзади. Прежде я собираю куски веревки и липкой ленты с сиденья, надеясь, что женщина их не заметила, и бросаю в бардачок.

– Куда? – спрашиваю я ее с улыбкой и захлопываю дверцу.

По дороге женщина сообщает нам, что она из южного Иллинойса, путешествует с подругами на байдарках в приграничных водах. Она показывает нам фотографию: четыре старушки сидят у костра и пьют вино. Мне становится легче – это не ловушка. Снимки тому доказательство. Она спускается по реке на байдарке.

Женщина продолжает рассказ: сообщает – будто мне есть до этого дело, – что решила задержаться на пару дней. Она недавно развелась и не спешит вернуться в пустой дом. «Недавно развелась», – думаю я. Дома ее никто не ждет. Ее не скоро объявят в розыск – пройдет несколько дней, даже недель. Мне хватит этого времени, чтобы уехать. Когда ее тело найдут, я буду уже очень далеко.

– И вот такая неудача, – сетует женщина. – Колесо спустило. Наверное, камень или гвоздь.

– Возможно, – кивает девчонка.

Я слушаю вполуха. Вскоре мы останавливаемся около малолитражки. Прежде чем выйти, внимательно оглядываю окружающую нас чащу. Я стараюсь разглядеть прячущихся за деревьями копов, направленные на нас винтовки или бинокли. Убедившись, что все спокойно, проверяю, действительно ли шина проколота. Так и есть. Если бы кто-то решил устроить мне ловушку, вряд ли стал бы так мудрить. И сейчас я уже лежал бы, уткнувшись лицом в землю, а полицейский застегивал бы наручники.

Женщины следят за каждым моим действием. Смотрят, как я достаю из багажника инструменты, подхожу к машине и начинаю откручивать гайки. Вскоре им это надоедает, и они заводят разговор о путешествиях по реке и лесах северной Миннесоты, а затем о красном вине и оленях, одного из которых женщина видела по дороге – величавого красавца, прогуливающегося меж деревьев. Я все время думаю, не могла ли она видеть нас по телевизору, но напоминаю себе, что она была вместе с подругами вдали от цивилизации. Они сплавлялись по реке, сидели у костра и пили вино, а не смотрели телевизор.

Даю девчонке фонарик и велю держать его. С каждой минутой становится все темнее, а на таких дорогах нет уличного освещения. Взглядом я даю ей понять, чтобы она и думать не могла о таких вещах, как пистолет, похищение и помощь. В таком случае я убью их обеих. Я вполне серьезен. Интересно, она это понимает?

Когда женщина спрашивает о нашем отдыхе, девчонка немеет.

– Давно вы здесь? – любопытствует женщина.

Девчонка молчит, и приходится вмешаться мне.

– Вторую неделю.

– А откуда вы?

– Из Грин-Бей.

– Да? А судя по номерам, вы из Иллинойса.

– Все никак не соберусь их поменять, – объясняю я, кляня себя за столь глупую оплошность.

– Значит, родом вы из Иллинойса?

– Верно, – киваю я, не уточняя, откуда именно.

– У меня кузина живет в Грин-Бей. Вернее, в Саамико.

В жизни не слышал об этом месте. Женщина продолжает болтать без умолку. Она рассказывает, что ее кузина работает директором школы.

Она похожа на обычную женщину ее возраста. Коротко стриженные волосы. Нервный смех, когда не клеится разговор. Ей неловко молчать, и она лихорадочно подыскивает новую тему.

– Болеете за «Пэкерс»? – обращается она ко мне, и я подтверждаю, что да, конечно.

Справляюсь с колесом на удивление быстро, опускаю машину и смотрю на женщину, прикидывая, стоит ли ее отпустить – вернувшись в город, она может сообщить в полицию – или шарахнуть ключом по голове и спрятать тело в лесу.

– Не передать, как я вам благодарна! – восклицает она, и я представляю, что и мою мать тоже кто-то мог убить и бросить в лесу на съедение медведям и волкам.

– Не за что.

На улице уже так темно, что я почти не вижу ее лица, а она не видит моего. Сжимая в руке ключ, я думаю о том, сколько потребуется нанести ударов, чтобы она умерла? Интересно, она станет сопротивляться или просто упадет на землю и испустит дух?

– Понятия не имею, что бы я делала, если бы не нашла вас. – Женщина делает шаг вперед и начинает трясти мою руку. – Кажется, я не спросила, как вас зовут.

Я приподнимаю ключ и чувствую, как трясется рука. Ключом убить ее проще, по крайней мере не надо прикасаться пальцами. Стараюсь не смотреть женщине в глаза. Один хороший удар, и все страхи останутся позади.

– Оуэн. – Сжимаю ее ледяную ладонь. – А это Хлоя.

Женщина с улыбкой сообщает, что она Бет. Не знаю, долго ли мы так стоим в темноте напротив друг друга и молчим. Взгляд мой блуждает по ящику с инструментами и натыкается на молоток. Может, все же лучше молотком?

Внезапно я ощущаю, что девчонка тянет меня за рукав:

– Нам пора.

По ее глазам я вижу, что она прочла мои мысли, все поняла по моему лицу, по тому, как я сжимаю ключ, готовясь к удару.

– Пошли, – повторяет она.

Бросаю ключ в ящик и пристраиваю его на заднее сиденье. Повернувшись, вижу, как женщина забирается в машину, заводит мотор и уезжает. Она двигается медленно, стараясь не задеть толстые деревья, стволы которых почти сливаются с темнотой.

Я опускаюсь на сиденье и хватаю ртом воздух. Потные руки вытираю о колени и запрокидываю голову, стараясь отдышаться.

Ева. После

Мы сидим в приемной: Джеймс, Мия и я. Мия зажата между нами, как кремовая прослойка в печенье «Орео». Мы молчим. Я смотрю на сложенные на коленях руки и скрещенные, вытянутые перед собой ноги, затем перевожу взгляд на одну из множества работ Нормана Роквелла – пожилой врач сжимает в руках стетоскоп и склоняется к маленькой девочке. Джеймс тоже вытянул ноги и листает журнал для родителей. Он нервно и громко дышит; прошу его прекратить и успокоиться. Мы ждем врача уже более тридцати минут. Интересно, Мии не кажется странным, что на обложке каждого журнала нарисован младенец?

Люди косятся на нее и шепчутся. Странно слышать ее имя из уст незнакомых людей. Глажу дочь по руке и прошу не волноваться; советую не обращать внимания, хотя мне и самой это дается с трудом. Джеймс спрашивает у девушки за стойкой, нельзя ли как-то все ускорить, и молодая женщина с яркими рыжими волосами и короткой стрижкой удаляется, чтобы это выяснить.

Мы скрыли от Мии истинную причину сегодняшнего визита к врачу. Мы стараемся вести себя естественно, объясняем ей, что слишком обеспокоены ее плохим самочувствием, поэтому папа предложил обратиться к русскому врачу с той непроизносимой фамилией, которые часто встречаются у русских.

Мия возражает, говорит, что у нее есть личный доктор, который много лет следит за ее здоровьем, но Джеймс качает головой и говорит, что Вахрукова лучше. Дочери и в голову не приходит, что она сидит в приемной врача-гинеколога.

Наконец медсестра произносит ее имя. Разумеется, Мия не реагирует, и Джеймсу приходится толкнуть ее локтем. Дочь откладывает журнал, а я смущенно спрашиваю, не хочет ли она, чтобы я пошла с ней.

– Если так надо, – пожимает плечом дочь.

Я жду, что Джеймс станет возражать, но он, к моему удивлению, молчит.

Медсестра смотрит на Мию так, словно пытается на глаз определить ее рост и вес. Она видит в ней прежде всего своего рода знаменитость, а не жертву преступника.

– Я видела вас по телевизору, – произносит она застенчиво, словно и сама не понимает, как эта фраза могла слететь с ее губ. – И в газетах о вас читала.

Ни я, ни Мия не представляем, как реагировать. Дочь видела вырезки из газет, которые я собирала все месяцы, пока ее не было. Я спрятала их, чтобы они не попались ей на глаза, но так получилось, что Мия обнаружила коробку, когда искала нитки и иголки, чтобы пришить оторвавшуюся от блузки пуговицу. Мия прочитала почти все, пока я не застала ее и не отобрала статьи. Мне было страшно, что она неправильно отреагирует. Мия прочитала о своем похищении, о том, что у полиции появился подозреваемый и что, когда прошло немало времени, ее многие считали мертвой.

Медсестра отправляет ее в ванную комнату и выдает емкость для анализа мочи. Через несколько минут я захожу в приемную и застаю там дочь, уже переодетую в медицинскую рубашку. Медсестра измеряет ей давление и пульс и сообщает, что доктор подойдет через минуту.

Доктор Вахрукова – мрачная женщина лет шестидесяти – появляется в кабинете как-то внезапно и сразу обращается к Мии:

– Когда была последняя менструация?

Мии вопрос кажется чрезвычайно странным.

– Я… я понятия не имею, – отвечает Мия, и врач кивает, видимо вспомнив об амнезии.

Она говорит о необходимости сделать трансвагинальное УЗИ, надевает на датчик презерватив и наносит гель. Без дальнейших объяснений она просит Мию положить ноги на опоры и вводит датчик. Мия морщится и спрашивает, какое это может иметь отношение к ее слабости и подавленному состоянию.

Ответа она не получает. Я мечтаю оказаться сейчас в приемной рядом с Джеймсом, но напоминаю себе, что должна быть около дочери. Отвернувшись, чтобы не следить за действиями врача и не видеть явное недовольство Мии, блуждаю взглядом по кабинету и думаю, что обязана была рассказать Мии о своих подозрениях. Я должна была объяснить, что вялость и тошнота по утрам может возникать не только по причине стресса. Мне казалось, она мне не поверит.

Смотровая комната кажется мне стерильной, как и сама врач. От царящего здесь холода способны вымереть все микробы. Возможно, это сделано намеренно. Руки Мии покрываются гусиной кожей. Неудивительно, ведь она почти голая, если не считать тонкой бумажной рубашки.

Люминесцентные лампы на потолке освещают каждый седой волосок на голове стареющей женщины. На лице нет и тени улыбки. Она очень похожа на русскую: высокие скулы, тонкий нос. Впрочем, говорит без акцента.

– Беременность, – произносит она таким тоном, словно это нечто естественное.

Колени мои трясутся, и я опускаюсь на стул, поставленный здесь, видимо специально для мужчин, которые вскоре станут отцами. Ну ведь точно не для меня.

– Сердце плода начинает биться через двадцать два дня после зачатия. Эмбрион еще крошечный, но вы сами можете его увидеть. Вот он. – Она поворачивает ко мне монитор и указывает пальцем на темную точку.

– Что? – спрашивает Мия.

– Сейчас попробую найти лучший ракурс, – говорит врач и вводит датчик еще глубже.

Мия вскрикивает, но врач просит ее лежать смирно.

Мия спрашивает, может ли это быть что-то другое, возможно, эту точку можно объяснить как-то по-другому. Я вижу, как она непроизвольно кладет руку на живот.

– Нет, никак иначе.

Доктор распечатывает несколько изображений. Черно-белый рисунок, похожий на работу абстракционистов.

– Вот, – указывает она пальцем в черную точку.

Этот снимок очень похож на первую фотографию самой Мии. Дрожащими руками открываю сумочку и достаю платок.

– Что это? – спрашивает Мия.

– Ребенок. Я распечатала снимок УЗИ.

Доктор велит Мии сесть ровно и стягивает резиновые перчатки, которые сразу же бросает в корзину. Дальнейшая ее речь кажется механической, будто она произносила ее тысячи раз: Мии следует приходить на осмотр каждые четыре недели до срока в тридцать две недели; затем каждые две недели, а потом еженедельно. Необходимо сделать анализ крови и амниоцентоз по желанию, также пробу на переносимость глюкозы и анализ на стрептококк. На двадцатой неделе можно будет узнать пол ребенка.

– Вас это интересует? – спрашивает доктор Вахрукова.

– Не знаю, – полушепотом отвечает Мия.

Затем врач предлагает задавать вопросы.

У Мии есть лишь один, но она не может его произнести. Голос пропал, и она несколько раз откашливается, чтобы обрести возможность говорить.

– Я беременна? – спрашивает Мия осипшим голосом.

Это мечта каждой девочки. Они начинают об этом думать, когда еще слишком малы, чтобы знать, как появляются дети. Они нянчат кукол, играют в дочки-матери и придумывают им имена. Когда Мия была маленькой, она давала куклам имена, которые струились, слетая с языка: Изабелла, Саманта, Саванна. Потом у нее наступил период, когда, по ее мнению, все имена должны были заканчиваться на «и»: Дженни, Дани, Лори. Ей даже в голову не приходило подумать об имени для мальчика.

– Да. Около пяти недель.

Но ведь все должно было произойти совсем не так.

Она кладет руку на живот, в надежде почувствовать сердцебиение или какое-то шевеление. Разумеется, еще слишком рано и она ничего не ощущает. Я вижу ее глаза, когда она поворачивается, она слушает мои всхлипывания и смотрит, как я вытираю слезы. Душа ее опустошена.

– Этого не может быть, – говорит она мне. – Я не могу быть беременна.

Доктор Вахрукова берет стул, садится рядом с Мией и поправляет ее рубашку.

– Вы ведь не помните, что с вами произошло? – говорит она мягко и осторожно.

Мия качает головой.

– Прошло уже много месяцев с тех пор, как я была с Джейсоном. – Она считает по пальцам. Сентябрь. Октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь. – Пять месяцев, – сообщает она.

Разумеется, мне понятно, что отец ребенка вовсе не Джейсон.

– У вас есть время подумать, как поступить. Возможны варианты. Передача приемным родителям или аборт, – произносит врач так быстро, словно не может удержать слова в себе.

Дав Мии несколько минут одеться, доктор отправляет за Джеймсом. Пока мы ждем, прошу дочь показать мне снимок УЗИ. Она протягивает мне его, повторяя снова и снова: «Этого не может быть…»

Держу в руках первую фотографию своего внука или внучки, плоть от плоти, кровь от крови, и начинаю плакать. Когда в кабинет входит Джеймс, мой плач превращается в стон. Я изо всех сил стараюсь сдержать слезы, но у меня попросту не получается. Выхватываю бумажное полотенце и вытираю глаза. Когда возвращается доктор, я уже не могу терпеть, слова сами рвутся из меня:

– Он изнасиловал тебя. Этот ублюдок тебя изнасиловал.

Мой крик не вызывает у Мии никаких эмоций.

Колин. До

Наступает зима, и температура в доме опускается градусов до пяти.

Зимы теплыми не бывают. Она лежит на кровати, натянув на себя всю одежду, которую смогла найти: двое спортивных штанов и отвратительная толстовка. Еще ей пришлось надеть две пары носков, она их терпеть не может, но без этого ноги замерзнут.

Она рассказывает, что никогда не любила носить носки, даже ребенком. Стаскивала их и бросала на пол у кроватки.

Правда, по ее словам, ей раньше никогда не было так холодно. Проснувшись, я сразу затапливаю печь и выпиваю одну за другой три чашки горячего кофе. Теперь я сижу за столом, расстелив перед собой истрепанную карту США. Я нашел ее в бардачке вместе с почти засохшей ручкой и теперь пытаюсь составить оптимальный маршрут, который выведет нас из этой дыры. Мысли ведут меня куда-нибудь в пустыню, например между Лас-Вегасом и Бейкером в Калифорнии. Туда, где тепло. Интересно, сможем ли мы добраться хотя бы до Гэри в Индиане, не попавшись на глаза ни одному патрулю? Прихожу к выводу, что надо бросить машину и найти новую, а потом молить Бога, чтобы об угоне никто не заявил. Или доехать на грузовом поезде. Если наше местонахождение установлено хотя бы приблизительно, район может быть оцеплен, особенно около Гэри, на случай, если я решу вернуться домой. Возможно, полицейские уже караулят меня у дома в Гэри и ждут, когда я совершу глупую попытку туда попасть.

Проклятие.

– Куда-то собрался? – спрашивает девчонка, глядя на карту.

– Хочешь кофе? – говорю я, вместо ответа.

В пустыне мы тоже долго не протянем. Нет, туда мы точно не поедем. Единственный шанс – скрыться за границей. На самолет у нас уже нет денег, но прежде надо принять решение, куда направиться: на север или на юг? В Канаду или Мексику? Конечно, чтобы покинуть страну, нужны паспорта. И в следующую секунду меня осеняет. Теперь я знаю, что делать.

– Нет, – качает она головой.

– Не пьешь кофе?

– Нет.

– Не любишь?

– Я не употребляю кофеин.

Она объясняет, что от него становится нервной и возбужденной. Не может спокойно сидеть на одном месте. Потом, когда действие проходит, на нее наваливается невероятная усталость. Чтобы нормально существовать, приходится выпивать еще чашку, и круг замыкается.

– Я отказалась от кофе, – продолжает она, – и начала испытывать страшные головные боли, они проходили только после бутылочки «Маунтин Дью».

Но я все равно наливаю ей чашку. Она обхватывает ее руками и наклоняется к самому краю. Пар поднимается к лицу, согревая. Она понимает, что этого не стоит делать, но все же подносит чашку к губам и пьет. Горячий напиток обжигает горло, тепло катится вниз и разливается по всему телу. Она морщится.

– Аккуратно, – предупреждаю я. – Горячо.

Мы сидим и от нечего делать разглядываем друг друга. Она говорит, что хотела бы нарисовать мой портрет, и я соглашаюсь. Все равно больше нечем заняться.

Откровенно говоря, мне это совершенно не нужно. Сначала все проходит гладко, но потом она требует, чтобы я сидел неподвижно, смотрел перед собой и улыбался.

– Все, – не выдерживаю я и встаю. – Надоело. – Еще не хватало, чтобы я полчаса сидел перед ней с дурацкой улыбкой на лице.

– Ладно, – соглашается она. – Можешь не улыбаться. Можешь даже не смотреть на меня. Просто сиди спокойно.

Она заставляет меня подойти к огню, подталкивает, прижимая холодные руки к моей груди. Затем просит сесть прямо на пол. Спиной я касаюсь печи и вскоре начинаю потеть от исходящего от нее жара.

Я думаю о том, когда последний раз она меня касалась. Это было, когда она пыталась меня раздеть. А я дотрагивался до нее, когда дал пощечину.

В комнате полумрак. Деревянные стены и потолок поглощают весь поступающий свет. От нечего делать пересчитываю, из скольких бревен состоит стена – их пятнадцать. Ни один луч солнца не пробивается сквозь маленькие окна.

Принимаюсь разглядывать девчонку. Не самое неприятное зрелище. В первый вечер нашего знакомства она показалась мне красивой. Она не сводила с меня голубых глаз, даже не подозревая, что я задумал и что собираюсь сделать.

Она сидит на полу, прислонившись к дивану, подогнув под себя ноги и пристроив альбом на колени. Достав карандаш, делает первые штрихи, а затем склоняет голову набок, отчего волосы беспорядочно рассыпаются на одном плече. Она внимательно смотрит, как рука выводит на листе мои черты.

Не знаю почему, но мне интересно, что за парень у нее был.

– Я заплатил ему, – признаюсь я. – Дал сто баксов, чтобы нашел себе другое занятие на вечер.

Он ни о чем не спросил и ничего не сказал. Просто взял деньги и исчез. Я не уточняю, что разговаривал с ним в сортире с пистолетом в руке.

Сто баксов нам сейчас очень бы пригодились.

– У него было много работы, – произносит она.

– Это он тебе сказал.

– Джейсон всегда работает допоздна.

– Это он так говорит.

– Это правда.

– Ну, может, иногда и работает.

– У него прекрасно складывается карьера.

– Ложь.

– Ладно, ты ему заплатил. И что?

– Почему ты пошла ко мне?

– Что?

– Почему ты в тот вечер пошла со мной?

Она молча сглатывает и опускает глаза. Делает вид, будто увлечена работой. Она так яростно начинает водить карандашом, что ее внутреннее состояние не вызывает сомнений.

– Такой сложный вопрос? – настаиваю я.

Она смотрит на меня. От напряжения на лбу выступает вена, на висках видны капельки пота, кажется, даже руки трясутся.

– Я много выпила.

– Да. И была пьяная.

– Да. Я была пьяная.

– И это единственная причина, по которой ты отправилась домой неизвестно к кому?

– Это единственная причина, по которой я могла куда-то пойти с таким, как ты.

Она застывает, и мне становится интересно, куда же она смотрит. Что у нее сейчас перед глазами? Вроде бы ей все равно, но это не так.

Снимаю толстовку и бросаю на пол рядом с собой. На мне только футболка и джинсы, без которых она меня никогда не видела. Девчонка продолжает чиркать что-то в альбоме. Должно быть, пытается изобразить демона, который сидит перед ней у огня.

В тот вечер она выпила не один бокал, но достаточно ясно мыслила, чтобы понимать, что делает. Конечно, она тогда не знала, кто я на самом деле.

Не знаю, как долго мы молчим. Мне кажется, я уже слышу мысли, что бродят у нее в голове. Она ненавидит и злится.

– А как насчет сигарет или травки? – наконец произношу я.

От слов она вздрагивает и с трудом переводит дыхание.

Она не отрывается от рисунка, пытается даже сделать вид, что не слушает меня. Нет, это не так.

– А ведь это была моя жизнь. Знаешь, когда первый раз пробуешь, понимаешь, что это вредно. Сигареты, например. Травку. Но убеждаешь себя, что все в порядке, ты все держишь под контролем. Попробуешь разок, и все. Просто ради интереса. И внезапно понимаешь, что все, ты попал – не можешь выбраться, как бы ни хотел. Дело не в том, что мне очень нужны были деньги, хотя и это тоже. Если бы отказался, меня бы грохнули. Или подставили по-крупному, и я бы гнил за решеткой. Порой жизнь не дает нам возможности ответить «нет».

Ее рука повисает в воздухе. Интересно, что она скажет. Какую-нибудь заумную фразу. Но я ошибаюсь. Она молчит. Вена постепенно исчезает, рука становится твердой. Взгляд становится добрее. Она смотрит прямо на меня и кивает.

Ева. После

Из коридора мне видно, как Джеймс заходит в комнату Мии. Его торопливые шаги хорошо слышны и заставляют ее проснуться. Распахнув полные ужаса глаза, она быстро садится в кровати. Сердце готово выскочить из груди от страха, такое впечатление, что она сейчас упадет в обморок. Нескольких минут ей хватает, чтобы прийти в себя, оглядеть знакомую обстановку: шкаф, в котором до сих пор хранится одежда времен учебы в школе, плакат с изображением Леонардо Ди Каприо, повешенный ею лет в четырнадцать, джутовый коврик. Наконец все встает на места, она понимает, где находится. Она дома. В безопасности. Уткнувшись лицом в ладони, начинает плакать.

– Одевайся, – говорит Джеймс. – Едем к мозгоправу.

Он выходит, и я врываюсь в спальню, чтобы помочь Мии собраться, подобрать подходящую одежду из шкафа. Я стараюсь успокоить ее, помочь ощутить себя дома, там, где с ней не случится ничего плохого.

– Тебя никто не обидит, – шепчу я, хотя и сама не очень в это верю.

Мия завтракает в машине. Жует тост, который я приготовила в дорогу. Она вертит его в руках, словно не знает, что делать, но я время от времени поворачиваюсь к ней и повторяю:

– Откуси еще кусочек.

Я благодарю доктора Родос за то, что она нашла для нас время утром. Джеймс берет ее под локоть и отводит в сторону для приватного разговора, а я помогаю Мии устроиться на кушетке. За спиной хлопает дверь, и я понимаю, что эти двое решили выйти и поговорить без свидетелей.

Сегодня доктор Родос будет говорить с Мией о ребенке. Мия отрицает само существование плода, кажется, я тоже. Впрочем, она едва произнесла и несколько слов на эту тему. Ребенок. Она задыхается, стоит мне или Джеймсу напомнить ей об этом. Мия уверена, что этого не может быть.

Думаю, ей будет полезно поговорить об этом с доктором Родос, все же она профессионал и незаинтересованное лицо. Она сможет понять, какие у Мии планы. Едва подумав об этом, представляю, как дочь спрашивает:

– Планы в связи с чем?

И доктор напоминает ей о беременности.

– Давай договоримся, Ева, – обращается ко мне Джеймс, когда Мия и доктор Родос скрываются в кабинете. – Полагаю, ты понимаешь, что Мии не нужен внебрачный ребенок, да еще от этого человека. Как можно скорее она должна сделать аборт. – Он задумывается, очевидно ведомый собственной логикой. – Людям мы скажем, что случился выкидыш. Стресс. Ребенок не выжил.

Я молчу. Не могу ничего сказать. Джеймс смотрит на портфель. Предстоящее переизбрание волнует его больше, чем судьба дочери и ее ребенка.

Пытаюсь убедить себя, что это правильно.

Я не понимаю, не лгу ли себе.

Так было не всегда. Джеймс не всегда отстранялся от семейных проблем.

Днем, когда в доме тихо – Джеймс уехал на работу, а Мия спит, – я предаюсь поиску теплых воспоминаний о муже и детях. Рассматриваю старые фотографии, где держу на руках завернутую в одеяльце сначала Грейс, а потом Мию, видео, на которых мои девочки еще совсем крошки, слушаю голос Джеймса, – совсем другого Джеймса – когда он поет им колыбельные. Вспоминаю, как мы праздновали их дни рождения и первый день в школе – особенные и очень важные в жизни моменты, которые Джеймс старался не пропускать. Мне удается раскопать фотографии, сделанные, когда Джеймс учил девочек ездить на велосипеде уже без поддерживающих колес, или плавать в большом бассейне в отеле, или показывал рыб в аквариуме.

Джеймс родился в богатой семье. Отец его был адвокатом, как и дед, и, кажется, прадед.

Честно говоря, я не знаю точно. Его брат Марти член палаты представителей, а Брайан лучший анестезиолог в городе.

Дочери Марти, Дженнифер и Элизабет, тоже адвокаты по делам корпоративной и интеллектуальной собственности, уважаемые люди. Брайану посчастливилось иметь сыновей. Троих: адвокат, дантист и невропатолог. Джеймсу необходимо им соответствовать. Он ни за что бы в этом не признался, но между братьями всегда шло соревнование: кто самый богатый, властный и могущественный из Деннетов.

Для Джеймса второе место всегда считалось проигрышем.

Сегодня днем я специально роюсь в коробках из-под обуви, чтобы доказать себе, что не ошиблась, это было, была открытая отцовская любовь. Но даже не ожидала, что найду рисунок пятилетней Мии, сделанный нетвердой детской рукой. На нем два человека – пониже и повыше – и надпись корявыми буквами: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ПАПОЧКА». Кажется, эти двое даже держатся за руки, рты их растянуты в слишком широких улыбках, а все свободное пространство на листе украшено приклеенными красными и розовыми сердечками.

Вечером я показываю рисунок Джеймсу. Он молча разглядывает его очень долго, наверное минуту или две, а потом уходит к себе в кабинет и прикрепляет его магнитом к шкафу с картотекой.

– Это для пользы самой же Мии, – доносится до меня голос из тишины. – Ей необходимо время, чтобы прийти в себя.

Интересно, в этом ли дело?

Мне хочется объяснить ему, что есть и другие способы. Например, отдать ребенка на воспитание бездетной семье. Мия могла бы сделать счастливыми отчаявшихся родителей. Однако Джеймс не приемлет подобного варианта. Для него существует слишком много «если»: а что, если родители передумают? Если, например, ребенок родится с патологией? Или если захочет найти родную мать, когда вырастет? Он этим опять испортит Мии жизнь. Аборт, по словам Джеймса, – быстро и просто. Чувство вины, которое будет мучить дочь всю оставшуюся жизнь, его не волнует.

Сеанс окончен. Мия выходит из кабинета врача, за ней появляется доктор Родос. Она кладет руки дочери на плечи и смотрит в глаза.

– Тебе не нужно принимать решение именно сегодня, – говорит она. – У тебя много времени.

По глазам Джеймса я вижу, что для него все уже решено.

Колин. До

Я опять не могу заснуть. Считаю овец, свиней, разных других тварей, но ничего не помогает. Я встаю и начинаю ходить по комнате. Каждая ночь становится для меня тяжелым временем. Я думаю о ней. Но сегодня мне особенно сложно. Календарь на часах сообщает, что сегодня день ее рождения. Я представляю, как она проводит его в доме совсем одна.

В темноте я не сразу понимаю, что уже не один в комнате.

– Ты до смерти меня напугала, – говорю я. Глаза еще не привыкли к темноте, и я с трудом различаю ее черты.

– Извини, – бормочет она. – Что делаешь?

Мама всегда ругала меня за то, что я громко топаю. Она говорила, что я могу разбудить мертвого.

Свет мы не включаем и в темноте сталкиваемся друг с другом. Никто не извиняется, мы лишь делаем шаг в разные стороны.

– Не могу заснуть, – говорю я. – Пытаюсь разобраться в своих мыслях.

– Каких?

Мне впервые нечего ей ответить. Я ничего не собираюсь ей рассказывать. Это не ее дело.

Неожиданно для себя я делаю именно это. В комнате темно, будто здесь никого и нет. Но главное не это. Основная причина тоже не в этом. Скорее в том, как она об этом спрашивает, как, сказав «Не важно», собирается уйти к себе. Звуки ее удаляющихся шагов порождают во мне желание все ей рассказать. Мне хочется, чтобы она осталась.

Я рассказываю, что отец ушел от нас, когда я был еще ребенком, но это, в сущности, ничего не меняло. Мы никогда по-настоящему не были семьей. Он пил. Торчал в барах и играл. Денег и без того не хватало, а он проматывал последние. Он был бабником и шулером. Говорю, что рано узнал, как жестока бывает жизнь, что такое, когда еды нет совсем, а из крана течет только холодная вода. Впрочем, моюсь ли я, никого не заботило. Тогда мне было года три. Может, четыре.

Рассказываю ей о характере отца. Когда я был ребенком, он меня не трогал. Брезговал, наверное. Но орал постоянно. А вот маму избивал. Иногда он где-то работал, но чаще сидел без дела. Как правило, его увольняли за прогулы. Или за то, что он приходил на работу пьяным и ругался с боссом.

Мама всегда работала. Ее никогда не было дома, потому что она до пяти утра была в магазине. Он закрывался в пять утра, и она шла домой, и к ней приставали мужчины, обзывали ее… Отец называл ее шлюхой. Так и говорил: «Ты никчемная шлюха».

Я рассказываю о том, что одежду мне покупали в магазинах подержанных вещей, а часто мы с мамой садились в ее развалюху, ездили по помойкам и собирали все, что еще могло пригодиться в хозяйстве. Нас часто выгоняли из квартиры. Тогда мы спали в машине. Нередко перед школой я забегал на заправку, чтобы умыться и почистить зубы. В конце концов дежурная меня приметила и сказала, что в следующий раз вызовет полицию.

В магазине мама получала двадцать долларов, и тогда мы покупали целую корзину продуктов: молоко, бананы, овсянку. На кассе всегда выяснялось, что сумма превышает двадцатку, хотя мы все внимательно подсчитывали. Тогда приходилось выбирать, что оставить – овсянку или бананы. Какие-то придурки сзади еще подгоняли. Как-то раз в очереди оказался какой-то тип из моей школы, и следующие две недели надо мной все смеялись, говорили, что у матери Тэтчера нет денег даже на бананы.

Я замолкаю. Молчит и она. Другая бы посочувствовала, что ли. Высказала бы сожаление, что в моей жизни все так сложилось, что мне было очень тяжело. Эта же не произносит ни слова. И не потому, что бесчувственная, просто она знает, что это не настоящее сострадание, что оно мне не нужно.

Я никогда никому не рассказывал об отце.

Никогда никому не рассказывал о маме. Но вот рассказал. Может, от скуки, не знаю. Мне больше нечего добавить. Но думаю я не о своей жизни, а о том, как просто было поделиться с этой девушкой самым сокровенным, о том, почему мне захотелось ей все рассказать. Слова будто сами рвались изнутри. Может, сейчас я смогу заснуть.

– Когда мне было пять или шесть, она стала трястись, – продолжаю я. – Сначала руки. На работе начались проблемы. Она роняла товар, рассыпала деньги. Работать больше не могла. Через год с трудом переставляла ноги, руками вообще не могла шевелить. Люди ее толкали, торопили. Она перестала улыбаться. Даже моргать. Она впала в депрессию. Работу пришлось бросить. Она была неуклюжей, все путала.

– Болезнь Паркинсона, – произносит девушка, и я киваю, хотя она не видит.

Голос звучит совсем рядом. Можно протянуть руку и прикоснуться к ней, но лица не различить. Не видно, есть ли сочувствие в ее голубых глазах.

– Да, так сказал врач. Я учился в школе, когда пришлось помогать маме одеваться. Она всегда потела, потому что не могла расстегнуть молнию на кофте. Потом она уже не могла без меня пописать. Не могла самостоятельно поесть. Даже имени своего не могла написать.

Она принимала лекарства, но у них у всех был побочный эффект. Тошнота. Бессонница. Кошмары по ночам. Она их бросила. В четырнадцать я пошел работать. Старался заработать как можно больше денег, но их всегда не хватало. В восемнадцать я бросил учебу и ушел из дома. Решил, что в городе больше заработаю. Я отправлял все маме, чтобы она могла оплачивать счета за лечение и нормально питаться. Она не была брошена на произвол судьбы, но достаточные суммы я не мог ей отправлять.

И вот однажды я мыл посуду в ресторане. Попросил у босса дать мне несколько дополнительных часов, сказал, что мне очень нужны деньги.

– Как и нам всем, – ответил тот.

Дела у него шли не очень, но он знал, где я могу получить кредит.

Я помолчал и рассказал ей всю историю до конца.

Гейб. До

Я разыскал одну женщину в Гэри: Кэтрин Тэтчер, мать Колина Тэтчера. Мы также нашли в ящике его кухни мобильный телефон, зарегистрированный на имя Стива Мосса – он же Колин Тэтчер, – и проверили все звонки. Их много, один номер он набирал почти каждый день. Номер пожилой женщины, проживающей в Гэри, штат Индиана.

Мое внимание привлекли три звонка, сделанные с мобильного в тот вечер, когда пропала Мия, и десять пропущенных вызовов с того же номера утром следующего дня. Собравшись вокруг аппарата, мы прослушиваем записи с его автоответчика. Какой-то парень хочет знать, куда подевалась девчонка, дочь этого чертова судьи, и почему Тэтчер не явился на встречу. Парень очень и очень расстроен. Он просто в бешенстве.

Таким образом, мне удается понять, что Колина Тэтчера наняли.

Но кто?

Пытаюсь разыскать владельца этого телефона. Он был приобретен в магазине в Гайд-парке, но хозяин – индус, знающий не больше трех слов по-английски, понятия не имеет, кому он был продан. Ему однозначно хорошо заплатили. Мне, как всегда, не везет.

Решаю лично встретиться с матерью Тэтчера. Сержант предлагает воспользоваться его связями и попросить кого-нибудь поговорить с женщиной, но я отказываюсь.

От Чикаго до Гэри не так уж и далеко. Мы привыкли считать это место жуткой дырой, потому что в основном там живут люди очень бедные. Как правило, афроамериканцы. Город – это заводы, стоящие на берегу озера Мичиган и выбрасывающие в воздух неприятный дым.

Сержант предлагает поехать вместе, но я отговариваю его и уезжаю один. Не стоит пугать женщину массовым появлением полицейских. Я ошибся только в том, что рассказал о своих планах миссис Деннет. Она не высказывает открыто желание присоединиться ко мне, но намекает довольно прозрачно. Кладу руку ей на плечо и обещаю, что она будет первой, кто узнает подробности.

Дорога занимает два часа. Расстояние всего-то пятьдесят с лишним миль, но скопление машин на трассе Ай-90 не позволяет мне двигаться быстрее тридцати миль в час. Я делаю глупость – покупаю по дороге кофе и проливаю немного на брюки. Останавливаюсь на заправке в Гэри и бегу замывать пятно, благодаря плотную ткань за то, что кипяток не добрался до тела.

Кэтрин Тэтчер живет в доме постройки пятидесятых годов, стоящем на отшибе. Газон не ухожен, кустарники давно не стрижены. Некоторые растения уже засохли.

Поднимаюсь по ступеням на крыльцо и стучу в дверь, отмечая, что здесь, кажется, все давно требует ремонта. Погода отвратительная, типичный ноябрьский день на Среднем Западе. Глупо, конечно, мерзнуть в сорок градусов, когда через пару месяцев мы будем мечтать о такой температуре.

Мне никто не открывает, и я снова стучу по деревянной доске, на которой на ржавом гвозде висит потрепанный венок. Дверь распахивается сама. «Черт, – проносится в голове. – Может, действительно стоило взять с собой сержанта?»

– Миссис Тэтчер, – произношу я, переступая порог, и выхватываю пистолет.

На цыпочках медленно прохожу в гостиную, настолько старомодную, что мне кажется, будто я оказался в доме своей бабушки: потертое ковровое покрытие, деревянные панели на стенах, выцветшие обои, кресло с порванной кожаной обивкой и диван в цветочек – все настолько разномастное, что просто диву даешься. С кухни доносятся приглушенные звуки, и мне становится немного легче. На всякий случай, чтобы не напугать пожилую даму, убираю пистолет. Тут взгляд мой падает на фотографию в рамке, стоящую на маленьком, двадцатисемидюймовом телевизоре. Передо мной ставшее знакомым лицо Колина Тэтчера и разодетой в пух и прах женщины, должно быть Кэтрин Тэтчер. Звук телевизора выключен, на экране мелькают кадры какой-то мыльной оперы.

– Миссис Тэтчер, – повторяю я и, не получив ответа, иду на доносящееся с кухни жужжание. На минуту задерживаюсь в дверях и наблюдаю, как стоящая ко мне спиной хозяйка дома пытается дрожащими руками открыть упаковку с готовым блюдом. Женщина выглядит настолько старой, что вполне может быть бабушкой Колина Тэтчера. На мгновение в голову закрадывается мысль, что мы ошиблись. На ней халат и пушистые домашние тапочки на босу ногу. Я стараюсь не думать о том, что под халатом, скорее всего, тоже ничего нет.

– Мэм, – обращаюсь к ней я и делаю несколько шагов.

Наконец она меня замечает и едва не подпрыгивает на месте от ужаса, что в ее доме кто-то есть. Спешу протянуть ей удостоверение, чтобы она не подумала, будто я пришел ее убить.

– Господи, – бормочет она, прижимая трясущиеся руки к груди. – Колин?

– Нет, мэм, – говорю я и подхожу ближе. – Позвольте? – протягиваю руку, снимаю крышку с контейнера и бросаю ее в мусорное ведро у двери. Передо мной ужин для детей: куриные наггетсы с кукурузой и шоколадный кекс.

Протягиваю руку, чтобы помочь ей не потерять равновесие, и, к моему удивлению, она принимает помощь. Медленно и осторожно делает шаг за шагом, чуть наклонившись вперед, лицо ее при этом ничего не выражает. Мне каждую секунду кажется, что она вот-вот упадет. Изо рта капает слюна.

– Меня зовут детектив Хоффман. Я полицейский из…

– Колин? – опять спрашивает женщина, на этот раз с мольбой в голосе.

– Миссис Тэтчер, прошу вас, присядьте. – Подвожу ее к стоящему в углу столу, и она опускается на сиденье. Ставлю перед ней ужин и отыскиваю в ящике вилку.

Руки ее так сильно трясутся, что она не может донести еду до рта. Кусок курицы она берет рукой и ощупывает пальцами.

Она стара, на вид лет семьдесят, впрочем, если передо мной мать Колина Тэтчера, ей должно быть пятьдесят с небольшим. Волосы седые, хотя, судя по фотографии в гостиной, она шатенка. Халат велик ей размера на два, должно быть, женщина сильно похудела. Замечаю на столешнице множество пузырьков с лекарствами, рядом пакет с гниющими фруктами.

Руки и ноги миссис Тэтчер покрыты синяками – напоминания о недавних падениях.

Я знаю эту болезнь, только вот не могу вспомнить название.

– Вы недавно видели Колина? – спрашиваю я.

Она говорит, что нет. Не помнит, когда он был здесь последний раз.

– Он часто приезжает?

– Каждую неделю. Он косит газон.

Смотрю в окно на покрытый увядшей листвой двор.

– Он о вас заботится? Косит траву, покупает продукты…

Женщина подтверждает, что все именно так. Еще раз обращаю внимание на гнилые фрукты, вокруг которых кишат мушки. Я позволяю себе открыть холодильник и морозильник, где нахожу упаковку замороженного гороха, пакет молока с истекшим сроком годности, две упаковки с готовой едой, крекеры и две банки с супом, которые миссис Тэтчер никогда не сможет сама открыть.

– Он выносит мусор? – интересуюсь я.

– Да.

– Давно он за вами ухаживает? Год? Два?

– Он был ребенком, когда я заболела. Его отец… – Голос ее срывается.

– Ушел, – заканчиваю я.

Она кивает.

– И сейчас Колин… живет с вами?

– Он приезжает.

– Но на этой неделе его не было.

– Нет.

– А на прошлой?

Она не помнит. В раковине посуды немного, но в мусорном ведре куча бумажных тарелок. Он приучил ее пользоваться одноразовой посудой. Разумеется, это проще, чем мыть ее после каждой еды.

– Он покупает продукты, убирает и…

– Да. Он все делает.

– Все сам. Но ведь его здесь давно не было. Не так ли, миссис Тэтчер?

Календарь на стене открыт на страничке «Сентябрь». Срок хранения молока закончился седьмого октября.

– Не возражаете, если я вынесу мусор?

– Да, ведро уже полное.

Откровенно говоря, мне тяжело на нее смотреть.

Достаю пакет из ведра, завязываю и иду к двери. Из пакета отвратительно пахнет. Спускаюсь со ступенек и бросаю пакет в багажник своей машины, чтобы разобраться с ним позже. Уверен, меня никто не видит. Попутно заглядываю в переполненный почтовый ящик и вытаскиваю все, что там накопилось. Краем глаза замечаю уведомление с просьбой забрать корреспонденцию из отделения. Почтальону просто некуда было ее складывать.

Вернувшись в дом, застаю миссис Тэтчер за борьбой с кукурузой. Это невозможно вынести. Человек не должен много работать, а потом есть готовые обеды. Сажусь на стул напротив и беру в руки вилку:

– Позвольте, я помогу.

Она колеблется несколько мгновений. Видит бог, лучше умереть молодым, чем дожить до того дня, когда кому-то придется кормить тебя с ложки.

– Где Колин? – спрашивает женщина.

Я беру еду вилкой осторожно, по нескольку зернышек.

– Не знаю, мэм. Боюсь, у него неприятности. Нам нужна ваша помощь. – Достаю фотографию Мии Деннет и показываю миссис Тэтчер. – Вы видели эту девушку?

Она закрывает глаза.

– По телевизору. Я видела ее по телевизору. Она… она, о боже… Колин. Ах, Колин. – Она начинает всхлипывать.

Пытаюсь успокоить ее, говорю, что пока ничего не известно, Мия Деннет может быть и не с Колином. Впрочем, это лишь слова. Я уверен, они вместе.

Повторяю, что мне нужна ее помощь, чтобы найти Колина. Нам надо выяснить, все ли в порядке с Мией, но женщина мне не верит.

Она мгновенно теряет интерес к еде. Кладет голову на стол, непрерывно повторяя имя сына.

– Миссис Тэтчер, прошу вас, ответьте, куда бы поехал Колин, если бы захотел спрятаться от всех?

– Колин.

– Можете ли вы назвать имена его родственников или друзей? К кому он мог обратиться в случае возникновения неприятностей? К отцу? У вас есть телефонная книга?

– Колин.

Господи, сколько можно. Так я ничего не добьюсь.

– Мэм, не возражаете, если я сам поищу? Мне необходимо убедиться, нет ли в доме чего-то, что поможет мне найти вашего сына.

Другая мать потребовала бы вызвать адвоката и предъявить ордер. Но не миссис Тэтчер. Она понимает, что произойдет, если Колин никогда не вернется домой. Извинившись, я оставляю ее рыдать у кухонного стола. Миновав столовую, ванную и главную спальню, оказываюсь в комнате семнадцатилетнего Колина Тэтчера. Плакат бейсбольного клуба «Уайт Сокс», школьные учебники, книги, так и не возвращенные в библиотеку. В шкафу еще сохранилась кое-какая одежда: футболка и двое рваных джинсов. На другой стене постеры звезд спорта 1980-х, вырезанный откуда-то портрет Синди Кроуфорд и приклеенный к шкафу так, чтобы не заметила мать. На кровати покрывало, вероятно связанное Кэтрин, когда ее руки были еще на такое способны. Вмятина в стене – след, оставленный Колином в приступе ярости. Еще одна фотография: маленький Колин, молодая красивая Кэтрин и мужчина, выше ее на голову, который позже их обоих бросит.

Поворачиваюсь, чтобы покинуть помещение, где от постельного белья все еще пахнет потом, в углу свалена в кучу грязная одежда и темно, потому что перегорела лампочка. Прохожу по дому и вижу фотографии Колина Тэтчера на разных этапах жизни. На мой взгляд, он почти не изменился. Просто пухлощекий малыш превратился сначала в футбольного фаната, а потом в разыскиваемого преступника. Одуванчики под стеклом; должно быть, он собрал их, когда был маленьким. Детский рисунок. Его? Трубка домашнего телефона на полу. Поднимаю и кладу на базу. Аккумулятор разряжен, потребуется не один час, чтобы его зарядить.

Напоминаю себе, что надо не забыть проверить звонки.

В гостиной пробегаю пальцами по клавишам запыленного пианино. Расстроено. Звук привлекает миссис Тэтчер, и она заходит в комнату, с трудом переставляя ноги. На подбородке зернышко кукурузы. Она едва не падает, и я чудом успеваю ее подхватить.

– Колин, – шепчет она.

Помогаю ей лечь на диван и подкладываю под голову подушку. Нахожу пульт от телевизора и включаю громкость. Бог знает, сколько времени он работал без звука.

На полке нахожу альбом с фотографиями, где Колин Тэтчер снят в каждый год своей жизни. Беру его и усаживаюсь в кожаное кресло. Бойскауты. Выступления в школе. Высохшие листья, собранные во время прогулок и сохраненные между этих страниц. Вырезки из газет. Список запланированного на Рождество. Открытка Кэтрин Тэтчер из Гранд-Марей, Миннесота, с пятнадцатицентовой маркой в уголке. Отправлено в 1989 году, на открытке лес и озеро. Фотографии старее этой открытки уже пожелтели и обтрепались.

Заставляю себя побыть с Кэтрин Тэтчер подольше. Ей приятно хоть кого-то видеть рядом. Впрочем, ей необходимо большее, то, чего я не могу ей дать. Приходит время прощаться, обещаю связаться с ней, но не нахожу в себе сил уйти. Что будет с этой женщиной? Еда у нее вскоре закончится. Не говоря уже о том, что в любую минуту она может упасть и получить сотрясение мозга.

– Мэм, я не могу оставить вас одну.

– Колин, – шепчет она сквозь слезы.

– Да. Я знаю. Колин о вас заботится. Но его здесь нет, а вы не можете жить одна. У вас есть родственники, миссис Тэтчер? Кому я могу позвонить?

Ее молчание я принимаю за отрицательный ответ.

Одновременно я задаюсь вопросом: если Колин заботился один о больной матери, что же заставило его бросить ее? Собираю вещи миссис Тэтчер из шкафа, складываю лекарства. В Гэри есть дом для инвалидов.

Объясняю женщине, что нам надо ехать.

– Пожалуйста, нет, – молит она, но я настойчиво веду ее к машине. – Прошу вас. Я не хочу. Нет.

Я накидываю ей на плечи пальто, на ногах по-прежнему пушистые тапочки. Она протестует, борется изо всех сил, но на самом деле затраченных усилий больше, чем полученный результат. Я легко могу с ней справиться. Я понимаю, ей тяжело покидать родной дом, но не могу оставить ее здесь одну.

На крыльце появляются соседи, выяснить, с чем связан шум на улице.

– Все в порядке. – Я предъявляю удостоверение.

Помогаю миссис Тэтчер занять место в машине и пристегиваю ремнем безопасности. Женщина плачет, заставляя меня ехать на предельной скорости. Через несколько минут все будет закончено.

Я еду и думаю о собственной матери.

Медбрат встречает меня на стоянке с инвалидным креслом и на руках переносит в него миссис Тэтчер. Провожаю его глазами и спешно уезжаю…

Через некоторое время, надев резиновые перчатки, перебираю мусор из дома Тэтчеров. Приходится просмотреть кучу барахла, прежде чем нахожу счет за газ за сентябрь – полагаю, газ в доме отключили – и счет из магазина от 29 сентября на сумму тридцать два доллара. На неделю достаточно. Выходит, Колин Тэтчер планировал приехать через неделю. Он вовсе не собирался скрываться.

Просматриваю почту. Счет, счет, счет и еще счет. Просроченное уведомление. Вот и все.

Вспоминаю открытку с изображением окруженного деревьями озера. Может, осень как раз самое подходящее время, чтобы наведаться в Гранд-Марей?

Колин. До

Рассказываю ей, что мою маму зовут Кэтрин, и показываю фотографию, которую всегда ношу в бумажнике. Она старая, сделана лет десять назад или больше. Она говорит, что у меня такие же глаза, как у мамы, взгляд серьезный и немного таинственный. Улыбка у мамы получилась вымученной, виден сломанный зуб с краю – это очень ее раздражало.

– Ты всегда улыбаешься, когда говоришь о ней.

У мамы темные, как и у меня, волосы. Прямые и жесткие. Говорю, что и у отца такие же. Почему мои вьются, остается загадкой. Видимо, сказались чьи-то гены. Понятия не имею, моих бабушек или дедушек.

Я не могу уехать домой по многим причинам, но одна из них, о которой я стараюсь не думать, – вероятность оказаться за решеткой. Впервые я нарушил закон, когда мне было двадцать три. Восемь лет назад. Я пытался жить честно. Пытался следовать правилам, но ничего не вышло. Я ограбил заправку и отправил каждый доллар маме, чтобы она могла заплатить за лекарства. Через несколько месяцев я сделал то же самое, чтобы иметь возможность оплатить услуги врача. Потом я прикинул, сколько доз мне надо продавать в день, чтобы получить столько денег, сколько мне нужно, и какое-то время мне все удавалось, пока меня не поймал один полицейский и не отправил на несколько месяцев за решетку. После освобождения я вновь какое-то время пытался соблюдать закон, но потом маме пришло уведомление о выселении из дома, и я, впав в отчаяние, вернулся к прошлому.

Не знаю, по какой причине мне сопутствовала удача, но удалось протянуть довольно долго и не попасться в руки копам. Иногда мне даже хотелось быть схваченным, тогда не пришлось бы больше прятаться, скрываться под вымышленными именами.

– Тогда… – произносит она и замолкает.

Мы идем по лесу. Погода довольно теплая для ноября. Она надела мою куртку, но все равно зябко ежится и прячет руки в карманы. Капюшон натянут на самые глаза. Я не слежу за временем и не знаю, долго ли мы так идем, замечаю лишь, что дом давно скрылся из вида. Мы переступаем через поваленные деревья, откидываем в сторону мешающие пройти коряги и ветки, поднимаемся на холмики и едва не скатываемся в овраги. Останавливаясь, мы опираемся на тсугу или другое оказавшееся рядом дерево, чтобы перевести дыхание.

– Тогда тебя зовут не Оуэн, – заканчивает она, отдышавшись.

– Нет.

– И ты не из Толедо.

– Нет.

Но я не признаюсь, откуда родом и каково мое настоящее имя.

Рассказываю, что отец привозил меня однажды по Гэнфлинт-Треил сюда, в Миннесоту, что дом принадлежал его семье с тех времен, о которых уже никто не помнит. Потом он встретил женщину.

– Не понимаю, что она нашла в этом ублюдке. Долго такие отношения не могут продлиться.

Мы не виделись много лет, и я сделал все, чтобы забыть о нем.

В какой-то день он неожиданно пригласил меня вместе проехаться из Гэри, где у него был дом, в Миннесоту. Это было задолго до того, как он переехал в Уинону и устроился работать уборщиком дорог. Мне совсем не хотелось ехать, но мама сказала, что я должен согласиться. По наивности она полагала, что отец решил наладить со мной отношения, но ошиблась. Он тогда запланировал грандиозное путешествие: та женщина, ее ребенок и я. Он хотел произвести на нее впечатление, даже пообещал купить мне велосипед, если я буду паинькой. Я старался вообще не открывать рот, но велосипеда так и не получил.

Признаюсь ей, что с тех пор с отцом я не разговаривал, хотя следил за его жизнью. Так, на всякий случай.

Она удивляется, как я так ловко маневрирую между деревьями. Отвечаю, что это врожденное. Я легко ориентируюсь в лесу, определяю, где север, где юг. Кроме того, мне помогли навыки бойскаута. В детстве я много времени проводил в лесу – мне было все равно куда идти, лишь бы спрятаться от постоянно скандалящих родителей.

Она идет со мной в ногу и не отстает. Кажется, даже не устала.

Откуда девушка, выросшая в городе, знает названия всех деревьев? Она показывает мне, где пихта, а где сосна, будто мы на уроке биологии. Знает, что желуди растут на дубах, а эти дурацкие маленькие «вертолетики» падают с кленов.

Она неосознанно пытается меня учить. Она объясняет, что эти «вертолетики» называются крылатки, а на ветку сел кардинал-самец. Возмущается, когда я говорю, что для меня все птицы одинаковые: кардиналы, утки, павлины. Никогда не видел между ними разницы. Она реагирует так, будто ее никогда в жизни никто сильнее не оскорблял.

Говорит, что ей всегда было сложно выразить, какие чувства вызывает в ней отец. Потом добавляет, что мне ее не понять, потому что отец никогда не бил ее и не заставлял мерзнуть. Ей никогда не приходилось ложиться спать голодной.

У нее есть ученик по имени Ромэн – темнокожий парень, который большую часть ночей провел на улице в северной части города. Он сам решил посещать школу, хотя его никто не заставлял. Теперь ему восемнадцать, и он собирается учиться и дальше, потому что диплом об окончании только средней школы его не устраивает. Все дни он проводит на занятиях в школе, вечерами метет улицы, а потом просит милостыню под мостом метро. Она рассказывает, что добровольно работала волонтером в приюте, чтобы понять, как живут эти люди.

– Помню, как я два часа вытаскивала заплесневелый сыр из готовых сэндвичей, чтобы люди могли их съесть.

Может, она и не такая испорченная эгоистка, какой я ее представлял.

Я знаю, как смотрят подобные ей люди: они будто ничего не видят вокруг. В голосе их всегда слышится презрение к окружающим. Мне знакомо это чувство, будто тебя предали люди, которые могли подарить тебе целый мир, а пожалели показать даже крошечную его часть. Может, мы с ней не такие и разные…

Гейб. До

Проверяю все звонки на телефон Кэтрин Тэтчер. Ни одного подозрительного номера. С сыном она последний раз разговаривала в конце сентября, когда он звонил ей с мобильного телефона, зарегистрированного на Стива Мосса. Остальные звонки из телемагазинов, коллекторских агентств и напоминания о визите к врачу, к которому она никогда не ходила.

Звоню в дом для инвалидов в Гэри. Администратор интересуется, не родственник ли я, и я отвечаю, что нет. Слышу, как на заднем плане истошно кричит какой-то старик, и стараюсь не думать, какие чувства вызывает этот крик у миссис Тэтчер. Разумеется, это ее шокирует, но тут же напоминаю, что там ее по крайней мере накормят, помоют и дадут лекарства.

Кроме того, я ведь не ее сын. Заботиться о ней не моя задача. И все же не могу выкинуть из головы тревожные мысли, перед глазами застыл образ моей мамы, одиноко сидящей на кровати у грязного окна в старом халате и слушающей рвущие душу крики. Безнадежность, одиночество и равнодушие медсестер, не желающих хорошо работать за низкую зарплату. Единственное, чего остается ждать при такой жизни – это дня смерти.

В вечерних новостях по настоянию судьи повторяли репортаж о Мии Деннет, но результатов пока нет. Я сделал запрос в отдел транспортных средств и узнал, что на Колина Тэтчера, Стива Мосса или Кэтрин Тэтчер ничего зарегистрировано не было. Мы связались со всеми знакомыми Колина Тэтчера, кого смогли найти. Друзей у него почти не было, лишь парочка школьных приятелей, с которыми он не встречался уже много лет. В Чикаго живет его бывшая подружка, хотя я почти уверен, что он платил ей за секс. Она не сказала о нем ничего хорошего. Некоторые из его школьных учительниц сказали, что он из тех ребят, которым не повезло в жизни. Другие тоже говорили, что Колин из породы вечных неудачников. Соседи миссис Тэтчер показали, что сын часто приезжает к ней, подстригает газон и выносит мусор. Подумаешь, велика помощь. Что происходило в доме, соседи не знали. Правда, они сообщили, что у него красная машина. Какая машина? Марка? Модель? Этого никто не знал. Ничего определенного. Разумеется, на номер никто даже не взглянул.

Время от времени я вспоминаю об открытке из Гранд-Марей. Решаю узнать больше о городе из Интернета, а потом заказываю некоторые брошюры. Миля за милей исследую трассу Чикаго – Гранд-Марей онлайн, сам не представляя, что хочу найти.

Я в тупике. Остается только ждать.

Колин. До

На мое счастье, девушка еще спит, когда я слышу тихое царапанье в дверь. Подпрыгиваю на продавленном диване и вспоминаю, что у меня нет пистолета. За окном только начинает светать, солнце, должно быть, еще не показалось над горизонтом. Одергиваю занавеску и выглядываю в окно, но никого не вижу. Черт возьми, что происходит? Открываю дверь и вижу, что этот чертов кот притащил нам дохлую мышь. Его ведь не было видно несколько дней. Выглядит он ужасно, почти так же плохо, как его потрепанная добыча. Наклоняюсь и беру его на руки. С мышью разберемся потом.

В данный момент забота об этом животном для меня единственная возможность искупить грехи. Конечно, если бы я верил в эту чушь. Шкафы в кухне пусты, еды никакой не осталось. Если я в скором времени не съезжу в магазин, нам придется голодать.

Решаю не ждать, пока девушка проснется. Иду в ванную, бросая на ходу:

– Поеду в город.

Звук моего голоса заставляет ее сесть в кровати. Она ничего не может понять спросонок и трет руками глаза.

– Который час?

Я не обращаю на вопрос внимания.

– Он поедет со мной.

Кот громко мяучит, но я пытаюсь его удержать. Девушка вскакивает и тянет к нему руки, а эта тварь впивается когтями мне в кожу.

– Как же ты…

– Если будешь здесь, когда я вернусь, то его не убью.

Сказав это, я ухожу.

Гоню в город, превышая отметку семьдесят пять миль. Готов поклясться, что девчонка не совершит какую-то глупость, но не могу избавиться от мысли, что по возвращении в доме меня будет ждать полиция.

По дороге в Гранд-Марей я проезжаю несколько супермаркетов. Пытаюсь не светиться, поэтому никогда не бываю в одном месте дважды. Не надо, чтобы кто-то меня узнал.

Кроме того, сейчас меня интересует не только еда.

Я знаю парня, у которого можно купить поддельные документы. Останавливаюсь у таксофона на тротуаре и достаю из кармана пару монет. Господи, надеюсь, я все делаю правильно. В сериалах говорят, что определить звонившего можно через три минуты. Оператор может сделать это в ту же секунду, когда произошло соединение. Мне стоит только набрать номер. Дэн может сообщить копам, что я с ним связался, и уже завтра они все оцепят, чтобы поймать меня.

Выходит, у меня один путь – сделать все, чтобы перезимовать в доме. А что дальше? Даже если мы доживем до весны, потом нам негде будет укрыться.

Выхожу из машины и набираю номер.

Когда я подхожу к дому, девчонка сбегает с крыльца, чтобы вырвать из моих рук этого чертова кота.

Она кричит, что я должен был его оставить, ругает, что я жестоко обращаюсь с животным.

– Откуда мне знать, как с ними обращаться?

Выгружаю бумажные пакеты с едой. Их целая дюжина, каждый доверху наполнен консервными банками. «На этом все, – говорю я себе. – Это последняя поездка в город». Пока паспорта не будут готовы, мы питаемся готовым супом, запеченными бобами и тушеными томатами. И еще тем, что я смогу выудить из затянутого льдом озера.

Она берет меня за руку и заставляет взглянуть на нее. Движения ее осторожные.

– Я бы не сбежала, – говорит она.

Отвожу взгляд и отвечаю:

– Я не мог рисковать.

Не медля, прохожу в дом, оставив ее с котом на улице.

Девчонка пытается убедить меня взять животное в дом. С каждым днем становится все холоднее. Зимой в сарае он погибнет.

– Ни за что, – отрезаю я.

– Нет, он останется, – резко заявляет она.

Что-то изменилось.

Рассказываю ей, что в детстве работал вместе с дядей. Вспоминаю прошлое с некоторой неохотой, но человек не может постоянно молчать. Я начал работать на брата матери в четырнадцать. Благодаря этому пузатому увальню я вскоре научился делать все ремонтные работы по дому и стал получать девяносто процентов прибыли. В нашей семье никто не ходил в колледж. Никто. Может, только кто-либо из дальних родственников, но из них я никого не знаю. Все остальные были простыми рабочими. Большинство населения Гэри трудится на металлургических предприятиях. Я вырос в мире, где, будучи белым, оказывался в меньшинстве, где почти четверть населения живет за чертой бедности.

– Разница между мной и тобой, – говорю я ей, – в том, что у меня не было ничего. И я ни на что не надеялся. Знал, что все равно ничего не получу.

– Но ты наверняка мечтал чего-то добиться?

– Я мечтал сохранить статус-кво. Мечтал не оказаться ниже того уровня, на котором жил. Но мне не удалось.

Мой дядя, Луис, научил меня устанавливать смесители и водонагреватели. А еще красить мебель в спальне, доставать зубную щетку из унитаза, стричь газон, чинить дверь гаража и менять замок, на тот случай, если хозяйка выгонит своего бывшего. Луис брал двадцать долларов в час. В конце дня он отправлял меня домой с тридцаткой в руках. Я понимал, он меня обманывает, поэтому к шестнадцати годам работал уже один. Однако такая работа не давала стабильности, а мне нужно было дело, приносящее регулярный доход. Уровень безработицы в Гэри очень высок.

Она спрашивает, как часто я навещаю мать. Вопрос меня нервирует, но я сдерживаюсь.

– Значит, ты за нее переживаешь, – не унимается девчонка.

– Сейчас я здесь и ничем не могу ей помочь.

И тут ее осеняет:

– Деньги. Те пять тысяч ты собирался…

Вздыхаю и признаюсь, что думал потратить их на маму. Она уже давно отказывается пить лекарства, как бы я ее ни заставлял. Говорит, что забывает. На самом деле проблема в том, что она боится побочных эффектов. Я обещал ей, что буду приезжать в Гэри каждое воскресенье. Заполнять дозатор с таблетками, покупать продукты и убирать в доме. Но маме этого не хватало. Ей был необходим человек, способный ухаживать за ней постоянно. Постоянно находиться рядом, а не приезжать по воскресеньям.

– Дом для инвалидов, – говорит она.

Это я и планировал сделать, пять тысяч были необходимы, чтобы все устроить. Теперь у меня нет денег. И все потому, что, повинуясь внезапному порыву, я решил спасти девушку, разрушив одновременно свою жизнь и мамину.

Откровенно говоря, я понимаю, почему так поступил. И дело тут совсем не в девушке. Если бы мама узнала, что я причастен к похищению дочери судьи – ей это стало бы известно, как только новость разлетелась по всем каналам, – она бы умерла, мой поступок убил бы ее. Пять штук не имели бы значения. Мама была бы мертва. А если нет, то мечтала бы об этом. Она растила меня не для того, чтобы я стал таким.

До того как девушка оказалась в моей машине, я не думал ни о чем подобном. Значок доллара затмил для меня реальность: образ плачущей девушки, парней Далмара, пытающихся запихнуть ее в автомобиль, тридцать лет тюремного заключения. Мама в любом случае не дожила бы до моего освобождения. Кому бы принес пользу мой поступок?

Встаю и начинаю ходить по комнате. Кажется, я схожу с ума. И причина не в девушке, а во мне самом.

– Что нужно быть за человеком, чтобы поместить мать в дом для инвалидов лишь потому, что тебе надоело за ней ухаживать?

Пожалуй, я впервые даю волю чувствам. Я стою, прислонившись лбом к стене, стараясь сдержать нарастающую головную боль. С трудом поворачиваюсь и смотрю ей в глаза.

– Серьезно, что нужно быть за человеком, чтобы поместить мать в дом для инвалидов лишь потому, что тебе надоело за ней ухаживать?

– Выбор у тебя небольшой.

– Но он есть.

Она стоит, прислонившись к входной двери, и смотрит сквозь сетку на падающие снежинки. Чертов кот крутится у ее ног и просит разрешения выйти из дома. Она не пускает. Сегодня вечером очень холодно.

– И ты сможешь что-то сделать?

Я признаюсь, что иногда, приезжая к маме в воскресенье, удивляюсь, что она еще жива. Она ничего не ест. Вся еда, которую я оставляю для нее в морозильной камере, остается на месте. Порой дверь не заперта. Иногда включена плита. Я предлагал ей переехать ко мне, но она отказывается. Говорит, это ее дом. Ей не хочется уезжать из Гэри. Она прожила там всю жизнь. Выросла в этом городе.

– Конечно, есть соседи, – продолжаю я. – Одна пожилая дама приходит к ней раз в неделю, чтобы проверить, достаточно ли осталось продуктов. Ей семьдесят пять, но она чувствует себя лучше, чем мама. Однако у каждого своя жизнь. Я не могу просить их заботиться о чужой им женщине.

У меня есть тетя, Валери. Она живет неподалеку, в Гриффите. Иногда она помогает. Думаю, ей теперь известно, что со мной случилось. Наверняка слышала от соседей или видела мою фотографию по телевизору. Надеюсь, она понимает, что мама осталась одна, и постарается как-то ей помочь.

Мама не знала, что я планирую поместить ее в дом инвалидов. Ей бы это не понравилось. Но ничего лучше я не могу для нее сделать. Это своего рода компромисс.

Конечно, не лучший. Дом инвалидов дерьмовое место. Никому не пожелаешь там оказаться. Но другого я не в состоянии предложить.

Беру с кресла куртку. Как же мне плохо. Я не смог позаботиться о собственной матери. Надеваю ботинки и прохожу к двери, даже не взглянув на девчонку, хотя едва не сбиваю ее с ног.

Она кладет руку мне на плечо.

– Идет снег, – говорит она.

Я рывком сбрасываю ее руку.

– Мало кому захочется погулять в такую погоду.

– Плевать.

Она берет на руки кота, чтобы тот не убежал.

– Воздухом хочу подышать, – бросаю я и выхожу, хлопнув дверью.

Ева. До

Сразу после Дня благодарения читаю о том, как одна женщина закрыла в микроволновке свою трехмесячную дочь, а другая перерезала горло дочери трех лет от роду. Как несправедлива жизнь. Почему Бог дал этим горе-матерям детей, а моего ребенка забрал? Неужели я хуже их?

Погода на праздник выдалась по-весеннему солнечной и теплой.

Пятница, суббота и воскресенье были почти такими же, хотя, когда мы уже доедали картофельное пюре, за окном появились признаки типично чикагской зимы. Метеорологи за несколько дней предупреждали нас о приближении метели, которая разразилась в четверг вечером. В магазинах почти не осталось воды в бутылках – люди готовились к предстоящему урагану; бог мой, можно подумать, это не зима, а атомная война.

Решаю воспользоваться теплой погодой и украсить дом. Настроение у меня далеко не праздничное, но все же я не отказываюсь от задуманного, в большей степени чтобы разогнать тоску и заполонившие голову мрачные мысли. И разумеется, без всякой надежды, что это как-то отвлечет Джеймса или меня саму. Я думаю, что Мия может вернуться именно к Рождеству и будет рада увидеть и елку, и светящиеся гирлянды, и знакомый с детства изрядно потрепанный чулок с вышитым ангелом. Раздается звонок в дверь, и я по привычке срываюсь с места с одной пульсирующей мыслью в голове: Мия?

В спешке перешагиваю через гирлянду, которую в тот момент проверяю и распутываю. Никогда не понимала, откуда появляются узлы на гирлянде, месяцами лежащей в коробке на чердаке. И все же каждый год мне приходится сталкиваться с этой проблемой, неизбежной, как зима в Чикаго. Из колонок доносятся звуки песни «Колядка колокольчиков», а я все еще сижу в пижаме – шелковой рубашке и свободных штанах, затягивающихся шнуром на талии. На часах десять утра, и в моем понимании пижама вполне подходящая одежда для этого времени, тем более что на столе стоит кружка с кофе, хотя молоко в ней уже скоро скиснет. В доме предпраздничный беспорядок: везде разбросаны красные и зеленые пластиковые коробки для хранения, крышки от которых я сложила в одном месте, чтобы не мешались под ногами; ветки искусственной елки, которую мы с Джеймсом наряжаем каждый год со времен, когда он еще учился в университете и мы снимали квартиру в Эванстоне. Теперь она разобрана на несколько фрагментов, разбросанных по всей гостиной. Оглядываю ящики с украшениями, которые мы собирали на протяжении многих лет. Здесь и детские игрушки, подаренные на первое Рождество, и леденцы в форме трости, и поделки, которым обычно не находится места на елке, и они вынуждены годами пылиться в коробках. Я всегда считала, что наша рождественская елка должна быть самой нарядной и красивой, чтобы все гости ею любовались. Мне отвратительны нелепые украшения, все эти снеговики и старинные безделушки, которые часто можно увидеть во многих домах под Рождество. В этом году, клянусь, я впервые вешаю на елку все поделки моих девочек.

Вижу в окне профиль детектива Хоффмана. Открываю дверь, и первым меня приветствует порыв холодного воздуха.

– Доброе утро, миссис Деннет, – говорит он, переступая порог, не дождавшись моего приглашения.

– Доброе утро, детектив. – Рукой стараюсь пригладить растрепавшиеся волосы.

Он оглядывается.

– Вижу, вы решили украсить дом.

– Пытаюсь. Распутываю гирлянду.

Усмехнувшись, он скидывает куртку и бросает ее на пол рядом с ботинками.

– Знаете, в этом деле я стал настоящим профессионалом. Вы не против? – спрашивает он и протягивает руку к проводам.

Говорю, что буду рада его помощи. Как приятно, что кто-то закончит за меня столь надоедливое дело.

Предлагаю детективу кофе, зная, что он не откажется, как не отказывается никогда, и будет пить его с большим количеством сахара и молока. Беру свою кружку и готовлю себе свежий. Когда я возвращаюсь в гостиную, держа в каждой руке по кружке, он стоит на коленях и распутывает узлы кончиками пальцев. Ставлю кофе на подставки на столике и усаживаюсь рядом, чтобы ему помочь. Он, несомненно, пришел поговорить о Мии, но неожиданно спрашивает о каком-то городе в Миннесоте, интересуется, бывала ли я там.

– Никогда. Почему вы спрашиваете?

– Из любопытства. – И добавляет, что видел несколько фотографий, и они ему понравились. Портовый город в сорока милях от канадской границы.

– Это имеет отношение к Мии? – Он пытается уйти от ответа, но я настаиваю: – Что случилось?

– Просто догадка. Точно ничего не известно, – признается он. – Но я этим занимаюсь. – Перехватив мой умоляющий взгляд, он добавляет: – Вы все узнаете первой.

– Хорошо, – соглашаюсь я со вздохом. Я давно поняла, что детектив Хоффман – единственный человек, кого поиски моей дочери волнуют не меньше, чем меня.

Прошло почти два месяца с того момента, как детектив появился в моем доме. С тех пор он заходит почти ежедневно, например для того, чтобы получить ответ на какой-то вопрос о Мии, проверить, верны ли его мысли на ее счет. Он терпеть не может мое обращение к нему «детектив», а я ненавижу его «миссис Деннет». И все же мы неделя за неделей продолжаем придерживаться этого официального стиля общения, хотя после стольких часов разговоров о личной жизни Мии мы уже давно могли бы перейти на «ты». Он мастер говорить ни о чем и ходить вокруг да около. Джеймс до сих пор считает его идиотом. Мне же он кажется очень милым.

Оторвавшись от гирлянды, Хоффман берет кружку с кофе.

– Говорят, эта зима будет снежной. – Детектив стремится сменить тему, но я все еще думаю об этом городе. Гранд-Марей.

– Обещали слой снега в фут, может, и больше, – поддерживаю я беседу.

– Хорошо бы.

– Да. Но такого никогда не бывает. Может, это благословение Господа. Перед праздником приходится столько ездить, что, может, хорошо, что нет снега.

– Уверен, что вы позаботились о подарках задолго до Рождества.

– Вы так считаете? – спрашиваю я, удивленная его предположением. – Кстати, у меня не такая большая семья. Подарки я покупаю только Джеймсу, Грейс и… Мии.

Детектив выдерживает паузу, словно отдавая дань уважения дочери. Возможно, ему неловко, но за последние несколько месяцев подобное случалось часто, каждый раз, когда в разговоре упоминается имя Мии.

– Не замечал в вас склонность к прокрастинации, – неожиданно произносит он.

У меня невольно вырывается смех.

– Слишком много свободного времени. – Это действительно так. Джеймс все дни проводит на работе, чем же мне еще заняться, кроме покупки подарков к празднику?

– Вы всегда были домохозяйкой? – спрашивает Хоффман, выпрямляясь и расправляя плечи, отчего кажется, что ему неудобно сидеть.

Мне остается только удивляться, как мы от темы рождественских украшений подошли к этому вопросу. Я ненавижу слово «домохозяйка». Оно кажется мне анахронизмом, употребляемым еще в 1950-х годах. В наши дни слово приобрело негативный оттенок, которого, возможно, не имело раньше.

– Что вы имеете в виду под этим словом? Вам известно, к нам приходит женщина, которая убирает в доме. Готовлю я иногда сама, но Джеймс приходит поздно, поэтому ужинать мне чаще всего приходится в одиночестве. В связи с этим меня вряд ли можно назвать домохозяйкой. Если вас интересует, работала ли я когда-то…

– Я ни в коем случае не хотел вас обидеть, – перебивает меня детектив.

Он явно смущен возникшей ситуацией. При этом его пальцы ловко распутывают провода, надо заметить, у него получается намного лучше, чем у меня. Большая часть гирлянды выложена на полу в прямую линию, и он наклоняется, чтобы вставить вилку в розетку. К моему удивлению, все лампочки горят.

– Браво! – восклицаю я. – И я вовсе не обижаюсь. – Это ложь. Сжимаю его ладонь, чего никогда не делала раньше, никто из нас не вторгался в разделяющее пространство. – Какое-то время я занималась дизайном интерьеров.

Хоффман оглядывает комнату, отмечая малейшие детали. Я сама занималась отделкой нашего дома, и это единственный случай, когда испытала гордость за результат. Например, в роли матери я, по моему мнению, потерпела неудачу. Красивый дом долго придавал мне уверенность в себе, но лишь до того момента, как на свет появились девочки и моя жизнь превратилась в череду смен подгузников.

– Вам это не по душе?

– Нет, я с большим удовольствием занималась дизайном.

– И что же произошло? Простите мое любопытство…

Я молчу и думаю о том, что у него красивая улыбка. Милая и немного ребяческая.

– Дети, детектив, – отвечаю я. – Их появление меняет жизнь.

– Вы всегда хотели стать матерью?

– Наверное, да. Я с детства мечтала о ребенке. Думаю, об этом мечтает каждая девочка.

– Призвание быть матерью. Кажется, так говорят. Женщина генетически на это запрограммирована.

– Откровенно говоря, было бы ложью сказать, что я не была счастлива, когда носила Грейс. Мне очень нравилось быть беременной, ощущать внутри себя шевеление ребенка.

Хоффман смущен моим неожиданно откровенным и столь интимным признанием.

– Ее рождение стало для меня прозрением. Я мечтала укладывать дочь спать, убаюкивать, петь колыбельные. Вместо этого начались бессонные ночи, из-за чего я постоянно находилась словно в бреду, плач, крики, которые невозможно было унять. Затем последовала борьба за каждую съеденную ею ложку, истерики и прочее, много лет у меня не было времени привести в порядок руки и нанести макияж. Джеймс приходил поздно, и ему меньше всего на свете хотелось возиться с Грейс, он старался отстраниться от всего, что связано с детьми. Это была моя работа – днями и ночами я трудилась без надежды на благодарность, а в конце дня Джеймс с недовольством отмечал, что я не забрала его вещи из химчистки или не постирала белье.

Мы оба молчим. Тишина кажется мне неловкой и тягостной. Я сказала слишком много, была непозволительно откровенна. Встаю и начинаю нанизывать ветки елки на стержень. Детектив старается не обращать на меня внимания и принимается выкладывать второй ряд гирлянды на полу. Через некоторое время он предлагает мне помочь, и я соглашаюсь. Дерево уже собрано наполовину, когда он обращается ко мне:

– Но ведь с Мией все, должно быть, происходило по-другому. Вы были уже опытной мамой.

Разумеется, он хотел как лучше, хотел сделать комплимент, но меня поражает другое – из всей моей речи ему запомнились слова не о том, что материнство сложная и неблагодарная работа, а о том, что я не обладаю необходимыми качествами, чтобы стать хорошей матерью.

– Мы несколько лет пытались зачать ребенка. Еще до Грейс. И почти потеряли надежду стать родителями. Как же мы были наивны. Думали, что Грейс подарок небес и, конечно, такого больше не повторится. Мы даже не думали о предохранении. И вот в один день это случилось. Началась тошнота, головокружение. Я сразу поняла, что беременна, но Джеймсу сказала только через несколько дней. Боялась его реакции.

– И какой же она была?

Беру очередную ветку из рук детектива и пристраиваю к остальным.

– Не поверил. Решил, что я ошиблась.

– Он не хотел второго ребенка?

– Не уверена, что он и первого хотел, – неожиданно для себя признаюсь я.

Сегодня на Гейбе Хоффмане песочного цвета пиджак из верблюжьей шерсти, за который ему пришлось выложить круг ленькую сумму. Под ним свитер, из-под него виднеется воротник рубашки. Мне становится любопытно: неужели ему не жарко?

– Вы сегодня очень элегантны, – отмечаю я, стараясь не думать о своей пижаме. Во рту еще ощутим неприятный утренний привкус.

В этот момент в окне появляется яркое солнце, и я еще раз имею возможность убедиться, что сегодня детектив выглядит щегольски.

– Заседание суда. Во второй половине дня, – объясняет он, и мы вновь замолкаем.

– Я очень люблю свою дочь, – признаюсь я через несколько минут.

– Я знаю, мэм. А ваш муж? Он ее любит?

Это уже наглость с его стороны. Однако то, что должно заставить обидеться и выставить его, напротив, дает толчок к тому, чтобы подпустить ближе. Мне импонирует прямолинейность Гейба Хоффмана, он из тех, кто не любит долго ходить вокруг да около.

Он пристально смотрит на меня, отчего я отвожу взгляд.

– Джеймс любит только Джеймса, – вынуждена признать я.

На дальней стене фотография в рамке, сделанная в день нашей с Джеймсом свадьбы. Церемония состоялась в старом соборе в городе. Заоблачная сумма была оплачена родителями Джеймса, хотя по традиции это должен был взять на себя мой отец. Деннеты не могли этого допустить. И дело не в том, что они хотели сделать нам роскошный подарок, а в том, что боялись положиться на мою семью, опасались, что свадьба в этом случае получится слишком скромной и им будет стыдно перед близкими и друзьями.

– Я мечтала совсем не о такой жизни.

Ветка внезапно падает у меня из рук. Кого я пытаюсь обмануть? Разве у нас будет в этом году праздник на Рождество? Джеймс непременно скажет, что должен работать, хотя, разумеется, ни о какой работе не может идти и речи, а Грейс сошлется на необходимость провести этот день с родителями мужчины, с которым встречается, хотя мы даже с ними незнакомы. Нас с Джеймсом ждет обычный ужин, каких бывает немало в году, а потом одинокое времяпрепровождение каждого в своей комнате. Я позвоню родителям, а Джеймс будет стоять рядом и твердить, чтобы я «скорее заканчивала», поскольку международные звонки очень дороги. К чему? Ведь они захотят узнать только о том, есть ли новости о Мии, и я в очередной раз испытаю болезненный укол в сердце… Я мучительно стараюсь перевести дыхание и останавливаю себя: достаточно. Качаю головой и поворачиваюсь спиной к человеку, смотрящему на меня с безграничным состраданием. Мне стыдно за себя. Я не могу произнести ни слова. У меня больше нет сил.

Сердце заходится в бешеном ритме, руки потеют, кажется, все тело покрывается липкой пленкой. Сдавливает горло, и я не могу дышать. Меня охватывает желание закричать во всю мощь легких.

Это называют панической атакой, так кажется.

Однако стоит детективу обнять меня, как симптомы медленно отступают. Он прижимается грудью к моей спине, и сердечный ритм потихоньку восстанавливается. Кладет подбородок мне на макушку – и рвется сдавившая горло проволока, я опять могу дышать, легкие наполняются кислородом. Он не говорит, что все будет хорошо. Возможно, этого никогда не случится.

Не обещает найти Мию, потому что, может, ему никогда не удастся.

Он лишь некрепко обнимает меня, и внезапно мне удается взять эмоции под контроль. Страх и грусть, сожаление и ненависть. Он словно принимает их в свои ладони, и я в одно мгновение сознаю, что их тяжесть больше не давит на меня. Сейчас это его бремя.

Я разворачиваюсь и утыкаюсь лицом ему в грудь. Руки его повисают в воздухе, но потом несмело касаются шелковой ткани моей пижамы. От него пахнет кремом для бритья.

Я обхватываю ладонями его лицо и приподнимаюсь на цыпочки.

– Миссис Деннет, – пытается возражать он, но я убеждаю себя, что это не относится к моему желанию прижаться к его губам. Вот оно, нечто новое, отчаянное, и одновременно знакомое.

Он притягивает меня к себе, а я обхватываю руками его шею. На губах появляется вкус кофе.

Он отвечает на мой поцелуй, но это длится лишь мгновение.

– Миссис Деннет, – шепчет он, а руки уже скользят вниз, чтобы осторожно отстранить меня.

– Ева, – шепчу я в ответ, не отрываясь от его губ. Хватаюсь за полы дорогого пиджака в последней попытке удержать его. Нет, он мне не позволяет.

– Миссис Деннет. Я не могу.

Молчание длится, кажется, вечность.

Я не в силах поднять глаза.

– Что я наделала…

Это мне несвойственно. Раньше такого не случалось. Я всегда была порядочной и верной женой. Такое поведение свойственно скорее Джеймсу.

В моей жизни было время, когда мужчины провожали меня глазами. Когда они считали меня красивой. Я входила в помещение под руку с Джеймсом, и все мужчины, а также их желчные супруги поворачивались в мою сторону.

Рука детектива еще лежит на моей талии, успокаивая и согревая. Пространство между нами увеличилось, но я по-прежнему не могу поднять глаза.

Он прикасается пальцами к моему подбородку, заставляет поднять голову и посмотреть ему в лицо.

– Миссис Деннет, – повторяет он, зная, что я не могу заставить себя посмотреть на него. Не могу. Мне стыдно, я боюсь увидеть выражение его глаз. – Ева. – Я делаю усилие. В его глазах нет ни гнева, ни презрения. – Ничего на свете я не желал бы больше. Но я завишу от определенных обстоятельств…

Киваю. Я все понимаю.

– Вы благородный человек, – произношу я, – или отменный лгун.

Он проводит рукой по моим волосам, и я склоняю голову, чтобы прижаться к его ладони. Я сама зарываюсь в его объятия, заставляя обхватить меня руками. Он осторожно прижимает меня к себе.

Затем касается губами волос.

– По долгу службы я не должен так часто у вас бывать. Я прихожу, чтобы увидеть вас. Я мог бы позвонить. Но я не могу побороть желание встретиться с вами.

Мы стоим так несколько минут, но потом он говорит, что должен спешить на заседание суда. Провожаю его до двери и еще долго стою, прижавшись лбом к холодному стеклу, пока машина не скрывается из вида.

Колин. До

Это называется циклон Альберта. Теплый воздух с Тихого океана сталкивается с горами Британской Колумбии, образуя область низкого давления. Дует ураганный ветер, называемый чинук, который приносит арктический воздух к югу. Обо всем этом я понятия не имел всего два дня назад. Температура в доме упала настолько, что мы решили несколько минут погреться, включив печку в машине. Просто необходимо было оттаять. Нам с трудом удалось добраться до нее, преодолевая шквалистый ветер. Девушка шла следом, пользуясь мной как щитом. Дверь практически намертво примерзла, но мне удалось ее открыть. Тогда мы и узнали из информации по радио об Альберте. Сейчас этот циклон заваливал нас снегом и подгонял пронизывающий ветер, который можно охарактеризовать одним словом – невыносимый. С утра резко похолодало.

Я даже не надеялся, что машина заведется. Отчаянно ругался, девчонка рядом молилась. Не знаю, что подействовало, но мотор взревел. Когда наконец из радиатора повалил теплый воздух, мы с облегчением откинулись на сиденьях. Мне казалось, она уже никогда не прекратит трястись.

– Давно у тебя эта машина? – спрашивает она. Говорит, что этот автомобиль старше некоторых ее учеников. Передние колонки не работают, сиденья порваны.

– Давно.

Новости о погоде сменяются рекламой, и я начинаю крутить ручку, перебирая различные музыкальные произведения от мелодии кантри до «К Элизе» Бетховена. Одна ерунда. Наконец удается найти станцию, передающую классический рок. За окном бушует ветер, раскачивающий машину из стороны в сторону. Должно быть, не меньше шестидесяти миль в час.

У меня начинается кашель и течет из носа. Деревья кренятся, не в силах противостоять силе урагана. С ближайшего дуба на крышу машины падает ветка. Девушка подпрыгивает и смотрит на меня круглыми глазами.

– Все нормально, – говорю я. – Скоро все закончится.

Она спрашивает, какие у меня планы, как долго мы будем прятаться в этом доме. Признаюсь, что сам не знаю.

– Надо кое-что уладить. Потом сможем уехать.

Я уверен, она захочет поехать со мной. Последние дни я только об этом и думаю: когда и куда мы уедем. Перемены погоды еще раз подтверждают, что долго мы не сможем здесь оставаться. Слава богу, Дэн взялся сделать нам паспорта; вопрос, сколько это займет времени. «Сколько?» – спросил я его, надеясь, что он понимает, насколько это срочно. Он сказал, чтобы я «позвонил через пару недель». Сказал: «Посмотрим, что можно сделать».

Итак, мы ждем. Девушке я об этом не рассказал. Она думает, будто я не имею ни малейшего понятия, что делать.

Звучит мелодия «Битлз». Она говорит, что эта музыка наводит ее на мысли о маме.

– Она часто слушала их записи, когда мы с Грейс были детьми. Она любила «Битлз». Они словно помогали ей поддерживать связь с Англией. Мама хранила то английское, что было ей дорого: чай, Шекспир и «Битлз».

– Почему ты никогда не рассказывала о маме?

Она говорит, что я ошибаюсь, это невозможно.

– Ну, может, я просто вскользь о ней упомянула. Такая у меня мама. Всегда стремится быть в тени. Старается много не разговаривать. Тихая, смиренная. Покладистая.

Протягиваю руки к печке, чтобы впитать в себя столько тепла, сколько возможно.

– Что она подумает о случившемся с тобой?

Я ощущаю исходящий от нее запах мыла, ее кожа пахнет так, как никогда не пахла моя. Тонкий, нежный аромат. Как от яблок.

– Не знаю, – говорит она. – Я об этом не думала.

– Но ведь она поняла, что ты пропала?

– Наверное.

– И будет волноваться.

– Не знаю.

– Это почему?

Она задумывается и отвечает:

– За прошлый года она звонила мне раз или два. Если я звонила сама, то не чувствовала восторга с ее стороны. Думаю, и сейчас не очень переживает.

Она признается, что иногда у нее все же возникают мысли. Временами она задумывается о том, например, что происходило в доме перед днем ее рождения? Как родные восприняли тот факт, что ее не было на обеде по случаю Дня благодарения? Ей интересно, ищут ли ее? Поняли, что она пропала?

– Любопытно было бы узнать, занимается ли этим полиция? Потеряла ли я работу и что будет с квартирой, я ведь несколько месяцев не плачу за аренду?

Говорю, что понятия не имею, да и это уже не имеет значения. Она вряд ли вернется домой, на ту же работу и в ту же квартиру.

– Но она любит тебя. Твоя мать. Помни об этом.

– Конечно. Она ведь моя мать. – И начинает рассказ: – Моя мама единственный ребенок в семье. Она выросла в Глостершире – маленьком, сонном городке со старыми домами, знаешь, с такими крутыми покатыми крышами, которые строили сотни лет назад. Там живут ее родители. Меня всегда раздражало, что в доме вечно царит суета и беспорядок. Моя бабушка страшная барахольщица, а дед из тех людей, что не прекратит пить пиво, пока не будет весить больше сотни. От него всегда пахло пивом, и поцелуи были липкие и слюнявые. В остальном они обычные бабушка и дедушка – она умеет печь, как никто другой в целом мире, а он может часами рассказывать увлекательные истории о войне. Бабушка пишет мне письма на больших листах бумаги. У нее удивительно красивый почерк, страница украшена ажурными строчками, словно кружевом. Летом она кладет в конверт высушенный цветок моей любимой гортензии или листик винограда, которым их дом увит до самой крыши.

Она говорит, что, когда была маленькой, мама пела ей колыбельную «Лаванды синий цвет». Я о такой никогда не слышал. Потом вспоминает, как они с сестрой росли, как играли в прятки. Однажды сестра закрыла глаза и досчитала до двадцати, а потом поднялась в спальню и надела наушники.

– А я пряталась в шкафу. Маленьком, тесном шкафу, и ждала, когда она меня найдет.

Она улыбается, вспоминая, как сидела там целый час. Тогда ей было четыре.

В результате ее нашла мама, которая страшно переволновалась, сообразив, что Мии нигде нет, и перерыла весь дом. Она помнит, как со скрипом отворилась дверца и перед ее полусонными глазами появилось встревоженное лицо мамы. Помнит, как та прижимала ее к себе, гладила по голове и причитала: «Милая девочка, милая моя девочка». Ей же оставалось лишь догадываться о недосказанном.

– Сестре тогда устроили выволочку. Ей пришлось извиняться. Хотя она сделала это с таким видом…

Она помнит, что в том возрасте ей было интересно, выгодно ли быть хорошей и милой девочкой. Она хотела быть именно такой.

Когда сестра уходила в школу, а папа на работу, они оставались с мамой вдвоем и пили чай. Это был их секретик.

– Мне она подогревала сидр, а себе заваривала чашку ароматного чая, который хранила именно для таких случаев. И еще мы ели сэндвич с ореховой пастой и джемом. Мы держали чашку, приподняв мизинец, и придумывали друг другу милые прозвища, а потом она мне рассказывала об удивительной жизни в Британском королевстве, о принцах и принцессах, гуляющих по булыжной мостовой.

Она говорит, что отец ненавидел мамино английское прошлое и заставлял ее стать американкой, разорвать все связи со своей страной. Ее мать называла это империализмом – отношениями, основанными на доминировании и господстве.

Она морщится каждый раз, когда упоминает об отце. Не уверен, что это осознанно. Скорее всего, она за собой этого даже не замечает. Но она так делает. Я думаю о том, что отношения ее родителей не только империалистические.

За окном темнеет. Небо черное как смоль, не видно даже луны. Тусклая лампочка в машине позволяет мне различить лишь очертания ее лица и подсвечивает глаза.

– Мама почти лишена возможности соприкасаться с английской культурой, а ведь она попала в Штаты, когда была моложе меня теперешней. Отец даже заставил ее отказаться от типично британских выражений и вместо них употреблять американские. Я не помню, когда чипсы стали картофелем фри, но это произошло во времена моего детства.

Спрашиваю, кто может ее искать. Ведь наверняка кто-то из близких и друзей понял, что она пропала.

– Не знаю, – отвечает она. Впрочем, можно предположить. – Коллеги, должно быть, забеспокоились, а ученики удивились. Что касается семьи… я не знаю. А тебя кто-то будет искать?

Пожимаю плечами:

– До меня никому нет дела.

– Только маме, – добавляет она.

Я поворачиваюсь и смотрю ей в глаза. Слова сейчас лишние. Я знаю наверняка, что каждый раз, когда она на меня смотрит, внутри что-то происходит. Она больше не смотрит сквозь меня. Теперь, когда что-то рассказывает, смотрит мне в лицо. В ее глазах уже нет ненависти и злобы.

Протягиваю нагретую ладонь и касаюсь ее щеки. Глажу ее волосы и убираю прядь за ухо. Она прижимается щекой к моей руке.

– Надо перебираться в дом, – говорю я. – Чем дольше мы здесь сидим, тем хуже будет потом.

На ее лице замешательство, будто она хочет что-то сказать, но не решается. И тут спрашивает о Далмаре.

– А что Далмар? – говорю я.

Она молчит и, кажется, думает. Может, о том, что ей никогда отсюда не выбраться? По крайней мере, мне так кажется. Она размышляет о том, что дни богатой дочери судьи окончатся в обветшалом лесном домике.

– Ничего, – отмахивается она. Передумала. Не хочет об этом говорить.

Я не настаиваю. Далмар последний человек в этом мире, о котором мне хочется вспоминать.

– Пошли в дом, – говорю я.

Она медленно кивает и произносит, растягивая слова:

– Да. Пора идти.

С трудом открыв двери, мы выходим из теплого нутра автомобиля, добираемся до дома и потом сидим в прохладной комнате, прислушиваясь к завываниям ветра за стеной.

Гейб. После

Я листаю альбом с рисунками, пытаясь найти, за что можно зацепиться, и тут меня осеняет: кот. Ненавижу котов и кошек. Их гибкость и приспособленчество кажутся мне омерзительными. Они любят свернуться у меня на коленях; уверен, поступают так лишь потому, что знают, как меня это бесит. Их шерсть цепляется ко всему, а еще они издают странный звук, называемый мурлыканьем.

Начальство начинает на меня наседать. Босс напоминает, что прошла не одна неделя с тех пор, как дочь Деннетов вернулась домой, а я ни на шаг не приблизился к разгадке, кто же все это с ней сделал. Проблема проста: мне может помочь только Мия. Но девушка не помнит и собственного имени, не говоря уже о событиях последних месяцев. Мне необходимо как-то покопаться в ее памяти.

Опять вспоминаю о коте. У родителей был шнауцер, у меня – попугай. Я часто вижу соседку, выгуливающую пуделя. У людей странная привязанность к домашним любимцам. Правда, не у меня. Своего питомца я утопил в сортире.

Итак, я звоню приятелю в Миннесоту и прошу об одолжении. Отправляю ему рисунок и объясняю, что мы ищем серого с белым кота весом около десяти фунтов. Тот отправляет человека из Гранд-Марей осмотреть все вокруг дома.

Кота нет. Но есть следы на снегу. По моему совету он оставляет миску с едой и водой, хотя все это может к утру замерзнуть. Что ж, лучше, чем ничего. Прошу обязательно проверить утром, приходило ли животное. В такое время года охотиться не на кого, и эта тварь должна проголодаться и замерзнуть. Приятель напоминает мне, что у них есть и другие дела, помимо охоты за бездомными котами.

– А что еще вам делать? – спрашиваю я. – Арестовывать людей за превышение разрешенного лимита на вылов форели? – И напоминаю, что это то самое дело, о котором неоднократно писали в газетах.

– Ладно, ладно, – сдается он. – Свяжусь с тобой утром.

Колин. До

Рассказываю ей, что мое второе имя Майкл, в честь отца. Первое ей до сих пор неизвестно. Она обращается ко мне по имени Оуэн, если вообще обращается. Я не называю ее по имени. Нет необходимости. У меня на пояснице есть шрам, и она случайно замечает его, когда я выхожу из ванной. Интересуется, откуда он. Объясняю, что меня в детстве укусила собака. О шраме на плече я не рассказываю правды. Говорю, что всего в жизни у меня трижды был перелом: ключицу я сломал, попав в автокатастрофу еще ребенком; руку, когда играл в футбол; а нос – в драке.

Когда я задумываюсь, тру подбородок. В бешенстве начинаю ходить по комнате. Мне все время надо чем-то заниматься. Никогда не мог усидеть на месте больше нескольких минут, и то с какой-то целью: разжечь костер, поесть, поспать.

Рассказываю, как все начиналось. Как со мной связался человек и обещал пять тысяч за то, что я привезу ее к месту встречи. В то время я ничего о ней не знал, только видел фотографию и пару дней походил за ней по городу. Весь план не был мне известен до того самого вечера. Мне позвонили и сказали, что надо делать. Таков этот бизнес – чем меньше исполнитель знает, тем лучше. Работа для меня новая, но и столько денег мне никогда в жизни не предлагали.

Признаюсь ей, что первый раз я работал только за то, чтобы с меня списали долг.

– Тогда я остался без гроша. Потом получал по несколько сотен. Иногда тысячу.

Говорю ей, что Далмар только посредник, тот, кто стоит за всем этим, никому не известен.

– Я понятия не имею, кто за все платит.

– И тебя это не волнует? – неожиданно спрашивает она.

Я пожимаю плечами:

– Такова жизнь.

Она могла бы меня ненавидеть за то, что я с ней сделал. Ненавидеть за то, что притащил ее в эту глушь. Но кажется, она начинает понимать, что мой поступок спас ей жизнь.

Моим первым заданием было найти человека по имени Томас Фергюсон. Мне предстояло выбить из него внушительный долг. Он был богатым, слишком эксцентричным парнем. Какой-то технический гений, сделавший состояние в девяностых годах. Но он любил играть. Взял кредит под залог недвижимости и все проиграл. Затем он спустил деньги на колледж для ребенка, потом добрался до денег, оставленных покойными родственниками его жене. Когда та об этом узнала, пригрозила развестись. Но у него на руках была огромная сумма, и он отправился в казино в Джолиет, надеясь выиграть больше, чем потерял. Любопытно, что он действительно немало выиграл, но долг так и не вернул.

Найти Томаса Фергюсона было просто.

До сих пор помню, как дрожали мои руки, когда я поднимался по ступеням дома в Стритервилле. Больше всего мне не хотелось нажить кучу неприятностей. Я позвонил, и мне открыла девочка-подросток. Я силой толкнул дверь и вошел. Было восемь часов вечера. В доме было темно. Я вытащил пистолет. На крик девочки прибежала ее мать, и они обе спрятались под стол. Я велел женщине позвать мужа. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем показался этот тип. Он прятался наверху. Тем временем я сделал все, что было нужно: перерезал телефонный провод и закрыл заднюю дверь. Томас Фергюсон не спешил. Я успел связать его жену и дочь и приставить дуло к виску женщины, только тогда он появился. И заявил, что денег у него нет. На счете нет ни пенни. Конечно, этого быть не могло. Я заметил, что у дома припаркован «кадиллак» новой модели, должно быть подарок жене.

Я говорю ей, что никогда никого не убивал. Не убил в тот раз, не убивал и потом.

Мы еще долго болтаем, чтобы скоротать время. Я сообщаю ей, что она храпит во сне.

– Любопытно, – удивляется она. – Я уже и не помню, когда последний раз кто-то наблюдал за мной спящей.

Я всегда утром надеваю ботинки, даже если мы никуда не собираемся. Даже тогда, когда температура падает ниже нуля и мы знаем, что не отойдем и на несколько футов от печки.

Я приоткрываю все краны, чтобы из них текла вода, и объясняю ей, что, если вода замерзнет, трубы лопнут. Она спрашивает, неужели мы здесь погибнем от холода. Я отвечаю: нет, но сам в этом не уверен.

Когда я уже совершенно обезумел от скуки, прошу ее научить меня рисовать. Попытавшись что-то изобразить, я вырываю каждую страницу, потому что получается у меня дерьмово. Я вырываю их и кидаю в огонь. Пытаюсь нарисовать ее лицо, она показывает мне, как правильно рисовать глаза.

– Глаза, как правило, находятся на одном уровне с верхним краем уха, а кончик носа – с мочкой, – объясняет она и заставляет повернуться к ней. Затем показывает на примере своего лица, так учителя втолковывают новый материал непонятливым детям.

Я думаю о ее учениках. Наверное, ее любили. Я ненавидел всех своих учителей.

Пытаюсь еще раз. Когда заканчиваю, она говорит, что похожа на миссис Картофельная Голова. Вырываю и этот лист, но она берет его у меня из рук:

– На тот случай, если ты когда-то станешь знаменитым.

Позже она прячет его так, чтобы я не нашел, потому что в этом случае обязательно брошу его в огонь.

Ева. После

Все выходные Мия думает только о беременности. Осторожно интересуется, намного ли поправится. Она никак не реагирует на мои мольбы прекратить задавать вопросы. Мия еще не до конца осознала, что в ней зародилась новая жизнь. Услышав, как ее тошнит утром в туалете, я понимаю, что начался токсикоз. Я осторожно постучала в дверь и спросила, не нужна ли помощь, но Джеймс резко оттолкнул меня. Падения удалось избежать только потому, что я вовремя ухватилась за дверной косяк.

– Ты можешь найти повод уйти? – спросил он. – Маникюр, педикюр, например?

Я против абортов. С моей точки зрения, это убийство. В животе у Мии растет ребенок, и не важно, какое чудовище его отец. Это живое существо, у него уже есть ножки и ручки, по сосудам бежит кровь и бьется сердце. Я бабушка этого малыша. Джеймс старается не оставлять меня наедине с Мией. Почти все выходные он держал ее в спальне и заставлял читать все, что нашел об абортах в Интернете и в клинике. Он знает мое отношение к абортам. Откровенно говоря, мы оба придерживались такого мнения. Но сейчас, когда в чреве его дочери растет незаконнорожденный ребенок, Джеймс забывает о здравомыслии. Сейчас для него только одно имеет значение: избавление от ребенка. Он обещал заплатить за операцию. Он сам сказал мне об этом, но произнес это себе под нос, словно разговаривая с самим собой. Объяснил, что оплатит счет лично, потому что тот не должен попасть в страховую компанию; решил сохранить все в тайне, будто этого никогда не было.

– Ты не сможешь ее заставить, Джеймс. – К вечеру воскресенья я уже не могу молчать.

Мия плохо себя чувствовала. Джеймс принес ей крекеры в комнату. Он никогда в жизни не был к ней так внимателен. Мия не спустилась к ужину. Мне кажется, это не случайно. Думаю, Джеймс запер ее в спальне, чтобы она не увиделась со мной.

– Она сама хочет.

– Потому что ты навязываешь ей это решение.

– Она еще ребенок, Ева, и ничего не помнит об этом подонке. Наша дочь больна. Ей столько пришлось пережить. Сейчас она не в состоянии самостоятельно принимать решения.

– Тогда надо подождать. Дождемся, когда она будет готова. Время есть.

Это правда. Мы можем подождать неделю. Возможно, немного больше. Джеймс не желает об этом слышать. Он настаивает, что все необходимо завершить как можно скорее.

– Черт побери, Ева!

Он вскочил, уронив стул, и выбежал из комнаты, даже не доел суп.

Сегодня утром Джеймс вытащил Мию из постели, когда я еще не успела допить кофе. Из кухни мне видно, как они спускаются по лестнице. Мия странно одета, уверена, он вынул из шкафа первое, что попалось под руку, и велел ей поспешить.

– Что происходит? – спрашиваю я, пока он снимает с вешалки ее пальто.

Я вскакиваю с места, задев локтем чашку, и она разбивается на сотни маленьких кусочков.

– Мы уже все обсудили. И приняли решение. Всей семьей. – Он смотрит на меня, ожидая одобрения.

Он позвонил своему коллеге-судье и попросил, чтобы его жена, доктор Вахрукова, сделала нам одолжение. Сквозь сон я слышала, как он говорил по телефону, еще не было и семи. Аборты делают в клиниках, а не в кабинетах частных гинекологов с отменной репутацией. Доктор Вахрукова должна помогать детям появиться на свет, а не прерывать их жизнь. Но Джеймс не намерен быть замеченным кем-либо на пороге клиники, где делают аборты, заталкивающим туда свою дочь.

Мии сделают укол седативного средства, может, потом еще один, но они добьются, чтобы она не смогла сказать «нет», даже если бы очень захотела. Они расширят шейку матки, затем извлекут ребенка из утробы матери.

– Мия, дорогая моя, – произношу я и тянусь к ее руке. Она холодная, словно лед.

Она еще не пришла в себя, глаза сонные, она не понимает, что делает. Впрочем, она не пришла в себя с того момента, как вернулась домой. Моя дочь всегда была уверена в себе и своих принципах, прямолинейна. Она знала, что хочет, и всегда этого добивалась. Никогда не слушала отца, потому что считала его черствым и осуждала. Сейчас она стала безвольной, и он использует это в своих интересах. Мия будто погружена в транс, она не способна принимать решение, о котором может жалеть потом все жизнь.

– Еду с вами, – говорю я.

Джеймс рукой прижимает меня к стене:

– Ты останешься.

Отталкиваю его и беру пальто:

– Ни за что.

Он мне не позволит. Он выхватывает из моих рук пальто и бросает на пол. Другой рукой сжимает руку Мии и подталкивает ее к двери. Порывистый ветер Чикаго врывается в дом и принимается трепать подол моей ночной сорочки, руки и ноги мгновенно коченеют. Наклонившись, чтобы поднять пальто, я кричу вслед уходящей дочери:

– Мия, ты не обязана этого делать! Мия, послушай, ты не обязана!

Джеймс возвращается и толкает меня с такой силой, что я падаю на пол. Входная дверь хлопает прежде, чем я успеваю встать. Подбегаю к окну в тот момент, когда машина уже выезжает на дорогу.

– Мия, родная, ты не должна, – шепчу я, понимая, что она меня не услышит.

Перевожу взгляд на стену и замечаю, что моей связки ключей нет на привычном месте. Джеймс прихватил их с собой, хотел быть уверенным, что я ничего не испорчу.

Колин. До

Через пару дней холодный циклон отступает. В первый день мне было себя жаль. Но сегодня нос уже не заложен, и я могу дышать. Такое у меня здоровье. С ней все не так благополучно, это ясно по ее кашлю.

Она простудилась почти одновременно со мной. Но кашель у нее не сухой, как у меня, а будто клокочет все внутри. Заставляю ее много пить, не знаю, поможет ли это, я не врач. Чувствует она себя ужасно, глаза запали и слезятся. Нос покраснел от постоянных сморканий в кусочки туалетной бумаги. Ее знобит, она постоянно мерзнет. Она сидит у огня, положив голову на спинку стула.

– Скучаешь по дому?

Она старается это скрывать, но я вижу, как из глаз ее текут слезы. Конечно, из-за этого.

Она поднимает голову и вытирает лицо рукавом:

– Просто плохо себя чувствую.

Конечно, девчонка хочет вернуться домой. Кот постоянно лежит у нее на коленях. Не знаю, пытается ли он ей помочь или просто греется у огня. А может, это искреннее проявление преданности. Черт, откуда мне знать, я в этом не разбираюсь.

Последние дни я только и думаю о том, как приставлял пистолет к ее голове. Представляю, что ее тело лежит на земле, припорошенное листвой.

Кладу руку ей на лоб. У нее температура. Она говорит, что постоянно ощущает слабость. Ей с трудом удается открыть глаза, и каждый раз она видит меня с кружкой горячей воды.

Она говорит, что мечтает оказаться рядом с мамой, на диване под теплым пледом. Прежде, когда она болела, лежала в гостиной их дома. И мама, как раньше, будет бросать плед в сушилку и приносить почти горячим. И сделает тосты с корицей. Она будет ждать их и смотреть мультики, а потом начнется сериал, и они станут смотреть его вместе. Рядом будет стоять стакан сока, на случай, если ей захочется пить. И она будет ощущать мамино тепло и жадно его впитывать.

Она говорит, что отчетливо видит маму здесь, в этой комнате, на ней шелковая ночная сорочка и тапочки-балетки. Она слышит музыку, говорит, это Элла Фицджеральд. В воздухе появляется аромат корицы. Она зовет маму, но поворачивается, видит меня и начинает плакать.

– Мамочка, – всхлипывает она. Ей казалось, мама точно была здесь.

Подношу ладонь к ее лбу. Он словно огонь. Моя рука кажется ледяной.

– У тебя жар, – говорю я и протягиваю стакан воды.

Она берет его и не делает ни глотка. Она лежит на диване на боку, голова на подушке, которую я принес с кровати. Подушка совсем тонкая, и я невольно задумываюсь, сколько людей лежало на ней до нее. Беру упавший на пол плед и накрываю ее. Он грубый, словно картон. Наверное, колется.

– Грейс любимица отца, а я мамина, – внезапно произносит она.

Такое впечатление, что только сейчас это осознала – момент прозрения. Она говорит, что вспоминает, как мама бежала к ней в комнату, когда ей снился страшный сон, обнимала и прижимала к себе, чтобы защитить от всего мира. Говорит, что помнит, как мама качала ее на качелях, когда сестра была в школе.

– Я помню ее улыбку, слышу ее смех. Мама очень меня любила. Просто не умела это выразить.

Утром она жалуется, что у нее болит голова, кашель душит ее. У нее болит спина. Она ворочается на диване и засыпает на животе. Я прикасаюсь к ней. Жар не спадает, хотя она трясется в ознобе. Кот лежит у нее на спине, пока я не прогоняю его. Он перебирается на спинку дивана. Меня никто так не любил.

Во сне она бормочет что-то непонятное: о мужчине в камуфляже и граффити на кирпичной стене, о написанных там же ядовитой краской неприличных выражениях. Описывает буквы. Они черные и желтые. Толстые, объемные.

Оставляю ее на диване и засыпаю в кресле. Там я провожу уже вторую ночь. Конечно, на кровати было бы удобнее, но я не хочу отходить от нее. Половину ночи я не сплю из-за ее кашля, непонятно, как ей самой удается заснуть. Просыпается она от насморка, когда нос совсем уже не дышит.

Не знаю, в котором часу, но она просыпается и говорит, что ей надо в туалет. Сначала садится, потом, когда собирается с силами, встает. По ее движениям видно, что ломит все тело.

– Оуэн, – шепчет она. Тянет руку к стене, промахивается и падает на пол.

Кажется, я в жизни так быстро не передвигался. Я не смог поймать ее, но удержал голову, чтобы она не ударилась об пол затылком. Она теряет сознание. Ненадолго, буквально на пару минут. Очнувшись, называет меня Джейсоном. Думает, я – это он. В другой момент я бы разозлился, а сейчас помогаю ей добраться до ванной, снимаю штаны и усаживаю на унитаз. Затем на руках отношу на диван.

Она как-то спросила меня, есть ли у меня девушка. Я ответил, что нет. Я попытался однажды, но это не для меня.

Спрашиваю о ее друге. Тогда, в туалете, я сразу понял, что он отвратительный тип. Подонок, который притворяется порядочным, считает себя крутым. Думает, он лучше всех, а на самом деле ничтожество. Он такой же, как Томас Фергюсон, тоже позволил угрожать его женщине. Она засыпает, а я смотрю на нее, смотрю, как вздрагивает ее грудь от кашля, как вырываются из глубины рокочущие звуки.

– Что ты хочешь знать? – спросила она, услышав вопрос о Джейсоне.

Внезапно мне расхотелось о нем говорить.

– Ничего. Проехали.

– Знаешь, я верю тому, что ты говоришь.

– О чем?

– Ты сказал, что заплатил ему. Я тебе верю.

– Да?

– Меня это не удивляет.

– Почему?

Она пожимает плечами:

– Не знаю. Просто не удивляет.

Я понимаю, что больше так не может продолжаться. С каждым днем ей становится все хуже. Ей нужны антибиотики, без них она умрет. Я все понимаю, но не знаю, как поступить.

Ева. После

Она не должна оставаться сейчас одна. Я ухожу сразу же, как только Джеймс возвращается домой. Один. Сейчас для меня нет ничего важнее дочери. Я уверена, она стоит где-то посреди улицы, брошенная отцом и без средств, чтобы вернуться домой.

Я кричу на него. Как он мог оставить Мию одну? Он позволил ей уйти из кабинета врача в такой холодный январский день, прекрасно зная, что она не способна сама приготовить себе завтрак, не то что найти дорогу домой.

Он говорит, что Мия слишком упряма, ведет себя неблагоразумно и отказалась делать аборт. Мия встала и ушла, как только медсестра назвала ее имя. Джеймс захлопывает за собой дверь кабинета, даже не догадываясь, что я заблаговременно собрала и отнесла вниз чемодан с вещами. Я тихо спускаюсь по лестнице и ухожу.

В то время, когда я завожу машину, еду к офису врача и кружу по району в поисках Мии, она спокойно сидит в своей квартире и ест разогретый готовый суп.

Она открывает мне дверь, и я бросаюсь к ней, обнимаю, прижимаю к себе так крепко, насколько хватает сил. Мы в ее небольшой квартирке, которую она называет домом. Здесь давно никого не было. Комнатные растения едва живы, все поверхности покрыты толстым слоем пыли. Запахи стали совсем другими, так пахнет в домах, что долгое время пустуют. Календарь в кухне по-прежнему открыт на страничке «Октябрь» с пестрым изображением разноцветных осенних листьев. Автоответчик неистово сигналит, на нем, должно быть, тысячи сообщений.

Мия замерзла, ей пришлось долго идти. У нее не было ни цента на такси. В квартире холодно, и она надевает свою любимую толстовку с капюшоном прямо на тонкую рубашку.

– Мне так жаль, милая, – повторяю я не переставая.

Мия обнимает меня, спрашивает, что случилось, и я рассказываю ей о Джеймсе. Я в таком состоянии, что впору жалеть меня. Мия берет чемодан и относит в спальню.

– Тогда ты останешься здесь, – говорит она, подходит к дивану и накрывает меня пледом.

Потом идет в кухню и приносит мне суп – куриный бульон с лапшой. По ее словам, вкус супа напоминает ей о чем-то важном.

Мы вместе обедаем, и она рассказывает мне, что произошло в приемной врача. Мия сидит в кресле напротив, положив руку на живот.

Все шло как и было запланировано. Мия убеждала себя, что скоро все закончится, надо лишь немного подождать. Джеймс сидел рядом и читал журнал по юриспруденции в ожидании времени приема. Оставалось лишь несколько минут, очень скоро докторша поможет ей избавиться от ребенка.

– В приемной, – продолжает Мия, – сидела женщина с маленьким мальчиком. Лет четырех.

Она рассказывает, что у женщины был живот размером с баскетбольный мяч. Мальчик играл с машинкой, катал ее туда-сюда по стулу. Вжик, вжик, вжик… Он толкнул машинку чуть сильнее, и та отлетела к ноге Джеймса и ударилась о мысок итальянского ботинка ручной работы. Он оттолкнул игрушку, даже не оторвав взгляда от страницы.

– И тут мальчика позвала мать, очень приятная женщина в симпатичном джинсовом комбинезоне: «Иди сюда, Оуэн». Малыш бросился к матери, уткнулся носом в огромный живот и произнес: «Привет, братик». – Мия тяжело переводит дыхание и продолжает: – Не знаю почему, но мне показалось, что имя Оуэн что-то для меня значит. Я глаз не могла отвести от этого мальчугана. Я неожиданно позвала его, и они оба, мама и малыш, повернулись ко мне.

Джеймс спросил, что случилось, и Мия решила, что это внезапное дежавю. Этих людей она никогда не видела. В чем же причина?

Мия рассказывает, что наклонилась к мальчику и сказала, что ей нравится его машинка. Мальчик предложил Мии поиграть с ней, но вмешалась мать.

– Не стоит, Оуэн, не думаю, что это кому-то интересно, – сказала она со смехом.

Но Мии было интересно. Она вертела игрушку в руках, Джеймс велел отдать ее ребенку. Ей так хотелось, чтобы малыш был рядом с ней и никуда не уходил. Она призналась, что его имя постоянно вертелось у нее в голове и от этого было трудно дышать. Оуэн.

– Я взяла его фиолетовую машинку, сказала, что она очень красивая, и поставила ему на голову. Малыш захохотал. Потом он рассказал, что у него скоро родится братик. Оливер.

И тут в дверях появилась медсестра и позвала Мию. Джеймс встал и сказал дочери, что ее вызывают.

Медсестра повторила ее имя и повернулась к ним; ей было известно, кто такая Мия Деннет. Джеймс взял ее за руку и строго посмотрел, призывая подчиниться, как умел делать только он. Повторил, что подошла ее очередь.

– Я погладила мальчика по курчавой голове. Не знаю, кто был поражен больше, его мать или мой отец. Я улыбнулась ему, а он улыбнулся мне. Я отдала ему машинку и встала. Джеймс вздохнул с облегчением. «Мия, пришло время…» Нет, не пришло. Я взяла пальто и сказала: «Я не смогу».

Она выбежала в коридор, а Джеймс, разумеется, бросился следом. Он кричал, убеждал вернуться, но она не могла. Мия и сама не понимала, что послужило причиной. Оуэн. Она не знала, почему ей так хорошо знакомо это имя, но была уверена, что ее ребенок должен жить.

Колин. До

В два часа ночи я просыпаюсь от ее крика. Она сидит на диване в кромешной тьме, уставившись в пустоту.

– Мия, – зову я, поднимаясь с кресла, но это не заставляет ее повернуться. – Мия.

Мне приходится повторить ее имя пять раз, но ей плевать. В глазах ее стоят слезы. Она смотрит так, словно видит что-то, чего не вижу я. Включаю свет лишь для того, чтобы убедиться, что мы одни.

Опускаюсь на колени рядом с диваном, беру ее голову и поворачиваю, заставляя посмотреть мне в лицо.

– Мия…

Она внезапно рассказывает, что видела в дверях человека с мачете и с красной банданой на голове. У нее начинается истерика. Глаза становятся совершенно безумными. Она может описать его внешность до мельчайших деталей, вплоть до дырки на джинсах на правом бедре. Чернокожий мужчина с зажатой в зубах сигаретой. Щеки ее горят от жара, глаза лихорадочно блестят, она наконец замечает меня, кладет голову на плечо и начинает рыдать.

Наполняю ванну водой и умоляю послушаться меня. У меня нет никаких лекарств, ничего, чтобы сбить температуру. Пожалуй, я впервые в жизни рад тому, что из крана льется едва теплая вода. Этого достаточно, чтобы Мия успокоилась и пришла в себя. И все же вода не слишком холодная, чтобы она замерзла. Она сидит на унитазе, а я стягиваю с нее носки. Опираясь на меня, она встает.

– Не надо, пожалуйста, – умоляет она.

– Все будет хорошо.

Мне-то откуда это знать?

Выключаю воду и собираюсь уходить, чтобы дать ей возможность побыть одной. Внезапно она сжимает мою руку:

– Нет, не уходи.

Смотрю, как она дрожащей рукой пытается расстегнуть пуговицу на брюках. От слабости ее шатает, и приходится опереться на раковину. Сажаю ее на унитаз и помогаю снять брюки. Затем стягиваю толстовку.

Не прекращая плакать, Мия садится в ванну, подтягивает колени к груди и опускает на них голову. Кончики волос касаются поверхности воды. Встаю на колени, набираю в пригоршни воды и выливаю на те части тела, что остались на поверхности. Беру мочалку и кладу ей на плечи. Мия не прекращает дрожать.

Я стараюсь на нее не смотреть. Она умоляет меня не молчать, говорить что угодно, лишь бы забыть о холоде. Я стараюсь не думать о том, каково ей сейчас. Не думать о том, какая бледная у нее кожа и как искривлен позвоночник, не обращать внимания на погружающиеся в воду пряди волос. Я рассказываю ей о пожилой даме, живущей на одном со мной этаже. Каждый раз, когда эта семидесятилетняя женщина выходит вынести мусор, дверь квартиры захлопывается.

Вспоминаю о том, как мама изрезала все фотографии моего детства, чтобы уничтожить память об отце, а свадебные фото затолкала в шредер. Она позволила мне сохранить лишь один его снимок. Но я использовал его исключительно в качестве мишени для дартса.

Признаюсь ей, что в детстве мечтал играть в НФЛ. Быть крайним игроком, как Томми Уэддл. Что умею танцевать фокстрот, потому что меня научила мама. Всего этого я никому еще о себе не рассказывал. По воскресеньям, когда у нее было хорошее настроение, а по радио пел Фрэнк Синатра, мы кружились по комнате. Мама научилась танцевать у своих родителей, ей просто нечем было больше заняться. Времена тогда для них были непростые. Очень непростые. Мама часто говорила мне, что я понятия не имею о нищете, она повторяла это даже после того, как нам пришлось несколько ночей спать в машине.

Я говорю ей, что с удовольствием жил бы в какой-нибудь глуши, вроде этой. Город с толпой людей не для меня.

Только об одном я не осмеливаюсь сказать – о том, какой красивой она была в тот вечер. Как я любовался ею, сидя в баре, спрятавшись за полумрак и сигаретный дым. Я следил за ней дольше, чем должен был, не в силах лишить себя этого удовольствия. Она не узнает, как красиво подсвечивало ее лицо пламя свечи. Фотография не передавала и малой доли ее красоты. Я не скажу ей об этом, как и о том, какие чувства в моей душе вызывает ее взгляд, о том, что во сне я слышу ее обворожительный голос, она говорит, что прощает меня. Я не признаюсь ей в том, что мне стыдно. Не могу признаться, что считаю ее очень красивой даже тогда, когда она морщится, глядя в зеркало. Она устала дрожать. Глаза слипаются, она проваливается в сон. Прикладываю руку к ее лбу, и мне кажется, что жар спадает. Бужу ее и помогаю встать. Я одеваю ее в самую теплую одежду, которую нахожу в доме, и вытираю полотенцем волосы.

Она ложится на диване у затухающего огня. Подбрасываю несколько поленьев, чтобы он ожил. Она засыпает, прежде чем я успеваю накрыть ее пледом. Сажусь рядом, изо всех сил пытаясь прогнать сон. Не отрывая глаз от нее, я слежу, как поднимается и опускается грудь при дыхании. Это помогает мне понять, что она еще жива.

В Гранд-Марей есть врач. Говорю ей, что надо к нему ехать. Она пытается возражать, говорит, что не стоит. Я настаиваю, что это необходимо. Напоминаю ей, что ее зовут Хлоя. Обещаю сделать все, чтобы нас не поймали. Велю ей зачесать волосы назад, как она никогда не делала раньше, а по дороге захожу в магазин и покупаю очки. Они ей не идут, но сойдет и так. Сам я нахлобучиваю бейсболку.

Предупреждаю, что мы будем платить врачу наличными, никакой страховки. Напоминаю, чтобы побольше молчала, говорить буду я. Нам нужен только рецепт.

Мы колесим по городу около получаса, прежде чем я выбираю врача. Я выбираю по имени. Кеннет Левин звучит слишком строго. Должно быть, он все вечера проводит перед телевизором. Мне попадается клиника, но я проезжаю мимо – слишком много людей. Дантист, гинеколог. Выбираю Кайлу Ли, семейного доктора, стоянка перед офисом пуста. Ее маленькая спортивная машина припаркована во дворе. Не совсем разумно, учитывая слой снега на земле. Объясняю Мии, что нам не нужен лучший врач в городе, а рецепт выписать сможет любой.

Помогаю ей выбраться из машины и дойти до двери.

– Осторожно, – предупреждаю я. Асфальт покрыт ледяной скользкой коркой.

Она постоянно кашляет, хотя и уверяет, что ей стало лучше.

Офис врача на втором этаже, над копировальной конторой. Мы входим и сразу оказываемся перед узкой лестницей. Она говорит, что попала в рай, потому что здесь тепло. Настоящий рай. Неужели она действительно верит во всю эту ерунду.

За столом у входа сидит женщина и напевает себе под нос рождественскую песенку. Помогаю Мии опуститься в кресло. Она прикрывает рот руками и кашляет. Медсестра поднимает глаза.

– Бедняжка, – сочувственно произносит она.

Беру у нее бумаги для заполнения и сажусь рядом с Мией. Она помнит, что ее зовут Хлоя, но замирает перед строкой, где надо указать фамилию.

– Давай помогу, – предлагаю я и беру ручку.

Я пишу фамилию Ромэн, затем адрес, строчку с номером страховки пропускаю. Отдаю анкету женщине и говорю, что мы заплатим наличными. Вернувшись к Мии, я спрашиваю, как она. Не дождавшись ответа, беру ее за руку, переплетя ее пальцы со своими, и пожимаю, стараясь поддержать: «Все будет хорошо».

Она думает, что я делаю это только для сидящей за столом медсестры, она не знает, как приятно мне к ней прикасаться.

Женщина провожает Мию в кабинет, с расписанными изображениями животных стенами, и проводит первичный осмотр.

– Давление пониженное, пульс учащенный, температура тридцать девять градусов, – сообщает медсестра и добавляет: – Бедняжка. Подождите немного. Врач скоро придет.

Нам приходится ждать. Она сидит на краю кушетки и разглядывает львов и тигров, а я хожу из угла в угол. «Черт, когда же все кончится», – бормочу я. Наконец открывается дверь и входит доктор Кайла Ли. Она оказывается брюнеткой, а не блондинкой, как я ожидал. Брюнеткой с живым лицом. Нам бы очень подошла тупая блондинка.

Врач принимается задавать вопросы Мии и разговаривает с ней так, будто той три года. Она берет табурет и подсаживается ближе. Мия пытается откашляться, и у нее начинается новый приступ. Ей очень плохо, но плачевное состояние помогает скрыть панический страх.

Врач интересуется, не встречались ли мы раньше. Мия замирает, не в силах произнести ни слова, поэтому приходится вступить мне:

– Нет. Мы здесь впервые.

– Итак… – Она берет анкету. – Хлоя? Что случилось?

Мия не может выдержать ее взгляд. Конечно, от нас так разит потом, что это невозможно не почувствовать. Мы носим каждый день одни и те же вещи, они уже здорово воняют. Врач прослушивает легкие. Мия опять кашляет, да так, будто внутри ее сидит стая терьеров. Голос хриплый, словно вот-вот исчезнет совсем.

– Она так кашляет уже четыре дня, – говорю я. – Высокая температура и озноб. Я еще в пятницу говорил ей, что надо к врачу, а она отказывалась, говорила, это обычная простуда.

– Слабость?

Мия кивает. Добавляю, что однажды она потеряла сознание. Доктор делает записи.

– Рвота?

– Нет.

– Диарея?

– Нет.

– Ясно, – говорит врач и светит фонариком прямо в глаза Мии. Потом велит открыть рот и осматривает горло. Затем она опять берет стетоскоп. – Глубоко вдохните.

За ее спиной я продолжаю ходить по комнате. Врач прикладывает стетоскоп сначала несколько раз к спине, потом к груди, затем велит ей лечь, стучит по грудной клетке и прислушивается.

– Мой диагноз: пневмония. Вы курите?

– Нет.

– Астма?

– Нет.

Прохожу мимо жирафа и останавливаюсь напротив льва. Его грива похожа на пластмассовый воротник, который надевают собакам, чтобы они перестали постоянно себя вылизывать. Голубой слоненок выглядит так, словно минуту назад появился на свет.

– Пневмония – это воспаление легких, вызванное инфекцией. Мокрота мешает вам дышать. Незначительная простуда, затянувшись, может перерасти в такую неприятную вещь, как пневмония. – Она гладит Мию по руке. От врача пахнет духами. Она не замолкает даже тогда, когда Мия опять заходится в кашле и не слышит ее слов. – Воспаление лечится антибиотиками. – Она принимается перечислять возможные.

Господи, просто выпиши рецепт.

– Однако сначала я бы хотела сделать рентген…

С лица Мии сходят все краски. Если они еще оставались. О том, чтобы ехать в клинику, и речи быть не может.

– Ценю вашу скрупулезность, – перебиваю я, выходя вперед. Я один больше и выше их обеих, надеюсь, доктор поддастся и передумает. В больнице мы столкнемся с сотней людей, а может, и больше.

Растянув губы в улыбке, объясняю, что страховки у нас нет, а потратить две-три сотни наличных только для того, чтобы убедиться в очевидном, мы не можем себе позволить. Мия начинает кашлять так, что я боюсь, как бы ее не вырвало. Врач наливает в пластиковый стаканчик воды и протягивает ей.

– Хорошо, – кивает доктор Ли, выписывает наконец чертов рецепт и выходит из кабинета.

Мы проходим мимо нее в коридоре. Она стоит у стола медсестры и пишет что-то в анкете Хлои Ромэн. Халат ее задирается, и я вижу ковбойские сапоги и подол уродливой юбки. Стетоскоп она повесила на шею. Я уже открываю дверь, когда она опять обращается к нам:

– Вы уверены, что мы не встречались раньше? Мне так знакомо ваше лицо. – Она смотрит на меня, не на Мию. Мне надоело быть вежливым. В конце концов мы получили что надо.

– Нет, – резко бросаю я.

А Мия добавляет:

– Спасибо вам за помощь.

Мы выходим и закрываем дверь.

По дороге к машине я говорю ей, что, кажется, все прошло хорошо. Теперь у нас есть рецепт. Больше нам ничего не нужно. По дороге домой мы заезжаем в аптеку. Мия остается в машине. Я радуюсь тому, что за прилавком лишь парнишка лет шестнадцати, а фармацевт чем-то занят в кабинете, из которого не высунул даже нос. Я заставляю Мию выпить таблетку прямо в машине и краем глаза замечаю, что вскоре она засыпает. Снимаю куртку и накрываю ее, чтобы ей точно не было холодно.

Гейб. До

Я несколько раз навещаю Кэтрин Тэтчер в ее новой обители. Появившись в первый раз, сообщаю администратору, что я ее сын.

– Слава богу, – вздыхает та. – Она только о вас и говорит.

Меня проводят в комнату женщин. По глазам Кэтрин ясно, что она разочарована моим появлением, но признание, что я солгал, лишит ее возможности поговорить хоть с кем-то, поэтому женщина молчит. Ее хорошо лечат, и она уже может делать кое-что самостоятельно. Миссис Тэтчер живет в одной комнате с восьмидесятидвухлетней женщиной, переведенной из хосписа; ее смерть вопрос недолгого времени. Ей колют морфий, поэтому она не понимает, где находится, и называет Кэтрин Рори Макгуайр. Бедняжку никто не навещает. К миссис Тэтчер прихожу только я.

Выясняется, что Кэтрин Тэтчер обожает криминальные детективы. Отправляюсь в книжный магазин и привожу ей все новые романы. Я сажусь на край ее кровати и читаю ей книги. Я ненавижу читать вслух, вообще не люблю читать. У меня не лежит к этому душа еще с первого класса. С удивлением обнаруживаю, что детективы хорошо написаны и увлекательны. Они мне тоже нравятся. Тайком приношу ей куриные наггетсы и большую порцию картошки. Все это мы с удовольствием съедаем пополам.

Я привожу из дома старый проигрыватель для дисков и записи с рождественскими гимнами и песнями. Она признается, что в этом заведении у нее совершенно нет ощущения приближающегося Рождества. За окном уже идет снег, но внутри все остается по-прежнему. Уходя от нее вечером, оставляю включенной музыку, чтобы она слушала ее, а не храп соседки.

Дни, которые не провожу с Кэтрин Тэтчер, я посвящаю Еве. Каждый раз мне приходится придумывать очередной глупый повод, чтобы ее увидеть. С наступлением декабря ее состояние ухудшается, такое впечатление, что ее окутывает густой туман. Списываю все на сезонную депрессию, хотя сам не понимаю, что это такое. Ева постоянно чувствует себя усталой. Она сама так говорит. Чаще всего она сидит у окна и смотрит на падающий снег. Стараюсь постоянно представлять ей какие-то новые факты, появившиеся в расследовании – порой не вполне реальные, – чтобы она не думала, будто дело зашло в тупик. Учу ее готовить лазанью по маминому рецепту. Я вовсе не стремлюсь сделать из нее кулинара высокого класса, просто это единственный способ заставить ее что-то съесть.

Ева признается, что муж старается как можно меньше бывать дома. Работает до десяти, а иногда и до одиннадцати вечера. Вчера вообще не пришел ночевать. Ей он сказал, что всю ночь работал над ходатайством, но раньше такого никогда не случалось.

– Каковы ваши подозрения? – спрашиваю я.

– Сегодня он выглядел усталым. Приезжал утром, чтобы переодеться.

Мне приходится применить все свои умения и навыки детектива, чтобы выяснить, почему она не уходит от мужа. Мне до сих пор так и не удается это понять.

– Значит, он действительно работал, – заключаю я.

Черта с два он работал. Я говорю это лишь потому, что так будет лучше для Евы.

Мы делаем вид, что забыли о том поцелуе. Однако при каждой нашей встрече я вспоминаю прикосновение ее губ. Закрыв глаза, ощущаю их вкус, чувствую все запахи ее тела, от аромата мыла на руках до шлейфа духов. Теперь я называю ее Ева, а она меня Гейб. Мы даже позволяем себе стоять ближе друг к другу, чем раньше.

Сегодня, когда она открывает мне дверь, я замечаю, как глаза ее вспыхивают от счастья. И не потому, что я сообщу ей что-то новое о дочери. Сегодня она была рада мне.

Ева умоляет меня взять ее в дом для инвалидов, но я понимаю, что она этого просто не вынесет. Она мечтает поговорить с миссис Тэтчер, как мать с матерью. Ева уверена, что та расскажет ей больше, чем мне. И все же я отказываюсь. Ева спрашивает, какая она, Кэтрин Тэтчер, и я говорю, что она очень сильная женщина, ее непросто сломить. Ева признается, что когда-то тоже была сильной, но тончайший фарфор и вещи откутюр сделали ее слабой.

Было решено, что, когда миссис Тэтчер немного придет в себя, она переедет к сестре – несколько странной женщине, ни разу за последние месяцы не смотревшей новости. Я звонил ей, и, как оказалось, она понятия не имеет о том, что ее племянник в розыске и никогда ничего не слышала о Мии Деннет.

Я получил другие дела. Пожар в доме, возможен поджог. Множественные жалобы от девочек-подростков на школьного учителя.

Я возвращаюсь домой настолько уставшим, что не могу заснуть. Выпиваю стаканчик и только тогда засыпаю. В последние минуты бодрствования я думаю о записи видеокамеры, на которой Колин Тэтчер ведет Мию Деннет к машине. Мне становится страшно, когда я представляю, как рыдает сейчас в своей постели Ева. А ведь я единственный, кто может все это прекратить.

Во вторник я опять прихожу к миссис Тэтчер, и она неожиданно спрашивает меня о своей соседке, Рут Бейкер.

– Рут знает, что я здесь?

Приходится ответить, что я понятия об этом не имею, что незнаком с Рут – как там ее? – Бейкер.

Она рассказывает, что Рут заходила к ней раз в неделю, в те дни, когда не мог приехать Колин. Она говорит, что соседка забирала почту и приносила ее к ней в дом, миссис Тэтчер. Я говорю, что почтовый ящик был до краев забит корреспонденцией, невозможно было даже закрыть дверцу, что мне пришлось ехать в их офис и, предъявив удостоверение, забрать все, что не поместилось. Я поговорил с соседями, но никто из них не знал Рут Бейкер. Миссис Тэтчер объясняет, что Рут живет в Кейп-Код, через дорогу, и я вспоминаю дом с табличкой «Продается», расположенный как раз напротив. Я звоню и стучу в дверь, но мне никто не открывает.

Приходится повозиться, и в данных за первую неделю октября я нахожу информацию о том, что миссис Рут Бейкер скончалась от сердечного приступа 7 октября в пять восемнадцать вечера. Об этом миссис Тэтчер не знала. Рут должна была ухаживать за ней в отсутствие сына. Становится ясно, что Колин, где бы он ни был, даже не догадывается, что семидесятипятилетняя женщина, которую он просил присмотреть за матерью, умерла. Мои мысли крутятся вокруг почтового ящика. Я собрал все конверты и разложил их по датам. Конечно, я заметил интервал в пять дней между датой похищения Мии и поступлением первого извещения о задолженности. Интересно, кто же забрал почту миссис Тэтчер?

Возвращаюсь к дому Рут Бейкер, но мне опять никто не открывает. Приходится найти ее ближайших родственников – дочь, приблизительно моего возраста, проживающую в Хэммонде с мужем и детьми. И вот наступает день, когда я стучу в ее дверь.

– Чем могу помочь? – спрашивает хозяйка, когда я предъявляю удостоверение.

– Вы дочь Рут Бейкер? – спрашиваю я, прежде чем представиться.

Женщина кивает. Естественно, каждый раз, когда полиция стучит в вашу дверь, вы думаете: «Что-то случилось».

Забыв выразить соболезнования по поводу кончины матери, я перехожу к сути дела, которое волнует меня уже много недель: похищению Мии.

– Ваша мама забирала почту из ящика ее соседки, Кэтрин Тэтчер.

На лице женщины появляется смущенное и виноватое выражение, она принимается извиняться. Мне понятны ее чувства, она беспокоится, что могла нечаянно попасть в беду. Кража корреспонденции – тяжкое преступление, а я полицейский.

– Мы были так заняты, – лепечет женщина, – сами понимаете, похороны… и дом надо было освободить…

Она говорит, что видела почту на столике у входной двери, много раз проходила мимо, когда выносила коробки, но все как-то забывала передать адресату.

Я еду следом за ней к дому, где жила Рут Бейкер, и женщина торопится в дом, чтобы передать мне корреспонденцию. Поблагодарив, забираю множество конвертов и листков, сажусь в машину и начинаю их просматривать. Меню китайского ресторана, счет за воду, рекламная листовка продуктового магазина, счет, счет, пухлый конверт на имя Кэтрин Тэтчер без обратного адреса. Почерк небрежный. Открываю его и нахожу пачку купюр. Ни записки, ни обратного адреса. Со всех сторон разглядываю конверт, читаю надпись на штемпеле – О-Клэр, Висконсин. Откладываю бумаги на соседнее сиденье и завожу машину. Вернувшись в свой кабинет, я прокладываю на карте маршрут от Чикаго в Гран-Марей. Точно. Там, где Ай-94 уходит на запад на Сент-Пол и Миннеаполис, а шоссе 53 на север в Миннесоту, есть городок О-Клэр, всего в пяти часах езды от Гранд-Марей.

Связываюсь с офицером Роджером из северо-западной Миннесоты. Он уверяет меня, что это ложный след, но соглашается все проверить. Говорю ему, что на всякий случай отправлю фоторобот Колина Тэтчера, вдруг пригодится. Его показывали по телевизору только в трех штатах: Висконсин, Иллинойс и Индиана. В Миннесоте, как и в других регионах, никто понятия не имеет, кто он такой. Ничего, скоро и они узнают.

Колин. До

Антибиотик помогает, и утром она чувствует себя лучше. Даже становится похожа на человека, а не на полуживого зомби. Кашель еще остается, но температура спадает.

По мере ее выздоровления что-то определенно меняется. Я убеждаю себя, что дело в антибиотиках. Но все равно понимаю, что это не так. Она становится тихой. Спрашиваю, как она себя чувствует. Еще не очень хорошо. У нее пропадает аппетит. Прошу ее съесть хоть пару ложек, но она не обращает внимания, все время сидит и смотрит в окно. В доме опять воцаряется тишина, та самая неприятная тишина, с которой мы начали.

Стараюсь разговорить ее, но она лишь односложно отвечает на вопросы. Да, нет, не знаю. Несколько раз она говорит, что мы замерзнем до смерти в этом доме, шепчет, что ненавидит снег, что ее скоро вырвет от вкуса куриного супа с вермишелью.

Наконец мне надоедает ее нытье, и я велю ей заткнуться. Напоминаю, что спас ей жизнь. Она будет есть этот чертов суп, или я затолкаю его ей в глотку.

Она перестает рисовать. Спрашиваю, не хочет ли прогуляться – день выдался неожиданно ясный, – но она отказывается. Я ухожу один, а когда возвращаюсь, понимаю, что она не сдвинулась и на дюйм.

Она не может принять решение. Куриный суп ей надоел, я знаю. Перед ужином я предлагаю ей выбрать и выкрикиваю названия всех продуктов, что есть в холодильнике. Она говорит, что ничего не хочет. Не голодна.

И добавляет, что ей надоело все время трястись от холода, она устала от той бурды, что упакована в банки под видом еды, которой нам приходится питаться. Ей дурно от одного ее запаха.

Ей надоело ничего не делать. Она не может сидеть часами без дела, и так изо дня в день, снова и снова. На улицу выходить в такой холод у нее нет желания. Для рисования нет вдохновения.

Ее ногти поломаны, волосы превратились в спутанный клубок. Нам не удается избавиться от тошнотворного запаха грязного тела, хотя мы моемся почти каждый день.

Напоминаю ей, что меня посадят в тюрьму, как только поймают. Неизвестно – насколько. Может, лет на тридцать, может, пожизненно. Но дело даже не в этом. Срок не имеет значения. Все равно мне столько не прожить. Они постараются, чтобы я умер намного раньше.

Я не пытаюсь ее запугать. Не хочу вызвать чувство вины. Я просто говорю все, как есть.

Мне тоже здесь осточертело. Я постоянно думаю о Дэне, о том, что он скоро сделает паспорта и ни один коп меня не поймает.

Еды остается все меньше. Ночи такие холодные, что я боюсь: однажды утром мы не проснемся. Я понимаю: нам пора уходить. Пора, пока не закончились деньги и еда. Пока мы еще живы.

Она говорит, что так, по-настоящему, о ней не беспокоился никто в жизни.

Я продумываю все худшие варианты. Мы можем умереть от голода или холода. Нас может найти Далмар. Или полиция. Домой возвращаться опасно. Она и сама это понимает. Но больше всего меня тревожит необходимость расстаться с ней.

Гейб. После

Хотите верьте, хотите нет, но они нашли этого чертова кота. Бедное животное пряталось в каком-то сарае за домом, где, видимо, готовилось умереть от холода. Кот явно давно голодал, но не притронулся к сухому корму, принесенному полицейскими, и вырывался изо всех сил, когда его сажали в клетку.

Потом животное посадили на рейс, а я забрал его рано утром, чтобы сразу же отвезти Деннетам. Тогда я и узнал, что Мия и Ева съехали.

Не теряя надежды, еду в Ригливиль, не забыв по дороге забежать в кафе, и предстаю перед ними ровно в десять ноль-ноль с пакетом пончиков, стаканчиками кофе и облезлым котом в руках. Они обе сидят в пижамах перед телевизором.

Мне удается войти в подъезд с кем-то из соседей, поэтому не приходится звонить снизу. Отлично. Я как раз хотел сделать сюрприз.

– Доброе утро! – приветствую я открывшую дверь Мию.

Она явно не ожидает меня увидеть. Ева встает с дивана и пытается пригладить растрепавшиеся волосы.

– Гейб, – кивает она и накидывает халат.

Оставляю клетку в коридоре, чуть прикрываю дверь и удостаиваюсь благодарности Мии, когда произношу:

– Я принес пончики и кофе.

Кот орет и царапается что есть сил. Никогда не слышал, чтобы они издавали такие звуки. Слишком уж шумным получилось мое нежданное вторжение.

Ева бледнеет.

– Что это такое?

Приходится внести обезумевшее животное и закрыть дверь.

По данным исследований, у людей, в чьем доме живут питомцы, всегда в порядке давление и нервы, у них не поднимается холестерин. Они реже испытывают стресс. Здоровье у них по многим показателям лучше, чем у остальных людей. Конечно, если вы не держите собаку, которая постоянно везде гадит и грызет мебель.

– Зачем вам этот кот? – спрашивает Ева. Видимо, решила, что я чокнутый.

– Вы об этом хулигане? – Я молча открываю клетку и беру кота на руки. Он цепляется за меня всеми лапами. Черт, какая гадость. – Он не мой. Надеюсь, вы не против? Ни у кого нет аллергии на шерсть? – Опускаю кота на пол и поднимаю голову, чтобы перехватить взгляд Мии.

Кот бросается к ней и начинает выписывать восьмерки вокруг ее ног. При этом он не прекращает мяукать. Ева смеется и поправляет руками волосы.

– Кажется, у тебя появился друг, Мия, – произносит она.

Девушка бормочет что-то себе под нос, словно пытаясь составить слово, чтобы позже произнести его целиком и без запинок. Кот продолжает кружить вокруг Мии, мы все не спускаем с него глаз и слушаем причитания Евы о том, какой он смешной, как сразу полюбил Мию.

– Что вы сказали? – интересуюсь я, подходя ближе, пока она нагибается и берет кота на руки.

Ее эта тварь не царапает. Кот урчит и тычется мордой в лицо девушки.

– Я всегда говорила, что ей надо завести кошку, – не унимается Ева.

– Мия? – Я внимательно смотрю на нее.

Она поднимает на меня полные слез глаза. Она поняла, что я не просто так привез это животное.

– Каноэ, – лепечет она одними губами. – Каноэ, – добавляет чуть громче.

– Каноэ?

– Так его зовут.

А как же Макс и Фидо? Каноэ. Что за имя?

– Доченька, милая… – Ева делает несколько шагов. – Кого зовут Каноэ? – Она разговаривает с ней так, будто перед ней психически неполноценный ребенок. Уверена, что это бред. Хотя на самом деле Мия впервые после возвращения домой говорит что-то разумное.

– Ева, – останавливаю я ее и достаю из кармана сложенный листок с изображением кошки, который отправлял в Гранд-Марей. – Мия, посмотрите. Это Каноэ?

– Там был сарай, – произносит Мия. Она смотрит не на нас, а куда-то в сторону. Затем переводит взгляд на кота.

Ева берет рисунок из моих рук. Теперь ей всю ясно. Она видела альбом, помнит лицо Колина Тэтчера, которое, как она мне призналась, не дает ей спать по ночам. Но она забыла о коте. Ева медленно опускается на диван.

– За домом был сарай. Он там жил. Я нашла его в старой лодке-каноэ. Сначала он меня испугался. Я открыла дверь просто из любопытства, хотела посмотреть, что там внутри, а он испугался до полусмерти. Вылез в какую-то дырку и удрал от меня в лес. Я даже не представляла, что он может вернуться. Он был голодный, и я его накормила. А он сказал, что ни за что не позволит этой твари остаться. Ни за что.

– Кто это сказал, Мия? – спрашиваю я, хотя сам знаю ответ. Мне надо было становиться психологом.

Однако ответ меня поражает.

– Оуэн, – говорит она и начинает рыдать. Кажется, в одно мгновение ноги перестали ее держать, и она хватается за стену, чтобы не упасть.

– Мия, дорогая, кто такой Оуэн? Нет никакого Оуэна. Ты говоришь о человеке в том доме? О нем? Его имя Колин Тэтчер.

– Ева, пожалуйста, – успокаиваю я ее. Моя самооценка существенно выросла. Мне удалось то, чего не смогли сделать врачи. Мия вспомнила, как жила в доме с мужчиной по имени Оуэн и котом Каноэ. – У него много имен, должно быть, Оуэн одно из них. Вы помните что-то еще? Что еще можете о нем сказать?

– Надо звонить доктору Родос, – перебивает меня Ева.

Я понимаю, она хочет как лучше, думает о здоровье дочери, но это не в моих интересах. Она бросается к сумочке, и я вынужден окликнуть ее. После всего, что мы вместе пережили, Ева знает, что мне можно доверять. Я не причиню Мии вреда. Она вопросительно смотрит на меня, и я качаю головой. Не сейчас.

– Он говорил, что ненавидит кошек. Если увидит его в доме, пристрелит. Он говорил несерьезно. Ведь кота он все-таки впустил.

– У него был пистолет?

– Да.

Разумеется. Мне это известно.

– Вы боялись его, Мия? Думали, что он может застрелить и вас?

Она кивает.

– Да. – Затем замирает и качает головой. – Нет. Я не знаю. Кажется, нет.

– Конечно, страшно, милая. Ведь у этого человека был пистолет. Он тебя похитил.

– Он угрожал вам пистолетом?

– Да.

Мия задумывается. Она очнулась от долгого сна и теперь хочет вспомнить все до мельчайших деталей. Ей удается восстановить отдельные фрагменты, но не картину в целом. Мы все были в ее сне. Ведь во сне так бывает, когда ты видишь собственный дом, но он не похож на настоящий. Мама выглядит как незнакомая женщина, но ты твердо знаешь, что это твоя мама. После пробуждения все увиденное кажется не таким существенным и важным, как во сне.

– Он привел меня в лес. Приставил пистолет к голове. Он словно обезумел. Кричал и ругался. – Она качает головой, по щекам катятся слезы.

Боюсь, от вида дочери у Евы случится нервный срыв. Приходится встать между дамами, чтобы заслонить дочь от матери.

– Зачем? – спрашиваю я, стараясь говорить тихо и очень спокойно. Может, я был психотерапевтом в прошлой жизни?

– Это моя вина. Я во всем виновата.

– В чем, Мия?

– Я пыталась ему рассказать.

– Что рассказать?

– Он не стал слушать. У него был пистолет. Он угрожал мне. Я понимала, если сделаю что-то не так, он меня убьет.

– Он сам вам сказал? Сказал, что, если сделаете что-то не так, он вас убьет?

Она мотает головой. Нет, нет…

– Я поняла это по его глазам, – произносит она, глядя мне в лицо.

Она рассказывает, что в тот вечер в баре очень испугалась. Она старалась этого не показывать, но ей было очень страшно. Я вспоминаю бар, джазовый оркестр, лысеющего хозяина и красивые зеленые свечи. Именно там Мия познакомилась с Колином Тэтчером, которого знала под именем Оуэн. По словам официантки, они тогда быстро ушли, и Мию никто насильно не заставлял. Официантка утверждала: «Мне кажется, она сама мечтала поскорее уйти». О каком же страхе идет речь?

– А потом… – Мия всхлипывает. – Все пошло как-то не так. Я хотела ему сказать. Должна была объяснить. Но мне было страшно. У него был пистолет. Я знала, если совершу ошибку, он меня убьет. Я старалась…

– Колин Тэтчер, так? – перебиваю я ее. – Оуэн. Оуэн сказал, что убьет вас, если что-то будет не так?

Она кивает и сразу же качает головой.

– Да. Нет. – Моргает. – Я не знаю.

– Что вы хотели ему сказать? – спрашиваю я, но она не может переключаться так быстро. Она опечалена, растеряна, уже не помнит, что хотела сказать.

Многие уверены, что страх подталкивает человека к двум действиям: сопротивлению или бегству. Но существует и еще одна возможная реакция: оцепенение. Так ведет себя олень, ослепленный светом фар. Слова Мии о том, что «она хотела ему сказать», еще раз это доказывают. Она не собиралась ни сопротивляться, ни бежать. Она оцепенела от страха. Адреналин в организме зашкаливал, но она была не в состоянии ничего сделать, чтобы спастись.

– Я сама виновата, – опять повторяет Мия.

– В чем?

На этот раз она отвечает:

– Я пыталась сбежать.

– И он вас поймал?

Она кивает.

– В лесу? – предполагаю я, вспомнив, о чем она говорила ранее. – И разозлился? Так? И угрожал вам пистолетом? И сказал, если вы попытаетесь снова…

– Он меня убьет.

Ева вскрикивает и прикрывает рот рукой. Ничего удивительного в том, что он угрожал убить ее. Так и бывает. Уверен, это случилось не однажды.

– Что еще он говорил? Можете вспомнить?

Она молчит и качает головой.

– Каноэ, – подсказываю я. – Вы говорили, он обещал убить кота, если увидит в доме. Вы помните, кот заходил в дом?

Она проводит рукой по мягкой шерстке.

– Он не отходил от меня. Все время лежал рядом.

– Кто?

– Он сказал, что его в жизни никто так не любил. Никто не вел себя так преданно.

– Кто?

Мия поднимает на меня глаза.

– Каноэ.

Меня озаряет: если кот вызвал в Мии столько воспоминаний, что же будет, если она войдет в дом? Мне необходимо найти человека, который все это сделал. Только тогда я могу быть уверен, что с Мией и Евой все хорошо.

Колин. До

Говорю ей, что мы идем на прогулку. На улице темно, уже десять вечера.

– Сейчас? – удивляется она.

Можно подумать, нам есть чем еще заняться.

– Сейчас.

Она пытается спорить, но я не позволяю.

Помогаю ей надеть мою куртку, и мы выходим. На улице идет снег – кружится и медленно падает на землю. Погода как раз для игры в снежки. Я вспоминаю детство, как играл в снежки с ребятами, когда мы жили на стоянке в прицепе. А потом мама перевезла меня в обычный дом, в котором уже никуда нельзя было уехать.

Она выходит на крыльцо следом за мной. Небо над головой совсем черное. Озера почти не видно. Оно тоже темное – черное, – лед не блестит, как обычно, в свете луны. Она берет пригоршню снега и подносит к лицу. Снег падает на ее волосы и ресницы. Я языком прикасаюсь к снежинкам, пробую их на вкус.

Вокруг тишина.

На улице не холодно, скорее зябко. В такую ночь снег дает ощущение тепла. Она спускается со ступеньки и увязает в снегу по щиколотку.

– Иди сюда, – говорю я и иду по тропинке. Дергаю дверь. Та с трудом поддается.

Она помогает мне и спрашивает:

– Что ты ищешь?

Мы заходим внутрь.

– Вот это, – отвечаю я, доставая топор. Раньше она его здесь не видела. Два месяца назад решила бы, что этот топор станет оружием против нее.

– Зачем? – В голосе ее нет страха.

У меня появился план.

– Увидишь.

Снега намело много, мы проваливаемся в него, наши штаны намокают. Мы идем, пока дом не скрывается из вида. У нас есть дело, что само по себе волнует.

– Тебе никогда не приходилось рубить елку? – спрашиваю я.

Она смотрит на меня как на идиота, словно только придурки сами рубят елки под Рождество. Затем выражение глаз меняется, и она произносит:

– Знаешь, я всегда мечтала сама срубить елку. – Глаза ее блестят, как у ребенка.

Она говорит, что дома всегда ставили искусственную ель. От настоящего дерева много грязи. Мама никогда бы на такое не пошла. В ее родном доме Рождество никогда не было веселым. Все делалось лишь напоказ. Елку украшали хрупкими игрушками и гирляндами, и мама ругалась, если кто-то подходил к этой красоте ближе, чем на три фута.

Позволяю ей выбрать любое дерево. Какое понравится. Она указывает на пихту высотой в шестьдесят футов.

– Вторая попытка, – говорю я, но на мгновение задумываюсь, смог бы я ее срубить.

Мне удается убедить себя, что я доставляю ей удовольствие. Она забывает о холоде и о том, что штаны намокли от снега. Не обращает внимания, что замерзли руки, просто прижимает их к щекам, чтобы согреть. Сам я ничего не чувствую. Мои руки словно онемели. Я говорю ей, что в моем детстве не было Рождества. Мы с мамой о нем забывали.

Вернее, мы шли на улицу и веселились, но елка, подарки и прочее – на все это у нас не было денег. Я не хотел, чтобы мама чувствовала себя виноватой, поэтому относился к 25 декабря как к обычному дню. В школе после праздника все болтали о том, что им подарили, и я всегда придумывал свой подарок. Мне не было себя жаль. Я вообще не привык себя жалеть.

Признаюсь ей, что никогда не верил в Санта-Клауса. Ни единого дня в жизни.

– А о каком подарке ты мечтал? – спрашивает она.

Я мечтал, чтобы у меня был отец. Человек, который заботился бы обо мне и маме, и мне бы не пришлось брать все на себя. Но в этом я не решаюсь признаться, поэтому называю игру фирмы «Атари».

Наконец она выбирает дерево. В нем около пяти футов.

– Попробуешь? – спрашиваю я и протягиваю ей топор.

Смеясь, она берет его обеими руками. Эти звуки мне незнакомы. Я никогда не слышал, чтобы она смеялась. Ударив четыре-пять раз, она возвращает мне топор. Приседаю, чтобы осмотреть ствол у основания. Ей удалось сделать лишь несколько зарубок. Работа предстоит большая. Велю ей отойти подальше. Она смотрит на меня глазами пятилетнего ребенка. Я расшибусь, но срублю это дерево.

Весь мир словно замер в ожидании. Вокруг тихо и спокойно. В моей жизни не было лучшей ночи, чем эта. Она говорит, что невозможно представить, что где-то далеко может идти война. Люди голодают. Дети страдают.

– Мы оторваны от цивилизации, – говорит она и добавляет: – Две маленькие фигуры в снежном шаре, перевернутом ребенком.

Я представляю себе, как мы вдвоем поднимаемся на холм, а нас окружает невидимая снежная пелена.

Внезапно я слышу крик совы. Беру девушку за руку и шепчу:

– Тихо.

На несколько секунд мы замираем, прислушиваясь. В эти края на зиму прилетают белые совы. Мы мерзнем, а они прилетают погреться. Вновь становится тихо. Она поднимает голову и смотрит, как небо затягивают облака. Скоро на землю посыплется снег.

Дерево тяжелое, и мы несем его вдвоем: она впереди, я сзади. Несколько раз приходится останавливаться, когда один из нас падает, увязнув в снегу. Руки так замерзли, что мы с трудом удерживаем ствол.

У дома мы бросаем дерево на землю, потом я один затаскиваю его внутрь. Она делает вид, будто помогает мне, но мы оба знаем, что это не так. Заношу ель в комнату и прислоняю к стене. Все, я выдохся. Дерево весит не меньше ста пятидесяти фунтов.

Скидываю промокшие ботинки и пью воду прямо из-под крана в кухне. Она подходит и проводит рукой по ветвям, стряхивая снег. От нее пахнет хвоей. Впервые никто из нас не жалуется, что замерз. Ладони у нас исцарапаны, носы и щеки покраснели от мороза, но под одеждой тела наши покрыты потом. Я присматриваюсь к ней. Лицо ее ожило от холода.

Иду в ванную, чтобы умыться и переодеться. Она берет тряпку и вытирает воду с пола, вокруг елки, и следы от ботинок. Подношу руки к лицу и вдыхаю запах хвои. Ладони липкие от смолы. Перевожу дыхание, возвращаюсь в комнату и падаю на диван.

Она идет в ванную, чтобы снять промокшую одежду и надеть чистые штаны, которые высохли на карнизе. Выйдя из ванной, говорит:

– Никто раньше не рубил для меня елку.

Она подходит ближе и смотрит, как я забрасываю поленья в потухающую печь. А потом говорит, что я всегда такой, все делаю не бездумно, а со знанием дела, хотя притворяюсь, будто ничего не умею. Я молчу в ответ.

Сажусь на диван, кладу ноги на столик и накрываю их пледом. Дыхание до сих пор не восстановилось.

– Сейчас бы все отдал за бутылку пива, – говорю я.

Она смотрит на меня и садится рядом. Мы сидим, кажется, очень долго. Я чувствую, как она на меня смотрит.

– А ты? – спрашиваю я ее.

– Ты о пиве?

– Да.

– Пожалуй.

Вспоминаю, как мы сидели рядом в баре и пили пиво. Спрашиваю, помнит ли она тот вечер, и она кивает.

– Кажется, это было миллион лет назад.

– Который сейчас час?

Часы лежат на столике, я приподнимаюсь и тянусь к ним. Два часа ночи.

– Устал?

– Немного.

– Спасибо за елку. Спасибо, что срубил нам елку.

Смотрю на наш трофей, по-прежнему прислоненный к стене. Дерево кривое, ветки поломаны, но она уверяет, что оно самое красивое.

– Я сделал это для тебя. Чтобы ты перестала грустить.

Обещаю найти гирлянду. Не представляю, как это сделать, но обещаю, и обязательно сделаю. Она говорит, что это не важно.

– Так тоже здорово.

Повторяю, что гирлянда будет.

Она спрашивает, ездил ли я когда-то в метро. Отвечаю, что, конечно, ездил, как же в Чикаго без метро. Она говорит, что чаще всего пользовалась красной веткой. Приятно мчаться под землей и представлять, что суматохи наверху вовсе не существует.

– А на автобусе ты ездил?

Удивляюсь, куда она-то на нем ездила.

– Случалось, – улыбается она. – Ты ходил куда-то вечером? В бар, например.

– Иногда. Вообще, это не мое.

– Но ты ходишь?

– Да. Иногда.

– А по озеру ты катался?

– Я знаю одного парня на станции Белмонт-Харбор.

Там на катере живет парень, он работает на Далмара. Следит, чтобы катер был в порядке, на случай если кому-то надо будет срочно сбежать. У него всегда в запасе провизии на месяц, чтобы хватило добраться до Канады. Так живут такие люди, как я. Всегда готовы бежать и скрываться.

Она кивает. Белмонт-Харбор. Да, конечно. Говорит, что бегает по утрам неподалеку.

– Я могла тебя там встретить. Мы могли столкнуться в метро, в автобусе.

– В Чикаго живут миллионы людей.

– Но ведь это было возможно.

– Наверное. К чему ты это говоришь?

– Просто так.

– В чем дело?

– Мы могли бы встретиться… не…

– Не в такой ситуации? Это ты хочешь сказать? – Я не стремлюсь быть грубым, но это правда. – Скорее всего, нет.

– Ты так думаешь?

– Мы не могли бы встретиться.

– Откуда тебе знать?

– Не могли.

Я отворачиваюсь, натягиваю одеяло до шеи и ложусь.

Прошу ее выключить свет и спрашиваю:

– Ты не хочешь спать?

– Почему ты так уверен?

Мне этот разговор совсем не нравится. Неизвестно, до чего мы договоримся.

– Какая теперь разница?

– Скажи, ты бы захотел познакомиться со мной, если бы не был должен? Ты подошел бы ко мне тем вечером?

– Не забывай, если бы не работа, меня бы не было в том баре.

– А… если предположить, что ты бы все равно пришел?

– Нет.

– Нет?

– Я бы не стал с тобой знакомиться.

Слова будто хлестнули ее по лицу.

– Хм…

Она подходит и выключает свет. Нет, так нельзя все оставлять. Я не хочу, чтобы она ложилась спать расстроенной.

– Все совсем не так, как ты подумала, – произношу я в темноту.

Она пытается защищаться. Это и понятно, я оскорбил ее.

– Откуда тебе знать, что я думаю.

– Дело совсем не в тебе.

– Конечно, во мне.

– Мия…

– Тогда в чем?

– Мия.

– Что?

– С тобой это совсем не связано. Поверь.

Я лгу. Дело именно в ней. Она уже доходит до дверей спальни, когда я решаюсь:

– Когда я впервые тебя увидел, ты выходила из подъезда дома, а я сидел на ступеньках здания напротив и наблюдал за тобой. До этого я видел твою фотографию. Позвонил из автомата на углу и повесил трубку, когда ты ответила. Я знал, что ты дома. Не помню, сколько тогда пришлось ждать, может, минут сорок или час. Мне надо было выяснить, во что я ввязываюсь. И потом я увидел тебя сквозь стеклянные двери. Ты спускалась по ступенькам на первый этаж и говорила по телефону. Вышла и села на ступеньку, чтобы завязать шнурок. Я помню, как красиво рассыпались по плечам твои волосы, когда ты вскинула голову. Мимо проходила женщина со сворой собак. Их было штук пять. Она что-то сказала тебе, и ты улыбнулась, а я подумал, что в жизни не видел… не видел… Я не знаю… Я в жизни не видел такой красивой девушки. Ты пошла вниз по улице, а я сидел и ждал. Мимо шли прохожие, проезжали машины и такси, люди выходили из автобуса на углу. Было часов шесть или семь, стало темнеть. Погода была не самой хорошей, обычный серый осенний день. Наконец ты вернулась. Прошла мимо меня и перебежала через дорогу, махнув такси, которое притормозило, чтобы уступить тебе дорогу. Я был почти уверен, что ты меня заметила. Ты достала ключ и открыла дверь. Теперь я уже тебя не видел, должно быть, ты поднималась по лестнице. Потом в окне твоей квартиры зажегся свет. Я пытался представить, что ты сейчас делаешь. Думал, чем бы мы занимались, если бы я был там, с тобой. Ведь все могло сложиться не так, могло быть совсем по-другому.

Она слушает, не издавая ни звука. Я замолкаю, и она говорит, что помнит тот вечер. Но небо не казалось ей мрачным, хотя было какого-то странного цвета – смесь хурмы и сангрии – с проблесками рассеянного солнечного света. Только Бог мог создать такие краски.

– И женщину я помню. Она вела на поводке трех черных лабрадоров и золотистого ретривера. Ее девяносто с лишним фунтов не были проблемой для рвущихся вперед псов.

Помнит она и звонок, который вызвал в душе чувство тоски и одиночества. Ее друг собирался работать в тот вечер, но хуже всего то, что она была этому рада.

– Я тебя не заметила, – шепчет она. – Я бы запомнила.

Она подходит и садится на диван. Откидываю плед, и она ложится рядом, прижавшись спиной к моей груди. Я чувствую, как бьется ее сердце, как кровь пульсирует в моей голове. Кажется, даже она должна это слышать. Накрываю ее и обнимаю, дотянувшись до ладони. Наши пальцы переплетаются. Через некоторое время она перестает дрожать, и я осмеливаюсь погладить ее по плечу. Близость друг к другу позволяет нам почувствовать себя единым целым. Я зарываюсь лицом в ее грязные светлые волосы и вдыхаю аромат кожи. Мы живы, и внутри каждого из нас происходит такое, отчего перехватывает дыхание.

Мы погружаемся в мир, где не существует никого, кроме нас. Где ничто не имеет значения. Ничто, кроме наших чувств.

Я просыпаюсь один. Ее тело больше не прижимается к моему. Чего-то не хватает, хотя прошло не так много времени с той поры, как все было хорошо.

Нахожу ее сидящей на ступенях крыльца. Она же замерзнет. Кажется, она даже не замечает холода.

На ее ногах мои ботинки, и еще она завернулась в одеяло. Ботинки кажутся на ней огромными. Она медленно сдвигает носком снег со ступени и смотрит, как он падает вниз. Край одеяла лежит в снегу и уже намок. Я смотрю на нее из окна и решаю пока не выходить.

Я жду. Готовлю кофе. Надеваю куртку. И жду.

Наконец я решаюсь переступить порог.

– Эй, возьми. – Протягиваю ей кружку. – Согреешься немного.

– О, прости, – спохватывается она, глядя на мои ноги. – Я надела твои ботинки.

Останавливаю ее, не позволяя снять их. Говорю, что все нормально. Мне нравится видеть ее такой. В моих ботинках. Нравится, когда она лежит рядом со мной в постели. Я могу к этому привыкнуть.

– Холодно, – говорю я. Да, чертовски холодно.

– Да?

Мне нечего на это сказать.

– Пожалуй, я пойду. – Мне кажется, если человек решил мерзнуть, пусть он это делает один.

Вроде бы ничего особенного не произошло, но для меня много значило, что она лежит рядом, на одном диване со мной, что я могу ощущать тепло ее тела, прикасаться к гладкой коже, слушать, как она тихо похрапывает во сне.

– Без ботинок тебе холодно.

Опускаю голову и смотрю на ноги. Я стою на тонком, покрытом снегом льду.

– Да, – киваю я и захожу в дом.

– Спасибо за кофе, – слышу за спиной.

Не знаю, что я хотел от нее услышать, но только не это.

– Да, – опять киваю и захлопываю дверь.

Я потерял счет времени, но прошло достаточно, чтобы я стал злиться. Злиться на себя, что разозлился на нее. Меня не должно это задевать. Плевал я на все.

И тут появляется она. Щеки стали рубиновыми от мороза, волны волос обрамляют лицо.

– Не хочу оставаться сейчас одна, – заявляет она и вешает одеяло на дверь. – Уже и не вспомнить, когда последний раз мне кто-то говорил, что я красивая.

Мы смотрим друг на друга, будто впитывая излучаемую энергию, вспоминая, что мы можем дышать.

Она идет ко мне, медленно и как-то смиренно. Ее руки касаются меня с осторожностью. Последний раз я оттолкнул ее, но тогда все было иначе.

Она была совершенно другой женщиной.

Я был другим мужчиной.

Провожу рукой по ее волосам, по плечу. Пальцы стараются запомнить форму ее спины. Такого взгляда я не замечал раньше ни у нее, ни у другой женщины. В нем доверие. Уважение. Желание. Я стараюсь сохранить в памяти каждую ее веснушку, каждую черточку лица. Изучаю форму ее ушей и прикасаюсь кончиками пальцев к губам.

Она берет меня за руку и тянет в спальню.

– Ты не должна, – говорю ей я. Видит бог, она больше не моя пленница, но я мечтаю только о том, чтобы она всегда была рядом.

В дверях мы останавливаемся. Она тянется и находит мои губы. Я беру ее голову в свои ладони, а она поднимает руки и обхватывает меня за шею. Она не хочет меня отпускать.

Мы стали по-другому прикасаться друг к другу. Между нами возник контакт, тот, которого мы старались избегать. Наши тела соприкасаются, ее пальцы треплют мои волосы. Осмелев, я опускаю руки ниже ее спины. Мы ложимся в одну кровать.

Наши руки помнят то, что не могут запомнить глаза. Впадины и выпуклости, шершавые островки на гладкой коже.

Наши отношения нельзя назвать легкомысленными. Мы далеки от флирта. Мы выше этого. Мы не вспоминаем о прошлом, не пытаемся заставить кого-то ревновать. Не придумываем друг другу ласковых прозвищ. Не произносим слово «любовь».

Мы просто стараемся убить время. Мы разговариваем. Вспоминаем сумасшедшую жизнь большого города. Бездомных, толкающих перед собой тележки со всяким хламом. Расхаживающих по улицам проповедников. Голубей.

Она спрашивает, какой мой любимый цвет. Говорю, что не знаю. Она спрашивает о любимом блюде. Зачерпываю ложкой еду из миски:

– Все, кроме этого.

Ей интересно, что бы с ней произошло, если бы мы не приехали в этот дом. Если бы я передал ее Далмару и получил свои деньги.

– Не знаю, – признаюсь я.

– Меня бы уже убили?

Мы познаем незнакомые ранее вещи. Если прижаться друг к другу, то будет теплее. Спагетти и печеные бобы можно смешивать. Старое продавленное кресло способно выдержать двоих.

Мы вместе что-то едим. Не помню что. Мы едим, чтобы утолить голод. У нас нет завтрака, обеда и ужина. Еда каждый раз одинаковая и отвратительная на вкус.

Она не сводит с меня своих удивительных глаз. Она требует ответа. Повторяю опять:

– Не знаю я.

Представляю, как бы ее тащили из машины в машину. Глаза завязаны, светлые волосы разметались. Я даже слышу ее крик.

Отодвигаю миску. Аппетит пропал. Она тянется к миске, говорит, что сегодня помоет посуду, но я перехватываю ее руку:

– Оставь.

Мы садимся у окна и смотрим на луну – серебряный осколок в небе. Наплывают облака, и иногда мы видим ее, иногда нет.

– Посмотри на звезды, – говорит она.

Она помнит названия всех созвездий. Овен. Печь. Персей. Говорит, что всегда любила летать на самолетах – тогда звезды ближе.

Порой она кажется отстраненной, пребывает не здесь, хотя мы находимся в одной комнате.

Она учит меня считать до ста по-испански. А я показываю, как танцевать фокстрот. Когда озеро покрывается толстым льдом, мы ловим рыбу. Стараюсь не сидеть с удочкой долго. Она не любит за мной наблюдать. Она прогуливается по затянутому льдом озеру – будто Моисей, заставила воды расступиться на время специально для нее. Ей нравится только что выпавший снег. Иногда мы видим следы животных. Бывает, кто-то пробегает мимо в отдалении. Когда ей становится холодно, она возвращается в дом. И мне становится грустно и одиноко.

Я беру пистолет, и мы уходим подальше в лес, туда, где никто не услышит звуки выстрелов.

Объясняю ей, что хочу научить ее стрелять. Протягиваю оружие двумя руками, словно прекрасное ювелирное украшение.

– Бери.

– Зачем?

– На всякий случай.

Хочу научить ее стрелять, чтобы она могла защититься в случае необходимости.

– Но есть ты.

– Меня может не оказаться рядом. – Заправляю прядь ее волос за ухо, но ветер опять освобождает ее. – Он не заряжен.

Она берет оружие за рукоятку. Пистолет тяжелый. Металл быстро охлаждается на морозе. Земля покрыта толстым слоем снега.

Перекладываю ее указательный палец на спусковой крючок, остальными заставляю плотно сжать рукоятку. Поднимаю ее левую руку, показываю, как взять оружие обеими руками. Так будет лучше. Ее руки холодные, как и мои. Однако теперь она позволяет мне прикасаться к себе, не дергается, как раньше.

Показываю ей основные части пистолета: курок, ствол, спусковой крючок. Достаю из кармана обойму и показываю, как ее вставлять. Говорю, что пистолеты бывают неавтоматические и самозарядные. Этот самозарядный. После выстрела патрон посылается в патронник. Остается только нажать на спусковой крючок.

Прошу ее запомнить, что пистолет никогда нельзя наводить на того, кого не хочешь убить.

– Познал это на своем горьком опыте, когда мне было семь, – говорю я. – Может, восемь. У отца моего друга был пистолет. Приятель любил этим хвастаться по любому поводу. Я говорил, что он врун. Однажды он решил мне доказать. После школы мы пришли к нему домой. Его отец хранил оружие в ящике, тот не был заперт, а пистолет заряжен. Мы стали играть в полицейского и вора. Полицейским был мой друг, но пистолет был почему-то у меня. Он выкрикнул: «Руки вверх», я повернулся и от неожиданности нажал на спуск.

Мы замолкаем, оба вспомнив, как я приставлял пистолет к ее голове. Мне горько вспоминать об этом. И стыдно. Уверен, она понимает это по моим глазам. Неожиданно слышу свой голос:

– Я бы не смог убить тебя. – И сжимаю ее руку.

– Но мог, – говорит она. Это правда, и мы оба это знаем.

– Верно, – вздыхаю я. Я не привык извиняться, но уверен, что мои чувства написаны на лице.

– Какая теперь разница.

Я молчу, обнимаю ее сзади и поддерживаю ее руки. Мы целимся в ближайшее дерево. Чуть раздвигаю ее ноги, чтобы показать, как занять удобную позицию, затем мы взводим курок и вместе нажимаем на спусковой крючок.

Звук оглушает обоих. Отдача чуть не сбивает ее с ног. От ствола дерева отрывается кусок коры.

– Если бы тогда у меня появилась возможность, я бы тоже тебя убила.

Так разрешаются напряженные отношения первых дней. Так мы мстим себе и друг другу за сказанное тогда, за наши страшные мысли и желания. Таким образом мы избавляемся от осадка ненависти, очищаемся от злобы, охватывающей нас в первые недели проживания в этих чертовых стенах, которые впоследствии становятся нашим домом.

– И что стало с твоим другом? – спрашивает она. Киваю на пистолет, давая понять, что на этот раз она может выстрелить самостоятельно.

– К счастью, в детстве я не умел ненавидеть. Пуля лишь задела плечо. Царапина.

Ева. Канун Рождества

Гейб позвонил рано утром сообщить, что уже едет.

Было пять тридцать утра, Джеймс спал как младенец, но я последние несколько часов лишь дремала. Завершилась еще одна бессонная ночь.

У него есть новости. Я нервно топчусь на крыльце, поеживаясь от холода, наблюдаю за подъезжающей машиной Гейба. Шесть утра, и на улице еще темно. Мигают электрические лампочки гирлянд на домах соседей, в темных окнах светятся рождественские елки, вздрагивает пламя свечей на подоконниках. Из труб поднимается дым и клубится в промерзшем воздухе.

Потуже затягиваю пояс и жду. Вдалеке гремит уносящийся в центр города поезд. Думаю, в нем сегодня мало пассажиров. Ведь сейчас раннее утро, воскресенье, канун Рождества.

– Что случилось? – спрашиваю я, едва Гейб выбирается из машины.

Не закрыв дверь, он идет ко мне.

– Пойдем. Замерзнешь, – говорит он и тянет меня туда, где тепло.

Мы сидим на белом диване очень близко друг к другу. Наши ноги почти соприкасаются. В доме темно и тихо; светится лишь табло на плите в кухне. Мы разговариваем шепотом – не хочу разбудить Джеймса.

По глазам Гейба я вижу, что есть новости.

– Она мертва, – вскрикиваю я.

– Нет, – спешит уверить он, но потом опускает глаза и добавляет: – Пока неизвестно. Доктор из маленького городка на северо-востоке Миннесоты – доктор Кайла Ли – позвонила неделю назад. Я не хотел понапрасну тебя обнадеживать. Доктор видела фотографию Мии по телевизору и узнала в ней свою пациентку. Она обращалась несколько недель назад, может, даже месяц. Врач уверена, что это именно Мия. В анкете она указала, что ее зовут Хлоя Ромэн.

– Что еще?

– Доктор ли показала, что девушка пришла с мужчиной. Колином Тэтчером. Мия заболела.

– Заболела?

– Да, пневмония.

– Пневмония?

Если воспаление легких не лечить, оно может привести к заражению крови или нарушению дыхания. Без должного лечения человек может умереть.

– Мии выписали рецепт и отправили домой. Доктор велела ей прийти через неделю, но она так и не появилась.

Гейб говорит, что был уверен – надо искать именно в Гранд-Марей. Чутье подсказывало.

– Откуда ты узнал об этом Гранд-Марей? – Мне вспоминается день, когда он пришел в мой дом и спрашивал, не бывала ли я в тех местах.

– В доме Тэтчеров я нашел открытку. Колин отправил ее матери. Странный факт, если учесть, что мальчик почти никогда не уезжал из дома. Это и привлекло мое внимание. Хорошее место, чтобы от всех спрятаться. Есть и еще кое-что.

– Да? – мгновенно пугаюсь я.

Мии дали рецепт, но это не означает, что им воспользовались и купили лекарство.

– Я много разговаривал с Кэтрин Тэтчер, пытался больше узнать об их семье. Получается, что дом в Гранд-Марей много лет принадлежал им. Кэтрин говорит, что никогда там не бывала. Но бывший муж однажды брал с собой Колина, когда тот был еще маленьким. В этом доме можно было жить только летом, всего несколько месяцев в году. Я попросил коллег найти дом и проверить. Они сообщили, что у входа стоит красная машина с номерами штата Иллинойс.

– Красная машина, – повторяю я.

Гейб говорил мне, что соседи миссис Тэтчер упоминали, что у Колина есть красная машина.

– И?.. – Я начинаю нервничать.

Гейб встает.

– Я еду туда. На машине. Хотел полететь, но подходящих прямых рейсов нет, а с пересадками…

– Я еду с тобой. – Я вскакиваю с дивана. – Сейчас соберу…

Его ладонь ложится мне на плечо.

– Ты должна остаться, – спокойно, но твердо говорит он. – Это всего лишь догадка. Никаких доказательств нет. Дом под наблюдением. Нельзя сказать с уверенностью, что Мия сейчас там. Колин Тэтчер опасен, он в розыске за соучастие в других преступлениях.

– Нет, я поеду. Это моя дочь.

– Ева.

Ноги слабеют, руки невольно начинают трястись. Мы так долго ждали этого дня, и вот теперь он настал, но я не уверена, что готова. В деле так много нюансов, все может пойти не так, как запланировано.

– Я нужна ей. Нужна прямо сейчас, Гейб. Мой долг защитить свою дочь.

Он крепко обнимает меня и прижимает к широкой груди.

– Это мой долг защищать вас, Ева. Верь мне. Если Мия там, я привезу ее домой.

– Я не могу ее потерять. – На глаза наворачиваются слезы.

Перевожу взгляд на семейную фотографию, сделанную несколько лет назад: Джеймс, Грейс, Мия и я. Все на ней, даже я, выглядят так, будто их заставили позировать, улыбки вышли натянутыми, брови недовольно сдвинуты. Только Мия выглядит абсолютно счастливой. Я впервые задаюсь вопросом: почему? Мы никогда не давали ей повода чувствовать себя счастливой в этом доме. Гейб наклоняется и целует меня в лоб, а я на мгновение стараюсь прижаться к его шершавой щеке.

В такой позе и застает нас Джеймс. Он спускается по лестнице, одетый в облегающую клетчатую пижаму.

– Что здесь происходит?

Я первым делом отталкиваю от себя Гейба и бросаюсь к нему.

– Джеймс, – кричу я, – они нашли Мию!

Он не смотрит на меня, его взгляд устремлен на детектива.

– Вы теперь так сообщаете новости? Обнимая чужих жен?

– Джеймс. – Я беру его за руку и заглядываю в глаза, желая, чтобы он понял наконец, что я говорю. – Джеймс, они нашли Мию.

Не сводя испепеляющего взгляда с Гейба, он бросает:

– Поверю, когда лично увижу дочь, – и выходит из комнаты.

Колин. До

На нашей елке зажигается гирлянда. Я не буду рассказывать, откуда она появилась. Говорю, что ей не понравится мой ответ.

Мы выключаем свет и ложимся рядом на диван. Она говорит, что гирлянда очень красивая.

– У нас самая лучшая елка.

– Я бы так не сказал.

– Что это значит? Она прекрасна.

Конечно, мы оба знаем, что это не так.

Прекрасно лишь то, как она при этом на меня смотрит, как произносит мое имя, как гладит по голове, кажется даже не замечая, что делает. Великолепны в этом доме и те ночи, что мы проводит вместе, и то, как я себя чувствую. Кажется, впервые я счастлив. Мне очень нравится ее улыбка и смех. Но лучше всего то, что мы оба можем сказать, о чем думаем, а можем часами сидеть молча.

Все дни кот проводит рядом с нами. С нами же спит ночью. На подушке, где значительно теплее. Прошу ее прогнать его, но она только смеется и придвигается ближе ко мне. Мы спим вместе на одной подушке, отдав вторую этому мерзкому коту. Она по-прежнему отдает ему кусочки со стола. Нам обоим известно, что кухонные шкафы и холодильник почти пусты. Скоро ей придется выбирать: мы или этот чертов кот.

Мы мечтаем о том, куда бы поехали, если бы была такая возможность. Я перечисляю места, где тепло.

– Мексика. Коста-Рика. Египет. Судан.

– Судан?

– Почему бы и нет? Там тепло.

– Ты так продрог? – спрашивает она, обнимает меня и кладет голову на грудь.

– Так теплее.

Спрашиваю, куда бы хотела поехать она. Конечно, если нам судьба выбраться отсюда.

– В Италии есть один город. Почти заброшенный. В нем живет лишь несколько сотен человек. Там много оливковых деревьев, крепость и старая церковь.

– И ты хочешь поехать туда? – Я удивлен. Ожидал услышать Мачу-Пикчу или Гавайи, нечто в этом роде. Но я уверен, она говорит искренне.

– Это место, где мы могли бы скрыться от всех. От цивилизации, технологий, телевидения. Он находится в Лигурии. Этот регион граничит с Францией. Мы будем всего в нескольких милях от Итальянской Ривьеры. Мы могли бы жить на земле, сами выращивать овощи. Нам не пришлось бы зависеть от других, не надо было бы постоянно думать о том, что нас поймают… – Я внимательно смотрю ей в глаза. – Считаешь, это глупость?

– Думаю, после консервированных томатов мне бы очень понравились свежие овощи.

– Ненавижу консервированные томаты.

Признаюсь, что и сам терпеть их не могу. Купил только потому, что спешил.

– Мы нашли бы заброшенный старый дом, один из тех каменных монстров, построенных… не знаю, может, лет двести назад. Из окон открывался бы вид на горы или на море, если повезет. Можно было бы завести домашних животных.

– И выращивать виноград.

– Да, у нас был бы виноградник. И новые имена. Мы бы начали все с чистого листа.

– И какое бы ты выбрала? – Я приподнимаюсь на локте.

– Что?

– Каким было бы твое новое имя?

Ответ нам обоим очевиден.

– Хлоя.

– Хлоя. – Вспоминаю, как несколько месяцев назад мы ехали в Гранд-Марей и я заставил ее придумать себе другое имя. Она сразу ответила: «Хлоя». – Почему ты сказала Хлоя?

– В смысле?

– Почему в тот день, когда я сказал, что не могу называть тебя Мией, ты выбрала его?

– А, ты об этом.

Она поднимает голову и садится. На лице следы от моей мятой рубашки. Волосы спутаны. Они отросли и скоро будут прикрывать поясницу. Я ожидал услышать простой ответ, например «Оно мне нравится».

– Из-за той девочки по телевизору, – очень серьезно произносит она.

– Что это значит?

Она закрывает глаза. Я понимаю, ей не хочется мне рассказывать, но все же продолжает:

– Мне было лет шесть-семь. Мама оставила телевизор включенным и ушла в кухню. Передавали новости. Я сидела за столом и рисовала. Мама не знала, что я слушаю. Передавали репортаж о поездке школьников из Канзаса или Оклахомы, не помню точно. Группа детей ехала, кажется, на соревнования. Я слушала вполуха. Автобус сорвался в пропасть. Шестеро детей и водитель погибли. – Она замолкает на несколько секунд. – Потом показали ее семью: мама, папа и два парня лет восемнадцати-девятнадцати. Я до сих пор помню их лица – отец худой, с залысинами, парни оба высокие и стройные, как игроки в баскетбол, оба рыжеволосые. Мать выглядела так, словно ее переехал самосвал. Они все плакали. Все. Стояли у небольшого белого дома и рыдали. Это и привлекло тогда мое внимание. Их плач. Они выглядели так, будто в тот день и сами умерли. Я не сводила глаз с отца, меня поражало, что он открыто оплакивал свою дочь. Девочка погибла, потому что водитель заснул за рулем. Ей было пятнадцать, но отец говорил о ней, как о своей малышке. Он говорил и говорил, рассказывал, какой она была милой, удивительной девочкой. Она была доброй и наивной, прекрасно играла на флейте. Это никому не было интересно, ни для кого не было важно. Кроме него. Он все время повторял: «Моя милая Хлоя» и «Моя малышка Хлоя». Ее звали Хлоя Фрост.

Я потом долго думала только о Хлое Фрост. Хотела стать ею, чтобы и меня кто-то любил так же, как ее. Я плакала днем и ночью, вспоминая о Хлое. Думала только о ней, когда оставалась одна. Разговаривала с моей погибшей подругой Хлоей. Рисовала ее – девочку с рыжими волосами и карими глазами. У меня были десятки ее портретов. – Она проводит руками по волосам и отворачивается. Она смущена. Внезапно признается: – Я завидовала ей. Завидовала, что она умерла, но есть люди, где-то далеко отсюда, кто любит ее и оплакивает. Они любят ее больше, чем любили меня. Прости. Я понимаю, это глупо.

Я качаю головой:

– Нет.

Ведь именно это она хочет услышать. Я думаю о том, как одиноко ей было в семье. Она тосковала по умершей девочке, с которой никогда не встречалась. Жизнь не была благосклонна ни к Мии, ни ко мне. Слава богу, теперь мы вместе.

Она пытается изменить тему. Ей больше не хочется говорить о Хлое.

– А как будут звать тебя?

– Может, Джон? – Какой из меня Джон.

– Нет. Ты будешь Оуэн. Впрочем, какая разница, правда? Это ведь тоже не настоящее твое имя.

– Ты хочешь узнать настоящее? – Не сомневаюсь, она думала об этом миллионы раз. Возможно, пыталась угадать, как же меня зовут на самом деле. Интересно, хотела ли она спросить об этом?

– Нет. Потому что для меня ты Оуэн. – Она добавляет, что остальное не имеет значения.

– А ты будешь для меня Хлоей.

– Да. Хлоей.

В этот момент Мия перестает существовать.

Ева. После

Консультируюсь с доктором Родос. Она дает согласие, но при условии, что поедет с нами. Заказываю три билета на самолет и оплачиваю их нашей с Джеймсом общей картой. За Гейба платит департамент.

Мы посетим дом, в котором Мия провела в плену все эти месяцы. Надеюсь, это поможет дочери вспомнить все, что произошло с ней за это время. Если кот заставил ее вспомнить Колина Тэтчера, что же сможет сделать дом.

Мы с Мией собираем вещи в одну сумку. Откровенно говоря, их набирается немного. Джеймсу я решаю не сообщать, куда мы едем. Мия просит Айану приютить на несколько дней Каноэ, и женщина без колебаний соглашается. Ее девятилетний сын Ронни всегда мечтал о котенке и будет счастлив появлению друга, пусть и ненадолго. По дороге в аэропорт мы просим таксиста подъехать к ее дому. Мия с трудом расстается с Каноэ во второй раз. Я невольно задумываюсь, что происходило в первый.

Аэропорт – страшное место для людей в состоянии Мии. Оглушающий шум, тысячи людей, бесконечные объявления, ревущие над головой самолеты. Мия на пределе, и мы все это видим. Она сидит между доктором и мной у выхода на посадку. Беру ее под руку, чтобы немного успокоить, а доктор Родос предлагает валиум, который захватила на всякий случай.

– Что еще у вас есть на всякий случай? – подает голос Гейб.

– Несколько седативных средств. Достаточно сильных, – добавляет она.

Гейб откидывается в кресле и берет оставленную кем-то газету.

– А это не навредит?.. – спрашиваю я.

– Ребенку, – заканчивает за меня Мия.

Я до сих пор не могу произнести вслух это слово.

– Да, – киваю я, удивляясь, как легко это у нее получается.

– Нет, – уверяет врач. – Возьмите вот это. Рекомендую принимать постоянно в течение всей беременности.

Мия берет таблетку, запивает водой, и мы ждем.

Когда объявляют посадку, дочь уже дремлет. До Миннеаполиса лететь сорок пять минут, затем пересадка и рейс в Дулут, штат Миннесота. Там нас встретит коллега Гейба, детектив Роджер Хэммил, и отвезет в Гранд-Марей. Гейб называет его другом, но даже я слышу презрение в его голосе, когда он упоминает имя этого человека. Рейс ранний, в девять утра. Лайнер набирает высоту, и мы смотрим в окно, понимая, что впереди долгий день. Единственная радость, что Мия спокойно спит.

Ее место у окна, мое рядом. Через проход от меня сидит Гейб. Он время от времени берет меня за руку и спрашивает, все ли в порядке. Доктор Родос откинулась в кресле и слушает аудиокнигу. В ушах ее наушники. Остальные пассажиры не обращают на нас внимания. Разумеется, им нет никакого дела до того, что с нами происходит. Они болтают о погоде, обсуждают горнолыжные трассы и стыковочные рейсы. Одна женщина сразу после взлета начинает читать «Отче наш», моля о том, чтобы самолет благополучно приземлился. Четки подрагивают в ее пальцах. Пилот сообщает о зоне турбулентности и просит всех оставаться на местах.

Ко времени снижения Мия приходит в себя и сетует на шум. Обращаюсь к врачу за лекарством, но та говорит, что надо подождать. Ум дочери должен быть ясным. В зале ожидания Гейб предлагает Мии взять айпад и включает музыку, которая немного ее отвлечет и успокоит.

Я постоянно думаю о том, что произойдет, когда мы доберемся до места. От одной мысли об этом мне становится плохо. Вспоминаю реакцию Мии на кота. Что же с ней будет, когда увидит место своего заточения? С момента возвращения состояние ее значительно улучшилось, не отбросит ли эта поездка ее назад?

Я встаю и ухожу в туалетную комнату, а доктор Родос занимает мое место, чтобы не оставлять Мию одну. Гейб ждет меня у входа. Он берет меня за руку и сочувственно заглядывает в глаза:

– Скоро все закончится. Верь мне.

Я верю.

В Дулуте нас встречает мужчина из местного отделения полиции, представившийся детективом Хэммилом. Для Гейба он Роджер. Мия говорит: «Рада познакомиться», хотя Гейб напоминает нам, что это их не первая встреча.

Перед нами крупный мужчина с выдающимся животом. Мы почти ровесники, но он выглядит старше, хотя я знаю, что с каждым новым днем не становлюсь моложе. Рядом с удостоверением замечаю фото его жены – полной блондинки, окруженной несколькими детьми. Всего их шесть, и каждый последующий дороднее старших.

Мия, доктор Родос и я забираемся на заднее сиденье машины, Гейб садится вперед. Он предлагает его сначала мне, но я поспешно отказываюсь. Это избавит меня от необходимости поддерживать разговор.

Мы проводим в пути еще два часа. Гейб и детектив болтают о работе, насмехаясь и подшучивая, стараясь перещеголять друг друга, и я в очередной раз отмечаю, насколько коллега неприятен Гейбу. Тон его нельзя назвать дружелюбным, порой его так и тянет выругаться, но присутствие женщин не позволяет забывать о хороших манерах. Гейб поворачивается, чтобы завязать разговор с Мией и со мной, но мы предпочитаем отмалчиваться, поэтому большую часть пути нам приходится слушать о том, что «Миннесота Тимбервулвз» в этом сезоне обыграл «Чикаго Буллз». Я совсем не разбираюсь в спорте, поэтому почти не слушаю.

Часть пути мы проделываем по шоссе 61, проезжаем вдоль берега озера Верхнее. Мия не отрываясь смотрит в окно. Интересно, этот вид о чем-то ей напоминает?

– Знакомые места? – интересуется Гейб. Он спрашивает несколько раз.

Я бы не решилась задать ей такой вопрос.

Перед поездкой доктор Родос предупредила Гейба, чтобы он не давил на Мию, ничего от нее не требовал. Он ответил, что должен выполнить свою работу, а вот ее дело – складывать потом все кусочки воедино.

– Если считать, что кратчайшее расстояние между двумя точками – прямая, – произносит детектив Хэммил, глядя на Мию в зеркало заднего вида, – то вы должны были здесь проезжать.

Минуя Гранд-Марей, сворачиваем на так называемую Ганфлинт-Трейл. Детектив вываливает на нас кучу информации, но я не слышу ничего нового. После возвращения дочери я каждую ночь занимаюсь тем, что прокручиваю в голове все факты. Мы едем по узкой дороге через Национальный заповедник Супериор. Кажется, я за всю жизнь не видела такого количества деревьев. Большая часть их погрузилась в спячку, голые ветки припорошены снегом; они оживут только весной. Снег лежит и на лапах вечнозеленых растений, некоторые под его тяжестью сгибаются к земле.

Замечаю в Мии очевидные перемены. Осанка ее становится ровнее, в глазах появляется интерес, это уже не тот стеклянный взгляд, к которому я привыкла за несколько недель.

Доктор Родос рассказывает ей о визуализации и повторяющихся событиях. Она должна сказать себе, что все получится. Так и слышу, как Джеймс насмехается над ее «иррациональными методами».

– Сейчас ты ничего не узнаешь? – спрашивает в очередной раз Гейб, развернувшись на сиденье.

Мия качает головой.

День катится к вечеру, сейчас часа три-четыре, и небо уже начинает темнеть. Облака становятся плотнее. У меня замерзают руки, несмотря на то что в машине работает подогрев. Печке непросто справляться, когда температура на улице значительно ниже нуля.

– Хорошо, что вам удалось отсюда выбраться, – говорит детектив Хэммил Мии. – Зимой вы бы здесь не выжили.

От этой мысли у меня мороз пробегает по коже. Если бы мою дочь не убил Колин Тэтчер, эту роль взяла бы на себя мать-природа.

Гейб смотрит на меня с улыбкой, стараясь поднять настроение. Он видит, что со мной происходит что-то неладное.

– Ну, Мия настоящий борец, – говорит он и подмигивает. Взгляд его договаривает все, что он не может произнести вслух: «Не волнуйся. Ты справишься. Все будет хорошо».

Внедорожник сворачивает, колеса проваливаются в толщу снега, и внезапно перед нами возникает деревянный дом.

Мне знакома эта картинка. Я много раз видела ее и представляла, как Мия сидит на ступеньках, блуждая отсутствующим взглядом по деревьям или глядя в пустые глаза Колина Тэтчера. Детектив Хэммил распахивает дверцу, и Мия неожиданно проворно выбирается наружу.

– Подожди, надень шапку! – кричу я. – Ты забыла шарф.

На улице невероятно холодно, она простудится.

Кажется, Мия не замечает ни мороза, ни ветра. Натягиваю ей на руки перчатки, а она стоит, как послушный пятилетний ребенок, и не сводит глаз с заваленного снегом крыльца с черно-желтой полицейской лентой. Снег завалил почти весь дом, и он выглядит заброшенным, необитаемым, как все вокруг.

Любопытно, о чем думает Мия, вернувшись в дом, где можно почувствовать себя оторванной от всего мира. По спине бегут мурашки. Вот и озеро, которое я тысячи раз видела на рисунках дочери. Оно, как и все здесь, сковано до весны снегом и льдом.

Меня охватывает отчаяние и одиночество. Я даже не замечаю, что дочь проходит к крыльцу и поднимается по ступенькам. Видно, что все ей здесь хорошо знакомо. Гейб бросается к ней, предлагая руку. Очень вовремя – ступеньки скользкие, и она не раз упала бы, пока поднялась.

Ждем, когда детектив Хэммил отопрет дверь. Мы с доктором Родос держимся чуть поодаль.

Дверь со скрипом распахивается, и мы спешим попасть внутрь. Улыбнувшись, Гейб галантным жестом приглашает Мию.

– Сначала дамы, – говорит он, хотя неотступно следует рядом.

Гейб. Канун Рождества

В Миннесоте идет снег. Еду на максимальной скорости, на которой могу, но получается все равно медленно. Дорогу трудно разглядеть через лобовое стекло, хотя «дворники» двигаются в бешеном ритме. За окном ожившая сказочная мечта шестилетнего мальчика: снег под Рождество. Сегодня ночью придет Санта-Клаус с огромным мешком с подарками для всех мальчиков и девочек.

Звонит детектив Хэммил. Сообщает, что двое его людей постоянно дежурят у дома. Рассказывает, что это за место. Пока никто не попадал в поле зрения полицейских.

К моему приезду собрана уже целая группа – человек десять парней, по словам Роджера, его лучших сотрудников. Для этих мест предстоящая операция – грандиозное событие. Такое случается здесь нечасто.

Вновь мыслями возвращаюсь к Еве. Я уже тысячу раз прокручивал в голове эту ситуацию, продумывал слова, которые произнесу, сообщая благую весть. Внезапно меня осеняет, что эта весть может стать вовсе не благой. Ведь Мии может не оказаться в доме или она погибнет в ходе операции. По десяткам причин все может пойти не так, как запланировано.

Я выезжаю на берег озера Верхнее, когда ребята Роджера уже начинают нервничать. Детектив собрал, кажется, всех, кого мог. Шестерых отправил прочесывать лес, остальные окружили дом по периметру. Операцией он руководит лично, видимо, хочет кому-то что-то доказать.

– До моего приезда никому не стрелять, – распоряжаюсь я и гоню машину дальше.

Автомобиль заносит, мне с трудом удается выровнять колеса. Я волнуюсь, из-за того, что меня могут задержать проблемы на дороге, но больше всего меня нервирует металлический тон детектива Хэммила. Этот человек предан делу, горд правом носить оружие. Даже больше, чем я.

– Сегодня сочельник, Хоффман. У моих ребят тоже есть семьи.

– Сделаю все, что в моих силах.

Солнце садится, надвигается тьма. Мне кажется, я лечу как ракета, ломая ветки, рассекая пласты снега, в котором несколько раз увязаю. Шины проскальзывают, выбрасывая в воздух лед и земляное месиво. Эта чертова машина меня угробит.

Я спешу, я понимаю, что должен добраться до Тэтчера прежде, чем это сделает Хэммил. Неизвестно, на что способен этот мерзавец.

Колин. Канун Рождества

Днем я еду в город и звоню Дэну.

Все готово. Он говорит, что будет ждать нас двадцать шестого в Милуоки. Только так. Черт, ему не хочется самому тащиться в Гранд-Марей.

Это будет моим подарком ей на Рождество. Сюрпризом.

Надо будет выехать на закате и провести в дороге всю ночь. Это самый безопасный способ. Предлагаю Дэну встретиться в зоопарке. Отличное место, где всегда много народу. Особенно в Рождество. Я не раз все обдумал. Оставлю машину на стоянке. Она будет ждать у вольера с приматами, а я встречу Дэна около волков. Когда он уедет, я найду ее. Как только уверюсь, что за мной не следят. Надеюсь, к тому времени мы не будем валиться с ног. Оттуда мы переберемся в Канаду, в Онтарио. Будем ехать быстро, пока хватит денег на бензин. Потом надо будет достать еще. Но пока и этих достаточно. Потом как-то устроимся, я найду работу.

Дэн обещал сделать паспорт и для мамы. Как только появится возможность, я его заберу. Придумаю как. Какое счастье, что нам осталось провести всего одну ночь в этом чертовом доме.

Мия не знает, что я мысленно прощаюсь с этим местом.

Завтра Рождество. Вспоминаю, что в детстве всегда в этот день рано уходил из дому, отсчитав доллар и два цента из вазы, куда мы высыпали сдачу. Я шел в пекарню на углу. В Рождество они работали до полудня. Я всегда делал вид, что удивлен, но это было не так. Мама не замечала, что меня нет, она вставала поздно.

Я шел не прямо к пекарне, а сначала бродил по району, заглядывал в окна домов, чтобы подсмотреть, что подарили на праздник другим детям. Задерживался на несколько минут у одного окна, вглядывался в счастливые лица, а потом, ругаясь себе под нос, тащился дальше по зимней улице.

Перезвон колокольчиков над дверью сообщает о моем приходе пожилой даме, которая работает тут, кажется, сотню лет. На ней колпак Санты, и она смешно говорит: «Хо-хо-хо….»

Я покупаю два шоколадных эклера по пятьдесят одному центу каждый, и она укладывает их в бумажный пакет. Я возвращаюсь домой, где мама уже ждет меня с двумя чашками горячего шоколада, и мы завтракаем, стараясь не думать о том, что сегодня Рождество.

Как только доберусь до Милуоки, отправлю ей письмо. Сообщу, что у меня все хорошо. Напишу, что у Хлои тоже все хорошо, пусть ее родители знают, если их это вообще интересует. Когда мама получит письмо, меня уже не будет в стране. Надо будет еще подумать, как перевезти ее к себе.

Хлоя подходит сзади и обнимает меня за плечи.

Спрашивает, не Санту ли я жду.

Я думаю о том, что, если бы мог, ничего не менял в своей жизни. Жаль только, что мама не с нами. Но это можно устроить, не разрушая созданный нами мир. Однажды все так и будет. Я смогу загладить свою вину. Не знаю, когда будут готовы документы для мамы и как я переправлю ей деньги на билет, но уверен, что все будет хорошо. Настанет такой день…

Я поворачиваюсь и прижимаю ее к себе. Все сто с чем-то фунтов. Она похудела, трикотажные штаны уже не обтягивают бедра. Щеки запали. Взгляд потух. Нет, так не может больше продолжаться.

– Знаешь, что мне хотелось бы получить на это Рождество? – спрашиваю я.

– Что?

– Бритву, – отвечаю я, поглаживая ненавистную бороду.

Я думаю о том, как с отъездом из Штатов изменится наша жизнь. Мы больше не будем мерзнуть. Сможем наконец нормально помыться. Мы сможем гулять вдвоем, где захотим, нам не придется прятаться, хотя, конечно, вначале будет неспокойно.

– А мне нравится, – улыбается она.

Я понимаю, что это неправда.

– Врунишка, – говорю я.

– Тогда нам нужно две бритвы. – Она показывает на свои ноги.

– О чем бы ты попросила Санту?

– Ни о чем, – отвечает она не задумываясь. – У меня все есть. – И кладет голову мне на грудь.

– Врунишка, – повторяю я.

Она поднимает голову и смотрит мне в глаза. Потом признается, что хотела бы привести себя в порядок. Для меня. Принять ванну. Воспользоваться духами.

– Ты и так красивая.

И это не ложь, хотя она и шепчет мне на ухо:

– Врунишка.

Она говорит, что никогда в жизни не была себе так отвратительна. Провожу пальцем по ее щеке. Она отворачивается, ей стыдно.

– Ты красивая, – повторяю я.

Она кивает:

– Ладно, ладно, – и добавляет: – А борода мне нравится. – И касается ее кончиками пальцев.

Мы смотрим друг на друга, заключая перемирие.

– Настанет день, когда у тебя будут духи, какие захочешь.

– Да, хорошо.

Мы составляем список дел, которые обязательно выполним когда-то. Поужинаем в ресторане. Сходим в кино. Мы перечисляем вещи, которые люди делают каждый день. Она говорит, что устала, и уходит в спальню. Я понимаю: ей грустно. Мы говорим о будущем, а она уверена: у нас его нет.

Принимаюсь собирать вещи. Кладу на стол ее альбом с рисунками, карандаши, все оставшиеся деньги. Чтобы собрать все необходимое, мне требуется две минуты. Мне ничего не нужно. Только она.

Когда-то от скуки я вырезал на столе ножом слова «Здесь были мы». Глупость, на мой взгляд.

Вспоминаю первую ночь в этом доме. Страх в ее глазах. «Здесь были мы».

Смотрю, как солнце скрывается за горизонтом. В доме становится холоднее. Подбрасываю в огонь несколько поленьев. Сижу и смотрю, как двигается секундная стрелка на часах.

Когда от скуки меня начинает мутить, принимаюсь за ужин. Куриный суп с вермишелью. Говорю себе, что я последний раз в жизни ем этот суп.

И вдруг я отчетливо слышу этот звук.

Ева. После

Место ей знакомо. Мия сразу это понимает.

Она говорит, что здесь стояла елка, но сейчас ее почему-то нет. В печи потрескивали ветки, но сейчас она не слышит этого звука. Она говорит, что раньше здесь пахло по-другому, теперь все пропитано запахом хлорки.

У нее возникают обрывочные видения того, что здесь происходило. Она видит банки с консервированным супом на столе. Слышит шум льющейся воды и тяжелые шаги, хотя все присутствующие стоят на месте, вжавшись в бревенчатую стену и не сводя с Мии взглядов.

– Я слышу, как дождь барабанит по крыше, – произносит она почти шепотом. – Вижу, как Каноэ снует из комнаты в комнату. – Она глазами провожает воображаемого кота, поворачивается в сторону спальни, хотя нам всем известно, что Каноэ благосклонно принят на постой Айаной и ее сыном.

Потом Мия говорит, что слышит, как кто-то зовет ее по имени.

– Мия? – едва слышно спрашиваю я.

Дочь качает головой. Нет.

– Хлоя, – напоминает она, прикоснувшись пальцами к уху. Впервые за много дней она расслабляется, на губах даже появляется улыбка.

Впрочем, это длится недолго.

Колин. Канун Рождества

Мия всегда говорила, что у меня слух как у летучих мышей. Мои уши улавливают все, даже незначительные звуки. Я не знаю, что это, но меня невольно подбрасывает вверх. Первым делом я выключаю свет, и в доме становится темно. Хлоя зашевелилась в спальне. Вижу, как блестят в темноте ее глаза. Она зовет меня и снова повторяет мое имя, когда не получает ответа.

Отодвигаю занавеску на окне. Свет луны позволяет мне разглядеть происходящее. Их, должно быть, полдюжины: полицейские машины – и вдвое больше полицейских.

– Черт.

Возвращаю занавеску обратно и бросаюсь в глубь дома.

– Хлоя, Хлоя, – громко шепчу я.

Почувствовав мое настроение, она встает с кровати. Выброс адреналина помогает ей победить сон. Тащу ее к окну. Она хватает меня за руку и впивается ногтями в кожу. Пальцы ее дрожат.

– Что случилось? – спрашивает она. Голос срывается, на глаза наворачиваются слезы. Она уже сама знает, что случилось.

– Они здесь.

– Бог мой, – выдыхает она, но тут же собирается с мыслями. – Надо бежать! – И бросается в спальню, думает, мы сможем выбраться через окно и успеем скрыться. Она уверена, что у нас все получится.

– Ничего не выйдет.

Окно в спальне не открывается, но она старается изо всех сил. Кладу ладонь на ее руку, заставляя остановиться.

– Нам не уйти. – Мой голос звучит на удивление спокойно.

– Тогда будем бороться.

Я стараюсь отойти подальше от окна, хотя уверен, что в темноте нас и так не видно. Впрочем, лучше перестраховаться.

Она плачет, говорит, что не хочет умирать. Объясняю ей, что нас окружили полицейские. Говорю что-то еще, но она меня не слушает. Лишь твердит не переставая, что не хочет умирать. Слезы катятся по ее лицу.

Она уверена, что нас нашел Далмар.

Мысли путаются у меня в голове, но я заставляю ее отойти от окна и повторяю, что нам не удастся сбежать. И сопротивляться не стоит. Их слишком много. У нас ничего не получится. Мы только сделаем себе хуже.

Не обращая на меня внимания, она роется в ящике и находит пистолет. Вставляет обойму.

– Хлоя, – шепчу я. – Это нам не поможет.

Двумя руками она сжимает оружие, палец ложится на спусковой крючок. Она держит его так, как я ее учил.

– Все кончено, Хлоя.

– Прошу тебя, не надо. Мы должны бороться. Все не может кончиться вот так.

У нее истерика. Она сходит с ума. Я же, сам не понимаю почему, очень спокоен.

Возможно, потому, что знал – рано или поздно это произойдет.

Мы стоит друг напротив друга. Я смотрю ей в глаза и вижу, что она чувствует себя уничтоженной, раздавленной. Лицо мокрое от слез. Проходит секунд десять. Может, десять минут.

– Я сама это сделаю.

Она раздражена тем, что я не хочу взять все на себя. Смотрю, как подрагивает пистолет в ее ладонях. У нее ничего не выйдет. Если она только попытается, ее ждет смерть.

– Но твоя задача…

Конец фразы повисает в воздухе. В глазах ее отчаяние и безнадежность.

– Не волнуйся, – добавляет она. – Я сама.

Я ей не позволю.

– Хорошо, – киваю я и забираю у нее пистолет.

Я не могу позволить, чтобы все закончилось моим отказом на ее мольбу спасти ей жизнь.

Нас ослепляет резкий свет вспыхнувших прожекторов. Мы стоит у окна, не в силах пошевелиться. Я смотрю на нее широко распахнутыми, полными ужаса глазами. Она вздрагивает и прижимается ко мне. Я накрываю ее своим телом, чтобы спрятать ото всех, и поднимаю руку, желая защититься от луча света. Руку, в которой сжимаю пистолет.

Гейб. Канун Рождества

Хэммил звонит, чтобы сообщить, что его ребята выдали себя.

– Что это значит?

– Он услышал нас.

– Ты уверен, что это он?

– Да. Это точно Тэтчер.

– Не стрелять! – кричу я. – Никто не должен двинуться с места, пока я не приеду. Ты меня понял?

Он соглашается, но по его тону я понимаю, что ему плевать на мои распоряжения.

– Он мне нужен живым, – говорю я, но он меня не слышит, ему мешают слишком громкие звуки на заднем плане.

Голос Хэммила становится далеким, кажется, мне отвечает совсем незнакомый человек, он говорит, что здесь работает лучший снайпер. Снайпер?

– Ни одного выстрела, ты понял меня? – повторяю я. Поймать Тэтчера – сделать лишь половину работы. Я обязан найти тех, кто его нанял. – Попридержи своих людей, Роджер.

Хэммил слишком занят ощущением собственной значимости, меня он даже не слушает. Он говорит, что в доме темно, но у них есть приборы ночного видения. Удалось разглядеть девушку. Она до смерти напугана.

Хэммил выдерживает паузу, придавая сообщению многозначительности, и произносит:

– У нее пистолет.

Я чувствую, как в груди ухнуло сердце.

– Не стрелять! – опять кричу я.

Между деревьями уже виден злополучный дом, окруженный, кажется, всем личным составом города. Ничего удивительного, ведь операцией руководит Хэммил.

– Девушка у него.

Изо всех сил давлю на газ, но понимаю, что ближе подъехать не смогу из-за сугробов снега.

– Я уже здесь! – кричу я в трубку и открываю дверцу. Нога сразу же утопает в снегу.

– Пистолет теперь у него.

Бросаю телефон и бегу. Я вижу их, выстроенных за машинами, у каждого в руке оружие.

– Не стрелять! – кричу я.

Мне в ответ звучит оглушающая стрельба.

Ева. После

Не знаю, чего я ждала от посещения этого дома. В аэропорту я перечисляла Гейбу все самое худшее, что может произойти: Мия ничего не вспомнит, недели терапии ни к чему не приведут, а дочери станет еще хуже.

Мы наблюдаем, как Мия разглядывает дом, затерянный в лесах Миннесоты. Возможно, воспоминания окатили ее ледяным потоком. Гейб опять спрашивает ее, не вспомнила ли она что-либо.

Нам всем становится ясно, что надо быть аккуратнее с вопросами.

Мия издает звук, который я никогда не слышала от своей дочери, он похож на стон умирающего зверя. Она падает на колени прямо посреди комнаты и кричит что-то на непонятном, незнакомом мне языке. Поведение ее кажется мне необъяснимым, я не предполагала, что моя дочь может быть такой.

– Милая, милая моя девочка, – бормочу я, стараясь обнять ее и прижать к себе.

Доктор Родос предупреждает, чтобы я была осторожна, и берет меня за руку, стараясь оторвать от Мии. Гейб наклоняется к нам и шепотом сообщает, что на этом самом месте, у которого рыдает Мия, меньше месяца назад лежал окровавленный труп.

Мия поворачивается к Гейбу, в ее голубых глазах сверкает ненависть.

– Ты убил его. Ты.

Она без конца повторяет эту фразу. Кричит, что кровь выливается из безжизненного тела и просачивается сквозь половицы. Сквозь рыдания она говорит, что кот убежал, оставив на полу кровавые следы.

Она слышит, как звуки выстрелов наполняют комнату, в которой всего несколько секунд назад царила тишина. Слышит звон бьющегося стекла, который заставляет ее сорваться с места.

Она видит, как он падает. Ноги в одно мгновение перестают его держать, и он опускается на пол. Взгляд его потухает, разум теряет контроль над телом. Кровь на ее руках, на ее одежде.

– Все вокруг в крови, – всхлипывает Мия и начинает ощупывать пол.

Доктор Родос говорит, что это транзиторный психоз. Я отталкиваю сдерживающую меня руку врача, желая лишь одного – успокоить дочь. Меня останавливает Гейб.

– Кровь. Везде красные пятна. Очнись!

Мия прижимает руки к земле и кричит, заливаясь слезами:

– Очнись! Не оставляй меня! Господи, помоги мне!

Гейб. Канун Рождества

Я подбегаю к дому не в числе первых и сразу вижу толстое лицо Хэммила в толпе полицейских. Хватаю его за грудки и спрашиваю, какого черта он это сделал. В обычный день он мог бы мне врезать, но сегодня не простой день.

– Он убил бы ее, – возражает он. Говорит, что Тэтчер не оставил им выбора.

– Это тебе так кажется.

– Здесь не твоя территория, идиот.

Из дома выходит молодой человек – лет девятнадцати, может, двадцати – и докладывает:

– Сдох подонок.

Хэммил поднимает палец вверх, раздаются хлопки. Видимо, передо мной снайпер, парень еще слишком глуп, чтобы все понять. Я отлично помню себя в девятнадцать. Тогда мне хотелось только поскорее получить оружие. Теперь меня пугает даже мысль о том, что мне придется им воспользоваться.

– В чем дело, Хоффман?

– Он был нужен мне живым.

Ревя сиренами, подъезжают кареты скорой помощи. Смотрю, как в ночи мелькают красные с синим машины. Санитары раскладывают носилки и пытаются везти их по снегу.

Хэммил и его люди поднимаются по лестнице в дом. Прожектор продолжает еще некоторое время освещать дом, пока наконец кому-то не приходит в голову его выключить. Я делаю глубокий вдох.

Я никогда в жизни не видел Мию Деннет. А она, разумеется, никогда не слышала моего имени. Ей и в голову не приходит, что вот уже три месяца она занимает все мои мысли, именно ее лицо снится мне по ночам, я думаю о ней, когда просыпаюсь утром и когда ложусь вечером в кровать.

Она появляется в дверях дома рядом с Хэммилом. Он крепко прижимает ее к себе. Еще бы наручники надел. Одежда и руки ее в крови. В крови даже волосы. Светлые пряди перемежаются с красными. Лицо бледное, в свете этого чертова прожектора кожа кажется прозрачной. Она похожа на привидение, призрак с опустошенным взглядом и безразличным выражением лица. Живой труп. На щеках бусинки замерзших слезинок. Ступив на лестницу, она начинает оседать, и Хэммил рывком поднимает ее.

– Сначала я, – говорит он, отстраняя меня от Мии.

Я смотрю в ее лицо и понимаю, что передо мной Ева. Такой она была тридцать лет назад, до того, как в ее жизни появились Джеймс Деннет, Грейс, Мия и я.

Сукин сын.

Если бы я не боялся напугать Мию, врезал бы этому самодовольному ублюдку. Как он смеет так к ней прикасаться.

В доме я нахожу распростертый на полу труп Колина Тэтчера. Будучи патрульным, я несколько раз помогал вытаскивать пострадавших при авариях. На свете нет ничего похожего на это.

Нет ничего, что может сравниться с тем чувством, что охватывает при виде мертвого тела, ставшего твердым и холодным в ту долю секунды, когда душа его покидает. Распахнутые глаза становятся безжизненными. Глаза Тэтчера открыты. Плоть холодна. Я никогда не видел столько крови. Опускаю его веки и произношу:

– Хорошо, что мы все-таки встретились с тобой, Колин Тэтчер.

Мысли мои обращаются к Кэтрин Тэтчер, коротающей дни в этом чертовом доме для инвалидов. Вижу, каким станет выражение ее лица, когда я сообщу ей страшную новость.

Хэммил дает команду эксперту приступать к работе: фотографии, отпечатки пальцев, вещественные доказательства.

Не представляю, что можно здесь найти. Точно ничего, на что они рассчитывали. Пахнет здесь отвратительно. Впрочем, что я ожидал увидеть? Орудия пыток? Цепи и щипцы? Наручники, на худой конец? Передо мной грязная комната с дурацкой елкой. Даже моя квартира и та уютнее.

– Проверьте это, – произносит чей-то голос, и человек бросает на пол куртку-парку.

У меня задрожали колени. На столе из дешевого пластика нацарапано: «Здесь были мы».

– Что думаете об этом?

Провожу пальцами по буквам.

– Не знаю, – честно признаюсь я.

В доме появляется Хэммил, его зычный голос заставит прийти в себя и мертвого.

– Можешь ее забирать, – говорит он мне и слегка пинает носком тело Тэтчера.

– Что она рассказала? – спрашиваю я, скорее для того, чтобы создать видимость нормального разговора. На самом деле мне плевать, что она ему сказала.

– Сам услышишь.

Что-то в его интонациях вызывает мой интерес. Он ухмыляется, давая понять, что знает нечто такое, что неизвестно мне, и добавляет:

– Все нормально.

Склоняюсь над Колином Тэтчером. Деревенеющее тело на дощатом полу.

– Что ты наделал, – произношу я и выхожу на улицу.

Она сидит в машине скорой помощи, вокруг нее крутятся врачи, пытаясь убедиться, что кровь на теле не ее. На плечи накинут шерстяной плед. К счастью, здесь уже тихо, сирены выключены, слышны лишь негромкие голоса переговаривающихся людей.

Подхожу ближе. Мия сидит, безразлично уставившись в пространство, будто не замечая, что с ней делают, лишь изредка вздрагивает от прикосновений.

– Здесь очень холодно, – произношу я, чтобы привлечь ее внимание.

Волосы падают ей на лицо. Взгляд кажется мне странным и необъяснимым, не понимаю, что он означает.

Она шмыгает носом, и я достаю носовой платок и вкладываю ей в руку. Я в жизни не волновался так за незнакомого человека.

– Вы, должно быть, устали. Так много пришлось вынести. Вас скоро доставят домой. Очень скоро. Я обещаю. Я знаю одного человека, который мечтает вас увидеть. – Выдержав паузу и не дождавшись реакции, я продолжаю: – Меня зовут детектив Хоффман. Я занимался вашими поисками.

Мне кажется, я и сам не верю, что мы видимся впервые в жизни. Мия мне ближе и дороже многих моих друзей. Она поднимает на меня глаза и переводит взгляд на мешок на носилках, которые выносят из дома санитары.

– Вам лучше не смотреть.

Впрочем, она смотрит не на черный мешок, а будто бы куда-то в сторону, безразлично скользя взглядом по людям, машинам, деревьям. Большинство полицейских мужчины, среди них лишь одна женщина. Они мимоходом обсуждают предстоящее Рождество: служба в церкви, обед с родственниками; придется сегодня допоздна собирать игрушку, которую жена заказала по Интернету.

Каждый из них лишь выполняет свои служебные обязанности.

В любом другом случае я бы поставил себе пятерку за успешно выполненную работу.

Но это не рядовое дело.

– Детектив Хэммил уже говорил с вами, но у меня есть несколько вопросов. Впрочем, это может и подождать. Понимаю, вам нелегко пришлось…

У меня возникает желание погладить ее по голове или по руке, возможно, такое проявление внимания вернет ее к жизни. Вид у нее потерянный. Она кладет голову на колени и молчит. Она сидит тихо, даже не плачет. Это меня не удивляет, у нее шок.

– Я понимаю, все произошедшее стало для вас кошмаром. И для вашей семьи тоже. Они так волновались за вас. Обещаю, это Рождество вы проведете дома. Я лично вас доставлю.

Получив разрешение, мы уезжаем, и вскоре уже стоим на крыльце дома Деннетов, и Ева взволнованно распахивает дочери свои объятия. Правда, прежде нам приходится заехать в больницу для осмотра. К счастью, журналисты об этом не пронюхали и на стоянке нас не встречает взбудораженная толпа с камерами и микрофонами.

Мия по-прежнему молчит.

Решаю позвонить Еве и передать трубку Мии, чтобы она сама сообщила матери о радостном освобождении. Черт, где же мой телефон? Впрочем, может, для нее это слишком тяжело, все произошло так быстро. Она не готова. Но ведь Ева ждет моего звонка, она сейчас как на иголках.

– Что случилось? – спрашивает Мия.

Я прав. Все произошло слишком быстро. Ей потребуется время, чтобы осознать.

– Его взяли. Все кончено, – говорю я.

– Все кончено, – повторяет она, и каждое слово будто слетает с губ и падает на пушистый снег под ногами.

Она оглядывается с таким видом, будто видит это место впервые. Возможно ли, чтобы она никогда не выходила из дома?

– Где я?

Я вопросительно смотрю на врачей, но они лишь пожимают плечами. «Черт, – думаю я. – Это скорее по вашей части. Моя работа – поймать плохого человека, а ваш долг – позаботиться о хорошем».

– Мия, – обращаюсь я к девушке и тут слышу, как вдалеке звонит мобильный. Похоже, мой. – Мия, – повторяю я.

Она выглядит озадаченной тем, что я так ее называю. Я повторяю ее имя в третий раз, просто потому, что не могу подобрать слова, чтобы продолжить. Все, о чем спрашивает она, – где я? что произошло? – все эти вопросы я планировал задать ей.

– Меня зовут совсем не так, – раздается ее голос.

Врачи начинают собирать вещи. Разумеется, ей нужен детальный осмотр, но на данный момент они сделали все, что смогли. У пациентки признаки истощения и резкой потери веса, но ничего того, что требует срочного вмешательства.

– Конечно так. Вы Мия Деннет. Разве не помните?

– Нет. – Она качает головой. Это не означает, что она не помнит, скорее то, что я ошибаюсь. Склонившись ко мне, она шепчет тихо, словно раскрывает секрет: – Мое имя Хлоя.

Проходящий мимо детектив Хэммил довольно усмехается.

– Я же говорил тебе, что все нормально. – Расплывшись в улыбке, он поворачивается к коллегам: – Давайте, ребята, собирайтесь. Будем считать, рабочий день окончен.

Гейб. После

В Гранд-Марей мы останавливаемся в гостинице – типичный для этих мест небольшой отель на берегу озера Верхнее с включенным в стоимость завтраком, о чем извещает бросающаяся в глаза табличка. До следующего утра обратных рейсов не будет.

Доктор Родос дает Мии транквилизатор, который мгновенно валит ее с ног. Приходится на руках нести ее в их с Евой номер. Мы же устраиваемся в соседней комнате, выполняющей роль гостиной, чтобы все обсудить.

Ева сама не своя. Она страшно нервничает и постоянно твердит, что все задуманное было ошибкой. Она близка к тому, чтобы обвинить меня, но в последнее мгновение все же останавливается.

– Рано или поздно Мия бы все вспомнила, – рассуждает она вслух.

Невозможно понять, действительно ли она так думает или пытается меня оправдать.

Позже я вернусь к этому разговору и напомню ей, что Колин Тэтчер не сам организовал похищение, его наняли. Возможно, эти люди по-прежнему следят за Мией, поджидая удобного момента. Наверняка ее дочь все знает. Колин рассказал ей, кто за этим стоит.

Ева прислоняется головой к стене, оклеенной обоями в пастельных тонах. Я перевожу взгляд на врача, она уже переоделась в спортивные брюки и тряпичные тапочки. Волосы убраны в строгий пучок. Невольно отмечаю, что такая прическа открывает непропорционально высокий лоб.

– Это называется стокгольмский синдром, – сообщает доктор Родос, усаживаясь удобнее и скрестив руки на груди. – Жертва испытывает чувства к похитителю. Она настолько привязывается к нему, что после поимки защищает его, воспринимает полицейских, которые ее освобождают, как угрозу для себя. Это происходит довольно часто и повсеместно. Вспомните о случае домашнего насилия, инцесте, избиении детей. Я уверена, детектив, вы нередко с этим сталкивались. Например, женщина вызывает полицию, потому что ее избил муж, а потом, когда они приезжают, умоляет не забирать мужа в участок. Но существует ряд условий, которые способствуют развитию стокгольмского синдрома. Мия должна была чувствовать исходящую от мужчины угрозу, что, как мы знаем, имело место. Ей необходимо было ощущать себя бессильной что-либо изменить. Это само собой разумеется. И наконец, мистер Тэтчер должен был проявить к Мии некоторую гуманность. Хотя бы в самой малой степени.

– Например, не дать умереть с голоду, – предполагаю я.

– Именно.

– Купить одежду, найти кров, – продолжаю я.

Теперь мне многое становится ясно.

Мне, но не Еве. Она дожидается, пока доктор Родос поднимается с места и уходит в номер, и поворачивается ко мне.

– Она его любила, – шепчет Ева тоном всезнающей матери.

– Ева, я думаю…

– Она его любила.

Я никогда не видел, чтобы Ева о чем-то говорила с такой уверенностью. Она подходит к двери и смотрит на спящую Мию. Так мать смотрит на новорожденного ребенка.

Ева проводит ночь рядом с дочерью. Мне отведена такая же двуспальная кровать в соседнем номере. Она умоляла меня не уходить. Накрываясь одеялом, я думаю о том, что мне нечего было ей сказать. Я ничего не смыслю в таких тонких вещах, как любовь.

В ту ночь ни я, ни Ева не смыкаем глаз.

– Я не убивал его, – говорю ей утром.

Впрочем, какое это имеет значение. Ведь это сделали за меня.

Ева. После

Все время в пути Мия отрешенно смотрит в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она ни на что не реагирует, не обращает внимания, когда я пытаюсь с ней заговорить. Иногда я слышу, как она плачет, вижу, как слезы капают с лица на руки.

Пытаюсь ее утешить, но она меня отталкивает.

Однажды я была влюблена. Так давно, что почти и не помню. Я была в восторге от красавца, с которым познакомилась в пабе, он заставлял меня почувствовать себя парящей над землей. Все это давно в прошлом. Между нами лишь разделяющее нас пространство, приносящие боль чувства и оскорбительные слова. Его не забрала у меня жизнь. Я сама отдалилась настолько, что уже не вижу этого молодого лица с обворожительной улыбкой. И все же мне больно.

Доктор Родос прощается с нами в аэропорту, назначив встречу с Мией на следующее утро. Мы решили, что число сеансов необходимо увеличить до двух в неделю. Острое нервное расстройство – одно дело, а горе – совсем другое.

– Человеку трудно справиться со всем одному, – говорит она мне, и мы обе смотрим на Мию, прижимающую руки к животу. Этот ребенок ей больше не в тягость. Он стал единственной ниточкой, связывающей ее с прошлым, и она обязана ее удержать.

Я думаю, что было бы с Мией, сделай она аборт. Это стало бы последним толчком к пропасти.

Мы ищем машину Гейба на переполненной стоянке. Он предложил отвезти нас домой, и теперь один несет все сумки, отказавшись позволить мне помочь. Мия идет впереди так быстро, что нам с трудом удается не отставать. Причина мне ясна – она не хочет видеть смущенное выражение моего лица и смотреть в глаза человеку, убившему, по ее мнению, любимого.

Всю дорогу она молчит.

Гейб спрашивает, не голодна ли она, но Мия не отвечает.

Я в свою очередь интересуюсь, не холодно ли ей, но и мой вопрос она оставляет без ответа.

Машин немного. Холодный воскресный день приятнее провести в постели. Чуть слышно работает радио. Мия ложится на заднем сиденье и засыпает. Я смотрю на некрасиво разметавшиеся волосы, чуть обветренные, порозовевшие от мороза щеки. Веки ее дрожат. Она спит, но разум заставляет прокручивать в голове сцены из прошлого. А я никак не могу понять, как такой человек, как Мия, могла влюбиться в такого, как Колин Тэтчер.

Я невольно перевожу взгляд на сидящего рядом мужчину. Мужчину до смешного не похожего на Джеймса Деннета.

– Я ухожу от него, – произношу я, не отрывая взгляд от дороги.

Гейб молчит и кладет руку на мою ладонь. Этим жестом он сказал все, что мог.

Машина подъезжает к дому, и мы выходим. Гейб предлагает подняться с нами и помочь, но я отказываюсь, говорю, что справимся сами.

Мия хлопает дверцей и сразу же направляется к подъезду, даже не взглянув на меня. Мы молча провожаем ее глазами. Гейб говорит, что заедет утром, у него есть кое-что для Мии.

Когда дочь исчезает из вида, он наклоняется и целует меня, не обращая внимания на снующих мимо людей, проезжающие автомобили и глазеющих по сторонам водителей стоящих у обочины такси. Я останавливаю его, положив руки на грудь.

– Я не могу, – произношу я.

Эти слова ранят меня больше, чем Гейба. Он несколько секунд внимательно смотрит на меня, а потом кивает. Дело вовсе не в нем. Мне уже давно пора разобраться в жизненных приоритетах и расставить все по своим местам. В моей жизни так давно не было порядка.

* * *

Мия рассказывает мне, что слышит звон разбившегося стекла. Видит, как он с трудом пытается вздохнуть, потом вытягивает руку и начинает падать. Она смотрит на кровь и ничего не может.

Я просыпаюсь среди ночи от крика. Когда вбегаю в комнату, Мия уже сидит на полу, склонившись к тому, кого здесь нет, и тихо шепчет его имя.

– Прошу тебя, не оставляй меня, – говорит она, затем подходит к кровати и начинает разрывать простыню, отбросив в сторону подушки и одеяло. Изо рта вырывается крик: – Оуэн!

Подняв голову, она видит меня, застывшую в дверях, не в силах пошевелиться от увиденной душераздирающей сцены, и опрометью бросается в туалет, где ее выворачивает.

Это случается почти каждый день.

Утром она чувствует себя не так плохо, но говорит, что это самые тяжелые дни в ее жизни. Постоянная тошнота ежеминутно напоминает ей, что Оуэн умер.

– Милая моя девочка, – говорю я. – Я готова сделать все, чтобы избавить тебя от этой боли, но, к сожалению, ничего не могу сделать.

Она рассказывает мне о последних минутах, проведенных в доме. Вспоминает, что звуки выстрела показались похожими на салютные залпы. Оконное стекло разлетелось вдребезги, впуская в комнату порыв морозного воздуха.

– Я испугалась и не сразу заметила, что Оуэн захрипел и стал звать меня. Он пытался вздохнуть, потом ноги его подкосились, и он упал. Я не понимала, что происходит. – Мия плачет и качает головой. Этот момент она вспоминает сотни раз в день.

Я глажу ее по плечу, стараясь успокоить. Повторяю, что не стоит вновь и вновь прокручивать в голове эту сцену, но мне ее не убедить. Она не может остановиться, не может держать эти страшные воспоминания в себе. Они не давали о себе знать, так дремлет лава в глубине вулкана, но настает день, когда она должна вырваться наружу.

– Оуэн?! – кричит она, вновь возвращаясь в то мгновение. – Пистолет падает из его рук на пол. Он протягивает ко мне руку. Везде кровь. Его застрелили. Он пытается ухватиться за меня, но продолжает падать. Я стараюсь удержать его, но он слишком тяжелый. Я падаю на него. Оуэн! Бог мой, Оуэн! – Из груди ее вырываются рыдания.

Она говорит, что внезапно перед глазами возникла идеалистическая картина итальянского побережья. Яхты, лениво покачивающиеся на волнах Лигурийского моря, вершины Приморских Альп и пики Апеннин. Дом из камня, затерянный в зелени на склонах холмов, где они живут, трудясь до седьмого пота. Она и он, человек, который был для нее Оуэном. Им больше не надо скрываться. Они обрели дом. В последнее мгновение Мия видит детей, бегающих между рядами пышно разросшихся виноградников. У них темные волосы и карие глаза, английские слова перемешаны с итальянскими. Бамбино, аллегро, веро аморе.

Она смотрит, как кровь течет по его телу и заливает пол. Кот бежит прочь из комнаты, оставляя за собой красные следы. Она оглядывает комнату, будто все происходит здесь и сейчас, в те минуты, когда кот сидит на подоконнике, как фарфоровая статуя.

Мия говорит, что он тяжело дышал, каждый вздох давался ему с большим трудом. Кровь заливала все вокруг. Ноги конвульсивно дергались.

– Глаза его стали стеклянными. Грудь перестала подниматься и опускаться. Я принялась его трясти: «Очнись! Очнись, пожалуйста!»

Мия падает лицом в подушку. Через некоторое время она поднимает голову и продолжает рассказ.

Когда конвульсии закончились, распахнулась входная дверь. Вспыхнул ослепительный свет, и мужской голос велел ей отойти от тела.

– Прошу тебя, не оставляй меня!

Утром Мия просыпается от того, что зовет его.

Она устраивается в спальне, мне отводится место на диване в гостиной. Она запрещает открывать шторы, не хочет впускать мир в свое жилище. Ей нравится темнота. Мия представляет, что ночь длится двадцать четыре часа в сутки, давая ей возможность предаваться своим мыслям и все глубже погружаться в депрессию. Мне с трудом удается заставить ее поесть.

– Если не для себя, то сделай это хотя бы для ребенка, – использую я последний прием, способный заставить ее жить.

Мия отвечает, что только это и удерживает ее в этом мире.

Она признается, что больше не может. Она говорит об этом не в истерике, не сквозь рыдания. Она думает о смерти, о том, как лишить себя жизни. Перечисляет мне все придуманные ею способы. Я слушаю и даю себе слово никогда не оставлять дочь одну.

В понедельник утром приезжает Гейб с коробкой из дома в Миннесоте – вещественные доказательства.

– Я хотел вернуть их матери Колина, – сообщает он, – подумал, может, ты захочешь взглянуть.

Он рассчитывает на прощение, но вместо этого получает укоризненный взгляд, полный презрения.

– Оуэн, – шепчет Мия.

Я силой заставляю ее выйти из спальни. Она садится на диван и отрешенным взглядом смотрит в телевизор. Вечерние новости – изобилующие словами «убийство», «смерть», «осужденный» – доводят ее до слез. Пытаюсь объяснить ей, что Оуэна убил не Гейб, но дочь отмахивается, говорит, что теперь это не имеет значения. Он мертв. Она не испытывает ненависти к Гейбу. Она не испытывает никаких чувств. Внутри ее пустота. Я пытаюсь оправдать его, оправдать всех нас, пытаюсь убедить ее, что полиция была там для ее защиты. Они видели в них лишь преступника и жертву.

Больше чем кого-либо Мия винит себя, твердит, что это она навела на него дуло пистолета. Она рыдает ночи напролет и просит у Оуэна прощения. Доктор Родос говорит с ней об этапах переживания горя: отрицание, агрессия, депрессия. Она обещает, что настанет день, когда Мия сможет смириться с потерей.

Мия открывает принесенную Гейбом коробку и достает серую толстовку с капюшоном. Она подносит ее к лицу и вдыхает запах. Нет никаких сомнений, что эта вещь останется с ней.

– Милая, доченька, – умоляю я, – позволь, я ее постираю.

От кофты пахнет ужасающе, но она не позволяет мне даже прикоснуться к ней.

– Не трогай, – предупреждает она.

Мия кладет толстовку с собой в кровать и представляет, что рядом лежит он и крепко обнимает ее.

Она везде видит только его: во снах, наяву, когда просыпается. Вчера я заставила ее прогуляться. Погода была вполне приличная для января, и я уговорила Мию подышать свежим воздухом. Мы несколько дней не выходили из дому, и я воспользовалась этим, чтобы убраться и отмыть ванну, которой не пользовались несколько месяцев. Обрезала и выбросила в ведро засохшие листья комнатных цветов. Айана предложила привезти продукты с рынка. Я прошу ее купить молоко и апельсиновый сок и еще что-нибудь, например букет цветов, чтобы Мия увидела, что жизнь продолжается.

Вчера Мия достала из коробки мужскую куртку, сунула руки в ее просторные рукава, и мы вышли на улицу. На ступеньках она останавливается и смотрит на противоположную сторону улицы. Она стояла бы и дольше, но я осторожно беру ее за руку:

– Пойдем, милая.

Я так и не поняла, на что Мия смотрела; в том месте не было ничего необычного. Лишь двухэтажное здание с лесами на фасаде.

Зимы в Чикаго холодные. То и дело по воле Бога температура опускается до тридцати градусов, видимо, для того, чтобы люди не забывали, что дни страданий приходят и уходят. Сейчас градусов тридцать восемь или тридцать девять. Дети выбегают на улицу в футболках, видимо забыв, как в октябре были шокированы таким холодом.

Мы не выходим на центральные улицы, бродим среди жилых домов, я решаю, что здесь не так шумно. Впрочем, звуки большого города доносятся и до нас. Середина дня. Мия с трудом переставляет ноги. У парка Уэйвленд она сталкивается с молодым человеком. Возможно, я смогла бы это предотвратить, если бы не засмотрелась на рождественское украшение на одном из балконов, показавшееся мне неуместным, когда на асфальте тут и там поблескивают лужи, напоминая о весне. Мужчина строен и красив; надвинув на глаза кепку, он идет, глядя под ноги. Мия вскрикивает так громко, что, испугавшись, мужчина начинает твердить слова извинений. Прошу его не беспокоиться.

На нем такая же бейсбольная кепка, как и та, что Мия достала из коробки и повесила на спинку кровати.

Тошнота заставляет ее по три-четыре раза в день бежать в ванную.

Днем приезжает Гейб, полный решимости покончить со всем раз и навсегда именно сегодня. Ранее он довольствовался краткими визитами с единственной целью – примирение. Он напоминает мне, что дело должно сдвинуться с мертвой точки, что полицейская машина для обеспечения нашей безопасности не может дежурить у дома вечно.

Гейб садится напротив Мии.

– Расскажите мне о его матери, – просит она. Это называется баш на баш.

Квартира Мии – это приблизительно четыреста квадратных футов. Просторная гостиная с раскладным диваном и тончайшим телевизором; диван она раскладывает, когда гости остаются ночевать. Я несколько раз терла ванну, но до сих пор она не кажется мне чистой. Вода стекает плохо, каждый раз, когда я принимаю душ, ее набирается по щиколотку. Кухня рассчитана лишь на одного человека; стоять у холодильника можно, только если входная дверь закрыта, чтобы открыть ее, приходится отходить к плите. Посудомоечной машины у нее нет. Батарея плохо прогревает помещение, а если включить на полную мощность, температура резко взлетает. Мы ужинаем в гостиной, хотя теперь, когда она превратилась в мою спальню, редко пользуемся ею по назначению.

– Ее зовут Кэтрин, – отвечает Гейб. Он сидит на краю дивана и явно чувствует себя неловко.

Мия уже несколько дней подряд расспрашивает меня о матери Колина, но мне нечего ей ответить. Гейб, разумеется, знает намного больше. Мы с ней даже незнакомы, хотя через несколько месяцев станем бабушками одного малыша.

– Она тяжело больна. Последняя стадия Паркинсона.

Я удаляюсь в кухню под предлогом помыть посуду.

– Это мне известно.

– Ее состояние такое, каким и должно быть в ее положении. Она живет в доме для инвалидов, потому что не способна ухаживать за собой.

Мия интересуется, как получилось, что женщина там оказалась, ведь Оуэн – вернее, Колин – был уверен, что его мать дома.

– Я перевез ее туда.

– Вы?

– Да, я. Миссис Тэтчер был необходим постоянный уход.

Этим Гейб, несомненно, зарабатывает в глазах Мии несколько очков в свою пользу.

– Он очень переживал за нее.

– И у него были на то причины. Но с ней все хорошо. – Он выдерживает паузу и продолжает: – Я отвозил ее на похороны.

Наконец он замолкает. Тишина длится довольно долго.

Гейб рассказывал мне о похоронах. Они прошли через несколько дней после возвращения Мии домой. Тогда мы были полностью поглощены проблемами дочери: посещали сеансы у доктора Родос и открывали для себя шокирующие факты, что, например, сигнал холодильника приводит нашего ребенка в ужас.

Гейб принес мне заключение экспертизы и похоронную открытку с фотографией покойного на глянцевой бумаге цвета слоновой кости. Тогда меня рассердило то, что у Колина Тэтчера такие пристойные похороны. Я выбросила приглашение в камин и отвернулась, чтобы не видеть, как его охватили языки пламени, надеясь, что с ним происходит то же самое в аду.

Я выключаю воду и прислушиваюсь, ожидая услышать всхлипывания Мии. Однако она держит себя в руках.

– Вы присутствовали на похоронах?

– Да. Все прошло хорошо. Лучше, чем можно было ожидать.

С каждым днем ее уважение к Гейбу растет. Я замечаю, как меняются интонации в разговоре с ним, в ее голосе уже нет презрения, нет вызова, чаще она внимательно прислушивается к тому, что он говорит. Я же стою у раковины на кухне, нарочито громко гремлю керамическими тарелками и изо всех сил пытаюсь выбросить из головы образ горящего в аду Колина Тэтчера.

– Гроб был…

– Закрытым. Но были его фотографии. Его любило больше людей, чем он предполагал.

– Не сомневаюсь, – произносит Мия.

Опять возникает тишина. Их молчание длится так долго, что я теряю терпение. Поспешно вытираю руки и заглядываю в гостиную. Мия сидит рядом с Гейбом, она даже положила голову ему на плечо. Она плачет, а он гладит ее по спине.

Я смотрю на них с завистью. Мне так хочется, чтобы именно на моем плече она сейчас рыдала, но я не смею их беспокоить.

– Сейчас миссис Тэтчер живет со своей сестрой Валери. У нее есть все лекарства, которые помогают ей лучше переносить болезнь.

Я спешу скрыться в кухне и сделать вид, что ничего не слышу.

– Когда мы последний раз встречались, была… надежда.

– Расскажи, как ты оказалась в том доме, – спрашивает Гейб.

Мия отвечает, что все просто. Я стою затаив дыхание, не знаю, готова ли я это услышать.

Она рассказывает Гейбу все, что знает. Оуэна наняли, чтобы он выследил ее, схватил и передал человеку, имя которого ей незнакомо. Он не смог этого выполнить, поэтому привез в то место, где, по его мнению, она будет в безопасности. Я глубоко вдыхаю и резко выдыхаю. Значит, он считал, что там она в безопасности. Кажется, он все-таки сумасшедший. Мия говорит что-то о выкупе, о том, что это как-то связано с Джеймсом.

Я не выдерживаю и выхожу в гостиную, где могу лучше все расслышать. При упоминании имя Джеймса Гейб встает и начинает ходить по комнате.

– Я так и знал, – с жаром повторяет он раз за разом.

Я смотрю на сгорбившуюся на диване дочь и думаю о том, что ее отец мог избавить своего ребенка от этих страданий.

Накинув пальто, выхожу на улицу и подставляю лицо прохладному ветру. Гейб провожает меня взглядом, но остается на месте. Он не может утешить всех сразу.

Вечером, когда Мия уходит в спальню, я слышу, как она ворочается в кровати, зовет Оуэна и плачет. Я подхожу к двери, молча стою и молюсь, чтобы это скорее прошло. К сожалению, не в моих силах что-либо изменить. Гейб тоже говорил, что справиться Мия может только сама. «Просто будь рядом», – сказал он.

Она говорит, что может утопиться в ванной.

Может перерезать вены кухонным ножом.

Может сунуть голову в духовку.

Может спрыгнуть с пожарной лестницы или с платформы на рельсы метро.

Гейб. После

Я получаю ордер и провожу обыск в кабинете судьи.

Джеймс Деннет вне себя. Прибегает сержант и пытается все уладить, но Деннету на все наплевать. Он кричит, что мы оба останемся без работы, потому что ничего у него не найдем.

Но он ошибается. Мы находим три письма с угрозами, спрятанные между личными бумагами судьи. Во всех говорится о выкупе. В одном сказано, что Мия у них. Вымогатели требовали кучу денег, иначе грозились придать огласке факт, что в 2001 году судья Деннет получил взятку в триста пятьдесят тысяч долларов за вынесение нужного приговора в деле о рэкете.

Откровенный шантаж.

Мне требуется некоторое время на допросы и проведение необходимых следственных мероприятий, в результате которых удается установить, что план похищения с целью выкупа был разработан неким Далмаром Осомой, выходцем из Сомали. Специальная группа схватила Осому. Я бы с удовольствием сам упек этого подонка за решетку, но не могу. Ничего, за меня это сделает сержант.

Судья Джеймс Деннет лишился работы и права заниматься адвокатской практикой. Однако это еще не самая большая из его бед. Есть доказательства, что он намеренно фальсифицировал факты и препятствовал осуществлению правосудия, так что скоро и его ждет суд. В данный момент следствие выясняет, получал ли он взятки, и я уверен, подтверждения тому найдутся.

Зачем еще судье прятать письма с угрозами так, чтобы их никто не нашел?

Я допросил его, прежде чем отправить в камеру.

– А ведь вы знали, – говорю я, сам не веря, что такое возможно. – Все это время знали. Знали, кто и за что ее похитил.

Каким человеком надо быть, чтобы так поступить с собственным ребенком?

Он все еще высокомерен, но в голосе, пожалуй впервые, уже слышатся нотки стыда.

– Сначала я ничего не знал, – заявляет он, вскинув голову.

Его содержат в камере в участке. Судья Деннет за решеткой.

Увидеть такую картину я мечтал с того момента, как пересеклись наши пути. Он сидит на краю кровати, опустив голову, и смотрит на унитаз. Рано или поздно ему придется воспользоваться им на виду у всех.

Сейчас, кажется впервые в жизни, судья Деннет откровенен. Сначала решил, что Мия сотворила какую-то глупость, говорит он. Это в ее характере.

– Она и раньше убегала, – заявляет он.

Потом стали приходить письма. Он испугался, что станет известно о взятке, полученной им много лет назад. Тогда он лишится всего. В какой-то момент он признается, и я склонен ему верить, что не желал дочери зла. Он собирался заплатить им, чтобы ее отпустили, и требовал доказательства, что Мия жива. Но так и не получил.

– Потому что она была не у них, – добавляю я. – Ее увез Колин Тэтчер. Именно он спас ей жизнь.

– Я полагал, Мия умерла, – признается судья. – Если она мертва, уже не важно, что я сделал. – Кажется, ему немного стыдно за себя. Вот уж не ожидал этого от судьи Деннета.

Ему стыдно? Он раскаивается? Неужели действительно сожалеет о том, что произошло?

Не представляю, как он мог находиться в одном доме с Евой, каждый день ложиться с ней в одну постель, знать и скрывать, что их дочь мертва.

Ева подает на развод и, когда решение вынесено, получает половину состояния Джеймса Деннета. Денег у нее теперь достаточно, чтобы обеспечить новую жизнь себе и Мии.

Эпилог. Мия. После

Я сижу в кабинете доктора Родос и рассказываю ей о той ночи. Идет дождь. Настоящий ливень. Мы с Оуэном закрылись в комнате и слушаем, как капли барабанят по крыше. Мы были на улице, собирали ветки для печи и не успели вернуться, прежде чем начался дождь.

– В тот вечер, – говорю я, – наши отношения изменились. Именно в тот день я поняла, почему нахожусь в том доме с ним. Он не хотел причинить мне вред.

Я вспоминаю строгий взгляд его карих глаз и слова: «Никто не знает, что мы здесь. Если бы кто-то узнал, нас бы убили. И меня, и тебя». Внезапно я поняла, что теперь не одинока, как было всю мою жизнь.

– Он пытался меня спасти, – говорю я.

И тогда все изменилось. Я больше его не боялась. Я все поняла.

Обо всем этом я рассказываю доктору Родос. Рассказываю о том, как мы жили в доме, об Оуэне.

– Вы любили его? – спрашивает она, и я признаюсь, что любила.

Я не могу сдержать слез. Доктор протягивает мне платок, и я прижимаю его к глазам.

– Расскажите о своих чувствах, Мия.

Я говорю, что очень по нему скучаю, мечтаю, чтобы воспоминания не приходили ко мне, и я могла бы спокойно спать, и в темноте мне бы повсюду не чудился Оуэн.

Разумеется, дело не только в этом. Все намного сложнее.

Есть вещи, о которых я никогда не смогу рассказать врачу.

Я не могу признаться ей, как душит меня боль. Меня гнетет постоянное чувство вины. Ведь Оуэн оказался в том доме из-за меня, я вложила оружие в его руку. Если бы я рассказала ему правду, он мог бы что-то придумать. Мы вместе бы все придумали. Но тогда, в первые минуты и дни, я не могла открыть ему правды из страха перед тем, что он может со мной сделать. А потом, позже, я ничего не рассказала из страха, что это все может изменить.

Он не был тем человеком, который смог бы защитить меня от собственного отца и Далмара. Даже несмотря на то, что многое в этой ситуации было фальшивым и придуманным.

Мне суждено провести всю жизнь в тоске по тому, кто заботился обо мне. А это был только он.

Это чувство я не хочу потерять.

Прикладываю руку к растущему животу и чувствую, как шевелится ребенок. За окном лето. От влажности и духоты трудно дышать. Скоро у меня появится малыш. Благословенный подарок от Оуэна. И я больше не буду одинока.

Я постоянно ношу с собой один образ. Я учусь в школе. Приношу домой написанное на «отлично» изложение по книге, и мама прикрепляет листок на холодильник магнитом Bee happy с маленькой пчелкой, подаренным мной на Рождество. Возвращается отец, бросает беглый взгляд на мое произведение и обращается к маме:

– Этот учитель английского должен быть уволен. Тебе не кажется, Ева, что Мия уже достаточно взрослая, чтобы знать разницу между «тем» и «тех».

Он срывает листок и ставит на него тарелку. Прежде чем успеваю выбежать с кухни, замечаю, как буквы начинают расплываться под капельками воды.

Мне было двенадцать.

Входя в темный бар, я думала о том дне. На улице была прекрасная погода – бабье лето, милостиво подаренное природой. В баре же темно и мрачно, народу мало, как и должно быть в два часа дня, всего несколько парней, видимо заливающих горе бурбоном. Это небольшое заведение, занимавшее угол этажа в обычном здании с видом на разрисованную граффити стену. Негромко играла музыка. Джонни Кэш. Бар находился не рядом с моим домом, а в Лондейле. Оглядевшись, поняла, что я единственный посетитель с белым цветом кожи. Вдоль стойки вереница высоких деревянных стульев, некоторые с трещинами на сиденьях, на черной стене стеклянные полки с бутылками. Табачный дым клубился и поднимался к потолку, отчего место казалось таинственным. Открытую входную дверь подпирал стул, но солнце и свежий воздух не спешили в это мрачное помещение. Бармен, лысый мужчина с бородкой, кивнул и спросил, что мне предложить. Я заказала пиво и направилась в глубь бара к столику недалеко от мужского туалета. Он сказал, что будет ждать меня там.

Когда я увидела его, к горлу подкатил ком и стало трудно дышать. Глаза его походили на два уголька, кожа темная, блестящая и эластичная, как резина. На нем камуфляжная куртка, слишком теплая для такого погожего дня. Свою я сняла и завязала на талии. Он сидит, склонившись над столом, и пьет пиво.

Я спросила, не он ли Далмар. Несколько секунд он молчал, оглядывая меня с ног до головы. Сначала долго смотрел в глаза, потом окинул взглядом волосы, клетчатую рубашку, черную сумку-мешок и повязанную вокруг талии парку.

Я никогда не была так уверена в правильности того, что делаю.

Человек молчал, не подтверждая и не отрицая, что он Далмар, а потом спросил, что он за это получит. Мы начали разговор. Голос его был низким и спокойным, по одному нему можно было угадать его африканское происхождение.

Сев напротив, я поняла, что он намного крупнее и выше меня. Я вытащила конверт и положила на стол. Его ладонь легла сверху, она была вдвое больше моей. Она была чернее черного цвета, гладкая, как кожа косатки-убийцы. Передо мной самый жестокий из всех жестоких хищников. По одному его виду было ясно, что он мнит себя на самой вершине пищевой цепочки, в то время как я отношусь, в его понимании, к водорослям.

Он спросил, почему должен мне доверять, может, я морочу ему голову. Собрав все мужество, на которое была способна, я произнесла:

– А я могу быть уверена, что ты меня не обманешь?

Он как-то странно засмеялся и сказал:

– Хм, но между нами большая разница. Никто и никогда не смеет морочить голову Далмару.

Тогда я поняла: если что-то пойдет не так, он не задумываясь меня прикончит.

Однако я не позволила себе испугаться.

Он открыл конверт и достал бумаги – доказательства, которыми я владела уже шесть недель, но не знала, что с ними делать. Рассказать маме или отправиться в полицию казалось слишком просто, даже банально. Наказание должно быть ужасным, соответствовать преступлению. Отстранение от должности не наказание для плохого отца, а потеря кругленькой суммы и рухнувшая репутация – это уже кое-что. Не все, но хоть что-то.

Получить бумаги было нелегко. На некоторые документы я наткнулась, когда рылась в запирающемся шкафу. В тот вечер он потащил маму на ужин на военно-морской пирс, заплатив по пятьсот долларов с человека для поддержки некоммерческой организации, чья миссия заключалась в расширении возможностей получения образования для детей из бедных семей. Мне казалось это глупым и смешным, учитывая, как он относился к моей работе.

В тот вечер я приехала в их дом, проделав часть пути на метро, часть на такси. Я придумала предлог, сказав, что у меня сломался компьютер, и мама тотчас предложила мне свой старый, очень медленный, и я согласилась. Она просила остаться на ночь, и я не могла отказать, хотя оставаться не собиралась. На всякий случай я все же захватила все необходимое, но уехала сразу же, как только нашла интересующие меня бумаги в шкафу отца.

Дома я устроилась перед прекрасно работающим компьютером и разыскала частного детектива, сумевшего через некоторое время подкрепить мои подозрения весомыми доказательствами.

Я искала не что-то конкретное. Меня бы устроил любой компромат: уклонение от уплаты налогов, лжесвидетельство, фальсификация, что угодно. Но это был факт вымогательства. На счет в офшоре поступила сумма триста пятьдесят тысяч долларов. Номер этого счета и хранился в конверте в запертом шкафу моего отца. К счастью, мне удалось найти ключ, спрятанный в оловянной коробке с чаем, подаренной китайским бизнесменом несколько лет назад. Крошечный ключик, благополучно обнаруженный среди высушенных листьев. Маленький ключик, серебряный и очень ценный.

– Каков твой план? – поинтересовалась я у сидящего напротив человека.

Далмар. Я даже не представляла, как его назвать. Наемный убийца? Ведь он убивал людей за деньги и из-за денег. Его номер мне дал один из соседей, у которого не раз случались конфликты с законом, и полиция несколько раз наведывалась к нему среди ночи. Он обычный хвастун, любитель покрасоваться по дороге вверх по лестнице на третий этаж. Первый раз мы говорили с Далмаром по телефону – он позвонил из автомата на углу, чтобы назначить встречу. Тогда он поинтересовался, как должен убить моего отца. Я ответила, что не собираюсь никого убивать. Его страдания будут намного мучительнее. Потеря репутации, осуждение близких, вынужденное проживание среди преступников – все это для моего отца страшнее смерти, настоящий ад на земле.

Далмар получил бы шестьдесят процентов, я – сорок. Я согласилась, в моем положении не пристало торговаться. К тому же сорок процентов от такой суммы тоже неплохие деньги. Восемьдесят тысяч долларов, если быть точной. Я планировала сделать анонимное пожертвование для школы, в которой работала. Такова была моя цель получения денег. Я все продумала заранее, все рассчитала.

Для того чтобы все выглядело натурально, я должна была не просто исчезнуть. На случай ведения следствия все должно было происходить на самом деле. Свидетели, записи камер, отпечатки пальцев. Меня не интересовало, кто, как и когда. Фактор неожиданности тоже пойдет нам на пользу. Мое поведение не должно вызвать подозрений: напуганная женщина, похищенная преступниками. Я нашла квартиру-студию на северо-западе, в Олбани-парк. Там мне предстояло отсидеться, пока Далмар и его люди сделают все остальное. Я оплатила ее сроком на три месяца вперед из денег, что дал мне Далмар. Я купила консервы и замороженные продукты, даже хлеб, чтобы не возникла необходимость выходить из дома. Не забыла я и о бумажных полотенцах, женских принадлежностях и туалетной бумаге.

После получения выкупа, когда все грязные делишки моего отца откроются, меня перевезут из этой квартиры в Олбани-парк в другое место, где и найдут полицейские, связанную и с кляпом во рту.

Далмар желал знать, кто будет тем заложником, которому предстоит жить несколько месяцев в маленькой квартирке в Олбани-парк, пока не вскроются все грехи моего отца, пока полиция не найдет его, связанным и с кляпом во рту.

Далмар поинтересовался, кто будет тем человеком, за которого судья отдаст такой выкуп.

Я внимательно посмотрела в его черные змеиные глаза, перевела взгляд на шрам в три дюйма, а может, и больше, на темной щеке, представляя, как его кожу разрезает лезвие выкидного ножа или мачете, уродуя внешность, но не добираясь до нутра.

Я огляделась, чтобы проверить, не одни ли мы в баре. Все присутствующие сидели на местах, все они чернокожие, даже официантка в джинсах и слишком облегающей футболке. Один из посетителей неуклюже слез с высокого табурета у стойки и направился в мужской туалет.

Я дождалась, пока за ним закроется дверь, подняла глаза на Далмара и сказала:

– Я.

Благодарности

В первую очередь хочу выразить признательность моему потрясающему агенту, Рэйчел Диллон Фрид, которая верила в успех романа за нас обеих. Я никогда не смогу отблагодарить вас, Рэйчел, за тяжелую работу и бесконечную поддержку, но больше всего за то, что эта книга стала большим, чем просто одним из файлов в моем компьютере. Если бы не вы, ничего этого не было бы в моей жизни!

Хочу выразить благодарность моему редактору, Эрике Эмрани, за неоценимую помощь на протяжении всего процесса. Я и мечтать не могла о таком безупречном редакторе. Эрика, роман, каким он является сегодня, сформировали ваши блестящие идеи, именно благодаря им я могу гордиться результатом. Спасибо вам за эти восхитительные чувства и за то, что помогли мне добиться лучшего, на что я способна.

Благодарю Гринбургер Ассошиэйтс и Harlequin MIRA за помощь в пути.

Спасибо моей семье и друзьям, особенно тем, кто не имел представления, какой роман я написала, но гордился мной и поддерживал, – маме, папе, семье Шеманек, Каленберг и Кириченко, а также Бет Шиллен за честные комментарии.

И наконец, хочу поблагодарить моего мужа, Пита, за предоставленную возможность исполнить мечту, и детей, которые и сами очень рады, что их мама написала книгу!

Примечания

1

Джон Доу – экземплификант, обозначение мужской стороны в судебном процессе. (Примеч. ред.)

Content

Мэри Кубика
Милая девочка

Ева. До

Гейб. До

Ева. После

Гейб. До

Ева. После

Гейб. До

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Гейб. После

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. До

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. До

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. До

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. До

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Ева. До

Колин. До

Гейб. После

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Ева. После

Колин. До

Гейб. До

Колин. До

Гейб. После

Колин. До

Ева. Канун Рождества

Колин. До

Ева. После

Гейб. Канун Рождества

Колин. Канун Рождества

Ева. После

Колин. Канун Рождества

Гейб. Канун Рождества

Ева. После

Гейб. Канун Рождества

Гейб. После

Ева. После

Гейб. После

Эпилог. Мия. После

Благодарности

Примечания