Анатолий Алексин

Лимузин тронулся

В детстве его обозвали «маменькиным сынком». Прозвища приклеиваются так прочно, что не отдерешь, не избавишься. И тогда, чтобы он не расстраивался и не плакал, мать растолковала ему, что «маменька» – это очень доброе слово, а потому нередко матерей называют маменьками даже в романах великих писателей. Она пояснила, что «сынок» – тоже слово ласкательное, а что сочетание этих двух слов тем более звучит нежно и благородно. Но великих писателей читали все реже, а над нежностями, ласкательностями, как и над чужими слезами, насмехались все чаще.

Не вопреки, не нарочно, а как-то само собою так получилось, что он и стал именовать маму маменькой, а она, соответственно, стала называть сына – сынком. Посторонним это казалось смешной старомодностью.

Впрочем, у сынка в его юную пору находили немало и других непонятностей: кроме русского, он зачем-то овладел еще двумя языками; чересчур сокрушался по поводу терактов и землетрясений, происходивших где-то вдали, кормил во дворе бездомных щенков и кошек… Последнее обстоятельство вызывало не только удивление, но и резкий протест: «Их бы надо топить, а он приваживает!»

– Болван, – сказал о нем кто-то.

Поначалу сынок обиделся. Но маменька объяснила ему, что болван – это значит идиот, а идиотом считали весьма положительного героя в творении бессмертного классика. Однако бессмертных не только читали все меньше, но с ними и не соглашались все больше: сентиментальничают, расслабляют своих наивных поклонников.

Сынка-то маменька утешала, но оскорбителям давала отпор: иногда словесно, а иногда и физически. Тем более что защищаться он сам не умел, а папеньки в их семье не было. То есть некогда он, разумеется, был… И случилось, что как-то раз отшлепал сына – не сильнее, чем шлепают всех остальных детей. Но маменька заявила, что «с садистом и эгоистом жить не желает». И, несмотря на все стенания и мольбы супруга, осуществила развод. Вероятно, то был лишь повод: делить сына с кем бы то ни было она не считала возможным.

Стать его папеньками проявляли желание многие… Чтобы сделаться мужьями его маменьки. Но она те намерения отвергала и не желала верить навязчивым комплиментам, признаниям, чтобы не вползал в душу вопрос: «А не глупо ли игнорировать свои, столь заметные мужчинам, достоинства?»

Со временем сынок стал интересоваться:

– Ты осталась одна из-за меня?

И всякий раз она отвечала:

– Как «одна»? Разве ты не со мной?

Это в какой-то мере успокаивало его совесть.

При ее женской соблазнительности, полностью абстрагироваться от которой все-таки было сложно, маменька маниакально уверилась в том, что жизнь ее может быть отдана выполнению лишь одного долга, а именно – материнского… Ни на какое другое предназначение у нее бы и времени не хватило. Утром она отводила сынка в музыкальную школу для особо одаренных детей, потом пять или шесть часов высиживала там в ожидании своего юного дарования (вдруг зачем-то ему понадобится!). Правда, ни разу такая чрезвычайная надобность не возникла, но она все равно была начеку… Будучи искусной вязальщицей, она склонялась в музыкальном коридоре над грядущими чужими нарядами. А себе самой преподносила скромнейшие одеяния: и без нарядов-то едва отбивалась от поклонений, кои именовала приставаниями.

Между маменькой и сынком в принципе царило согласие. И лишь изредка она возражала против его излишней, как ей представлялось, безотказности и сговорчивости.

Однажды сынка попросили сопровождать музыкой похороны жильца из соседней квартиры. Он, не задумавшись, согласился. Слух о бескорыстно скорбящей скрипке распространился по всему дому и даже по другим домам и подъездам. К изумлению сынка вдруг оказалось, что люди уходят из жизни так же часто, как и приходят в нее.

– Это может негативно сказаться на твоей нервной системе… А то и на психике! – встревожилась маменька.

– Поверь, музыка должна быть с людьми при несчастьях и бедах, – робко, но убежденно возразил сынок. – Это с давней поры известно…

И она отступила. А соседи вскоре сообразили, что скрипка может пригодиться и в праздники. Тем паче, если бесплатно… Сынок и тут согласился.

– Моцарт тоже был вундеркиндом, но он не стал бы откликаться на подобные просьбы, – уже решительней выразила неудовольствие маменька. – Плясать сподручнее под гармошку!

– Знаменитые композиторы не стеснялись сочинять развеселую музыку, – вновь негромко возразил ей сынок. – Пусть лучше люди радуются под великие мелодии, чем под какие-либо иные мотивы…

Назвать те мотивы дешевыми или пошлыми сынок удержался: он вообще не умел кого-нибудь или что-нибудь оскорблять.

Вернувшись из школы для одаренных, она до полуночи не расставалась со скрипкой, поскольку сынок с нею не расставался.

А кроме того, она по вечерам подрабатывала уроками английского. Уроки под музыку способствовали, как она уговаривала себя, более успешному усвоению языка: прислушалась к уверениям сынка, что музыка влияет на все позитивно.

«Руководящие» мужчины в институте иностранных языков, нуждавшиеся не столько в ее знаниях для студентов, сколько в ее присутствии для себя, предрекали маменьке должности доцента, декана. Но она по-прежнему предпочитала должность маменьки. И первым, кто благодаря ей в домашней обстановке постиг английский, был, конечно, сынок. Ну, а с французским он сладил самостоятельно, потому что влюбился в Стендаля и задумал прочитать своего кумира в оригинале. Застенчивость и упорство были в нем загадочно неразлучны. Она избавляла сына от всех домашних забот: ему надо было беречь руки. Это стало для нее еще одной манией. На руках сынка почти неотрывно сосредоточивался ее нервно-охранительный взгляд. Она не уставала напоминать: «Береги руки!»

Когда у сынка обнаружился редкостный музыкальный талант, маменька задумала его «переименовать»: превратить из Якова, коим он был наречен при рождении, в Никколо. Не в Николая, а именно в Никколо: так звали волшебника Паганини.

– Это будет вызывать ассоциации… И облегчит дорогу к гастролям в Италии! – В том, что гастроли когда-нибудь состоятся, она ни минуты не сомневалась.

Но поскольку гений итальянца сочетался с несчастной судьбой – даже гроб его годами фанатично не смели захоронить, – она испугалась, что вместе со знаменитым именем сынку перепадет и трагичная биография. Тогда она решила переименовать его из Яши в Иегуди: таким было имя виртуоза Менухина. Он прожил долгую и в основном лучезарную жизнь. Это ей подходило…

– Кто такое имя выговорит? Кто запомнит? – насторожила ее подруга. Она напомнила также, что Яшей звали не менее великого мастера смычка по фамилии Хейфец.

– Как я могла забыть?! – воскликнула маменька, привыкшая себя порицать.

И Яша остался Яшей.

В разговорах о сынке все чаще стали поминать Моцарта, тоже концертировавшего в раннем возрасте. Однако переименовывать Яшу в Вольфганга Амадея маменьке в голову не приходило.

Как-то раз во сне ей явился не столь легендарный, как Вольфганг Амадей, вундеркинд Буся Гольдштейн. Он был в подчеркнуто коротких штанишках и под водительством мамы, к которой у маменьки имелись претензии: зачем так выпячивать свою роль?

Изучив биографии самых выдающихся виртуозов, маменька установила, что они прорывались к вершинам через престижные международные конкурсы. «Вот бы и Яше… Хоть лет через десять… – грезилось ей. – Я бы постаралась дожить!»

Через те самые десять лет профессор Консерватории, сам когда-то побеждавший на конкурсах и поседевший от многолетних борений за судьбы учеников, вручил Яше одну из двух своих скрипок, как он сообщил, «приносящих триумф».

– Дарю не насовсем, а до той поры, когда ты сам начнешь преподносить подарки ученикам, – сказал профессор, с немузыкальным интересом поглядывая на маменьку своего питомца. С годами она не утеряла притягательной силы. Почти все мужчины, восхищавшиеся сынком, поздравляли его, а поглядывали на нее. «Зачем они отвлекаются?» – молча негодовала она. Повзрослевший Яша, угадав ее протест, как-то сказал: «Напоминают о том, что ты женщина». Он гордился ее внешностью – и хотел, чтобы маменька в мыслях своих получала от нее удовольствие, не увеличивая при этом состава семьи. Но она продолжала даже мысленно отрекаться от личных успехов во имя грядущих побед сынка. Не выпячивая, в отличие от Бусиной мамы, своей роли в сыновней судьбе…

– Дарю эту скрипку второй раз в жизни, – многозначительно поведал профессор.

– А кому вы еще дарили ее? – поинтересовалась маменька.

Он пригнулся и, будто случайно прижавшись к ее щеке, еле слышно произнес такую фамилию, что она поняла: Яша будет лауреатом Международного конкурса.

С того дня она стала дежурить – уже в коридоре Консерватории – еще зорче, чем прежде: а вдруг бесценную скрипку похитят или Яша ее где-нибудь да забудет? Она знала, что выдающиеся люди обязаны быть рассеянными: их интересы должны парить высоко, откуда чего-то можно не разглядеть. На всякий случай она к постоянному напоминанию «Береги руки!» добавила предостерегающее: «Береги скрипку!»

Маменька мечтала, чтобы роман у Яши был только со скрипкой. Но на последнем курсе Консерватории он, по-женски застенчивый, с неожиданной твердостью доложил, что хочет жениться на студентке-арфистке Екатерине. И что она ждет от него ребенка… Впервые сынок с маменькой не посоветовался. Он поставил ее перед фактом – и сам испугался. Стал обещать, что ничего не изменится, потому что Екатерина даже на расстоянии ее, маменьку, полюбила.

Маменька зорко дежурила в коридоре, а, оказывается, сынка надо было сопровождать повсюду. Она почти везде ему и сопутствовала. К сожалению, в последнее время «почти»: иногда он от сопровождения уклонялся. Она следила за скрипкой, а следовало еще следить и за арфой. Но как она могла это предвидеть? И как возник внеконцертный дуэт двух инструментов, кои во всей истории музыки никогда дуэтом не выступали? Ну, не было создано ни одного произведения для арфы со скрипкой!.. Маменька, по крайней мере, такого не знала. Рассуждать обо всем этом было уже бессмысленно, поздно. Но она рассуждать продолжала… Когда же все у них началось? Маменька, конечно, замечала их «не традиционные» для Яшеньки отношения. Но успокаивала себя примиряющим и скучноватым понятием «дружба». Полагала, что характер сынка на большее не посягнет. Но не учла, что любовь умеет корректировать характер в свою пользу.

Все-таки где и когда Яша впервые рискнул проявить подобную самостоятельность? Он ведь в повседневности так нерасторопен и ненаходчив. Иногда дорогу домой умудряется подзабыть: постоянно проигрывает в памяти что-то скрипичное. Где же они?.. Ах, да… был выездной концерт, называемый «шефским». Арфа заняла в машине такое пространство, что ей, маменьке, не хватило места. Они пробыли за городом, в Загорске, два дня с экскурсией в монастырь и ночевкой. Спали, на беду, не в монастыре, а в гостинице. Там, из-за того «шефского» концерта, «арфа» и взяла над ним шефство! Яша называет ее не Катей, а исключительно Екатериной. Почему? До такой степени уважает? Или до такой степени любит? Нет, маменька не ревновала сынка к своей наметившейся невестке – она горестно удивлялась тому, что ей оказалось под силу отказаться от личной судьбы во имя Яшиного музыкального будущего, а ему самому это под силу не оказалось.

«Затащила тебя в постель!» Такая фраза в первый момент пыталась себя подсунуть, но тут же была отвергнута. Вместо нее возникло успокоение: «Слава Богу, что его первая любовь – не скрипачка! А то бы он уступил ей свою скрипку и путь на Международный конкурс…»

Перед той, большей, опасностью, которая миновала, случившееся стало выглядеть не трагедией, а всего-навсего неожиданностью. Которая, конечно, лучше бы не вторгалась в их налаженную совместную жизнь, еще недавно казавшуюся неизменной…

А Международный конкурс уже замаячил. Не в тумане и не вдали… Так что хорошо, что Екатерина в общении со струнами действовала исключительно пальцами, а не смычком!

– Не беспокойся. Ничего не изменится! – угадывая маменькины метания, твердил Яша. – Екатерина во всем будет твоей союзницей. Вот и на конкурс со мной поедет.

– А я? – растерянно прошептала она.

– Я хотел тебе сказать, что Екатерина тоже поедет. Тоже… Как и ты! – поторопился уточнить Яша. – И когда меня выдвинули, сразу обусловил, что поеду только со всей семьей.

Он уже чуть-чуть изменился: выдвигал условия, чего раньше не наблюдалось. И начинал выглядеть не только сынком, но и мужем. А точнее, мужчиной…

Вскоре Екатерина на правах члена семьи переехала к ним. Но арфу с собой пока не взяла.

– Сейчас для меня и для мамы будет существовать лишь твоя скрипка. А моя арфа нам не ко времени! – сказала Екатерина.

«Блюдет дистанцию!» – констатировала маменька. Она неожиданно ощутила, что и в слове «мама» есть своя прелесть. Екатерина назвала ее мамой как-то не нарочно, естественно, не пытаясь завоевать этим родственное к себе отношение и втереться в доверие.

На основании своего опыта маменька знала, что красивую женщину пытаются от семейного долга отвлечь. Кажется, Екатерине это не угрожало. А стало быть, не угрожало и Яше.

В первый же день маменька напомнила Екатерине, что Яша обязан беречь свои руки: ничего тяжелого не таскать. Имелась в виду и арфа.

– Самое дорогое – это неповторимый Яшин дар выявить, что без рук невозможно, – не подстраиваясь под чью-либо точку зрения, а от своего имени произнесла Екатерина.

Эпитет «неповторимый» лег маменьке на душу. Во всем, что делала и говорила невестка, угадывалась независимость. И одновременно это полностью совпадало с маменькиными воззрениями. Видимо, Яша был, как всегда, правдив, заверяя, что Екатерина полюбила будущую свекровь даже на расстоянии… Как абсолютную единомышленницу! Главным для них обеих были Яша и его музыкальные перспективы. Так почему же маменьке было не ответить невестке взаимностью?

На душу легло и то, что Екатерина оказалась не чересчур хороша собой. Следовало пристально в нее вглядываться и основательно с ней пообщаться, чтобы подпасть под обаяние ума и достоинства. Это маменьку тоже успокаивало, поскольку она по себе знала, как трудно обороняться явному женскому очарованию от мужской наступательности. Не все красавицы, увы, приспособлены к такой обороне, да и не все из них склонны обороняться. А «пристально вглядываться» и приноравливаться к уму – это для мужчин занятие утомительное.

У маменьки был диабет. Болезнь пронырливо и неотступно проникала во весь организм, капризно ограничивала рацион, требовала суровой диеты. Екатерина принялась с хронометрической точностью следить за соблюдением врачебных предписаний. Маменьке это понравилось… Сладкое было ей противопоказано не только диабетом, но и характером. Однако в отношении Екатерины не было приторности, а был искренний страх, что недуг может что-нибудь необратимое сотворить. Она не могла допустить, чтобы Яша стал сиротой.

– Отныне – только твой конкурс! Все мы обязаны на нем предельно сосредоточиться… – не уставала напоминать Екатерина.

– Но и на скором твоем материнстве тоже, – напоминал ей муж. – На нашем ребенке!..

– Пусть сначала докажет, что заслуживает такой заботы и такого почитания, как ты! – Она не акцентировала на своей беременности и не требовала к себе дополнительного внимания. – Пусть кто-то меня и осудит, но скажу… Появиться на свет – это еще не заслуга. Хотя содействовать успехам нашего с тобой потомства – конечно, святая обязанность. Не скучно я объясняю?

Она разъясняла, быть может, и скучно, но зато откровенно. Яша не сомневался, что потомством его станет девочка. И что она непременно захочет играть на арфе… Отсюда маменька сделала вывод, что ее преобразившийся в мужа сынок жену любит. И про себя одобрила его чувства.

Яша вспомнил, что сначала был покорен тем, как Екатерина перебирала пальцами струны… Значит, и ее руки следовало беречь. Но Екатерину это не беспокоило.

Яшины чувства в основном выражала скрипка. Ее звуки подсказывали маменьке, что сынок впал в еще недавно незнакомое ему, по-мужски приподнятое настроение… Размышляя о дочери, которой пока не было, Яша мечтательно произнес:

– Представляю себе, как она будет перебирать струны!..

Значит, Яша хотел, чтобы она была похожа на свою маму. Маменька не возражала.

Ну, а бабушки растворяются в блаженно-безумной любви к внукам, как только впервые берут их на руки. Если же брать еще некого, а впереди Международный конкурс… Какие тут внуки!

Консерваторские студентки и прежде делали нерешительные попытки расширить и облагодетельствовать собою ее семью, но маменька те попытки стремительно отклоняла. И не потому, что жаждала монополии, а потому что не могла сынка никому доверить, как свое единственное богатство.

Но вот однажды средь ночи ее настигла диабетическая кома, на время отключила сознание. Сознание ушло… Но пришло осознание. Того, что Яша может вдруг остаться один… В душе заметалась паника. А с появлением Екатерины маменька, отбросив тревогу, стала думать, что, если нежданно, когда-нибудь, в такой же ночи… сынок ее при Екатерине одиноким не будет. Жена, разумеется, не сможет стать маменькой, но от себя во имя него и она отказаться сумеет. Диабет укреплял семью.

Екатерине казалось, что любимые мужем композиторские творения влияют на весь его внутренний облик. К примеру, облик тот, как ни удивительно, казался ей… мелодичным. Им подсказанные поступки, будто мелодии, запоминались – и хотелось, как мелодии, их повторять. Характер Яшин, подобно музыке, не выносил фальши… А убеждения мужа, отвергая бесцеремонность, все же с музыкальной неотразимостью в души окружающих проникали.

Своими думами Екатерина поделилась с маменькой, а та запечатлела их на страницах дневника, от строки до строки посвященного Яшиной биографии. В подходящих ситуациях она позволяла себе невесткины фразы цитировать, аккуратно ссылаясь на первоисточник.

«Я бы так обобщить и сформулировать не могла», – созналась она себе. И к ее благодарности Екатерине добавилось уважение.

– Как жаль, что он не увидит этой победы отца! – сказала Екатерина. И дотронулась до живота, который еще не нуждался в прикрытии шалью или платком.

Она ждала сына. И твердо намеревалась назвать его Яшей. Это не совпадало с желанием мужа. Но так как пол того, кому предназначено было продолжить их род, медицина пока не определила, каждый из супругов оставался при своем намерении, – и споры не возникали.

Реальность редко превосходит мечты… И все же маменька, мечтавшая о том, чтобы завоевания ее Яши равнялись завоеваниям легендарного Яши по фамилии Хейфец, не представляла себе, что сынок взойдет на самую престижную сцену одной из главных европейских столиц.

И что ему вручат там Гран-при Международного конкурса. Ей чудилось, что вот-вот что-то случится – и торжество будет сорвано. Она боялась, что все происходящее – лишь дерзкое сновидение, и тихонько спрашивала Екатерину: «Ему сейчас вручают Гран-при?», «Ему так аплодируют?..», «Его заваливают цветами? Его?!»

– Это и ваш Гран-при, – отвечала Екатерина. – Букеты, аплодисменты – все принадлежит и вам тоже!

Маменька скромно отмахивалась: зачем такие преувеличения? Но ощущение не зря прожитой жизни все уверенней и счастливей ею завладевало.

Будто уловив издалека, со сцены, не покидающие ее сомнения, сынок, начиная свое сбивчивое, короткое слово, лишь одну фразу произнес в микрофон вполне внятно:

– Ничего этого не было бы, если б не маменька…

Да, это несомненно произнес его голос: кто еще мог назвать ее маменькой? И зал ответил овацией. Английский аналог русскому «маменька» он подыскал заранее.

Екатерина сжала ее руку и самой себе с опаской проговорила:

– Не дай Бог, чтобы он и обо мне что-то сказал…

– Почему? – возразила маменька, готовая в тот миг на любую щедрость.

– Это было бы банально… дежурно. И могли бы вообще усомниться в его искренности.

Но Яша никого в своей благодарности к маменьке не приблизил.

– Лишь бы он не назвал Гран-при авансом на будущее, – продолжала тревожиться Екатерина.

Маменька все сильней прижималась к ее плечу.

Яша и про аванс не сказал: маменька воспитала его в деликатной застенчивости, но и в честности.

Со всех сторон Яше принялись пожимать руки.

– Не слишком ли крепко они жмут? Ему надо руки беречь!

С ошеломившей ее неожиданностью в зале обозначился и папенька, коего папенькой ни разу в их семье никто не назвал.

– Пойми, я не мог здесь, в такой день… не присутствовать, – переминаясь на каждом слове, начал он оправдываться перед бывшей супругой.

– Сперва надо было присутствовать в его жизни, – ответила она.

– Я очень хотел, я пытался, но ты…

Неуверенно начала пробиваться жалость к нему. Однако маменька все равно не дослушала – и двинулась вместе с Екатериной навстречу Яше.

Несостоявшийся папенька так и остался не представленным сыну.

Вечером в гостинице сынок первый раз за все свои годы поинтересовался:

– А почему вы расстались?

– Я пробовала доказать, что главное для нас – это ты. Но его эгоизм и в малой степени не принимал мое устремление. И тогда я, не дожидаясь пока ты привяжешься к нему, ушла. А кроме того, он поднял на тебя руку!..

– И все-таки… ты была к нему вполне справедлива?

Она не ответила.

Наступила пора сюрпризов… В холле гостиницы их ждал господин с видом министра иностранных дел солидной державы. И дело у него было весьма «иностранное», международного уровня. Он представился. Но, ошарашенные его видом, ни Яша, ни маменька, ни даже Екатерина имени и фамилии не расслышали.

Стянув с рук лайковые перчатки, эластичность которых ощущалась на расстоянии, элегантным жестом сняв и шляпу в знак преклонения перед лауреатом, он затем в изысканной форме поздравил и всю семью. Казалось, движения его отрепетированы десятилетиями высоких, аристократичных общений.

– Я могу говорить по-английски? – спросил он по-русски с легким, украшающим речь акцентом.

В совершенстве английским владела только маменька. Поэтому гость продолжал по-русски:

– Мы можем подняться к вам в номер? Простите, что предстаю, как говорят в России, «непрошеным гостем». Но этого требует наиважнейшая – и для вас! – причина.

Организаторы конкурса словно заранее предполагали, что Яша завоюет Гран-при: раньше с такими люксами Яшу и всю семью знакомило не музыкальное, а лишь кинематографическое искусство.

– Вы слышали, быть может, что жил на свете гений продюсерского мастерства Сол Юрок? А вернее, великий служитель культуре! Ко всему уникальному, что в ней появлялось, Юрок приобщал земной шар.

О нем рассказывали в Консерватории – и Яша с Екатериной закивали.

При упоминании о великом служителе гость дважды привставал. И дважды вальяжно вновь погружался в кресло.

– Так вот, ныне есть продолжатель того дела, которое и делом-то называть, как говорят по-русски, язык не поворачивается, ибо это тоже служение. Он присутствовал на конкурсе, восхищался вами. И я в унисон… Но я восторгался как слушатель, а мой босс – в качестве члена жюри. Когда первую премию присудили вам, он улетел. Другие лауреаты его не интересовали: он знакомит человечество с виртуозами первого ряда. Кроме того, у босса все расписано по часам, нет, по мгновениям… А я остался, как говорят в России, «посланцем доброй воли»… своего патрона. Чтобы выполнить его личное поручение: встретиться с вами и пригласить на беседу. Этого удостаиваются лишь суперзвезды, которых он обнаруживает на небосводе искусства. Отныне вы – такая звезда!

Каждой фразой и каждым жестом своим он давал понять, что Яшу ждет дорога избранника, дорога фантастическая, о которой никто из них троих и помыслить не смел.

– Так хорошо, что даже немного страшно, – шепотом призналась Маменька.

– Незаслуженного счастья можно страшиться, а этот праздник вами с Яшей давно заслужен, – тоже шепотом возразила Екатерина.

И маменька успокоилась.

– Крупнейшие музыковеды возвестят о вашем таланте – уж босс об этом побеспокоится, – продолжал посланец. – А беседа, надеюсь, завершится подписанием договора на гастроли. По всем цивилизованным странам! Контракт, как я догадываюсь, рассчитан на много лет… Догадываюсь также, что будут предложены гонорары по высшей шкале. Я имею право только «догадываться»: подробности преподнесет сам патрон.

Краска проступила даже на Яшином лбу. Маменька, наоборот, побледнела. А Екатерина сберегла хладнокровие, давая понять, что подобные предложения для ее мужа закономерны. Она неторопливо произнесла:

– Ну, что ж… Это достойное, вполне заслуженное моим супругом признание.

Маменька взглянула на невестку так, как смотрела в детстве на влюбленного в нее одноклассника, умудрявшегося подсказывать ей безошибочные решения на экзаменах по математике, с которой у нее был безысходный конфликт. «Я бы ничего подобного произнести не смогла, не посмела. А ты за нас всех…» – отблагодарил невестку тот изумленно-восторженный взгляд.

– Большому кораблю, как говорят в России, – большое плаванье! – Посланец щеголял не только лайковыми перчатками и учтивыми манерами, но и свободным владением русской речью. – Однако корабль – это на море. А в воздухе… Первоклассные музыканты летают в салонах первого класса! Я буду сопровождать… – оповестил гость.

– А маменька и жена? – осмелился спросить Яша.

– Моя профессия требует вникать во все тонкости, все детали не только творческой, но и личной жизни клиентов, за которых мне поручено отвечать… Безусловно, вы все полетите вместе. У меня уже три ваших билета. Кстати, «три» – очень счастливая цифра, как считает мой босс. Я тоже считаю так… В унисон!

– А ему билет пока что не нужен, – шепнула маменьке Екатерина. И прикоснулась к своему животу.

– Беседа лауреата-победителя с моим патроном будет строго интимной, деловой: с глазу на глаз. Об этом свидетельствует текст приглашения. Даже я не допущен!

Он протянул приглашение Яше, но Екатерина перехватила, старательно пристроила судьбоносный документ у себя в сумочке и защелкнула миниатюрный замочек. Она все делала обстоятельно.

Они прилетели в канун предстоящей беседы. Переночевали в гостинице, о которой Екатерина сказала:

– Жить здесь, на мой взгляд, нескромно. Сюда надо водить экскурсии.

Люкс был еще бесподобнее предыдущего. Проснулись чуть свет, но от нетерпеливого беспокойства забыли позавтракать. Раньше времени спустились в лифте, сквозь стеклянные стены которого, как на слайдах, возникали, сменяя друг друга, разнообразные, несусветно роскошные этажи. А ровно в срок к подъезду подплыл до нереальности белоснежный автолайнер. Дверцу распахнул водитель, тоже напоминавший министра.

В последний момент маменька спросила:

– А где… все это будет?

– Как же я вам не показала! – поспешила с извинением Екатерина. – Как же это я…

Она проворно извлекла из внутреннего кармана Яшиного пиджака «Приглашение», столь же роскошное, как и все, что окружало их в последние дни.

«…11 сентября 2001 года. Нью-Йорк. Северная башня Всемирного торгового центра. 101-й этаж. 8 часов 30 минут утра», – молча, про себя прочла маменька.

За Яшей захлопнулась дверца.

– Мы любим тебя… И очень ждем! – крикнула Екатерина.

Маменька махала вослед.

Лимузин тронулся…

Сентябрь 2001 года Нью-Йорк

От автора. Сюжет рассказа, с одной стороны, не полностью документален, а с другой… Мы знаем, сколько террор уничтожил в то утро надежд и выдающихся молодых дарований. Быть может, они не были музыкантами… Но разве это что-то меняет?

Content

Анатолий Алексин
Лимузин тронулся