Сьюард Десмонд

Монахи войны. История военно-монашеских орденов от возникновения до XVIII века

Посвящается Питеру Драммонду-Марри из Мастрика, церемониймейстеру

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2016

* * *

I

Введение

Радуйся, храбрый воитель, если живешь и побеждаешь в Господе, но радуйся и ликуй еще больше, если умираешь и соединяешься с Господом. Жизнь может быть плодотворна и победа славна, но святая смерть ради правды важнее. Воистину «блаженны умирающие во Господе», но кольми паче те, кто умирает за Него.

Бернар Клервоский

Глава 1

Монахи войны

Перед вами введение в тему военно-религиозных орденов, в их первую общую историю, написанную с начала XVIII века. Она рассматривает период до Контрреформации, в который они были сообществами монахов-воинов. Однако многие эти ордена существуют до сих пор, например хорошо известный Мальтийский орден; занимаясь в наши дни исключительно благотворительностью, он все же дорожит своей историей и традициями.

Рыцарское братство военных орденов состояло из дворян, которые давали обеты бедности, целомудрия и послушания, жили по-монашески в обителях-казармах и вели войны с врагами христианства. В своих часовнях они выглядели как монахи, читая псалмы и совершая молебны, а за их стенами были солдатами в военной форме. Три величайших ордена – это тамплиеры, госпитальеры (мальтийские рыцари) и тевтонцы, хотя и ордена Сантьяго и Калатравы тоже были не менее внушительны. Большинство возникло в XII веке с целью предоставить католической церкви ударные войска для Крестовых походов. Они стали первыми западными войсками с дисциплиной и командным офицерским составом со времен Древнего Рима.

Во многих случаях они в буквальном смысле слова старались проложить себе путь на небеса силой оружия. Ведя бессчетные войны, они всегда были уверены в своем духовном призвании. «Кто против нас, тот против Христа», – утверждали тевтонские рыцари. Ибо священная война когда-то была идеалом всех западных христиан, и Крестовые походы воодушевляли их в течение столетий.

Братья сражались и молились в разных землях – и на разных морях. Как писал Эдвард Гиббон, в Палестинском государстве крестоносцев «самым надежным оплотом служили для Иерусалима рыцари госпиталя Святого Иоанна и Соломонова храма; это было странное сочетание монашеской жизни с военной, созданное фанатизмом, но удовлетворявшее требованиям политики». Благодаря их самоотверженности Утремер, как звалась страна крестоносцев, в какой-то степени предшественник Израиля, продержался почти два века. После окончательного падения Иерусалимского королевства госпитальеры, сначала на Родосе, потом на Мальте, посвятили себя охране берегов Средиземноморья и защите христианских купцов от турок и варваров-корсаров.

Монахи-воины вели и другую священную войну – в Северной Европе против язычников Латвии, Литвы и Эстонии, где сыграли важнейшую роль в становлении судеб Германии и Польши. Они оказали влияние на все эти страны – в этническом, экономическом и политическом смысле. Современная граница по Одеру – Нейсе между Германией и Польшей, наследие «Дранг нах Остен», «Натиска на восток», в большой степени сложилась благодаря Тевтонскому ордену, чье государство – Орденштаат – едва не достигало Санкт-Петербурга. Именно он создал Пруссию, завоевав балтийских язычников, которые и были первыми пруссами, осуществив самую основательную колонизацию, которую только видело Средневековье. Их лесные кампании против литовцев называют самыми беспощадными среди всех средневековых войн. Польский коридор – это последствие захвата рыцарями Данцига (Гданьска) у князя Владислава Локетека в 1331 году. Первый Гогенцоллерн, который встал во главе Пруссии, был при этом последним хохмейстером – Великим магистром Тевтонского ордена, властвовавшим в этой стране. Победу фельдмаршала Гинденбурга над русскими войсками в Мазурском поозерье в 1914 году сознательно назвали Танненбергом в честь битвы, проходившей там на 500 лет раньше, в которой был убит хохмейстер ордена, а его рыцари – практически истреблены славянами. Их черно-серебряный крест лег в основу Железного креста и по-прежнему является эмблемой немецкой армии.

В Испании члены орденов Сантьяго, Калатравы и Алькантары стали проводниками Реконкисты. Они объединили христианское наступление, они разводили скот на безлюдных кастильских плоскогорьях, где из страха перед набегами мавров не смел поселиться ни один крестьянин. Их португальские братья положили начало европейской экспансии благодаря морским экспедициям, полумиссионерским, полукоммерческим. Генрих Мореплаватель, Великий магистр рыцарско-монашеского ордена Христа, предшественника португальских тамплиеров, возглавлял навигационную школу в Сагреше, куда нанимал виднейших географов своего времени и откуда посылал корабли к открытиям под флагом своего ордена.

Удивительно, что о них написано так мало исторических романов. Смертный бой в духе «Сумерек богов», в котором сражались тамплиеры и госпитальеры при падении Акры в 1291 году, отказ хохмейстера Ульриха фон Юнгингена покинуть поле Грюнвальдской битвы, исход которой был предрешен, мальтийские рыцари, слишком израненные, чтобы держаться на ногах, и потому сидя ждавшие последнего турецкого штурма в форте Святого Эльма, – вот немногие хорошо известные сцены эпического героизма, которых было гораздо больше. Конец тамплиеров, последнего магистра которых Жака де Моле сожгли заживо на медленном огне, вдохновил нескольких романистов, но, чтобы как следует отдать ему должное, нужна опера. (Из двадцати одного магистра ордена пятеро погибли в битвах, пятеро скончались от ран и один от голода в сарацинской тюрьме.) Эйзен штейн вставил поражение тевтонцев на льду Ладожского озера в 1242 году в сюжет своего фильма «Александр Невский». Есть еще пьеса Анри де Монтерлана «Магистр ордена Сантьяго», но вот практически и все.

К какому бы ордену ни относились рыцари, одно и то же воодушевляло их на берегах и Иордана, и Тахо, и Средиземного, и Балтийского моря. Они были монахами не меньше, чем обычные иноки, – когда нищенствующие монахи проповедовали Евангелие, братья-воины защищали его. «Возьми сей меч: его блеск означает веру, его острие – надежду, гарда – милость. Используй его во благо…» – говорится в церемонии вступления в орден госпитальеров. Пусть Библия и говорит нам, что взявшие меч от меча погибнут, но рыцари видели себя воинами Христа. Они и в самом деле заслуживают называться монахами войны.

II

Латинская Сирия

1099–1291

Крестовые походы и международные ордена: Тамплиеры. – Госпитальеры. – Орден Святого Лазаря. – Орден Монтегаудио. – Орден Святого Фомы

…Таковы те, кого Бог избирает себе и собирает с дальних концов земли; слуги Божии из храбрейших в Израиле, поставленные усердно и верно стеречь Его Гроб и Храм Соломона с мечом в руке, готовые к битве.

Бернар Клервоский

Глава 2

Рождение нового призвания

Три величайших военных ордена – тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев – основаны в XII веке, в период первого Возрождения, который был свидетелем появления готической архитектуры, зенита папской теократии и интеллектуальной революции, которая достигла высшей точки в лице Фомы Аквинского. Возможно, самой выдающейся личностью этого периода был цистерцианский монах Бернар Клервоский, последний из отцов западной церкви. Орден Храма существовал уже десятилетие, когда Бернар встретился с его основателем Гуго де Пейном в 1127 году, но именно в эту встречу и зародилось военное братство, поскольку святой Бернар сразу же понял, что Гуго вдохновляют противоположные призвания – рыцарское и монашеское.

Аббат Клервоский, величайший нравственный авторитет своего времени, провозгласил, что любовь превосходит знание, и встал во главе перемен в религиозных идеях, когда церковь наконец полностью приняла человечность Христа: на распятии X века Христос – это царь во всем своем величии, Христос Вседержитель, страшный судия, а распятие XII века – это выполненный с состраданием образ измученного человека. Позднее Франциск Ассизский распространил этот посыл среди масс, вызвав потрясения, но в первой половине века народный энтузиазм нашел выход в лице новых монашеских орденов, в первую очередь цистерцианского. Бернар вступил в орден в 1113 году, когда у того было лишь одно аббатство Сито, а к моменту смерти святого в 1153 году их насчитывалось уже 343.

Аскетический порыв произвел переворот и в папстве. Григорий VII (1073–1085) твердо поставил папство на путь к положению владык и судей западного христианства, требуя, чтобы светские власти подчинялись духовным, как тело подчиняется душе, и мечтая о создании папской армии – войска святого Петра. Европа внимала ему с невиданным почитанием. Когда в 1095 году папа Урбан II призвал верующих возвратить Иерусалим, занятый мусульманами с 638 года, его обращение было встречено необычайным энтузиазмом. Значение Палестины еще более возросло благодаря новому пониманию человечности Христа; в Иерусалиме до сих пор показывали места страстей Господних. То, что город Христа в руках неверных, противоречило всем божеским законам. К счастью, в мусульманском мире от Индии до Португалии царил хаос. Сирия оказалась в более уязвимом положении, чем прежде, будучи раздробленной на княжества под властью сельджукских атабеков, а Фатимидский халифат в Каире пребывал в глубоком упадке. В июле 1099 году крестоносцы штурмовали Иерусалим.

Те, кто затем остался в Палестине, были искателями приключений, в основном французами, которым некуда было возвращаться, и созданное ими государство отражало феодальный уклад их родной страны. Оно в итоге включило в себя четыре крупных баронства: княжество Галилея, графства Яффа и Аскалон, владение Эль-Карак и Крак-де-Монреаль, Сидон и еще двенадцать областей поменьше. Кроме того, существовали три меньших государства: Антиохийское княжество и графства Триполи и Эдесское. Теоретически без согласия Haut Cour, то есть высшего совета королевства, любая политическая мера считалась недействительной, хотя король обладал огромной властью. Утремер имел форму песочных часов, протянувшись почти на 800 километров от залива Акаба на Красном море до Эдессы, лежащей восточнее Евфрата. В Триполи, в центральной части, он был всего лишь 40 километров шириной, а на юге его ширина не превышала 115 километров. Утремер испытывал хроническую нехватку человеческих ресурсов, притом что его пустынная граница, за которой находились вода и фураж, отнюдь не была непроницаемой. «Франки» опирались на морскую мощь и крепости. Вскоре на море стали господствовать генуэзские, пизанские и венецианские флотилии, жадные до торговли, так как соблазны в виде пряностей, риса, сахарного тростника, страусовых перьев из Африки и мехов из России, ковров из Персии, инкрустированных металлических изделий из Дамаска, шелков и муслина из Мосула и других бесчисленных предметов роскоши манили купцов, селившихся в городах на побережье.

Среди местного населения было много христиан: марониты, мелькиты, сирийские и армянские христиане. Около 1120 года Фульхерий Шартрский писал, что «некоторые из нас женились на сирийках, армянках и даже крещеных сарацинках…» и что его люди – уже не французы, а палестинцы, которых местные воспринимали как соплеменников. Королева Морфия, супруга самого Балдуина II, была дочерью армянского князя. Многие чиновники и купцы были крещеными арабами, а великие бароны брали себе секретарей-мусульман. Но даже если приезжающие из Европы и говорили о «пуленах» – франках, родившихся уже в Сирии, все же нельзя сказать, что возник новый франко-сирийский народ. К местным христианским церквам европейцы относились с презрительной терпимостью, а в Иерусалиме и Антиохии поставили патриархов римско-католического обряда. Правящие классы оставались французскими, и все управление осуществлялось на французском языке.

Тем не менее для франков Иерусалим стал домом. Король одевался в золотой бурнус и куфию и, давая аудиенции, сидел на ковре по-турецки. Знать носила тюрбаны и туфли с загнутыми мысами, шелк, дамаст, муслин и хлопок, совсем не похожие на шерсть и мех Франции. В городах они жили на виллах с двориками, фонтанами и мозаичными полами, отдыхали на диванах, слушали арабские лютни и любовались молодыми танцовщицами. Они ели сахар, рис, лимоны и дыни, купались с мылом в кадках и ваннах, а женщины пользовались косметикой и стеклянными зеркалами, неизвестными в Европе. Торговцы, пообвыкнувшись на восточных базарах, закрывали лица женам, и на похороны христиан приглашали профессиональных плакальщиц. Надписи на монетах делались на арабском. Однако, успешно пустив корни, европейцы ослабили грубый миссионерский порыв, необходимый для того, чтобы отвергаемое меньшинство сумело выжить у границы обширной и враждебной империи. Более высокая цивилизация разнежила франков, но это было не все. Тамошний климат с короткой, но бурной зимой и долгим знойным летом и новые болезни привели к высокой смертности вопреки достижениям арабской медицины.

Соседняя Восточная империя переживала последнее возрождение под властью императоров династии Комнинов. Константинополь со своим миллионом жителей внушил франкам благоговение, хотя они и считали константинопольцев мягкотелыми и развращенными. Раскол с Римом еще не свершился окончательно, но Запад плохо разбирался в восточном христианстве. Византийская армия пока еще была очень грозной и почти целиком состояла из наемников: английской и датской пехоты, печенежской и половецкой конницы.

В то время армяне были свирепыми горными воинами, хотя византийцы убили их князей и поглотили их старинные царства в Великой Армении, в стране у Арарата, где Ной высадился со своего ковчега, поэтому армяне были неспособны противиться сельджукскому нашествию. «Хайот»[1] не отчаивались, и на протяжении XI и XII веков многие из них перебрались в Киликию, на южный берег Малой Азии. Ведомые Рубеном, родственником их последнего царя, они создали новую страну среди долин и утесов Таврских гор, отчасти вырвав их из дрожащих рук имперских правителей, отчасти отвоевав у сельджуков. Они приветствовали возникновение Утремера, их знать брала в жены франкских женщин и приобретала феодальный характер. Но хотя Армения и была союзником франков в борьбе с исламом, она тем не менее соперничала с латинскими государствами.

Успех франков в боях зависел от умелого применения особым образом экипированной конницы на тщательно подобранном поле. Пехота с копьями, с длинными датскими топорами и арбалетами служила прикрытием до момента единого решительного броска. Конница разделялась на два класса – рыцарей и сержантов, доспехи первых состояли из конического стального шлема, кольчужной рубахи с рукавами и капюшоном, которую надевали поверх нижней стеганой рубахи, из подбитых штанов и щита в форме дельтоида. Позднее щит уменьшился, шлем стал закрывать все лицо, появились кольчужные чулки, а также бурнус и намет в качестве защиты от солнца. Рыцарь был вооружен копьем, которое держал под мышкой, длинным обоюдоострым мечом, иногда палицей. В походе рыцарь ехал на запасной лошади или муле, а на выдрессированного боевого коня пересаживался уже перед самым боем. Это были боевые скакуны огромного роста, нередко в семнадцать ладоней, и больше походили на битюга, чем на кавалерийскую лошадь, их обучали кусаться, бодаться и лягаться. У сержантов были аналогичные доспехи, но без хауберка. Они шли в наступление вместе с рыцарями, скача позади них в арьергарде. Для того чтобы правильно рассчитать момент атаки, удерживая войска под палящим солнцем и вражескими стрелами, требовались настоящее командное искусство.

Тюркские противники рыцарей использовали классическую туранскую тактику с высокоманевренными конными лучниками, которые вели стрельбу прямо в седле; они никогда не шли в лобовую атаку, но старались разделить и окружить противника, а потом сойтись с ним в ближнем бою, орудуя короткими саблями или ятаганами. Они стреляли очень быстро и предпочитали атаковать франков на переходе, целясь в лошадей и не давая противнику времени встать в оборонительный строй. Некоторые всадники имели доспехи, но и они ездили на маленьких арабских лошадях, которых выбирали за быстроту.

Франки в какой-то степени даже восхищались турками, но не египтянами. Халиф в Каире, которого франки звали вавилонским королем, был политической и религиозной главой шиитов, не подчинявшихся халифу Багдада, возглавлявшему другую крупнейшую мусульманскую секту – суннитов. Фатимидские армии включали в себя суданских пеших лучников и арабскую конницу, которая бросалась на врага, вооруженная пиками, или ждала атаки франков. Дисциплина у них практически отсутствовала. Однако перед тем, как египтян завоевала династия Саладина, они стали применять конницу сельджукского типа, набранную из рабов кавказского происхождения, которые назывались мамлюками.

Схватки франков с тюрками походили на бой быка с матадором, но, если бык попадал в цель, последствия были разрушительны, и порой одерживались победы вопреки всем вероятностям. Франки и их лошади не просто были крупнее и тяжелее, они лучше бились в ближнем бою и умели наносить удары чудовищной силы. Однако вечной проблемой Утремера было собрать достаточное количество этих схожих с танками воинов.

Когда в 1118 году умер первый король Иерусалима Балдуин I, страна еще находилась в полном хаосе и кишела преступниками; латинскую Сирию не без оснований сравнивали со средневековым заливом Ботани[2]. Многих франков отправляли в Крестовый поход в наказание за страшные преступления, такие как изнасилования и убийства, и там они возвращались к своим аморальным привычкам. Паломники были для них естественной добычей, притом что одной из главных целей Крестовых походов было обеспечение их безопасности в святых местах. Преемник Балдуина I Балдуин II не имел возможностей управлять своим государством. Англосаксонский купец Зевульф поведал о горькой доле паломника в 1103 году, и примерно в то же время немецкий аббат Эккехард писал о грабежах и зверствах как о чем-то совершенно будничном. Вильгельм Тирский заметил, что в первые годы королевства галилейские крестьяне-мусульмане захватывали одиноких паломников и продавали их в рабство.

Гуго де Пейн был не простым авантюристом, а сеньором замка Мартиньи в Бургундии, кузеном графов Шампанских и, возможно, родственником святого Бернара, чей отчий дом находился неподалеку от Мартиньи. Гуго прибыл в Сирию в 1115 году, а к 1118 году стал добровольным защитником паломников на опасном пути из Яффы в Иерусалим, на которой постоянно разбойничали шайки из Аскалона. Этот эксцентричный человек буйного нрава уговорил семерых рыцарей из Северной Франции помочь ему, и все они дали перед патриархом торжественную клятву защищать паломников и соблюдать обеты бедности, целомудрия и послушания. Они выглядели очень странно, одеваясь только в то, что им отдавали, но произвели впечатление на короля Балдуина, который передал «бедным рыцарям Христа» крыло королевского дворца – мечеть Аль-Акса, где, как считалось, был Храм Соломона. Кроме того, он вместе с патриархом стал их финансировать.

Еще до Крестового похода в Иерусалиме существовал госпиталь Святого Иоанна Милостивого для паломников, недалеко от храма Гроба Господня; это была одновременно и больница, и странноприимный дом. Его основали около 1070 года купцы из Амальфи. В 1100 году некий брат Жерар, о котором мало что известно, был избран магистром. Вероятно, он прибыл туда еще до крестоносцев. После возникновения королевства количество пилигримов возросло и понадобилась реорганизация; Жерар изменил бенедиктинский устав ордена на августинский, а его покровителем стал другой, более значительный святой Иоанн – сам Иоанн Креститель. Новый орден стал пользоваться глубоким уважением, приобрел имения во многих европейских государствах, и в 1113 году папа Пасхалий II взял его под свою особую защиту. Вероятно, Жерар использовал Бедных Рыцарей для защиты своих больниц, которые открывались по всему Утремеру.

Король Балдуин, очевидно, потерял много людей в кровавой битве в Тель-Шакабе 1126 года, в которой одержал победу. Казалось, эту проблему можно решить еще одним Крестовым походом. Не только Гуго де Пейн был связан со святым Бернаром, но и Гуго, граф Шампанский, основатель аббатства Клерво, присоединился к Бедным Рыцарям; кроме того, новобранцем мог быть и дядя святого Бернара по материнской линии. В 1126 году оба брата прибыли во Францию с письмами от короля Балдуина к святому Бернару, и на следующий день Гуго де Пейн сам пришел к аббату просить о новом Крестовом походе.

За советом к Бернару обращались и другие основатели религиозных орденов – святой Норберт Ксантенский из ордена каноников-премонстрантов и англичанин Гильберт Семпрингхемский. В тот период случилось настоящее поветрие на новые ордена: появились картезианцы, гранмонтинцы и тиронцы, а также общины Савиньи и Фонтевро. Цистерцианцы и тамплиеры возникли на той же волне аскетизма. Однако Гуго и его спутники не представляли свой союз религиозным орденом, пока не встретились с великим аббатом. Документ 1123 года называет Гуго «магистром рыцарей Храма», но его маленький отряд был всего лишь добровольным братством; исследования последнего времени показывают, что они испытывали трудности с привлечением новобранцев и они были на грани роспуска. Гуго пришел говорить о новом Крестовом походе, а не просить устава для ордена.

Гуго очень понравился святому Бернару, и он пообещал составить для него устав и найти новобранцев. «Они могут сражаться за Господа и быть истинными солдатами Христа». В 1128 году в Труа собрался совет, и по настоянию Бернара Гуго посетил его. Хотя сам аббат там не присутствовал, он прислал устав, который совет обсудил и поддержал. До нас дошли копии устава тамплиеров XIII века, и они гласят, что первая часть устава была составлена «по повелению совета и досточтимого отца Бернара, аббата Клервоского».

Бернар считал новых братьев Гуго военными цистерцианцами. Надо отметить, что в обители братья-рыцари носили белое облачение с капюшоном, как монахи-цистерцианцы, а младшие братья носили коричневые одежды, как послушники. Во время исполнения служебных обязанностей эти одеяния сменял плащ. Из того же источника происходило и правило молчания, которое соблюдалось до такой степени, что в трапезной общались жестами, а простоте, с которой цистерцианцы украшали свои алтари, соответствовала простота оружия и сбруи, какая только была возможна, без крупинки золота и серебра. Братья спали в дормиториях в рубахах и штанах, как по сей день делают цистерцианцы. За исключением ночного дежурства, членам ордена строго предписывалось посещать заутрени, так как они произносили молебны хором, но не полную литургию, а малую – псалмы и молитвы, которые легко могли запомнить люди, не умевшие читать; во время военных кампаний вместо утрени произносили тринадцать «Отче наш», семь на каждый литургический час и девять на вечерне. Религиозные службы перемежались военными упражнениями. Пищу принимали дважды в день, в молчании, под чтение Священного Писания во французском переводе, причем особый упор делали на Книгах Иисуса Навина и Маккавейских. Свирепые эскапады Иуды с его братьями и их военных отрядов воодушевляли тамплиеров, отвоевывавших Святую землю у жестоких мусульман. Братья ели, разбившись попарно и следя за тем, чтобы другой не истощил себя постом. С каждой трапезой подавали вино, а мясо – трижды в неделю; умерщвлением плоти для них были лишения войны. Каждому рыцарю позволялось иметь три лошади, но охота, в том числе соколиная, была запрещена, за символическим исключением охоты на льва. Рыцарю полагалось обрезать волосы и отращивать бороду, запрещалось целовать даже мать или сестру, монахинь в орден не принимали ни под каким видом. Магистр был не просто командующим, но и настоятелем. Впервые в истории христианства солдаты вели монашеский образ жизни.

Устав святого Бернара стал основой для уставов всех военных орденов, пусть даже косвенно, будь то цистерцианского или августинского обряда, ибо он дал определение нового призвания. Его идеалы изложены в наставлении «Похвала новому рыцарству», написанном для привлечения новобранцев. Тамплиеры чуть ли не на следующее утро проснулись героями, и пожертвования полились к ним из королевств Арагона и Кастилии, от графа Фландрского и многих других владык. Особенно хорошо Гуго приняли в Англии и Шотландии, а во Франции архиепископ Реймсский учредил ежегодный сбор пожертвований. Европа восхищалась этими святыми воинами, защищавшими трон Давида.

Тамплиер в повседневном облачении

Когда в 1130 году Гуго вернулся в Палестину, он принялся создавать систему прецепторий или командорий. Она развивалась медленно, ибо в конечном счете зависела от наличия храмов в приграничных областях, в Иерусалиме, Антиохии, Триполи, Кастилии-Леоне, Арагоне и Португалии, которыми руководили магистры, подчинявшиеся Великому магистру в Иерусалиме. Однако централизация была закончена лишь в следующем веке. Храмы с прецепториями также появились во Франции, Англии (включая Шотландию и Ирландию), Сицилии (включая Апулию и Грецию) и Германии. Из них управляли владениями, в них набирали и обучали новичков и селили престарелых братьев. Все это очень отличалось от тех дней, когда тамплиеры получали лишь скудные средства из епископской десятины.

В середине XIII века иерархия будет включать в себя магистра; его заместителя сенешаля; маршала – главного военачальника; командора королевства Иерусалимского, который одновременно был казначеем, заведовал флотом и распоряжался имениями; командора города Иерусалима, который занимался странноприимными и больничными вопросами; и, наконец, ризничего – что-то вроде главного квартирмейстера или интенданта. Выборы магистра сочетали в себе голосование и жеребьевку с целью обеспечения беспристрастности; такой порядок напоминал избрание венецианского дожа. Несмотря на полномочия магистра, важные решения принимал генеральный капитул. Магистры провинций обладали всеми правами Великого магистра на своих территориях, за исключением случаев его личного присутствия. Маршал был третьим по важности лицом ордена, и ему подчинялись маршалы провинций. На становление этой организации ушло много лет, но ее важность все более возрастала в связи с большим количеством новобранцев. Их число росло за счет рыцарей-собратьев, которые служили лишь временно, пожертвовав половину своего имущества, и имели право жениться. Образцом для этого разряда были цистерцианские собратья-миряне (confratres)[3].

Орден обладал огромными церковными привилегиями, поскольку подчинялся одному папе и не должен был принимать инспектирующих епископов, хотя вскоре у ордена появился собственный клир; булла Omne datum optimum[4] позволяла братьям-капелланам служить мессу и раздавать Святые Дары даже во время интердикта. Как духовных лиц, братьев мог судить только церковный суд: об ордене говорили, что это одновременно и церковь в церкви, и государство в государстве.

Новые братья вступали в орден не только для того, чтобы сражаться, но и для того, чтобы молиться. Они не видели в этом никаких противоречий. По словам святого Бернара, «убивать ради Христа» – это злоубийство, а не человекоубийство, это уничтожение несправедливости, а не несправедливого, и потому желательно; в самом деле, «убить язычника значит приобрести славу, ибо это прославляет Христа». Задолго до Крестовых походов папы Лев IV и Иоанн VIII говорили, что чистые сердцем воины, погибшие в сражениях за церковь, наследуют Царство Божие. Смерть в бою – мученичество, и этим путем в следующие два столетия прошли 20 тысяч тамплиеров.

Однако в корне их идеалы были идеалами созерцательного монашества. Монах отказывается от собственной воли и желаний ради поиска Бога; монашескую жизнь часто называют мученичеством, в котором монах должен умереть, чтобы воскреснуть. Многие из первых братьев-тамплиеров в конце концов оказались в монастырях, и не будет преувеличением назвать их цистерцианцами. Действительная служба – обычно проходившая в духе пожарной бригады, которая несется по первому зову разбираться с тюркскими захватчиками, – была лишь перерывом в аскетической жизни. Самая большая трудность для монаха – не самоотречение или целибат, а подчинение малейшему приказу командира; тамплиеру не дозволялось без разрешения даже поправить стремя. В бою они не давали и не просили пощады, не имели права требовать выкупа. «Они пренебрегали жизнью, но были готовы умереть на службе Христа», исполненные того священного умоисступления, в котором, по Эккехарду, находились первые крестоносцы. Этих солдат с обрезанными волосами, в белых плащах с капюшонами, невозможно было спутать ни с кем. В случае пленения им грозила смерть; после битвы на Кровавом поле в 1119 году атабек Тогтекин отдавал французских пленников своим солдатам в качестве мишеней для стрельбы или отрубал им ноги и руки и бросал на улицах Алеппо, где их приканчивали горожане, хотя это происходило еще до появления тамплиеров, чья участь была куда горше. Если брат терял свой черно-серебряный Гонфалон-Босеан (Beau Seant), его изгоняли из ордена. Это была высшая кара, которая также полагалась за переход к сарацинам, ересь или убийство христианина.

Папы и богословы часто напоминали им, что священная война – не цель сама по себе и что кровопролитие изначально зло. С первых дней ордена некоторые западные христиане не верили в его идеалы. Английский мистик, цистерцианский аббат Исаак Этуальский написал при жизни Бернара Клервоского: «…этот ужасный новый военный орден, который кто-то весьма лестно окрестил Орденом пятого Евангелия, основан для того, чтобы принуждать неверных принять Христа силой меча. Его члены считают, что имеют право нападать на всех, не исповедующих имя Христово, оставляя его в нищете, если же они сами гибнут, таким образом несправедливо нападая на язычников, их зовут мучениками за веру… Мы не утверждаем, что все их дела неправедны, но мы настаиваем, что их дела могут стать образцом для множества будущих зол».

Однако большинство современников восхищались новой общиной, и, когда Гуго де Пейн умер в 1136 году в собственной постели, у рыцарей Храма уже были соперники – Иерусалимский странноприимный орден Святого Иоанна Крестителя. Жерара на посту магистра в 1120 году сменил брат Раймон де Пюи, гениальный организатор. Благодаря своим трудам орден уже стал богатым и популярным, он принимал в Иерусалиме более тысячи паломников в год, а его больницы и странноприимные дома распространились по всему королевству. Он получил пожертвование в виде земли от Готфрида Бульонского, а также приобрел в собственность имения во Франции, Италии, Испании и Англии. Раймон был прекрасным специалистом по управлению этими европейскими владениями, обустраивал дома, доходы от которых шли на доставку еды, вина, одежды и одеял для больниц; некоторые были обязаны снабжать больных дорогостоящими продуктами, например белым хлебом. Папы дали госпитальерам множество привилегий: Иннокентий II запретил епископам налагать интердикт на часовни госпитальеров, Анастасий IV позволил им иметь собственных священников, а англичанин Адриан IV – собственные церкви. В 1126 году упоминается констебль ордена, что предполагает некую военную организацию, но самый ранний год, о котором точно можно говорить, что орден тогда уже вел военные действия, – это 1136 год, когда король Фульк дал им участок земли в Бейт-Джибрин, в ключевой точке на дороге из Газы в Хеврон. Там выросла первая из огромных крепостей госпитальеров – замок Ибелин. Этим они обязаны святому Бернару, который дал им возможность взять в руки оружие. Христианская война не только стала почетным духовным делом, но и способом обрести святость. Без великого цистерцианца братья-иоанниты никогда бы не превратились в военный орден. К 1187 году они контролировали уже более двадцати великих твердынь Утремера.

Их устав развивался очень медленно. Христианин должен любить Христа в других христианах – эта заповедь была основой странноприимной и больничной деятельности госпитальеров. В уставе тамплиеров говорилось, что брата надлежит исключить из ордена за убийство христианина, но за убийство сарацина-раба полагался только выговор; они не видели Христа в сарацинах. Служение госпитальеров сделало их более человечными, да и присутствие женщин в ордене тоже не могло не оказать смягчающего влияния. Брат Раймон, по-видимому, взял за основу августинский устав и затем опробовал разные идеи из устава ордена Бедных Рыцарей. Братья давали обеты бедности, целомудрия и послушания; они должны были питаться только водой и хлебом и исполнять требования больных, которых посещали ежедневно. Отдельно оговаривалось положение хирургов, которые обедали вместе с рыцарями-монахами, большое внимание уделялось управлению больницей. Как и у тамплиеров, члены ордена разделялись на четыре разряда: рыцари, сержанты, братья-служители и капелланы. Также была оговорка и о рыцарях-собратьях из мирян. Булла Александра III от 1178 года гласит, что «по обычаю Раймона» братья могли брать оружие, только когда выносилось знамя креста, – чтобы защищать королевство или напасть на языческий город. Их одеяние состояло из черной мантии с белым крестом на груди, она имела форму круглой палатки и была очень неудобна во время боя, и черной скуфьи (хотя вне обители братья иногда надевали белые тюрбаны)[5]. Кроме того, к каждой больнице были прикреплены сестры милосердия. В двадцати странах военные действия были лишь дополнительным занятием госпитальеров (оно даже не упоминалось в уставе ордена до 1182 года), и его милитаризация была долгим и медленным процессом.

В конце концов его структура стала похожа на устройство ордена тамплиеров, и главными в братстве стали рыцари. Бейлифы, так называли старших офицеров, включали магистра, выбираемого тем же порядком, что и магистр ордена тамплиеров, также он был единственным бейлифом, занимавшим свой пост пожизненно; далее великого прецептора (иногда называвшегося великим командором) Иерусалима, заместителя магистра; казначея; маршала; ризничего, или главного интенданта; странноприимника и, наконец, туркопольера, который командовал туркополами – легкой конницей из местных. Командории представляли собой небольшие подразделения рыцарей и сержантов, которые управляли группами примыкающих друг к другу владений. В Сирии командоры подчинялись непосредственно магистру, но в других местах структура была сложнее, и европейские командории объединялись в приории, а приории в провинции, соответствующие странам. Как и у тамплиеров, высшей властью обладал генеральный капитул. Менее многочисленное собрание – ординарный капитул, напоминающий кабинет министров, – помогал магистру и действовал в качестве тайного совета по государственным делам и публичного совета по рассмотрению ходатайств. Его кворум составлял «почтенную палату казначейства». Каждая провинция, приория и командория имела собственный капитул[6].

Их повседневная жизнь была не менее монашеской, чем у тамплиеров. Служились малые часы. Само собой, псалмы, читавшиеся в поминовение усопших, имели большое значение для воинов, которые часто бились против численно превосходящего врага, которые ожидали смерти так же часто, как и встречались с ней. Поэтому псалом 26 Dominus illuminatio mea: «…кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться?.. Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться», или псалом 17 Diligam te, Domine: «ибо Ты препоясал меня силою для войны и низложил под ноги мои восставших на меня; Ты обратил ко мне тыл врагов моих, и я истребляю ненавидящих меня: они вопиют, но нет спасающего… я рассеваю их, как прах пред лицем ветра, как уличную грязь попираю их», с горячностью повторяли маленькие конные отряды, выходившие против превосходящих сил врага, и крохотные гарнизоны в осажденных крепостях с недостающим количеством защитников.

Будучи невоенной религиозной общиной, орден принимал причастие чаще мирян – говорили, что после причастия братья бились, словно черти. Однако преданный уход за больными делал духовную жизнь госпитальеров более глубокой, ведь повсюду в своих владениях они устраивали больницы и странноприимные дома. И тогда, и сейчас паломникам было трудно найти пристанище, и потому они имели все причины испытывать благодарность. Госпитальеры регулярно сопровождали караваны, идущие с побережья в Иерусалим. Здесь была больница на 1000 больных для родившихся в Сирии франков и приезжих, которые часто страдали от отравления птомаином, нашествия насекомых, лихорадки паппатачи, офтальмита, пустынных язв и септической лихорадки. Сначала считалось, что крупнейшие больницы братьев были организованы по византийскому образцу, но их историк более позднего времени высказывает мысль, что братья больше полагались на арабскую медицину. Они, можно сказать, заняли место полевой медицинской службы, ибо после боя, помимо раненых, всегда оставались и другие жертвы с ужасными синяками под кольчугами, контузией и тепловыми ударами. Это двойное призвание – уход и война – позволило госпитальерам сыграть огромную роль в жизни латинской Сирии. Как и тамплиеры, они были освобождены от епископского контроля.

Как войска на передовой, братья несли большие финансовые расходы. Им приходилось покупать вооружение и провиант, обеспечивать и ремонтировать крепости и пополнять запасы провизии. Вследствие этого многие члены ордена вынуждены были жить в Европе, чтобы управлять тамошними имениями, которые передали им благочестивые дарители, и посылать доходы в Утремер. Такими владениями распоряжались приоры и командоры, обычно рыцари, реже капелланы и сержанты, которых прислали из Палестины в зрелом возрасте.

Госпитальер в облачении

В уставе тамплиеров подчеркивается, что рыцарь, заразившийся проказой, должен покинуть орден и присоединиться к братьям святого «Ладра» (Лазаря). Проказа, к которой относили все виды кожных заболеваний, была очень распространена в Сирии. Военный и Госпитальерский орден Святого Лазаря Иерусалимского был первым военно-монашеским орденом, который появился после тамплиеров и госпитальеров-иоаннитов. Вероятно, еще до завоевания в Иерусалиме была больница для прокаженных, носившая имя святого Лазаря, которой управляли монахи-греки или армяне из василиан, восточного эквивалента бенедиктинцев. В начале XII века она перешла к франкам-госпитальерам августинского обряда[7]. По преданию, первым магистром ордена Святого Лазаря был Жерар, первый магистр иоаннитов, и это может означать, что он отрядил нескольких братьев для основания специализированного госпитальерского ордена; госпитальерские правила говорят, что заразившиеся проказой должны покинуть орден, и они вполне могли вступить в орден Святого Лазаря, как и прокаженные тамплиеры. Известна также странная легенда, что все первые магистры были прокаженными. Орден управлял сетью «лазаретов» в Сирии и Европе, организованной на основе командорий, аналогичных командориям ордена Святого Иоанна. После Второго крестового похода Людовик VII учредил дом лазаритов в Буаньи, недалеко от Орлеана, а Роджер де Моубрэй основал еще один в Бертон-Лазарсе в Лестершире; множество лепрозориев во Франции и Англии получали средства от этих командорий, которые, в свою очередь, зависели от крупнейшего заведения ордена в Иерусалиме. Сам по себе он владел значительными материальными средствами, и его собратом-мирянином был Раймунд III, граф Триполи. Вероятно, они носили черное одеяние, напоминавшее госпитальерское; зеленый крест на нем появился только в XVI веке. Рыцари-лазариты всегда были малочисленными, и для защиты у них была лишь горстка непрокаженных братьев, хотя в тяжелые времена за оружие брались конечно же и больные. Орден всегда оставался прежде всего благотворительным, даже если и принимал участие в некоторых битвах.

Еще одной военно-монашеской общиной в Утремере XII века был орден Монтегаудио. Булла Александра III от 1180 года признала его орденом цистерцианского устава, который, помимо выкупа пленных, давал клятву бить сарацин и откладывал на эти цели четверть своих доходов. Монтегаудио – это замок на холме, который получил имя от радостного возгласа паломников (Монте-Гаудио – гора радости), которые впервые видели Святой град с вершины. Основал орден испанец, граф Родриго, бывший рыцарь ордена Сантьяго, который дал новым братьям земли в Кастилии и Арагоне, а король Балдуин IV препоручил им несколько башен в Аскалоне. Они облачались в белую одежду с красно-белым крестом. Сам Родриго, человек непостоянный, стал первым магистром. Орден не добился процветания. Ему было трудно находить новобранцев, так как большинство испанцев предпочитало вступать в великие ордена своей страны. После 1187 года остатки ордена удалились в Арагон, где стали орденом госпиталя Святого Искупителя, а их кастильские командории перешли к тамплиерам.

Глава 3

Иерусалимский оплот

Графство Эдесса было самой незащищенной из франкских территорий. Оно располагалось на двух берегах Евфрата и было скорее месопотамской пограничной областью, чем сирийским государством. Несмотря на богатые сельскохозяйственные угодья, там было мало замков, а имевшиеся были не доукомплектованы незаменимыми франкскими рыцарями. Все зависело от графа. Жослен I был блестящим полководцем героического склада, само его присутствие отгоняло разбойников. Однако его сын, наполовину армянин, сменивший его в 1129 году, оказался труслив и нерешителен. Жослен II предпочитал жить в приятном замке Турбессель на западном берегу Евфрата, а не в опасной столице своих владений, чью защиту он предоставил чему-то вроде городской стражи, набранной из армянских и сирийских наемников. И вдруг в ноябре 1144 года «голубоглазый дьявол» из Алеппо, ужасный атабек Занги, осадил и взял Эдессу в канун сочельника.

Западное христианство ужаснулось. Бернар Клервоский все оставшиеся силы бросил на призыв к Второму крестовому походу, и осенью 1147 года две армии достигли Анатолии: одну возглавлял император Конрад III, другую – французский король Людовик VII. В октябре немцы потерпели разгром при Дорилее, когда их осадили сельджуки, и бежали в Никею, где к ним присоединились французы. К январю боевой дух воинов, измученных зимними бурями и нехваткой еды, упал. После особенно яростной атаки, в которой противник едва не захватил королеву Элеонору и чуть не убил Людовика, король потерял всякую уверенность в своих полководческих способностях и передал все командование магистру тамплиеров.

Эврар де Бар был идеальным Бедным Рыцарем, наполовину фанатично верующий, наполовину опытный солдат. Он присоединился к Людовику во Франции с отрядом из 300 испанских тамплиеров, многие из которых, вероятно, вступили в орден только на время Крестового похода, за что им пришлось заплатить некоторую сумму. Впервые тамплиеры надели плащи с красными крестами. Короля впечатлили и дипломатические таланты Эврара, когда тот договаривался с византийцами, и его братья-рыцари, которые одни в войске сохранили дисциплину. Магистр восстановил порядок, вывел разбитую армию к берегу моря, где Людовик сел на корабль со своей конницей, а пехоту оставил биться дальше.

Хотя погибли тысячи, Конрад воссоединился со своими людьми, и в июне 1148 года в Акре собралась объединенная армия – французская, немецкая и сирийская. Раймона де Пюи позвали на военный совет, чем признали военное значение его ордена. Совет принял гибельное решение – напасть на дамасского эмира Унура, сарацинского владыку, который очень хотел заключить союз с франками. Эта ошибка в конечном счете привела к объединению мусульманской Сирии. Дело окончилось провалом, который вызвал взаимные упреки; крестоносцы считали баронов Утремера – пуленов полутурками, а латинские сирийцы своих северных кузенов – опасными немытыми фанатиками. В 1149 году Второй крестовый поход сошел на нет, нанеся невосполнимый урон престижу франков.

Иерусалим устоял в основном благодаря талантам Балдуина III (1143–1162) и его вспыльчивого брата Амальрика I (1162–1174). Они родились в Сирии, в их жилах текла доля армянской крови, они были женаты на византийских принцессах и полностью осознавали растущую опасность, грозившую их родине. Будучи энергичными воителями, они надеялись расширить свою территорию. Франкские замки уже строились в заливе Акаба на караванном пути из Багдада в Каир. Когда в 1153 году король Балдуин захватил Аскалон, это был странный случай недостойного поведения со стороны магистра тамплиеров Бернара де Трембле. Отряд «мстителя на службе у Христа, освободителя христианского народа» пробил городскую стену, где брат Бернар поставил охрану, чтобы туда не вошли другие франки, и с сорока избранными братьями проник в город. Они погибли все до единого, но безрассудство магистра приписывали не доблести, а жадности. Вместе с тем именно Раймон де Пюи убедил короля продолжать осаду. Госпитальеры тоже постепенно становились солдатами.

Теперь ордена совместно могли выставить на поле боя почти 600 рыцарей, половину от общего числа рыцарей королевства, а их владения неуклонно расширялись. Граф Триполи Раймунд II (1137–1152) был собратом госпитальеров и в 1142 году доверил своим товарищам по вере ключевую твердыню своего графства – огромную крепость Калат-аль-Хосн, которую они перестроили и назвали Крак-де-Шевалье. Раймунд III (1152–1187) тоже был собратом госпитальеров, и за время его долгого плена они приобрели крепости в Арке и Аккаре и многие другие. Так госпитальеры стали крупнейшими землевладельцами государства, хотя с ними и соперничали тамплиеры, имевшие большие владения на севере. В Антиохии имело место аналогичное разделение территории, и они получили в свои руки многие замки королевства. Соответственно возрастало и общее значение орденов, оба магистра были членами Высшего совета государства, а командоры Антиохии и Триполи входили в высшие советы своих областей. Патриарху и магистрам Храма и Госпиталя были вверены три ключа от королевской сокровищницы, где хранилась корона, – подходящий символ их власти. Князья продолжали даровать им земельные угодья. Многие сеньоры предпочитали удалиться в какую-нибудь роскошную виллу на берегу моря, а у братьев были и люди, и деньги, чтобы управлять сирийскими крепостями и, кроме того, решать такие проблемы, как поиск супругов богатым наследницам и опекунов детям. Пожертвования и новобранцы шли из Европы постоянным потоком.

Их главным критиком было местное духовенство. Военные ордена фактически превратились в церковь внутри церкви, и их священники не только не отвечали перед инспектирующими епископами, но и были освобождены от всех финансовых обязательств. Братья пререкались с церковными сановниками из-за сборов, десятины и полномочий, их обвиняли в том, что они допускают к своим службам отлученных. Когда в 1154 году патриарх Иерусалимский приказал им прекратить подобные дела, госпитальеры прервали проповедь, перекричали его и стали стрелять из луков по его пастве. Тамплиеры удовольствовались тем, что постреляли в дверь его храма. В 1155 году патриарх поехал в Рим, чтобы просить папу отдать военные ордена ему в подчинение, но брат Раймон последовал за ним и получил у папы подтверждение всех привилегий госпитальеров. Духовенство Утремера неохотно признало независимость братьев, но их хронисты всегда отзывались о них нелестно.

Братья умели легко приспосабливаться и приобретали разные умения. Некоторые учили арабский (высшие офицеры держали сарацинских секретарей), а их шпионская служба не имела себе равных. Им пришлось заполнить такой институциональный вакуум, как банковское дело, ибо только они обладали необходимыми помещениями, организацией и честностью. Тамплиеры стали профессиональными финансистами; деньги, собранные для Святой земли, передавались со всех европейских прецепторий в Иерусалимский Храм, а паломники и даже мусульманские купцы держали деньги в местных храмах. Братьям нужны были средства на закупку оружия и снаряжения, на строительство крепостей, вербовку наемников и подкуп врагов, так что деньги в их укрепленных подвалах вряд ли лежали без дела; церковный запрет на ростовщичество они обошли тем, что добавили проценты к сумме, которую следовало уплатить, и наняли арабских специалистов, чтобы вести дела на финансовых рынках Багдада и Каира, а также предоставляли превосходные услуги по переводу векселей. Во многих отношениях воины-монахи стали предтечами великих банкирских домов Италии.

И тамплиеры, и госпитальеры обнаружили, что транспортировка войск на собственных кораблях обходится им дешевле, и для паломников поездка была доступной; в определенный период времени тамплиеры доставляли по 6 тысяч паломников в год[8]. Их корабли пользовались популярностью, потому что они держали целую флотилию сопровождения, и можно было рассчитывать, что они не продадут своих пассажиров в рабство в мусульманском порту, как делали иногда итальянские купцы. А незанятое место было естественно отдать под товары, поэтому они экспортировали пряности, крашеный шелк, фарфор и стекло, на сто процентов используя свои преимущества, поскольку были освобождены от уплаты таможенных сборов, и вскоре стали соперниками своих деловых партнеров – левантийских купцов.

Вся эта деятельность едва ли сочетается с именем «Бедные Рыцари». Как указывал Жак де Витри, тамплиеры не владели личной собственностью, но при этом казалось, что как единое целое они хотели владеть всем. Тем не менее их жизнь была столь же аскетичной, чем прежде. К тому моменту чисто созерцательные монашеские ордена, безусловно, уже не были новичками в высоких финансовых сферах; цистерцианские способы ведения сельского хозяйства принесли белым монахам громадное состояние – многие английские аббатства на годы вперед продавали свою продукцию – изделия из шерсти. Хотя конкуренция за прибыль мало способствовала любви между тамплиерами и иоаннитами, все же перед лицом настоящей опасности оба ордена объединялись.

В 1154 году молодой халиф Фатимидов пал от руки своего же фаворита-гомосексуала Насра, который бежал в Сирию, где попал в плен к тамплиерам. Пытаясь спасти собственную жизнь, он попросил их наставить его в католической вере. Однако ему не удалось обмануть рыцарей, не питавших к нему сочувствия. Они приняли 60 тысяч динаров, предложенные Каиром за него, и египтяне увезли Насра домой в железной клетке, и там его сначала страшно изувечили четыре вдовы халифа, а потом еще живого распяли на вратах Баб-Зувейла, где гниющий труп провисел два года. Деловая хватка членов ордена огорчала по крайней мере одного современного им летописца.

Известен один армянин, вступивший в братство в качестве рыцаря; вероятно, гораздо больше получили возможность стать сержантами (среди которых также были арабы-христиане). Неудачно у тамплиеров сложилось с братом Млехом из киликийской правящей династии, «человеком чрезвычайно озлобленным и вероломным». Дав обеты Бедного Рыцаря, он попытался убить собственного брата князя Тороса, потом бежал в Дамаск, где перешел в ислам. В 1170 году он вернулся с сельджукскими войсками, чтобы завоевать Киликию, атаковав перед этим оплот тамплиеров в Баграсе. «Этот неверный армянин» питал жгучую ненависть к бывшим единоверцам и особенно жестоко обращался с пленными тамплиерами. В конце концов, возмущенные отступничеством своего князя, его убили собственные подданные.

Брат Раймон умер в 1158 году. Его сменил магистр госпитальеров брат Жильбер д’Ассейи. До 1168 года политика короля Амальрика по отношению к Египту отличалась реализмом и была направлена на альянс с визирями шиитского халифа против суннита Нур ад-Дина, который тогда правил Алеппо и Дамаском. Однако было ясно, что режим Фатимидов близится к концу, и Амальрик заключил союз с императором Мануилом I Комнином; византийцы должны были ударить с моря, а все объединенные войска Иерусалима – с суши. Успех зависел от помощи императора, который был занят военной кампанией в Сербии. Амальрик был готов подождать, но вмешался брат Жильбер, предложив 500 рыцарей и 500 туркополов в обмен на город Бильбейс. После этого бароны не желали больше ждать, ведь перед ними маячили сказочные богатства Каира. Брат Бертран де Бланшфор, магистр ордена тамплиеров, отказался поддержать экспедицию; у них не хватало людей, чтобы и вести военные действия, и в то же время отражать контрудары, которые безусловно должны были последовать с северо-востока.

Голова Иоанна Крестителя. Печать госпитальерского приора Англии XIII в.

Франки захватили Бильбейс, но войска вышли из-под контроля, и случилась резня, в которой погибли и местные христиане. Египтян объяла паника, и сам халиф написал Нур ад-Дину с просьбой о помощи, после чего атабек прислал своего военачальника Ширкуха, курда, с 8 тысячами всадников. Ширкуха провозгласили визирем, но вскоре после этого он умер от обжорства, и его сменил племянник Салах ад-Дин Юсуф ибн-Айюб, более известный просто как Саладин. В следующие два года последний халиф Фатимидов простился с жизнью, и шиитский Египет вернулся в суннизм; франкский протекторат сменился осью Каир – Алеппо, самой внушительной коалицией, когда-либо угрожавшей Утремеру.

Орден Госпиталя почти обанкротился, потому что поставил все доступные средства на успешный исход кампании. Брат Жильбер не был образцом самообладания, и провал вывел его из себя. Летом 1170 года у него, как видно, случился нервный срыв, и он ушел в пещеру в Хавране, чтобы стать отшельником. В конце концов его удалось выманить оттуда, но, невзирая на мольбы генерального капитула, он отказался занять пост магистра; позже он утонул при пересечении Ла-Манша. Госпитальеры понесли тяжелые потери, и у них ушли годы, чтобы восполнить утраченные финансовые и человеческие ресурсы.

В 1173 году «новые Маккавеи», как папа Адриан IV, англичанин, назвал тамплиеров, вдребезги разругались с королем из-за ассасинов. Эти «хашишины», то есть употребляющие гашиш, были шиитской экстремистской сектой, чей основатель ставил во главу всего доктрину джихада – о том, что наградой за гибель в бою с неверными будет райское блаженство. Их оружием был отравленный нож, плоские лепешки – фирменным знаком, они терроризировали как мусульман, так и христиан. Организация секты слегка напоминала военно-монашеское братство. У них было несколько «орлиных гнезд» в ливанских горах Носаири, поэтому их главу называли Шейх аль-Джабаль, Старец Горы. В 1173 году это был Рашид ад-Дин Синан, которого весьма встревожил конец Фатимидского халифата. Вдруг он отправил посольство к королю Амальрику, объявил, что вскоре намерен перейти в христианство, и попросил освободить его от наложенной тамплиерами дани. Король понимал, насколько стоит доверять таким словам Рашида, но мир в Носаири и возможность использовать шпионскую сеть ассасинов стоили того, чтобы попробовать. Он отменил дань и объявил, что отправит к шейху своих послов. На обратном пути тамплиеры под предводительством одноглазого Готье де Мениля устроили засаду посланцам ассасинов, захватили их и обезглавили. Амальрик пришел в такую ярость, что придворные испугались, не лишился ли он рассудка. Он уже имел проблемы с тамплиерами и даже велел повесить десятерых за сдачу замка без дозволения. Он приказал магистру Одо де Сент-Аману передать виновных ему. Брат Одо отказался, но предложил отослать оступившегося брата в Рим – один папа мог решить это дело. Однако Амальрик ворвался в комнаты магистра, схватил Готье и бросил его в тюрьму.

На следующий год Нур ад-Дин умер. Теперь Саладин правил Дамаском и Каиром, и в 1176 году его провозгласили владыкой Египта и Сирии с официального благословения багдадского халифа. Курдский авантюрист, который силой пробил себе дорогу к трону, добившись цели, он стал в своем роде мусульманским Людовиком Святым, кем-то вроде мистика и аскета, который постился, спал на жесткой циновке и вечно раздавал милостыню – по остроумному выражению Гиббона, «между тем как он мог равняться с арабским пророком в воздержанности, он превосходил этого последнего в целомудрии». Он стремился восстановить единство суннитского ислама, что означало джихад против франков. Тем не менее со своим восприимчивым и любознательным умом он понял, что в христианстве есть много хорошего, даже если там нет «третьего откровения», и рыцарский кодекс франков заинтересовал его. Франки глубоко уважали его за смелость и великодушие; ходила даже легенда, будто бы в юности его посвятил в рыцари констебль Иерусалима.

Амальрик умер в том же году, и его сменил, пожалуй, самый доблестный персонаж всего Франкского государства – прокаженный король Балдуин IV (1174–1185), который унаследовал трон в возрасте тринадцати лет, через год после того, как у него обнаружили проказу. Балдуин буквально разваливался на куски во время своего правления и на этом скорбном жизненном пути выказал берущую за душу храбрость, политический реализм и поразительные способности к руководству.

Стратегическое положение Утремера быстро ухудшалось. В 1176 году сельджукский султан Икония в пух и прах разгромил армию императора Мануила в битве при Мириокефале; Византия закончилась как военная держава и больше уже никогда не вмешивалась в сирийские дела. Малая Армения выросла за счет Антиохии, всегда готовая вступить в союз с соседями-мусульманами. Однако еще опаснее было окружение королевства. Саладин упорно консолидировал свою империю, и в 1183 году он возьмет Алеппо.

В ноябре 1177 года Саладин повел всю свою армию в 26 тысяч сельджуков, курдов, арабов, суданцев и мамлюков на равнину между Рамлой и Аскалоном. Заблокировав прокаженного короля с небольшим гарнизоном в Аскалоне, он пошел на Иерусалим. Балдуин прорвался с 300 рыцарями и после присоединения к нему Одо де Сент-Амана с 80 тамплиерами помчался во весь опор и окружил Саладина. Небольшое войско застало его врасплох в ущелье Монжизар, и тяжелая франкская конница во главе с прокаженным юношей и епископом Акрским, несшими Животворящий Крест, врезалась в египетскую армию. Последовала кровавая баня, и Саладин со своими войсками бежал в Синайскую пустыню, где они чуть не погибли от жажды.

В следующий раз Балдуину не так повезло. Утром 10 июня 1179 года у Мардж-Аюна король захватил врасплох отряд набежчиков под предводительством племянника Саладина. Через несколько часов, когда он отдыхал, на него самого внезапно обрушилась вся армия Саладина, и он потерпел полный разгром с тяжелыми потерями. Тамплиеры бросились в атаку слишком рано, и брат Одо попал в плен, но, согласно уставу ордена, отказался давать за себя выкуп. Вильгельм Тирский весьма нелицеприятно говорит о вспыльчивом магистре, «злобном, гордом и заносчивом», «желчном и тщеславном»[9], но Одо был человек принципиальный и умер в тюрьме через год, по всей вероятности, от голода.

В 1185 году магистром ордена стал зловещий Жерар де Ридфор. Нищий дворянин из Фландрии, он поступил на службу к Раймунду III на том условии, что ему отдадут в жены наследницу Батруна. Раймунд обещания не сдержал, и озлобленный Жерар вступил в орден Храма. Благодаря честолюбию и агрессивной самоуверенности он вскоре дошел до самого верха, однако воплощал в себе худшие недостатки своего ордена. Магистру приходилось иметь дело с принцами, и впечатляющий двор питал патологическую гордость Жерара; среди его личной обслуги были телохранители и арабские секретари, при нем всегда присутствовали два высших офицера. Интересно сравнить брата Жерара с братом Илией, одним из спутников святого Франциска, главой францисканцев, у которого голова настолько была забита властью, что он появлялся на людях только верхом на коне. Можно осуждать Жерара, не осуждая его братство.

Одной из двух сонаследниц Балдуина, умершего в 1185 году, была его сестра Сибилла, супруга Ги де Лузиньяна, безмозглого авантюриста, зато с красивой внешностью. После смерти короля-ребенка Балдуина V в 1185 году многие в Утремере надеялись посадить на трон младшую сестру Сибиллы Изабеллу, которая отдала бы государственные дела в ведение человека, способного спасти королевство, – регента Раймунда III, графа Триполи. Однако Ги поддержала неразборчивая в средствах фракция, включавшая патриарха и мстительного магистра тамплиеров. Брат Жерар вымогательством добился третьего ключа от королевской сокровищницы у магистра госпитальеров Роже де Мулена, который выбросил ключ в окно и не желал никоим образом быть причастным к коронации. Ги короновался под охраной фаланги Бедных Рыцарей, чей магистр сказал: «Эта корона стоит женитьбы на Батруне».

В начале 1187 года сеньор Трансиордании Рено де Шатильон выехал из своей расположенной в пустыне крепости Крак-де-Моав и, несмотря на перемирие, перерезал дамасский караван, с которым путешествовала сестра султана. Рено был типичным бароном-разбойником, убийцей, достойным потомком северных предков французской аристократии. Его самая безумная выходка относится к 1182 году, когда он перевез разобранные корабли через пустыню на Красное море, напал на паломников, направлявшихся в Мекку, и вызвал у всего мусульманского мира ненависть к франкам. Безрассудно храбрый и совершенно беспринципный, Рено имел много общего с братом Жераром. Так, двое самых безответственных и бешеных рубак получили возможность вмешиваться в дела Утремера, и как раз в то время, когда королевство отчаянно нуждалось в мудром и осмотрительном руководстве.

В мае у родников Крессон поблизости от Назарета собрался отряд из 150 рыцарей: 90 тамплиеров, 40 рыцарей-мирян. Отряд возглавили магистр госпитальеров Роже де Мулен, маршал Жак де Майи с эскортом и Жерард де Шатильюн – брат Рено. Они перехватили отряд набежчиков из 7 тысяч мусульманских всадников. По словам очевидца-мусульманина, когда на них обрушилась франкская конница, от страха поседела даже самая черноволосая голова. Но силы были слишком неравны. Брат Роже пал, пронзенный стрелами, и только брат Жерар спасся вместе с двумя братьями, все трое получили тяжелые ранения. Именно он принял решение атаковать. Это был типичный средневековый человек, веривший в испытание боем: Бог всегда отдаст победу христианам, если только они не прогневили его, как бывало с израильтянами.

1 июля 1187 года Саладин перешел Иордан с армией в 60 тысяч человек. Со всего Утремера собралось 1200 рыцарей и, пожалуй, около 20 тысяч сержантов, туркополов и пехотинцев. Из рыцарей около 300 было из тамплиеров, 250 – из госпитальеров. Кроме того, с ними ехал небольшой отряд братьев ордена Монтегаудио и, возможно, еще отряд лазаритов. Князь Антиохии Боэмунд III прислал сына с 50 рыцарями. Королевство Иерусалимское могло выставить не более 600 рыцарей – максимальное количество, больше их в королевстве не было. Их вооружение улучшилось по сравнению с временами Первого крестового похода. Длинные хауберки сменились кольчужными чулками и рубахами. Щит стал меньше, некоторые шлемы имели плоский верх, как у кастрюли, и решетку для защиты лица, но это еще не были большие бочкообразные шлемы следующего века. На собратьях-мирянах были сюрко и наметы, а на братьях – их белые, коричневые и черные плащи. Это был не экспедиционный корпус из чужой страны, а войско пуленов, которые шли защищать свою родину. Многие братья и большинство рыцарей-собратьев и сержантов родились в Утремере; некоторые имели смешанное происхождение с сирийскими и армянскими предками или даже были чистокровными арабами. Переселенцев и местных жителей объединяла христианская вера и грозившая им всем опасность.

Вместо того чтобы довериться опытному суждению графа Раймунда, Ги положился на двух упомянутых безумцев – Рено де Шатильона и брата Жерара. Саладин захватил Тивериаду и осадил замок, где находилась жена Раймунда, но граф советовал Ги подождать в Саффарии, так как там была вода. Однако Жерар уговорил короля: он пришел в королевский шатер под покровом ночи, обвинил Раймунда в предательстве и сказал Ги, что тот будет опозорен пред Богом и собственными подданными, если не возьмет Тивериаду. Ги поддался уговорам фанатика и отдал приказ выступать. В пятницу 3 июля выдался самый знойный день необычайно жаркого лета. После тяжелого похода по безводной пустыне франкская армия разбила лагерь на горе Рога Хаттина. Тамошний колодец уже высох. Саладин не поверил своим глазам, но возблагодарил Аллаха, а его войска окружили гору. Христиане провели ужасную ночь, страдая от жажды в ожидании смерти.

На рассвете мусульмане подожгли кустарник. Пламя и дым окутали гору, отчего измученные жаждой люди и лошади обезумели. Пешие войска быстро сломались и гибли тысячами, однако всадники продолжали биться на чудовищной жаре. Раз за разом бросаясь вперед на чудовищно неудобной местности, отбив множество атак под градом стрел, войско короля Ги сократилось до 150 спешенных рыцарей и сдалось. Мусульмане захватили золотой ковчежец с Животворящим Крестом[10]. Саладин проявил милость и по-доброму отнесся к королю. Почти всех пленных пощадили, с двумя исключениями. Саладин лично убил Рено де Шатильона, грозу паломников. Затем по его приказу обезглавили всех тамплиеров и госпитальеров. Как поясняет арабский летописец Ибн аль-Асир, он велел их убить, «потому что это были свирепейшие из франкских воинов».

Саладин продолжал захватывать города франкской Сирии, отправляя их жителей мужского пола на невольничьи рынки в Дамаске. В Иерусалиме один мужчина приходился на пятьдесят женщин и детей, но, так как город доблестно оборонялся, ему было позволено выкупить большую часть своих граждан. Гуманизм этого решения контрастирует с тем разграблением, которому подвергли его христиане в 1099 году. Госпитальеры и тамплиеры, которые отвечали за финансовые вопросы, проявили скандальную скупость, потому что не было ни одного рыцаря, который взял бы ответственность на себя. Однако тех, у кого не оказалось денег на выкуп, Саладин отпустил на волю. Акра сдалась на тех же условиях; через месяц, не считая нескольких замков, продолжали сопротивляться только Антиохия, Триполи и Тир. Тогдашний летописец объяснял катастрофу при Хаттине нечистотой, роскошествами и развратом Иерусалима; но какова бы ни была причина, христиане потеряли «град Царя Царей» с его Храмом и Госпиталем.

Казалось, королевство, сократившееся до Триполи, Тортосы, Антиохии и Тира, обречено. У средневекового человека уверенность, что Бог оставил его, могл вызвать внезапный и резкий упадок морального духа, и граф Раймунд умер от разбитого сердца. Однако Саладин сосредоточился на немногих оставшихся твердынях в глубине страны, чем отрезал себя от путей снабжения. Братья поняли, что сопротивление поможет приморским городам. В январе 1188 года госпитальеры галилейского Бельвуара разбили осаждающую армию в пух и прах. Целый год мусульмане осаждали Бельвуар и тамплиеров в Сафете (Цфат), бомбардируя оба замка каменными ядрами из баллист и требушет, беспрестанно делая подкопы и бросаясь в штурм за штурмом. Проливные осенние дожди и грязь чуть не заставили осаждающих отступить, но в конце концов в декабре 1188 года Сафет сдался, а в январе 1189 года сдался и Бельвуар. Султан провел июнь 1188 года у твердыни Крак-де-Шевалье, но испугать госпитальеров было нелегко. Потом он обложил Тортосу, где султана отбил гарнизон тамплиеров. Маркаб, оплот госпитальеров на побережье, Саладин оставил в покое. Причиной такой осторожности было прибытие 200 рыцарей с Сицилии, которые освободили Крак в конце июля. В сентябре в Дарбессаке храмовники, к изумлению мусульман, недвижно и молча стояли в пробитой бреши. Замок сопротивлялся две недели и затем с разрешения Боэмунда капитулировал, как и Баграс, еще один оплот тамплиеров. Их гарнизоны ушли в Антиохию. Кампании отвлекли Саладина от войны с Тиром, центром христианского сопротивления.

В июле 1188 года султан выпустил короля Ги, который поклялся никогда больше не поднимать оружие против ислама, и вскоре после этого брат Жерар получил разрешение заплатить за себя выкуп – вопиющее нарушение правил ордена. Магистр нашел множество братьев в Тире, а также госпитальеров, которые поспешно вернулись домой из Европы. Потом, в апреле 1189 года, прибыла флотилия из Пизы с новыми подкреплениями. В следующем августе Ги внезапно осадил Акру, чей гарнизон численно превосходил его войска в отношении три к одному. Возможно, в этом нарушении данной Саладину клятвы прослеживается злонамеренный совет Жерара; раз клятва принесена нехристю под давлением, она считается недействительной. Долгую осаду Акры сравнивали с осадой Трои, но это было начало восстановления для франков.

Саладин окружил лагерь Ги, и осаждающие сами оказались осажденными. Однако по морю беспрестанно прибывали подкрепления – небольшие партии французских, немецких и датских крестоносцев. 4 октября Ги атаковал Саладина впервые после Хаттина. Последовал свирепый бой, хотя обе стороны отличились в нем одинаково. Брат Жерар, командовавший авангардом, отказался покидать поле битвы и был взят в плен. По приказу Саладина его немедленно казнили. Крестоносцы продолжали прибывать, в том числе контингент лондонцев, к тому же еще в мае 1189 года Фридрих Барбаросса направился в Святую землю с сотней тысяч человек. Однако в 1190 году, переходя вброд реку в Селевкии, старый император утонул, и немецкая армия рассеялась – до Акры добралось не больше тысячи человек. Осада затянулась; франки не могли взять Акру, а мусульмане не могли их прогнать. Пришли голод и чума. К весне 1191 года крестоносцы успели отчаяться.

20 апреля 1191 года французские корабли Филиппа-Августа стали у Акры, привезя с собой продовольствие, людей и осадные орудия. Третий крестовый поход наконец воплотился в жизнь. Король Филипп отложил нападение до прибытия английского короля Ричарда I, что произошло 7 июня, и довольствовался тем, что обстреливал градом снарядов Проклятую башню – главный бастион Акры; к тому же и у тамплиеров, и у госпитальеров были собственные баллисты. Так как король Ричард обложил своих подданных безрассудно высокими налогами, он нажил бессчетных врагов уже во время своего неторопливого плавания, в ходе которого он задержался, чтобы захватить Кипр, тогда принадлежавший византийцам, где правил мятежный император Исаак Комнин. Однако в Святой земле он стал Ричардом Львиное Сердце, героем, и в этой роли его запечатлел Гретри в опере и Скотт в романе. Проклятая башня рухнула. Кульминацией серии яростных атак стал особо свирепый удар, нанесенный англичанами 11 июля и сломивший дух гарнизона; на следующий день после проведенных госпитальерами переговоров Акра сдалась.

Французский король обосновался в Храме, из-за чего братья стали громко сетовать, включая их нового магистра Робера де Сабле из Мэна, избранного при поддержке Ричарда. Вскоре королю пришлось пойти на унизительную уступку, показавшую силу тамплиеров, и оставить помещение. В конце июля Филипп отправился во Францию, оставив Ричарда, чей авторитет был бесспорен.

Саладин попросил тамплиеров дать слово, что пленникам не причинят вреда, но, зная жестокость и ненадежность Ричарда, они отказали. 20 августа Ричард приказал английским войскам перерезать почти 3 тысячи мужчин, женщин и детей. Через два дня он пошел на Аскалон по дороге вдоль берега. С одного фланга его прикрывало море, в авангарде шли госпитальеры, а тамплиеры защищали тыл. Потом они поменялись местами. Из-за плотных зарослей папируса в болотистых местах войску пришлось свернуть на сушу – на равнину перед Арсуфом.

В субботу 7 сентября 1191 года стояла удушающая жара. Мусульмане подняли страшный шум: гремели барабаны, звенели цимбалы, ревели трубы и завывали дервиши. Под градом стрел стали падать лошади, но Ричард твердо продолжал ждать, пока не сможет ударить как можно более широким фронтом. Магистр госпитальеров Гарнье де Наблус, бывший приор Англии, чьи рыцари стояли слева, сказал королю, что долго они не простоят; но Ричард приказал им держаться, и они держались. Госпитальеры в арьергарде пострадали больше всех. Маршал ордена не смог устоять на месте, и вся франкская кавалерия поскакала вместе с ним. Сельджукские эскадроны были рассеяны. Для христиан это была значительная победа; грехи, которые повлекли карающий разгром при Хаттине, были прощены, и Бог снова встал на их сторону.

Султан начал оставлять города на побережье. К сожалению, вместо того похода на Иерусалим, Ричард задержался, чтобы укрепить Яффу. В ноябре он направился в Святой град. В январе он находился всего в 20 километрах оттуда, но шли проливные зимние дожди, и за его спиной была армия Саладина, поэтому Ричард отступил в Аскалон по совету братьев и пуленов, приняв мудрое, хотя и печальное решение. По предложению тамплиеров он начал укреплять Аскалон. В первые месяцы 1192 года решалось будущее иерусалимской короны. Королева Сибилла умерла бездетной в октябре 1190 года, и сирийским баронам не терпелось избавиться от ее малоприятного мужа. Ее младшую сестру Изабеллу заставили аннулировать брак со слабым Онфруа де Тороном и в ноябре против воли выдали за маркграфа Конрада Монферратского. В июле 1191 года Ги при поддержке Ричарда, так как происходил из Пуату[11], сумел сохранить корону. Теперь же английский король знал его лучше, и в апреле 1192 года Ричард созвал на совет сирийских феодалов, которые единодушно выбрали Конрада своим королем. Однако через неделю Конрада сразили ассасины. В течение следующей недели Изабелла вышла за племянника Ричарда Генриха, графа Шампанского, молодого, способного и популярного, и его короновали вместо Конрада.

Оставалось решить, что делать с бывшим королем. Еще по пути в Палестину Ричард продал Кипр тамплиерам, и они вскоре настроили жителей острова против себя своим высокомерным управлением. В апреле 1192 года они подняли яростный мятеж, и командир гарнизона тамплиеров Арман Бушар с четырнадцатью братьями и сотней человек солдат сумели сохранить жизнь только потому, что укрылись в никосийской цитадели. Через несколько дней брат Арман начал контрудар, который окончился успехом, но все же тамплиеры вернули остров Ричарду. Он продал его Ги, который занял необходимую сумму у триполийских купцов, а потом навсегда уехал из Святой земли.

В сентябре Ричард заключил договор с Саладином: мир на пять лет, франки сохраняют прибрежные города от Тира до Яффы. Третьему Крестовому походу не удалось присоединить Иерусалим к узкой полосе земли в 150 километров длиной и не более 20 километров шириной, которая и стала новым Утремером, фактически кромкой прибрежной земли. В октябре 1192 года Ричард покинул Палестину. На следующий год Саладин умер, как святой, в Дамаске, и его меч похоронили вместе с ним, ибо, по словам пророка, «рай лежит под сенью мечей». Мусульманское контрнаступление слабело. Наследники Саладина Айюбиды дрались из-за наследства, и в Утремере наступил покой под умелым управлением короля Генриха. Храм Соломона и Госпиталь были утрачены вместе с Иерусалимом, поэтому братья перенесли свои штаб-квартиры в Акру.

В сентябре 1197 года Генрих выпал из окна и разбился насмерть, и бедная Изабелла вышла замуж в четвертый раз – за Амальрика де Лузиньяна, младшего брата Ги. В 1194 году после смерти Ги Амальрик унаследовал Кипр и недавно был коронован императором Генрихом VI. Амальрик стал жить в Акре и был добрым другом орденов: когда он поссорился с Генрихом, они вступились за него. При этом Амальрик создал на Кипре королевство, которое продержалось три века.

Кипр Лузиньяна напоминал Утремер тем, что им правил король, говоривший по-французски, и итальянские купцы входили в число аристократов. Замки и церкви строились во французском стиле, новая киприотская культура была латинской и феодальной, распространялось римско-католическое вероучение, а православие преследовалось. Госпитальеры и тамплиеры основали там свои командории, самая известная находилась в замке Колосси, откуда до сих пор поставляют сладкое вино святого Иоанна. Однако братья так и не обрели власть, которую имели в Сирии, ибо король был сильнее, а его тринадцать баронов слабее, чем в Иерусалиме. Кипр был прекрасной страной без пограничных войн, однако в конце концов он и погубил Утремер. Переселенцы предпочитали его плодородную почву, его лимонные и апельсиновые рощи и более мягкий климат каменистой земле, зною и опасностям Палестины, а так как сирийские бароны владели поместьями на Кипре, они уже не так заботились о сохранении Иерусалима.

Одним из важных событий в правление Амальрика был внезапно оборвавшийся немецкий Крестовый поход в 1197 году. Его единственным достижением стало основание третьего великого духовно-рыцарского братства – Тевтонского ордена – в 1198 году; они обосновались у Врат святого Николая в Акре. Так как становление и подъем братства произошли на Балтийском море, а не в Палестине, о его развитии мы будем говорить в другой главе.

Примерно в это же время возник и другой орден – госпитальеров Святого Фомы Кентерберийского в Акре, которых обычно называли рыцарями Святого Фомы Акрского. Во время осады Акры Вильгельм, капеллан при соборе Святого Павла, тронутый страданиями английских крестоносцев, начал ухаживать за больными и ранеными. После захвата города при содействии короля Ричарда он построил небольшую часовню, купил кладбище и основал больницу и братство по уходу за больными англичанами. По всей вероятности, орден стал военным лишь к Пятому крестовому походу.

В 1229 году по указанию епископа Винчестерского орден составил устав по образцу устава тевтонских рыцарей. Члены братства одевались в белые плащи с красным крестом, на котором была изображена белая раковина. Новый орден приобрел земли на Кипре, Сицилии, в Неаполе и позднее в Греции, а в Англии его штаб-квартира располагалась в больнице Святого Фомы Акрского в Лондоне, на месте, где сейчас находится Мерсерс-Холл.

Их первый дом предоставили им сестра и зять Томаса Бекета, который там родился. Рыцари Святого Фомы всегда были небольшим братством, так как англичане главным образом предпочитали вступать в ордена госпитальеров и тамплиеров.

Царство несгибаемых киликийских горцев расширялось, и их правитель Левон II чуть не захватил Антиохию с ее баронами полуармянского происхождения. Левон занял господствовавший над дорогой из Антиохии в Киликию замок тамплиеров Баграс, после того как Саладин изгнал оттуда братьев. Левон не вернул его Бедным Рыцарям, которые без братских чувств относились к восточным христианам вообще, да еще и хранили неприятные воспоминания о Млехе. Тогда Левон попробовал прибегнуть к мирным средствам и отдал свою племянницу в жены сыну Боэмунда III Раймунду, чтобы гарантировать слияние двух княжеств. Он ценил выгоды папской и императорской поддержки. Состоялась поспешно организованная свадьба, и монофизитская армянская церковь с большой неохотой признала номинальное превосходство папы. Союз оказался не особо результативным, разве что армянские епископы переняли западные митры и посохи, но в январе 1198 года в Сисе в присутствии папского легата, яковитского патриарха и православного архиепископа католикос из Эчмиадзина короновал Левона царем Армении. Коронация проходила по западному обряду. Влияние франков росло, и «спарапет» вскоре стал называться «кунстаблем», а «нахарар» – «бароном». Заключались новые смешанные браки, и в старости сам Левон женился на дочери Амальрика Сибилле де Лузиньян.

После смерти Боэмунда III в 1201 году тамплиеры во главе с новым магистром Филиппом де Плессье воспротивились тому, чтобы преемником покойного стал его маленький внук Раймунд Рубен, и поддержали младшего сына Боэмунда Трипольского. Они не желали терпеть армянского регента. В последовавшей войне против Левона к братьям присоединились не только антиохийцы, но и правитель Алеппо аль-Малик аз-Захир Гази. Однако последний вскоре заключил мир, потерпев от рук армян жестокий разгром. Потом настала очередь тамплиеров, последовала череда ночных набегов и рассветных погонь по крутым утесам Таврии. Военные действия шли почти двадцать лет, госпитальеры поддерживали Раймунда-Рубена, тамплиеры – Боэмунда. Притом они дрались и друг с другом, так что папа Иннокентий III сделал выговор магистру тамплиеров, сказав, что задача его ордена – сражаться с мусульманами, а не с госпитальерами.

Армяне доверяли братству иоаннитов и отдали ему Силифке (Селевкию), важнейшую крепость Восточной Киликии, откуда они совершали частые набеги на мусульманские земли, вероятно при участии тевтонцев; несомненно, что хохмейстер (Великий магистр) Герман Барт был убит в 1210 году именно в одном из таких набегов. Участие немецкого ордена усугубило его вражду с тамплиерами, которые оспаривали право тевтонцев носить белое одеяние и выгнали их из Акры. В том же году Бедные Рыцари объединились с аль-Маликом из Алеппо и Кайковусом из Коньи. Братья и сельджуки вместе въехали в Киликию, где захватили горную твердыню Партунк и даже угрожали столице Сису. Левон запаниковал, заключил мир и вернул Баграс тамплиерам, что стало триумфом их беспощадной дипломатии. В 1213 году сын Боэмунда Раймунд был заколот ассасинами в Тортосе, и на следующий год та же судьба постигла патриарха Иерусалимского. Поскольку он не громко критиковал госпитальеров, и ассасины выплачивали им дань, некоторые их современники подозревали молчаливое согласие ордена. Наконец, в 1216 году, Раймунд-Рубен вырвал Антиохию и ее цитадель из рук тамплиеров, поставил гарнизон госпитальеров под командованием Феррана де Барраса, кастеляна Силифке, и передал Джабалу брату Жуберу, кастеляну Маркаба. Однако в 1219 году антиохийцы взбунтовались и вернули Боэмунда, который конфисковал все владения госпитальеров. Орден тщетно обращался к Риму, хотя в 1221 году папе все же удалось примирить госпитальеров и тамплиеров. Последние уже не занимались армянской политикой, поскольку их старый враг царь Левон умер, а Раймунда-Рубена убили. Лишь в 1231 году Боэмунд заключил мир с госпитальерами.

Царь Левон оставил дочь Забел (Изабеллу) от Сибиллы де Лузиньян, и в 1222 году кунстабль Константин де Лампрон выдал ее за младшего сына Боэмунда IV Филиппа, который перешел в армянскую церковь, тогда не общавшуюся с Римом. Тем не менее госпитальеры продолжали его поддерживать. Новый царь вел себя с таким высокомерием, что в 1226 году его убили, а Забел насильно выдали за сына Константина Хетума. Когда шестнадцатилетняя царица ночью сбежала из Сиса к госпитальерам в Силифке, преследуемая регентом, кастелян брат Бертран продал и крепость, и беглянку Константину, и это было хотя и циничное, но практичное решение. Позднее этот орден приносил Армении ежегодно 400 всадников, кроме того, и Константин, и Хетум стали собратьями госпитальеров без принесения монашеских обетов. К счастью, Хетум оказался добрым мужем и великим царем, который примирил свою церковь с Римом и проводил политику на альянс с Антиохией. Твердая власть положила конец интригам орденов.

Затянувшаяся борьба выставила их в наихудшем свете. И все же следует видеть в них монахов с истинным чувством духовного братства, пусть даже и живущих в обителях, похожих на казармы. Они подчинялись магистрам, как монахи подчиняются настоятелю, и превыше всего для них было благо их ордена. Их «караванные священники» наверняка пользовались значительным влиянием в качестве духовных наставников – идеологов, которые умели разрешать трудности христианской диалектики и при этом вели военные кампании вместе с братьями – отчасти они напоминали комиссаров, которые неслись в бой с красной конницей в русскую Гражданскую войну.

У них были свои авторы – хотя братья-рыцари не относились к интеллектуалам и не умели читать на латыни, это не значило, что они были неграмотны. Из среды тамплиеров появилось несколько поэтов, трубадуров и труверов, в том числе и Великий магистр Робер де Сабле. В 1180 году «тамплиер из Темпл-Брюера» (прецептория недалеко от Слифорда, что в английском графстве Линкольншир) сделал французский стихотворный перевод «Таис» и латинских поэм об Антихристе и схождении святого Павла в ад; одна посвящена его начальнику «Анри д’Арси, брату Храма Соломонова». В прозе этот неизвестный английский поэт из ордена также сделал перевод Vitae Patrum (Жизнеописание отцов-пустынников). Такая строгая, дидактическая литература, очевидно, считалась подходящей для братьев-рыцарей. Однако их лучшим умом, несомненно, был госпитальер Гульельмо ди Сан-Стефано, автор ученой, но краткой истории своего ордена, а также юридических трактатов, в которых он выказал превосходное знание «Никомаховой этики» и римского права. В 1286 году в Акре он заказал секретарю перевести Цицерона на французский. Важно отметить, что брат Гульельмо был не капелланом, а братом-рыцарем. Однако такие люди, пожалуй, были исключением, а не правилом; некоторые современные им священники смеялись над неучеными братьями.

В 1204 году папа Иннокентий III объявил о начале Четвертого крестового похода. Как обычно, это было преимущественно французское предприятие. Однако по пути венецианский дож Энрико Дандоло, слепой, но поразительно хитроумный, уговорил крестоносцев помочь Алексею Ангелу добиться византийского трона. Когда же новый император отказался выполнять обещания об огромных выплатах, крестоносцы 12 апреля штурмовали Константинополь. Три дня они грабили и убивали своих же единоверцев-христиан; даже священники участвовали в разорении, которое в конечном итоге кончилось осквернением собора Святой Софии, означавшего для православных то же, что для католиков – собор Святого Петра: пьяную проститутку усадили прямо на патриарший трон. После этого захватчики выбрали французского императора и венецианского патриарха и нарезали страну на баронства и герцогства. Наконец Второй Рим пал. Папа Иннокентий пришел в ужас и воскликнул, что греков нельзя винить в ненависти к латинянам, которых они знают лишь как вероломных псов; но вместо того, чтобы восстановить правомочного патриарха, он поддержал латинского узурпатора и псевдоимператора. Если бы Восточную империю оставили в мире и покое, она могла бы возродиться, как часто бывало в прошлом, и служить крепким бастионом против ислама, но эфемерная Латинская империя вскоре падет перед презираемыми «грифонами» и в конечном итоге уже перед турецкими завоевателями. Однако мало кто из франкских переселенцев решил обустроиться на земле Палестины, пока мог получить участок в Греции или на каком-нибудь острове Эгейского моря. Для баронов «Романия» была раем, и двор ахейских князей сравнивали с Камелотом. Кроме того, и воины-монахи приобрели там множество новых командорий.

После смерти Амальрика Кипр перешел к его сыну Гуго, а Иерусалим – к младшей падчерице Марии, которая в 1210 году вышла замуж за Иоанна де Бриенна, солдата удачи, который и в возрасте шестидесяти лет оставался на удивление энергичным. С 1201 года империей Саладина правил султан Сайф ад-Дин аль-Адиль, прозванный франками Сафадином. Когда-то горячий поборник похода против христиан, член мусульманского военного братства, отличительным признаком которого были особые штаны, он успел состариться. Устав от семейных распрей, Сафадин стал проводить политику мира с христианами.

Шесть лет Утремер наслаждался спокойствием, в основном по причине альбигойского Крестового похода. Под видом священной войны против отвратительной секты катаров – манихеев, питавшей отвращение ко всему плотскому, дворяне Северной Франции вели кампанию против дворян Лангедока, так как хотели заполучить их земли. Французские командории госпитальеров и тамплиеров не играли в войне заметной роли. В этот период ересь угрожала всей католической Европе, и папа Иннокентий III призывал к учреждению новых орденов для борьбы с нею. Экстремистские тенденции либо сдерживались в среде францисканцев, либо искоренялись доминиканцами, которые составили новую инквизицию. В устройстве общин нищенствующих монахов отражалась организация военных братств с провинциями и магистрами-генералами.

Пятый крестовый поход воплотился в жизнь в 1217 году, к тайному ужасу сирийских франков. В сентябре венгерский король Андраш II и австрийский герцог Леопольд высадились в Акре, в ноябре к ним присоединился король Кипра Гуго. Король Иоанн созвал своих баронов, в том числе и магистров орденов – от тамплиеров Гийома де Шартра, от госпитальеров Гарена де Монтегю и Германа фон Зальцу от тевтонцев. Однако следующие несколько месяцев были потрачены на бесплодные кампании. В конце концов король Иоанн решил, что, если нанести тяжелый удар по Египту, это скорее вернет христианам Иерусалим, чем попытка захватить сам Святой город. Вследствие этого христианская армада из Акры отправилась по Нилу и в мае 1218 года окружила Дамьетту (Думьят). Египтяне попытались отрезать франков со стороны моря, протянув поперек Нила огромную железную цепь, но в августе крестоносцы штурмовали «Башню цепи» и открыли проход к городским стенам. Старый Сафадин умер, перенесенное унижение ускорило его конец. Из Европы пришли новые подкрепления под началом высокомерного легата – кардинала Пелагия. Дамьетту обстреляли, причем у каждого ордена была своя артиллерия. Ночью 9 октября 1218 года египтяне неожиданно напали на латинский лагерь, но король Иоанн и маршал госпитальеров Эмар де Лерон отбивали атаку, располагая всего тридцатью рыцарями, пока к ним не прибыли достаточные подкрепления, чтобы загнать мамлюков в Нил. 29 августа 1219 года франки попытались штурмовать город, но были отбиты с чрезвычайно тяжелыми потерями. Тамплиеры потеряли 50 человек, госпитальеры – 32, включая и своего маршала.

В конце концов сын и наследник Сафадина аль-Камиль предложил франкам всю мусульманскую Палестину, считая и Иерусалим, если только они снимут осаду. Король Иоанн и Тевтонский орден хотели согласиться, но Пелагий и другие братья отказались. 5 ноября Дамьетта пала, и франки два года удерживали город. Аль-Камиль, встревоженный известиями об ордах Чингисхана, которые уже кроваво входили в исламский мир, снова предложил условие: Дамьетта за Палестину. На этот раз все три магистра согласились с королем, но жадный, заносчивый кардинал отказался. Он хотел заполучить Каир. Иоанн, негодуя, вернулся в Акру, но в 1221 году Пелагий вызвал его обратно. И опять аль-Камиль предложил выгодные условия мира, но все-таки в июле крестоносцы отправились в Каир.

Невероятно, но перед самым великим городом они завязли в сети каналов, где их окружили сельджуки; голодая, без всякой надежды на помощь, король Иоанн сумел все же спасти и себя, и свою армию в обмен на Дамьетту. Аль-Камиль, не отличавшийся обаянием своего дяди, пригласил знатнейших крестоносцев на пир и прислал провиант для их войска. Когда в Дамьетту пришла весть, что она должна сдаться, итальянские купцы, надеявшиеся использовать город в качестве своей торговой базы, подняли бунт и во время беспорядков убили одного тамплиера и ранили тевтонского рыцаря. Четыре года военной кампании оказались потеряны зря из-за высокомерной глупости одного церковного сановника.

В это время в Утремер прибыл святой Франциск Ассизский и даже смог поговорить с султаном аль-Камилем, которого весьма заинтересовал христианский «дервиш».

Франциск был живым свидетельством динамичного развития западного христианства. Своим триумфом церковь, даже такая надменная, была обязана этой жизненной силе и энергии, как и сами братья-воины, у которых были собственные святые. Святой Уго Канефри из Генуи, госпитальер, был известен как мистик и аскет; он всегда ночевал в больнице рядом со страждущими, выполнял самые непочетные обязанности, например, мыл больных и обмывал трупы, однако, чтобы получить ранг командора, брат Гуго должен был участвовать во многих боях. Кроме того, добрые дела орденов не исчерпывались заботой о больных. Святой Герланд, дипломат, командор Кальтаджироне, выполнявший незавидную обязанность представлять магистра иоаннитов при дворе императора Фридриха, был легендарным покровителем сицилийских бедняков и прославился даром мирить поссорившихся друзей. Среди госпитальеров был и еще один святой: брат-служитель Герардо Меркати, позднее вступивший во францисканский орден, который умер отшельником в 1241 году, по-прежнему нося белый крест на сером плаще. Даже среди госпитальерских сестер милосердия была святая – любимая всеми Убальдеска. Не нужно недооценивать духовную силу орденского призвания, которое заключалось в том, чтобы, как говорится в уставе госпитальеров, «служить бедным и больным и преданно защищать католическую веру». Члены орденов, включая и Бедных Рыцарей, подражали доброму самаритянину. Примерно в то время Утремер посетил миннезингер Вольфрам фон Эшенбах и настолько проникся восхищением, что в романе «Парцифаль» сравнил тамплиеров с рыцарями Круглого стола в поисках Святого Грааля.

В Европе сестры милосердия сперва были прикреплены к командориям госпитальеров, но позднее стали группироваться в отдельных домах, где вели созерцательную жизнь, молясь за своих собратьев, которые вели войну с неверными. Они носили красную рясу и черный плащ с белым крестом. Первый монастырь открылся в арагонской Сихене, которая была занята в 1188 году. Когда был основан знаменитый английский монастырь Бакленд в Сомерсете, бывший приют августинских канонисс, в него собрали всех сестер милосердия в Англии. В нем служили братья-капелланы. Такие заведения посылали доходы магистру, как любая командория.

При Иннокентии III папская теократия переживала свой зенит, но в конечном счете она зашла слишком далеко. В итоге борьба между Священной Римской империей и папством уничтожила их обоих и нашла отражение в очередной кампании – кампании императора Фридриха II. Он унаследовал Сицилию от своей матери и был скорее норманном, чем Гогенштауфеном, «крещеным султаном» с арабскими солдатами и гаремом. Сановники церкви звали его Антихристом, однако его неизменно поддерживал хохмейстер Герман фон Зальца. Много лет он был самым доверенным агентом Фридриха и играл ключевую роль в политике своего владыки, но никогда не забывал добиваться привилегий для своего ордена. Именно Фридрих, вопреки яростному сопротивлению тамплиеров, добился у папы права для ордена носить белый плащ и Золотой буллой Римини отдал Пруссию немецким рыцарям. Вероятно, именно магистр Герман уговорил императора получить иерусалимскую корону, женившись на наследнице королевства Иоланте, дочери Иоанна де Бриенна. Сразу же после бракосочетания ее отправили в гарем, и после примечательно неудачной кампании в Италии, которую Иоанн вел против своего нелюбимого зятя, он стал императором Константинополя – блестящее завершение великолепной карьеры профессионального монарха.

Шестой крестовый поход начался при неблагоприятных обстоятельствах. Императора Священной Римской империи только что отлучили от церкви, а во время краткого пребывания на Кипре перед приездом в Палестину в 1228 году своим высокомерием и вероломством он настроил против себя сирийских баронов. Все духовенство объединилось против него, за исключением Тевтонского ордена. Но при всем при том он проявлял чудеса дипломатии. Император, имевший подданных-сарацин на Сицилии и бегло говоривший по-арабски, понимал и любил мусульман, восхищался исламской культурой. Его противник аль-Камиль был цивилизованным, терпимым правителем, не любившим войну. Султана заинтриговали известия об этом странном императоре, который одевался как эмир и на шелковом платье которого были вышиты строки из Корана. В результате Фридрих заключил договор, по которому получил Назарет, замки Монфор и Торон и Иерусалим с коридором из Яффы, хотя при этом мусульмане сохранили Купол Скалы и Храм Соломона. Нет сомнений, что Герман посоветовал императору немного уступить и дать султану возможность спасти лицо. Император как-то раз написал кардиналу в Рим: «Помните, что прежде потери почти всех принадлежавших христианам городов Святой земли сарацины могли свободно исповедовать свою религию, как сегодня христиане в Дамаске и в других мусульманских землях до сих пор свободно исповедуют свою».

Магистры Храма и Госпиталя Пьер де Монтегю и Бертран де Тесси пришли в ярость из-за договора, так как они не скрепляли его своими печатями. Иоанниты и Бедные Рыцари промаршировали мимо императора-короля, чтобы войти в Святой град не под его началом, но по приказу, отданному во имя Христа, – типичная средневековая софистика. Фридрих обосновался в помещении госпитальеров в Иерусалиме, а старый королевский дворец отдал Тевтонскому ордену. Когда «Антихрист» возложил на себя императорскую корону в храме Гроба Господня, при этом присутствовали только неизменный Герман и его немецкие братья.

Магистр тамплиеров Пьер де Монтегю написал султану и предложил ему убить Фридриха на обратном пути в Акру. Аль-Камиль сразу же переслал это любопытное послание императору, который затем окружил храм в Акре, но брат Пьер был внутри в безопасности и весьма разумно отказался выходить. Вскоре после этого Фридрих вернулся в Италию, где конфисковал все прецептории тамплиеров. Их сирийские братья ответили тем, что выгнали тевтонцев из Акры. Фридрих всегда считал, что за этим заговором Пьера стоял папа Григорий, но благодаря блестящей дипломатии Германа ему удалось заключить мир с папой, который в 1231 году признал и императора, и его сына Конрада королями Иерусалима. В следующее десятилетие в Сирии шла борьба между их сторонниками и баронами, и такое положение дел лучше всего описывается выражением «узаконенная анархия». Однако в то же время происходило расширение территории, ибо франки вернули твердыни, потерянные с 1187 года. Аль-Камиль, напуганный новостями о невзгодах мусульман в Персии и ужасных монголах, был слишком занят новой угрозой, чтобы волноваться о неверных в Иерусалиме.

Штаб-квартиры орденов находились в Акре, но их твердыни были за пределами столицы. У немцев был Монфор рядом с Акрой, который они называли Штаркенберг; у госпитальеров – Маркаб в Триполи, у моря, а у тамплиеров – Шатель-Пелерен. Последний находился в Атлите и представлял собой скорее укрепленный полуостров, чем замок, защищенный морем с трех сторон и огромной стеной из обработанного камня со стороны суши; в нем были колодцы с пресной водой, рощи, фруктовые сады, стада и даже соляные копи. Все три главных ордена владели множеством крепостей, чьи имена напоминают о романтической притягательности Утремера: Шатель-Руж (Красная крепость), Рош-де-Руассель (скала Руассель) и Бельвуар (Красивый Вид), последнюю арабский автор назвал «соколиным гнездом среди звезд». В Штаркенберге одна ужасно высокая сторожевая башня, отделенная от основного пространства крепости, господствовала над ландшафтом, стоя на своем холме, а сама обитель с жилыми помещениями располагалась в цитадели, которую окружала одинарная стена. Пожалуй, знаменитее всех был замок Крак-де-Шевалье, принадлежавший госпитальерам, «высшее достижение средневековой военной архитектуры», окруженный массивными стенами и бастионами. В нем были здания обители, капитула и великолепный зал – вероятно, апартаменты кастеляна, – его веерный готический свод тонкой работы и каменные розетки напоминали о французских монастырях.

Средневековая стратегия основывалась на захвате и обороне опорных пунктов как единственном способе удержать территорию. На протяжении всей истории Латинской Сирии обширные области удавалось контролировать расположенными в стратегических местах укрепленными пунктами, откуда можно было совершать набеги, называвшиеся шевоше: быстрые, опустошительные рейды ударных отрядов, целью которых было атаковать и удалиться с любой попавшей в руки добычей – золотом, рабами, скотом. Кастелян был старшим командующим с особыми военными обязанностями. Эти крепости представляли собой административные и торговые центры, места, где останавливались караваны и уплачивались сборы. Братья много времени проводили в гарнизонной службе; в Маркабе стены постоянно патрулировали четыре рыцаря и двадцать восемь сержантов. Иногда крепости были великолепно украшены: мозаичные полы, настенные росписи, особенно трапезная и апартаменты кастеляна, где принимали гостей. Как и в невоенных монастырях, гости ели молча, слушая Священное Писание, но блюда и сервировка стола были не хуже, чем в любом другом замке Утремера[12]. В крепостях также были часовни, где исправно проходили службы. Жизнь в этих пограничных пунктах можно с полным правом назвать военно-монашеской.

Когда собирались тяжелые тучи, братья сокращали гарнизон до минимума и отправлялись на соединение с основным корпусом своего ордена. Если они не возвращались, то в изолированных крепостях, даже если они редко находились более чем в 15 километрах от берега, почти не имели возможностей узнать, где назревает очередной «Хаттин». Формально говоря, это были неприступные твердыни, хотя они располагали провиантом, водой и другими припасами на тысячу человек, в них всегда не хватало людей, чтобы полностью укомплектовать стены. Осаждающая армия не давала гарнизону пощады, пока он не сдавался, притом что надежды на помощь извне практически не было, потому что силы королевства были очень малы. День за днем атмосфера в огромных, молчаливых замках становилась все напряженней. Мамлюки атаковали под какофонию своих военных музыкантов, завывания разъяренных фанатиков и грохот снарядов из осадных орудий. Это были «бомбы» в виде взрывающихся бочонков с греческим огнем – средневековым напалмом, смесью из серы и сырой нефти. Противник прорывал большие подкопы под фундаментами, укрепленные опорами, которые потом валили, чтобы обрушить стены. Иногда защитники с кирками и ножами нападали на «саперов» из-под земли, из своих контрмин, или выкуривали с помощью химических шашек или даже заливали водой. Местные войска из армян и арабов-христиан не отличались храбростью, на них нельзя было положиться. Осада быстро превращалась в войну на изматывание, так что крепости редко удавалось взять штурмом, но обычно они сдавались после переговоров; в 1187 году Сахьюн, по слухам самая неприступная цитадель среди всех франкских крепостей, сдалась Саладину всего через три дня осады.

Ни один из меньших орденов не владел крепостями, возможно за исключением башни Святого Лазаря, находившейся рядом с домом ордена между Атлитом и Кесарией. Но все же маленькое братство Святого Фомы хоть и медленно, но неуклонно развивалось. В 1231 году епископ Винчестерский Питер де Рош отдал английским братьям новую церковь в Акре и завещал им крупную сумму денег.

В 1239 году король Наварры Тибо (Теобальдо) высадился в Утремере со множеством французских дворян и более чем тысячей рыцарей, но в ноябре того же года некоторые из них оказались в окружении и пали во время рейда на Аскалон. К счастью, с ними не было ни Тибо, ни трех великих орденов. Иерусалим разграбили мусульманские войска, которые затем отошли. Однако Тибо вернул Бофор, Сафед и Аскалон. За ним последовал Ричард, герцог Корнуолльский, который благодаря умелым переговорам вернул многие земли на юго-западе. В тот момент, когда мусульмане были слабы, когда была возможность реального наступления, тамплиеры и госпитальеры непрестанно пререкались, интриговали с агентами императора и дрались друг с другом на узких улицах Акры. Когда тамплиеры и сирийские бароны захватили Тир, последний имперский оплот, Фридриха еще поддерживали госпитальеры и немецкие братья. Тамплиеры и госпитальеры конфликтовали друг с другом еще в 1170 году, и в 1197-м вражда разгорелась с особой яростью из-за пустячного спора за маленькое поместье в Триполи; целые годы после этого братья обнажали мечи, встречая на улице членов ордена-соперника, невзирая на все выговоры со стороны папы. Гармония ненадолго наступила, когда Пьер де Монтегю, избранный магистром тамплиеров в 1218 году, стал сотрудничать со своим братом Гареном де Монтегю, магистром госпитальеров с 1208 по 1228 год, хотя после их смерти отношения между орденами снова ухудшились.

Бедные Рыцари в 1242 году захватили Наблус и перерезали его жителей, включая крещеных арабов, и в 1243 году снова заняли Иерусалимский Храм. Они начали укреплять Святой город. Однако султан Айюб получил новых союзников в лице бежавших от монголов хорезмских тюрок. В июле того года 10 тысяч свирепых дикарей штурмовали Иерусалим, и он был потерян для франков навечно. Тем временем Утремер и мусульманские правители Северной Сирии собирались с силами. Бароны выставили 600 рыцарей, магистр храмовников Арман де Перигор и магистр госпитальеров Гийом де Шатонеф по 300. К ним присоединился отряд тевтонских рыцарей и несколько братьев ордена Святого Лазаря, а также рыцари из Антиохии и Триполи плюс несколько тысяч туркополов и пехотинцев. Сарацинские правители привели большое войско мамлюков и бедуинскую кавалерию.

17 октября 1244 года в Ла-Форби у Газы соединенная армия оставила свою защищенную позицию и атаковала египетские силы. Она сразу же оказалась под натиском свирепых хорезмцев с копьями, на которых развевались красные вымпелы. Справа франки выстояли, но слева и в центре яростный напор оказался слишком сильным для сарацинских воинов, которые развернулись и побежали. Хорезмцы и египетские тюрки окружили франков и разбили их наголову. Пало не меньше 5 тысяч христиан, в том числе и брат Арман, его маршал Гуго де Монтегю и 312 братьев; погибло 325 госпитальеров, их магистра взяли в плен, также сложили головы все лазариты. Спаслось лишь 26 госпитальеров, 33 тамплиера и 3 тевтонца. Даже если египетский султан был слишком занят другими делами, чтобы окончательно уничтожить Утремер, маленькое королевство никогда бы не смогло возместить людские потери. Магистр госпитальеров следующие шесть лет провел пленником в Каире. К счастью, орден успел разработать механизм для решения подобных затруднений и выбрал вице-магистром Жана де Ронэ, его заместителя, великого прецептора Иерусалима.

В самом королевстве не было сильной центральной власти, хотя регент Кипра Генрих назначал бальи разных лиц из рода Ибелинов. Однако Святая земля все же получила нового, ниспосланного Богом вождя, который высадился в Дамьетте в июне 1249 года, – Людовика IX, короля Франции, героя христианского Запада, который однажды сказал, что спорить с неверным можно только одним способом – вонзив меч в его чрево. Его внешняя политика, почти целиком полагавшаяся на Божий промысел, была совершенно несостоятельна. Однако эти отталкивающие качества отчасти возмещались великодушием, добротой и чувством юмора, что в некоторой степени объясняет его магнетическую привлекательность для современников, в том числе и для мусульман. Он был известен тем, что никогда не нарушал слова, данного даже сарацинам.

Людовик с 2 тысячами рыцарей, включая 400 из франкской Романии и полный комплект тамплиеров, госпитальеров и тевтонцев, оккупировал Дамьетту. Король дождался окончания разлива Нила и затем пошел на Каир. Его продвижение задерживалось из-за разветвленной сети каналов, поэтому в декабре он остановился перед Бахр-ас-Сагиром, крупнейшим из притоков Нила, неподалеку от города Мансура. На рассвете 8 февраля 1250 года, в Жирный вторник накануне Великого поста, армия под предводительством брата короля Робера д’Артуа перешла реку, имея строгий приказ не атаковать. Граф Робер, вспыльчивый и высокомерный, перешел в наступление сразу же, как только вышел на берег. Ему удалось застигнуть врасплох египетскую армию, и мамлюки в ужасе обратились в бегство, а их командир, престарелый визирь Фахр ад-Дин, застигнутый за подкрашиванием бороды, был убит. Робер отдал приказ к погоне; магистр тамплиеров Гийом де Соннак, «добрый рыцарь, отважный храбрец», пытался удержать его, но за свои старания был обруган пуленом и трусом. Суровый старик ответил, что ни он, ни его братья ничего не боятся и что они поедут с ним, но никто из них не вернется живым. Мусульмане под предводительством блестящего военачальника-кипчака Бейбарса Рукн ад-Дина по прозвищу аль-Бундукдари (Арбалетчик) устроили франкам засаду на улицах Мансуры. Робера свалили с коня и убили, а брат Гийом потерял глаз, но привел назад пятерых из двухсот братьев.

Тогда Бейбарс атаковал Людовика, и ожесточенный бой продолжался до заката, атака следовала за атакой. В конце концов крестоносцы прогнали мамлюков с поля битвы, но сами они выбивались из сил, и у них осталось недостаточно людей для не менее страшной схватки три дня спустя. Каждый раз, когда мамлюкская конница бросалась вперед, воздух чернел от стрел и бочонков с греческим огнем, которыми мусульмане бомбардировали противника. Старый брат Гийом защищал баррикаду, которую подожгли сырой нефтью, но он продолжал драться среди языков пламени, пока не лишился второго глаза и не пал, смертельно раненный. Однако вдохновленные почти сверхъестественным героизмом Людовика франки удержали свои позиции и в конце концов отбили атаку ужасного Бейбарса.

В следующие восемь недель на армию христиан обрушились тиф и дизентерия, а египетский флот захватил ее корабли. В апреле Людовик решил отступить, но его ослабевшие войска легко попали в окружение. После безуспешного сопротивления король, опасно больной тифом, сдался. Самых небогатых крестоносцев убили или угнали на невольничьи рынки, но после всевозможных унижений Людовику и его рыцарям в мае позволили заплатить за себя огромный выкуп – в один миллион безантов – в обмен на Дамьетту и после выплаты. Король попросил тамплиеров одолжить ему 60 тысяч безантов, но командор Этьен д’Отрикур и маршал Рено де Вишье ему отказали. В кои-то веки Людовик вышел из себя и послал своего верного Жуанвиля забрать деньги с галеры тамплиеров. Поскольку казначей тамплиеров не пожелал отдать ключи, Жуанвиль открыл сундуки топором.

Следующие четыре года король Людовик провел в Акре, управляя королевством, и подверг высших офицеров Храма унизительному наказанию. Их маршал Гуго де Жуа заключил договор в Дамаске без разрешения короля. Рено де Вишье, теперь уже магистр, должен был явиться перед Людовиком босым и аннулировать договор, встав перед королем на колени на глазах у всей армии. В конечном итоге брата Гуго пожизненно изгнали из Святой земли.

Король добился освобождения многих важных пленников, в том числе магистра госпитальеров Гийома де Шатонефа с 30 его братьями, 15 тамплиеров и десятерых тевтонцев, хотя переговоры чуть не сорвались, когда Бедные Рыцари заключили свой преждевременно оборвавшийся союз с Дамаском. Дамасская армия атаковала Яффу, и франки отправились в карательный поход, в ходе которого сильно пострадал небольшой отряд рыцарей-лазаритов[13]. Жуанвиль описывает это событие следующим образом: «Пока король стоял перед Яффой, магистр ордена Святого Лазаря (брат Рено де Флори) заметил у Рамлы, города в добрых трех лигах, какой-то скот и кое-что иное, чем он надеялся как следует поживиться. Итак, не имея в армии положения и поэтому имея возможность поступать, как ему вздумается, он отправился в это место, не сказав королю ни слова. Однако когда он взял добычу, сарацины напали на него и нанесли такой разгром, что из всех, кто с ним ехал, спаслось не более четверых».

Надежды Людовика на франко-египетский альянс не оправдались, и единственный длительный договор ему удалось заключить с ассасинами благодаря посредничеству магистров орденов Храма и Госпиталя. Мать Людовика королева Бланка, регент Франции, умерла в 1254 году, и король вернулся на родину. Он оставил в Святой земле сенешаля Жоффруа де Саржина с французским «полком», но Латинская Сирия не смогла возместить человеческих потерь, понесенных во время его египетской кампании, и больше уже никогда королевством не правила твердая рука. Даже святой не смог спасти Утремер.

Глава 4

Армагеддон

К этому моменту Латинская Сирия превратилась в узкую полосу прибрежных военных баз, где яростно соперничали друг с другом торговые, муниципальные и клерикальные фракции, и тщетные старания кипрских королей утвердить свой авторитет никак их не затрагивали. Большинство баронов уехало на Кипр, и так военно-духовные ордена, удерживавшие ту малую территорию, которая еще оставалась у них на материке, стали последней опорой умирающего королевства, но даже и они препирались и воевали друг с другом. Этой саморазрушающейся анархии грозило жестокое государство мамлюков, и единственную иллюзорную надежду на спасение предлагала химера альянса с монголами. В 1256 году соперничество между генуэзцами и венецианцами перешло в гражданскую вой ну за контроль над монастырем Святого Саввы в Акре. Венецианцев поддерживали пизанские и провансальские купцы, госпитальеры и сеньор Тира Филипп де Монфор. На улицах Акры разразилась битва, окончившаяся временной победой для госпитальеров и генуэзцев. Затем последовал еще более кровавый бой, после чего генуэзцы отступили в свой квартал города.

Однако в этот период у госпитальеров под руководством брата Гуго де Ревеля, «магистра мудрого и осмотрительного», возможно англичанина из Девона, происходили важные перемены. Милитаризация ордена закончилась, капелланы наконец перешли в подчинение братьев-рыцарей, и окончательно установилась иерархия. Первыми шли бальи (высшие офицеры), затем бейлифы Сирии, затем бейлифы заморских территорий. Все приории и командории должны были отдавать ордену треть своих доходов, чтобы возместить потери прибылей от земель, захваченных мамлюками. Акцент в ордене все более смещался на аристократичность и военное дело, что отразилось в новой форме госпитальеров. К 1248 году громоздкий монашеский плащ сменился черным сюрко с белым крестом, вместо которого вскоре пришел красный сюрко с белым крестом. Оригинальное облачение оставили для жизни в обители. Уже в 1250 году устав тамплиеров оговаривал, что готовящийся к вступлению должен доказать свое происхождение от рыцарей, а братья-священники могли занимать ограниченное число должностей. Аналогичные изменения произошли и в уставе госпитальеров[14].

В слове «рыцарство» мы чувствуем некий сказочный привкус, который отвлекает внимание от того, что это была специализированная военная машина. Рыцарей часто нанимали в баронские хозяйства на административные и военные посты, и они сами искали, к кому пойти в качестве наемников. Те, кому улыбнулась удача, приобретали имения, но большинство оставалось бедняками, и большую часть их имущества составляли собственные доспехи. Однако и доспехи претерпевали изменения. Рыцари начали носить пластинчатые наколенники, рукавицы и ножные пластины, щиты уменьшились, а шлем стал огромным и бочкообразным, хотя некоторые предпочитали легкий стальной наголовник под кольчужным капюшоном. Самые любопытные нововведения – ailettes, наплечники-погоны, квадратные детали из вареной кожи, которые вздымались над плечами. На них изображался герб владельца. Естественно, члены орденов получали превосходную экипировку.

Франки могли позволить себе подобные мелкие стычки, как «Война святого Саввы», только потому, что их противников-мусульман отвлекала угроза монгольского наступления. В конце XII века кочевые племена пустыни Гоби объединились под властью Чингисхана, и знамя c девятью хвостами ревущим вихрем пронеслось по Азии – «бич Божь его гнева в руках безжалостных татар». К середине XIII века они завоевали Багдад, причем последнего халифа засунули в мешок и бросили в реку. Некоторые из них были христианами-несторианами. Легенда о пресвитере Иоанне, великом христианском властителе Востока, вероятно порожденная слухами о коптских царях Эфиопии, была хорошо известна в Латинской Сирии и стала причиной больших самоуспокоительных иллюзий относительно великого хана Мунке. Король Людовик отправлял послов в курултай в Каракоруме, а армянский царь Хетум лично поехал туда и признал Мунке господином в обмен на военную помощь. В 1259 году брат великого хана Хулагу, иль-хан Персии, чья жена Докузхатун и чей лучший полководец Китбуга были несторианами, направил орду в Сирию вместе с большим отрядом армянских и грузинских рыцарей. Вскоре Алеппо пал, за ним последовали другие мусульманские города на севере. 1 марта 1260 года три христианских правителя Китбуга, Хетум и Боэмунд VI Антиохийский с триумфом въехали в Дамаск. В Багдаде Хулагу выказал особую благосклонность к несторианам-католикам, а Китбуга проявил такую же доброту к христианам в своем новом городе. К тому времени восточнее Египта уже не было великих мусульманских государств.

К сожалению, внезапная смерть Мунке и последовавшая борьба за трон заставила Хулагу отвести большую часть войск. Китбуга остался в Дамаске с небольшим войском, после чего египетский султан Кутуз выступил на Сирию с большой армией. Он обратился за помощью к христианским владыкам, и Высший совет довольно благосклонно рассмотрел его просьбу. Татары были неудобными соседями, которые терпели только вассалов, а не независимых союзников, и пулены предпочитали цивилизованных мусульман варварам-христианам. Однако магистр тевтонцев Анно фон Зангерсхаузен предостерег их, сказав, что в случае победы сарацины обернутся против франков. Утремер сохранил нейтралитет. 30 сентября 1260 года монголы и мамлюки вступили в битву при Айн-Джалуте – «Источнике Голиафа». Китбугу окружили, его войска стерли с лица земли, и его самого схватили и обезглавили – а тюркские военачальники пинали его голову. В следующий месяц Кутуза убил зловещий Бейбарс, который стал вместо него султаном и правителем Дамаска и Каира.

«Его высочайшее величество, султан ан-Наср Рукн ад-Дунийа», тот самый Арбалетчик, который разгромил святого Людовика, был гениальным воином, даже если, по словам французского историка, отличался вероломством и кровожадной свирепостью. Этот бывший раб вскоре овладел всей бывшей империей Саладина, где строил бессчетные дороги, которые придали армиям мамлюкских султанов мобильность, невиданную для их предшественников. Твердо намеренный уничтожить и франков, и армян, Бейбарс нанес свой первый сокрушительный удар в 1265 году. Взяв Кесарию, он осадил Арсур, который госпитальеры недавно выкупили у рода Ибелинов. В городе было 270 рыцарей, и они храбро бились сорок дней. В конце концов тяжелая артиллерия и мангонели мамлюков на передвижных башнях пробили стены нижнего города. К тому времени пали уже девяносто госпитальеров. Цитадель заполонили беженцы и ненадежные местные войска, и через три дня кастелян сдался, полагая, что ему и оставшимся рыцарям позволят уйти в Акру, но Бейбарс погнал их в Каир в цепях.

Следующим летом Бейбарс аль-Бундукари осадил крепость тамплиеров Сафед в Галилее. Холодная каменная твердыня была центром 160 деревень. И снова случилось так, что вспомогательные войска из местных жителей запаниковали. После трех неудачных штурмов Бейбарс предложил отпустить всех туркополов, которые уже начали дезертировать. Тамплиеры стали терять самообладание и послали брата Леона, сирийского сержанта, договориться с Бейбарсом. Он вернулся, получив для братьев гарантию свободного прохода на побережье. Рыцари приняли условия и открыли ворота замка, после чего султан предложил им выбор: ислам или смерть. На следующее утро, когда их вывели за стены, чтобы они дали ответ, кастелян выступил вперед и умолял братьев не становиться отступниками. Бейбарс велел живьем содрать с него кожу, а братьев обезглавить, после чего украсил свое новое владение их разлагающимися головами.

Тем временем эмир Калаун вторгся в Киликию. Двое сыновей царя Хетума и тамплиеры из Баграса встретили врага около Дарбессака. Но их было слишком мало, и мамлюки убили князя Тороса, взяли в плен князя Левона, захватили армянскую столицу Сис и спалили ее дотла. Маленькое горное царство подверглось такому опустошительному разорению, что так никогда от него и не оправилось.

Три года спустя, взяв Яффу и крепость тамплиеров Бофор, Бейбарс штурмовал Антиохию. Среди обычных зверств один случай шокировал даже соплеменников. Монахини из монастыря Святого Иоанна ножницами отрезали себе носы и порезали щеки, чтобы спастись от насилия. Мусульмане, пришедшие в ужас от их вида, убили их, не сходя с места. Княжество, за исключением Латакии, изолированного города на берегу, было уничтожено. Тамплиеры увидели, что Северная Сирия потеряна, и разумно перенесли свои аванпосты в Баграс и Ла-Рош-де-Руассель. Как сказал один подданный Бейбарса, «не было случая, чтобы султан уничтожил приют неверия, не предав его пламени и не утопив в крови». Бейбарс написал сардоническое послание в Триполи Боэмунду, в котором поздравил его с отсутствием. Злорадствуя, Арбалетчик перешел к описанию учиненных им разорений, резни антиохийских священников и горожан, осквернения церквей, а также рассказал, как дешево благородные дамы пошли с невольничьих рынков.

Королевство шаталось, готовое пасть, хотя в 1269 году в Тире был коронован Гуго III, первый с 1186 года король – уроженец Леванта. Безжалостные кампании Бейбарса истощили даже ресурсы госпитальеров; в 1268 году магистр Гуго де Ревель писал, что его орден может собрать в Сирии не более 300 рыцарей. В 1271 году султан подверг их еще большему унижению. Он уже отобрал Шатель-Блан у тамплиеров и 3 марта осадил Крак-де-Шевалье. Прекраснейший замок христианского мира, отразивший удар Саладина, охранялся двумя сотнями рыцарей и сержантами ордена госпитальеров под началом маршала. Сарацинский автор назвал эту громадную и одинокую твердыню «костью в горле мусульман». 15 марта мангонели пробили привратную башню первой стены, а 26 марта – и внутреннюю стену. Большинство братьев укрылись в одной из больших башен, но Бейбарс установил мангонели во дворе, и их последнее прибежище рухнуло под сокрушительными ударами снарядов. 8 апреля защитники сдались и были доставлены в Триполи. Ликующий Бейбарс торжествующе написал Гуго де Ревелю: «Ты укрепил эту крепость и поручил ее оборону своим лучшим людям. Но все было напрасно, и ты всего лишь послал их на смерть». В июне Арбалетчик окружил Штаркенберг. У кастеляна Иоганна Саксонского было мало рыцарей, а его туркополы обезумели от страха. Через неделю он сдался, и ему повезло получить возможность невредимым уйти в Акру со своим гарнизоном.

От Сицилии или «Романии» помощи ждать не приходилось. Латинская империя пала перед греками в 1261 году, и франкские сеньоры Ахеи боролись за свою жизнь. Даже Кипр атаковали египетские галеры в 1271 году, хотя мамлюки были плохими моряками и их легко отбили. Кипрский рай франков находился в своем зените, и тамошний образ жизни вполне олицетворяют турниры у замка Святого Илариона, который бароны прозвали «Богом любви».

Случилось почти чудо, и в мае из Англии прибыл «лорд Эдуард»[15], но привез с собой меньше тысячи человек. Если бы их было больше, то этот холодный и методичный гигант оказался бы поистине успешным крестоносцем. Король Кипра Гуго отказался ему помогать, но ильхан Абага, который чтил память Китбуги, оказался более великодушным, и 10 тысяч монгольских всадников прискакали в Сирию, где преподали мамлюкам кровавый урок. К несчастью, их силы не хватило, чтобы встретить лицом к лицу всю мощь Бейбарса, который шел из Дамаска, и они отступили. Эдуард всего лишь совершил серию мелких и малоэффективных набегов, но произвел достаточное впечатление на султана, чтобы он заключил с Акрой перемирие на десять лет. Бейбарс даже «польстил» Эдуарду тем, что пытался подослать к нему убийц – тот легендарный случай, когда юной жене принца пришлось высосать яд из нанесенной кинжалом раны. Есть и другой вариант истории, менее романтичный, что английский магистр тамплиеров Томас Берард дал ему противоядие. Видимо, Эдуард высоко ценил английский орден, поскольку помог рыцарям Святого Фомы построить новую церковь в Акре и щедро оделил их деньгами. Из писем, которые они потом посылали ему, можно сделать вывод, что он всегда приветствовал их советы. Однако в сентябре 1272 года Эдуард покинул Акру. В оставшиеся годы правления Бей-барса франки оставались в относительном мире.

Эдуард извлек полезные уроки из своего похода, который научил его, как завоевать Уэльс. Предыдущие английские короли не могли совладать с противником, который быстро передвигался по непроходимой местности, но теперь же Эдуард использовал сирийские методы: удары с моря по суше, морские пути сообщения, и наступление с опорой на административные пункты – замки, небольшие гарнизоны которых можно было быстро перебрасывать с места на место вдоль берега[16]. Эта стратегия дала замечательные результаты. Хотя нельзя сказать, что возведенные им великие замки, такие как Конуи или Бомарис, скопированы с палестинских образцов, он научился использовать их в Утремере.

Король Гуго III наконец покинул свое неблагодарное королевство в 1276 году. Новый магистр тамплиеров Гийом де Боже[17], родственник французских королей и неисправимый интриган, систематически саботировал политику короля, и на следующий год при поддержке брата Гийома королем себя объявил Карл Анжуйский. Гуго пытался вернуться в 1279 году, но, хотя госпитальеры сочувствовали ему, попытка сорвалась из-за вооруженного сопротивления Бедных Рыцарей. Возвратившись на Кипр, разгневанный монарх спалил тамплиерские прецептории в Лимасоле и Пафосе. Однако правление Карла закончилось, когда в 1282 году он потерял Сицилию. Тогда вернулся король Гуго, хотя этому сопротивлялись госпитальеры и тамплиеры, и в 1284 году умер в Тире. К тому времени королевство по факту представляло собой феодальную республику с шумными распрями купцов, рыцарей-монахов и баронов. В 1279 году рыцари ордена Святого Фомы написали королю Эдуарду о грозящих Святой земле бедах и своих мрачных предчувствиях. Тамплиеры и их магистр приняли участие в прискорбной стычке между Боэмундом VII и синьором Джибелета (Библа) Гвидо Эмбриако в Триполи. Бедные Рыцари, всегда относившиеся к власти, как бароны, последовательно поддерживали мятежника в его борьбе против господина и не оставили от Ботрона (замка, которого когда-то так желал Жерар де Ридфор) камня на камне, а галеры тамплиеров атаковали корабли графа. Эта война продолжалась с 1277 по 1282 год: с момента, когда Гвидо похитил наследницу, до того дня, когда его с братьями зарыли в канаве по шею и бросили умирать с голоду.

Стратегически позиции франков неуклонно ухудшались, несмотря на отдельные успехи. В октябре 1280 года монгольская армия заняла Алеппо, а в том же месяце госпитальеры из Маркаба совершали рейд, и за ними погнались 5 тысяч мусульман, после чего они неожиданно развернулись и разделались с преследователями, порвав их в клочки. Когда монголы отступили, 7 тысяч мстительных сарацин под предводительством эмира Крака окружили великий замок, но гарнизон, насчитывавший не более 600 человек, совершил конную вылазку под началом братьев в красных сюрко и разметал изумленных неверных. Еще одно татарское войско вошло в Сирию осенью 1282 года в сопровождении армянского царя Левона III и грузинского контингента. К ним присоединился отряд из Маркаба, включая английского приора иоаннитов Джозефа де Чанси из Клеркенвелла. Однако объединенная армия была разгромлена у Хомса. Через два года мамлюки вторглись в Латакию – последний остаток Антиохийского княжества. Утремер разваливался на части, и его человеческие резервы сокращались с каждой битвой[18].

Совершенно неожиданно 17 апреля 1285 года перед горной твердыней Маркаба возник султан Калаун с огромной армией. Госпитальеры установили свои мангонели на башнях стен и сумели вывести из строя метательные машины мамлюков. Однако 23 мая от взорванного подкопа обрушилась важная башня. Позже кастелян узнал, что подо рвом прорыты и другие туннели, достигавшие внутренних башен. Понимая, что замок потерян, он смог выторговать у Калауна прекрасные условия сдачи. Гарнизону разрешили уйти в Тортосу, а двадцать пять рыцарей-иоаннитов в цитадели получили позволение сохранить оружие и забрать все личные вещи. И больше уже никогда в прекрасной часовне не служили мессу.

Прибрежная Сирия пока еще оставалась западной территорией, даже если она уменьшилась до такой плачевной степени. Большинство феодов были опустошены. Богатейшие классы состояли из купцов и множества дворян, которые тогда жили в городах, например глава коммуны Триполи Бартоломео Эмбриако из семейства Джибелет, а младшие сыновья родов часто вступали в военные ордена. В Бейруте Ибелины оставались в своей великолепной вилле, получая богатый доход от железных шахт. Сирийские франки пользовались удобствами, практически неизвестными в Европе. Тамошние земледельцы не только обрабатывали поля вокруг городов, но и возделывали территории вокруг внутренних замков. Акра отличалась великолепной архитектурой во французском стиле: королевский дворец, роскошные дома баронов и купцов, прекрасная новая готическая церковь Святого Андрея и просторные штаб-квартиры орденов. Церковь госпитальеров была настолько внушительна, что город звали Сен-Жан-д’Акр – Святой Иоанн Акрский. Невозможно было даже представить, что нехристи могут захватить этот мощный морской порт на укрепленном мысе с его двойными стенами, многочисленными башнями и отборными войсками.

Пожалуй, госпитальеров в нем было тридцать братьев и столько же Бедных Рыцарей. Большинство братьев выполняли гарнизонные обязанности в больших замках или рассеивались по своим обширным владениям, занимаясь управлением, сбором налогов и инспектированием складов снабжения. Силы военных братств истощились не только из-за недостатка ресурсов. Были признаки упадка дисциплины, как и в других религиозных орденах. Братья-рыцари спали уже не в общих спальнях, а в личных кельях, а старшие офицеры жили со всеми удобствами.

Акра особенно веселилась в 1286 году – после коронации страдавшего эпилепсией юного Генриха II, который также был королем Кипра, его двор праздновал целых две недели. В Палестине не выдывали ничего настолько же яркого и пышного с дней прежнего королевского двора в Иерусалиме. Проходили турниры и роскошные пиры, а в «приюте госпиталя Святого Иоанна» устраивались великолепные спектакли про короля Артура и рыцарей Круглого стола, и дворяне Сирии и Кипра исполняли роли «Ланселота, Тристана и Паламеда», а также были и другие «прекрасные, изысканные и приятные» развлечения. Затем король вернулся в свое другое королевство, оставив двух бальи из рода Ибелинов. Однако в городе было, как всегда, неспокойно, и в 1287 году в гавани произошла стычка между пизанскими и генуэзскими галерами; последние даже хотели продать своих пленников-пизанцев на мусульманском невольничьем рынке, но возмущенные братья их отговорили.

В феврале 1289 года Калаун вошел в Сирию. Путем подкупа от эмира шпионы тамплиеров узнали, что целью султана был Триполи. Но преуспевающие купцы не хотели верить в эти тревожные вести. Слабость брата Гийома к политическим интригам была слишком хорошо известна. Однако к неверию и ужасу горожан, в конце марта Калаун возник перед городом с 40 тысячами конницы, 100 тысячами пехоты и пугающего вида обозом мангонелей. Триполи с его знаменитыми школами, шелковыми факториями и плодородными садами казался достаточно мощным, так как его защищали контингенты венецианцев, генуэзцев и киприотов. Итальянские галеры охраняли его от любых нападений с моря. Также в городе был большой отряд тамплиеров под командованием маршала Жофруа де Вендака и отряд госпитальеров поменьше во главе с маршалом, доблестным Матье де Клермоном. Тем не менее многие горожане предусмотрительно уехали на Кипр. Под беспрерывным обстрелом девятнадцати мангонелей в конце концов обрушились две ключевые башни, после чего венецианцы решили, что город потерян, и уплыли. Вскоре, 26 мая, мамлюки с фанатичной отвагой штурмовали городские стены, на которых не хватало защитников, и оборона рухнула. Большинство братьев погибло в бою, однако два маршала спаслись на лодке. Горожане же оказались в кровавой бане в духе Бейбарса. Почти всех мужчин вырезали, а их семьи угнали на невольничьи рынки. Утремер шел ко дну, но и тогда франки не увидели, какая участь их ждет.

Даже такая ошеломительная катастрофа не оживила идеи Крестового похода. Однако банда безработных батраков из Северной Италии добровольно вызвалась отправиться в Акру, куда они и прибыли в августе 1290 года пьяной толпой. Тот год выдался урожайным, из Дамаска шли караваны, и столицу, которая была веселее прежнего, заполнили приезжие мусульмане. «Крестоносцы», пробыв в городе совсем недолго, подняли бунт и перерезали горло всем сарацинам, которые попались им на глаза, хотя пулены и члены орденов сделали все возможное, чтобы предотвратить побоище. Калаун пришел в ярость и приготовился к вторжению в Сирию. Шпионы тамплиеров снова прознали о его планах, но франки снова не пожелали прислушаться к предостережениям брата Гийома. Он был так встревожен, что по собственной инициативе попытался договориться с Каиром. Калаун выставил условия: по золотой монете за каждую голову жителя Акры. Жители прогнали магистра криками и обвинили в трусости.

Султан умер в ноябре, но перед этим заставил своего сына аль-Ашрафа поклясться, что он уничтожит христианскую столицу, и в марте 1291 года огромная армия мамлюков выступила на Акру: 160 тысяч пехотинцев и 60 тысяч всадников. Их артиллерия вселяла ужас, всего насчитывалось не менее 100 мангонелей. Две самые большие назывались «Альмансур» («Победитель») и «Гадабан» («Свирепый»), а катапульты поменьше, но почти такие же смертоносные назывались «черными быками». «Альмансур» метал камни по 50 килограммов. 5 апреля аль-Ашраф осадил город.

К тому времени франки успели хотя бы отчасти подготовиться. Ордена бросили в бой всех братьев, и таким образом из пятидесятитысячного населения 14 тысяч были пешими солдатами и 800 – тяжеловооруженными всадниками. В опытных руководителях не было недостатка. В городе находились все магистры: тамплиер Гийом де Боже, госпитальер Жан де Вилье и тевтонец Конрад фон Фейхтванген. К сожалению, третий смог выставить лишь нескольких немецких братьев. Орден Святого Лазаря предоставил 25 рыцарей, а орден Святого Фомы – 9 братьев вместе с магистром. Прочие войска включали контингент киприотов, пизанский и венецианский гарнизоны, французский полк под командованием Жана де Грайи, нескольких англичан под началом швейцарца Отто де Грандсона, вооруженных горожан Акры и итальянскую чернь, из-за которых все и произошло. Младший брат короля Генриха принц Амальрик был номинальными главнокомандующим. Войска разделились на четыре части, каждой была поручена оборона одного сектора двойных стен. Стены с двенадцатью большими башнями находились в превосходном состоянии, а большая часть города была защищена водой, и, так как франки сохранили контроль над морем, корабли могли в любое время подходить к городу с провизией и подкреплениями.

Ночью 15 апреля магистр Боже повел 300 братьев и английские войска на вылазку, чтобы сжечь осадные орудия мамлюков, но их лошади запутались в веревках, на которых были натянуты вражеские палатки, и их с позором отогнали назад в Акру, причем они потеряли 18 рыцарей. После этого госпитальеры осуществили еще один ночной рейд, на этот раз в кромешной тьме, но он окончился таким же провалом. Боевой дух упал, но возродился 4 мая после прибытия короля Генриха с Кипра с 500 солдатами пехоты и 200 рыцарями.

Но молодой король и его советники скоро поняли, что положение безнадежно. Турецкие инженеры непрестанно делали подкопы под башни, которые начали рушиться под градом огромных коней и бревен из-за беспрерывного обстрела города из султанских мангонелей. Более легкие орудия метали греческий огонь или горящую смолу, которые взрывались при столкновении с целью, и все небо горело от туч подожженных стрел. Генрих пытался провести переговоры, но безупречный аль-Ашраф не соглашался ни на какие условия, кроме полной капитуляции. 15 мая первая стена со всеми ее башнями была пробита. Заполнив ров телами людей и лошадей и мешками с песком, сарацины ворвались в главные ворота под воодушевляющий бой 300 барабанщиков на верблюдах. Конные тамплиеры и госпитальеры, разя врагов на узких улочках, сумели выгнать их, но к вечеру отчаявшиеся франки были вынуждены отступить за внутреннюю стену.

На следующий день многие горожане посадили своих жен и детей на корабль до Кипра, но, к сожалению, ненастье не позволило отправиться в путь по морю.

Перед самым рассветом в пятницу 18 марта 1291 года султан отдал приказ к общему наступлению, о чем сначала объявили огромные литавры, а потом оглушительный бой барабанов и целая батарея труб и цимбал, «чей голос наводил ужас». Мангонели и лучники обрушили на обреченный город бесконечный ливень огненных снарядов и стрел, которые падали «как дождь», а мусульманские «камикадзе» под предводительством офицеров в белых тюрбанах глубокими колоннами атаковали вдоль всей стены сквозь плотный дым. У ворот Святого Антония их отбросил маршал Матье де Клермон, главный боевой командир госпитальеров, который затем перешел в контратаку во главе отряда тамплиеров и госпитальеров, чтобы вернуть Проклятую башню.

Он не добился успеха, и после короткой передышки в Храме, где маршал увидел, как вносят безжизненное тело магистра, он сознательно пошел искать смерти. Хронист-тамплиер писал, что маршал вернулся в бой, взяв с собой всех своих братьев, причем ни один не пожелал остаться, и он вышел на «улицу генуэзцев» и там свирепо дрался «и вместе со спутниками убил многих сарацин и в конце концов погиб как отважный и доблестный рыцарь вместе с остальными, да смилуется Господь Бог над их душами».

Пожилой Гийом де Боже тоже пытался вернуть Проклятую башню, имея всего лишь дюжину человек. По дороге туда он встретил магистра иоаннитов, который присоединился к нему, и двое направились к мамлюкам, прокладывая себе дорогу среди бегущих солдат, по грудам мертвых и раненых, многие из которых были страшно обожжены греческим огнем, среди криков и стонов, под победные вопли мусульман, а порой и под редкие непокорные возгласы «За святого Иоанна» или боевой клич тамплиеров «Beau sire, beau seant». Однако маленький отряд в красно-белых сюрко ничего не мог сделать против торжествующей орды. Они так ослепли от дыма, пламени горящей нефти и пыли от падающих обломков, что не видели друг друга. И все же героические ветераны и их телохранители продолжали биться, и к ним присоединилась небольшая группа итальянцев. Наконец арбалетная стрела вонзилась брату Гийому в левую подмышку, и он покачнулся назад. Итальянцы молили его остаться, но магистр крикнул: «Господа, я не могу идти дальше, потому что мне конец – посмотрите на мою рану». Он рухнул, и спутники отнесли его в храм, где он вскоре и умер. Брата Жана тоже тяжело ранили, и братья унесли его на корабль, несмотря на протесты и слезы.

Акра была безвозвратно потеряна. Ее жители, женщины, дети и старики, бросились в гавань в ужасе и безумном отчаянии, а многие горожане, которые могли драться, погибли в бою. Король Генрих уже отплыл домой, и кораблей было слишком мало. На забитых людьми пристанях происходили ожесточенные стычки, и переполненные лодки шли ко дну. Тамплиер-дезертир Рутгер фон Блум захватил галеру и сделал состояние на том, что вымогал непомерные суммы за спасение у акрских женщин, бежавших от насилия, увечий и смерти или в лучшем случае рабства. В довершение всех ужасов налетела ужасная буря. Сарацины вскоре добрались до пристаней и перебили кричащих беженцев. Все рыцари-тевтонцы, кроме магистра, погибли в резне, а также и все братья орденов Святого Фомы и Святого Лазаря. Среди немногих взятых мамлюками пленников мужского пола было несколько тамплиеров, которые отреклись от христианства; через много лет в Каире видели рабов, которые когда-то были тамплиерами. Однако большинство их еще не погибших братьев продолжали держаться в храме у моря.

Обороной там управлял маршал ордена Пьер де Севре. Множество женщин и детей прибежало к ним, ища защиты, и тамплиеры показали, что могут быть великодушными: они посадили сколько могли беженцев на свои галеры и послали их догонять королевскую флотилию.

Для всех места не хватило, и все воины-монахи, даже раненые, остались на берегу. Очевидец того, как отплывали корабли, позднее написал, что, «когда подняли паруса, все остававшиеся в Храме издали громкий радостный крик, и с тем они и ушли». Через несколько дней аль-Ашраф предложил хорошие условия сдачи, которые брат Пьер принял, и нескольких мамлюков впустили внутрь. Они установили флаг с мусульманским полумесяцем, но потом стали насиловать женщин и мальчиков, после чего пришедшие в ярость тамплиеры их перебили, сорвали флаг неверных и снова подняли «Босеан». Той же ночью маршал отправил командора Тибо Годена на корабле с тамплиерской казной, святыми реликвиями и несколькими мирными горожанами. На следующий день султан снова предложил превосходные условия, признав, что его люди получили по заслугам, поэтому брат Пьер вышел, чтобы обсудить сдачу. Его тут же схватили и обезглавили. Среди братьев были старики, большинство страдало от ран, и все уже выбились из сил, однако они решили драться до конца. Они отбивали штурм за штурмом. «Они могут воевать за Господа и быть солдатами Христа. Убьют они врага или умрут сами, им нечего бояться». Но братья не могли ничем ответить на огонь мангонелей и подкопы, подрывшие фундамент. 28 мая взорвались мины. Часть массивной стены рухнула, и 2000 турецких войск ворвались в брешь, но встретили кровавый прием. Храм был уже слишком сильно поврежден, чтобы удерживать собственный вес, и рухнул, и сарацины вместе с тамплиерами приняли смерть в пылающей гекатомбе.

Утремер погиб вместе со своей столицей. Тортоса, Бейрут, Сидон, Тир, Хайфа и Шатель-Пелерен остались у франков, но Акра истощила их ресурсы и оставила без сил. Вскоре мусульмане заняли все эти города, хотя в Сидоне тамплиеры пытались сопротивляться. К концу августа оставался только безводный остров Руад с небольшим гарнизоном Бедных Рыцарей в 3 километрах от берега напротив Тортосы. Местные христиане, включая крестьян, бежали в горы, и армия султана методически опустошала «Сладкую Сирию», забрасывая землей ирригационные каналы, рубя и выкорчевывая сады, отравляя колодцы и разоряя даже богатейшие сельскохозяйственные угодья, чтобы проклятые франки наверняка уже никогда больше не вернулись. Акра превратилась в город призраков[19]. Уцелевшие пулены и братья нашли убежище на Кипре.

Мнения историков о военно-монашеских орденах в Латинской Сирии различаются. Однако даже самые враждебно настроенные не могут отрицать их добрых намерений, ведь Святая земля была для них превыше всего. Разумеется, никто не отрицает жадности тамплиеров, да и госпитальеров тоже, но оба ордена щедро расточали свои сокровища и собственные жизни, защищая землю, которую любили столь страстно; будучи такими же людьми, они не могли стоять в стороне от политики, а воинственность и агрессивность – необходимые качества войск, сражающихся на передовой. А если их аскетизм и сошел на нет к XIII веку, то это случилось почти во всех монашеских орденах.

Чего – до сей поры – никто не попытался сделать, так это сопоставить действия тамплиеров и госпитальеров с испанскими военными орденами в их стране или с тевтонцами на Балтийском море; как мы увидим, Реконкиста в Испании была бы невозможна без таких орденов, которые могли предоставить профессиональные армии и консолидировать наступление христиан, тогда как в Пруссии немецкие рыцари создали совершенно новое государство. В этом широком контексте нужно признать, что братья Храма и Госпиталя, обладавшие всеми талантами своих испанских и немецких собратьев, внесли неоценимый вклад в ту долгую и проигранную битву, которой стала Латинская Сирия.

III

Балтийский крестовый поход

1200–1560

Немецкие ордена в Пруссии и Ливонии: Тевтонские рыцари – братья-меченосцы

Семь братьев дома Тевтонского с горсточкой оруженосцев, построив укрепление в Кульмской земле на одном дубе, как говорилось, сначала дерзнули выступить против такого огромного и бесчисленного множества язычников, а со временем, за 53 года, перебили их так, что не осталось ни одного, который не подклонил бы выю свою под иго веры, с помощью Господа Иисуса Христа, благословенного во веки веков. Аминь.

Петр из Дусбурга. Хроника земли Прусской, III, 3

Глава 5

Балтийский крестовый поход

Во всей истории Тевтонского ордена со всей очевидностью проявился немецкий дух: романтические идеалы, осуществляемые с предельной беспощадностью. Предание рассказывает, что в 1127 году в Иерусалиме была основана больница Святой Марии Тевтонской. После катастрофы 1187 года служившие там вошли в состав нового учреждения, полевого госпиталя, основанного в 1190 году купцами из Бремена и Любека во время осады Акры. Их первая штаб-квартира располагалась в палатке из парусины на берегу моря. В 1198 году к ним присоединилось несколько дворян, приехавших с преждевременно оборвавшимся немецким Крестовым походом, и образовали военный орден, названный братством Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме. Генрих Вальпот фон Бассенхайм, родом из Рейнской области, стал магистром, орден набрал неофитов и получил устав, аналогичный уставу тамплиеров, но предусматривающий госпитальные обязанности. Братья делились на три разряда: рыцари, священники и сержанты. Рыцари, которым полагалось быть благородными по рождению и немцами по крови, носили белый плащ с черным крестом поверх белой туники; священники носили более длинный вариант облачения, а сержанты – серый плащ с трехконечным крестом. В некоторых больницах был и четвертый разряд – ухаживавшие за больными женщины, они назывались полусестрами.

Иерархия нового братства напоминала устройство ордена тамплиеров. После Великого магистра – хохмейстера шли великий комтур (гросскомтур), маршал ордена (позднее его стали называть гроссмаршалом), госпитальер[20], казначей и интендант, которые составляли Большой совет. Генеральный капитул, избиравший магистра, заседал каждый сентябрь в праздник Воздвижения Креста Господня. Командории (комтурства) включали не менее 25 рыцарей под началом пфлегера или хаускомтура. Комтурства провинций образовывали ландкомтурства или баллеи. Немецкими баллеями руководил ландмейстер, чья штаб-квартира располагалась в Мергентхайме в Швабии.

В конце концов эта организация будет повторена во многих частях Европы. Сначала магистр оставался на востоке, а позднее перевел свою штаб-квартиру в Италию, потом в Пруссию и, наконец, в Швабию. В других местах, так как он был так далеко, рыцарями управляли ландмейстеры, и не только эти рыцари в Германии, но и в Пруссии, Лифляндии (сегодняшние Прибалтийские государства), Греции и Италии. Штаб-квартира итальянского ландмейстера была в Венеции.

Тевтонский рыцарь

Священная Римская империя щедро одарила новый орден землями в Германии, Сицилии и Южной Италии, а франкские сеньоры Ахейского княжества дали им и владения в Греции. У тевтонцев не было никакой надежды сравняться с тамплиерами или госпитальерами в Сирии, поэтому они отдали свои силы Армении, где главными их оплотами были, по всей видимости, Амуда – простая башня, построенная по рейнскому образцу, – и Харуния. Царь Левон Великий стал собратом, или хальббрудером (сводным братом) ордена. В 1210 году большинство тевтонских рыцарей погибли вместе со своим третьим хохмейстером Германом Бартом в малоизвестной киликийской кампании. В то время Тевтонский орден состоял максимум из двадцати рыцарей.

Своим величием орден обязан его преемнику Герману фон Зальце[21]. Он родился около 1170 года и в юности бывал при дворе герцогов Тюрингии, где наверняка приобрел благородные манеры и определенно научился добиваться расположения принцев. В 1219 году король Иоанн де Бриенн за военные успехи и в память о храбрости рыцарей при осаде Дамьетты пожаловал хохмейстеру привилегию носить золотой иерусалимский крест под черным крестом ордена. В 1226 году император Фридрих сделал Германа и его преемников имперскими князьями (рейхсфюрстами), а папа презентовал ему великолепное кольцо, которое затем надевали при посвящении каждого магистра. Герману удалось остаться в хороших отношениях и с папой, и с императором, что свидетельствует о дипломатических талантах Германа; в 1229 году на «коронации» отлученного от церкви Фридриха иерусалимским королем тевтонцы стояли на карауле в храме Гроба Господня, и Герман повторил обращение короля на французском и немецком языках. Недоверчивый и безжалостный Фридрих, как видно, искренне уважал набожного и преданного магистра и способствовал успеху его ордена. В 1229 году была построена вторая его штаб-квартира – Монфор (или Штаркенберг) северо-восточнее Акры. Ее первоначальной функцией была защита узкого коридора, который тогда соединял Иерусалим с морем. Однако у нас недостаточно места, чтобы полностью осветить их деятельность в Палестине, где они неизменно находились в тени тамплиеров и госпитальеров. Немецким братьям пришлось искать свое истинное призвание в Европе.

Король Венгрии Андраш II беспокоился из-за Восточной Трансильвании, которая подвергалась жестоким набегам язычников-половцев. В 1211 году он отдал Тевтонскому ордену свою горную область Цара-Бырсей. Братья, усвоив методы ведения боевых действий, которым научились в Сирии и Армении, построили сеть деревянных крепостей, а тюрки-половцы при этом оказались ни такими же многочисленными, ни такими же умелыми вояками, как их анатолийские сородичи. В 1225 году «Бурценланд» не только был усмирен, но и заселен немцами. Король Андраш заволновался; так или иначе, половцы теперь стали объединяться с мадьярами. Внезапно король вошел в Цара-Бырсей с большой армией и выгнал рыцарей. После громких протестов Герман все-таки начал подыскивать другое место.

В Ливонии, на территории современных Эстонии и Латвии, обитали языческие балтийские и финские племена. На востоке она граничила с русскими княжествами, а на севере, у Ревеля, жили малочисленные датчане. Идея священной войны в Северной Европе была не нова. В 1147 году вездесущий святой Бернар призвал всех немцев к Крестовому походу против язычников-вендов, обитавших за Эльбой. Ливония представляла собой вполне оправданную перспективу для голодных до земли тевтонцев. В 1201 году Альберт фон Буксгевден отплыл из Любека с большим флотом поселенцев и основал Ригу в устье реки Двины, в земле балтийских ливов. Город процветал, и многие ливы обратились в христианство. Тем не менее маленькая колония не могла позволить себе полагаться на защиту бродячих крестоносцев, и в 1204 году Альберт, теперь уже епископ Рижский, основал орден меченосцев, который взял устав тамплиеров. Они носили белое одеяние с красным мечом и красным крестом на левом плече. Их целью было защищать «Мариенланд» («землю Девы Марии»), увековеченный в строках, которые произносил магистр во время церемонии вступления на пост.

Некоторое время считалось, что меченосцы принимали в орден кандидатов незнатного происхождения, однако недавние исследования как будто опровергают эти сведения. Братья ордена были прекрасными солдатами, однако и среди них встречались негодяи, так в 1208 году один из них убил магистра Винно фон Рорбаха[22]. Для Альберта колонизация земли была не менее важной частью Крестового похода, чем обращение в христианство. Сначала его «братья по мечу» построили Венденский замок в качестве своей штаб-квартиры, затем вторглись в Эстонию с армией из немцев и ливонцев и проникли глубоко в сосновые леса, где разогнали местные племена и их русских союзников; в 1227 году они завоевали остров Сааремаа со святилищем бога Тарапиллы. Немецкие бюргеры обосновались в новых городах, и к 1129 году колония встала на твердое основание к тому времени.

Истинным правителем Мариенланда был епископ, а позднее архиепископ Рижский, и сначала система раздела завоеванной территории между епископом и орденом работала весьма гладко. («Так возникло первое государство ордена», – замечает современный историк меченосцев Фридрих Беннингхофен.) Крупные поместья переходили к немецким дворянам в обмен на военную службу. Вскоре после смерти Альберта Орден меченосцев объявил священную войну против «северных сарацин», и его дела неуклонно шли в гору. Они владели шестью прецепториями, каждой управлял так называемый попечитель (фогт, vogt), их главными оплотами были Венден и Феллин, хотя магистр находился в Юргенхоффе в Риге. По словам священника-летописца Генриха Латвийского, у них также были капелланы. Вскоре они добились независимости от епископа и захватили церковные земли. Их суровые методы правления приводили к недовольству среди подданных, которые неоднократно устраивали мятежи. В 1237 году второй магистр Фольквин Шенк (вероятно, сын правителя Наумбурга) вместе с пятьюдесятью братьями был разгромлен и убит – «сражены среди болот, как женщины» – в битве при Сауле, где им противостояли курши в союзе с литовским князем Миндовгом[23].

Тем временем хохмейстер Герман фон Зальца увидел другие открытые возможности. Побережье от Вислы до Немана и его внутренние районы с озерами, болотами, песчаными пустошами и сосновыми борами населяли язычники пруссы – балтийский народ с языком, близкородственным литовскому. Литовцы, жившие в девственных лесах на севере и востоке от Польши, во всем напоминали прусские племена, кроме разобщенности, и на тот момент уже объединялись под началом князя Миндовга. Балты поклонялись идолам в священных рощах и полях и видели проявление божества во всем окружающем мире, в том числе и в собственных животных[24]. Они приносили человеческие жертвы, которых сжигали или обезглавливали, и на похоронах зарывали животных заживо; мертвых воинов сжигали верхом на лошадях, а вдов нередко заставляли кончать с собой через повешение. Частоколы городов и храмов украшали черепами животных против дурного глаза, а в их мрачных святилищах служили странные жрецы и прорицатели. Привычки в быту у пруссов были настолько же малоприятны, как их религия. Старых, больных, слепых и хромых убивали. Основным времяпрепровождением было распитие медовухи и перебродившего кобыльего молока, а зачастую в племенах пили горячую кровь прямо из кровеносных сосудов собственных лошадей. Междуплеменные войны были обычным делом. Герман решил, что Пруссия станет хорошей подготовкой перед войной с неверными в Утремере.

Набеги пруссов настолько измучили князя Конрада Мазовецкого, что он просто ушел из Хелминской земли. В 1222 году епископы Куявии и Плоцка наняли для государства немецких рыцарей, которые и сформировали новый военный орден для защиты области – Добринский орден, хотя он не добился успеха. Конрад предложил Хелминскую землю Герману, а к ней в придачу любую другую территорию, которую его братьям удастся завоевать. В 1223 году хохмейстер получил от своего друга императора Фридриха II документ, известный как Золотая булла и позднее подтвержденный Римом, согласно которому он отдавал ему эти земли в полную власть при номинальном сюзеренитете папы. В 1229 году туда прибыли два рыцаря и построили на Висле замок Фогельзанг («Птичье пение»), но вскоре погибли от рук пруссов.

Через год один из великих героев Тевтонского ордена вместе с 20 рыцарями и 200 сержантами прибыл вступить во владение Фогельзангом. Это был Герман фон Балк, ландпфлегер (прецептор), чьи боевые навыки могли сравниться с его скромностью и великодушием. Не будет преувеличением назвать Балка настоящим прибалтийским Писарро. Большинство его воинов были добровольцами, которые считали себя крестоносцами, при этом рыцари играли роль и структуры военного управления, и ударных бронированных войск. Император передал ордену земли в Апулии, где были учреждены южноитальянские командории, и снабдил необходимые финансовые ресурсы. Помощь, кроме того, поступила из Богемии и Силезии. Транспорт предоставили любекские купцы, ведущие морскую торговлю. В 1231 году Герман пересек Вислу, взял приступом храм-крепость и повесил вождя пруссов на их же священном дубе. Этот ландпфлегер применял тактику лесных засад, которую использовал сам противник. Сначала пруссы только смеялись над его крохотной армией, но вскоре она стала вселять в них ужас. Белые всадники атаковали их даже в снегу, несясь галопом по замерзшим рекам или возникая из клубов метели, словно зимние призраки, и просторные плащи служили им маскировкой. «Часто под чудным блеском Северного сияния битва шла на льду, который сковывал реки и болота, пока его твердая корка не ломалась под тяжестью воинов, и обе стороны гибли в ледяной воде». Племена, которые бились верхом мечами и боевыми топорами или пешими стреляли из луков, узнали на себе, что страшную атаку этих чужаков-призраков невозможно отразить, и они совсем не похожи на недисциплинированных польских рекрутов. «Пруццы», как звали их немцы, отступали в простые укрепления, с которыми братья легко расправлялись, так как в их распоряжении были баллисты, огромные камнеметные катапульты и арбалеты, чтобы снимать защитников со стен. Балк объединялся с одним племенем, чтобы разгромить другое, так как пруссы, которые добровольно сдавались и принимали христианство, сохраняли свои земли и участвовали в военных действиях в качестве вспомогательных войск. Балк систематически сокращал территорию пруссов между Вислой и Неманом, продвигаясь вверх по рекам и укрепляя свои завоеванные земли бревенчатыми блокгаузами.

В 1232 году на левом берегу Вислы был основан город Кульм (Хелмно), в 1233 году – Мариенвердер. В том же году начался северный Крестовый поход, когда Тевтонский орден объединил силы с князем Конрадом и князем Померелии Святополком и одержал великую победу на реке Дзежгонь, где пало 1500 пруссов. В 1234 году сам хохмейстер приехал с инспекцией в Кульм и Торн (Торунь). Через год Добринский орден объединился с Тевтонским орденом. В 1237 году недалеко от устья Вислы был основан Эльбинг, и братья получили возможность атаковать по Вислинскому заливу. К 1238 году Помезания и Погезания были полностью покорены. Возникло новое государство – Государство Тевтонского ордена (Ordensstaat), которым управляли сами братья; туда приехали немецкие колонисты, причем не только дворяне и бюргеры, но и крестьяне, и получили землю. После катастрофического разгрома ордена меченосцев в 1237 году уцелевшие попросили о слиянии с Тевтонским орденом[25], и папа ратифицировал этот союз. Герман фон Балк оставил Пруссию с 60 рыцарями, чтобы стать ландмейстером Ливонии, где он, аналогично хохмейстеру, возглавил иерархию рыцарей. Также был назначен ландмейстер Пруссии, хотя ливонские ландмейстеры всегда пользовались большей независимостью. Через два года он скончался, как и Герман фон Зальца, заложив основы необычайной и поразительной судьбы ордена. Он уже владел Балтийским побережьем протяженностью в две с половиной сотни километров, откуда мог отправлять завоевательные походы во внутренние районы.

Деятельность тевтонских рыцарей в Пруссии и Ливонии отличалась от деятельности их товарищей в Палестине, которым приходилось иметь дело с более развитой по сравнению с ними цивилизацией. Пруссы были воинственными варварами, а их страна, покрытая чащобами и болотами, не была связана с религиозными святынями. Эти племена отличались ужасным вероломством, умели устраивали засады и обращались с пленниками так, что никак не могли вызвать к себе добрых чувств. В хрониках ордена содержится рассказ об участи, постигшей двух рыцарей. Одного поместили между половинами расщепленного ствола дерева, которые удерживали веревками и затем отпустили, так что несчастного раздавило, после чего дерево сожгли. Второго привязали к лошади и прямо на ней втащили на верхушку дуба и развели под ним большой костер. Обычным для них делом было живьем поджаривать захваченных рыцарей прямо в их латах, словно каштаны, перед святилищем своего местного божества.

В 1237 году княжества Киевской Руси неожиданно оказались побеждены монгольской ордой под предводительством внука покойного Чингисхана – хана Батыя, который дотла сжег сам Киев в 1240 году и перебил всех уцелевших. Потом он отправился на запад. В марте 1241 года войско под началом хана Бейбарса уничтожило армию Болеслава Стыдливого. 9 апреля Бейбарс встретил войска герцога Силезии Генриха в Лигнице (Легнице): 30 тысяч поляков и баварцев с тамплиерами и госпитальерами, а также внушительным контингентом тевтонцев под командованием ландмейстера Пруссии Поппо фон Остерны. Христиане недооценили силу монголов, потому что плотный строй противника ввел их в заблуждение. По всей видимости, монголы застали герцога Генриха врасплох. Христиане дрогнули перед ураганным натиском врага под бунчуком с девятью ячьими хвостами и были сметены, братья погибли почти все до единого, хотя Поппо удалось спастись. Голову герцога надели на копье и привезли хану Батыю девять мешков с отрезанными ушами. Спасшиеся верили, что их разгромили с помощью колдовства; штандарт с хвостами описывали как демона «с дьявольским лицом и длинной серой бородой». К счастью, Батый вернулся в Монголию, услышав о смерти хана Угэдэя. (В Венгрии госпитальеры спасли династию королей Арпадов, так как переправили их на укрепленный остров у далматского побережья.)

Ливонский ландмейстер, вдохновленный несчастьями славян, не устрашенный разгромом у Лигница, стал с папского ободрения искать способы расширить свою территорию за счет русских схизматиков. В 1240 году братья перешли реку Нарву, чтобы взять Псков; их целью был Новгород, о чьем богатстве так заманчиво рассказывали немецкие купцы. Православные христиане Руси и католики-тевтонцы не испытывали друг к другу особой приязни. Новгородом правил князь Александр Ярославич, получивший прозвище Невский после его победы на реке Неве в 1240 году, когда он разгромил шведов. Александр тщательно подобрал поле битвы. В апреле русские, которые, если верить «Хронике лифляндского государства», численно превосходили немцев 60 к одному, вывели рыцарей на лед Ладожского озера, который мог выдержать вес легковооруженных славян, но не тяжелой немецкой кавалерии. Погибло двадцать рыцарей вместе с ландмейстером, а также много людей из сопровождающих войск. Фильм Эйзенштейна «Александр Невский» изображает сцену карикатурно, но зритель получает представление о том, какой ужас тевтонские братья внушали балтам и славянам; их огромные лошади, безлицые шлемы, щиты с черными крестами и развевающиеся белые плащи придавали им вид какого-то поистине кошмарного видения. Ледовое побоище положило конец надеждам Тевтонского ордена на экспансию за счет русских земель за Нарвой.

Герцог Померелии Святополк как христианин сначала с энтузиазмом стал союзником ордена, но затем стал проявлять все большее упрямство. Как и венгерский король Андраш, он наконец-то осознал, какая опасная сила складывалась у него по соседству. Слишком много немцев переселилось в Померелию. Строительство Эльбинга в низовьях Вислы и притязания ордена на ее устье беспокоили его не меньше, чем германизация его бывших врагов-пруссов. Лигниц и Ладожское озеро дали ему шанс исправить ситуацию. В конце 1242 года он без предупреждения атаковал братьев, нанеся удар с реки, воспользовавшись своим флотом из двадцати кораблей. В то же время пруссы с помощью своих еще непокоренных сородичей на востоке подняли мятеж и вернулись в язычество. В одном только Кульмерланде погибло 40 тысяч немцев. Верным осталось только одно племя – помезанцы, однако Торну и еще нескольким замкам удалось выстоять.

Ливонию опустошили Миндовг и его дикие литовцы. Он объединил их под своим руководством, убив или запугав соперников-князей, и сделался королем. Он экипировал своих конников кольчугами и мечами, захваченными у германцев или славян, и короткими метательными копьями; они использовали тактику в монгольском духе, но не стреляли из луков, а бросали свои дротики на короткой дистанции. Его пешие солдаты были вооружены пиками, топорами и самострелами. Все свое королевство он привел в боевую готовность, на службу забирали всех боеспособных мужчин, чтобы участвовать в досконально продуманных кампаниях и совершать опустошительные набеги. Он постепенно расширял свою территорию за счет славян, которые либо становились его подданными, либо выплачивали дань. Основанная им династия в будущем продолжит его внушительный объединительный труд и агрессивную политику.

Однако Тевтонский орден к тому времени располагал командориями по всей Германии и достаточными людскими ресурсами, чтобы ответить на вызов. Сто командорий из немецких бейливиков собрались на генеральный капитул в 1250 году. Тем не менее понадобился полномасштабный Крестовый поход, чтобы спасти их братьев в Пруссии, осажденных со всех сторон. В 1254 году к ним на помощь выступила армия из 60 тысяч немцев и чехов под предводительством Рудольфа Габсбургского и Пржемысла-Отакара II, чешского короля. Самый густонаселенный район Пруссии, Земландский полуостров, что севернее дельты реки Преголя, был покорен, и самбийцы, самое богатое древнепрусское племя, оказались завоеваны. Был основан Кенигсберг, названный в честь короля Отакара. Хохмейстер Поппо фон Остерна наконец восстановил порядок и к 1260 году покорил и все западные племена[26].

В Ливонии литовцы потерпели поражение, а два способных ландмейстера – Грунинген и Штрукланд – подавили куршей: началось строительство Мемеля, чтобы не дать куршам доступ к оружию. Миндовг заключил мир и якобы обратился в христианство; с благословения папы его короновали королем Литвы. Теперь братья поставили цель объединить Ливонию с Пруссией, завоевав литовское побережье. Однако в 1260 году в Ливонию вторглись племена, которыми Миндовг отказался править. Из-за измены куршей ландмейстер фон Горнгаузен попал в засаду в Дурбе и погиб вместе со 150 рыцарями, среди которых был и маршал Пруссии. Миндовг отрекся от христианства и атаковал, к нему присоединились русские и захватили Дерпт (Тарту). Курши и эстонцы восстали. В 1263 году племянник Миндовга Тройнат разгромил ливонских братьев у Риги и вторгся в Пруссию. Но каким-то чудом и Миндовг, и Тройнат, и Александр Невский умерли в том же году. К 1267 году куршей наконец удалось покорить.

Однако битва при Дурбе ускорила прусский мятеж, который продолжался 13 лет, – «великое отступничество», как называли его братья. Племена объединились под началом Геркуса Мантаса и Глаппо, двух талантливых вождей, которые прожили некоторое время в Германии и понимали тактику рыцарей, а также возможности, предоставляемые лесистой местностью, и знали, как вести осаду замков. Они приобрели арбалеты и камнеметные катапульты, затем перерезали водные пути сообщения. Почти все командории пали, даже Мариенвердер; ливонскому ландмейстеру пришлось спасать Кенигсберг. Чтобы уцелеть, братья действовали под лозунгом «кто против ордена, тот против Христа». Двойные отступники, поклонявшиеся змеям, не могли надеяться на милость. Племена бесследно исчезли, их деревни были стерты с лица земли, прусских «капитанов» (вождей) похищали или загоняли, как зверей. Тевтонцы копировали прусскую тактику, посылая рейдерские отряды глубоко в лесную чащу со вспомогательными войсками из дружественных племен. Не щадили никого. В 1273 году ландмейстер Пруссии Конрад фон Тирберг, окончательно подавив своих мятежных подданных, не остановился на этом и отправился покорять тогда еще независимые племена. Их последний вождь Скурдо опустошил собственные земли и отвел людей в Литву. К концу 1283 года в Пруссии оставалось лишь 170 тысяч пруссов.

Нет никаких сомнений, что рыцари находили оправдание в Ветхом Завете. «И поразил Иисус всю землю нагорную и полуденную, и низменные места, и землю, лежащую у гор, и всех царей их: никого не оставил, кто уцелел бы, и все дышащее предал заклятию, как повелел Господь Бог Израилев; поразил их Иисус от Кадес-Варни до Газы, и всю землю Гошен даже до Гаваона; и всех царей сих и земли их Иисус взял одним разом, ибо Господь Бог Израилев сражался за Израиля». Многие ландмейстеры, похоже, видели себя в роли Иисуса Навина.

Эти первые тевтонские рыцари были известны педантичным соблюдением орденского устава[27]. От них требовалось полное самоотречение, единственное дозволенное имущество составлял меч[28] и одежда, они имели право только на хлеб и воду; никому из братьев не разрешалось использовать родовой герб – единственным украшением был черный крест, хотя на ливонских знаменах еще изображалась Дева Мария. Шубы, незаменимые в балтийскую зиму, полагалось шить из козьих или овечьих шкур. Борода была обязательной. Братья спали полностью одетые, с мечом, и поднимались ночью, чтобы произнести молитвы. В пост или адвент никто не ел мяса, рацион ограничивался кашей и изредка яйцами. Библию читали во время каждой трапезы. Каждую пятницу происходило самобичевание; чтобы еще более умертвить плоть, иногда кольчужную рубаху надевали прямо на голое тело. Во время военных кампаний рыцари каждый день слушали мессу перед рассветом в маршальской палатке, где проходило богослужение в предписанные часы. На марше и в обители предписывалось хранить молчание. На поле боя маршалы дисциплинировали войска дубинками. Едва ли приходится удивляться, что эти строгости в течение второй половины XIII столетия начали постепенно слабеть.

Командория Тевтонского ордена в Редене (Западная Пруссия), как она, вероятно, выглядела в конце XIII в. Четыре крыла образуют часовню, дормиторий, трапезную и дом капитула, укрепленные снаружи, а на верхнем этаже расположены крытые галереи на тот случай, если враги проникнут по внутренний двор

Триумф в Прибалтике был омрачен падением Утремера. В 1271 году тевтонцы потеряли Штаркенберг, в 1291 году – немецкий госпиталь вместе с Акрой. Армения пала перед мамлюками, Греция – перед византийцами. Хохмейстер напрасно ждал в Венеции Крестового похода, который вернул бы Святую землю. В 1308 году архиепископ Рижский, надеясь вернуть контроль над городом, попросил папу Климента V приструнить Тевтонский орден по причине его роскошеств, жестокости и несправедливости; последовали обвинения в содомии и колдовстве. В 1309 году хохмейстер Зигфрид фон Фейхтванген перевел Великую командорию в Мариенбург, а пост ландмейстера Пруссии слился с постом хохмейстера.

Глава 6

Орденсланд: армия с собственной страной

Мариенбург (после 1945 года известный как Мальборк) был символом ордена: он сочетал в себе крепость, дворец, казарму и монастырь. Он господствовал над Вислой, по которой не только пруссы, но и польские торговые суда достигали Балтийского моря. Как и все военно-религиозные ордена, давшие обет безбрачия рыцари испытывали глубокую и нежную привязанность к Деве Марии, чья громадная, но изящная статуя возвышалась в замке. Тем не менее их двор отличался большим великолепием, чем дворы многих приезжавших туда европейских монархов. Над ним главенствовал хохмейстер, на чьем белом облачении красовался огромный вышитый черно-золотой крест с гогенштауфенским орлом и лилиями святого Людовика. Его всегда сопровождали четыре тщательно отобранных придворных рыцаря – компаньоны хохмейстера, которые стояли рядом с ним, чтобы не допустить повторения трагедии 1330 года. (Тогда Вернер фон Орзелен, известный благочестием и требовательный начальник, сурово наказал некого Иоганна фон Биндорфа за безнравственность; и в один мрачный ноябрьский вечер, когда хохмейстер пришел на вечерню в свою личную часовню, мстительный рыцарь его зарезал.) Такое почти королевское положение прекрасно подходило хохмейстерам; их прусские и ливонские земли находились за границами Священной Римской империи, поэтому они были настоящими самодержцами. При хохмейстере Лютере фон Брауншвейге, талантливом музыканте, великий замок превратился во второй Вартбург, где окружающая обстановка была достойна «Тангейзера». Там часто проходили певческие состязания, и на одном из них как-то раз возникла жалкая фигура из прошлого – прусский арфист, певший на своем почти забытом языке. Ради смеху рыцари вручили этому нелепому призраку приз – мешок гнилых орехов, а потом отослали назад, в лес к его священным дубам. Мариенбург был поистине вагнеровской столицей, притом что подлинный миннезингер Тангейзер, кажется, какое-то время был рыцарем-тевтонцем.

Молодой рыцарь мог прослужить несколько лет на приграничном блокгаузе, но большая часть его военной карьеры проходила в командориях. Его могли перевести в Левант – в Грецию или Армению, к тому же командории ордена были в Италии и даже во Франции, хотя после XIII века мало кто из братьев жил за пределами Германии или Прибалтики. Есть мнение, что орден обязан самому Герману фон Зальце своими бюрократическими традициями, происходящими из норманнской Сицилии, во всяком случае, администрация ордена строилась по единому образцу от Средиземноморья до Прибалтики. Орденские чиновники развили искусство научной бухгалтерии; они нанимали финансовых и юридических специалистов и педантично вели архивы, в том числе личные досье на каждого брата. Капелланы и сестры управляли 60 больницами и приютами для неимущих. Каждый ландкомтур отвечал за колонизацию своего района, сбор налогов и поддержание в хорошем состоянии дорог и школ, а также оборону, и еще он был председателем местного ландстинга. Главным времяпрепровождением рыцарей была охота; не ради удовольствия, но ради необходимого истребления первозданной фауны – волков, медведей, рысей, лосей, туров и зубров, которые терроризировали поселенцев и губили их посевы. Пожилые и немощные братья переселялись в Мариенбург в своего рода дома престарелых. Большинство были уроженцами Рейнской области и Вестфалии – вестфальцы доминировали в Ливонии. Вестфальцы, более суровые и замкнутые, не любили шумного непостоянства рейнцев и часто считали их фривольными. Средневековому человеку целибат не казался таким уж страшным лишением, каким представляется сегодня, притом что орден предлагал младшим сыновьям родов, не имевшим земли, полную приключений карьеру; множество никудышных бездельников вступало в орден, чтобы избежать ответственности за преступления. Из боязни непотизма братство после начала XV века не принимало к себе жителей Пруссии, ни немцев, ни балтов.

Заселение Пруссии было выдающимся колониальным достижением Средних веков, самым успешным в экономическом отношении. Почти сто городов и тысяча деревень возникли под эгидой братьев. Сельское хозяйство распространилось в глубь страны от Балтийского моря по нижней Висле, пока не были культивированы земли на южных и юго-восточных границах. Немецкие и голландские крестьяне под началом так называемого локатора, который сочетал функции иммиграционного агента и мэра деревни, получили участки в пожизненную аренду в обмен на натуральную ренту. В населенных пунктах появились рыночные площади. Не существовало трудовых повинностей, и крестьяне не были привязаны к земле. Переселились и дворяне, получили имения и сформировали новый класс помещиков[29]. Орден вступил в альянс с цистерцианцами, белыми монахами, которые умели превращать леса и болота в плодородные сельскохозяйственные угодья. Большинство пруссов превратили в сервов, хотя они неуклонно онемечивались. Братья осушали болота, строили волнорезы, расчищали леса, и тяжелый немецкий плуг победил песчаную почву. Взимались таможенные пошлины, но не внутренние сборы на хорошо содержавшиеся дороги или водные пути, патрулируемые братьями. Понятно, что разбойников там было не много. К XIV веку в Пруссии жили самые довольные в Европе крестьяне с пожизненной арендой.

В Леванте рыцари узнали, какие выгоды дает коммерция, и потому держали купеческий флот. Они скопировали банковскую систему тамплиеров и в крупных командориях принимали обменные векселя. Орден ввел единообразную систему мер и весов и чеканил собственную монету. В 1263 году, в самый разгар прусского мятежа, он получил разрешение папы на торговлю и стал экспортировать огромный объем зерна из своих поместий. Гроссшафер (великий пастырь), непосредственно подчинявшийся гросскомтуру в Мариенбурге, по сути был министром торговли; он управлял сельскохозяйственными землями в Западной Пруссии, а также экспортом желтого янтаря, весьма ценного материала для изготовления розариев, на который у ордена была монополия. Вдобавок Орденсланд экспортировал серебро, бревна, соль, ткани, воск, меха, лошадей и соколов. Он импортировал железо, медь и вино из Западной Германии, шерсть, а потом и ткань из Англии. Как член Ганзейского союза, хохмейстер вполне мог понять чувства своих купцов, которые разбогатели благодаря ордену и имели все причины быть признательными ордену. Они принадлежали к «оружейным клубам» и в чрезвычайных ситуациях ездили в полном вооружении в сопровождении рыцарей.

Каждый землевладелец, немецкий дворянин или прусский вождь получал землю от ордена в обмен на военную службу. Кроме того, он должен был ежегодно уплачивать бушель зерна и еще по бушелю за каждый «плуг» земли. (Плуг был равен четырем гайдам, а гайда – это минимум, необходимый для прокорма одной семьи.) Мелкие землевладельцы-иммигранты платили десятины зерном и серебром – до одной марки серебра на одну гайду. Мельники ежегодно уплачивали по пятьдесят марок серебром, не считая выплат зерном. Держатели постоялых дворов платили по четыре марки. Даже самый бедный прусский серв, обрабатывавший одну гайду, должен был отдавать две трети бушеля пшеницы, ржи или овса и нести особые трудовые повинности на земле Ордена.

Когда хохмейстер умирал, гросскомтур созывал ландкомтуров (глав комтурств) Германии, Пруссии и Апулии – это был первый этап в системе выборов, целью которой было исключить возможность лоббирования. Они называли председателя, который избирал двенадцать выборщиков – семерых рыцарей, четырех сержантов и священника, и все они сразу же после избрания вступали в выборный процесс. Как только состав этой дюжины был определен, они выбрали нового хохмейстера. Хохмейстер представлял собой монарха с ограниченной властью, а его бейлифы составляли совет, скорее похожий на современный кабинет министров, и его доходы учитывались отдельно от доходов Ордена. Пруссией управлял единый закон, закон хохмейстера и его совета, относившийся как к духовным лицам, так и к мирянам. Церковь в государстве рыцарей находилась на подчиненном положении. Архиепископа не было, а все четыре епископа были священниками ордена. Именно это единообразие закона и администрации, координация внешней политики, внутреннего управления, церковных дел, торговли и производства и позволяют не без оснований утверждать, что Пруссия была первым государством современного типа.

Орденсланд мог похвастаться собственной литературой, хотя, как большинство тогдашних князей и королей, многие его владыки не умели ни писать, ни читать[30]. Несколько братьев составили комментарии к Библии, среди них Генрих фон Геслер (около 1300) и каноник Эрмеланда Тило фон Кульм (около 1340). Комментарии Генриха «Евангелие от Никодима» и «Апокалипсис» интересны критикой жестокого обращения землевладельцев с крестьянами. Агиографией орден тоже не пренебрегал: Гуго фон Лангенштейн (около 1290) написал жизнеописание святой Мартины, которым в те дни весьма восхищались. Он также составил Mainauer Naturlehre, странный труд, повествующий о географии, астрономии и медицине. Мистики ордена появились только в конце XIV века, а его первые великие историки трудились уже гораздо раньше. Традиция началась с «Хроники земли Прусской» Петра из Дусбурга, которую Николай фон Ерошин перевел на стихотворный немецкий, а Виганд фон Марбург, герольд хохмейстера, продолжил до 1394 года. Зенита историческая литература тевтонцев достигнет в «Анналах» Иоганна фон Пусильге XV века[31]. Хронике Петра (около 1330) предпосылается вступление, в котором каждый вид оружия освящается примерами из Писания, где оно встречается, что придавало священной войне свойство почти церковного таинства. Существовали также разнообразные переводы Ветхого Завета, особенно книг Иова и Маккавеев, которые, как и хроники, читали в трапезных.

Летописцами также была богата и Лифляндия. Завоевания и колонизация, союз братьев-меченосцев с тевтонскими рыцарями и первые годы Мариенланда уверенной рукой записаны Генрихом Латвийским (ум. 1259) в «Хронике Ливонии» на латыни. В следующем веке историю продолжил Герман Вартбергский. Надо также упомянуть короткую «Ливонскую рифмованную хронику» на немецком языке за авторством Дитлеба фон Альнпеке. Эти первые ливонские хроники весьма мрачны, с отчетливым духом жестокости и тревоги, даже по сравнению с хрониками Пруссии, которые и сами достаточно суровы. Быть немцами на берегах Северной Прибалтики означало подвергаться гораздо большей опасности, чем в Пруссии, – иногда «крестоносцам», как братьям, так и переселенцам, казалось, что они находятся в осаде.

Одним действительным эстетическим достижением тевтонских рыцарей была их архитектура. Типичный domus conventualis (здание обители) сочетал в себе строгость и стратегические соображения. К 1300 году их в одной Пруссии было уже двадцать три. Сначала они представляли собой укрепленную сторожевую башню по рейнскому образцу, с куртинами вокруг деревянных жилых зданий, и все это окружали рвы и насыпи. Однако в конце XIII века они начали строить командории с особой структурой. Часовня, дормиторий, трапезная и дом капитула образовывали четыре массивных крыла, укрепленные снаружи, часто с отдельно стоящей сторожевой башней. Были также крытые галереи, но они располагались на верхнем этаже на случай, если враги войдут во двор. Зодчие ордена разработали собственный стиль, который, хотя и заимствовал из сирийских, итальянских, французских и даже английских источников, все же не терял своеобразия.

Надгробие тевтонского рыцаря Куно фон Либенштейна, ок. 1396 г.

Ярчайшим примером был Мариенбург. Там первоначальный укрепленный монастырь разросся до четырех огромных крыльев в несколько этажей, которые окружали внутренний двор с двухэтажными галереями, где располагались такие помещения, как часовня, дом капитула, дормиторий, кухня и оружейная. Квадратные башни по углам соединялись зубчатым парапетом вдоль крыши. Во времена ландмейстеров Пруссии Hochschloss (высокий замок) следовал стандартному образцу: четырехугольник с крытыми галереями и внутренним двором, усиленный угловыми башнями. Мариенбург строился из камня, но более поздние внешние сооружения, Mittelschloss (средний замок) и западное крыло построены из кирпича. В Mittelschloss размещалась большая трапезная со сводом в виде звезды, покоящимся на изящных гранитных колоннах. Апартаменты хохмейстера находились в западном крыле, и в центре его личной столовой, очаровательной «летней трапезной», возвышалась единственная колонна, поддерживавшая красиво украшенный массивный кирпичный свод. Это утонченное сочетание кирпича и камня производило воздушное, почти мистическое впечатление. Поэта-романтика XIX века Эйхендорфа так тронула его «прозрачная легкость», что, стоя в летней трапезной, он сочинил знаменитую фразу «музыка, застывшая в камне». Были и другие великие замки-командории в Торуни, Редене, Меве, Кенигсберге и Гейльсберге. В Мариенвердере епископский дворец был одновременно и замком, и укрепленным собором – вместительным, однако несомненно элегантным зданием из красного кирпича. Так, нарядность изысканной архитектуры орденских замков несколько расцвечивает их мрачную историю.

Подобные командории преобладали в архитектурном пейзаже Орденсланда. Однако были и другие здания в явно тевтонском стиле: обнесенные стенами города и церкви, например Мариенкирхе в Данциге с ее фантастическими красными щипцами. В Ливонии камня было много, и кирпич использовался редко, но в остальном тамошняя архитектура очень походила на прусскую. Города были укреплены массивными цитаделями. В Ревеле и Нарве стояли высокие башни, звавшиеся Длинный Герман, может быть в память о храбром ландпфлегере. Ливонские епископы, отличавшиеся самостоятельностью, строили замки в подражание своим прусским коллегам, аналогичные обителям братьев, поскольку потребности декана и капитула очень схожи с потребностями хаускомтура и его двенадцати рыцарей. (В XX веке СС называли собственные укрепления Ordensburgen, орденскими замками[32].)

Лифляндия во многом отличалась от Пруссии. Рижский архиепископ и четыре его епископа спорили с орденом за власть и часто обращались к папе, а иногда даже к язычникам-литовцам. Ландмейстер как своего рода «вице-король» хохмейстера пользовался такой независимостью от Пруссии, что некоторые историки даже не понимают, что он и тринадцать его комтуров были уже не меченосцами, а тевтонцами. (Ландмейстера назначали из двух кандидатов, представленных хохмейстеру ливонскими комтурами.) Его власть была далеко не абсолютна, и ему часто приходилось обращаться за одобрением к ландтагу (собранию) провинции. Однако переселенцы прекрасно знали, что их выживание зависит от ордена. В основном они селились в городах и составляли лишь небольшой процент населения Ливонии, в которой их всегда значительно превосходили местные жители балтийских и финно-угорских народностей. Рига и великие командории Дюнамюнде, Ускуль, Ленневарден, Ашераден, Дюнабург, Венден и Феллин были связаны водными путями таким образом, чтобы в случае мятежа местных жителей туда можно было быстро доставить подкрепления. В ночь 22 апреля 1343 года эстонцы убили 1800 немцев – мужчин, женщин и детей, а потом напали на Ревель. Там их разгромил ландмейстер фон Дрейлебен, который быстро восстановил порядок[33].

Славянские, балтийские и немецкие историки равно видели в побуждениях Тевтонского ордена немецкий национализм, но это ошибка. Если в административных делах использовались исключительно латынь или немецкий, то потому, что балтийские языки не имели письменности. Пруссам было запрещено селиться в немецких деревнях, поскольку они были плохими фермерами и не умели пользоваться тяжелым немецким плугом. Смешанные браки были запрещены, потому что слишком многие исконно местные жители оставались язычниками, ради сохранения чистоты немецкой крови. В Земланде обращенные в христианство прусские вожди полностью ассимилировались, стали неотличимы от немецких дворян, на чьих дочерях они женились, строили усадьбы и приобретали фамильные гербы. К концу XIII века пруссы и померанские славяне стали допускаться в орден, некоторые становились комтурами. Предубеждения братьев носили религиозный и экономический характер, а не националистический. В первую очередь они были христиане-католики, а уже во вторую немцы. Главной целью государства ордена было истребление язычества. Рыцари могли действовать достаточно безжалостно, когда на кону стояли их интересы. В 1331 году король Польши Владислав Локетек призвал их подавить восстание в Данциге, после чего они оставили город себе. В следующем году поляки разгромили рыцарей в битве под Пловцами, но оказались неспособны нанести им решительное поражение, и Казимир III отказался от борьбы в 1343 году, уступив Данциг и Померанию ордену по Калишскому договору.

Язычество в Литве было смыслом существования Тевтонского ордена. При великом князе Гедимине (1315–1341), уверенно державшемся в своих лесах, литовцы присоединили Украину до самого Киева и создали самое крупное государство в Европе. Соседство со славянами начало их цивилизовать, некоторые стали православными христианами, а Гедимин побуждал польских купцов и ремесленников переселяться в Литву. Он приступил к централизации правительства, и его войска были оснащены пушками. Тем не менее великий князь, будучи верховным жрецом таких божеств, как бог-громовержец Перкунас, бог воды Атримпас и самый зловещий из всех бог-заяц Диверикз, продолжал поклоняться священным зеленым змеям и святому огню ароматного янтаря в волшебной дубраве недалеко от его дворца в Вильнюсе.

Между орденом и подданными литовских великих князей шла непрекращающаяся война. Она велась в условиях дикой природы: в первозданных лесах, на пустошах и в кустарниковых зарослях, среди бесчисленных озер и болот. Рыцари атаковали с моря, плыли по рекам; их обшитые внакрой корабли были крупнее литовских и могли перевозить до 500 человек воинов. Либо они совершали набеги по густым чащобам и топям, после того как прусские следопыты натаскивали их в ведении лесной войны. Они везли экипировку и провизию на вьючных лошадях; доспехи, которые стали тяжелее, приобретя ножные, ручные и наплечные пластины, можно было надеть, только когда они достигали берегов Немана. Помимо опасностей засады, им грозило заблудиться среди сосен, которые скрывали от взгляда солнце и звезды, и умереть от голода; известно, что порой братья сходили с ума от лесного «кафара» (тоски). Если их брали в плен, их приносили в жертву литовским богам, а захваченных комтуров всегда сжигали в священных дубравах – как, например, Маркварда фон Рашау в 1389 году. Семьдесят военных экспедиций были отправлены из Пруссии между 1345 и 1377 годами, и еще тридцать из Лифляндии.

Самыми важными были летние кампании, которые проводили совместно хохмейстер из Пруссии и ландмейстер из Лифляндии. Их синхронизацию обеспечивала тщательная административная подготовка под руководством маршала ордена, которая включала в себя разведку, размещение складов снабжения и сбор кораблей. Зимние набеги в декабре и январе были гораздо скромнее, в них редко участвовало больше двух тысяч всадников, которые совершали быстрые удары из импровизированного лагеря на вражеской территории; однако буран, который мог налететь в любой момент, мог оказаться еще опаснее литовцев. Летом или зимой, если рыцари одерживали победу, они возвращались со скотом и пленными.

Тевтонцы внушали противникам ужас. Когда в 1336 году они осадили и штурмовали форт Пиленай на Немане, чем попасть в плен, литовцы предпочли сжечь все свое имущество в огромном костре, убить женщин и детей и потом обезглавить друг друга. Старые жрецы топорами отрубили головы более чем 100 воинам, а потом разбили себе головы, когда рыцари прорвались за частокол.

Жемайтию, регион на литовском побережье, населяло свирепое племя, которое препятствовало объединению Пруссии и Лифляндии. Среди рыцарей нашелся человек, способный решить это затруднение, Винрих фон Книпроде, который вступил в орден десятилетним мальчиком и был хохмейстером с 1351 по 1382 год. Этого жизнерадостного уроженца Рейнской области выбрали на пост после блестящей военной карьеры, и вскоре он осуществил реформы, оживившие весь орден. Несмотря на всю внушительность Мариенбурга, Винрих построил новый дворец – великолепный Mittelschloss с прекрасными садами. Там он царил над блестящим двором с истинно южнонемецкой веселостью, приветствуя бесконечный поток иноземных гостей, задавая им роскошные банкеты и радуя развлечениями с музыкой и жонглерами. Среди гостей бывали рыцари с Родоса, из немецких командорий его собственного ордена. Часто проходили рыцарские турниры (в которых братья не принимали участия, будучи духовными лицами). Однако в экстравагантном гостеприимстве хохмейстера было разумное зерно, ибо папы обещали все духовные привилегии крестоносцев тем, кто оказывал содействие ордену, и на протяжении XIV века князья и дворяне Европы стекались к нему, чтобы драться с литовцами. Слепой король Иоганн Люксембургский, погибший в битве при Креси, потерял глаз в Жемайтии; в Пруссии его сопровождал секретарь – композитор Гийом де Машо. Маршал Бусико, французский паладин, дрался плечом к плечу с тевтонскими братьями, а граф Дерби, позднее король Англии Генрих IV, дважды бывал при дворе хохмейстера, хотя это было уже после Винриха[34]. Нет сомнений, что он был зачислен в орден как хальббрудер, собрат-мирянин. Молодой йоркширец, двадцатилетний сэр Джефри Скроуп, брат будущего архиепископа Йоркского, пал, сражаясь бок о бок с Винрихом в 1362 году, и был похоронен в Кенигсбергском соборе, где в течение многих веков ему было посвящено окно. Многие англичане и шотландцы приняли участие в войнах «Великого магистра немецких рыцарей», а кроме того, хорошо известен отрывок из Чосера, который рассказывает о таком эпизоде в карьере своего рыцаря:

На орденских пирах он восседал

Вверху стола, был гостем в замках прусских,

Ходил он на Литву, ходил на русских,

А мало кто – тому свидетель Бог —

Из рыцарей тем похвалиться мог.

Кампании Орденсланда отличались той же привлекательностью, что и большая охота XIX века. Обходительный и обаятельный хохмейстер знал, как в полной мере использовать подобного рода энтузиазм.

Винрих старался повысить духовный и образовательный уровень ордена. В каждом комтурстве должно было быть два ученых брата: богослов и правовед. В Мариенбурге была открыта школа права, и некоторое время хохмейстер даже обдумывал основание университета в Кульме. В орден вступило столько новобранцев, что для них не хватало должностей; к концу правления Винриха в Пруссии было около 700 рыцарей. Он решил проблему учреждением обителей, помимо командорий. Они включали двенадцать рыцарей и шесть братьев-священников; акцент делался на мессе и духовной жизни. Таких обителей в одном Мариенбурге было четыре.

На официальных постах использовалось все больше юнкеров, и из них создавалось внушительное ополчение. Однако Винрих защищал от них крестьян, так что даже получил прозвище крестьянского друга[35]. Он так же ревностно поддерживал привилегии своих бюргеров, защищая их от иностранных конкурентов, и отчеканил прекрасные новые монеты.

Винрих был твердо намерен уничтожить «самогитян в кожаных одеждах» – жемайтов и их идолов, которым те часто приносили человеческие жертвы. Два весьма одаренных великих князя Ольгерд и Кейстут возглавляли вражеские войска в течение тридцати лет непрерывной войны, однако поворотным стал 1370 год, когда большая армия подошла к Кенигсбергу, но была отбита самим хохмейстером при Рудаве. Он потерял маршала[36] с 26 комтурами и еще 200 братьев, но литовцы, оставшиеся без своего знамени, больше уже никогда не смели встречаться с ним. Он натравливал великих князей друг на друга и сохранял хорошие отношения с Польшей. Винрих всегда был новатором, он стал использовать перевозимые на кораблях пушки в зимних походах 1381 года. Ко времени своей смерти в 1382 году Винрих овладел Жемайтией и захватил Тракай, находившийся всего в 27 километрах от Вильнюса. Это был зенит славы ордена.

Однако в 1386 году великий князь Ягайло стал католиком, женился на польской королевне Ядвиге и был коронован как король Польши и Литвы Владислав II. Священный костер в Вильнюсе погас навсегда, и на следующий год Ягайло стал обращать в христианство своих подданных. Однако, как не без оснований утверждал орден, многие все же оставались язычниками или православными схизматиками. Лишь за несколько лет до того, в 1377 году, великого князя Ольгерда кремировали по обычаю в лесу с его лошадьми. Даже в 1413 году французский гость Жильбер де Лануа заметил, что некоторые племена все еще сжигают своих мертвецов, обрядив их со всею пышностью, на дубовых кострах в священных дубравах.

Государство ордена было достаточно сильным, чтобы сопротивляться обширной империи Ягайло. Его «вице-король» в Литве, великий князь Витовт, стал проводить независимую линию и даже объединился с тевтонцами, отказавшись от Жемайтии, хотя местные жители все еще продолжали держаться в своих болотах и лесах. Конрад фон Юнгинген, хохмейстер с 1394 по 1407 год, был способным государственным деятелем. Он ясно понимал, что польско-литовская империя будет лишь сплачиваться за счет противодействия со стороны ордена, и подтолкнул Витовта к расширению на восток. В 1399 году великий князь выступил по русским равнинам с огромной армией литовцев и славянских бояр против Золотой Орды. Как ни странно, среди них были изгнанный татарский хан Тохтамыш и отряд в 500 человек из Тевтонского ордена. Темник Тамерлана хан Едигей встретил их на реке Ворскле, притоке Днепра. Он использовал тактику, примененную еще в Лигнице, перебил две трети армии Витовта и безжалостно преследовал его по степи. Это положило конец надеждам «безумного Витольда» на завоевание земель Золотой Орды. Тогда он повернулся к землям Тевтонского ордена. Конрад отчаянно пытался сохранить мир, а также заручиться союзом с казанским ханом. Братья владели 55 городами и 48 крепостями, и их подданные процветали в довольстве. Орден мог ликовать, пока ему удавалось избегать столкновения со всеми своими врагами сразу. Но миролюбивый Конрад умер в 1407 году, и его смерть от желчного камня, как предполагают, ускорил отказ от предписания врача переспать с женщиной.

Неукротимые жемайты в 1397 году заняли Мемель, крепость-город, связывавший две половины орденского государства, но братья вернули его в 1406 году. Это был предел их территориального расширения. Они приобрели Ноймарк Бранденбургский у императора Сигизмунда в 1402 году и уверенно контролировали Балтийское побережье, с чем могла сравниться только Швеция XVII века. В 1398 году тевтонцы высадили армию на остров Готланд, занятый шведскими пиратами, «морскими трактирщиками», которые охотились за ганзейскими кораблями. После их изгнания орден стал патрулировать море. потом остров захватили датчане, и тогда рыцари вернулись в 1404 году с 15 тысячами войск и снова заняли его, а также 200 датских кораблей, и в столице Висбю учредили филиал Ганзейского союза. Наконец в 1407 году новый хохмейстер Ульрих фон Юнгинген вернул его Маргарите Датской в обмен на гарантию защиты ганзейских купцов.

Король Владислав сделал все возможное, чтобы спровоцировать орден. Польским купцам было запрещено торговать с бюргерами из Пруссии и Лифляндии, которых и без того тревожил упадок Ганзы и которые ненавидели частные торговые предприятия ордена. По просьбе Владислава герцог Померании заблокировал дороги из Германии. Владислав также раздувал недовольство среди прусских юнкеров, которые питали неприязнь к комтурам, так как в большинстве своем они были рейнскими уроженцами, а также подбил на бунт жемайтов. Последними словами Конрада была мольба о том, чтобы его брата не избирали на его место, так как Ульрих был известен как человек гордый и безрассудный. В 1409 году тлевшие пограничные споры прорвались открытой войной. Владислав и Витовт собрали 150 тысяч войск, всех, кого только смогли поставить в строй, а также большие контингенты татар и казаков и еще чешских, валашских и венгерских наемников под началом Яна Жижки (будущего военного гения гуситских войн). Вся сила ордена – рыцари, наемники и добровольцы – составляла 80 тысяч человек. Помимо польского рыцарства, армия Владислава состояла в основном из легких всадников, тогда как орден располагал в основном тяжелой кавалерией, не считая некоторого количества арбалетчиков с новыми стальными арбалетами и артиллерии, привезенной из Танненберга. Лифляндские братья не сумели явиться вовремя, но рыцари, по всей видимости, были уверены в победе.

Хохмейстер Ульрих фон Юнгинген, убитый в Грюнвальдской битве, 1410 г.

Две армии встретились 15 июля 1410 года у Танненберга в Пруссии, среди Мазурских болот. Совершенно в духе поборника Господа хохмейстер презрительно посмеялся над предложением нанести по врагу внезапный удар. Поляки запели боевой гимн святого Адальберта, на что братья ответили пасхальным гимном Christ ist erstanden («Христос воскрес»). Огнестрельное оружие сказало свое короткое слово, и затем, словно молот, ударила масса блестящей стали – тяжелая кавалерия в пластинчатых доспехах и бацинетах типа хундсгугел, ревя старый боевой клич «С нами Бог». Она сломала левый фланг чехов и литовцев, почти разметала правый. Однако в центре поляки упорно держались, и их союзники сомкнули ряды. Левый фланг еще не успел перестроиться, но Ульрих атаковал со всем резервом, ослабленным из-за вероломного дезертирства кульмерландских юнкеров. Поляки выстояли. После множества атак в конце долгого дня противник обошел рыцарей с фланга, и битва свелась к рукопашной на мечах и топорах, пока татары окружали братьев. Их мрачный и упрямый хохмейстер отказался покидать этот Рагнарек, которого был причиной, и дрался в своих позолоченных доспехах и белом плаще под огромным боевым знаменем, бело-золотым с черным крестом и орлом, пока не упал (когда его нашли, его тело было изувечено почти до неузнаваемости)[37]. Считается, что погибло 18 тысяч солдат Орденсланда, включая гросскомтура, маршала и многих комтуров, всего 205 рыцарей. Утверждалось, что 14 тысяч их войска были взяты в плен, включая множество рыцарей. Большинство пытали и обезглавили, а пятьдесят их знамен вывесили как трофеи в краковском соборе. Сколько бы там ни погибло людей, Танненбергская битва[38] бесспорно стала Хаттином для Тевтонского ордена. Генрих фон Плауэн, комтур Швеца, примчался из Померании к Мариенбургу с войском в три тысячи и сжег прекрасный город дотла, чтобы не дать ему стать убежищем. Огромная армия окружила его, захваченные пушки Мариенбурга разрушили стены, и, что хуже всего, подданные ордена, даже епископы, встретили поляков как триумфаторов, а кульмерландские помещики слали фон Плауэну оскорбительные письма[39]. Однако он держался с хладнокровием. Братья пали духом, но затем чудесным образом воспрянули благодаря видению Богоматери. Через два месяца Владислав снял осаду, и по Первому Торуньскому миру 1411 года орден потерял только Добринскую землю (на юго-востоке от Кульмерланда), которая отошла Польше, и Жемайтию, которая отошла Литве. Так закончился Балтийский крестовый поход.

Глава 7

Крестоносцы без цели

Танненберг ознаменовал конец уверенности в том, что «кто против ордена, тот против Христа». Тевтонские рыцари больше не могли рассчитывать на мученический венец, если гибли на поле боя, так как их литовские противники уже не были язычниками. Последствия их поражения усугубились тяжелыми экономическими бедами. Депопуляция из-за неоднократных вспышек чумы по всей Европе снизила потребность в пшенице, на которой основывалось процветание Орденсланда.

В «Крестоносцах» польский романист Генрик Сенкевич воображает визит польского дворянина в Мариенбург XIV века и его ужас при виде униженного состояния местного прусского крестьянства. В реальности они жили в лучших условиях, чем польские сервы, многие из которых бежали в Орденсланд, где господам не разрешалось их пороть. Но в 1410 году многие прусские землевладения оказались заброшены, и из-за все возраставшей нехватки трудовых ресурсов у рыцарей и прусских помещиков возникли трудности с обработкой земли. Только члены ордена имели право использовать принудительный труд, что возмущало помещиков. Уже в 1397 году кульмерландские землевладельцы образовали «Союз ящерицы» (Eidechsenbund), чтобы дать выход своему недовольству.

В тот самый момент, когда доходы ордена катастрофически сократились, он встал перед необходимостью выплачивать контрибуцию, которую потребовали поляки по Торуньскому миру, и у ордена оказалось недостаточно средств. В 1412 году Генрих фон Плауэн, ставший хохмейстером, учредил ландесрат (генеральную ассамблею) прусских сословий, в который входили двадцать дворян и двадцать семь бюргеров. Надеясь убедить их в необходимости повышения налогов, он обещал, что в будущем без их согласия не будет ни взимать налогов, ни объявлять войн. Но ни дворяне, ни бюргеры его не поддержали.

Немало рыцарей было разгневано учреждением ландесрата и возмущено тем, что их братьев, нашедших приют в Германии, возвращали в Пруссию в цепях. У Плауэна было много внешних врагов, особенно в Данциге, где он велел отрубить головы самым видным горожанам за то, что они приветствовали поляков после Танненберга.

Король Владислав совершал неоднократные набеги в Пруссию, и в конце концов молодой хохмейстер пришел в ужасное бешенство и приказал гроссмаршалу атаковать поляков, но не посоветовался со своими старшими офицерами, как был обязан по уставу. Гроссмаршал отказался выступать и вынудил Плауэна созвать капитул. Он собрался в октябре 1413 года и низложил хохмейстера-тирана[40]. Во время своего короткого правления он настроил против себя всех подданных, и рыцарей, и мирян. Он видел себя в роли самодержца-провидца, а не руководителя духовного братства, и его высокомерие в корне противоречило дисциплине ордена. Надо отметить, что его сторонниками в основном были рейнцы, а противниками – северные немцы. Региональные предрассудки уже тогда начали подрывать могущество ордена.

Виновник его падения и преемник, пожилой гроссмаршал Михаэль Кюхмейстер фон Штернберг, руководивший братьями в войне 1414–1422 годов, знал, что орден не может пойти на риск генерального сражения. Рыцари оставались в неприступных городах ордена, совершая по ночам безжалостные рейды. Поляки наносили ответные удары, целые регионы Орденсланда обезлюдели из-за резни или голода[41]. Папа даже благосклонно выслушал жалобы поляков на Констанцском соборе, хотя представитель ордена все же сумел предотвратить его осуждение. Кульминацией противостояния стало полномасштабное польское вторжение в Пруссию в 1422 году. Хохмейстер Пауль Беллицер фон Русдорф заключил мир, уступив Жемайтию и Нешаву – первый город, отданный ордену поляками в XIII веке. Дейчмейстер (ландмейстер Германии) горько его упрекал.

В 1430 году хохмейстер фон Русдорф сделал последнюю попытку разрушить польско-литовский союз. На литовский трон было два претендента: Свидригайло, которого поддерживали православные бояре на востоке, и Сигизмунд, которого поддерживали поляки, за которыми шли католические магнаты Запада. Пауль объединился со Свидригайло и 1431 году напал на Польшу. В 1433 году ливонский ландмейстер и его новые друзья одержали верх, но были уничтожены чумой[42], а в 1455 году сторонники Сигизмунда разгромили армию Свидригайло и большинство ливонских братьев. Ордену понадобились годы, чтобы вернуть себе былую мощь на севере.

Богемия, сотрясаемая религиозными войнами, уже не могла быть тем союзником в борьбе против Польши, каким была в предыдущем веке. Гуситов рассердило участие ордена в катастрофическом походе Сигизмунда против них. Гуситские армии совершали набеги на Орденсланд из Богемии, их странные боевые обозы проникали далеко в глубь Пруссии. Они распевали мрачную военную песню «Мы, Божьи воины», которая заканчивалась словами «убивай, убивай, убивай, убивай всех до одного». Возможно, они привезли с собой и тот знаменитый барабан, на котором была натянута кожа их слепого и страшного вождя – покойного Яна Жижки. В 1433 году Ян Чапек разграбил Диршау и Оливу. Вагенбурги – передвижные укрепления из связанных между собой цепями повозок, из-за укрытия которых крестьяне-разбойники вели стрельбу из небольшого ручного огнестрельного оружия, а потом делали вылазки, вооружившись цепами и серпами, оказались не менее эффективны, чем современные танки. Еретики-табориты, бич Богемии, любили грабить государство духовного ордена, опустошать его, запытывать священников и помещиков до смерти и уводить в плен простолюдинов. Потом пришла чума, неурожай и голод. Дороги оказались во власти разбойников. Так или иначе, но торговля шла на убыль, потому что в Ганзе уже наступил упадок, когда в 1425 году прогорели рыболовецкие промыслы в Скании.

Средневековая валюта была основана на биметаллическом стандарте, и растущая нехватка серебра повлекла за собой неуклонное обесценивание монет. Ливонская коммерция в Новгороде оказалась подорвана, а прусские города разорялись из-за ввозимых товаров. Наложенные орденом ограничения, таможенные сборы и монополия на торговлю зерном приводили в ярость разорившихся бюргеров Орденс лан да. Равнинная, песчаная Пруссия с ее унылыми туманами и без того была безрадостной страной, но теперь она стала превращаться в пустыню[43].

К 1450 году количество членов Тевтонского ордена сократилось на треть. В него стали принимать людей неблагородного происхождения. Известна по крайней мере одна командория, комтур которой бил по лицу каждого, кто приходил жаловаться, и говорил: «Убирайся, сукин сын. Для тебя я хохмейстер». Однако все еще оставались рыцари, которые жили в соответствии со своим призванием. В XV веке анонимный священник из Франкфурта написал «Немецкую теологию» – весьма популярный справочник по мистицизму на основе идей мейстера Экхарта[44]. Даже в озадачивающие дни реформации братья оставались верными своим обетам. Вероятно, в большинстве командорств правление держалось с довольно большой степенью регулярности и большого уважения к традиции.

В 1430 году императора Сигизмунда II, чьи владения включали Венгрию и Хорватию, все больше стали тревожить нападения османов. Поэтому он предложил хохмейстеру Беллицеру перевести штаб-квартиру ордена в Трансильванию. В Северине (на границе современной Румынии) было учреждено комтурство под началом Клауса фон Редвица для защиты Дуная. К сожалению, Сигизмунд сам положил конец проекту, который мог бы помочь ордену возродиться: он неразумно предложил разделить прусские земли между соседними правителями. Весь его план сразу же стал подозрительным, и через несколько лет братья ушли из Северина.

Во внешней политике ливонские ландмейстеры всегда отличались от прусских, так как их оппонентами были не литовцы, а русские князья. В течение двух столетий они вели не менее тридцати войн с землей русов. Орден никогда не отказывался от намерений овладеть Псковом и Великим Новгородом и особенно прибрать к рукам обширную торговую империю последнего. В 1444 году ливонские братья начали хитрую кампанию против русских республик. За Нарву стали отправляться небольшие рейды, главной целью которых было психологическое давление. В 1445 году умелыми дипломатическими усилиями ордену почти удалось заманить в войну датского короля, чтобы справиться с Новгородом. Торговое государство оказалось заблокировано и отрезано от торговли с ливонскими городами. Орден воспользовался своей монополией для запрещения ввоза зерна в Новгород. Однако эта кампания, хотя и хорошо задуманная, потерпела неудачу, и в 1448 году рыцари заключили с русскими мир. Война имела для ордена катастрофические последствия, уничтожив ливонскую торговлю и повредив прусским портам.

В 1440 году юнкеры и бюргеры встретились в Мариенвердере и основали Прусский союз, который стал настоящим государством в государстве и взимал собственные налоги. Орден был неспособен справиться с союзом, и хохмейстер попытался достичь какого-то временного соглашения с ним. Это оказалось невозможно, ибо он не мог разделить политическую власть с прусской знатью, не подорвав всю концепцию орденского государства, да и недовольство бюргеров было слишком велико. Сложилась взрывоопасная ситуация. Хохмейстер Людвиг фон Эрлихсхаузен обратился к Фридриху III в 1453 году, и тот торжественно заявил о роспуске Прусского союза. Однако он не мог добиться исполнения своего указа[45]. В феврале 1454 года, после таинственного убийства посланника, Союз – включавший в себя 21 город – аннулировал присягу хохмейстеру, и страна восстала. За два месяца бунтовщики овладели 56 замками, и зачинщик мятежа, рыцарь-отступник Ганс фон Байзен, поехал в Краков, чтобы предложить «корону» Пруссии Казимиру IV. Реальной же его целью было добиться анархических вольностей, которыми пользовался польский правящий класс.

Король Казимир прибыл в Пруссию, но вместо приветствия его ждала война, которая продлилась тринадцать лет. Орденсланд разрывался в клочья, юнкеры воевали с юнкерами, бюргеры с бюргерами. В Кенигсберге моряки и горожане отчаянно дрались на узких улицах и набережных, а торговые князья Данцига, ненавистники ордена, присылали на галерах своих сторонников. У Казимира было мало войск. Однако Прусский союз и данцигские олигархи дали ему много денег, и он набрал наемников из чехов и гайдуков – диких венгров или хорватов, которые совершали набеги и сжигали несчастный Орденсланд.

Однако орден все же смог найти в своих рядах еще одного Плауэна – комтура Генриха Рейсса фон Плауэна, двоюродного брата Генриха, хохмейстера трагической судьбы[46]. В сентябре 1454 года он отправился освобождать Кениц, осажденный королем Казимиром с армией в 40 тысяч поляков, наемников и солдат Прусского союза. У Плауэна было лишь 9 тысяч человек, но ему удалось сузить фронт за счет искусного маневрирования среди болот и, найдя пункт, в котором легкие войска противника были не защищены, ударил с 1000 тяжелых всадников.

Армия Казимира была сметена, а сам король едва спасся, оставив свое знамя в руках тевтонцев.

Теперь в ордене было мало сержантов, и доля братьев относительно рекрутов и наемников в эскадронах была примерно той же, что и доля офицеров и унтер-офицеров относительно рядовых в современных пехотных полках. Арбалетчиков сменяли пехотинцы с ручным огнестрельным оружием, и богемские войска использовали боевые повозки. Среди них уже не было никаких романтичных искателей приключений, как в дни Винриха. Грюнвальдская битва разрушила престиж ордена, а войны в Литве перестали быть Крестовыми походами. Не было смысла ехать в Северную Европу ради опыта, который можно было получить ближе к дому. Пришли только волки-ландскнехты да маркитанты-шакалы, жадные до поживы. Эта тринадцатилетняя война состояла из осад и вылазок, но в ней было мало решительных битв. Солдаты грабили и сжигали города, разоряли деревни, опустошали поля, с крестьянами расправлялись целыми гуртами.

Наемники, всегда готовые выслушать выгодное предложение, часто переходили с одной стороны на другую. Чтобы расплатиться с ними, хохмейстер пытался продавать замки и поместья, даже города, но безуспешно. Земельная собственность уже не давала прибыли, и ордену не хватало денег. Арендная плата и налоги уже не собирались. Ландмейстер Германии Ульрих фон Лентерсхейм прибыл сражаться плечом к плечу с прусскими братьями и оказал им некоторую финансовую помощь, но ее надолго не хватило. Отчаявшийся Людвиг гарантировал оплату своим войскам двадцатью городами и замками, которые они вскоре и заняли. Ландмейстер Ливонии пытался выкупить Мариенбург, но не смог[47], и в 1457 году богемцы продали его Казимиру. Отчаявшийся хохмейстер сбежал на лодчонке в Кенигсберг, чьи сочувствующие жители прислали ему бочонок пива, но не дали ни гроша. Плауэн убедил верного бургомистра Мариенбурга Бартоломеуса Блюмена открыть ему ворота. Вместе они, располагая лишь малым отрядом, отчаянно защищали его от поляков, которые окружили город и заняли цитадель. Наконец, в 1460 году они потерпели поражение, и бургомистр Блумен был обезглавлен. Но Плауэн спасся и продолжил войну.

Разгром братьев при Жарновце (Пуцкий повят) в августе 1462 года численно уступавшим противником называют поворотным пунктом войны. Интересно посмотреть на состав войск ордена: 1000 тяжелых всадников в полной экипировке, 600 легких всадников, 1300 человек ополчения и 400 пеших солдат. Гораздо важнее оказалась морская битва, состоявшаяся в следующем году в устье Вислы. Братья отправили сорок четыре корабля против данцигцев, чей флот был оплачен драгоценностями их жен и возлюбленных. Однако прибыли союзники данцигцев из Эльбинга, и орден потерял все свои корабли и полторы тысячи человек. Это стало стратегической катастрофой, ибо она отрезала ордену водный путь в Западную Пруссию. Однако братья все еще сопротивлялись, не имея ни войск, ни денег, ни надежды, они держались в крепостях, к которым никто не мог прийти на помощь, и сдавали их одну за другой.

Когда хохмейстер в конце концов сдался в 1466 году, к тому времени он потратил 16 миллионов венгерских флоринов, и обе стороны потеряли более 100 тысяч человек. По Второму Торуньскому миру Польша получала Данциг и западные баллеи, которые с тех пору будут назваться Королевской Пруссией. Орден оставил себе восток, притом что в будущем не менее половины его рыцарей будут поляками. Хохмейстер должен был принести присягу польскому королю за свои прусские земли, и через эту унизительную церемонию несчастный Людвиг прошел в Золотом зале Торуни, «в разодранных одеждах, рыдая». Столицей Тевтонского ордена теперь стал Кенигсберг.

Орден разделился из-за договора. Братьям, находившимся за пределами Пруссии, было трудно подчиняться польскому вассалу, который сидел в Сейме по левую руку от короля. Ливонским рыцарям подтвердили их обычай выбирать собственного ландмейстера, а ландмейстер Германии стал называться дейчмейстером и получил большую независимость. Лифляндия оставалась грозной. В 1471 году Иван III, великий князь Московский, присоединил Новгород, после чего тевтонцы пытались взять Псков в качестве контрудара, для чего дождались 1480 года, когда Иван был занят последним вторжением Золотой Орды. Ландмейстер Бернхард фон дер Борх повел большое и хорошо вооруженное войско[48] по заснеженным дорогам и разграбил небольшой Вышгород 1 января 1480 года. В конце месяца он вернулся, одна его армия окружила Псков, а другая систематически опустошала окрестности. Бернхард отступил, когда московское войско вторглось в Ливонию, но 1 марта он преследовал псковитян на льду Ладожского озера, а затем разграбил и сжег город Кобыле, убив почти 4 тысячи жителей, после чего отступил. Рейды Ландмейстера глубоко потрясли жителей Пскова. В августе он неожиданно вернулся во главе «100 тысяч человек», угрожая Пскову. Республика оказалась в отчаянном положении, но Бернхард снова отступил. К сожалению, вторжение Золотой Орды окончилось провалом, и у Ивана освободились силы для защиты Пскова.

Прусские братья были твердо намерены вернуть себе независимость. В 1498 году они выбрали хохмейстером влиятельного князя Фридриха Саксонского, брата курфюрста. Кенигсберг преобразился, стал похож на королевский двор, где правили саксонские чиновники, и богатство князя-хохмейстера придавало ему иллюзорное великолепие. Он отказался приносить вассальную присягу польскому королю и потребовал вернуть западную Пруссию.

В концу века Лифляндия находилась в раздробленном состоянии, разбившись на три лагеря: епископы, города и рыцари. Последних от дел отвлекали распри между уроженцами Рейна и Вестфалии. Рига, Ревель и Дерпт лишились своих торговых прав в Новгороде, когда Иван III изгнал ганзейцев и всех немцев. Так или иначе, бюргеры Лифляндии и Пруссии покинули Ганзу после 1467 года. Орден всегда поддерживал хорошие отношения с татарами, его послы были в Казани и Астрахани, но Золотая Орда окончательно пришла в упадок. Иван женился на византийской принцессе, и Москва быстро превращалась в Третий Рим. Ее великий князь хотел получить выход к Балтийскому морю и угрожал Нарве из своей крепости Ивангород. Однако Мариенланду еще было суждено насладиться последним коротким возрождением, этот период часто называют его золотым веком. Вальтер фон Плеттенберг, родившийся в Вестфалии в 1450 году и избранный ландмейстером в 1493-м, был фигурой одного калибра с Книпроде. Красивый мужчина с изысканными манерами, доблестный воин и одаренный дипломат, он, казалось, вышел из героического века ордена в его закат. Он ограничил вестфальцам допуск в Лифляндию и управлял городами и епископами, стравливая их друг с другом и стараясь наладить особые отношения с архиепископом Рижским. Каспар Линде, который был архиепископом с 1509 по 1524 год, был его близким другом и сторонником. Даже бюргеры испытывали благодарность к Вальтеру за его благосклонное правление, которое продолжалось почти полвека[49].

Фридрих Саксонский, предпоследний хохмейстер, правивший в Пруссии

В 1499 году Московия и Менгли-Гирей, хан крымских татар, объявили войну великому князю Литовскому Александру, который объединился с ханом Волжской орды Саид-Ахмедом и орденом. В 1501 году русские войска разгромили и перебили литовскую армию и вторглись в Ливонию. Александр не прислал помощи, а Саид-Ахмед задержался. 27 августа Плеттенберг атаковал русских в одиночку на реке Серица. С ним было 8 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников. Русские – московиты и армия князя Псковского – насчитывали 40 тысяч. Используя убийственную комбинацию артиллерии и тяжелой кавалерии, Вальтер практически стер их с лица земли. Ландмейстер сражался как дьявол, хотя дважды был окружен и однажды даже пал на колени. Как пишет хронист Бальтазар Руссов, 12 тысяч человек Плеттенберга убили большую часть 40 тысяч русских, остаток которых бежал в Псков. Однако вспышка дизентерии заставила его отступить.

В ноябре 1501 года русские вернулись: 100 тысяч московитов и 30 тысяч татар[50] под командованием лучшего полководца Ивана, князя Даниила Щени. Они вступили в бой с главной армией ордена, укрепившейся в замке Гельмед у Дерпта, и, несмотря на превосходящую артиллерию рыцарей, уничтожили их. Даже гонец не сумел выбраться оттуда, чтобы предупредить Плеттенберга. Потом московиты опустошили Восточный Мариенланд, где убили или увели в плен 40 тысяч ливонцев. Однако ландмейстер не испугался. Весной 1502 года он совершил несколько молниеносных рейдов в псковские земли, а в сентябре осадил и сам Псков. Ландмейстер отступил перед пришедшей на помощь городу московской армией и заманил преследователей в смертельную ловушку на озере Смолино. Он снова использовал кавалерию и опытных артиллеристов, добившись ужасающего эффекта. Многие братья погибли, но армия Плеттенберга смогла отступить без особых трудностей. Вскоре после этого великий князь Александр заключил мир с Иваном, и в мае 1503 года послы Тевтонского ордена подписали с русскими пятидесятилетнее перемирие. Русские и немецкие хроники по-разному описывают, кто как отличился в войне, и те и другие утверждают, что победили в одних и тех же битвах. Как бы там ни было на самом деле, братья прекрасно справились с задачей: как можно дольше связывать численно превосходящего противника и не допустить его на свою территорию. Их достижение сравнимо с успехом финнов в Зимней войне 1940 года.

В 1512 году орден выбрал хохмейстером еще одного имперского князя – двадцатиоднолетнего Альбрехта Гогенцоллерна, маркграфа Бранденбург-Ансбаха, бедного, честолюбивого и беспринципного. Он запретил принимать в орден поляков и в 1517 году, объединившись с Данией и великим князем Василием III, потребовал не только вернуть Королевскую Пруссию, но и компенсировать ее пятидесятилетнюю оккупацию. Наконец, в 1519 году, он начал кампанию осад, вылазок и поджогов против своего дяди, короля Польши Сигизмунда, однако не давал решающих сражений. Кампания принесла выгоду только грабителям-ландскнехтам, и в 1521 году Альбрехт, безразличный к военным успехам, согласился на четырехлетнее перемирие.

Однако теперь ордену противостоял новый враг – протестантизм. В 1523 году Мартин Лютер написал хохмейстеру Альбрехту: «Ваш орден весьма странен и особенно потому, что был основан для борьбы с неверными. Поэтому он должен драться мирским мечом и действовать по-мирски, и, однако, в то же время он должен быть духовным, давать обет безбрачия, бедности и послушания и соблюдать эти обеты, подобно другим монашеским орденам». В своем обычном обличительном духе доктор Лютер далее назвал орден неким гермафродитом. В Рождество 1523 года епископ Земланда Георг фон Потенца, член ордена, публично заявил, что принимает лютеранство, в проповеди в Кенигсбергском соборе: «В этот день Христос родился снова». Новая доктрина уже распространилась среди бюргеров и даже среди рыцарей.

Альбрехт встретился с Лютером в Нюрнберге на рейхстаге 1524 года и был обращен. 8 апреля 1525 года хохмейстер подписал Краковский договор. Отныне он получал от польского короля Пруссию в качестве наследственного герцогства. На следующий день он принес оммаж королю Сигизмунду (брату его матери) на рыночной площади Кракова. Он почти не встретил сопротивления, потому что специально оставил незанятыми посты гросскомтура и маршала ордена и на последний капитул в Кенигсберге созвал только необходимый кворум из 55 рыцарей. Эрих Брауншвейг-Вольфенбюттель, комтур Мемеля, единственный из старших должностных лиц, кто пытался противодействовать. Прочие были недовольны, но ничего не предприняли. Филипп фон Крейц, комтур Инстербурга, составил реляцию, в которой называл этот переворот «грязным делом» и сравнивал своих братьев по ордену с лягушками, которые просили себе короля, а получили журавля, как в басне Эзопа; он признавал, что сам закрыл на это глаза, чтобы сохранить свою командорию. Некоторые рыцари женились и основали прусские дворянские роды, а другие вернулись в Германию. Герцог Альбрехт с успехом правил до самой смерти в 1568 году, а его сын – до 1618 года, когда его родственники Гогенцоллерны, династия курфюрстов Бранденбурга, унаследовали Прусское герцогство.

Вальтер фон Кронберг был избран дейчмейстером в Мергентхайме в 1527 году, через год после крестьянского восстания, когда чернь разграбила эту новую великолепную резиденцию, затем хохмейстером в 1530 году. На следующий год Карл V сделал хох– и дейчмейстера имперским князем. Тевтонский орден оказывал императору помощь, пусть даже небольшую, во время религиозных войн со Шмалькальденским союзом. Плеттенберг, казалось бы очевидный кандидат, не был избран из-за его склонности к вестфальцам, а не из-за склонности к лютеранству, как предполагал один историк ордена. Плеттенберг был незаменим в Риге, и ему уже исполнилось 75 лет. В 1526 году Карл V сделал его рейхсфюрстом.

Учение Лютера быстро распространялось среди ливонских бюргеров, но, видимо, не среди братьев ордена. Человеку таких дипломатических талантов, как Плеттенберг, согласие между лютеранством и папством в то время казалось вполне вероятным, и он организовал публичные дебаты между католиками и лютеранами. На съезде в Вольмаре в 1522 году бюргеры-лютеране и даже несколько братьев протестовали против отлучения Лютера, а в 1524 году в Риге и Ревеле были антикатолические бунты. Церкви оскверняли, священников и монахов изгоняли из городов. В 1526 году, на втором Вольмарском съезде, собравшиеся обратились к своему главе с просьбой последовать примеру хохмейстера Альбрехта, отвергнуть католический крест и стать герцогом Ливонии. Но Плеттенберг отказался, довольно дружелюбно, и к его отказу отнеслись с уважением. Тень Москвы никогда не исчезала. В 1533 году, после 44-летнего правления, Вальтер, которому тогда было 83 года, умер добрым католиком в своем любимом Венденском замке.

В течение двадцати лет ландмейстеров никто не беспокоил[51], однако в конце концов в 1557 году Иван IV Грозный объявил тевтонцев преступниками, которые отвергли веру Христову и сжигали русские иконы. Армия царя сражалась лучше, чем армия его деда, и он уже победил татарскую Казань и Астрахань. В январе 1558 года князь Андрей Курбский вторгся в Восточную Эстонию, сжигая и убивая. Детей и подростков в возрасте от 10 до 20 лет железными прутами погнали на татарские невольничьи рынки, но кроме того, всех немцев до единого предали ужасной смерти: женщинам отрезали груди, а мужчинам – конечности. Не менее 10 тысяч были убиты перед воротами Дерпта. В мае 1558 года Курбский взял Нарву; в июле князь Шуйский штурмовал Дерпт. К сентябрю русские оккупировали двадцать городов, но потом удалились на зиму, оставив в них гарнизоны.

Слабый здоровьем Фюрстенберг отрекся, и комтур Дюнабурга Готхард Кетлер был избран ландмейстером. Последняя армия Орденсланда вышла на войну под трубы и литавры, воздев боевое знамя Пречистой Девы. Однако хотя братья все еще носили на своих туниках черные кресты, отделанные серебром, и на каждой шее висел серебряный риттеркрейц – рыцарский крест в черной эмали, и хотя все с готовностью кричали «С нами Бог», их войско насчитывало всего 2 тысячи всадников, а также некоторое количество аркебузиров и пикинеров. Кетлер воспользовался зимним ненастьем, чтобы одолеть несколько гарнизонов. Иван Грозный быстро отреагировал, и в январе 1559 года русские вернулись по снегу со 130 тысячами войска. На этот раз не пощадили даже младенцев.

Через двадцать лет сэр Джером Горсей, управляющий Московской компанией, ехал через Ливонию в Москву и поговорил с очевидцами. Он написал: «Ужасны были вопли гибнувших в жестокой резне, пожарах и опустошениях; женщин и девушек, раздетых донага, несмотря на мороз, без жалости избивали, привязывали по три и по четыре к хвостам лошадей и тащили, полумертвых-полуживых, заливая кровью дороги и улицы, полные мертвых тел стариков, женщин, младенцев». Иван Грозный, однако, опасался вторжения со стороны крымских татар и дал ордену передышку, потребовав, чтобы ландмейстер лично приехал просить мира.

Когда поляки ходатайствовали перед царем о прекращении войны с орденом, Иван Грозный ответил: «Ливонская земля с незапамятных времен – наша вотчина: от великого князя Ярослава, сына великого Владимира»[52]. В 1560 году русские снова вторглись в Лифляндию, неся новые зверства и опустошения. Вдобавок к кровавой неразберихе восстало эстонское крестьянство, находившееся в жалком положении. Братья, разоренные, оставшиеся почти без войск, с мрачной решимостью защищали свою крепость, но безуспешно. В августе князь Курбский штурмовал Феллин, резиденцию Фюрстенберга, хотя он располагал большим отрядом рыцарей и тяжелой артиллерией, и бывшего ландмейстера увезли в Москву. Грозный всерьез рассматривал возможность восстановить его в качестве марионеточной главы вассального государства. Но было уже слишком поздно. Золотой век Мариенланда закончился в пылающих кострах, подобных тем, что четыреста лет спустя ознаменовали конец Третьего рейха.

Орденсланд развалился. В 1562 году была одержана одна последняя победа в духе Балка и Плеттенберга: в Вайсенштайне после пятинедельной осады молодой брат Каспар фон Ольденбок всего с 2 тысячами человек отбил русское войско в 30 тысяч. Но затем, по настоятельной просьбе ревельских купцов, шведы заняли Северную Эстонию, а датчане взяли прибрежные острова. Готхард сдался, прекратив безнадежную борьбу, и в ноябре уступил все земли ордена Польше по Вильнюсскому договору, хотя и сохранил свое звание ландмейстера до 1562 года. Поляки, шведы, датчане и ливонцы объединились, чтобы изгнать русского царя. Братья были распущены. Некоторые в печали уехали в Германию, другие остались, обратились в лютеранство и женились, в том числе и сам Кетлер, который сохранил юго-запад Лифляндии, стал герцогом Курляндии (теперь Курземе), очаровательной прибрежной провинции, которой он владел как независимым от польского короля герцогством, и его потомки правили им до XVIII века. Так погибло государство Тевтонского ордена, которое вполне справедливо называли величайшим достижением средневековой Германии. Порочное переписывание истории при последующих режимах сумело затуманить истинные мотивы тевтонских рыцарей. Они ни в коей мере не были провозвестниками жестокого «пруссианства» Трейчке, не говоря уже о расовом безумии Третьего рейха. Несомненно, они пролили много крови, но при этом они все же были миссионерами, а не истребителями. Если прибалтийские язычники принимали их власть и обращались в христианство, рыцари были им вполне порядочными правителями. Крестоносцы, сражавшиеся за второй Утремер, они по-своему стремились построить новый Иерусалим. Более того, их духовное призвание оказалось настолько живучим, что Тевтонский орден существует и по сей день.

IV

Реконкиста

1158–1493

Испанские и португальские ордена: Калатрава. – Сантьяго. – Алькантара. – Авис. – Орден Христа. – Монтеса

Теперь, в качестве примера, или хотя бы в укоризну тем нашим рыцарям, что сражаются за дьявола, а не за Бога, кратко изложим жизнь и добродетели этих кавалеров Христовых. Посмотрим, как они ведут себя дома и как в битве, как появляются на людях и каким образом рыцарь Божий отличается от рыцаря мирского.

Бернар Клервоский. Похвала новому рыцарству

Глава 8

Реконкиста

Реконкиста повторила историю Утремера наоборот: местные жители – христиане выгнали мусульман-захватчиков, – хотя она и продолжалась 800 лет. Испанские военно-духовные братства эволюционировали в ходе длительного процесса, а не возникли в ответ на потребности момента, как в Сирии; однако их звучные имена – Калатрава, Алькантара и Сантьяго – среди испанцев пользовались еще большей славой, чем ордена тамплиеров или госпитальеров. Они были инструментом, который усовершенствовали пять веков войны с исламом, а окончательную форму ему придал тамплиерский пример.

Мусульмане-захватчики, арабы, сирийцы и берберы, пересекли пролив Гибралтар в 711 году; за пять лет они завоевали весь полуостров, за исключением нескольких бесплодных гор на севере. В 753 году Омейяд Абд ар-Рахман прибыл в Испанию, чтобы создать объединенный кордовский эмират с северной границей от Эбро до Тахо, от Коимбры до Памплоны. К XI веку возникло пять христианских королевств: Галисия (с Португалией), Леон, Кастилия, Наварра и Арагон, и их народы жили в ужасе перед исламскими набегами. Каждый год они опустошали христианские земли, сжигали посевы, вырубали фруктовые деревья, разрушали постройки, угоняли скот, а людей продавали в рабство. Спасшиеся приходили в ужас от чудовищных зверств: головы жертв засаливали, чтобы сохранить в качестве трофеев и произвести впечатление на непокорных подданных халифа. Однако правители крошечных варварских королевств никогда не забывали, что именно они по праву являются владыками Испании. Реконкиста стала священной войной. В Галисии были обретены мощи святого Иакова, он спустился с небес как Сантьяго Матаморос (святой Иаков Мавробойца), чтобы возглавить верующих, и его святилище в Сантьяго-де-Компостеле стало величайшим паломническим центром Западной Европы, а его война – Крестовым походом задолго до того, как франки пошли на Иерусалим.

Слово «Кастилия» воскрешает в памяти гордых аристократов, но первые кастильцы были грубыми первопроходцами, которые заселили южные земли, строя для защиты замки, от которых и произошло название их государства. Часто это были беглые мятежники, чья жажда земли все время гнала их все дальше на юг. Естественно, мавры и кастильцы вступали в тесные контакты, и даже сегодня в испанском характере можно увидеть арабские черты: достоинство и любезность, священный долг гостеприимства, сказочную щедрость, нетерпимость, неспособность к компромиссу и свирепость, которая объясняется не столько жестокостью, сколько безразличием к телесным страданиям.

Аль-Андалус мог быть объединен только под властью деспота. В 1031 году халифат разбился на тайфы (малые эмираты), и за несколько лет военную инициативу перехватили христиане, которые в 1085 году взяли древнюю столицу вестготов Толедо. Эмиры разыграли последнюю карту и обратились с просьбой о помощи к берберским Альморавидам (аль-мураббитун – «те, кто собирается в крепости для ведения священной войны»). Эта секта фанатиков, объединившая варварские племена Сахары, не стала медлить и присоединила Аль-Андалус к своей империи. Там появились рибаты – укрепленные «монастыри», где мусульмане практиковали аскетизм и исполняли религиозные обязанности священной войны; их пограничные патрули – рабитос – вскоре уже внушали не меньший страх, чем набеги халифов. Христиане тем не менее сумели удержать границу реки Тахо. За два поколения Альморавиды не устояли перед испанским вином и поющими девушками, но «Ифрикия» опять пришла на помощь. Берберы Атласских гор образовали новую секту – Альмохадов (аль-муаххидун – «единобожники»), которые также видели свой религиозный долг в священной войне, и их халифы всегда шли в бой со свитой из факиров. В 1147 году Абд аль-Мумин вторгся в Аль-Андалус; в страну прибыло еще больше берберов, и города обзавелись новыми укреплениями. Объединенная Андалусия снова стала угрожать христианской Испании.

В десятилетие после 1130 года тамплиеры основали множество прецепторий. Госпитальеры начали свою деятельность еще раньше, однако они занимались только больницами и странноприимными домами, а также и распределением денег и вещей для своих сирийских братьев. Когда Альфонсо I Воитель умер в 1134 году, он оставил свое королевство Арагон тамплиерам, госпитальерам и ордену Святого Гроба Господня. Бедные Рыцари поселились в королевском дворце в Сангуэсе и получили много замков. Им, несомненно, помогал граф Барселоны Рамон Беренгер IV, собрат тамплиеров. В 1143 году Бедные Рыцари приобрели великую твердыню в Монсоне, а в 1146 году сделали своей штаб-квартирой Пуэнте-ла-Рейну. Однако в Кастилии они не обладали особым могуществом. Что касается Португалии, то уже в 1128 году у них был замок в Сори, а также они разместили аванпосты на незаселенных землях в окрестностях Помбала и Эги.

Госпитальеры тоже обосновались на полуострове. В 1148 году они приобрели порт Ампоста в устье реки Эбро, которая стала штаб-квартирой их арагонских братьев. Через четыре года они основали кастелянию Ампоста (которая затем переехала в Сарагосу), и титул «кастелян Ампосты» носили последующие приоры Арагона. Однако при всех своих мощных укреплениях Ампоста была лишь пунктом отправления в Святую землю, а не пограничной крепостью. В Кастилии, напротив, госпитальеры держали открытые пограничные замки, такие как Ольмос с 1144 года и Консуэгра в Ла-Манче с 1183-го. Область вокруг Консуэгры стал называться Кампо-де-Сан-Хуан. В Португалии они тоже держались у границ и в 1194 году построили крепость в Белвере на северном берегу Тежу. Тем не менее главным объектом заботы госпитальеров был Утремер, и они не имели возможности заниматься маврами. Задачи Реконкисты требовали какого-то местного решения.

Вооруженные братства уже давно существовали в христианской Испании. Сначала эти эрмандады представляли собой лишь небольшие отряды местных фермеров. Позднее, однако, подражая рибатам альмохадов, они приобрели квазирелигиозный характер, и их члены, возможно, приносили некоторые обеты, например временного безбрачия, и клятву защищать христиан. Эрмандады, безусловно, внесли свой вклад в развитие чисто испанских орденов.

Столица Кастилии Толедо была защищена горами, но между ними и Сьерра-Мореной, которая охраняла Кордову, лежали открытые равнины Месеты. Противник мог быстро проскакать по плоскогорью и без предупреждения атаковать Толедо. Было очень важно завладеть аванпостом по ту сторону Толедских гор. Крепость Калатрава (араб. калатравах, «военный замок») в 100 километрах южнее, на болотистых берегах верхней Гвадианы, была расположена идеально. Император Альфонсо VII захватил ее в 1147 году, в год, когда началось альмохадское на шествие, и вверил ее тамплиерам. Впоследствии набеги мусульман стали намного более грозными, и у братьев появились сомнения, смогут ли они удержать замок. В 1157 году слухи о том, что африканские полководцы планируют наступление, наконец заставили Бедных Рыцарей принять решение, и они сообщили Санчо III, что оставляют Калатраву.

Цистерцианский аббат Рамон Сьерра из наваррского монастыря Санта-Мария-де-Фитеро приехал в Толедо по делам в сопровождении монаха Диего Веласкеса, дворянина и друга Санчо. Аббат пришел к королю и предложил защитить Калатраву. Иной альтернативы не было; в 1158 году король Санчо отдал замок и прилегающие земли общине Фитеро и призвал ее защищать их от неверных – врагов креста Христова. Рамон тут же перевез всех своих монахов в Калатраву и стал проповедовать Крестовый поход. К нему присоединились многие наваррские солдаты, и Диего Веласкес организовал из мирян и братьев эффективную боевую единицу, подготовив для нее простой устав. Из рибата с монахами и эрмандады Калатрава превратилась в первую командорию военного ордена совершенно нового типа.

Когда Рамон умер в 1164 году, мавры еще не успели напасть на Калатраву. Монахи выбрали нового аббата, а рыцари и собратья-миряне – магистра, дона Гарсию. Монахи удалились в Сирвелос, Диего остался набирать белое духовенство для службы капелланами, а брат Гарсия поклялся соблюдать цистерцианский уклад и обратился к аббатству Сито с просьбой принять его братьев в орден белых монахов[53]. Сито ответило благосклонно и приняло монахов из Калатравы в полное церковное общение как своих истинных братьев, а не полумирян, и аббат Жильбер выразил удовольствие тем, что отныне они «солдаты не сего мира, а Господа». В том же году папа Александр III в своей булле придал им канонический статус религиозного ордена.

В основном структуризация ордена Калатравы была завершена за двадцать лет, хотя его устав окончательно оформился только в XV веке. В их главном доме жили монахи, которые молились об успехах в бою, а обычная командория содержала двенадцать братьев-рыцарей и капеллана. Избрание магистра напоминало избрание цистерцианского аббата, однако с некоторым оттенком боевого подразделения вестготов. Когда магистр умер, его заместитель, великий командор (комендадор майор), в течение десяти дней созвал всех рыцарей и капелланов в Калатраву для выборов преемника. Новый маэстре (магистр) получил, кроме своего высокого поста, печать, меч и знамя ордена, а его братья запели Te Deum. Потом, поклявшись в верности королю Кастилии, он воссел на магистерский трон и принял присягу братьев под звон колоколов, после чего состоялась торжественная благодарственная месса. Поскольку Калатрава была прикреплена к аббатству Моримон в Бургундии (материнский дом Фитеро), то, как в любой независимой приории белых монахов, аббат должен был утверждать назначение каждого магистра во время ежегодных инспекционных визитов. Штаб-квартира магистра находилась в одной из крупных командорий, третьим по старшинству офицером был кастелян Калатравы, называемый клаверо, ему помогали субклаверо и обреро, причем последний был кем-то вроде квартирмейстера и отвечал за управление домом. Затем шел старший священник ордена, великий приор, которому помогал сакриста, келарь. Великий приор неизменно был французским цистерцианцем из Моримона, как наследник Рамона, носил митру и посох, жил в Калатраве, где каждый день проводил собрания братьев-клириков. Их образ жизни почти не отличался от уклада белых монахов, и они молились по требнику цистерцианцев.

Члены ордена Калатравы носили белую (позже серую) тунику с капюшоном. У рыцарей она была короче, чем у священников, чтобы легче было ездить верхом. На действительной службе рыцари надевали длинные безрукавные мантии, как у тамплиеров, но без креста, и иногда подбитый мехом плащ. Доспехи были исключительно черные. В обители и рыцари, и клирики носили полное облачение цистерцианского монаха, включая гофрированную верхнюю тунику с широкими рукавами и капюшоном. В орден принимал приор, позднее магистр, «как если бы он был аббатом», через год послушничества; неофиты давали единственный обет послушания, который подразумевал обеты целомудрия и бедности. Всем братьям постоянно напоминали о семи обязанностях христианина (кормить, поить, обувать, одевать, посещать, утешать больных, бедных и немощных и хоронить мертвых). Мясо ели только трижды в неделю, проступки, такие как блуд, наказывали поркой. В часовне, трапезной, дормитории и кухне полагалось хранить молчание, при этом каждый рыцарь – кабальеро должен был читать псалтырь по десять раз каждый год. Иногда рыцари читали всю службу вместе с капелланами, а после 1221 года им было позволено сидеть вместе с монахами в любом монастыре, подчинявшемся аббатству Сито, и заходить в трапезные и дома капитулов, доступ куда был запрещен для собратьев-мирян. Во время военных кампаний они произносили предписанное количество «Отче наш» и «Аве Мария».

Генеральный капитул собирался в Калатраве на Рождество, Пасху и Пятидесятницу, когда все кабальеро были обязаны присутствовать и принимать таинства. Каждую командорию ежегодно инспектировали рыцарь и капеллан, чтобы убедиться в соблюдении устава и хорошем состоянии фортификаций. Такие командории с двенадцатью опытными братьями служили блокгаузами для своей местности, и перед лицом опасности все годные к службе мужчины присоединялись к командору. В 1179 году командории были основаны в Альканьисе, в Арагоне, чтобы биться с маврами Валенсии. Она стала одним из великих домов ордена, со множеством капелланов, и ее монашеская жизнь напоминала Калатраву.

Вскоре после того, как аббат Рамон начал свое великое предприятие, эрмандада в Касересе предложила свои услуги каноникам Святого Элигия в Леоне для защиты паломников, едущих в Компостелу. Около 1164 года рыцари Касереса получили Уклес, чтобы защищать кастильскую границу южнее Гвадианы, и в 1171 году папский легат кардинал Хасинто представил им устав, а в 1175 году Александр III признал их под именем ордена меченосцев Святого Иакова. К 1184 году, когда их первый магистр брат Педро Фернандес де Фуэнте Энкалато был убит во время осады Касереса, новый орден успел добиться быстрого прогресса. В Португалии он получил несколько замков от короля Саншу I, включая Палмелу, потом приобрел земли во Франции, Италии, Палестине, Каринтии, Венгрии и даже Англии. Альфонсо IX Мокробородый пожертвовал им десятую долю всех монет, которые чеканились в Леоне. Пять больших приорий были созданы в Леоне, Кастилии, Португалии, Арагоне и Гаскони. Приоры Уклеса и Сан-Маркоса (Леон) получили право носить митру и ранг аббатов.

В основе устава ордена Сантьяго лежал устав августинцев, однако он разработал поразительно своеобразную структуру. Клирики заботились о духовном благополучии рыцарей, которые давали обеты бедности, целомудрия и послушания, а сестры ухаживали за паломниками в отдельных странноприимных домах и больницах. В каждой командории было тринадцать братьев в память о Христе и его апостолах. Высший совет также назывался Тринадцать, Тресес, в него входили давшие обет безбрачия командоры, которые избирали магистра; в капитуле они надевали черные одеяния по своему канону. Что отличало Сантьяго от других орденов, так это женатые рыцари, которые могли быть не только полубратьями или кандидатами, а полными членами, которые отказывались от своей patria potestas, и их имущество и семьи формально становились частью ордена. Некоторое время в течение года они жили в командорих, а в посты спали отдельно от жен, но иначе вели нормальную семейную жизнь[54]. Рыцари носили белое одеяние с красным крестом на плече, нижняя перекладина которого напоминала лезвие меча. Этот своеобразный крест – эспада, меч, – получил прозвище «лагретто», то есть «ящерица». Свирепым девизом сантьягистов было «Да обагрится меч кровью арабов», а также они приняли старый боевой клич «Святой Иаков с нами – рази, Испания!».

Рыцарь ордена Калатравы, первые годы

Еще до 1170 года небольшая эрмандада действовала на леонской границе «в пасти сарацин». Это братство рыцарей крепости Сан-Хулиан-де-Пераль (Перейро) однажды превратится в орден Алькантары. Историки братства впоследствии сочинили легенду, будто он был основан раньше ордена Калатравы; некий Суэро Фернандес Баррьентос в 1156 году явился из Саламанки в Сан-Хулиан (примерно в 40 километрах от Сьюдад-Родриго), где отшельник указал ему место для крепости, так как Суэро хотел спасти душу, сражаясь с маврами, но вскоре после этого он пал в бою. Совершенно определенно, что братство уже существовало на десять лет позже. В 1176 году его глава фрей Гомес Фернандес получил земли от Фердинанда II, короля Леона, а папа Александр признал их официальным орденом с правом избирать приора. Фрей Гомес получил титул маэстре в 1183 году от Луция III. К 1187 году сан-хулианисты перешли под начало к ордену Калатравы и разработали аналогичный устав, за исключением того, что их приор был выборным лицом и не принадлежал к цистерцианцам. Братья делились на кабальерос и клеригос – рыцарей и клириков – и носили простое белое одеяние.

Португальские «братья Святой Марии» утверждали, что их общину основал брат первого короля Португалии дон Педро Энрикес. Есть сведения, что эрмандада под этим названием охраняла открытые равнины провинции Алентежу в 1162 году. Через четыре года братья получили дом в Эворе, в 160 километрах от Лиссабона, и приняли бенедиктинский устав, который соответствующим образом изменил цистерцианский аббат Жуан Сирита. Но хотя братья приняли звание рыцарей Святого Бенедикта, они черпали вдохновение от Сито, и с инспекционными визитами к ним приезжал аббат Жуан. Позднее они тоже перешли под управление ордена Калатравы и скопировали его устав. Однако Эвора была так слаба, что король Афонсу вернул ее тамплиерам, которым в 1169 году пообещал треть любой территории, которую они завоюют. Таким образом они получили свою знаменитую крепость в Томаре[55].

Военные ордена объединились, чтобы охранять пути, по которым в любой момент в страну могли вторгнуться мавры. «Так Афонсу VIII старался защитить южные подступы к Толедо, поставив братьев Сантьяго в Море и Пьедра-Негре, а калатравцев – в Калатраве, Аларкосе, Малагоне и Асеке», – пишет Дерек Ломакс в «Испанской реконкисте». Чтобы удержать восточные подступы, он отдал Сориту и Альмогеру Калатраве, а Уклес, Ореху и Фуэнтидуэнью – ордену Сантьяго. На дороге Севилья – Саламанка братья Сантьяго получили Касерес, Монфрагуэ и потом Гранадилью, а южнее Лиссабона Палмелу и весь полуостров между Тежу и Саду.

Братья постоянно совершали рейды на вражескую территорию, иногда вместе с королем, но обычно сами по себе. Второй магистр ордена Калатравы фрей Фернандо Эскаса оказался особо хорош в охране границ. Однажды после рейда на Мурадель и штурма замка Ферраль мавры догнали его и осаждали в главной цитадели в течение десяти дней. Однако братья из Калатравы примчались к нему на выручку, и он вернулся с триумфом, большим числом пленных и стадом скота. Пограничная война в основном состояла из набегов и стычек, часто сводившихся к простому конокрадству и скотокрадству. Его преемник фрей Мартин Перес де Сионес из Арагона осуществил немало яростных походов. Свое самое знаменитое деяние он совершил после того, как мавры захватили крепость Альмодовар и убили 70 рыцарей. Он преследовал их, взял в плен 200 человек и тут же перерезал им горло. Орден Сантьяго пережил временные невзгоды, так как потерял Уклес, взятый маврами в 1176 году, но вернул его еще до истечения года, после чего маэстре совершил благодарственное паломничество в Святую землю[56]. Не сидел без дела и орден Сан-Хулиан, несмотря на скудные ресурсы. Фрей Гомес оказал ценную помощь Фердиданду II Леонскому, а следующий магистр Бенито Суарес захватил Алмейду. Потом под предводительством архиепископа Толедского сан-хулианисты совершили особенно опустошительный рейд в местность между Хаэном и Кордовой.

В 1194 году король Кастилии Альфонсо VIII призвал халифа Якуба ибн-Юсуфа приехать в Испанию и сразиться. Этот Альмохад, прекрасный воин, на следующий год выступил из Марракеша с огромной армией в сопровождении целого сонма работорговцев и, перейдя через пролив в Аль-Андалус, пошел на север. Альфонсо поспешил к нему навстречу, но короли Леона и Наварры к нему не присоединились, поскольку, как предполагают, были оскорблены его хвастливыми словами, что кастильские рыцари и сами справятся с задачей. Однако магистры Калатравы и Сантьяго Нуньо Перес де Киньонес и Санчо Фернандес де Лемос, принесшие клятву братства, отправились вместе с ним. Они двигались навстречу халифу, который превосходил их числом.

У испанцев было то же оружие и доспехи, которыми пользовались по всей Европе: меч и копье, стальной шлем, кольчужная туника и щит. В основе тактики был один решительный бросок. Однако они часто надевали более легкие доспехи и садились на маленьких арабских лошадей. У вспомогательной конницы практически не было иного оружия, кроме копий, дротиков и ножей. Пехота состояла из копейщиков, пращников и лучников, также вооруженных мечами или топорами. У богатых воинов оружие нередко было украшенное драгоценными камнями и вороненое в сарацинском духе, особенно превосходные толедские мечи, также рыцари носили андалусские мантии, а некоторые предпочитали биться мавританскими скимитарами.

Всадники Альмохадов, берберские и андалусские, носили кольчужные рубахи и остроконечные шлемы в виде луковицы и нападали, высоко держа копье или бросая дротики. У них были легкие скимитары, щиты в форме сердца, часто позолоченные или посеребренные доспехи, и еще они пользовались арканами или крючьями, чтобы сдергивать противника с седла. В пехоте обычно шли негры с огромными кожаными щитами и копьями с широким лезвием, ее поддерживали лучники и пращники, которые умели насмерть бить врага глиняными снарядами с поразительно дальней дистанции. Маврские всадники нередко сокрушали испанскую кавалерию за счет исключительно численного превосходства, не давая противнику выбрать подходящую площадку или построиться в боевом порядке. Если христианам удавалось начать атаку, ее сила зачастую поглощалась плотной массой пеших солдат, иногда связанных вместе.

18 июля 1195 года армия Альфонсо встретила берберское войско у мавританского замка Аларкос недалеко от города Сьюдад-Реаль. Якуб искусно воспользовался своим численным преимуществом и под пронзительные боевые кличи и грохот барабанов смел кастильцев; 25 тысяч были убиты или взяты в плен, среди них фрей Санчо и многие братья. Король и магистр ордена Калатравы сумели спастись в командории Гуадальорсе, до которой их отчаянно преследовала берберская конница и которую они едва смогли удержать. Другая группа, в том числе несколько братьев, пыталась выстоять на перевале рядом с Ла-Сарсуэлой, но все они до единого были перебиты. Якуб неуклонно двигался на север; за два года он захватил Гвадалахару, Мадрид, Уклес и Калатраву, предав капелланов мечу и превратив здания капитулов в мечети. Однако он не сумел взять Толедо, и его триумф оказался для христиан лишь временной задержкой.

Глава 9

Великое наступление

Аларкос, наверное, казался христианам непоправимым несчастьем, потому что к 1197 году два ордена утратили свои столицы, а большинство рыцарей погибли или были проданы в рабство. Когда братья Калатравы учредили новую штаб-квартиру в Сальватьерре, которая находилась недалеко, но глубоко на мусульманской территории, и назвали себя орденом Сальватьерры, едва не поддались арагонскому сговору. Хотя фрей Нуньо из Леона сумел уцелеть, братья Альканьиса пытались отделиться и выбрали магистром своего командора Гарсию Лопеса де Мовенти; Иннокентий III заставил их положить конец этому расколу, но среди арагонцев все еще кипело недовольство, и в 1207 году маэстре Руй Диас де Ангуас был вынужден признать командора Альканьиса особым представителем своего ордена при короле Арагона. Братство было достаточно сильно, чтобы перенести и разгром, и внутренний раскол. В лице ордена ислам столкнулся с эффективнейшей боевой машиной, которая умела отходить на заранее подготовленные позиции.

Короли учились полагаться на испанских братьев и даже на международные ордена, хотя они, пожалуй, редко могли выставить на поле битвы больше 20 братьев. Король утверждал местных магистров тамплиеров и приоров госпитальеров и часто присваивал доходы, предназначавшиеся для Ультрамара (Утремера)[57]. Помимо приории Кастилии, территориальные границы ордена Сан-Хуана никогда не соответствовали границам королевств: португальская приория включала Галисию, наваррская – северный Арагон, а Валенсия стала отдельным подразделением под руководством кастеляна Ампосты. Хотя бейлифа иногда называли «Великим командором Испании», все его полномочия были чисто теоретическими. Ради популяризации говорилось, что охранять караваны от мавров – это все равно что служить в Святой земле.

Когда Альмохады вторглись в Южную Португалию в 1190 году и против них устояли только тамплиеры Эворы и Гуалдина Паиша в Томаре, король Саншу I извлек из этого ценный урок и впоследствии построил множество командорий на дальнем берегу Тежу для братьев Святого Бенедикта. В 1211 году Афонсу II отдал город Авис Фернану Родригишу Монтейро, четвертому магистру в Эворе, и его братьев стали называть Ависским орденом.

Тем временем пограничная война продолжалась с неослабевающим пылом. Известие о том, что Сальватьерра оставлена, предупредило папу в 1211 году о приближении массированного наступления Альмохадов, и он объявил Крестовый поход, а архиепископ Толедо Родриго Хименес де Рада призывал к священной войне. На следующее лето собралась огромная армия с контингентами всех иберийских королевств, кроме Леона, множество всадников были из рыцарских орденов. Кроме того, прибыло немало французских и итальянских крестоносцев, а архиепископ Нарбонны привел с собой 150 рыцарей. Все, включая рыцарей Арагона и Наварры, встали под командование того же Альфонсо, который потерпел поражение при Аларкосе. Армия выступила из Толедо в июне 1212 года, архиепископ Родриго ехал во главе ее с большим серебряным крестом из своего собора. 1 июля христиане отбили Калатраву и снова отдали ее братьям. Потом наступила временная нехватка провизии, что возмутило иноземных крестоносцев, и они повернули назад. Ослабленная и павшая духом, христианская армия продолжала наступление.

Войско мавров из Африки и Аль-Андалуса, как говорили, насчитывало 460 тысяч человек, и, хотя такое количество представляется невероятным, все же нет сомнений, что оно было громадным. Молодой Мухаммад ибн Якуб ан-Насир, четвертый халиф, которому испанцы дали мелодичное прозвище Мирамамолин, выбрал позицию у Хисн-аль-Укабы, после чего ее стали называть Лас-Навас-де-Толоса. Туда можно было подойти только по узкому горному перевалу, где халиф рассчитывал взять насрани[58] врасплох. Однако ночью 15 июля христиане форсировали перевал и вышли на открытую площадку, подходящую для действий тяжелой кавалерии. На следующее утро они развернули боевой порядок. Центром командовал король Альфонсо, правым флангом – Санчо VIII Наваррский, левым, где находились и контингенты всех орденов, – Педро II Арагонский. Госпитальеров вел приор Кастилии фрей Гутьерре де Армильдес, тамплиеров – магистр Кастилии фрей Гомес Руис, а калатравцев – фрей Руй Диас. Магистр ордена Сантьяго фрей Педро Ариас ехал в центре как знаменосец. Битва началась неудачно. Мавры отбрасывали атаки христиан и сосредоточились в центре и на левом фланге, воодушевляемые своим халифом, который командовал действиями из красного бархатного шатра. Он сидел там в черном плаще своего предка, с мечом в одной руке и Кораном в другой, в окружении факиров и телохранителей из великанов-негров, связанных железными цепями. Когда фрей Педро погиб, Альфонсо дрогнул. Арагонские тамплиеры были убиты все до единого, а их кастильские братья понесли страшные потери; орден Калатравы потерял каждого десятого, а фрей Руй остался без руки. Однако христианам удалось остановить наступление Альмохадов, после чего король Санчо нанес африканцам последний решительный удар, когда прорвался к шатру халифа и перебил его охрану.

Аль-Андалус был обречен, ибо победа открыла христианам долину Гвадалквивира и кордовский тыл. Военные ордена стали ударной группировкой неминуемого наступления, а мастера выполняли роль стратегических советников. Их разведывательно-шпионская служба позволяла им превосходно ориентироваться на местности и среди вражеских укреплений. Короли применяли братьев не только в качестве ударных войск, но и для консолидации наступления, одарив братьев обширными территориями. Раньше было трудно привлечь переселенцев на юг; набеги мавров на приграничные деревни всегда оканчивались кровавой резней. Отчаявшимся крестьянам, которые пытались спастись от нападения, запершись в деревенской церкви, рыцари, наверное, казались Божьей десницей. Патрули орденов защищали переселенцев, а капелланы обращали в христианство мудехаров.

Командории, как правило, представляли собой не изолированные крепости, а города-приории, непосредственно командория обычно располагалась в прямоугольном испанском донжоне, или торре дель оменахе, со своеобразными зубчатыми угловыми башнями, с которых можно было обстреливать нападающих из луков и обливать кипящим маслом. Часто за стенами находилась сторожевая башня – торре альберрано, соединенная с командорией только дощатым мостом, как в Сорите-де-лос-Канес (Калатрава). Часовни неизменно отличались большим великолепием, как, например, Калатрава-ла-Нуэва с ее окном-розеткой. Здание из камня или желтого кирпича напоминали о мавританском влиянии, хотя командорский замок Македа (Калатрава), что на северо-западе от Толедо, на дороге из Мадрида в Эстремадуру, построен во французском стиле – квадратный замок с массивными круглыми башнями. Подобный же замок Калатрава-ла-Вьеха с прямоугольными бастионами находился в городе в окружении обычных зданий и маленькой крепости; стиль был простой, типично цистерцианский, хотя позднее были добавлены мудехарские аркады с арками в виде подковы, а часовня превратилась в мечеть. В Ависе город рос бок о бок с замком и приорией, расположенными отдельно, как своего рода полуостров. У иберийских орденов так и не появилось своей, отличной от других архитектуры, хотя у них было несколько командорий в виде монастырей-крепостей, например Альфама в Валенсии и Осуна (Калатрава) у Севильи, но обычно замки и монастырские здания стояли отдельно, как в Альканьисе, на участке, окруженном куртиной.

В 1217 году король Леона Альфонсо отдал Алькантару, охранявшую большой римский мост («аль-кантара» значит «мост») через реку Тахо у португальской границы, брату Мартину Фернандесу де Кинтане, новому магистру ордена Калатравы; но на следующий год фрей Мартин заключил пакт с магистром сан-хулианистов Нуньо Фернандесом, уступив ему город и все владения Калатравы в Леоне. Орден Сан-Хулиан, который иногда называют орденом Трухильо, был переименован в орден Алькантары. Его вторым домом была Магаселла, тоже приория-командория. В 1218 году Калатрава передала все португальские владения в Авис, решив объединить свою основную территорию, которая в конечном итоге простиралась от Толедо до Сьерра-Невады, включая Ла-Манчу и верховья Гвадианы и Гвадалквивира. В 1216 году материнский дом ордена переехал в Калатрава-ла-Нуэву в Сьерра-де-Аталайо, так как Калатрава-ла-Вьеха потеряла свое стратегическое значение. Здесь однорукий маэстре Руй Диас, который снял с себя свои обязанности на поле Лас-Навас-де-Толосы, в святости доживал последние дни.

Братья не только возделывали свои владения при помощи рабов-мудехаров, но и использовали пустынную Месету в истинно цистерцианском духе: разводили коров, лошадей, коз, свиней и особенно овец, летом выгоняя полудиких животных на высокие сьерры. Командории направляли братьев-служителей для работ, и они стали прекрасными пастухами, а получаемые ими шерсть, мясо и шкуры продавались по неплохой цене. Бизнес стал еще выгоднее, когда около 1300 года из Марокко были завезены овцы-мериносы. Испанские землевладельцы стали копировать асьенды рыцарей и даже перенесли их в Новый Свет, и, таким образом, монахи пограничных областей, можно сказать, были первыми ковбоями.

В 1217 году король Кастилии Фернандо III стал испанским Людовиком Святым. Санто Фернандо напоминал французского короля своим суровым догматизмом и ненавистью к неверным. Францисканец-терциарий, который носил власяницу, постился и проводил долгие часы в молитве, утверждал, что проклятие одной бедной христианки для него страшнее гнева всего войска мавров. Однако этот кастилец был вдобавок безжалостным политиком и блестящим полководцем. Он понял, что Реконкиста – война не менее священная, чем Крестовый поход в Сирии, и, когда Людовик попросил его отправиться в Утремер, Фернандо ответил: «У меня на родине хватает мавров». В ночь перед каждой битвой он молился, и его характер был типичен для тех, кто вступал в военно-монашеские ордена[59]. Как замечает Дерек Ломакс, кампании Фердинанда были подлинными Крестовыми походами даже в самом строгом значении этого слова.

1217 год также стал годом, когда ордена объединили усилия ради общей цели. Госпитальеры, тамплиеры, братья Сантьяго и Калатравы осадили мусульманский город Алкасер-ду-Сал в Южной Португалии, подкопали его стены и подвели осадные башни; корабли осадили его с реки Саду. Мавры из Севильи, Хаэна и Бадахоса пытались освободить город, но были отбиты. Алкасер-ду-Сал сдался, и его заняли рыцари ордена Сантьяго, которые использовали его в качестве опорной базы для завоевания окрестных земель.

В 1221 году рыцари ордена Сантьяго согласились с тем, что в военных действиях на дальней стороне перевала Деспеньяперрос они будут сражаться под началом великого командора Калатравы. Оба ордена обещали помогать друг другу, если на них нападут мусульмане, какие бы договора ни заключал христианский король, и поклялись действовать заодно и в войне, и в мире.

Теперь, когда африканское правление в Андалусии рухнуло, снова появились тайфы. Король обещал братьям новые земли. Они непрестанно совершали набеги, так как научились им у мавров. Настала очередь мусульман горевать о жестоко убитых женщинах и детях. В 1225 году соперники-претенденты вели кровавую войну за трон Альмохадов, и кастильская армия, чьей истинной целью была Кордова, атаковала Хаэн, а братья ордена Калатравы захватили Андухар. Тогда Фернандо вмешался в борьбу за престол Альмохадов: он послал армию в Марокко, которая захватила Марракеш для его союзника Мамуна. Мощь короля удвоилась, когда в 1230 году он унаследовал леонский трон. Каждый год он завоевывал все новые земли. В 1231 году он взял Трухильо с помощью магистра Алькантары, и магистр Сантьяго Педро Гонсалес погиб в 1232 году во время осады Алькараса, город перешел к его преемнику.

На следующий год в Херес-де-ла-Фронтера король столкнулся с талантливым противником в лице ибн Худа, эмира Мурсии: в бою погибло лишь десятеро христиан, но мавры полегли тысячами. В 1234 году Фернандо выгнал неверных из Убеды, где отличились братья орденов Калатравы и Сантьяго. В тот раз король призвал магистра Алькантары, и он привел 600 всадников и 200 пеших воинов; его орден неуклонно приобретал все более грозную силу. Тем временем кастильцы расширяли свой плацдарм у Кордовы.

Реконкиста Арагона происходила совершенно отдельно от военных действий в Кастилии. Арагон пренебрегал вой ной с маврами, пока Крестовый поход альбигойцев не положил конец его стремлениям на север от Пиренеев. Тогда Хайме Завоеватель штурмовал пиратское гнездо на Майорке. Минорка сдалась четыре года спустя, а Ивису захватил архиепископ Таррагонский в 1235 году. Хотя короли щедро одаривали тамплиеров и госпитальеров, особенно на съезде последних в Сихене, их попытки основать братство в Арагоне оказались совершенно безуспешны[60]. Малоизвестный орден Святого Георгия Альфамского был основан около 1200 года по августинскому уставу и выбрал белое одеяние, однако мало чего добился. В 1233 году провансальский дворянин Пер Ноласко создал братство мерседариев, чтобы выкупать неимущих христиан из рабства; поскольку христиан полагалось спасать любыми способами, включая военные, новый орден приобрел боевую иерархию. Его братья носили белое одеяние, как и все иберийские военно-религиозные ордена, и маленький щит с гербом Арагона на шее. Братья-клирики взяли власть в свои руки к 1317 году, когда орден уже не был военным, хотя и продолжал назначать почетных рыцарей. На практике мерседарии, вероятно, были не более чем временными, вспомогательными отрядами.

После разгрома ибн Худа, эмира Мурсии, в Хересе в 1231 году братья начали всерьез осваивать Юго-Западную Испанию. Магистр Калатравы, фрей Гонсало Яньес, взял Трухильо в 1233 году, а великий командор Леона из ордена Сантьяго, фрей Родриго Яньес захватил Медельин в 1234 году. Каждый год все новые мусульманские города переходили в руки братьев.

В 1236 году христианские войска, совершавшие набег на пограничные области Кордовы, обнаружили, что она практически не защищена. Они сообщили об этом королю. Тот быстро прибыл с подкреплениями, в том числе и с отрядом рыцарей Калатравы. Ибн Худ пытался спасти древнюю столицу Абд ар-Рахмана и аль-Мансура, но не посмел выйти против кастильской армии и в отчаянии уехал. Фернандо приказал, чтобы все, кто откажется принять истинную веру, убирались из Кордовы, и затем вошел в опустевший город. Он превратил мечеть в собор и посвятил его Деве Марии.

Тем временем арагонцы тоже добивались значительных успехов. Король Хайме вторгся в валенсийские горы в 1233 году, достиг Сьерры-де-Эспадан и вскоре уже стоял перед столицей. Из братств с ним были только 20 тамплиеров. После долгой осады мавританская Валенсия, город Сида Кампеадора, сдалась в сентябре 1238 года, и «король Заян» признал Хайме правителем северной части тайфы; однако в 1253 году Хайме контролировал уже всю страну. Реконкиста восточного побережья была завершена.

Эти поразительные успехи имели тактическое объяснение. Падение Альмохадов лишило мавров численного превосходства, поэтому тактика окружения стала невозможной. Теперь христиане использовали свою легкую кавалерию, чтобы удерживать мавров, и выбирали подходящую площадку так, что каждый бросок был максимально эффективным. Почти неизменно это позволяло сломать боевой порядок мавров, опрокидывая их маленьких арабских лошадей и втаптывая в землю пехоту[61].

В 1243 году состоялся решительный удар по Мурсии, и вали столицы, потеряв всякую надежду, сдался. Фернандо продолжил наступать и захватил Хаэн и Кармону, а потом осадил Севилью в 1247 году. Бывшая столица Альмохадов, окруженная холмами в оливковых рощах, со своей прелестной мечетью, розовой Хиральдой, библиотеками, увеселительными садами и роскошными банями, защищаемая Гвадалквивиром, с позолоченными крышами маяков по обе стороны, напоминала о великолепии Кордовы при халифах. Ее правители не стали объединяться с другими тайфами и оказались в изоляции. Тогда они осмотрительно вверили защиту своего прекрасного города храброму вали Ньеблы Абу-Джафару. Адмирал Рамон Бонифас, кастильский «эмир моря», уничтожил флот мавров в Гвадалквивире, лишив их остатков надежды на помощь из Африки. Андалусская армия собралась в холмах вокруг деревень, «которые мерцали подобно белым звездам в оливковом небе», но была наголову разбита войсками Фернандо и Мухаммада аль-Ахмара, правителя Гранады; Абу-Джафар, наверное, наблюдал за разгромом с высокой башни-минарета. Ударные отряды, в которых было много братьев Сантьяго и Калатравы, обрушивались на севильцев днем и ночью. Когда-то людные верфи города, разделенные рекой, соединили мостом из лодок, но, когда поднялась буря, христиане разметали его, врезавшись на тяжело груженных кораблях в легкие суденышки. Потом они ворвались в Тирану, на северную окраину, жители которой бились насмерть. Наконец, после шестнадцатимесячной осады, Севилья сдалась. Многие тамошние горожане, сломленные горем, перебрались в Гранаду или Африку.

Первыми в город вошли 270 братьев Сантьяго, чей магистр установил высоко на городских стенах красный камчатый штандарт святого Иакова. Затем въехал Фернандо, посвятил мечеть Богоматери и отпраздновал Рождество. Именно там самый знатный испанец Средних веков хотел быть похороненным во францисканском облачении. Он умер в 1252 году.

Во множестве командорий и приорий молились о спасении его души, в том числе и в женском монастыре. Относившиеся к ордену Калатравы соблюдали цистерцианский устав. Однако некоторые сестры Сантьяго были замужними женщинами: они носили не белый плащ, а черное облачение, как капелланы ордена, которые считались обычными канониками. Настоятельниц называли комендадорами.

Преемник Фернандо Альфонсо X мечтал быть «Соломоном» после своего отца «Давида». Прозванный Эль Сабио, скорее начитанный, чем мудрый, он был покровителем юристов и астрономов, но не политиком, и царствовал с большой помпой, но поразительно неудачно. Тем не менее в первые годы его правления были уничтожены последние остатки Западного Аль-Андалуса. К 1251 году ордена (особенно португальский Сантьяго под началом Гонсало Переша, великого командора Палмелы) наконец завоевали и покорили Восточный Алгарве, а в 1262 году Кастилия захватила крупный город Ньеблу, затем порт Кадис и через год Картахену.

Встали настоятельные проблемы с административным управлением и заселением занятых областей. Единственным выходом было пожаловать большие поместья дворянам и орденам. Уже в 1158 году аббат Рамон привез туда крестьян из Фитеро. Магистры и богачи привлекали переселенцев хартиями вольностей, по которым горожане и крестьяне получали больше свободы, чем где бы то ни было. Вскоре юг снова расцвел, хотя корона получала от него немного прибыли. Единственной обязанностью крупных сеньоров было предоставлять войска, и они правили своими обширными латифундиями, словно независимые князья. Наибольшую выгоду получили военно-духовные братства[62]. В конце концов владения Калатравы достигли Сьерра-Невады, а Алькантара стала владеть половиной Эстремадуры. Ордену Сантьяго принадлежало столько земли, сколько обоим другим орденам, вместе взятым.

Этими имениями управляли экономы из евреев, принося немалую прибыль. В 1272 году фрей Гонсало Руис Хирон, магистр Сантьяго, вложил свои доходы от ренты в Мурсии, Толедо и Ла-Манче в еврейские банкирские дома донов Боно, Хакобо и Самуэля. Однако братья и сами не жалели времени на управление собственным имуществом.

Мудехаров, должно быть, воодушевила победа мамлюков в Сирии при Айн-Джалуте в 1260 году. Хваткие переселенцы довели мурсийских землевладельцев-мусульман до крайности, и в 1264 году они внезапно взбунтовались и перерезали христиан. Сотни городов и деревень вышли из-под власти Кастилии, и Альфонсо понадобилось два года, чтобы даже с помощью Арагона подавить эту отчаянную смуту.

Теперь Аль-Андалус ограничивался Гранадой. Основателем этого последнего эмирата был вождь Мухаммад ибн Юсуф ибн Ахмед ибн Наср по прозвищу аль-Ахмар, который понял, что с потерей Сьерры-Морены и Гвадалквивира испанский ислам должен найти новые границы. Горный регион Гранады, где он укрепился в 1238 году, был идеален, протянувшись от моря до Серрании-де-Ронды и Сьерры-де-Эльвиры. Хребет Сьерра-Невада охранял его, а из портов открывался путь в Африку.

Аль-Ахмар смирился с Реконкистой. Когда Фердинанд осаждал Хаэн в 1246 году, султан внезапно приехал к нему в лагерь, чтобы принести ему вассальную присягу, и затем оказал христианам решительную помощь в Севилье. Его самым достопримечательным нововведением были европейские доспехи. Гранадские войска надели испанские кольчуги, пересели на более крупных лошадей и стали нападать плотным строем. При поддержке хинетов – традиционной легкой кавалерии – эта новая армия оказалась чрезвычайно эффективной. Гранада превратилась в Аль-Андалус в миниатюре. Беженцы стекались в нее со всего полуострова; многие гранадские батраки, по всей видимости, происходили от знатных мавров. Великолепие ее столицы всем известно, особенно Альгамбра с ее Львиным двором и Миртовым двором, однако портовые города Малага и Альмерия были еще богаче. Крестьяне культивировали каждый сантиметр плодородной земли, знаменитой своей пшеницей и фруктами. Торговцы экспортировали шелка, драгоценности и рабов и возвращались с африканскими и азиатскими пряностями. Кроме того, кипучая интеллектуальная жизнь города дала многих поэтов и историков.

Когда аль-Ахмар умер в 1273 году, в Фесе возникла новая династия – Мариниды, чье имя происходит от названия берберского племени банумарин. Ее главой был одаренный философ и воин Якуб. Мухаммад II, правитель Гранады, предложил ему город Тарифа на северо-западе от Гибралтара. В 1275 году Якуб прибыл туда со своим войском из фанатичных берберов. Марокканская орда подошла к Хересу, как бывало раньше, убивая и сжигая. Потом Якуб отступил, но в 1279 году совершил еще один набег. Христианской Испанией овладел страх перед новым нашествием.

Реконкиста понемногу шла вперед в правление Санчо IV (1284–1294) и Фердинанда IV (1294–1312). Первый взял Тарифу, а второй – Гибралтар, атаковав со стороны моря. Скала была слишком открыта для игры стихий и не привлекала поселенцев, поэтому Фердинанд жаловал ей фуэро (свод законов), по которому там предоставлялось убежище всем преступникам, грабителям, убийцам и даже женщинам, сбежавшим от мужей. Потом наступила очередь ислама. В 1319 году два кастильских регента погибли в «трагедии Веги», и жители приграничных городов пришли в такой ужас, что образовали союз с целью любой ценой заключить мир с Гранадой. Через пять лет берберы взяли Басу и Мартос, а в 1333-м вернули Гибралтар.

Все это время военно-монашеские ордена продолжали совершать набеги на фоне выжженных равнин, однообразие которых нарушалось только скалами, оливковыми рощами и овцами среди выгоревшего, пыльного кустарника, на холодных сьеррах с глубокими ущельями и высокими перевалами или на трудолюбиво возделанных гранадских лугах. Узкие улицы городов с белеными домами из глинобитных кирпичей напоминали марокканские рынки. Несмотря на опасности военного призвания, оно было привлекательным жизненным поприщем; командоры были богатыми землевладельцами. Раньше единственным требованием для претендента было стремление к духовному совершенству, но к концу XIII века в орденах появились оговорки о том, что кандидат должен доказать благородное происхождение по всем четырем дедам[63].

Иберийские ордена гордились своей историей. Кабальеро ордена Сантьяго, фрей Пере Лопес де Баэса (около 1329), командор Моэрнандо, написал краткую хронику возникновения своего братства. Ее наверняка читали в трапезных.

К тому времени местре превратились в принцев с богатыми командориями; они не только командовали войсками ордена, но и могли набирать наемников. Половина доходов ордена Калатравы отходила магистру, который как-то раз выставил на поле боя 1200 копейщиков. Магистерский дворец был построен недалеко в Альмагро в провинции Сьюдад-Реаль, в центре огромных владений ордена; он стал административной столицей, и, хотя его готическое великолепие не дошло до нас, видимо, это был самый близкий аналог Мариенбурга в Испании. У братьев Алькантары двор располагался во дворце рядом с замком. Теперь магистры проводили слишком много времени с королем, и капитул ордена Калатравы был вынужден специально оговорить, что их магистр должен посещать Калатраву не меньше трех раз в год. Вместо великого приора магистры Калатравы стали сами принимать в орден братьев-рыцарей, и это новшество затем ввели у себя Ависский орден и Алькантара. Магистров окружало множество соблазнов, ведь теперь им было легко противодействовать власти. Разгильдяйский вид новобранцев-феодалов ставил дисциплину в ордене под еще большую угрозу. Кроме того, он неизбежно стал вовлекаться в политику.

В 1287 году португальский магистр Алькантары послал своих братьев оказать помощь королю Португалии Динишу, чей брат дон Афонсу поднял мятеж. К тому времени португальский орден Сантьяго под давлением Диниша отделился от испанского и стал выбирать собственного местре в штаб-квартире в Палмеле, хотя Кастилия признает его отделение лишь через много лет[64]. Брат Мартин Руис из Калатравы приезжал в Ависский орден с инспекционными визитами уже 1238 году, хотя на практике он тогда уже был независимым. Отсутствие сильной власти и участие в чисто мирских кампаниях ослабило духовные ордена[65]. В 1292 году фрей Руй Перес Понсе, магистр Калатравы, потребовал платы от Санчо IV, когда его попросили отправить гарнизон в Тарифу.

Сильнее всего беспокойство, пожалуй, овладело орденом Алькантары. В 1318 году несколько братьев – рыцарей и клириков – пожаловались магистру Калатравы Гарсии Лопесу де Падилье, что их магистр Руй Васкес плохо с ними обращается. Калатрава официально имела право инспектировать Алькантару, поэтому фрей Гарсия прибыл туда с двумя цистерцианскими аббатами, после чего Руй, его великий командор и клаверо забаррикадировались в здании обители и протестовали, заявляя, что орден Калатравы утратил эту привилегию. Однако капитул, на который собралось всего 22 рыцаря, объявил фрея Руя низложенным и штурмовал командорию; вместо него магистром выбрали Суэро Переса де Мальдонадо. Руй Васкес бежал в Моримон и подал апелляцию, но аббат признал законность низложения и запретил фрею Рую покидать Францию. Этот прискорбный инцидент свидетельствует о наступившем духовном упадке, хотя магистр Алькантары по-прежнему оставался влиятельной фигурой в стране, и в 1319 году фрей Суэро посетил свадьбу сестры Фердинанда с королем Арагона и в том же году заключил братский союз с магистрами Калатравы и Сантьяго.

Роспуск тамплиеров подарил полуострову два новых братства. Король Диниш не желал, чтобы орден Святого Иоанна приобрел слишком большую силу в Португалии, а так как папа не соглашался на то, чтобы имущество Бедных Рыцарей отошло короне, король создал орден рыцарей Христа, просто убрав из названия ордена тамплиеров слово «храм». В 1318 году новое братство обосновалось во всех бывших прецепториях храмовников. Маловероятно, что туда принимали кого-либо из Бедных Рыцарей. Первым магистром стал ависский рыцарь Жиль Мартинш, и к 1321 году в ордене было 69 рыцарей, 9 капелланов и 6 сержантов, а устав был составлен по образцу уставов Ависа и Калатравы. В подчинении у магистра находились главный приор, который созывал братьев в Каштру-Марин на выборы магистра, великий командор, клаверо и алферес, то есть знаменосец.

Арагонский орден Монтесы создавался на руинах ордена Храма, и его магистром стал фрей Гильем д’Эриль. В орден вступили некоторые рыцари-мерседарии, так как их собственное братство уже стало невоенным. Как и у рыцарей Христа, у ордена Монтесы была штаб-квартира с рыцарями и капелланами, приором и клаверо, и он относился к цистерцианскому ордену. Его первыми членами, включая и брата Гильема, были в основном арагонцы из ордена Калатравы, чей великий командор руководил его инаугурацией при участии госпитальеров, мерседариев и рыцарей Альфамы. Братья сохранили белую мантию, но, в отличие от португальцев, сменили красный крест на черный. Они взяли название по имени своей столицы, бывшей прецептории тамплиеров в Валенсии, где мусульман осталось больше, чем где-либо в Испании. Там им приходилось иметь дело с мятежами мудехаров и пиратскими набегами. Вскоре численность нового ордена уже в четыре-пять раз превосходила численность его предшественников, что вызвало его крайнее обнищание, и, видимо, ему трудно было находить себе капелланов. Несмотря на богатство и авторитет, три ордена – Монтесы, Калатравы в Альканьисе и Сантьяго в Монтальбане[66] – никогда не доминировали в арагонской политике[67].

Альфонсо XI (1312–1350) стал тем вождем, которому удалось сломить восстание мусульман. Подданные боялись его больше, чем мавров, так как он не брезговал предательством и убийством для устрашения дворян и расправлялся с мятежниками без суда и следствия. Его называли «мстителем» и «безупречным» и восхищались его суровой отвагой. В конце концов Альфонсо получил прозвище в честь своей самой большой победы – Рей дель рио Саладо – Король реки Саладо. Он был намерен упрочить свою власть и поскольку не мог слить братства в единый королевский военный орден, то твердо поставил их под свой контроль.

В первые годы его правления произошел один из отвратительнейших инцидентов с участием ордена Калатравы. Еще с 1325 года престарелый магистр Калатравы Гарсия Лопес ссорился со своим великим командором Хуаном Нуньесом де Прадо, который оспаривал право магистра занимать свой пост, утверждая, что фрей Гарсия проявил себя как трус в битве при Баэне, бросив знамя ордена. После решительного боя старик согласился уйти с поста в обмен на богатую командорию Сорита-де-лос-Канес. Брат Хуан своевременно сделался магистром в 1329 году, но потом отказался выполнить условия сделки. Тогда возмущенный брат Гарсия объявил себя магистром в Арагоне, и, хотя он умер в 1336 году, раскол продолжался до 1348 года, когда великий командор Хуан Фернандес признал кастильского магистра. Альканьис при этом частично сохранил автономию. Вскоре великий командор получил полномочия магистра.

Альфонсо нуждался в отборных войсках под командованием опытных военачальников, а не в грызущейся толпе под предводительством вздорных грандов, и в 1335 году он заставил магистра Алькантары Руя Переса де Мальдонадо уйти со своего поста, чем усугубил ожесточенные распри внутри ордена, которые продолжались больше двух лет, пока после короткой, но кровопролитной осады Валенсию-де-Алькантара не штурмовали королевские войска, после чего магистр Гонсало Мартинес был обезглавлен и сожжен. На его место Альфонсо поставил послушного Нуньо Чамиро. В дела ордена Сантьяго он вмешивался даже еще сильнее. Когда магистр Васко Родригес Коронадо умер в 1338 году, Альфонсо приказал совету тринадцати выбрать магистром дона Фадрике – своего восьмилетнего незаконнорожденного сына от Леоноры де Гусман. Но совет выбрал брата Васко Лопеса, после чего король выступил с армией на Уклес, и брат Васко бежал в Португалию. Альфонсо заставил орден низложить Васко и заменить его братом Леоноры Алонсо Мелендесом де Гусманом с обещанием в будущем передать пост Фадрике. Фрея Алонсо убили через два года, после чего десятилетнего мальчика торжественно возвели в сан магистра ордена Сантьяго.

Перед королем Альфонсо стояла опасность в лице альянса между талантливым эмиром Гранады Юсуфом и грозным маринидом Абуль-Хасаном Али, «черным султаном»; оба мечтали о возвращении своей «утраченной земли», как Генрих V о Франции или Людовик IX об Утремере. В 1340 году африканский флот разгромил кастильский у Гибралтара, потопив 32 военных корабля, после чего Абуль-Хасан, прибывший из Феса, высадился в Альхесирасе с самой большой армией мавров, которую когда-либо видела Испания со времен Альмохадов. Гранадские войска поспешили присоединиться к маринидским и осадили Тарифу. Альфонсо понадобилось полгода, чтобы собрать армию, которая подошла к Севилье в октябре. По северным стандартам экипировка испанских войск устарела, у них были слишком легкие доспехи. Однако король располагал одним современным преимуществом – пушками, связанными между собой толстыми трубами из литого железа, которые стреляли большими камнями; они часто взрывались, убивая канониров. Альфонсо сам командовал центром, где его сопровождал архиепископ Толедский и все три магистра – Нуньо Чамиро из Алькантары, Хуан Нуньес из Калатравы и Алонсо Мелендес де Гусман из Сантьяго. Прибыл король Португалии Афонсу IV с 1000 копейщиков, а также отправил корабли навстречу кастильско-каталонскому флоту под командованием рыцаря-госпитальера, приора Кастилии Альфонсо Ортиса Кальдерона. Тарифа все же устояла.

Мало кто из гранадцев носил европейские доспехи, а большинство мавританской конницы составляли легковооруженные хинеты. Абуль-Хасан полагался на число и скорость. 30 октября Альфонсо атаковал его на реке Саладо, португальцы взяли на себя гранадцев, кастильцы – марокканцев. Отряд из Тарифы внезапно ворвался в неохраняемый вражеский лагерь. Мавры запаниковали, и у христиан хватило сил их сломить. Берберы и гранадцы бежали, неся громадные потери. Потери христиан были относительно невелики, правда, фрей Алонсо погиб славной смертью. Рыцари Сантьяго и госпитальеры скакали бок о бок с кастильцами, рыцари Калатравы и Алькантары – с португальцами. Так угрозе со стороны Маринидов был положен конец.

В 1342 году Альфонсо осадил порт Альхесирас. Во время долгой осады умерло два магистра Алькантары; один утонул во время ночной переправы через реку Гвадарранке, а его преемник умер от ран. Пролив Гибралтар снова был заблокирован. В начале 1344 года в лагерь Альфонсо прибыли графы Дерби и Арундел, и он воспользовался их приездом, чтобы произвести впечатление на мавританских послов, которых заинтриговали изукрашенные нашлемники англичан – с изображением животных и, может быть, даже сарацинских голов, выполненных в вареной коже. Рыцарь Чосера тоже участвовал в этой осаде, возможно в свите графа. Оголодавший город сдался в марте того же года.

У марокканцев остался один последний оплот – Гибралтар. В 1350 году Альфонсо вступил на скалу с большой армией, но пал жертвой «черной смерти» – король Альфонсо XI умер от бубонной чумы. Мавры восхищались своим неистовым противником, и многие присоединились к его траурной процессии в черных одеждах, пока она шла по песку. Этот жестокий и блестящий воин был последним королем Кастилии, способным объединить подданных в священной войне. К сожалению, он лишь еще сильнее вовлек братьев в светскую политику. Теперь короли будут использовать их, чтобы воевать со своими баронами, а не с маврами.

Глава 10

Короли и магистры

Сын Альфонсо, малолетний Педро III, унаследовал практически неуправляемое королевство. Крупные феодалы сами нанимали войска и держали эти частные армии на постоянном довольствии, и даже «конфрадии» – муниципальные союзы – горожан имели собственные вооруженные отряды. Альфонсо оставил свою фаворитку Леонору де Гусман с пятью сыновьями, старшими из них были Энрике, граф Трастамара, и Фадрике, магистр ордена Сантьяго[68]. Это была опасная женщина, готовая на все ради детей, и король Педро умертвил ее в 1351 году. На следующий год Энрике поднял мятеж и начал долгую и ожесточенную борьбу за корону. Перед юным королем стояла задача хотя бы остаться в живых, поскольку у него было мало денег, мало войск и неуправляемая знать при отсутствии очевидных союзников. Поэтому Педро пришлось прибегнуть к вероломству и убийству.

Энрике Трастамара строил свои планы с неутолимой ненавистью. В 1354 году второй мятеж почти добился успеха, и магистр ордена Сантьяго присоединился к своему брату, однако на следующий год примирился с королем Педро. Монарх должен был заручиться преданностью орденов. Фрей Фернан Перес Понсе де Леон, магистр Алькантары, оказался неуступчив и был низложен, как и его столь же несговорчивый преемник Диего Гутьеррес де Савальос. Тогда братьям Сантьяго пришлось сделать своим главой Суэро Мартинеса. Старый Хуан Нуньес из ордена Калатравы позволил себе бестактно раскритиковать любовницу короля Бланку де Падилью и потом вел интриги с Арагоном; его арестовали в Альмагро и увезли в командорию в Македе, где ему перерезали горло. От него осталось двое незаконнорожденных сыновей, но за него отомстил племянник – великий командор Педро Эстеваньес Карпентейро. Братья выбрали фрея Педро, после чего король приказал им сделать магистром брата Бланки Диего Гарсию де Падилью. Великий командор объявил себя магистром в осунской командории, собрал 600 пикинеров и занял Калатраву. Орден разделился. Когда в 1355 году «антимагистр» наконец сдался в Торо, его привезли в королевский дворец, где король собственноручно зарезал его в присутствии королевы-матери[69]. Наконец в 1358 году король Педро выманил брата Фадрике из Сантьяго в Севилью. Стражники с арбалетами гнали магистра по Алькасару, как дичь, и забили его булавами до полусмерти; он еще дышал, и тогда Педро дал свой собственный кинжал рабу-мавру, чтобы он прикончил Фадрике. После этого орден Сантьяго с королевского одобрения выбрал в магистры Гарсию Альвареса де Толедо. С тех пор единственные настоящие армии в Кастилии были подконтрольны королю.

Зенит его власти пришелся на 1362 год, когда король Арагона Педро IV Церемонный потерпел почти полное поражение. Поскольку Кастилия заключила союз с Англией, отчаявшемуся Энрике пришлось искать приюта во Франции. Мавры стали друзьями. Когда в 1359 году эмир Абу-Саид захватил власть, низложенный Мухаммад V бежал в Фес, но не получил помощи от Маринидов и попробовал обратиться к Севилье. Педро приветливо принял его, одолжил войска и деньги и позволил обосноваться в Ронде, откуда он в 1362 году вернул себе Гранаду. В свою очередь Абу-Саид, «Красный Король», обратился к Педро, который тут же его и убил[70]. Наверняка Диего Гарсия из ордена Калатравы оплакивал его, потому что когда-то Абу-Саид, к которому он попал в плен, встретил его самым гостеприимным образом и отпустил на волю[71]. И хотя Педро оставил себе драгоценности Насридов, которые принес с собой его опрометчивый гость, он сохранил прекрасные отношения с Альгамброй.

Мартин Лопес де Кордова, которому король дал место магистра Алькантары в 1365 году, был королевским казначеем, сделанным из того же теста, что и другие политики-прелаты того времени, но при этом был беззаветно предан королю Педро. В тот год Энрике вторгся в Кастилию с французскими наемниками, посулив им щедрую награду. Французы под началом выдающегося полководца Бертрана дю Геклена оказались неуязвимы в своих тяжелых пластинчатых доспехах и без труда справились с легковооруженными испанцами. Вскоре кастильская знать начала дезертировать, и все три ордена разделились на фракции, стоявшие за Педро или за Трастамару.

Тем временем Энрике продолжал наступать, и король послал брата Мартина, теперь магистра Калатравы[72], к Эдуарду III, чтобы просить у него помощи; и потом, в 1366 году, бежал в Бордо, убив по дороге архиепископа Сантьяго. На следующий год он вернулся с Эдуардом, принцем Уэльским, чьи опытные полки могли справиться с лучшими французскими войсками. 3 апреля 1367 года он встретил армию Трастамары у Нахеры. Братья орденов Калатравы, Алькантары и Сантьяго дрались на обеих сторонах. Как обычно, Черный принц разгромил своих противников, хотя Энрике удалось бежать в Арагон. Однако, несмотря на личное обаяние Педро и подарок «Красного короля» – крупный рубин (на самом деле гранат), принц Эдуард пришел в ярость из-за того, что Педро не оплатил его экспедицию, и покинул Испанию.

Затем Трастамара вернулся с дю Гекленом в сопровождении верных ему магистров Сантьяго и Калатравы. Армия Педро в основном состояла из мудехаров и гранадских хинетов, и он не смел встретиться лицом к лицу с французской конницей. Но в конце концов он потерял терпение и пошел навстречу врагу. В 1369 году дю Геклен легко разгромил мавров в Монтьеле. После боя два соперника встретились в палатке француза. Войдя, Педро Жестокий бросился к своему единокровному брату, но паж подставил ему ножку, и, когда он лежал на земле, Энрике приподнял доспех короля и пырнул его в живот. Магистр Мартин Лопес, законный опекун дочерей Педро, поддерживал их до 1371 года. Его обезглавили на рыночной площади в Севилье, несмотря на клятву, которую давал Энрике. При помощи французов король Энрике II (как теперь звался граф Трастамара) преодолел все сопротивление, для чего безрассудно закладывал королевские владения и на все стороны раздавал земли, привилегии и титулы.

Между 1355 и 1371 годами в Кастилии сменилось не менее шестнадцати магистров и антимагистров, шестеро из которых умерли насильственной смертью, трое были убиты. Они не только вели чисто светские войны, но более того, братья воевали с братьями. В последнюю четверть XIV века состоялось несколько визитов в ордена с целью восстановить дисциплину. Калатрава была дочерним домом Моримонского аббатства, чей настоятель обладал правом инспекции. Аналогичным образом ордена Алькантары, Ависа и Монтесы подчинялись ордену Калатравы; магистр либо приезжал с личным визитом, либо присылал заместителя. Злейшим пороком братьев была гордыня, но и блуд отставал недалеко. В тогдашних балладах часто говорилось о прекрасных мавританках, а так как христианская Испания переняла у мавров обычай рабства, то у христиан было много искушений. В 1336 году аббат Рено запретил допускать в Альканьис подозрительного вида женщин после наступления ночи и велел поставить привратником надежного человека. Уставы ордена содержали суровые кары за нарушение обета целомудрия[73], в том числе бичевание, то есть нарушителя надлежало «дисциплинировать» каждую пятницу, а кроме того, ему предписывалось вкушать пищу с пола в течение целого года. На практике, как представляется, наложницы были обычным делом, и в 1418 году аббат Моримона Жан IV приказал братьям, имеющим содержанок, уйти со своих постов; тем не менее некоторые магистры оставили после себя незаконнорожденных детей.

В Португалии могущество братьев постепенно росло, хотя Кортес и жаловался на их ненасытность. Госпитальеры часто отправлялись послами в Рим. Штаб-квартира их приории Крату, к которой относилась Галисия, находилась в Белвере. К середине XIV века приор Алваро Гонсалвиш Перейра построил замок в Алмейре, который стоит до сих пор, и его донжон, самая большая из четырех квадратных башен, служил цитаделью. Португальские госпитальеры пользовались большей властью, чем их испанские братья, но самое решительное влияние на внутреннюю политику оказывали братья Ависского ордена.

В 1383 году король Фернандо умер. Ему наследовала Беатриса, жена кастильца Хуана I. Португальцы, особенно купцы и крестьяне, после бессчетных зверств всем сердцем ненавидели своих соседей, поэтому при большой народной поддержке правителем и защитником королевства был провозглашен незаконнорожденный единокровный брат покойного короля. Этот новый властитель был братом-рыцарем, магистром Ависского ордена Жуаном, а его сторонников возглавлял «святой коннетабль» Нуну Алвариш Перейра, один из 32 сыновей приора госпитальеров. Их современник назвал их предприятие «безумным делом, которое затеяли двое сапожников и двое портных», ему сопротивлялось большинство богачей, в том числе клавейро Ависского ордена и брат коннетабля Педро, приор Крату. Первое кастильское вторжение в 1384 году провалилось, и два магистра Сантьяго умерли от чумы во время осады Лиссабона. После того как Жуана, освобожденного от обетов, объявили королем Португалии, король Жуан вернулся в 1385 году в сопровождении 20 тысяч всадников и 10 тысяч пеших солдат, среди которых были отряды рыцарей Алькантары, Калатравы и Сантьяго. Тогда к нему присоединилось больше дворян, в том числе и Фернан Афонсу де Альбукерке, магистр Сантьяго, новый посол короля в Лондоне и создатель старейшего союза между Англией и Португалией. Тем не менее у Жуана было ничтожно мало войск.

14 августа королевский магистр и святой коннетабль встретили кастильцев, наступавших на Лиссабон, у Алжубарроты. Португальская армия в основном состояла из пехоты: 4 тысяч копейщиков и пращников, 800 лучников и небольшой роты английских стрелков. Несмотря на участие братьев-рыцарей, у Жуана было всего 200 человек конницы. Нуну Алвариш использовал классическую тактику, его пехота подалась в центре перед натиском кастильцев, которые пробивались к знамени молодого короля. Это открыло их перед лучниками и арбалетчиками, которые в упор стреляли по противнику, пока португальская кавалерия не смела деморализованную толпу под ругань солдат и ржание лошадей. Силы Хуана были полностью разгромлены, он понес тяжелейшие потери, среди павших был и магистр Калатравы, а сам король бежал в Севилью. Вскоре после этого Нуну Алвариш вторгся в Кастилию, разбил армию Алькантары у Вальверде и убил Педро Муньиса из Сантьяго. Так началась Ависская династия.

Десять лет спустя Кастилию постигла еще одна катастрофа. Магистр Алькантары Мартин Яньес де Барбудо, когда-то клавейро Ависского ордена, провозгласил Крестовый поход в 1394 году и повел экспедицию в Гранаду. Вторжение в государство Насридов было трудным делом, так как это была безводная и горная страна. Там были достаточно богатые долины, но лишь с небольшими участками тщательно возделанной земли, и скот приходилось ввозить из Северной Африки или красть у неверных. Враг, вошедший в этот негостеприимный край, увидит, что пути снабжения у него перерезаны, а любимой тактикой мавров было устраивать засады на горных перевалах. Солдаты Мухаммада VI окружили и перебили слишком самоуверенные войска фрея Мартина[74].

Орден Калатравы претерпевал радикальные реформы. Гонсало Нуньес, бывший магистр Алькантары, оказался замешан в скандале – ходили слухи о его тайном браке, он все же был одаренным администратором. К тому времени посты великого командора и клаверо стали выборными, но магистр по-прежнему имел возможность раздавать привилегии. Фрей Гонсало ввел для капелланов приорадос формадос, то есть их главы стали равными приорам. Жизнь в новых обителях была похожа на жизнь в Калатраве и Альканьисе, хотя рыцари не жили там постоянно. В 1397 году цистерцианский аббат, приезжавший с инспекцией, утвердил это нововведение. Причина была скорее финансовая, а не религиозная, потому что духовные ордена нуждались в деньгах, поскольку уже не желали довольствоваться только предметами первой необходимости. Калатрава к тому моменту владела примерно 40 командориями. Сколько было в ордене рыцарей, точно неизвестно, хотя аббат Мартин, который посещал Калатраву в 1302 году, заметил, что присутствовало 150 рыцарей. В своем зените Сантьяго, крупнейший орден, насчитывал, за исключением своего португальского отделения, почти 250 братьев. Однако при том, что на каждую командорию приходилось не более четырех кабальеро – про командории на двенадцать человек уже давно забыли, у любого брата-рыцаря были вполне вероятные шансы получить командорию.

Арагонское братство Монтесы было бедным исключением, и его братьям в ожидании командории рекомендовалось заручиться финансовой поддержкой от родственников; как-то раз была оговорена сумма в десять золотых ливров[75]. Возможно, именно эта бедность объясняет менее строгие требования для вступления в орден: кандидат должен был представить доказательства лишь двух благородных предков, а иногда в орден принимали и простолюдинов. Проблему частично решил союз с Альфамой в 1400 году. Объединенный орден стал отныне называться орденом Богоматери Монтесской и Святого Георгия Альфамского, и его члены носили на одежде красный крест.

Афонсу IV получил разрешение папы на то, чтобы рыцари Ависского ордена носили зеленый крест, а рыцари Христа – двойной красно-серебряный. Крест святого Тьяго (Иакова) был красным, как у его испанского родителя, только нижняя перекладина оканчивалась лилией, а не мечом. В 1397 году орден Калатравы стал носить красный крест с лилиями, который приобрел любопытную, очень своеобразную форму: лепестки лилий загнулись вниз, сформировав ломбардское М – от «Мария». Вскоре после этого орден Алькантары стал носить зеленый крест аналогичной формы.

Изменения в одежде отражали упадок первоначальных идеалов простоты. В 1397 году генеральный капитул в Калатраве получил папское разрешение на то, чтобы братья-рыцари перестали носить капюшон и скапулярий. С 1400 года одеяние братьев стало походить на одежду обычного дворянина – короткая серая туника с вышитым на груди крестом. Они чисто брились и носили белье, хотя и сохранили просторные белые плащи. Позднее братья Сантьяго стали носить черные туники с заметной красной эспадой на груди. Несмотря на подобные портновские излишества, цистерцианцы все же внимательно следили за духовным благополучием своих братьев-рыцарей и продолжали приезжать с инспекционными визитами и резко осуждали блуд.

Иногда братья оказывались плохими господами. У Лопе де Веги есть пьеса, в основу которой лег реальный случай из сочинения Радеса-и-Андрады «Хроника трех орденов». Пьеса называется «Фуенте-Овехуна» по названию отдаленного городка в Эстремадуре, недалеко от Кордовы. Там в 1476 году горожане восстали против деспотичного командора Калатравы Фернана Гомеса де Гусмана, который слишком любил их жен и дочерей и даже невест. Расправившись со слугами командора, жители выбросили его самого из окна его собственного замка прямо на колья и пики, которые внизу держали женщины.

В красном дворце под вечными снегами Сьерра-Невады султаны Насридской династии по-прежнему правили с былым великолепием. Гранада и отталкивала, и очаровывала своих соседей. Посольства с севера бродили под коралловыми башенками, по чудным дворам Альгамбры и Хенералифе, мимо фонтанов и финиковых пальм, по садам с мимозами и миндалем, по лимонным и апельсиновым рощам, в тени кипарисов. Многие братья побывали в Гранаде в качестве пленников, послов или даже гостей и научились любить такие восточные роскошества, как шербет, мыло, ковры и бани. Они узнали, как воевать по-мавритански, легковооруженной конницей или пехотой с топорами, и ездить на арабских лошадях, и они нанимали себе мудехарских секретарей и туркополов.

Нападение Мухаммада VI на Мурсию в 1406 году спровоцировало яростную реакцию со стороны христиан. В 1407 году регент Кастилии дон Фернандо повел королевскую армию в Западную Гранаду. Его сопровождало множество рыцарей-братьев, в том числе Энрике де Вильена, эксцентричный магистр ордена Калатравы. После осады, продолжавшейся всего три дня, рыцари Сантьяго штурмовали Сахару, потом Аямонте; но Ронда оказалась слишком сильной, хотя регент привез с собой меч святого Фернандо. Однако в 1410 году он вернулся и осадил богатый город Антекеру. В мае с гор спустилось войско, посланное на помощь городу, и атаковало отряд христиан, ошибочно приняв его за целую армию, после чего кастильский авангард напал на мавров сзади и разбил их в пух и прах. Султан Юсуф III оставил всякую надежду спасти своих осажденных подданных, которые пытались убить регента. Но 18 сентября христианские войска взошли на стены, хотя цитадель противостояла им еще неделю. Дон Фернандо вошел в Севилью с триумфом, ведя в цепях пленных мавров. Юсуф заключил мир, уступив Альмерию – ценный пункт, подходящий для будущих рейдов.

Некоторые полагают, что к 1400 году из-за упадка феодальной кавалерии духовные братства больше уже не представляли значительную ценность в военном отношении, а наемники для новых кампаний к тому времени уже стали более дисциплинированными. Однако братья умели приспосабливаться и, помимо найма войск, предоставляли офицерский состав для арбалетчиков, артиллерии и пехоты. В XV веке они стали еще более грозными, чем когда-либо. Магистр каждого ордена руководил одной из трех самых многочисленных, лучше всего экипированных, организованных, оплачиваемых и самых опасных профессиональных армий в Кастилии.

Будучи сыновьями богачей и эскудеро, большинство братьев имели естественную склонность к управлению имениями, хотя в этом им помогали незаменимые евреи. Вероятно, в мелких обителях плохо соблюдали монашеский образ жизни, потому что управление некоторыми из них оставляли на экономов[76]. Высшие офицеры орденов были магнатами, которые доминировали в местных общинах, а магистр Сантьяго был по должности также казначеем Месты, конфедерации овцеводов, самой богатой и могущественной корпорации в средневековой Испании. Многие знатные роды были обязаны своим богатством и престижем родственнику-магистру; подъем семейства Фигероа начался с того удачного года, когда Лоренсо Суарес стал магистром Сантьяго, как и семейство Сотомайор, когда Хуан де Сотомайор и затем его племянник Гутьерре стали магистрами Алькантары. Магистр мог оказать огромную поддержку своим родным, добыть для них «милости» у короля, в том числе поместья и доходные должности, приобрести друзей, раздавая бенефиции, устрашить врагов своими войсками, да и вообще предоставить неограниченные возможности для роста и успеха. Магистры XV века либо происходили из известных родов, как род Гусман, самый влиятельный в Испании, или основали новые династии.

Регент, хотя и был превосходным слугой юному королю Хуану II, желал все же передать эти владения своим сыновьям. В 1409 году освободилось место в Алькантаре. Члены ордена выбрали магистром своего клаверо, несмотря на то что знали о желании Фернандо, однако из-за каких-то нарушенных формальностей избрание не прошло. Регент написал два письма каждому командору, и в январе 1409 года с папского разрешения его восьмилетнего сына торжественно облачили в магистерские одежды и возвели в магистерский сан. В том же году Фердинанд обеспечил постом магистра Сантьяго своего сына Энрика, который был еще младше. Однако дон Фернандо сам пошел вверх в 1410 году, поскольку его избрали на трон Арагона. Коронацию в Сарагосе, отложенную до 1414 года, организовал друг и кузен короля маркиз Энрике де Вильена, магистр Калатравы.

В 1404 году король Кастилии Энрике III продавил избрание этого 21-летнего дилетанта, который даже не состоял в ордене и к тому же был женат. Его жена донья Мария весьма своевременно заявила, что ее муж – импотент и что она уходит в монастырь. Рим аннулировал их брак и дал разрешение не проходить период послушничества, и «брат Энрике» сел на магистерский трон. После того как король Энрике умер в 1407 году, группа братьев с надеждой выбрала Луиса де Гусмана, великого командора, но, видя, как упорно регент поддерживает своего родственника, Гусман бежал в Альканьис, эту гавань для несогласных кастильских рыцарей. Магистр-«импотент» снова стал жить с женой; он, видимо, не испытывал склонности к военным занятиям и все свое время посвящал интеллектуальным интересам и женщинам. Фракция Гусмана не сдавалась, и наконец в 1414 году генеральный капитул Сито объявил избрание Энрике недействительным. Луис стал магистром, Вильена, вполне довольный, удалился с женой в Мадрид, где и умер в 1434 году. Луис де Гусман оставил нам самый яркий пример магистра-интеллектуала, среди его интересов были литература, алхимия, медицина и гастрономия. Народное предание также приписывает ему чернокнижие[77]. Он сделал первый перевод Энеиды на народный язык и первый кастильский перевод Данте. Кроме того, он писал о стихосложении, астрологии, проказе и сглазе и к тому же составил первую испанскую поваренную книгу «Арте Сисория». В ней такие странные рецепты, которые, по мнению некоторых историков, ускорили его смерть. Даже если его сочинения помпезны, а интересы эксцентричны и поверхностны, Вильена все же был одним из первых гуманитариев страны.

Магистры имеют замечательную историю покровительства. Узурпатор Луис де Гусман заказал испанский перевод еврейского Ветхого Завета (известный в настоящее время как Библия Альбы) рабби Моше Аррахелю из Гвадалахары. Манускрипт также является триумфом иллюстраторского искусства; на его фронтисписе изображен магистр на своем троне с мечом ордена, облаченный в серую тунику и большой белый плащ с красным крестом, а под ним изображены его братья в сером с красными крестами, но без плащей, выполняющие семь обязанностей христианина. Раввин корпел над своим трудом десять лет в командории Македа. Как любой гранд, каждый магистр держал при себе еврея, который сочетал роли финансового советника, земельного агента, бухгалтера и даже наставника.

Наилучшее применение науке нашли португальские ордена. Король Жуан, когда-то магистр Ависского ордена, сделал магистром рыцарей Христа своего третьего сына Энрике, а магистром Ависского ордена – своего младшего сына Фернандо[78]. В 1414 году Энрике убедил отца возобновить священную войну, и на следующий год, в июле, войско выступило в Сеуту. Невероятно, но этот мощный морской порт, из которого враги так часто грозили Реконкисте, пал всего за пять часов, и молодой магистр на протяжении всего боя дрался с непоколебимой решимостью в полном облачении под палящим солнцем. Хронист Зурара писал, что целью Энрике Мореплавателя было «распространить святую веру в Иисуса Христа и принести ее всем душам, пожелавшим обрести спасение». Магистра волновало не расширение Европы, а расширение христианства[79]. С этой целью он искал «христианское королевство, которое ради любви нашего Господа Иисуса Христа окажет помощь в этой войне». Вся его жизнь показывает, что военное призвание по-прежнему было живым идеалом; как картезианец он носил власяницу, и его религиозность была почти чрезмерной. Однако он применял все современные на тот момент методы. В Сагреше в его штаб входили географы, кораблестроители, лингвисты, еврейские картографы и мавританские лоцманы. Они занимались составлением карт и искали способы усовершенствовать навигационные инструменты, астролябию и компас. Ислам завоевал Испанию; христианство завоюет Африку, а потом Азию. К 1425 году его братья колонизировали Мадейру и Канарские острова. В 1445 году они заселили Азорские острова. Систематическая эксплуатация западноафриканского побережья началась в 1434 году, она стала возможной благодаря новым каравеллам, самым быстроходным и маневренным судам своего времени. Эти новые корабли, оснащенные множеством мелких парусов вместо одного или двух больших, как раньше, лучше поддавались управлению, а так как экипаж стал менее многочисленным, провизии ему хватало на дольше.

Хуан II Кастильский достиг совершеннолетия в 1419 году, но на протяжении большей части его царствования реальным правителем был его фаворит Альваро де Луна. Бедный незаконнорожденный отпрыск знаменитого рода, жадный до владений, он был блестящим государственным деятелем. Сначала ему пришлось свергнуть Энрике, магистра ордена Сантьяго, сына дона Фернандо де Антекеры. Этот необузданный авантюрист похитил донью Катарину, сестру Хуана, с отрядом в триста человек, насильно женился на ней, потом захватил короля, и король отдал ему земли, раньше принадлежавшие Энрике де Вильене. В 1422 году Альваро уговорил Хуана бежать и посадил магистра в тюрьму на три года, пока его братья Альфонс, король Арагона, и Хуан, король Наварры, не добились его освобождения. Коннетабль Кастилии сделал широкий жест и вторгся в Гранаду в 1421 году. Ордена отправились с ним, включая и брата Луиса де Гусмана. Кастильская армия укрепилась в Сьерра-Эльвире, откуда совершала набеги на окрестности столицы Насридов. Уязвленный Мухаммад VII напал на нее, но был разгромлен с тяжелыми потерями в до стопамятной битве при Игеруэле, после которой молодой командор Сантьяго Родриго Манрике взял город Уэскар, куда за предыдущие семьсот лет не ступала нога ни одного христианина, за исключением пленных. Радость победы была омрачена тем, что войско попало в засаду, в которой погибло пятнадцать командоров Алькантары и многие рыцари.

В 1437 году Ависский орден и орден Христа выступили в поход на Танжер под началом ависского магистра дона Фернандо. В августе он высадился в Африке под знаменем Богоматери с зеленым крестом ордена. Дон Энрике обратился к султану Феса, предлагая Сеуту за своего брата, но «святой младенец» умер в плену. Энрике вернулся на свои корабли. Они достигли Лагоса, который послужил базой для дальнейших исследований. Вскоре африканское золото, негритянские рабы, слоновая кость, мартышки, попугаи и необычные животные наполнили рынки Лиссабона, и сундуки ордена разбухли от денег. Христиане оставили торговые поселения, которые защищали ордена, а красный крест тамплиеров отправился дальше на юг. В 1452 году эфиопский посол посетил Португалию. Орден Христа неуклонно богател. Дон Энрике приобрел острова Зеленого Мыса (Кабо-Верде), а его братья посадили сахарный тростник в своих владениях на Мадейре. В 1460 году Афонсу V отдал им 5 процентов со всех товаров от вновь открытых африканских земель. Пока рыцари Христа осваивали заморские территории, рыцари португальского Сантьяго тоже проявили не меньшую политическую дальновидность, чем кастильский Сантьяго; битва при Алфаробейре в 1449 году, в которой погиб мятежный регент Португалии Педру, в основном лежит на совести их магистра, графа Оурена.

Кастильские ордена были, как никогда, разобщенными. Луис де Гусман, состарившись, буквально снял с себя обязанности в 1442 году, после чего великий командор ордена фрей Хуан Рамирес де Гусман выступил на Калатраву с 500 всадниками и 1200 пешими солдатами. Клаверо Фернандо де Падилья, действуя по указанию магистра, встретил атакующих в Барахасе с 1200 конницы и 800 пехоты и полностью разгромил их, а фрея Хуана взял в плен. Когда Луис умер вскоре после этого, орден выбрал брата Фернандо, но коннетабль хотел поставить дона Альфонса из Арагона, и тогда избранный магистр уехал из Альмагро в Калатраву, где, осажденный королевской армией, погиб от снаряда, брошенного рукой одного из своих собственных сторонников. Однако в 1445 году коннетабль обратился против принца Альфонса, и тогда у ордена Калатравы оказалось три претендента на высший пост: Альфонс в Арагоне, Хуан Рамирес де Гусман, поддержанный андалусскими командориями, и новый претендент в самом материнском доме – Педро Хирон. Потом Энрике из ордена Сантьяго вернулся в Кастилию с племянником Альфонсом из ордена Калатравы, надеясь превратить магистрат Сантьяго в наследственное герцогство, но коннетабль разгромил его в Ольмедо. Энрике был смертельно ранен, а Альфонс спасся. Тринадцать избрали Родриго Манрике, командора Сегуры, но Луна присвоил себе этот пост магистра величайшего ордена; на тогдашнем портрете фрей Альваро изображен во время молитвы в белом плаще и позолоченных доспехах. Тем временем Педро Хирон изложил свои претензии в Калатраве, Хуан Рамирес уступил, а Альфонс остался беспомощным в Альканьисе. В 1450 году Альфонс прибыл в Кастилию с 300 всадниками, но сразу же поспешно отступил перед грозным братом Педро, который пересек арагонскую границу, сжигая и убивая.

Высокомерие дона Альваро нажило ему много врагов, включая Хуана Пачеко, маркиза де Вильена, и его брата Педро Хирона. Внезапно они объединились, схватили коннетабля летом 1453 года и казнили его по обвинению в том, что он околдовал короля. Пачеко стал самым влиятельным магнатом в Кастилии, и его могущество лишь увеличилось, когда на следующий год умер полный раскаяния Хуан II. Он был наставником молодого Энрике IV и оставался его другом и фаворитом. Эль Импотенте, Бессильный, был слаб, глуп и неуравновешен. Скорее всего, монарх не был гомосексуалистом (этим обвинением намеревались запятнать Пачеко), ибо он спал с фрейлинами двора, вопреки своей якобы импотенции[80]. Он проводил время, волочась за фаворитками в сеговийском Алькасаре с его серебряными стенами, мраморными полами и позолоченными статуями, или в своем любимом Мадриде, темном, мудехарском, или на бесконечных охотах. Одетый как эмир Насридов, в гранадской феске, Энрике давал аудиенции, сидя по-турецки на ковре в окружении мавров-арбалетчиков. Вскоре Пачеко занял положение, которое прежде занимал Альваро де Луна. Его поддерживала клика, включавшая его брата из ордена Калатравы, дядю Алонсо Карильо, архиепископа Толедского и еще троих молодых людей: Хуана де Валенсуэлу, позднее кастильского приора святого Иоанна; Гомеса де Касереса и андалусийца Бельтрана де ла Куэву – последние двое в будущем стали магистрами. Хотя брат короля Альфонсо был назначен магистром ордена Сантьяго, Пачеко увеличил свое влияние, без всяких угрызений совести вымогая у короля огромные подачки.

В 1462 году королева родила дочь Хуану. Ввиду импотенции короля это стало некоторым сюрпризом, и, поскольку королева безумно любила Бельтрана де ла Куэву, ее дочери дали прозвище Ла Бельтранеха. Однако дон Бельтран стал королевским фаворитом. Вооруженная оппозиция, в которой был Педро Хирон, потребовала признания брата короля престолонаследником. Но удаление инфанты из Сантьяго, который отдали Бельтрану, заставило даже Пачеко примкнуть к мятежникам. Энрике пошел на компромисс и восстановил Альфонсо на посту магистра, а дон Бельтран получил компенсацию в виде герцогства, но мятеж продолжался. Педро Хирон занял Толедо, откуда стал разорять королевские земли. Монарх повсюду вызывал ненависть, и не в последнюю очередь из-за своих гранадских телохранителей-арбалетчиков, которые «принуждали замужних женщин и насильничали над девицами и мужчинами против естества». В 1465 году у Авилы-де-лос-Кабальерос группа дворян посадила коронованное чучело Энрике на трон за городскими стенами, торжественно лишили всех регалий и бросили в грязь, надругавшись над ним самым низким образом[81]. Магистр ордена Алькантары Гомес де Касерес-и-Солис, бывший фаворит, сыграл видную роль в этой мрачной «церемонии». Королем провозгласили инфанта Альфонсо, магистра Сантьяго. Сложилась безвыходная ситуация, но затем Пачеко выдвинул неожиданное предложение, которое король охотно принял. Педро Хирона следовало освободить от монашеских обетов и дать ему в жены сестру Альфонсо инфанту Изабеллу. Взамен он и Пачеко похитят Альфонсо, примкнут к королевской армии и подавят мятеж.

Магистр Калатравы не особо противился женитьбе; он не зря пользовался репутацией бабника – когда-то он пытался даже соблазнить мать Изабеллы. Будущая Изабелла Католичка, тогда шестнадцати лет от роду, пришла в такой ужас от известия, что целые сутки провела в молитве. Но как только доставили разрешение папы, бывший брат Педро выступил из магистерского дворца в Альмагро в сопровождении сильного отряда своих бывших братьев. Бракосочетание должно было состояться в Мадриде. Однако в пути жениха встревожило странное и зловещее предзнаменование: жутковатая стая белых аистов замерла над замком, где он должен был остановиться на отдых. На следующий день он слег в постель с ангиной и через три дня умер[82].

Магистр, видимо, принял благочестивый и скромный конец, перед которым продиктовал завещание, исполненное похвальной набожности. Он построил в Калатраве прекрасную часовню, которая стала его гробницей. На ней выбили гордую, но простую эпитафию. В самом деле, последние двенадцать лет жизни он провел главным образом в боях с маврами. Выходки короля дискредитировали гранадские войны Энрике IV, особенно нелепой «военной прогулкой» 1457 года, когда королева и ее фрейлины дурной репутации оделись солдатами. Однако Педро и его братья принимали участие в серьезных походах ежегодно с 1455 по 1457 и с 1460 по 1463 год, шесть рейдов состоялись только в 1455–1457 годах, а в 1462 году магистр захватил Арчидону, хотя этот успех затмила другая победа: в том же месяце герцог Медина-Сидония взял Гибралтар. На посту магистра Педро сменил его незаконнорожденный сын Родриго Тельес Хирон, тогда всего восьми лет от роду. Моримонское аббатство поставило условием, что орденом должны управлять четыре опекуна до достижения юношей совершеннолетия. У опекунов было мало власти, поскольку в 1468 году Пачеко стал коадъютором, но и при этом аббат Гийом III воспользовался возможностью, чтобы пересмотреть орденские уставы, издал определяющие постановления в 1467 году и на следующий год приехал с визитом.

В 1458 году Афонсу V Африканец возродил священную войну в Северной Африке. Высадив 25 тысяч человек, включая контингенты из всех орденов, король быстро захватил городок Алькасер-Сегир, ценный опорный пункт для дальнейших операций. Португальские войска трижды атаковали Танжер в 1463 и 1464 годах и даже совершали набеги на горные селения. Когда фесские Мариниды наконец пали в 1471 году, Афонсу привел 30 тысяч человек на штурм Арзилы и, наконец, самого Танжера. Он с триумфом провозгласил себя королем Португалии и Алгарве по эту сторону и заморских владений в Африке.

Вторая кровопролитная битва при Ольмедо в 1467 году, когда клаверо ордена Калатравы командовал мятежным отрядом, мало способствовала разрешению кастильского тупика, но на следующее лето «Альфонсо XII» умер. Тогда Пачеко примирил две фракции. Для себя этот блестящий интриган выторговал место магистра Сантьяго и до самой смерти оставался практически диктатором Кастилии. Последние годы печального правления короля Энрике были омрачены шумными ссорами орденов. В 1472 году маэстре Алькантары Гомес де Касерес оскорбил своего клаверо Альфонсо де Монроя на свадебном обеде. Разъяренный Альфонсо ударил магистра, который тут же велел бросить его в тюрьму. Фрей Альфонсо сумел сбежать, собрать сторонников и захватить Алькантару. Гомес поспешно вернулся отбивать свою столицу в сопровождении 1500 всадников и 2500 пехотинцев, но попал в засаду и погиб. Монроя выбрали магистром, хотя ему все же пришлось потягаться со сторонниками покойного магистра во главе с его племянником Франсиско де Солисом, который управлял приорией-крепостью Магасельей. Последний в конце концов согласился сдаться. Брат Альфонсо неосмотрительно прибыл вступить во владение с недостаточно большой охраной, и за ужином его арестовали, после чего Франсиско объявил себя магистром. Потом герцогиня Пласенсия сделала своего сына Хуана де Суньигу соперником-кандидатом. В 1474 году Альфонсо де Монрой сбежал из заключения, причем при предыдущей попытке он сломал себе ногу. Последовала война между тремя претендентами, отвратительный конфликт, который продолжался остаток десятилетия. Хуан Пачеко умер в том же году; магистр Сантьяго и коадъютор Калатравы использовал оба ордена, чтобы занять господствующее положение в Кастильском государстве. Это была кульминация политического влияния братьев. Теперь трое претендовали на орден Сантьяго: молодой Диего Пачеко, Алонсо де Карденас, выбранный в Сан-Маркосе, и доблестный ветеран Родриго Манрике, выбранный в Уклесе. Третий и определенно самый достойный кандидат вскоре стал магистром. Энрике IV отдал богу душу в декабре 1474 года, и его сменила Изабелла Католичка, которой вместе с ее мужем Фердинандом Арагонским суждено было объединить Испанию. Однако Альфонсо Португальский был обручен с племянницей Бельтранехой и претендовал на кастильский трон. Среди тех, кто признал Хуану королевой, был молодой и популярный фрей Родриго Тельес Хирон. Его клаверо Гарсия Лопес де Падилья стоял за Изабеллу, так же как и Родриго Манрике из Сантьяго и Франсиско де Солис из Алькантары. В феврале 1476 года состоялась решающая битва в Торо, в которой португальцы были сметены. Изабелла твердо воссела на престол, а в 1479 году Фердинанд стал королем Арагона.

Когда ветеран Родриго Манрике умер в 1476 году, два соперника оспаривали право стать его преемником: Конде де Паредес и великий командор Леона Алонсо де Карденас. Паредес, однако, внезапно скончался, и фрей Алонсо выступил на Уклес. Тринадцать собрались, чтобы выбрать его магистром. Изабелла, услышав новости в Вальядолиде, в 240 километрах, отправилась в Уклес и, практически не покидая седла в течение трех дней, ворвалась к изумленным Тринадцати, умоляя их предоставить выбор ее мужу. Они согласились, но Фердинанд позволил им выбрать Карденаса. Хуан де Суньига стал магистром Алькантары в 1487 году. Франсиско де Солис погиб во время войны с португальцами. Он лежал раненый на поле боя, когда его узнал бывший слуга его старого врага Монроя и тут же перерезал ему горло. Фрей Хуан оказался самым интеллектуальным из магистров, дальновидным гуманистом, который посещал лекции в Вальядолидском университете. Возрождению классической латыни в Кастилии способствовал Антонио де Небриха, которого Хуан поселил в своем дворце в Саламеа, а также он нанял еврейского ученого Авраама Закуто, чтобы тот учил магистра астрономии и давал ему советы по вопросам менее уважаемой астрологии, поскольку Хуан писал трактат по этому предмету для врачей Алькантары. Хотя раскол в Калатраве продолжался до конца португальских войн, Фердинанд и Изабелла утвердили Родриго Тельеса Хирона, отличавшегося всем обаянием и талантами своего рода, в должности магистра и примирили его с клаверо Гарсией Лопесом. Он верно служил короне остаток своей короткой жизни.

Можно составить себе впечатление об образе мыслей кастильских братьев по «Элегии», которую Хорхе Манрике написал на смерть своего отца магистра Сантьяго, «столь доблестного и знаменитого». В 1474 году фрей Хорхе, командор Монтисона, сам стал одним из Тринадцати благодаря своей доблести и отваге. Его меланхоличная и берущая за душу поэма занимает особое место в испанской литературе:

Где теперь король дон Хуан?

Что с инфантами Арагона

ныне сталось?

Где былых любовников стан,

от науки любви изощренной

что осталось?

Состязанья, турниры, латы,

кружева, уборы, забрала,

гербы на щитах —

не пустая ли времени трата,

не трава ль, что давно завяла

на зимних полях?

Он говорит о «достоинстве великого рыцарства Испании» и, что важно, о том, что монахи могут надолго обрести радость лишь через молитву и плач, а рыцари – через лишения и войну с маврами. Поэма написана в духе аристократического пессимизма:

Ведь наши жизни – лишь реки,

и путь им дан в океан,

который – смерть…

Три года спустя, в марте 1479, фрей Хорхе, сражаясь за королеву Изабеллу против Бельтранехи, был смертельно ранен в стычке у крепости Гарсимуньос. Похоронили его в Уклесе. Хочется думать, что он напоминал своего собрата по религии, рыцаря по прозвищу эль Донсель, убитого в бою с маврами в 1486 году, потрясающий портрет которого можно увидеть в соборе Сигуэнсы.

Военные ордена достигли высшего политического развития в правление Энрике IV, но даже при Фердинанде и Изабелле они еще сохраняли свое доминирующее положение, владея армиями, которые значительно превосходили королевские ресурсы. За десятилетия слабого центрального правительства они приобрели власть, которой сознательно пользовались для своей выгоды честолюбивые политики. С избранием Альваро де Луны Великим магистром ордена Сантьяго побочным доходом ордена стало принятие в рыцари без обязательного полугодового периода послушания в качестве гребца на галере ордена (большинство кандидатов откупались от этой повинности), а также право на законный брак и отмена целибата. Благодаря этим мерам орден разросся и укрепил влияние. При достаточной решительности одна клика могла даже присваивать магистерские посты других орденов.

Глава 11

Триумф и Немезида

В 1476 году Мулла Хасан, престарелый, но еще свирепый султан Гранады, отказался выплачивать дань Кастилии, сказав ее послу, что «монетные дворы в Гранаде больше не чеканят золота – только сталь». В 1479 году Изабелла попросила папу об индульгенции для крестоносцев, но мавры выступили первыми. В слепящую бурю в ночь после Рождества 1481 года они ворвались в Сахару и перебили большинство жителей. Прошло больше века с тех пор, как мавры захватили пограничный город. Изабелла тут же отправила магистра Калатравы в Хаэн и магистра Сантьяго в Эсиху, приказав всем аделантадо и командорам усилить свои гарнизоны. В феврале 1482 года небольшое кастильское войско неожиданно атаковало и штурмовало богатый город Аламу. Взбешенный султан убил гонца, принесшего известие о падении Аламы, и яростно пытался ее вернуть, но кастильцы держались. Теперь пришла очередь гранадцев испытывать ужас. Христиане перебрасывали трупы жертв через городские стены, где собаки грызли гниющие останки. Мулла Хасан отступил, как вдруг узнал, что тем временем султаном объявили его сына Абу Абдаллаха, прозванного Боабдилем. Униженный старик нашел приют в Малаге, где алькальдом был его брат аз-Загаль – Доблестный. В одной популярной балладе «мавританский король» – Мулла Хасан – причитает: «Каковы христиане, храбро отняли у нас Аламу, ах, мою Аламу!»

Король Фердинанд настолько воодушевился, что атаковал город Лоху в горном районе, прекрасно подходившем для мавританской тактики. Кади Али-Атар окружил кастильцев на высотах Альбоасена и загнал их в овраг. Мавританские всадники скакали между спешенных воинов взад-вперед, убивая их. Фрей Родриго из ордена Калатравы был убит двумя стрелами; головы многих братьев украсили гранадские седла. Потеряв осадный обоз, Фердинанд сумел отступить по каменистым холмам, но с огромным трудом.

К счастью, там были люди, которые знали, как вернуть кастильцам боевой дух. Клаверо ордена Калатравы Гарси Лопес де Падилья, избранный занять место Родриго, был живым доказательством того, что военно-духовное призвание еще не умерло: он каждый день присутствовал на богослужении и произносил молебны и жил, не отступая от устава; известный своей преданностью основателю ордена святому Рамону из Фитеро, он проводил много времени в молитве перед его мощами. В бою фрей Гарси был опытным и популярным воином.

После разгрома магистра Сантьяго у Ахаркии в марте 1483 года мавры начали контрнаступление во главе с самим султаном Абу Абдаллахом. Боабдиль выступил почти с 10 тысячами отборнейших всадников, включая своего доблестного тестя Али-Атара, и атаковал Лусену, но отряду всего в полторы тысячи пик удалось захватить его врасплох. Войска султана были разгромлены, Али-Атар погиб, а султан попал в плен. Сторонники Муллы Хасана во главе с аз-Загалем тут же захватили власть. После глубоких раздумий Фердинанд и королевский совет с гениальным коварством решили освободить Боабдиля; гранадцы разделились на два враждующих лагеря, и в конце концов Боабдиль взял Альмерию, а его отец сохранил столицу. Однако до 1484 года война казалась не более чем очередным инцидентом Реконкисты. Христиане применяли традиционную тактику: противника атаковала кавалькада тяжеловооруженных всадников, а легковооруженные эскаладорес – пехотинцы с лестницами и крючьями, кинжалами и топорами, сунутыми за пояс – быстро и незаметно взбирались по стенам замка. Мавры тоже сохранили привычный образ действий. И хотя в ходу уже было ручное огнестрельное оружие, в рядах мавров оставались пращники, а любимым родом войск все равно оставалась легкая кавалерия – хинеты на низкорослых арабских лошадях или пехотинцы-берберы, а также дикие негры-гомеры, притом что даже у самого бедного гранадца был свой арбалет. Две трети Гранады занимали горы, защищавшие прибрежную равнину, укрепленные города которой снабжались по морю из Магриба. В горах обитали воинственные горцы, которые перерезали пути снабжения кастильцев, взбираясь по туманным перевалам. Армии не могли найти пропитание на безводных утесах и голодали даже на равнине, так как мавры намеренно уничтожили собственные посевы. Зимой положение стало совсем невыносимым. Этот маленький испанский эмират было жемчужиной ислама, и его народ не ощущал себя обреченным.

Однако, располагая ресурсами всей объединенной Испании, Фердинанд и Изабелла привлекли опытных наемников со всей Европы. Немецкие и итальянские пушкари привезли бомбарды, стрелявшие железными или мраморными ядрами весом до 70 килограммов, но и зажигательными снарядами – комками вымоченной в масле пакли, пороховыми и каменными снарядами, которые были уже не такими примитивными, как кажется, и взрывались при ударе с эффектом шрапнели. Из Италии прибыли осадные инженеры, чтобы тренировать войска минеров. В 1485 году в Испании появились первые «швицеры», швейцарские пикинеры, с огромными 5—6-метровыми пиками, которые выстраивались в каре. Французские крестоносцы, тяжеловооруженные латники на лошадях в пластинчатых доспехах, тоже прибыли, а английский граф Риверс привез лучников и алебардщиков, триста ветеранов Войны роз. У новых войск появилась новая тактика. Начались военные кампании, направленные по очереди против трех главных городов: Малаги на западе, Альмерии на востоке и, наконец, самой Гранады. Оккупированные города становились плацдармами, где на зиму оставляли гарнизоны, чтобы не потерять ни пяди захваченной территории, а наступление возобновлялось следующей весной. Легкие войска систематически разоряли поля в дотоле невиданном масштабе, а кастильский и каталонский флот блокировал берег, военные галеры не допускали берберских купцов в порты Гранады.

В 1484 году Мулла Хасан лежал при смерти. Его брат аз-Загаль прискакал в Гранаду в седле, с которого свисали головы калатравских братьев, и захватил власть. Боабдиль снова бежал к христианам, и его снова отпустили, чтобы биться с дядей. Однако весной 1485 года король Фердинанд выступил из Кордовы с 29 тысячами войск в сопровождении магистров Сантьяго и Алькантары. Их целью была Ронда, второй город западной провинции. До сих пор она считалась неприступной, так как стояла на вершине холма и со всех сторон была окружена глубокими оврагами. Но испанцы привезли новую артиллерию и расставили огромные бомбарды на холмах вокруг Ронды, направив их на город. Сначала его население не встревожилось. Затем 5 мая начался обстрел города. Жители пришли в ужас от огненных шаров с горящими хвостами, но, видя, как рушатся и разлетаются в щебень их крепостные валы, падают башни, рассыпаются дома, ужаснулись еще больше от пушечных выстрелов. Чтобы вести ответный огонь, у них не было ничего тяжелее аркебузы. Всего через четыре дня внешние стены пали, и испанцы захватили пригороды, после чего привезли пушки, чтобы разрушить внутренние укрепления, стреляя по ним в упор, а кроме того, в дело вступили и более традиционные орудия – камнеметные катапульты и тараны. 15 мая гарнизон сдался безоговорочно.

Бомбардировка Ронды стала приговором для всей Гранады. Сдалось почти 100 крепостей. К концу года половина Западной Гранады до самых гор вокруг Малаги оказалась в руках христиан. Улемы отчаянно пытались помирить султана с его дядей, но оба не соглашались. Тем временем продолжалась яростная вражда между их сторонниками. В мае 1486 года Фердинанд выбрал целью Лоху, резиденцию Боабдиля; испанская артиллерия вынудила город сдаться. Вскоре за ним последовали города Мочин и Ильора, «щит и правое око» Гранады, контролирующие западные подступы к столице. Боабдиль снова оказался на свободе. На следующий год, 1487-й, кастильская армия сконцентрировалась на Малаге, «деснице и устах Гранады», втором городе эмирата. Весной они впервые взяли Велес-Малагу и потом с 70 тысячами человек осадили и сам великий порт. Свирепый эмир Хамет аль-Зегри и мощный берберский гузат командовали обороной города, в котором было две крупные цитадели – Хибральфаро и Алькасаба. Христиан было больше чем когда-либо прежде, они располагали большим количеством лучшей артиллерии. В качестве дополнительной меры психологической войны они привезли с собой колокола, которые приводили в смятение богобоязненных мусульман.

Сдача Малаги означала, что столица Насридов потеряет возможность обороняться. Умирающий эмират разделился надвое; севером управлял Боабдиль в Альгамбре, восточной провинцией Альмерия управлял аз-Загаль в Басе – еще одном крупном центре Гранады. Летом 1488 года Фердинанд безуспешно атаковал Альмерию. Мавры преисполнились радости, потому что наконец-то им удалось отбить христиан. Но на следующий год король вернулся с армией в почти 100 тысяч человек. Город, защищенный лесами и сетью каналов, располагал гарнизоном из 20 тысяч тщательно отобранных воинов под командованием отважного военачальника Сиди Яхьи. Осада продолжалась пять месяцев и стоила испанцам 20 тысяч умерших из-за чумы и стычек с врагом. В августе дожди превратили поле боя в болото, бомбарды увязали в грязи. В ноябре, хотя Сиди Яхья хотел продолжать сопротивление, мавры были на грани сдачи. Один из высших офицеров ордена Сантьяго, командор Леона, заключил перемирие, и Яхья отправил гонца к аз-Загалю, прося его сдаться. Старый эмир послушался и благочестиво ушел на покой. В декабре Яхья сдал Басу. Потом аз-Загаль сдал свои крепости в Гуадиксе и Альмерии и удалился в Магриб, где султан Феса его ослепил. Последний великий воин мусульманской Испании кончил свои дни нищим на рынке.

Боабдилю не верилось, что его ужасный дядя может потерпеть неудачу, и он обещал сдать Гранаду в обмен на вассальное княжество. Но даже этот дегенерат не мог оставить город предков. Он отказался, и мавры вновь напали на Фронтеру, подстрекая к восстанию своих обращенных в рабство собратьев. Король Фердинанд возглавил две яростные вылазки в 1490 году, но мавры одержали победу и разгромили небольшой отряд английских лучников в Алендине. Наконец, в апреле 1491 года, христиане числом в 50 тысяч человек в последний раз осадили прекрасную мусульманскую столицу, наполненную беженцами. Гранадцы предвидели свою участь, однако, как и пулены в Акре, доблестно сражались. Крестоносцы почти пали духом, но потом прибыла королева Изабелла, чтобы заложить город Санта-Фе (Святая Вера). Город был построен за восемьдесят дней напротив Гранады в знак несокрушимой решимости. В ноябре Боабдиль уже отчаялся. Переговоры велись главным образом через командора ордена Сантьяго Гонсалво де Кордову, который бегло говорил по-арабски[83]. Последний султан Аль-Андалуса со слезами на глазах приветствовал своих погубителей 2 января 1492 года, после чего удалился в небольшое поместье в безлюдном Альпухарасе. Затем в город вошла христианская армия.

На башне Торре-де-ла-Вела в красной Альгамбре фрей Диего де Кастрильо, великий командор Калатравы, установил распятие, и, когда магистр Сантьяго возвел алое знамя святого Иакова Мавробойцы на белом коне, вся армия встретила его ревом «Сантьяго – рази, Испания!». Святая земля апостола Иакова была очищена от вавилонян, срок ее пленения истек. Братья сделали Реконкисту священной войной, и теперь она была завершена. Вход в Гранаду стал ее апофеозом.

Католические правители не хотели уничтожать военные ордена, они лишь хотели их контролировать. Португальский способ назначения малолетних детей на посты магистров показал свою эффективность. Как следует надавив на курию, папу Александра VI Борджа, который сам был арагонцем, убедили ратифицировать переход к короне магистерских постов Калатравы (после смерти Гарсии Лопеса де Падилья в 1487 году) и Сантьяго (после смерти Алонсо де Карденаса в 1493 году). Они не исчезли, но просто король управлял ими в качестве временной меры. Затем, в 1494 году, Хуана де Суньигу из Алькантары вынудили уйти со своего поста. Следующим шагом стало назначение – вместо избрания – клаверо и великих командоров, ставших королевскими лейтенантами. Но хотя корона присвоила магистерские посты ради государственных целей, жизнь в командориях мало изменилась[84]. Хуан де Суньига удалился в командорию с тремя рыцарями и тремя капелланами, где жил, тщательно соблюдая устав, и, когда Александр VI освободил всех членов испанских военно-монашеских орденов от целибата, это было скорее разрешение, чем реформа, и оно просто поставило их на одну ступень с Сантьяго. В качестве причины Александр VI указал на необходимость «избегать скандалов с наложницами», но многие братья продолжали хранить безбрачие.

Ни одно сильное правительство не стало бы терпеть у себя такие громадные корпорации. Вскоре после наступления XVI века орден Сантьяго, по некоторым подсчетам, владел 94 командориями с ежегодным доходом в 60 тысяч дукатов, а орден Алькантары – 38 командориями с доходом в 45 тысяч дукатов. Об ордене Калатравы нет точных сведений, но, видимо, он располагал 52–56 командориями с 16 приориями, которые приносили доход в 40–50 тысяч дукатов, а земельные владения ордена составляли не менее 64 деревень с 200 тысячами жителей. С точки зрения человека Ренессанса, такое богатство лучше использовать как инструмент королевского, а не церковного патронажа. И теперь, когда Реконкиста закончилась, упадок испанских орденов стал неизбежным. Новые централизованные монархии приняли на себя руководство братствами, а назначением магистров ведали королевские советы. Этот упадок, однако, происходил постепенно; в 1508 году кардинал Хименес предложил перенести штаб-квартиру Сантьяго в Оран, а уже в 1516 году Тринадцать в Уклесе попытались выбрать магистра. Затем, в 1523 году, Карл V официально передал управление магистерствами Сантьяго, Алькантары и Калатравы в ведение королевства и в 1527 году вверил их доходы банкирскому семейству Фуггер. К середине века военные ордена превратились практически в перечень должностей для предоставления королевским фаворитам титулов, дворцов и пенсионов, даже если по каноническому праву ордена считались религиозными. Иберийское военно-духовное призвание сошло на нет, хотя в течение многих лет оставалось прекрасным призраком.

Но в то время как иберийские ордена долго клонились к своему закату, мальтийские рыцари, напротив, стали играть еще более заметную роль в жизни Испании и Португалии. Этот орден стал гораздо популярнее Сантьяго или Калатравы. Великие приоры Кастилии и кастеляны Ампосты часто были принцами крови, как и приоры Крату в Португалии.

В 1500 году казалось, что у португальских братьев-рыцарей еще есть будущее в Африке или Индиях, хотя рыцарям Христа и Ависского ордена было позволено жениться после 1496 года «из-за наложниц», а в 1505 году их освободили от обета бедности. Ависский орден владел 48 командориями и 128 приориями, но это было ничто в сравнении с богатствами рыцарей Христа. Король Мануэл снова стал их магистром, поощряя переходить к нему членов других орденов. К концу его правления орден владел 454 командориями в Португалии, Африке и Индиях. Об их богатстве свидетельствовала штаб-квартира ордена, построенная на холме с видом на Томар. Глядя на ее величину и великолепие, легко поверить, что рыцари Христа были богатейшей организацией в Европе.

К сожалению, попытка реформировать орден оказалась слишком резкой. Священник-иеронимит Антоний Лиссабонский создал невозможные условия, восстановив все старые обеты, а капелланам полагалось вернуться к монастырскому образу жизни в Томаре, следуя строгому цистерцианскому уставу. Нововведения оказались для рыцарей непосильными и вскоре были отвергнуты. Когда приор Антоний стал соблюдать новый устав в 1530 году, с ним было всего 12 томаристов. Реформа вбила клин между рыцарями и капелланами, уничтожив любой смысл военного призвания, если оно еще оставалось в силе для первых.

Однако уже в 1536 году орден Сантьяго восстановил свою вторую командорию – Сан-Маркос в Леоне. Этот зиккурат Ренессанса с искусно отделанной монастырской церковью в окружении большого двора был скорее дворцом-казармой, чем крепостью, и свидетельством поразительного богатства братьев, а также их уверенности в будущем. К середине века орденам Сантьяго, Калатравы и Алькантары принадлежали колледжи в университете Саламанки. Была сделана реальная попытка реформировать систему капелланов, хотя и не такая радикальная, как очищение Томара, а как разумное улучшение. Ордена дали миру своего великого писателя – брата-клирика Радеса-и-Андраду, чья «Хроника трех орденов», опубликованная в 1572 году, по-прежнему остается образцовым трудом об испанских военных орденах[85]. Он был прекрасным историком, добросовестным и методичным, который тщательно сличал хартии и составлял списки магистров и командорий. У каждого военно-монашеского братства были свои хронисты, но Радес среди них – выдающаяся фигура. К сожалению, как и в Португалии, возрождение капелланов оторвало их от рыцарей.

Большую часть испанской истории невозможно понять, не зная хоть немного о военно-монашеских братствах. Они воплотили в себе Реконкисту и помогли сформировать военные традиции своей страны – это сочетание невыразимой жестокости и невероятной доблести. Именно этот дух и методы Реконкисты победили ацтеков и инков и создали испанскую империю, а португальские братья превратили идеал крестоносцев в движение колонизации, которое в конце концов и привело к доминированию Европы в мире.

V

Перестройка

1291–1522

Конец тамплиеров и новая роль госпитальеров: секуляризация в Европе. – Родос. – Поздние Крестовые походы

Никогда не сидят они без дела и не слоняются бесцельно, а по редким случаям, когда не находятся на посту, всегда заботятся о том, чтобы заслужить свой хлеб, чиня изношенные доспехи и изорванную одежду или просто наводя порядок. В остальном ими руководят общие нужды и приказания их наставника.

Бернар Клервоский. Похвала новому рыцарству

Глава 12

Перестройка и роспуск ордена тамплиеров

В 1303 году мамлюки захватили остров Руад, а его тамплиерский гарнизон доставили в цепях в Каир, где расстреляли из луков. Братья безуспешно совершали набеги на Александрию в 1300 году, а два года спустя они попытались, но безуспешно, закрепиться в Тортосе; теперь же они потеряли последний клочок земли на сирийском побережье. Обремененная непомерными налогами, Европа больше не желала давать денег на священные войны, и ее короли были слишком заняты другими делами, чтобы ходить в Крестовые походы. Тем не менее в утрате Утремера винили военно-духовные ордена.

Новой штаб-квартирой ордена Святого Иоанна стал госпиталь в Лимасоле; великая кипрская командория в Колосси, внушительный оплот на расстоянии 10 километров, издавна была их самым богатым владением в Леванте. Будучи главным морским портом острова, Лимасол представлял собой прекрасную базу для военных галер – в 1299 году адмирал стал одним из высших офицеров ордена[86]. Однако в 1302 году кипрская обитель располагала всего 65 братьями-рыцарями, пятеро из них были англичанами. Бедные Рыцари также перевели свою штаб-квартиру в Лимасол; помимо великой прецептории, их главный дом на Кипре, видимо, находился в Темплосе, в Киринии, и у них было почти 50 земельных владений на острове. Естественно, два великих братства ссорились. Вскоре тамплиеры начали вмешиваться в политику на Кипре. Король Генрих запретил им приобретать новую землю, и они сговорились сменить его Амальриком, братом короля; тамплиеры схватили Генриха и поместили в тюрьму в Армении, где он стал невольным гостем царя Ошина. Орден Святого Лазаря вскоре отказался от военной деятельности как слишком дорогостоящей для бедного братства, причем совсем неясно, то ли магистр был приором Капуи, то ли прецептором Буаньи, хотя последнего признавали английские и шотландские братья. Вероятно, этот орден никогда не был свободным – то есть свободным от епископского контроля, как тамплиеры и госпитальеры, и вполне возможно, что местные епископы хотели воспользоваться его доходами, уменьшив роль братьев-рыцарей. Госпитальеров Святого Фомы постиг аналогичный упадок, хотя им и удавалось сохранять прецепторию на Кипре на протяжении XIV века.

Однако мощь орденов в Европе оказалась незатронутой. В Англии иоанниты владели тридцатью командориями, у каждой была часовня или церковь, иногда построенная по образцу храма Гроба Господня. В таких домах обычно жили трое братьев (рыцарь, капеллан и сержант) и кандидаты; кандидаты могли вступить в орден в возрасте 16 лет, но отправлялись служить на Востоке лишь по достижении 20 лет. В командории вели монашескую жизнь, каждый день отстаивали службу. Иногда командории поменьше давали капелланам, реже сержантам. К каждой командории было прикреплено несколько меньших домов или усадеб, где часто жил эконом и священник из белого духовенства. Всего, пожалуй, было около 45 таких заведений. Независимо от того, где находилась командория, в сельской глубинке или в городе, командор должен был принимать местную знать и при этом соблюдать обеты.

Главой был приор в Клеркенвелле. К его территории относился Уэльс с единственной командорией Слебех в Пемброкшире. Приор Ирландии, чья великая командория находилась в Килмейнеме, перешла под юрисдикцию Клеркенвелла, хотя она никогда не была особо эффективной, поскольку ирландские братья отличались прискорбной склонностью ввязываться в клановые войны. В Шотландии была только одна командория – Торфихен в Мидлотиане, хотя ее глава всегда назывался приором Шотландии. Он тоже подчинялся Лондону. Приор Англии, «господин Святого Иоанна», имевший приоритет перед всеми мирскими баронами, был важной фигурой в жизни Англии, не в последнюю очередь из-за своей великолепной резиденции с рыцарями и капелланами. Клеркенвелл был вторым богатейшим монастырским заведением в Лондоне и владел большим лесом Святого Иоанна и поместьем Хэмптон-Корт.

Как и госпитальеры, Бедные Рыцари владели домами от Сицилии до Скандинавии, сгруппированными по провинциям; все подчинялись Иерусалимскому храму – теперь в Лимасоле, но и магистру парижского Храма, где собирался «капитул Запада». После магистров провинций, которых обычно называли великими прецепторами, шли приоры, которые управляли группами прецепторий. Великому прецептору Англии – второму по старшинству лицу в Европе – подчинялись великие прецепторы Шотландии и Ирландии, но на практике его власть была ограниченна. Жизнь в британских прецепториях очень по ходила на жизнь в госпитальерских командориях, хотя тамплиеры не держали госпиталей и странноприимных домов, не считая домов для пожилых братьев. «Красные монахи» играли даже еще большую роль в общественной жизни, чем иоанниты, и тамплиеры всегда затмевали своим великолепием госпитальеров. Лондонский дом получал доход в 4 тысячи фунтов от своих прецепторий – огромный доход для того времени. Однако из-за их алчности тамплиеров очень не любили. Самым известным из отвратительных инцидентов стала Эперстоунская афера. Муж приобрел себе пенсион (ежегодное пособие на проживание и питание) в прецептории Балентродах за свою половину в имуществе жены. После его смерти Бедные Рыцари предъявили претензию на дом вдовы. Она отказалась уезжать и, когда ее вытаскивали, цеплялась руками за дверной косяк, и рыцарь ножом обрубил ей пальцы. Король Эдуард I вернул несчастной женщине ее собственность, но потом тамплиеры убили ее сына, после чего вступили во владение. Они также принимали участие в гражданских войнах, ирландские братья участвовали в стычках местных кланов, а шотландские помогли Эдуарду I разгромить Уильяма Уоллеса при Фолкерке.

В отличие от них иоанниты держали множество больниц, раздавали еду и принимали паломников, больных и неимущих. Кроме того, в средневековой Англии было почти 200 лепрозориев, и, пожалуй, двадцатью из них управляла прецептория Бертон-Лазарс, где проживали магистр и восемь братьев, а также прокаженные братья. Обычно дома, посвященные святому Лазарю или Марии Магдалине, принадлежали ордену Святого Лазаря, но не все они установлены. Его лондонский дом находился в Сент-Джайлз-за-городом. Прецептор «Магдалины» в Локо, графство Дербишир, непосредственно подчинялся Буаньи. У ордена Святого Фомы была штаб-квартира в Чипсайде с магистром и 20 братьями, не считая больниц в Донкастере и Беркхамстеде[87].

Тамплиеров критиковали еще в дни святого Бернара и Гуго де Пейна. В конце XII века немец Оттон из монастыря Святого Власия обвинил и тамплиеров, и госпитальеров в том, что они заключили тайное соглашение с мусульманами, и по прошествии времени военно-религиозные ордена стали подвергаться критике со всех сторон. В 1250 году английский летописец Матвей Парижский написал, что тамплиеры и госпитальеры получают такие огромные доходы «просто за защиту Святой земли», что им грозит опасность попасть в ад; еще он предположил, что они нарочно отговаривали от новых Крестовых походов, потому что в случае успеха они бы лишились работы. В 1258 году тевтонских рыцарей обвинили в том, что они пытались помешать обращению пруссов в христианство, или в продаже в рабство обращенных, хотя эти обвинения почти наверняка исходили от их польских соседей, настроенных к ним враждебно. В 1260-х годах францисканец Роджер Бэкон утверждал, что агрессивная позиция этого ордена мешает проповеди Евангелия, в 1289 году такое же обвинение выдвинул и против тамплиеров архидьякон Вальтер Мап. Видимо, ни одна из этих отповедей не причинила орденам никакого вреда. Они слишком крепко срослись с истеблишментом Римско-католической церкви.

Однако с падением Акры все изменилось. Братья всегда утверждали, что лишь одни они способны спасти Святую землю, и теперь их совершенно несправедливо обвиняют в том, что они не справились с задачей, которую сами же возложили на себя. Папа Николай IV публично заявил, что распри между тамплиерами и госпитальерами внесли свой вклад в это несчастье, и предложил слить оба ордена. По крайней мере один христианский король обратил жадный взор на их огромные богатства.

Много лет о тамплиерах, страдавших манией секретности, ходили странные слухи. Враждебно настроенный разум был слишком готов поверить в мрачные обвинения; «подозрения среди мыслей – словно летучие мыши среди птиц, они всегда летают во мраке», и братья оказались в миазмах ядовитых сплетен. Во Франции Бедные Рыцари страдали особой самоуверенностью и высокомерием. Их магистр Жак де Моле был крестным отцом сына Филиппа IV, и, хотя в 1287 году Филипп объявил о конфискации всей собственности тамплиеров, приобретенной после 1258 года, решение это он не провел в жизнь. Они поддерживали его в борьбе с папой Бонифацием VIII и подтвердили тайный договор о союзе в 1303 году, а в 1306 году король три дня укрывался во французском Тампле (Храме), прячась от разъяренной черни. Это убежище было и королевской сокровищницей. Возможно, вынужденное пребывание Филиппа у тамплиеров разбудило в нем жадность; он уже организовал подлый погром евреев, захватив их собственность, а кроме того, вынуждал ломбардцев давать ему займы. Да, у него были причины оценить богатства братьев, ведь он занимал крупные суммы (на особых условиях), включая и приданое для своей дочери Изабеллы, «французской волчицы», отданной за будущего Эдуарда II. Парижский Тампль представлял собой нечто вроде европейского валютного рынка. Прецептории были надежнейшими банками, а кредитные условия выгодно отличались от еврейских и ломбардских, притом что обменные бумаги тамплиеров принимались везде. Видимо, братья предпочитали деньги земельной собственности; около 1250 года Матвей Парижский оценил собственность госпитальеров в 19 тысяч усадеб, а Бедных Рыцарей – в 9 тысяч. Однако последние были несомненно богаче. У всех орденов были собратья-миряне, которые вели обычную жизнь, но проводили некоторое время в обителях и приходили на помощь братьям в критических ситуациях. Уставы тамплиеров и госпитальеров содержали оговорки о женатых собратьях, которые имели право жить в прецепториях вместе с женами в отдельных помещениях, хотя на практике такое встречалось очень редко. Все собратья получали выгодные привилегии, и в Европе было несколько тысяч почетных тамплиеров, многие из них богатые люди.

Французский король Филипп Красивый был знаменит своей привлекательной внешностью, но в его бледно-голубых глазах под густыми белокурыми волосами отражалась холодная бесчеловечность. Скрытный по натуре, он был загадкой для своих придворных. Он стремился к тому, чтобы Франция заняла место Священной Римской империи, а для этого ему нужны были послушные папы и деньги.

Некоторые авторы высказывали планы возвращения Святой земли; самый практичный появился в 1305 году, его составил арагонский доминиканец Раймунд Луллий: европейские короли должны объединить ресурсы под началом одного «короля-военачальника», который организует кампанию, а военные ордена следует объединить в один орден «рыцарей Иерусалимских». Этот план рассматривался очень серьезно, и папа обдумывал назначение брата Фулька де Вильяре, магистра иоаннитов, главой этого нового братства. Еще раньше появился проект Пьера Дюбуа, изложенный в трактате De recuperatione Terrae Sanctae («О возвращении Святой земли) около 1300 года, где автор также отстаивал объединение военных орденов; в секретном приложении объяснялось, каким образом король может получить контроль над всей церковью через кардиналов. Филипп торжественно предложил Риму следующее: он сам станет королем-военачальником, французские короли будут назначаться наследственными магистрами Иерусалимских рыцарей, избытки доходов всех орденов перейдут в распоряжение короля-военачальника, а новый магистр будет иметь четыре голоса на конклавах, избирающих папу. Братья, однако, категорически противились любым предложениям о слиянии орденов.

Падение империи открыло путь для возникновения национальных монархий; никогда уже понтифик не мог низлагать принцев, собирать Европу на Крестовый поход, когда вздумается, или защищать священников от разгневанного короля. Поражение Бонифация VIII от рук Филиппа Красивого ознаменовало окончательное падение папских претензий на власть. Они поссорились из-за налога на духовенство, и конфликт закончился смертью Бонифация после того, как его захватили французские войска. Климент V, бывший архиепископ Бордо, который стал папой в 1305 году, перевел папский двор в Авиньон, где он оставался больше 70 лет в «вавилонском пленении». Этот новый наместник Христа, слабый, нездоровый, до ужаса боялся своего бывшего суверена, который обеспечил его избрание огромными взятками.

Решение уничтожить тамплиеров, вероятно, принял советник Филиппа IV Гийом Ногаре, юрист, чьих родителей сожгли на костре как еретиков-альбигойцев. Он недолюбливал римских пап и стал главным инструментом короля в борьбе с Бонифацием. Он также отвечал за королевские финансы. Предположение, будто Филипп боялся государственного переворота со стороны тамплиеров, беспочвенно; ударные войска ордена находились на Кипре. Ногаре нуждался в «доказательствах». Его первым осведомителем стал некий Скин де Флориан из Безье. Этот ренегат, когда-то приор тамплиеров в Монфоконе, был изгнан за нарушения устава и, пытаясь добиться «справедливости», совершил как минимум одно убийство. В 1305 году Скин предложил продать королю Арагона Хайме «тайну» своих бывших братьев, обвинив их в кощунстве и чудовищных пороках. Это не произвело впечатления на короля, но агенты Франции увидели, чем Скин может оказаться им полезным, и попросили его дать показания в суде. На следующий год королевские чиновники набрали двенадцать шпионов, которые вступили в орден. К 1307 году у Ногаре скопилось достаточно, так сказать, материала, чтобы положить его в основу обвинения.

Климент был слаб и доверчив, но не бесчестен. Крестовый поход еще был на повестке дня, и 6 июня 1306 года папа со всей искренностью написал магистрам Храма и Госпиталя: «Мы желали бы посоветоваться с вами о Крестовом походе вместе с королями Кипра и Армении». Магистр тамплиеров Жак де Моле ответил подробным меморандумом, заявив, что лично посетит Климента, чтобы все досконально обсудить; несомненно, он надеялся опередить госпитальеров и выбить руководство походом для себя. Он высадился в Марселе в начале 1307 года с 60 братьями-рыцарями и с большой помпой отправился в Париж. В багаже у них было двенадцать вьюков золота и серебра, включая 150 тысяч золотых флоринов; потом они пожалеют о такой показухе. Король Филипп тепло встретил их, но великий прецептор Франции чувствовал: что-то носится в воздухе. Однако, встретившись с папой в Пуатье и попросив его создать комиссию для расследования и развеивания неприятных слухов об ордене, Жак вернулся в парижский Тампль. В четверг 12 октября 1307 года, ночью, туда ворвались солдаты Филиппа, чтобы арестовать Моле и 60 братьев. Некоторых бросили в королевские тюрьмы, а прочих в собственные темницы Тампля. К утру пятницы 13 октября было арестовано 15 тысяч человек: рыцари, капелланы, сержанты, собратья и маркитанты – даже батраки на фермах ордена. Пожалуй, полноправными членами было не более 500 человек, и менее 200 – рыцарями. Уже в субботу народные проповедники разоблачали Бедных Рыцарей перед испуганными толпами по всей Франции.

Арест был незаконным; гражданская власть не имела права арестовывать духовных лиц, которые отвечали только перед Римом. Но Филипп надеялся подкрепить некоторые обвинения: отрицание Христа, идолопоклонство, плевание на распятие и мужеложство – этот противоестественный порок связывался с альбигойцами, и все это были стандартные обвинения на судах над еретиками. Во французской инквизиции трудились доминиканцы, «псы Господни», специалисты по вырыванию признаний. Члены ордена, неграмотные солдаты, предстали перед юристами с их перекрестными допросами и палачами с их пыточными, где к услугам правосудия были такие инструменты, как тиски для пальцев, испанский сапог и дыба для выворачивания рук и ног. Людей растягивали и раздавливали свинцовыми грузами или заливали в них воду через воронку, пока они не начинали захлебываться. Еще им «жгли ноги». Пожалуй, самыми мучительными пытками были самые простые – когда забивали клинья под ногти, вырывали зубы и терзали обнаженные нервы. Тамплиеры пережили все муки, уготовленные мусульманами, но теперь, ослабленные заключением в сырых и грязных камерах и постоянным голодом, они чувствовали безысходность потому, что их пытали свои же братья-христиане.

Неудивительно, что 36 братьев умерло или что из 138 допрошенных 123 сознались в наименее омерзительном из предъявленных обвинений – что плевали на крест, ибо средневековому человеку было привычно лжесвидетельствовать под нажимом и потом получать прощение грехов, оказавшись в безопасности. Даже магистр Жак де Моле прибегнул к этой уловке, униженный обвинением в мужеложстве, которое яростно отрицал. Однако, хотя его «признание», возможно, и было политическим, все же оно встревожило братьев, а брат Гуго де Пейро напугал их еще больше тем, что признал все обвинения; этот лукавый казначей, «из ивы, а не из дуба», сотрудничал со следствием охотно и с упоением и рассказал, что поклонялся идолу прямо в капитуле. Двое братьев в Каркассоне сознались, что почитали деревянную статую Бафомета, один флорентийский тамплиер назвал его «Махометом», а другой брат сказал, что у него длинная борода и нет тела. Королевские агенты отчаянно искали этого Бафомета и «нашли» обитый металлом череп, подозрительно похожий на реликварий. (В основе истории с Бафометом, возможно, лежит обыкновение госпитальеров почитать изображение отрубленной головы Иоанна Крестителя, их святого покровителя; иногда по бокам изображались солнце и луна, кроме того, его писали на доске, как икону, а также это была печать приории Англии.)

Эти признания в идолопоклонстве только дискредитировали остальные улики, ведь человек скажет что угодно, лишь бы прекратить страшную боль и мучения. Однако всего трое братьев сознались в гомосексуальных действиях, другие отвергали обвинение в «непристойных поцелуях». О тамплиерах говорили, что в ритуале посвящения от кандидатов требовалось целовать своих начальников в пупок или в поясницу – возможно, некоторые прецепторы и позволяли себе подобные безобразия, но такой ритуал очень маловероятен. И никакие интенсивные поиски так и не привели к «тайному уставу» тамплиеров.

Если подумать, как тамплиеры сражались и погибали во время Крестовых походов, трудно не поверить в их невиновность. Однако до того, как были открыты документы процесса над арагонскими братьями, большинство историков склонялись к их виновности. И по сей день даже такой авторитет, как сэр Стивен Рансиман, сохраняет подозрения. В конце своей «Истории Крестовых походов», говоря об обвинениях против ордена, он пишет: «Было бы неразумно отмахиваться от этих слухов как от беспочвенной выдумки врагов. Вероятно, они были вполне обоснованы и позволяли выработать линию, по которой можно было бы наиболее убедительным образом атаковать орден». В «Средневековом манихее» сэр Стивен предполагает в тамплиерской среде возможное влияние дуалистических идей и практик. Это действительно может оказаться для нас подсказкой. Конечно, это не простое совпадение, что самые громкие обвинения пришли из самого сердца альбигойской ереси; Ногаре был провансальцем, брат Скин – каталонцем. Местные тамплиеры из этих регионов вполне могли превратить изолированные прецептории в ячейки катаров за предыдущий век, когда ересь была в своем зените, а банкиры ордена имели все возможности защитить беглых еретиков, чтобы заполучить сокровища катаров, исчезнувшие перед самым падением их последнего оплота в 1244 году. Предположительно катарская ересь практически исчезла к 1307 году; но смутные воспоминания внутри ордена, хранившиеся в секрете во избежание скандала, воспоминания о годах до того, как началось гонение на ересь, могли стать источником слухов о дьяволопоклонстве, о тайных ритуалах и содомии, ведь все эти обвинения предъявлялись и к катарам. Пожалуй, смятение папы Климента, в конце концов, не так уж и удивительно.

Но неужели король, канцлер, великий инквизитор, епископы и архиепископы смогли унизиться до лжесвидетельства? Поначалу папа резко протестовал и приостановил деятельность французской инквизиции 27 октября 1307 года. Но затем Филипп объявил о сенсационных «открытиях», включая письмо с признанием брата Жака, и тогда в конце ноября Климент издал вторую буллу с повелением арестовать всех тамплиеров. Следственные суды открылись по всему христианскому миру. В январе 1308 года Англия с некоторой неохотой арестовала своих тамплиеров. Их во всей стране было не больше 135 человек: 118 сержантов, 11 капелланов и всего 6 рыцарей. Великого прецептора, брата Уильяма де ла Мора, бросили в лондонский Тауэр, его братьев – в прочие тюрьмы, хотя в течение полугода их даже никто не допрашивал. Ирландские и шотландские тамплиеры тоже оказались в заключении. Все, кроме двух шотландских братьев, сбежали; король Роберт так и не утвердил по закону роспуск шотландских тамплиеров.

Арагонские тамплиеры были немногочисленными, но слишком гордыми, чтобы безропотно сдаться[88]; Монсон капитулировал только в мае, Кастельят держался до ноября, другие же крепости полуострова сопротивлялись еще дольше. Арагонская следственная комиссия сочла братьев невиновными, и архиепископ Компостелы провозгласил кастильских братьев такими же безвинными, как и португальские епископы своих тамплиеров. Принц Амальрик, регент Кипра, получивший власть благодаря Бедным Рыцарям, затягивал дело до мая, потом признал, что получил папское послание; его страна тоже едва ли могла себе позволить лишиться этих ценных войск. Он, видимо, предупредил братьев, которые сдались, выторговав себе условия. Даже когда король Генрих сбежал из Армении, чтобы вернуть себе трон при помощи госпитальеров, его суды оправдали тамплиеров. Вильдграф и рейнграф Гуго, пфлегер (прецептор) Грумбаха, и двадцать рыцарей в полном боевом облачении, с мечами, явились на совет архиепископа Метца. Пфлегер прокричал, что не только орден тамплиеров невиновен в инкриминируемых им омерзительных деяниях и его гроссмейстер – человек набожный и честный, но что папа Климент – злобствующий, незаконно избранный тиран, которого он, Гуго, и его рыцари объявляют низложенным. Далее все братья готовы были пройти испытание боем; они примут любой вызов. Архиепископ поспешно распустил совет.

Во Франции ситуация радикально переменилась в конце июня 1308 года. В мае Филипп приехал в Пуатье, чтобы обсудить дело с Климентом, наконец согласившись передать тамплиеров папской комиссии. В ответ папа снова разрешил приступить к делам великому инквизитору – духовнику самого Филиппа IV – Гийому Парижскому. По сути дела Климент предоставил полный контроль врагам ордена тамплиеров, ведь французская церковь была заполнена агентами короля. Филипп продвинул одну из своих креатур – Филиппа де Мариньи на пост архиепископа Санса. Парижский епископ должен был подчиняться новому архиепископу. Сразу же после этого в Пуатье доставили 72 тамплиеров, где они все вместе повторили свои «признания» перед пришедшим в ужас Климентом. Папа допросил брата Жака и великих прецепторов Кипра, Нормандии и Аквитании, которые признали свою вину. Говорить правду им мешал страх перед возмездием, поскольку они знали, что Климент слаб, и были в отчаянии от его неспособности их спасти. Только оказавшись в безопасности, когда их дело передадут комиссии, они посмеют сказать правду; возможно, большинство братьев получили такие указания от своих начальников. К сожалению, эти первые признания произвели на Климента неизгладимое впечатление, и он так и остался убежден в виновности братьев. Большинство историков считают папу совершенно беспринципным человеком, однако Климент был не только напуган, он был к тому же болен и немощен, не только нерешителен по характеру, но и упрям, как слабый человек.

Из Испании и Кипра пришли известия о невиновности тамплиеров, вдобавок расследования, проведенные в Священной Римской империи, тоже нашли их невиновными. Можно было оказать давление на Англию, но там многие заключенные сбежали, а когда допросили оставшихся 50, ничего не смогли добиться; второе расследование 1310 года изучило дела 228 братьев, не придя к особым результатам. В конце концов Климент приказал Эдуарду II прибегнуть к пыткам. Король Эдуард не сразу согласился, оговорив, что не должно быть «увечий, неизлечимых ран или сильного кровотечения». Из более чем 200 подвергнутых мучительным пыткам тамплиеров, включая собратьев-мирян и маркитантов, допрошенных в 1310 и 1311 году, лишь четверо признались, что плевали на крест. Великий прецептор молил своих допросчиков «ради Господа Бога, в ожидании спасения души судите нас так, как вас будет судить Господь». Но пощады не было.

В конце концов комиссия собралась в августе 1309 года. Семеро членов заседали во дворце епископа Парижского; председатель – архиепископ Нарбона был ставленником Филиппа. Сначала тамплиеры были не уверены, что это и в самом деле та самая комиссия, которой они так ждали. Потом прецептор Парижа отказался от своего признания, а 26 ноября перед комиссией предстал Великий магистр. Он яростно отверг сделанное им признание и категорически опроверг «порочные и ложные обвинения врагов ордена». После этого мастер проревел, как бы ему хотелось, чтобы во Франции был обычай «рубить голову клятвопреступникам, как у сарацин и татар». Он заявил, что ни один другой орден не имеет таких же богатых церквей и превосходных реликвий, священников, которые служили бы мессу с большим достоинством и преданностью, и прибавил, что «ни один орден в Палестине не бился решительнее, храбрее, не проливал свою кровь щедрее за веру Христову». Кроме того, брат Жак простыми, но трогательными словами исповедал свою веру. Ногаре прервал его: «Разврат ордена всем известен… в хронике Сен-Дени говорится, что после разгрома тамплиеров Саладин винил в их несчастье порок и содомию, отступничество от их собственной веры». Рыцарь ответил, что прежде он ничего подобного не слышал, хотя, конечно, ради спасения Утремера заключались союзы. Ему удалось произвести впечатление на суд. Однако члены комиссии не могли поверить в такой масштаб лжесвидетельств. С другой стороны, этот человек казался столь искренним – он умолял, чтобы ему позволили исповедаться и причаститься. Жака де Моле спросили, не хотел бы он сам вести защиту своего ордена. И тогда магистр совершил две роковые ошибки.

Сначала он потребовал встречи с папой Климентом, ведь теперь, когда собралась комиссия, он мог говорить без страха. К сожалению, брат Жак оказался слишком изощренным; после той первой обличительной беседы Климент принял решение раз и навсегда. Второй ошибкой де Моле был отказ взять на себя защиту братьев. Сначала он сказал суду, что был бы «несчастнейшим созданием», если бы не согласился на это, но тогда ему нужны деньги и юристы. Однако по размышлении брат Жак отказался, поняв, что агенты короля могут запугать адвокатов. В одиночку вести защиту было невозможно, поскольку Моле, будучи неграмотным, всецело полагался на секретарей. Он все поставил на папу, и, если бы он мог действительно свободно говорить с Климентом, он сумел бы убедить его и спасти братьев. Но папа не желал его принимать. Председатель комиссии коварно отложил заседание до февраля 1310 года; к тому времени тамплиеры уже услышат об отказе своего магистра защищать их и будут полностью деморализованы. В марте во время своего последнего появления перед комиссией Моле снова отказался вести защиту и попросил об аудиенции у папы.

Видимо, Филипп IV и его советники уже не ждали никаких неприятных осложнений. И все-таки еще оставалась большая вероятность, что братья, разбросанные по тюрьмам в течение двух кошмарных лет, закованные в кандалы и цепи, каким-то образом умудрились сообщаться и договориться об общей линии поведения. В апреле внезапно брат за братом стали отказываться от своих признаний, и более 500 из них предложили стать защитниками ордена. Суду пришлось отнестись к их заявлениям серьезно; арестованных собрали в саду дворца, где заседала комиссия, чтобы избрать четырех представителей – двух рыцарей и двух капелланов. Самым способным из них был священник Пьер де Булонь, когда-то прецептор Рима. 7 апреля он предстал перед комиссией и сделал заявление для папы, подтвердив невиновность ордена. Прецептор потребовал, чтобы его братьев выпустили из королевских тюрем, чтобы из числа судей исключили мирян – агентов Филиппа и чтобы обвиняемым предоставили средства. Он продемонстрировал удивительное владение юридической ситуацией, указав, что если члены ордена согласятся предстать перед судом, это еще не значит, что они признают его законность. Пьер отстаивал свою позицию уверенно и разумно. Как могут тамплиеры отвергать Христа, когда столь многие погибли в Палестине как раз из-за отказа сделать это? Комиссия явно пребывала в нерешительности.

Но ставленник Филиппа архиепископ Санский контролировал церковную машину Парижа; 54 тамплиеров передали мирским властям, чтобы сжечь их как снова впавших в ересь. Новые пытки, подкупы, выступления родственников в суде не смогли их устрашить. Все встретили мучительную смерть с решимостью, громко заявляя о невиновности. Но все же один брат – Амори де Вилье-ле-Дюк, «бледный и испуганный», сорвался перед папской комиссией. Ему было пятьдесят лет, тридцать из них он пробыл в ордене и вполне мог быть палестинским ветераном. Брат Амори прокричал, что его подвергали таким чудовищным пыткам, что он сознался бы в чем угодно, и умолял трибунал не говорить тюремщикам о его словах; перед костром он «поклянется, что убил самого Господа Бога», если будет нужно. Поскольку рассказ об этом содержался в официальном отчете, к которому имели доступ агенты короля, лучше даже не думать о последующей судьбе этого несчастного. К концу мая 120 тамплиеров было сожжено. Архиепископ Санский потребовал передать для допроса Рено де Прюно, коллегу Пьера де Булоня. Комиссия начинала паниковать; 30 мая она отложила заседание, сдав Рено и Пьера совету Санса. Оба брата взяли назад и свой отказ от признания, и предложение защищать орден.

Возможно, наихудшей для тамплиеров была духовная мука – наверное, им казалось, что умер сам Бог, и, наверное, многие братья сошли с ума. Однако о них ходили самые дикие слухи, ведь общественное мнение во Франции несомненно верило в виновность братьев. Они якобы вызывали дьяволиц из ада и развратничали с ними, а выродков сжигали перед образами, обмазанными детским жиром, и поклонялись котам. Комиссия снова собралась, чтобы выслушать свидетелей, которые и не пытались защищаться.

Филипп побаивался общего церковного совета, который должен был вскоре собраться. Пропагандистская кампания против папы Климента возобновилась. Он был вынужден посмертно осудить Бонифация, и покойного понтифика обвинили во всех мыслимых беззакониях, включая чернокнижие. У этого нелепого фарса была та же цель, что и у заговора против тамплиеров, – очернить папство, поставив его под контроль Франции. Однако обвинение дискредитировала его собственная абсурдность, и от суда было решено отказаться в обмен на осуждение папой его бывшей охраны. Однако когда в октябре совет встретился в Вене, он снова предложил тамплиерам защищаться. Семеро рыцарей, с бородами, в доспехах, плащах с красным крестом, возникли словно бы ниоткуда. Климент пришел в ужас; этим чудовищным гениям вероломства вполне по силам убедить иностранных епископов в своей невиновности. Он поспешно отложил совет. Этих доверившихся ему братьев арестовали, и началась яростная охота на их товарищей, 1500 которых предположительно скрывались в соседнем Лионе.

В феврале 1312 года французские Генеральные штаты потребовали осудить орден. Наконец в марте Климент на частной консистории (то есть на совещании со своими советниками) формально объявил Бедных Рыцарей Храма Соломона виновными по всем предъявленным обвинениям. Когда совет снова встретился 3 апреля, ему как свершившийся факт представили буллу Vox in excelso («Голос на высотах»), объявившую орден распущенным. Папа объяснил свои причины; канонически тамплиеров нельзя было осудить на основании имеющихся улик, но он сам убежден в их вине и поэтому воспользовался своей прерогативой их распустить. Генеральный совет одобрил его решение без возражений. 2 мая вышла новая булла, которая распорядилась землями братства: их передали госпитальерам. Те тамплиеры, которые отреклись от своих признаний или вообще отказались признаваться, получили пожизненное заключение, а те, кто признался и стоял на этом, были отпущены и получили минимальную пенсию, большинство кончило в нищете. Климент медлил, перед тем как приговорить высших лиц ордена – Жака де Моле (все просившего об аудиенции), казначея и прецепторов Мэна и Нормандии.

Госпитальеры взирали на уничтожение соперников со смешанными чувствами. Они не могли полностью подавить жалость к людям, которые так часто были их товарищами по оружию; английские госпитальеры всегда называли мучеником умершего в Тауэре великого прецептора де ла Мора, а их приор Уильям де Тотейл составил список магистров тамплиеров, чтобы молиться за упокой их души. Однако даже самым сочувствующим не терпелось прибрать к рукам их богатство. Но все прецептории уже захватили короли и не желали с ними расставаться; Филипп забрал себе все их доходы, утверждая, что тамплиеры задолжали ему ту сумму, которую он потратил на суд, а в Англии Эдуард II уже поделил добычу, и орден иоаннитов столкнулся с бесчисленными исками от тех, кто занимал эти владения, и от потомков тех, кто их изначально пожертвовал тамплиерам. Даже когда в 1324 году парламент своим актом признал права госпитальеров, ушли годы, чтобы провести его в жизнь, – церковь тамплиеров на Стрэнде была возвращена только в 1340 году, а остальное оставили на юристов. В Европе половина владений Бедных Рыцарей перешла к светским лицам.

Тем не менее госпитальеры приобрели огромное богатство[89]. В Германии большие владения тамплиеров позволили мейстерам бранденбургского баллея ордена иоаннитов стать почти автономными. До тех пор среди немецких земель госпитальеры обладали могуществом в Австрии, Силезии, Брайсгау и Швейцарии. Теперь они приобрели огромные имения в Брауншвейге и Хальберштадте.

Английские командории пришлось кардинально реорганизовать, чтобы они смогли поглотить новые земли; иногда сами командории переводили в бывшие прецептории, как Игл в Линкольншире. В Шотландии был такой хаос, что указ о роспуске шотландского Храма так и не был ратифицирован, однако это неправда, что тамплиеры затем стали частью объединенного ордена, даже госпитальеры приняли к себе нескольких бывших Бедных Рыцарей. Некоторые английские братья получили пансион; в 1338 году бывший тамплиер еще жил в Игле. Наконец, через несколько лет судебных разбирательств, количество домов госпитальеров в Англии возросло до 55. В 1338 году они насчитывали 34 рыцаря, 48 сержантов и 34 капеллана.

Даже самых корыстолюбивых госпитальеров не мог не потрясти последний акт трагедии. 14 марта 1314 года четыре высших лица ордена тамплиеров поднялись на эшафот у Нотр-Дама, чтобы выслушать свой приговор – пожизненное заключение. Потом де Моле заговорил с этого страшного помоста, последнего поля боя тамплиеров: «Справедливость требует, чтобы в этот торжественный миг, когда моя жизнь близится к концу [ему было почти 70 лет], я разоблачил ложь и поведал правду. Перед лицом земли и неба, перед всеми вами как свидетелями я утверждаю, что виновен в тягчайшем беззаконии. Однако заключается оно в том, что я признал себя виновным в гнусных злодеяниях, предъявленных нашему ордену. Я заявляю и не могу не заявить, что орден невиновен. Его чистота и святость несомненна. Я и утверждал обратное, но лишь для того только, чтобы спастись от чрезмерных пыток, сказав то, что хотели услышать мои враги. Прочих рыцарей, которые отказались от своих признаний, подвергли костру; но мысль о смерти не так страшна, чтобы заставить меня признаться в мерзких преступлениях, которых я никогда не совершал. Мне предлагают жизнь, но жизнь ценой бесчестья. Жизнь, купленная такой ценой, ничего не стоит. Я не скорблю, что должен умереть, если жизнь можно купить только нагромождением новой лжи».

Двое братьев слушали своего начальника со страхом, но прецептор Нормандии, брат Жоффруа де Шарне поддержал Великого магистра и высказался с таким же вызовом. На следующее утро двух братьев по вере сожгли заживо на медленном огне на острове посреди Сены, пока они кричали о своей невиновности сквозь языки пламени. Возникла легенда, что Жак де Моле призвал Филиппа и Климента на суд Божий; во всяком случае, папа умер в течение месяца, король к осени, да и трое его сыновей и наследников умерли молодыми.

Не надо видеть в ударе по тамплиерам отдельный инцидент. Подобные обвинения в страшных пороках предъявлялись и к тевтонским рыцарям, так что им пришлось перенести свою штаб-квартиру из Венеции в Пруссию. Кризис укрепил госпитальеров в решении перебраться на Родос, ускорив их преобразование в федерацию национальных братств; Филипп пытался, хотя и безуспешно, положить конец этой реорганизации, ведь она лишала Францию шансов завладеть и имуществом госпитальеров. Кроме того, он стал причиной разделения ордена Святого Лазаря; в 1308 году король Филипп взял под свое покровительство Тома де Сенвиля, Великого магистра лазаритов, и все владения ордена, но, когда Тома умер в 1312 году, Неаполь не признал его преемника, и в 1318 году папа Иоанн XXII дал приории Капуи полную независимость. С тех пор существовали две отдельные ветви ордена прокаженных рыцарей – Буаньи поддерживал Бертон-Лазарс.

Иногда римская церковь оказывалась неродной матерью и терзала тех, кто любил ее больше всего, как иезуитов XVIII века, но редко она была столь падкой на обман и жестокой, как в булле Vox in excelso. Как сказал Хилэр Беллок, «когда вспоминаешь, как и кто управлял католической церковью, понимаешь, что без участия Бога она вообще не могла сохраниться». Некоторые кастильские тамплиеры натерпелись такого ужаса, что бежали в Гранаду и перешли в ислам. Самым долгоживущим достижением Бедных Рыцарей стало изменение отношения церкви к ростовщичеству. Ни один средневековый институт не сделал больше для возникновения капитализма. Однако все-таки тамплиеров стоит помнить не как финансистов, а как героев Акры.

Глава 13

Родос и морские рыцари

В отличие от тамплиеров госпитальеры блестяще ответили на вызовы изменившихся условий. Родос превратился в гнездо пиратов, греческих, итальянских и сарацинских, эта левантийская Тортуга подрывала христианскую торговлю во всем Эгейском регионе. Сначала братья захватили остров только по этой причине, но удар по тамплиерам потряс их и заставил сделать остров своей новой штаб-квартирой. В 1306 году, после того как шпионы донесли до госпитальеров ужасные вести, магистр Фульк де Вильяре, бывший первый адмирал ордена, отправился в июне на Родос на двух галерах и нескольких транспортных кораблях всего с 35 рыцарями и 500 пешими солдатами. По дороге к нему присоединился генуэзский искатель приключений Виньоло де Виньоли, который привел еще две галеры. Два крупных порта отбили их первый удар, но в ноябре была взята ключевая крепость Филермо, и госпитальеры всерьез осадили Родос. К изгнанному гарнизону присоединились греческие войска, так как византийский император не желал лишиться своего номинального суверенитета, но маленькая армия упорно держалась, и брат Фульк занимал деньги, чтобы набрать новых солдат. Наконец город взяли штурмом, и его защитники бежали в холмы. Видимо, это произошло в начале 1307 года, и через два года туда перевели обитель.

Этот холмистый остров длиной в 70 километров и шириной в 35, разделенный горами, был знаменит идиллическим климатом и плодородной почвой, хотя там не было городов, кроме Родоса, который братья превратили в самую безопасную торговую базу в Леванте с закрытыми гаванями, которые укрепили цепями, заграждениями и дамбами. Египту и анатолийским эмиратам пришлось терпеть бесконечные рейды; они не без причины назвали логово госпитальеров «оплотом адских псов». Обычно перечисляют шесть государств крестоносцев, но Родос вполне может претендовать на роль седьмого.

Широкие реформы коснулись новых морских обязанностей; с 1299 года ранг адмирала стал равным бейлифу, и такое же повышение получил туркопольер, на которого теперь была возложена береговая охрана. Живучесть ордена была не менее эффектной, чем падение его соперников. Угроза со стороны Филиппа IV сыграла роль катализатора структурной революции; еще в XIII веке в ордене наблюдалось зачаточное деление на ланги – языки, то есть группирование по признаку одного языка. Теперь же орден разделился на семь таких лангов, каждый включал в себя семь приорий под началом великого приора и свой собственный оберж (резиденцию): на Родосе, в Провансе, Оверни, Франции, Италии, Испании, Англии (с Ирландией) и Германии (включая Скандинавию и Богемию-Польшу). Из-за большого числа галлов в ордене Франция получила три ланга, а в XV веке испанский ланг разделился на Арагон (с Каталонией и Наваррой) и Кастилию (с Крату, то есть Португалией). На Родосе брат, командующий лангом, хотя и считался ниже великого приора своей нации, был одним из бейлифов и назывался столпом (pilier): ланг Прованса был под началом великого командора, заместителя магистра, управляющего имуществом ордена; Оверни – под началом маршала, старшего военного офицера; Франции – госпитальера; Италии – адмирала; Испании – интенданта; Англия – туркопольера; Германии – великого бейлифа.

В генеральном капитуле участвовали все братья от мастера до самого скромного служащего, но, поскольку его заседания проходили бурно и часто с неповиновением, он собирался все реже и реже. Повседневным управлением занимался совет – кворум старших офицеров, а самым важным конституционным органом был священный совет бейлифов – бейлифа обители, Сирии (номинально, за исключением Армении) и Европы. У Италии было семь приоров, у Пиренейского полуострова – пять (кастелян Ампосты по рангу был приравнен к приору Арагона). У Англии было четверо членов: туркопольер, приоры Англии и Ирландии и командор Игла, называвшийся бейлифом. Все ланги делили между собой сирийские посты и семь кипрских командорий. Чтобы стать бейлифом, нужно было провести на Родосе пятнадцать лет. Высших офицеров отличал более крупный крест, который называли «большим бейлифским крестом», и они получали особо денежные командории – английский приор, например, занимал четыре, не считая Клеркенвелла.

XIV век оказался сложным для ордена Святого Иоанна, ведь концепция Крестового похода умирала, а итальянские купцы душили латинский Запад своими капиталистическими щупальцами, не желая отталкивать своих деловых партнеров-мусульман. Несмотря на богатство, полученное от тамплиеров, доходы неуклонно падали, и к тому же орден понес тяжелые потери из-за эпидемии «черной смерти». Он уже сильно пострадал в финансовом отношении, когда рухнули флорентийские банки в 1340-х. Кроме того, сильные внутренние разногласия были даже на Родосе. Брат Фульк, одаренный, но самонадеянный человек, становился все более властным и потом совсем пошел вразнос, стал гулять и пьянствовать. В 1317 году рассерженные братья под предводительством пожилого и ожесточенного командора Мориса де Паньяка попытались его убить, но он бежал в замок в акрополе Линдоса[90]. В 1319 году Иоанн XXII подтвердил низложение брата Фулька, и он удалился в командорию в Лангедоке[91]. Паньяк умер, и братья избрали своим начальником Элиона де Вильнева.

Однако жизнь на Родосе оставалась монашеской. Братья ели и спали в своем ланге, ходили на службу в свою часовню. Все обержи вместе составляли одну обитель, и все братья посещали капитулы в магистерском дворце и на главные праздники собирались в церкви ордена, где новички давали торжественную клятву перед магистром. Несколько сотен рыцарей жили на Родосе – двести в 1330 году, 28 из них англичане, так что селить их всех в одном пункте было непрактично. На родосских монетах изображен магистр на коленях перед распятием, что говорит и о его религиозном статусе, и о роли «заступника бедных». Все братья работали в большой больнице на 1000 коек, где больные спали на льняных простынях, ели с серебряных тарелок и пили вино из серебряных кубков. Среди пациентов были раненные в боях, купцы, паломники и неимущие жители острова. Каждый вечер на закате во «дворце больных» капелланы читали молитву о «наших господах больных». Они также молились за всех христианских королей, паломников, пленных и благодетелей.

Однако главной задачей госпитальеров была морская – защищать христианских купцов и подстерегать мусульманских. Они сами держали флот из судов для перевозки грузов и паломников. Их военный флот редко насчитывал больше дюжины галер, однако это были самые эффективные боевые корабли того времени, небольшие, но очень быстроходные; как правило, на них размещалось 25 тяжеловооруженных воинов и намного большее число арбалетчиков. Они были оснащены железными таранами, пробивающими борта, словно торпеды, и артиллерийскими орудиями – мангонелями: огромный валун мог пробить дно корабля, а зажигательные снаряды, нефть или горящие стрелы его поджигали. Такие способы скорее наносили ущерб кораблям, чем их топили, и флот противника оказывался обездвижен – с пробоинами ниже ватерлинии, с разбитыми веслами, с дырами от металлического носа или притянутый абордажными крюками таким образом, чтобы рыцари могли взойти на вражеский борт с арбалетами и расстрелять команду. На Родос часто обрушивались внезапные шторма, и госпитальеры стали превосходными моряками, лучшими мореходами своего века; как великолепно сказал Эдвард Гиббон: «Под их [рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского] управлением этот остров сделался славен и богат; знаменитые и воинственные монахи этого ордена прославились и на суше, и на море; и оплот христианства нередко привлекал к себе и отражал армии турок и арабов».

Сохранялась опасность со стороны сильных египетских мамлюков, а Малая Азия превратилась в массу мелких сельджукских эмиратов, в которых властвовали гази («воины за веру»). Самыми крупными бейликами были Караман, вассал Конийского султаната, и Гермиян, однако благодаря целому ряду сменявших друг друга превосходных вождей мелкий клан Османов приобрел доминирующее положение, и все честолюбивые гази поспешили под его штандарты с конскими хвостами. В 1326 году Орхан I Гази – «Султан, сын Султана Гази, Гази, сын Гази, Защитник Границ, Герой Мира» – захватил Бурсу, а в 1329 году Никею. Это был вопрос времени, когда османские сипахи завоюют Балканы.

Морской бой между родосскими рыцарями и турками, XV в.

Что касается христианских соседей, то Греция – Романия – являла собой мозаику мелких, яростно враждующих государств. Возрождение Палеологов сошло на нет до того, как Византийская империя пришла в окончательный упадок с гражданскими войнами середины XIV века. Каждым холмом, каждым островом управлял независимый сеньор – греческий, французский, испанский или итальянский, а генуэзцы и венецианцы владели множеством торговых поселений. У госпитальеров было несколько командорий, отдельные командории – у тевтонцев. Главным соседом Родоса был Кипр. Гуго IV (1324–1358) и его потомки короновались королями Кипра в Никосии и королями Иерусалима в Фамагусте, ближайшей к материку, а их сыновья назывались князьями Антиохии или Тира. Несмотря на ностальгию по «сладкой Сирии» – франкские дамы всегда носили черное в траур по потерянному королевству, кипрские дворяне с именами, напоминающими об Утремере, – Ибелины, Джибелеты, Скандельоны, – сибаритствовали на роскошных виллах посреди розовых садов и виноградных лоз. Для госпитальеров кипрский монарх был важнейшим сувереном христианского мира, но, как писал Жак де Моле папе Клименту, его армия была слишком мала. Еще надо вспомнить Армению, находившуюся под сильным натиском мамлюков. Когда последний Хетумид умер в 1342 году, киликийцы избрали королем Ги де Лузиньяна, племянника Гуго IV. Но эти свирепые горцы не отличались ненадежностью; они не только враждовали между собой – в 1344 году Ги убили, – но и яростно сопротивлялись бестактным попыткам окатоличить григорианскую церковь с ее католикосами в капюшонах, вардапетами (архимандритами) в венцах и драматичными богослужениями. Даже когда их страна сократилась до размеров одного столичного города Сиса, полосы прибрежных крепостей и еще нескольких горных оплотов вдали от берега, эти гордые и воинственные бароны не отступали со своих зеленых долин и утесов. И все же, несмотря на всю их отвагу, «Эрминия» была обречена.

Морские рыцари одерживали победу за победой. Те из их жертв, которым удалось бежать, возвращались домой покалеченными с ужасными рассказами о злобных псах из самой Геенны. В 1319 году великий командор Альбрехт фон Шварцбург сопровождал генуэзского правителя Хиоса на его остров, когда их атаковал турецкий флот, но был разбит. Лишь шесть вражеских судов спаслись под покровом ночи, а большинство мусульман утонуло. Гази горели жаждой мщения, и в июне 1320 года 80 боевых кораблей блокировали Родос. Однако воинственный Альбрехт выплыл им навстречу с боевой эскадрой из 4 орденских галер и еще 12 судов. Большинство вражеских кораблей рыцари взяли на абордаж или затопили, а весь ударный отряд противника, высадившийся на соседний остров, захватили в плен. В 1334 году флот из госпитальеров и крестоносцев папы, Кипра, Франции и Венеции застал врасплох эмира Марморы Якши рядом с островом Эпископия у побережья Негропонта (Эвбеи) и во время боя, который продолжался 9 дней, обогнал и одолел турок, которые потеряли более 100 судов.

В 1344 году Климент VI, узнав, что Умур-бей, эмир Айды на, строит целую армаду десантных судов, сформировал Латинский союз, который включил в себя Кипр, Венецию и Родос. Их объединенный флот из двадцати четырех галер под командованием приора Ломбардии Джана де Бьяндры, в октябре взял крепость Умура в Смирне и сжег весь его флот в 300 кораблей, стоявший на якоре. Весь христианский мир возликовал, а в 1346 году прибыла армия крестоносцев в 15 тысяч человек, в основном французов. Еще одна победа была одержана у Имвроса в 1347 году под началом приора Каталонии Пере-Арналя де Перес-Тортеса, где турки потеряли 100 галер, а на следующий год сам Умур погиб при смелой попытке вернуть свой любимый Измир, который удерживали рыцари для папы. Однако это возвращение крестоносцев остановила бубонная чума. На Кипре не заразилась только крепость Святого Иллариона, где укрылась королевская семья, а смертность была настолько высока, что многие годы после эпидемии люди боялись приезжать на остров из-за слухов о его болезнетворном, отравленном воздухе.

После роспуска тамплиеров госпитальеры были ослаблены, так как многие братья поспешно возвращались в Европу в надежде прибрать к рукам какую-нибудь богатую командорию. Генеральный капитул 1330 года постановил, что, перед тем как получить повышение по службе, каждый брат должен отслужить пять лет в «обители», в том числе сопроводить три каравана. В 1342 году папа пожаловался брату Элиону на вялость ордена, пригрозив создать новое братство на излишки доходов. К концу XIV века мало в каких европейских командориях было больше одного брата – самого командора. В Англии не осталось обителей, за исключением Клеркенвелла, и кандидаты в новобранцы отправлялись на Родос. Ордена Святого Лазаря и Святого Фомы близились к своему концу. После эпидемии «черной смерти» прокаженных стало заметно меньше. Бывшие дома, такие как Бертон-Лазарс, с отдельными кельями на каждого прокаженного и лечебными банями раньше принимали только страдающих кожными болезнями; теперь же стали принимать и обычных больных, хотя «правитель, попечитель и магистр Бертон-Лазарса» приезжал с инспекциями до середины XV века, а иногда выполнял роль заместителя магистра Буаньи в Шотландии. Последний известный рыцарь ордена Святого Фомы – брат Ричард де Тикхилл был посвящен и получил свое облачение от прецептора Кипра Гуго де Курте в 1357 году в церкви Святого Николая Английского в Никосии.

Родос владел двумя портами; внешний, или «гавань галер», был образован длинной, изогнутой косой, а внутренний был закрытой бухтой, узкий вход в которую защищали дамбы с башнями Святого Иоанна и Святого Михаила. Город был выстроен в форме полукруга вокруг этого внутреннего порта, его защищала двойная стена с 13 башнями и 5 выступающими бастионами – один из которых отдали английским братьям, – а также крепостным валом вдоль гавани. Хотя большой собор Святого Иоанна, заложенный в 1310 году, был построен в гибридном каталонско-итальянском стиле, другие церкви, например Святой Екатерины, были украшены пламенеющими портальными арками, а дома богатых купцов рядом с Коллахием были одновременно и внушительными, и роскошными и, как и дома братьев, тонули в море цветов – роз, олеандров, бугенвиллей, турецких тюльпанов, мимоз и жасмина. Во внутренних районах острова, насколько хватало глаз, открывался роскошный вид на зеленые сады, виноградники, фермы с изобилием фиговых деревьев, нектаринов и персиков. Все в городе, даже его крепостные валы, было построено из камня медового цвета. На рынках продавались всевозможные предметы роскоши – шелка, пряности, благовония, сандаловое дерево, дамасская сталь, драгоценные камни, агат, меха, янтарь и рабы, – поскольку этот защищенный порт занимал ключевое место на торговых путях Леванта. По его узким мощеным улочкам за готическими воротами ходили, толпясь, не только греки и европейцы, но и египетские копты, армянские беженцы, сирийцы – пулены или яковиты по происхождению – и даже грузины, не говоря уже о евреях из гетто. Однако Родос был их родным домом, и они сохраняли верность своим господам, сыновьям сельских помещиков из Йоркшира, Лимузена, Вестфалии, Кампаньи, Кастилии или любой другой области Западной Европы.

Коллахий – это участок, где находилась собственно «обитель», включая магистерский дворец, церковь ордена, лазарет и обержи на «улице Рыцарей». К тому времени у каждого ланга был свой оберж, хотя в предыдущем веке приор Каталонии Пере-Арналь де Перес-Тортес писал, что по прибытии «ему пришлось молить о приюте на улицах», после чего он воздвиг прекрасный арагонский оберж. Естественно, некоторые ланги были более многочисленны, чем другие, особенно французские, а вот поляки и скандинавы, пожалуй, чувствовали себя одиноко в немецком доме. Общее количество рыцарей в обители выросло с 300 до 350 в 1466 году, до 400 в 1501-м и, наконец, до 550 в 1514-м, но английских братьев там никогда не было больше дюжины. Несмотря на такие расхождения, система работала достаточно хорошо, не считая редких ссор по поводу старшинства. Многие размещались вне обители. Остров располагал крепостями во внутренних районах, защищавшими небольшие села, кроме того, был замок в заливе Трианда, в нескольких километрах западнее Родоса, а также в линдосском акрополе, на укрепленной горе с плоской вершиной, тамошний гарнизон включал 12 братьев под началом командора. Орден управлял всем архипелагом Додеканес, и самым важным ост ровом был Кос, иначе Ланго, с цветущим городом. Кос часто называли Родосом в миниатюре. Сими и Лерос защищали сильные крепости, а в полутораста километрах на восток, у самого анатолийского побережья, находился Кастелоризон, или Шатору, Красный замок. Все располагали гаванями, где могли укрыться и пополнить запасы галеры ордена. Разумеется, рыцари, назначенные на эти изолированные аванпосты, тосковали по обители, где они ели с серебряной утвари, а их блюда приправлялись мускатным орехом, корицей и перцем в немыслимых для Европы количествах, за исключением величайших приоров, да и сахар был обычным делом. Им подавали хурму, финики и гранаты в тот век, когда даже апельсины и лимоны были экзотической роскошью для Запада, а еще и сладкие вина, столь популярные в Средневековье. Братья, возвращавшиеся после вони трюмной воды и галерных рабов, высоко ценили удовольствие горячей бани. Для развлечения у них была соколиная охота, охота на оленей и, разумеется, морские прогулки и рыбалка. Гостей всегда принимали приветливо, и порой приезжали даже королевские особы из Византии или с Кипра, не считая турецкого и египетского посольств. Однако Коллахий делал Родос настоящей обителью, к исполнению духовных обязанностей братьев принуждали тяжелой рукой; иногда некоторые непокорные души, находившие их слишком суровыми, убегали в бордели на Кипре.

Король Кипра Гуго IV отрекся в 1358 году, чтобы уступить место своему сыну Петру (Пьеру) I, вдохновенному энтузиасту, который вознамерился отвоевать Иерусалим. Его правление началось с ряда эффектных побед. Поскольку Армения обратилась за помощью к Риму, в 1361 году Петр поставил гарнизон в армянский порт Корикос, находившийся под сильным давлением, после чего при содействии экипажей четырех госпитальерских галер штурмовал пиратский город Адалию. Вскоре турки стали бояться этого свирепого короля, который привязывал захваченных гази к конскому хвосту; но Пьер уехал в Европу просить о Крестовом походе и объездил Венецию, Авиньон, Францию, Англию, Германию, Богемию и Польшу. В 1364 году он вернулся; Кипр опустошили сельджукские набеги, и дружественные до той поры эмиры начали представлять опасность. В июне 1365 года король отплыл со своими крестоносцами из Венеции на Родос, где в августе к нему присоединился кипрский флот.

Вместе с госпитальерской флотилией из 16 галер с сотней братьев и наемниками под командованием адмирала ордена, брата Ферлино д’Айраски, эта армада в 165 судов отправилась в Александрию. Она включала в себя плоскодонные суда, откуда всадники могли выезжать верхом прямо на берег. Пункт назначения держался в тайне, и мамлюков удалось застать врасплох. Папский легат Пьер де Тома выступил с речью перед своей паствой: «Солдаты Христа утешаются Господом и святым его крестом и с доблестью сражаются в священной войне, так не страшитесь врага и молитесь Богу о победе. Врата рая открыты». Египтяне отчаянно защищали стены с помощью пушек, бочек с кипящим маслом и расплавленным свинцом, огнеметов – деревянных трубок, выпускавших струи горящей нефти, и даже газовых бомб – негорючих дисков, которые испускали густой серный и аммиачный дым, вызывая рвоту и удушье у ослепленного противника, и нападающие отшатывались назад. Вначале христиан отбили, их лестницы сбросили, но потом несколько моряков проползли по дренажной канаве и открыли ворота, и осаждающие ворвались в великий город. Многие члены ордена пали во время штурма, и брат Роберт Хейлс, бейлиф Игла, проявил чудеса отваги.

О достойный Петро, король Кипра, и

Сия Алисандрия, побежденная Великим магистром…

Славная победа была омрачена резней: 20 тысяч мужчин, женщин и детей погибли при разграблении города.

К сожалению, крестоносцы, пресыщенные грабежом, истощенные насилием, отказались идти на Каир, и Петр с разбитым сердцем был вынужден уйти из завоеванной с таким трудом Александрии. Деспотический нрав и богатая событиями личная жизнь нажили королю множество врагов дома, включая и саму королеву (хотя Петр расстилал ее ночную сорочку на своей постели всякий раз, когда проводил ночь без нее!). Однажды вечером 1369 года, когда король спал со своей любимой фавориткой, некий недовольный дворянин ворвался в опочивальню и убил его. После этого туркопольер Кипра оскопил королевский труп; вместе с Петром умерла и жизненная сила Лузиньянов.

Его старого товарища ждала еще худшая участь. Европейские короли начали использовать приоров госпитальеров в качестве министров, и в 1380 году Роберт Хейлс, герой Александрии и приор Англии, стал казначеем Ричарда II. Увы, введенный королем подушный налог спровоцировал крестьянский бунт. Толпа сожгла Клеркенвелл, брата Роберта и архиепископа Кентерберийского выбросили из Тауэра, отрубили им головы и насадили на колья, а митру архиепископа прибили прямо к его черепу гвоздями.

Хуан Фернандес де Эредия стал магистром в 1374 году. Этот безденежный отпрыск великого арагонского рода, появившийся на свет в 1310 году, вступил в орден уже после того, как дважды овдовел. До тех пор его карьера была борьбой за власть – и деньги, чтобы оставить их детям, которых взял на воспитание его брат. Снискав расположение нескольких пап подряд, он стал капитаном папской гвардии. Он бился при Креси в 1346 году – сомнительный поступок для посланца понтифика, даже если он спас жизнь королю Франции, и многие братья смотрели на него с большим неодобрением. Однако друзья при папском дворе в Авиньоне купили ему повышение и в конце концов место магистра. Заняв это место, он взял Ахею в аренду на пять лет за 4 тысячи дукатов в год. Он покинул Рим в 1377 году, помог венецианцам штурмовать Патры, где первым перелез через стену и лично обезглавил эмира в единственной стычке – невиданное свершение для 67-летнего человека. Потом он отвоевал Лепанто по ту сторону Коринфского залива, недавно захваченный албанскими племенами, но попал в засаду, был продан туркам и год провел в плену. Когда вскоре после этого наваррские наемники вторглись в Ахейское княжество, он решил вывести войска ордена.

Последние годы Хуана были омрачены папским расколом, когда Урбан VI правил в Авиньоне, а «Климент VII», антипапа, в Риме. Магистр вместе с королями Франции и Испании поддерживал второго, и потому Урбан назначил «антимагистра» – брата Рикардо Карраччоло, приора Капуи. Некоторые братья стали пиратами, как Гийом де Тальбар, который в 1391 году у побережья Сардинии взял на абордаж два купеческих арагонских корабля и захватил ценный груз кораллов. Однако обитель хранила верность Эредии, который пользовался любовью подчиненных до самой своей смерти в Авиньоне в 1396 году.

Будучи любителем гуманитарных наук, Эредия заказал первый перевод Плутарха на простонародный язык – арагонский, – а также части «Пелопоннесской войны» Фукидида, истории путешествий Марко Поло и нескольких восточных трудов. Да, среди госпитальеров встречались интеллектуалы, такие как Жан Эден, декан богословского факультета Парижа, любитель классики и представитель французской партии в спорах о возвращении папы в Рим, на которого нападал Петрарка. Несколько братьев были магистрами канонического права – это была необходимая квалификация для того, чтобы иметь дело с римской бюрократией.

Конечно, членов орденов призывали быть божьими людьми, «чтобы таковой жизнью быть удостоенными награды вечной жизни». Каждый день эти просоленные моряки читали малый оффиций, заупокойные молитвы или «Отче наш» сто пятьдесят раз. Они по-прежнему носили черную тунику и плащ, и, хотя едва ли родосские рыцари хором пели гимны на мессе, как испанские кабальеро, по большим праздникам они посещали литургии часов в орденской церкви, где священнические обязанности исполняли братья-капелланы, а магистр восседал в кресле настоятеля. Даже в караванах морские рыцари читали положенное число «Отче наш» во главе с капелланом корабля, и галеры останавливались во время чтения «Ангела Господня», и рабы на веслах были благодарны за эту передышку. Госпитальерам было недостаточно заменить слова «защита Святой земли» словами «защита святой католической веры от неверных и врагов христианской религии»; они приносили двойную присягу. Церковь благословляла рыцарей-мирян, и во время этого ритуала меч, пояс и шпоры приобретали почти сакраментальное качество. Эта церемония стала у госпитальеров прелюдией к прежнему, невоенному ритуалу посвящения, на котором кандидату вручали облачение. Таким образом они подчеркивали свое двойное призвание. Против тех, кому монашеская жизнь казалась слишком трудной, применяли драконовские наказания. Члена ордена, виновного в небрежении или клевете, могли подвергнуть «септану»: недельному заключению в оберже, где ему приходилось сидеть на хлебе и воде, причем хлеб есть с пола, отгоняя собак, а каждые 24 часа его бичевали «ремнями» перед высоким алтарем орденской церкви. Более тяжкие нарушения дисциплины, как азартные игры и посещение таверн, наказывались «карантином» – 40 днями подобного обращения. «Преступления блуда», содержание любовницы, дуэль или симония карались заключением в орденскую тюрьму и поркой. Все братья были обязаны исповедоваться перед священниками ордена, которые делились на два разряда: капелланы на Родосе, подчинявшиеся своему приору, и священники в Европе – низший разряд, они не должны были предоставлять доказательства благородного происхождения и нечасто получали командории. Настоящим духовным главою братства был преподобный Великий магистр, слуга нищих и попечитель Иерусалимского госпиталя.

Нередко команда египетской каракки, застрявшая в штиль у какого-нибудь прелестного эгейского островка, проснувшись на рассвете, видела, как из тихой бухты под сиреневым небом внезапно выплывает галера. Шум она производила ужасный: огромные весла ритмично бьют по воде под громкие свистки или удары гонга. Когда железный нос корабля вонзался в бревна, раздавался оглушительный грохот, и потом сквозь дым по тарану или абордажным мосткам на каракку лился поток одетых в сталь рыцарей.

Все рыцари стремились отслужить в необходимых для продвижения караванах. Путешествие длилось по нескольку месяцев, и братья жили в страшных неудобствах, встраиваясь в механизм, созданный для скорости и войны. Братья и их начальники спали вповалку под пологом на жестком полу, их рацион ограничивался вымоченным в масле печеньем и разбавленным вином. Настоящей пыткой была вонь от гребцов, и порой братья затыкали носы. Недоедающих гребцов, преступников или сарацинских пленников, приковывали к лавкам, где их били надсмотрщики, и только по прибытии в порт их укрывали навесом из парусины. Однако шкиперы заботились о том, чтобы сохранить им хотя бы минимальное здоровье, ведь оголодавшие или чесоточные гребцы не могли обеспечивать кораблю достаточно высокую скорость. К тому времени на кораблях появились пушки – заряжающиеся с казенной части ломбарды, ненадежные и опасные, но достаточно эффективные на короткой дистанции. Мореходная иерархия ордена состояла из «генерала галер» на постоянном месте службы в боевой эскадре и «патронов», капитанов кораблей, которые часто были бейлифами. Корабль, патрулировавший Родос днем и ночью, был укомплектован фиксированным экипажем из братьев.

Весь латинский Восток находился в упадке, даже Кипр. В 1372 году после пира по случаю коронации несколько генуэзцев были убиты в пьяной потасовке, после чего республика вторглась на остров. В конце концов был заключен недобрый мир, Генуя сохранила Фамагусту. Яков (Жак) I, освобожденный из железной клетки, изолировал порт кольцом укреплений, но монархия была чрезвычайно ослаблена, хотя он и стал королем Армении в 1393 году, так как мамлюки завоевали последние армянские крепости. Турки постепенно поглощали Грецию; Адрианополь стал их столицей в 1366 году. Королевство Босния, империя сербов и царства болгар тоже вскоре были завоеваны. В 1394 году Баязид провозгласил себя султаном Рума (Рима). Его армия была непобедима, его главными войсками были сипахи (лучники в стальных шлемах, кольчужных рубахах, со щитами, копьями и ятаганами), которых поддерживали подобным же образом вооруженные феодальные войска под командованием беев. Тактикой по-прежнему оставался массированный обстрел из луков и молниеносные броски.

Папе все же удалось положить начало величайшему Крестовому походу после дней Людовика Святого. Филипп де Мезьер, когда-то канцлер Петра I, странствовал по всей Европе почти полвека, проповедуя священную войну. До Балкан можно было добраться без опасного путешествия по морю, к тому же под рукой были могущественные союзники: Венгрия-Хорватия и Валахия. Жан де Невер привел 10 тысяч бургундцев и французов, граф Хантингдон – 1000 англичан. Из Германии прибыли 6 тысяч воинов, также явились чехи, поляки, испанцы и итальянцы. Все встретились в Буде в июле 1396 года, где король Венгрии Сигизмунд собрал 60 тысяч венгров и трансильванцев с 10 тысячами валахов под началом их князя Мирчи Старого. Большинство западных контингентов составляла жандармерия в гротескных бацинетах типа хундсгугел с забралом «свиное рыло» и жупонах (коротких стеганых туниках поверх кольчуги). Большинство восточноевропейских войск представляло собой легкую кавалерию или копейщиков. К сентябрю, помимо разгула и распития плохого вина, они обложили болгарский город Никополь и две недели пытались вынудить его османский гарнизон сдаться из-за голода. К ним присоединились венецианцы, генуэзцы и госпитальеры, последними руководил магистр Филибер де Нейяк, чьи галеры прибыли по Дунаю с Черного моря.

25 сентября 1396 года появился Баязид Йылдырым (Молниеносный) с такой же огромной армией – 100 тысяч человек, включая контингент сербов-христиан под началом их деспота Стефана Лазаревича. В первой линии султанского войска стояли легкие вспомогательные войска – акинджи (конники) и азебы (пешие), за ними ряды заостренных кольев. Они укрывали его настоящую пехоту, вооруженную луками и топорами. За ними, совершенно скрытые грядой низких холмов, стояли сипахи и феодальная конница. Французская кавалерия атаковала легкие войска турок. Убив не менее 10 тысяч, всадники спешились, чтобы вытащить колья и добраться до лучников, которые побежали вверх по холму. Рыцари гнались за ними пешими по крутым склонам в своем тяжелом вооружении. Внезапно «сорок тысяч» сипахов галопом примчались через гребень холма и напали на вспотевших рыцарей, которые с трудом тащились навстречу им. Последовала резня, и даже не получившие ранений покатились с холма и распростерлись у подножия. Сигизмунд со своими венграми, немцы и рыцари орденов поехали навстречу туркам, но их румынские союзники бежали. Христиане перебили 15 тысяч неверных, и на миг показалось, что Баязида еще удастся разгромить, но ему на помощь пришли сербы и бешено атаковали врага. Сигизмунд и Филибер бежали на кораблях по Дунаю, а лучники галопом скакали по берегу и обстреливали их, пока беглецов не подобрала венецианская галера. Однако большинство венгров полегли бок о бок со своими немецкими товарищами, и многие братья пали рядом с ними. На следующий день, не считая 300 крупных дворян, у которых хватало богатства на выплату непомерного выкупа, турки перерезали всех пленных рыцарей «с утра до вечерни». Никополь стал смертным приговором Латинскому Востоку.

Затем Баязид семь лет осаждал Константинополь, но госпитальеры были нужны в других местах. В 1400 году они купили Мистру и Акрокоринф у деспота Мореи, который бежал на Родос. Мистра отказалась впустить братьев, поскольку турки ушли с Пелопоннеса, но Акрокоринф, более открытый, приветствовал их с радостью. Однако через четыре года магистр продал эти греческие владения империи. Баязид же усилил осаду Константинополя в 1402 году, грозя резней и полным уничтожением, но в том же году сам потерпел поражение от Тамерлана на равнине Чибукабад.

2 декабря 1402 года Тамерлан осадил Смирну. В первый день белый флаг взлетел над шатром хана: знак, что, если город сдастся, все жители останутся живы; на второй день взвился красный флаг, обещая милость простолюдинам, но не их правителям; на третий же день флаг стал черным – значит, пощады не будет ни мужчинам, ни женщинам, ни детям. Осаждающих были десятки тысяч, и они привезли с собой все мыслимые осадные орудия. Военачальнику Смирны брату Иньиго д’Альфаре с его 200 братьями и некоторым количеством наемников пришлось обороняться под черным от стрел и ядер небом, в то время как минеры непрерывно рыли подкопы прямо под их ногами. Однако современный им персидский историк написал, что татары, побеждавшие повсюду от Дели до Дона, говорили о защитниках, что те дерутся, «как банда разъяренных чертей». Через две недели показался флот госпитальеров, но осаждающие удвоили свои усилия и разрушили городские стены. Остатки гарнизона пробились к пристаням и вплавь бросились на галеры. Последовала оргия разгрома, в которой ликующая орда стреляла головами павших братьев по кораблям христиан.

Смирна защищала морские пути на Черном море, и поэтому через несколько лет брат Филибер взял турецкий замок Бодрум на полуострове напротив Родоса и построил великую крепость Святого Петра с семью линиями фортификаций и надежно укрепленной гаванью. Это был необычайно одаренный магистр, который объединил брать ев, несмотря на продолжающийся папский раскол. Пожалуй, самые большие затруднения для него представляли финансы, поскольку доходы от европейских командорий тревожно сократились. Он объездил многие столицы Запада в поисках средств и в 1410 году приехал в Лондон. Братья активизировали коммерческую деятельность, вкладывались в итальянские предприятия или торговали напрямую с Александрией и Дамьеттой. Но даже если они заключали договоры с Египтом, их караваны продолжали рассекать левантийские воды.

К счастью для Родоса, своим главным врагом Каир считал Кипр. Остров ослабили повторяющиеся вспышки чумы, налеты саранчи и падение авторитета обедневшей монархии. Однако король Кипра Янус видел себя новым Петром. Киприоты совершали частые набеги на египетское побережье и беспощадно нападали на мусульманских купцов, потому что Янус никак не ограничивал своих каперов. Во времена Петра мамлюки были не так сильны на море из-за недостатка корабельного леса, но теперь они завладели киликийскими лесами. В 1426 году султан Барсбой отправил армаду в 180 галер с конницей и регулярными войсками из тюркских племен, которые высадились на берег в конце июня. Короля, проявившегося себя самым жалким и несостоятельным образом, окружили и разгромили у Хирокитии, его коня убили прямо под ним, а других подходящих лошадей для него не нашлось, потому что он был слишком жирным. Тогда мамлюки сожгли Никосию дотла и опустошили все королевство. В Каире несчастного Януса провезли по улицам на осле, заковав его босые ноги в кандалы под ослиным брюхом, и время от времени стражники, издеваясь, заставляли его слезать с осла и целовать землю. Через год короля, который «больше никогда не улыбался», освободили после уплаты огромного выкупа в 200 тысяч дукатов, из которых 30 тысяч поступило от ордена.

Отныне кипрские короли стали вассалами, и чуть ли не наутро воинственное государство крестоносцев превратилось в безобидную торговую базу. Авторитет короля практически сошел на нет, и ему самому и его крупнейшей знати так и не удалось оправиться от разорения. Кроме того, дома ордена иоаннитов, крупнейшего землевладельца страны, практически обанкротились: в 1428 году великий командор Герман фон Ов сдал Колосси двум братьям на семь лет с уплатой номинальной ренты в 4 дуката – при условии, что они поставят командорию на ноги, – тогда как обычный доход составлял 12 тысяч дукатов. В 1440 году орден заключил соглашение с Каиром, по которому Кипр обязался не участвовать ни в каких будущих военных действиях. Братья не могли ожидать большой помощи от немногих сил разбитого королевства и не располагали средствами и ресурсами для его защиты, притом что обе стороны стремились обеспечить свои меркантильные интересы. Теперь Родос остался единственным наследником крестоносного Иерусалима.

Глава 14

Три осады

Растущая угроза обители только усилила преданность братьев. Не случайно госпитальеры, говоря о своем ордене, стали чаще прибегать к выражению «наша святая религия», а когда избранный в 1421 году Антонио Флувиан принял титул Великого магистра, это отразило и возрожденное назначение ордена, и его мирское величие. Родос стал новым Иерусалимским королевством, где воины охраняли священную цитадель под покровительством Святой Девы Филермской. Но у них уже не было товарищей-соперников, которые боролись бы с ними плечом к плечу.

Тамплиеры уже исчезли, а лазариты исчезали. В Англии после 1351 года уже нет упоминаний об их прецептории и больнице в Локко, хотя Бертон-Лазарс продолжал получать доходы, а Чоузли уже пропал к 1458 году. В 1450-м папа удовлетворил прошение магистра Уильяма Саттона о том, чтобы, когда Бертон-Лазарс выберет себе главу, его уже не требовалось утверждать. Шотландия чуть дольше сохраняла верность Буаньи, хотя во Франции прецептории тоже превращались в синекуры. Прокаженные рыцари Утремера с трудом узнали бы в этих братьях своих преемников.

Родос был постоянно готов к нападению. Сторожевой корабль непрерывно патрулировал берег, на Сими стояла высокая сторожевая башня, и не только посланники госпитальеров активно действовали в Египте, но и родосские купцы были в курсе всех слухов, которые ходили в Каире и Александрии. К счастью, мореходное мастерство ордена часто давало ему возможность обогнать и победить более крупные силы. Это со всей очевидностью проявилось в 1440 году, когда султан Египта Джакмак, который все сильнее негодовал из-за налетов пиратов-монахов, выслал против них свой флот. Уничтожив деревни в Кастелоризоне, восемнадцать его галер, «превосходно укомплектованных солдатами, гребцами, пушками и боеприпасами», затем атаковали саму обитель. Едва завидев их, маршал ордена Луи де Сен-Себастьен вывел всю свою боевую эскадру в восемь галер и четыре вооруженных грузовых судна под боевую музыку и пушечную стрельбу. Египтян так испугал этот неожиданно агрессивный прием, что они борт о борт друг к другу поплыли к берегу и развернулись кормой к морю. Там они удерживали братьев до ночи заградительным огнем из пушек и снарядами греческого огня. Потом они торопливо поставили паруса – можно было подумать, что они намеревались идти в Турцию, однако от захваченного мамлюка брат Луи узнал, что на самом деле пунктом назначения был Ланго. Он упорно гнался за ними всю ночь и сумел перехватить. Испуганные египтяне снова не пожелали принять бой и укрылись в необитаемой гавани, «которую турки зовут Каратоа». Они полагали, что находятся в безопасности на ее песчаных отмелях, ибо караккам госпитальеров требовалась большая глубина, чтобы преследовать их. Брат Луи тут же перевел тяжеловооруженных воинов с каракк на свои галеры и атаковал. Последовала «великая кровопролитная битва», в которой мамлюки потеряли 700 человек, а родосцы – 60. Только наступление ночи и прилив спасли турок от полного уничтожения.

Осиное гнездо невозможно потревожить безнаказанно. Летом 1444 года египетская армада высадила на остров 18 тысяч человек, которые его опустошили, затем осадили город и его обитель. К счастью, из Бургундии и Каталонии только что прибыли небольшие подкрепления. Через шесть недель пушкам мамлюков удалось пробить массивные куртины, и Великий магистр Жан Бонпар де Ластик понял, что большой штурм неизбежен. 24 августа перед рассветом, в темноте, он молча собрал свои войска за крепостным валом, поставив в центре рыцарей и пикинеров и арбалетчиков на флангах. В те дни братья бились пешими, одетые в бригантины (кожаные куртки с наклепанными металлическими пластинами) и стальные шлемы-саллеты, а будучи моряками, они, вероятно, предпочитали абордажные пики. Среди присутствовавших там англичан был туркопольер Хью Миддлтон. Когда забрезжил рассвет, прозвучал сигнал к атаке, после чего под рев труб и грохот литавр и цимбал маленькая, но грозная армия ворвалась в спящий лагерь мамлюков, крича старый боевой клич «За святого Иоанна!». Вскоре все было кончено: враг бросился на свои корабли, хотя к тому времени уже сотни турок были перебиты восторженными братьями, которые захватили весь осадный обоз. Джакмак был настолько подавлен, что в 1446 году заключил мир.

Но если обители и удалось выстоять в первой большой осаде, вскоре ей было суждено столкнуться с гораздо более страшным противником. Турки постепенно захватывали Грецию; латинские сеньоры островов и материковых регионов часто обращались с отчаянными просьбами о помощи к бейлифу Мореи, а сама империя близилась к своему концу, сократившись до Константинополя и нескольких небольших городов. В 1451 году на османский трон взошел свирепейший среди всех султанов – Мехмед II, который несколько раз поклялся, что после Константинополя завоюет Родос. Вероятно, рыцари горше чем кто бы то ни было оплакивали падение Византии и героическую гибель восемьдесят первого римского императора в 1453 году как апокалиптическое подтверждение участи всего Латинского Востока. Великий магистр Жак де Мийи осуществил ряд весьма успешных рейдов на турецкое побережье, пока Мехмед занимался покорением остатков Романии. Потом, в 1462 году, так и не смог осуществиться проповедуемый Пием II Крестовый поход. С разбитым сердцем папа умер. Хотя братьям удалось сорвать попытку египтян захватить Кипр, дела королевства шли все хуже, и, несомненно, все сильнее становилось ощущение изоляции, которое вызвало рост обители до 400 рыцарей в 1466 году. Орден как следует обдумал, как их использовать; в 1460 году гарнизон Бодрума увеличили до 50 человек, а Коса – до 25, и 40 человек назначили на сторожевой корабль. К счастью, турок отвлекала затянувшаяся война с Венецией, которая продолжалась до 1479 года.

Великим командором Кипра в 1467 году был брат Джон Лангстротер, англичанин, отличавшийся безграничным честолюбием. Его молодость была прекрасным примером успешной карьеры в ордене. Родившись в 1416 году, в 1448-м он стал командором и заместителем туркопольера, кастеляном Родоса в 1453-м, бейлифом Игла в 1464-м и великим приором Англии в 1469-м. Граф Уорик назначил брата Джона казначеем королевства еще до того, как сверг с престола Эдуарда IV. Потом Эдуард сместил Лангстротера, но в 1471 году «господин святого Иоанна» под держал Генриха VI и командовал отрядом на стороне Ланкастеров при Тьюксбери. После разгрома он скрылся в аббатстве, но его вытащили оттуда и обезглавили.

Ситуация в Ирландии показывает, какая анархия царила в некоторых европейских приориях и как мало они давали выгоды. Там большинство командорий сдавали в аренду мирянам, и ирландских братьев никогда не видели на Родосе, потому что они слишком глубоко увязли в местной клановой политике. Деградация ордена усугубилась в период правления брата Джеймса Китинга, который стал приором в правление Эдуарда IV. Он был едва лучше разбойника и однажды захватил Дублинский замок. Он проигнорировал общее предписание 1480 года и, во всяком случае, так и не послал доходов в обитель. Великий магистр д’Обюссон объявил о его смещении в 1482 году, но, когда брат Мармадюк Ламли явился занять его место, Китинг тут же заточил в тюрьму своего неосмотрительного собрата. И даже в правление Генриха VII брат Джеймс по-прежнему был катастрофически деятелен.

Большинство братьев происходили из низшего дворянства – в Англии из помещиков. Английские братья редко носили великие фамилии, и, даже если их отцы были купцами, которые купили землю и герб, или их братья были подмастерьями в каком-либо ремесле, существовал очень большой разрыв между рыцарями и горожанами. Может быть, в XV веке и не сложилась такая строгая стратификация, как seize quartiers[92], но в этом странном маскарадном мире род занятий человека имел почти мистический смысл, и все военные члены орденов пользовались привилегиями аристократии.

Рыцарство пока еще процветало в Северной Европе, но, скорее, как эстетический культ, посвященные в который принадлежали к придворным орденам, таким как орден Золотого руна, Звезды, Дикобраза, Подвязки. Они жили мечтой о Круглом столе, давали фантастические обеты, их поприщем были турниры, а не поле боя. И когда эти экзотические братства собирались на «капитулы», одетые в «облачения», и посещали специальные богослужения в собственных церквах, их идеалы были идеалами «Смерти Артура», а не монастыря. А братья на Родосе, которые вели простую жизнь в нелегких условиях, мало походили на чудаковатых щеголей бургундского двора.

Даже если в ордене были грешники, поддавшиеся «силе подлых страстей», в основном они оставались Божьими людьми. В «Богослужебной книге для использования в церкви Госпиталя Святого Иоанна», составленной на Родосе в 1465 году, праздник их покровителя отмечали тремя мессами – последняя из них была торжественная понтификальная – в полночь, на рассвете и при полном свете дня; подобное обычно бывало только в Рождество. В конце века кардинал-магистр возглавлял богослужения в орденской церкви, облаченный в ризу и митру. И даже сегодня современный капеллан ордена может написать: «Для рыцаря бедные люди – не что иное, как сам Христос, воплощенный в их страдании, и в их лице рыцарь заботится о Христе».

Однако петля уже затягивалась. В 1463 году сеньор Лесбоса обратился к ордену с отчаянной просьбой о помощи, и, хотя братья поспешили на защиту его столицы Метилены, она пала из-за вероломной измены. В 1470 году турки напали на Эвбею (Негропонт), после чего орден отправил флотилию под командованием брата Пьера д’Обюссона освобождать ее венецианский гарнизон – но безуспешно, потому что адмирал республики уже пал духом. Рыцари сосредоточились на укреплении собственного острова. Им пришлось встретиться с новыми и грозными войсками – янычарами. Их набирали из числа мальчиков-христиан, которых турки забирали в качестве обязательной дани, и они превратились в ударную боевую единицу, которую использовали для штурмов или в безнадежных военных предприятиях; до наступления XVI века их было не больше двух тысяч. Они не просто воздерживались от вина, азартных игр и женщин, им было даже запрещено жениться, и ночевали они в общих спальнях. Они были приписаны к ордену дервишей бекташей, чей основатель Хаджи Бекташи из Хорасана благословил их основание. Вооруженные копьями и ятаганами, они производили странное и пугающее впечатление во время атаки, в которую шли под началом старших офицеров чорбаджи (суповара) и каведжи (кофе-вара) странным строевым шагом, напоминающим минуэт – три шага вперед, пауза, еще три шага вперед, – под звук мехтера, военного оркестра. Поверх кольчужных рубах они носили форму из зелено-желтых плащей с белыми страусовыми перьями и кистями на высоких белых тюрбанах; за штандарт у них было развевающееся знамя из белого шелка с конскими хвостами. И дрались они не менее примечательно, чем выглядели.

К 1479 году Мехмед был готов свести счеты. Он нашел достойного противника в лице Великого магистра Пьера д’Обюссона. Этот пятый сын знатного семейства из Ли-музена, родившийся в 1423 году, вступил в орден, когда ему было под тридцать лет и он уже испытал себя на службе в войне против англичан. Несмотря на северное происхождение, у него, пожалуй, было больше общего с принцами ренессансной Италии, чем позднесредневековой Франции или герцогами Бургундии, – он был настолько интеллектуалом Кватроченто, что взял в свои латинские секретари гуманиста и поэта Джан-Марию Филельфо. Брат Пьер был превосходный воин, администратор и дипломат, и его самыми замечательными качествами были реализм и лидерство, и притом он сочетал магнетизм с привлекательной внешностью. И братья, и жители Родоса были преданы ему. Мехмед отправил к нему посла, чтобы усыпить подозрения братьев, но Пьер не позволил себя обмануть. В целом он, пожалуй, мог собрать около 600 братьев и 1500 наемников, родосских ополченцев и каперов, однако со дня своего избрания он укреплял фортификации, углублял рвы, сносил постройки, стоящие близко от городских стен, размещал артиллерию и накапливал запасы провианта и боеприпасов.

Гийом Каурсин (очевидец) презентует Великому магистру Пьеру д’Обюссону свой бестселлер об осаде Родоса в 1480 г.

Однако, по мнению турецких агентов, гарнизон был абсолютно недостаточен. Визирем и командующим новым походом Мехмед назначил Месих-пашу, отступника и родственника византийского императора Палеолога. В апреле 1480 года впередсмотрящие на Родосе заметили вражеские корабли, а 23 мая 70 тысяч человек высадились в бухте Трианда, и 50 галер блокировали порт. Месих-паша разбил лагерь на горе Святого Стефана, с которой открывался вид на остров. Ключом к осаде был форт Святого Николая, стоявший на мысе на боковой стороне внешней гавани: как только он падет, Родос можно заставить голодать и так принудить к сдаче. На противоположном берегу турки построили большую артиллерийскую батарею с тремя медными василисками – тогдашними гаубицами, которые стреляли каменными ядрами диаметром больше 60 см.

Эти пушки направлял мейстер Георг, немецкий артиллерист. Вдруг он возник перед стенами крепости, прося убежища «ради совести». На самом деле он был двойным агентом, которого подкупили, чтобы он узнал, в каких местах артиллерийский обстрел нанесет больше всего ущерба, и вдобавок он пытался посеять панику в гарнизоне, расписывая огромный размер и свирепость осаждающей армии. Все поверили в то, что, если Родос падет, их живьем посадят на кол, ведь турки привезли с собой множество заостренных кольев. Но Великий магистр видел этого лживого перебежчика[93] насквозь и позднее повесил его.

Когда турецкие пушки пробили крупную брешь в стенах форта, визирь отдал приказ о первом штурме. Турецкие галеры подошли к берегу, чтобы высадить войска по обе стороны от дамбы. Идя по отмели, они натыкались ногами на корабельные гвозди и старые ножи, которые вбили в деревянные чурбаки и бросили на морское дно. Турки в смятении остановились и стали прекрасными мишенями для стрелков и арбалетчиков, а в бреши их рвал на части перекрестный огонь из установленных по бокам батарей, а потом христиане во главе с д’Обюссоном нанесли контрудар. Пушечное ядро сбило шлем с головы брата Пьера, и он пошутил насчет улучшения карьерных перспектив и тут же вернулся к бою. В конце концов вражеские галеры отступили перед флотилией брандеров, после чего Месих-паша отозвал свои полностью деморализованные войска, оставив 600 человек мертвыми.

Расстояние между фортом Святого Николая и противоположным берегом едва ли составляло 140 метров. Поэтому турки возвели понтон, и как-то ночью небольшая лодка закрепила якорь среди камней под молом, к которому был привязан канат, чтобы таким образом подтянуть плавучий мост. Однако английский моряк нырнул и убрал якорь. Затем 18 июля состоялся ночной штурм, турки атаковали вдоль всего мола с армады мелких суденышек и установили свой понтон в нужное положение, а галеры бомбардировали форт. Ночную тьму освещало странное зарево горящей нефти и расплавленного свинца, пушечных вспышек и пламени брандеров; несколько вражеских галер загорелись, и гарнизонная артиллерия потопила не меньше четырех. Битва бушевала с полуночи до 10 часов следующего утра. По сообщениям, турки потеряли 2500 человек, включая офицера, возглавлявшего штурмовой отряд, зятя султана. Месих-паша так пал духом, что три дня ничего не делал, а только сидел мрачный в своей палатке.

В начале осады он отдал приказ об общем обстреле, а затем сконцентрировался на юго-восточном сегменте крепостного вала, за которым находился еврейский квартал. Даже если до этого пушки разрушили магистерский дворец, здание не представляло стратегической важности, хотя гибель винного погреба магистра расстроила некоторых братьев, но в этом месте стены были старые и не особо прочные. Вражеские батареи беспрерывно грохотали под защитой земляных насыпей и бревенчатых укрытий – в самом большом было установлено восемь медных василисков, а турецкие инженеры подрывали фундаменты. Когда вскоре начали рушиться стены, д’Обюссон велел вырыть за ними канаву и возвести кирпичную стену. В работе участвовали все, горожане и рыцари трудились днем и ночью, и сам магистр подавал пример. Дождь из подожженных стрел и гранат вызвал пожары по всему Родосу, поэтому магистр отослал женщин и детей в подвалы или укрытия с бревенчатыми крышами. Кроме того, он приказал построить старомодный требушет, который сардонически назвали «подношением», и эта дьявольская машина метала такие большие камни, что они в щепки разносили деревянные укрытия турок и взрывали под копы.

Некоторые итальянские братья утратили самообладание и нашли себе представителя в лице секретаря магистра Филельфо, который умолял д’Обюссона пойти на переговоры. Магистр вызвал всех их к себе и холодно сказал, что одна галера еще может вырваться за блокаду и они могут уплывать немедленно, а потом угрозами и уговорами вселил в них храбрость. Месих-паша прибегнул к византийским методам; он отправил в город двоих «дезертиров», албанца и далматинца, с известием, что Мехмед на подходе с сотней тысяч человек. Д’Обюссон отказался в это поверить, и тогда они попытались договориться с Филельфо и попытаться убить магистра. Итальянец сразу же сообщил обо всем д’Обюссону, и гарнизон расправился с несчастными.

Все это время продолжалась бомбардировка юго-восточной стены. Одну батарею под прикрытием темноты штурмовали итальянцы и вернулись с насаженными на пики турецкими головами, но визирь забросал ров щебнем. Через шесть недель между братьями и их врагами осталась только груда кирпичей от рухнувшей кладки в достаточно широкой бреши, чтобы туда проехала кавалерия. Посланец Месих-паши Сулейман-бей подошел к бреши и сказал, что такая хорошая оборона заслуживает хороших условий: если гарнизон сдастся, он может стать союзником султана Мехмеда, а если продолжит сопротивляться, то будет уничтожен – брешь открыта, 40 тысяч ударных войск стоят наготове. Брат Антуан Готье, кастелян Родоса, ответил, что, если стены падут, за ними встанет новая оборона, что нападающие могут рассчитывать только на такой же прием, который они встретили на молу Святого Николая, что у султана странный способ заводить друзей и что, невзирая ни на что, братья готовы встретить атаку. День и ночь все турецкие орудия стреляли в брешь. За час до рассвета 28 июля обстрел прекратился, и затем раздался единственный выстрел в качестве сигнала, после чего штурмовые отряды молча стали карабкаться по лестницам. Изможденный, оглушенный гарнизон спал, турки легко схватили нескольких часовых, и всего за несколько минут турки не только вошли в брешь, но и взяли бастион Италии и послали к паше сказать, чтобы он вывел больше войск.

Великий магистр брат Пьер д’Обюссон сразу же явился на место, сжимая в руках полупику, и прокричал своим братьям, что они должны спасти Родос или погибнуть вместе с ним. Он первым поднялся по лестнице на груду обломков, его дважды сбивали с ног, но он поднимался снова. Вскоре рыцари и турки перешли в рукопашную вдоль всего разбитого крепостного вала. Обычно доспехи восполняли недостаток численности, большим налокотником можно было остановить и переломить меч, и в ближнем бою тяжеловооруженный воин разорвал бы легковооруженного противника в клочья. Однако теперь казалось, что защитников, падавших от усталости, просто столкнут со стен. Пробившись вперед в своих позолоченных доспехах, магистр в сопровождении трех знаменосцев и горстки рыцарей стал живым знаменем для воодушевления своих братьев, и тогда Месих-паша послал отряд янычар с приказом его убить.

Вскоре Великий магистр Пьер д’Обюссон едва не пал, трижды раненный; прилив повернулся вспять, когда братья бросились к нему на выручку, но тогда он рухнул с еще двумя ужасными ранами, в том числе с пробитым легким. Братья яростно бросились на изумленных турок, и те вдруг подались; они не только смели противника с вала и вон из бреши – где многие оказались зажаты и погибли, – но и штурмовали лагерь визиря и захватили его штандарт.

Месих-паша в отчаянии сдался. Как говорили в гарнизоне, 3500 павших турок увеличили его потери до 9000 человек, то есть защитники крепости убили в два с лишним раза больше врагов, чем было их самих, не говоря уже о 30 тысячах раненых. Даже если визирь знал, что погибло более половины братьев, в том числе большинство бейлифов, все равно известие о том, что раны магистра не смертельны, должно было его порядком разочаровать[94]. Его армия пала духом, и, когда неаполитанская каракка и папская бригантина прорвали блокаду, униженные турки сожгли свои запасы, подняли паруса и снялись с места через три месяца после начала осады порта.

Совершенно ясно, что разгром турок был чудом, братья, как в Мариенбурге, узрели Богоматерь в сонме ангелов и рядом с нею знакомую фигуру во власянице из верблюжьей шерсти – Иоанна Крестителя; а тактичные пленные охотно подтвердили реальность видения. Пьер д’Обюссон выздоровел и стал героем Европы[95].

Мехмед пришел в бешенство и начал готовиться к новому походу, но в мае 1481 года умер. Он хотел, чтобы ему наследовал младший сын Джем, но старший сын Баязид пользовался большей популярностью, и брату пришлось прятаться от него в Караманских горах. Джем решился на отчаянный шаг и обратился с мольбой об убежище к д’Обюссону, который и выслал галеру, чтобы его забрать. Джем прибыл на Родос в середине лета и был принят с почестями, подобающими действующему правителю государства. Жестокий и вероломный, прирожденный солдат, этот потомок Османов был грозен не менее своего отца, и если бы он сел на трон, то без каких-либо угрызений совести обратил оружие против того, кто сейчас дал ему приют. Для братьев же трудно было найти лучшего султана, чем Баязид II, благочестивый мусульманин, занятый строительством мечетей и миролюбивый по характеру. Разумеется, что Великий магистр рассчитывал на дипломатические выгоды и вскоре отправил Джема во Францию, где он пребывал в почетном заключении в крупных командориях. Пьер получил для него пенсион от Баязида в 30 тысяч золотых дукатов, не считая ежегодного пожертвования на орден в 10 тысяч. Наконец в 1488 году этого бездействующего султана передали папе Иннокентию VIII, и в 1495 году он умер, якобы отравленный папой Александром VI Борджа.

Осада Родоса, 1480 г.

В 1485 году брат Пьер стал кардиналом и папским легатом. Он не только возвел церковь в благодарность за свою чудесную победу, но и укрепил дисциплину ордена. Некоторые братья к тому времени завели обычай одеваться в шелка и бархат, носить золотые цепи и украшенные драгоценными камнями ножны; они подверглись строгому взысканию, и им пришлось надеть свое облачение: черную тунику, скуфью и плащ с небольшим белым крестом с левой стороны груди. Европейские командоры могли жить, как богатые сельские помещики, однако гость, приезжающий на Родос, знал, что он в монастыре; на тогдашних изображениях члены ордена одеты, словно монахи в капитуле, и слушают Писание в трапезе или трудятся в госпитале. Между тем были отстроены городские стены, возведены новые башни. Форт Святого Николая стал великим бастионом в форме звезды, и благодаря угловым огневым позициям его лобовой штурм стал невозможен. Также защитники разместили более тяжелые пушки, а их постоянный гарнизон вырос до 450 братьев в 1501 году. В том же году выгнали всех евреев как потенциальную пятую колонну. Задачей Пьера было выжить, и по той же причине, по которой он изгнал евреев, он привечал местных родосцев, допуская их в орден и даже в бейливики.

Обитель поддерживала хорошие отношения с большинством европейских владык, которые любили назначать великих приоров. Клеркенвелл избежал этой участи, хотя у английской приории были свои проблемы: в 1515 году большой женский монастырь в Бакленде разорвал связи с орденом, а кардинал Вулси добился от приора Томаса Докры передачи ему в аренду Хэмптон-Корта, их самого богатого владения. Но в целом у госпитальеров были прекрасные отношения с Англией. Генриха VII называли «защитником ордена», и великие приоры Англии продолжали посещать парламент и возглавлять посольства в Риме и Париже.

В 1494 году король Франции Карл VIII, который боготворил д’Обюссона, вторгся в Италию с целью идти дальше и завоевать Константинополь и Иерусалим. На следующий год в Неаполе его короновали императором Востока и королем Иерусалима, а папа Александр VI организовал Святой союз против турок с д’Обюссоном в качестве генералиссимуса; в союз входили император Максимилиан и короли Испании, Португалии и Венгрии, а также преемник Карла Людовик XII и венецианский дож. Обитель провела широкую подготовку, но Крестовый поход так и не состоялся. Брат Пьер «умер от досады» в 1503 году в возрасте 80 лет, измученный постоянным ожиданием угроз. На Родосе его похоронили с почестями, подобающими великому монарху; траурная процессия прошла по молчащему городу во главе с четырьмя братьями, которые несли его личные знамена, а еще двое несли его красную шляпу и крест легата. В процессии шли и греческие, и католические священники и епископы.

Своими сведениями об осаде мы обязаны рассказу очевидца – вице-канцлера иоаннитов Гийома Каурсина, француза из Дуэ, секретаря д’Обюссона. Он писал депеши Великого магистра папе и императору, а впоследствии вставил их в свою книгу Obsidionis Rhodiae urbis descriptio, которая (впервые вышедшая из печати всего через четыре месяца) стала бестселлером. Ее популярность вполне понятна, ведь Западная Европа испытывала ужас перед угрозой, которую представляло расширение империи Османов. Всего через несколько дней после снятия осады с Родоса турки захватили и разграбили Отранто на побережье Адриатического моря в Северной Италии и занимали его целый год – и обезглавили всех отказавшихся принять ислам. Султан Мехмед намеревался завоевать и Родос, и весь Апеннинский полуостров, но братья спасли Италию, разгромив его войско. Они стали вдохновением для всего христианского мира.

На острове всегда находилось не больше горсти английских рыцарей, может быть, меньше двенадцати из 550 братьев на Родосе. В 1514 году английский ланг насчитывал всего 28 рыцарей, и большинству приходилось оставаться дома. Эта задача была возложена на великого приора Англии, приора Ирландии и приора Шотландии, который заседал в шотландском парламенте, как и великий приор Англии в английском, тогда как большинство братьев среднего и старшего возраста требовались для управления командориями. Также было несколько «почетных рыцарей», которым Великий магистр вручил золотой «крест преданности».

Среди этих почетных братьев были Томас Стэнли, 2-й граф Дерби, которого приняли в орден в 1517 году, и Чарльз Сомерсет, 1-й граф Вустер, принятый тогда же. Они ни разу в жизни не бывали на острове.

Однако англичане поскромнее, не связанные с орденом, приезжали на Родос. После падения Константинополя он стал убежищем для греческих ученых, которые привлекали желающих научиться греческому языку. Один из учеников – Уильям Лили – стал первым главным магистром школы Святого Павла в Лондоне.

Непосредственно среди рыцарей встречались люди высокообразованные и даже ученые. Каурсин неплохо разбирался в классической литературе, а последний великий канцлер на Родосе, брат Андреа д’Амараль, как говорили, знал труды Плиния, как свое собственное имя. Брат Сабба да Кастильоне, принятый в орден на Родосе в 1505 году, был увлеченным антикваром и тратил свободное время на поиски античных скульптур в Эгейском регионе, которые затем отправлял на родину в Мантую.

Для завоевателей Рума само существование Родоса было оскорблением, и в 1503 году корсар Джамали совершил набег на остров, чтобы терроризировать его жителей. Однако братья расставили кавалерию в стратегических точках, и враги двинулись на Лерос. На этом островке-скале находилось только два рыцаря в крохотном форте – пожилой, прикованный к постели командор и юный брат Паоло Симеони восемнадцати лет. Но на следующее же утро неверные с изумлением увидели, что в проеме стены их ожидает большой контингент госпитальеров, и поспешно подняли паруса. Дело в том, что брат Паоло одел всех жителей острова, и мужчин, и женщин, в красные сюрко ордена. В 1506 году семь египетских «флейт» – чрезвычайно быстрых и необычайно длинных и узких галер с очень большими парусами – атаковали Кос. Две вышли вперед на разведку, но внезапно из-за мыса появились два родосских военных корабля, перерезав им путь, после чего мамлюки пристали к берегу и бросились на сушу. Госпитальеры сами поднялись на египетские корабли и заманили остаток флотилии в бухту, где стояли в засаде галеры ордена, после чего захватили экипажи всех пяти кораблей и продали пленников в рабство. Еще более эффектным оказался захват александрийской «Большой каракки» в 1509 году. Каждый год этот корабль-сокровищница под названием «Могарбина», «Царица морей», ходил между Тунисом и Константинополем, перевозя богатых купцов и сказочно роскошные товары из Индии. «Могарбина» представляла собой гигантское судно с семью палубами, и ее главную мачту «могли обхватить шестеро человек», ее защищали «100 пушек и 1000 солдат». Купцы без боязни вверяли ей свои самые богатые товары, ведь каракка уже несколько раз отражала нападения братьев. Командор де Катино, хитрый лимузенец, подстерег этого исполина у Крита. Под видом переговоров он поставил борт о борт с «Могарбиной» большую каракку ордена и потом одним смертоносным залпом картечи скосил и ее капитана, и офицеров на корме. Оставшаяся без начальства команда сдалась, рыцари взошли на борт и нашли там поразительный груз: серебро и драгоценные камни, тюки шелка и кашемира, ковры, большое количество перца, имбиря, гвоздики и корицы. На обратном пути братья захватили три грузовых корабля поменьше и в конечном итоге все сокровища распродали во Франции, а за владельцев взяли выкуп или продали в рабство.

В августе 1510 года египетский султан Кансух аль-Гаури послал своего племянника с 25 парусниками в «Лаяццо» – Айас на побережье Малой Азии рядом с Александреттой, – чтобы привести груз корабельного леса, в котором сильно нуждался. Шпионы ордена доложили об этом на Родос. Внезапно, откуда ни возьмись, братья возникли у Айаса на четырех галерах под началом брата Андреа д’Амараля и восемнадцати вооруженных каракках и фелуках под началом брата Филиппа де Вилье де л’Иль-Адама (разделение командования позднее принесет горькие плоды). Мамлюки быстро направились к ним навстречу в боевом порядке. После особо кровопролитной схватки борт о борт братья одержали славную победу, захватив четыре военные галеры и 11 прочих судов. Это была величайшая из всех морских битв родосских рыцарей и блистательная победа их шпионской сети. Вдобавок в деле была замешана и политика. Лес предназначался для нового египетского флота, который должен был присоединиться к турецкому и выбить португальцев с Красного моря: этот недолгий союз оказался последним между мамлюками и турками-османами, которые вскоре обратились друг против друга. В 1516 году турки разгромили и убили Кансуха аль-Гаури и через год повесили последнего султана мамлюков. В первую очередь, битва при Айасе была для Порты неудобным напоминанием о том, что Родос становился все более грозной морской державой.

Мягкого Баязида в 1512 году заставил отречься от престола и отравил его собственный сын Селим I Грозный, в котором кровожадность и вероломство достигли невиданной высоты. Он был блестящим военачальником и одержал множество побед, а своих янычаров снабдил аркебузами. Земля под орденом задрожала, но, к счастью, Селима занимали войны с Венгрией, Персией и Египтом. Потом в 1517 году он прибавил к своим владениям Каир и халифат; обитель оказалась в кольце врагов. Однако как раз в то время, когда Селим в 1521 году намеревался взяться за Родос, он умер. Его преемник Сулейман Великолепный, самый обаятельный и самый грозный из турецких султанов, унаследовал привыкшую к победам, закаленную боями армию. Анатолия к тому моменту находилась в сердце Османской империи, однако всего в нескольких километрах от ее берега лежало это осиное гнездо пиратов и идолопоклонников, которое тогдашний летописец Кемаль-паша-заде назвал «источником греха и местом сбора извратителей религии». Пока оно не уничтожено, Турции нужны были все корабли для охраны собственных вод, и поэтому она могла сама стать великой морской державой. На выборах магистра в 1521 году на этот пост претендовали приор Англии Томас Докра, португальский приор Кастилии Андреа д’Амараль и приор Оверни Филипп де Вилье де л’Иль-Адам. Выбрали третьего, к шумному смятению Амараля, который прокричал: «Это будет последний Великий магистр Родоса!» Получив письмо с поздравлением от нового султана, брат Филипп написал сардонический ответ, который фактически означал брошенный вызов, так как его шпионы проникли во дворец Сулеймана, и он знал, что нападение неминуемо. Европа проигнорировала его просьбы о помощи, но находчивый магистр нанял 500 критских арбалетчиков, несмотря на запрет их венецианского господина, переодев их купцами и палубными матросами. А лучше всего было то, что он нанял Габри эле Тадино де Мартиненго, величайшего военного инженера того времени, которому пришлось добираться до Родоса вопреки яростным попыткам ему помешать. Оказавшись на острове, богобоязненный Мартиненго был так потрясен, что попросился в орден, так как не был женат. Филипп пришел в восторг и не только сделал этого талантливого кандидата рыцарем, но и даровал ему большой крест, и новый бейлиф с энтузиазмом взялся за усиление обороны: перед каждым бастионом расположили равелины – двойные окопы треугольной формы вершиной к противнику, во всех опасных местах сложили «фашины и габионы» – связки прутьев и корзины с землей, и все батареи, защищенные мантелетами из дерева и веревок, разместили таким образом, чтобы обеспечить максимальный охват. Гарнизон Филиппа был чуть больше, чем гарнизон д’Обюссона, – он располагал пятью сотнями братьев, тысячей тяжеловооруженных воинов и некоторым числом ополченцев, – но у него были более сильные укрепления и неизмеримо превосходящая огневая мощь.

26 июля 1522 года, через два дня после праздника Иоан на Крестителя, в виду показалась турецкая армада в 103 галеры и 300 прочих судов. Все жители Родоса сбежались в орденскую церковь, где «по окончании проповеди со всей торжественностью отслужили понтификальную мессу» и «досточтимый господин Великий магистр» возложил на алтарь ключи от города, вверяя их святому Иоанну. В конце концов он лично взял в руки гостию и благословил остров с его гарнизоном. Затем в своих золоченых доспехах он проехал по улицам, а братья стояли на посту. Магистр уже разметил сектора обороны и проинспектировал контингенты всех лангов, построившиеся у своих обержей в полной боеготовности.

По сведениям, которые дают его современники, осаждающих было 140 тысяч солдат, а также 60 тысяч балканских крестьян для производства работ. Ими командовал родственник Сулеймана Лала Мустафа-паша, смелый, но неопытный, «скорее храбрый солдат, чем бывалый полководец». И даже если главой его штаба был видавший виды, поседевший в боях ага Пири Мехмед-паша, молодой вельможа отнюдь не внушал уверенности ветеранам кампаний Селима. Пири написал Сулейману, что боевой дух ослаб и что султан должен сам прибыть на место, чтобы его войска взяли Родос; и 28 июля их великий господин прибыл на остров с 15 тысячами войск.

Весь август турки обстреливали фортификационные сооружения между бастионом Арагона и морем. На этот раз они вели бомбардировку более научно, чем в 1480 году, и к тому же у них были мортиры для навесной стрельбы. В подкопы теперь закладывали порох, а также их рыли быстрее, так как турки располагали большим количеством минеров, однако Мартиненго удавалось обнаруживать многие из них при помощи своего рода барабанных сейсмографов с колокольчиками. Орудия методически разрушали тщательно выбранные участки, и, чтобы вести стрельбу по городу, были возведены два громадных земляных вала высотой с городские стены – «чудесные великие холмы». 4 сентября два огромных заминированных подкопа взорвались под бастионом Англии, и 11 метров крепостного вала рухнули, заполнив ров, – идеальная брешь. Турки сразу же пошли на штурм и вскоре заняли брешь. Филипп служил мессу в соседней церкви. Вдохновленный ее первыми словами «Deus in auditorium meum intende» («Боже, поспеши мне на помощь»), он схватил свою полупику и выбежал на улицу, где увидел штандарты с конскими хвостами на разрушенной стене. Английские братья под началом брата Николаса Хасси отважно удерживали внутреннюю баррикаду, с которой Филипп и осуществил контрудар с таким напором, что турки оставили брешь, побросали штандарты, хотя Мустафа собственноручно рубил мечом бегущих. Магистерский знаменосец, англичанин Генри Манселл, получил смертельное ранение, но осаждающие потеряли гораздо больше, включая трех санджак-беев.

Еще дважды Мустафа пытался взять штурмом поврежденный бастион Англии. Шеренги «детей пророка» в тысячу человек глубиной с ревом преодолели баррикады, но туркопольер Джон Бак нанес контрудар с обломков. Вражеские солдаты отшатнулись назад, и сам Мустафа бросился к ним на помощь. Однако теперь к англичанам подоспела помощь – немецкие братья во главе с Кристофом фон Вальднером, а также прибыла артиллерия: легко транспортируемые кулеврины и фальконеты (шести– и трехфунтовые), чтобы стрелять и косить врага в упор. Паша сражался, словно лев, пока турки же не оттащили его прочь. Орден тоже потерял многих, в том числе Бака и фон Вальднера и множество английских и немецких братьев. Мустафа решил рискнуть всем и 24 сентября отдал приказ к общему штурму, за которым, удобно расположившись на холме, наблюдал султан Сулейман. Четыре бастиона: Арагона, Англии, Прованса и Италии – подверглись безжалостному обстрелу, и затем сквозь дым показались янычары и бросились на стены. Арагонцы едва не поддались под напором – ведь им противостоял сам ага янычар, но тут подоспел Великий магистр с двумя сотнями свежих воинов и отбросил агу. Сулейман дал сигнал к отступлению; его воины были готовы дрогнуть. Они еще никогда не встречали таких противников – фанатиков свирепее самых диких дервишей. Больше 2 тысяч турецких трупов осталось лежать на поле боя.

Пылая от стыда, султан выстроил всю армию, чтобы расстрелять Мустафу-пашу из луков, но все же пощадил его после того, как старый Пири Мехмед умолил его проявить милость. Сулейман хотел снять осаду, но тут дезертир-албанец сообщил, что орден потерял стольких братьев, что Родос не выдержит нового штурма, и тогда султан назначил новым главнокомандующим Ахмеда-пашу, знающего инженера и военачальника с огромным опытом. Этот «Хекмек Башо»[96] выбрал в качестве стратегии войну на износ.

У Филиппа заканчивался порох, и, хотя братья построили импровизированную мельницу для его производства, им не хватало селитры. Пушки Ахмеда-паши упорно разрушали стены; каждый день на ногах оставалось все меньше защитников. Зимние шторма мешали прибывшим из приорий контингентам выйти из Мессины; буря застала английский корабль с бейлифом Игла на борту в Бискайском заливе, и он затонул со всеми матросами. Потом одна турецкая рабыня уговорила остальных рабов поджечь город, но их поймали и казнили. Также нашли еврейского врача, который отправлял донесения в стан врага, выстреливая их. Что еще хуже, оказалось, что слуга Андреа д’Амараля сообщается с турками таким же способом. Под пыткой он донес на своего господина, приора Кастилии и великого канцлера. Будучи допрошен, Амараль отверг обвинение, хотя, возможно, он и пытался провести переговоры частным образом. Тем не менее, даже если этот желчный старик и не был ренегатом, его пораженческие настроения тревожно подействовали на весь гарнизон. Его торжественно разжаловали и затем обезглавили.

Турки под прикрытием огромных деревянных щитов прорыли траншеи до самых стен. Во время атаки на бастион Арагона бесценный Габриэле Мартиненго был ранен в глаз – пуля прошила его голову насквозь. Сам магистр пришел к рушащейся башне и не покидал ее в течение пяти недель и спал на соломенном тюфяке посреди обломков. Отчаявшиеся защитники вглядывались в горизонт в надежде на помощь. Наконец Филипп приказал гарнизонам архипелага и Бодрума прорвать блокаду на фелуках с 12 рыцарями и 100 воинами. К концу ноября из-за обстрела настолько разрушился бастион Италии, что пришлось снести две церкви, чтобы построить баррикады, а от бастионов Англии и Арагона остались одни руины. Когда турки пошли в новый штурм, Мартиненго уже был на ногах, и они с Филиппом обошли все изможденные войска, чтобы их подбодрить. К счастью, пошел дождь, и турецкие насыпи превратились в болота грязи, порох у них размок, и янычаров снова удалось отбить с тяжелыми потерями.

Верто, который хорошо знал свой орден, говорит: «Солдат силен и доблестен, когда не боится смерти». Сулейман был в отчаянии. Он потерял более 50 тысяч человек – как полагали братья, – не считая тысяч умерших от чумы и холода. Он послал своего офицера на стены, чтобы предложить хорошие условия сдачи и сказать гарнизону, что он обречен. «Иоанниты ведут переговоры только мечом», – прокричал командующий. Английский брат Николас Робертс впоследствии написал: «…Большинство наших людей были убиты, у нас не было ни пороха, ни боеприпасов, ни провизии, один только хлеб и вода; мы были твердо намерены погибнуть на поле боя, а не быть посаженными на кол, поскольку мы сомневались, что он оставит нам жизнь, ведь погибло столько его людей…» Воцарилась зима с воющими ветрами и снежными буранами. Великий магистр созвал совет.

До нас дошел рассказ очевидца об этом драматичном событии. Его записал пожилой командор, который случайно оказался на Родосе, так как приехал туда по делу, а не для того, чтобы сражаться. «Брат Жак, бастард Бурбона», как он нелицеприятно назвал себя, поскольку был незаконнорожденным сыном принца-епископа Льежа, рассказывает, что все старшие офицеры сообщали об ужасных потерях. Мартиненго говорил особенно прямолинейно. «Капитан Габриэль» поведал самому преподобному магистру и досточтимым господам – членам совета, что: «…увидев и обдумав ужасный обстрел, которому подвергся город, увидев великую брешь и вражеские окопы в пределах города до 100 футов глубиной и более 70 футов шириной, а также увидев, что они прорвались за стены в двух других местах, и что большая часть наших тяжеловооруженных воинов – и рыцарей, и прочих – мертвы или ранены, а припасы на исходе, и что простые рабочие встают на их место, невозможно сопротивляться долее, если не придет какая-либо помощь, чтобы заставить турок снять осаду».

«Бастард» прибавляет, что последовал горячий спор о том, что лучше, «погибнуть до последнего человека или спасти людей». Многие утверждали, что «лучше и святее умереть за веру», а другие указывали, что условия, предложенные султаном, не требуют от них отречься от Христа. Вдруг появился греческий епископ с делегацией плачущих горожан, умоляя братьев капитулировать. Брат Филипп «упал чуть не замертво». Оправившись, он и бейлифы в конце концов согласились, что «более богоугодно стремиться к миру и спасти жизни простых людей, женщин и детей».

Было заключено перемирие, но не прошла неделя, как оно было нарушено. Затем, 16 декабря, брат Николас Фэйрфакс прорвал блокаду на бригантине и доставил все, что смог найти: груз вина и 100 критских арбалетчиков. К тому времени стены города превратились в груды обломков, уцелевшие братья жили в грязных ямах, где укрывались от снега и слякоти. 17 декабря турки атаковали и затем еще раз на следующий день. Оставшись без пороха, слабые от холода и голода, едва держась на ногах, братья все же сумели их отбросить. Возможно, именно в этот последний ужасный бой гречанка, любовница погибшего англичанина, члена ордена, перерезала горло двоим их детям, надела его доспехи, взяла его меч и пошла в окопы, где билась, пока сама не сложила голову. Однако другие родосцы дезертировали, несмотря на показательные казни. 20 декабря Великий магистр снова попросил о перемирии.

Сулейман предложил великодушные условия: в обмен на Родос, его архипелаг с Бодрумом и Кастелоризоном братья могли свободно уйти, взяв все свое имущество. Турки даже предоставят им корабли. Они не будут превращать церкви в мечети и оставят родосцам свободу вероисповедания и, кроме того, освободят их от всех налогов на пять лет. Приняв в своем «красном шатре» Великого магистра, султан Сулейман без эскорта посетил разрушенный город, где Филипп показал ему жалкие баррикады. Султан просил его пойти на службу к туркам, но магистр ответил: «Не будет чести великому владыке, если он наймет отступника». Позднее султан заметил, что ему жаль принуждать «чудесного старика покидать его дом».

В ночь 1 января 1523 года протрубила единственная труба, и затем, к изумлению осаждающих, показались братья, шагавшие под барабанную дробь парадным строем в сияющих доспехах под развевающимися флагами. Потом с самыми своими драгоценными реликвиями (иконой Богоматери Филермской и рукой святого Иоанна Крестителя), архивами и ключом от города Родос они отправились на Крит. Над галерой Великого магистра, на полумачте, взлетел флаг Матери Скорбящей, держащей мертвое тело своего сына, со словами «Afflictis tu spes unica rebus» – «Во всех страданиях ты наша единственная надежда». Император Карл V сказал: «Ничто в мире не было настолько же потеряно, как Родос», однако госпитальеры, уплывавшие в снежную тьму, знали, что Иерусалим пал снова.

VI

Последний крестовый поход

1523–1571

Мальта, Лепанто и Контрреформация

Так, чудесным и небывалым образом, представляются кроткими как агнцы, но в то же время яростными как львы. Не знаю, было ли бы уместнее называть их монахами или солдатами, но только, пожалуй, лучше было бы признать их и тем и другим. Воистину, нет у них недостатка ни в монашеской мягкости, ни в воинской мощи.

Бернар Клервоский, ок. 1128 г. Похвала новому рыцарству

Глава 15

Битва за средиземное море

Казалось маловероятным, что орден Святого Иоанна сохранится. Его бездомные братья в тревоге странствовали от приюта к приюту – из Мессины в Кумы, оттуда в Чивитавеккью, затем в Витербо, далее в Корнетто и Вильяфранку и, наконец, в Ниццу. В 1524 году император Карл V предложил им Мальту и Триполи, но орден еще не оставил надежды вернуться на Родос. Потом в 1527 году Генрих VIII объявил, что английский ланг станет отдельным братством и будет защищать Кале, и обеспокоенный Великий магистр приехал в Англию; Генрих был огорчен тем, что с ним не посоветовались насчет будущего ордена. Однако брат Филипп польстил ему, присвоив титул защитника веры, а также согласился сохранить туркопольера Джона Роусона приором Ирландии благодаря его успехам в «окультуривании туземцев», а в ответ король позволил брату Уильяму Вестону стать великим приором Англии. Магистра тяготили мрачные предчувствия насчет предложений императора, которые влекли за собой вассальную присягу, но, когда после захвата Модона в Морее его главный военачальник не сумел его удержать, магистр был вынужден в 1531 году принять предложение. Пройдет еще много лет, прежде чем братья примирятся с Мальтой.

Это новое королевство, даже еще меньше Родоса, всего 27 на 13 километров, было бесплодным и голым, его тонкую почву пересекали каменные ограды и безлесные овраги. Там не было ни рек, ни даже ручьев. Остров Гоцо был не лучше, Комино и Коминотто представляли собой каменистые утесы. Большинство из 20 тысяч обитателей Мальты говорили на языке «вроде мавританского», хотя тамошняя знать происходила из Арагона или Сицилии. Ни столица Читта-Нотабиле – современная Мдина – «старый покинутый город», ни несколько жалких селений ничем не привлекали эгейских изгнанников. В Большой гавани на восточном берегу выдавались две каменистые расселины, разделенные глубоким проливом. На северном располагалась рыбацкая деревня Биргу, охраняемая разбитой башней с тремя старыми пушками – фортом Сан-Анджело. Позднее пролив станет Галерной гаванью, южная отмель – Сенглеей. Холмистый мыс Монте-Шиберрас отделял Большую гавань от другой крупной бухты – Марсамшетта.

Обитель обустроили в Биргу, защищенном земляными укреплениями, а не крепостными валами. Обержи, размещенные в небольших домах, по причинам экономии занимали только молодые рыцари, которые спали в общих дормиториях. Командорам приходилось самим покупать себе дома с доходов или трофеев, хотя они должны были каждый день посещать службу и читать положенные молитвы и обедать «в зале» трижды в неделю. Выходя за пределы обители, братья надевали облачение только на официальные мероприятия, однако их новая форма не давала забыть о религии – черный камзол с нашитым белым льняным крестом и белый эмалированный крест, который носили на шее. Разрозненные здания созданной наскоро обители не были объединены коллахием, и там были неизвестны ни распутство, ни дуэли. За серьезные проступки нарушителя заключали в особенно мрачные донжоны Святого Антония или исключали из ордена. Когда английский брат убил свою любовницу-мальтийку и в то же время одного капеллана-новобранца поймали на краже драгоценных камней из храма Богоматери Филермской, эту жалкую пару связанными сунули в мешки, отвезли в море на лодке и сбросили за борт. В 1532 году камергер приора Рима убил провансальского рыцаря на дуэли; разразился скандал и даже ожесточенная уличная драка между французским, итальянским и испанским лангом. Кочевая жизнь разбередила орден.

В 1534 году потрепанный жизнью Великий магистр де л’Иль-Адам в возрасте уже за 75 умер. До самой смерти он тосковал о Родосе и оставил после себя значительный флот. Основным боевым кораблем оставалась галера, которая лучше всего годилась для тактики небольшой флотилии: быстрая атака и отход. Огромная каракка ордена с тупым носом, четырьмя мачтами и четырехугольными парусами иногда сопровождала караваны. В основном ее задачей была охрана и сопровождение ценного груза или важного посольства. Во время плавания из Кандии в Мессину в 1523 году брат Уильям Вестон управлял таким судном, способным перевозить 500 человек с провиантом на 6 месяцев. Его корпус был обшит свинцом от пушечных ядер, как и у шестипалубной, 1700-тонной «Санта-Анны», построенной для ордена в 1530 году. Среди прочих кораблей были бригантины – легкие, беспалубные двухмачтовики с четырехугольными парусами, пригодные для перевозки войск, а также целый сонм фелук, тартан и саэтт (кораблей с косыми парусами), которые высматривали добычу для галер. Хотя братья давали обет бедности, им разрешали брать свою долю денежной добычи – спольо, хотя их состояние, за исключением одной пятой, которую они имели право завещать, после смерти отходило ордену. В затрудненных обстоятельствах обитель продавала рыцарям право оснащать свои собственные галеры.

В 1535 году император атаковал Тунис, недавно захваченный Хайреддином Барбароссой, деем Алжира. Его кораблями командовал грозный Андреа Дориа, а орден прислал четыре галеры, большую каракку и восемнадцать бригантин под началом своего вице-адмирала Оттавио Боттиджелы, приора Пизы. Хотя гарнизон включал 6 тысяч турок, христиане во главе с рыцарями вскоре штурмовали Голетту, а как только Барбаросса выступил из Туниса, несколько братьев среди пленных (во главе с Паоло Симеони, героем Лероса) разделались со своими тюремщиками и захватили цитадель, после чего мусульманская армия за стенами бежала, и Симеони открыл ворота императорским войскам. Братья устроили для Карла торжественный пир на борту «Санта-Анны»; найдя великолепие их столовой утвари и дух роскоши безнравственными, он саркастически пробормотал: «Что же они делают ради Бога?» Боттиджела ответил: «Они предстают перед Богом без оружия и формы, в сандалиях, в простой одежде и власянице, и не стоят, а простираются ниц. Если бы ваше величество вступили в орден, вам дали бы место на хорах, черный капюшон и розарий».

Реформация начинала оттягивать на себя силы братьев. В 1545 году, когда маркграф Бранденбурга перешел в протестантство, орден иоаннитов в Германии сошел на нет. По иронии судьбы, косвенным виновником гибели английского ланга был Климент VII, когда-то сам брат Джулиано де Медичи, великий приор Капуи. В мае 1540 года английская приория была распущена, и ее братья ушли на покой с пенсионом. Ирландские владения ордена, большинством которых управлял сам приор Роусон, тоже были конфискованы. Осталась только шотландская приория с ее единственной командорией в Торфихене. Десять английских братьев на Мальте получили средства из общей казны, но английские бейливики не смогли их восполнить, так как опустели[97]. В 1539 году брат Томас Дингли, командор Бэддизли, был обезглавлен вместе с почетным рыцарем Адрианом Фортескью за то, что отрицали главенство королевской власти; потом в 1541 году еще одного брата, Дэвида Ганстона, повесили, выпотрошили и четвертовали. Два брата, Уильям Солсбери и Джон Форест, умерли в тюрьме, то есть всего стало пятеро мучеников. В их ланге было меньше 50 человек, а почетных рыцарей и того меньше. Однако иоанниты отдали больше жизней за католическую церковь, чем любой другой орден в Англии, не считая картезианского. По словам Фуллера, «рыцарей-госпитальеров, людей благородных и солдат древнего происхождения и высокой нравственности, невозможно было заставить обратиться к Генриху VIII с такими жалобными петициями и публичным признанием ошибок, как сделали другие ордена».

Адриан Фортескью, родившийся в 1470-х, стал первым мучеником и покровителем английских рыцарей Мальты. Его дочь вышла замуж за 10-го графа Килдэра, «Шелкового Томаса», чьи дяди Джеймс и Джон Фитцджеральды были почетными рыцарями, и, вероятно, именно они привлекли святого Адриана в орден в 1532 году. Через два года его зять провозгласил себя королем Ирландии и осадил Дублин; после разгрома его в цепях повесили в Тайберне вместе с дядьями. Такие родственники не могли внушить Генриху VIII симпатию к Фортескью. Однако, когда его казнили в 1539 году, виной его был отказ принести присягу королю.

Его изречения говорят кое-что о его личности.

«Превыше всего прочего люби Господа всем своим сердцем. Стремись к его славе больше, чем к здравию собственной души… Не полагай о себе лучше, чем о других, но суди и ставь себя проще всего. Суди лучшее. Больше молчи, но, когда должен, говори. Не радуйся знакомству с людьми, тебе неизвестными. Пребывай в одиночестве столько, сколько приличествует твоему положению… Часто молись… Проявляй жалость к бедным и помогай им по мере сил, ибо тогда ты весьма угодишь Богу. Говори справедливо обо всех, и особенно о бедных и нуждающихся… Живи в страхе Божием и всегда помышляй о Господе… Если случайно согрешишь, не отчаивайся».

На картине неизвестного художника XVII века, находившейся в Мальтийском дворце в Риме, голова сэра Адриана чудесным образом присоединена к его телу – с мечом у шеи. К лику блаженных его причислили в 1970 году. Его день празднуется 9 июля, в годовщину его казни на Тауэрском холме.

Бертон-Лазарс, «прекрасный госпиталь и коллегиальная церковь», с магистром и восемью братьями, статуей святого Лазаря и святым источником, по-прежнему привлекал паломников. В 1540 году доктор Томас Ли «весьма грузного и тучного телосложения», агент Кромвеля, участвовавший в роспуске монастырей, стал его последним магистром; герцог Норфолк пишет: «Увы, прискорбно, что столь злобному человеку довелось управлять этим честным домом», и к 1544 году Бертон-Лазарс был распущен. Члены его общины давно уже не были рыцарями. Однако лазариты продолжали существовать в тени во Франции и Пьемонте.

Каждый год все больше турецких корсаров совершали набеги на Средиземноморское побережье, чуть ли не до самого Вечного города. Триполи находился в особой опасности, и уже в 1551 году иоанниты рассматривали перенос обители в это скопление оазисов в окружении обжигающего песка и каменистых холмов. Самым страшным корсаром теперь был Тургут-реис, который обосновался в Махдии между Тунисом и Триполи, где так донимал христиан, что в 1550 году император выслал экспедицию с 140 братьями, чтобы выжечь это осиное гнездо. Тургут, прозванный «обнаженным мечом ислама», поклялся отомстить. В июле 1551 года он бросил якорь у Марсамшетта. Биргу был слишком силен, и потому корсар осадил Мдину и опустошил остров. Туркопольер Николас Аптон, с надеждой назначенный после смерти Генриха VIII, выступил с 30 рыцарями и 400 всадниками из местных жителей и нанес Тургуту тяжелый удар; победа омрачилась смертью Аптона, ужасно тучного человека, от теплового удара. Тогда корсар отправился в Триполи, где небольшой гарнизон изнемогал от жары в обветшалом замке. Его начальник, маршал Гаспар де Валье, храбро сражался, но не дождался ни подмоги, ни даже гонца и тогда сдался. Вернувшись в обитель, он встретил холодный прием. Там его раскритиковал Великий магистр д’Омедес, поддавшийся старческой злобе, и маршала исключили из ордена и посадили в тюрьму; если бы один отважный рыцарь не вступился за него, разъяренный старик его бы обезглавил.

И все же караваны становились все успешнее. Военно-морская иерархия ордена приняла свою окончательную форму во главе с гранд-адмиралом, иногда его представлял вице-адмирал, и капитан-генералом галер. Патронам, теперь называвшимся капитанами, помогали лейтенант и шкипер, который был нанятым служащим, моряком. Мусульманские купцы боялись Строцци и Ромегаса не меньше, чем христианские – Тургута. Леоне Строцци назначили капитан-генералом еще в юности, но затем он оставил орден, чтобы сражаться против Карла V, после того как его отец, заключенный императором в тюрьму, покончил с собой. Человек желчный и сварливый, он в конце концов был вынужден уехать из Франции, но Омедес отказался принимать этого буяна, который сделался кондотьером и говорил, что «один Бог» ему друг. Небольшая флотилия Строцци стала притчей во языцех, ибо он был превосходным моряком, который ничего не боялся, и орден с радостью снова принял его, как только он обратился с такою просьбой; но затем брат Леоне снова отправился вести вендетту с Медичи и умер во время тайного рейда на тосканское побережье. В своих «Мемуарах» Бенвенуто Челлини говорит о Строцци так: «Этот превосходный офицер был одним из величайших людей века, в котором жил, и в то же время одним из несчастнейших». Он жил в одно время с тем свирепым солдатом Блезом де Монлюком, которого приор Капуи называл «одним из храбрейших людей, которые за сто последних лет выходили в море». Самым знаменитым моряком ордена был Матюрен д’О де Леско Ромегас, у которого не было ни единого случая в жизни, чтобы он атаковал вражеский корабль и при этом не захватил или не потопил его. Он часто в одиночку завязывал бой с дюжиной турецких судов. Он был непобедим. Ночью 23 сентября 1555 года на Мальту налетела ужасная буря, потопив все корабли в Большой гавани. На следующее утро со стороны киля галеры Ромегаса, которая плавала днищем вверх, послышался стук; доски отодрали, и оттуда выбралась корабельная мартышка, а уже за нею доблестный капитан.

Омедес постановил, что кандидаты на вступление в орден должны доказать происхождение от четырех благородных предков, однако орден принимал к себе желающих недостаточно высокого происхождения. Обычно проблема заключалась в богатой матери из плебейского семейства, и такие братья становились рыцарями «милости»; позднее им запретили быть бейлифами, хотя по папскому указу многие стали рыцарями «справедливости» (то есть по праву рождения). Сестры ордена также должны были доказать благородное происхождение, арагонская Сихена привлекала дочерей знатнейших родов Испании, а главная обитель находилась на Мальте. В траур по Родосу они сменили красное облачение на черное, но по-прежнему носили белый крест; в Сихене крест был красным, а головной убор белым, а по большим праздникам монахини носили на хорах серебряные скипетры. Собратья, или почетные рыцари, должны были выполнять те же требования, что и обычные рыцари, однако донаты делились на два разряда, и простолюдинов нельзя было отличить от служащих братьев, а благородных по рождению – от будущих рыцарей справедливости. Даже капелланам и сержантам полагалось никогда не работать физически и не заниматься торговлей в лавке, и обычно они принадлежали к высшей буржуазии или незаметному мелкому дворянству. Служащие братья были в своем роде унтер-офицерами, полурыцарями, а не денщиками, некоторые из них, самые храбрые, становились рыцарями милости. Многие братья приезжали на Мальту в качестве пажей в возрасте не старше 12 лет, хотя новичкам должно было быть 15, период новициата продолжался год, в течение какового времени новичок жил в особом доме под присмотром начальника. Однако многие вступали в орден на родине, перед рыцарем местной приории.

Брат Клод де ла Сангль стал Великим магистром в 1553 году и посвятил себя укреплению обители. На мысу Шиберрас построили форт Святого Эльма в форме звезды, который господствовал над входами в Большую гавань и Марсамшетт. Однако главные свои усилия брат Клод сконцентрировал на полуострове против Биргу, где укрепили форт Святого Михаила и возвели бастионы; благодарные братья прозвали мыс Сенглеей. В 1557 году Великим магистром избрали брата Жана Паризо де ла Валлетта. Набожный гасконец из Керси, родившийся в 1494 году, этот дворянин высокого роста, с бородой как у патриарха, седовласый и дочерна загорелый на солнце, характера скорее меланхоличного, всецело владел собой и никогда не повышал голоса. Брат Жан после торжественного вступления на пост ни разу не покидал обители. Обычно рыцари, которые сопроводили четыре каравана (8 морских походов) и провели три года на Мальте, могли рассчитывать на заслуженный отдых в своей командории. Но с Валлеттом было по-другому, он продолжал раз за разом плавать с караванами. В 1541 году его галеру «Сен-Жан» захватили турки, и он год пробыл галерным рабом. Теперь, когда он стал магистром, в ордене стали строго наказывать за дуэли, азартные игры и разврат и ввели соблюдение монастырского образа жизни: братья должны были слушать мессу и каждый день читать молитвы, а также ходить на заутреню и вечерню в церковь по важным праздникам. Финансовые дела находились под внимательным контролем. Но главные реформы брата Жана касались обороны, как и приличествовало ветерану Родоса; постройки в Биргу укрепили, и в Венеции выковали стальные цепи длиной 200 метров, чтобы загородить Галерную гавань.

Королева Мария возродила английский ланг в 1557 году; Клеркенвелл был восстановлен с 10 командориями под началом великого приора Томаса Трешема, были вновь назначены три бейлифа – туркопольер, приор Ирландии и бейлиф Игла, и в маленьком оберже в Биргу снова поселилось пятеро братьев. Но королевой стала Елизавета, и к 1559 году английский ланг снова сошел на нет. В 1564 году последний шотландский приор Джеймс Сэндилендс перешел в протестантство, королева дала ему командорию, и он стал лордом Торфихена. На Мальте остался единственный английский брат – Оливер Старки, лейтенант туркопольера и командор Квенингтона, тихий ученый человек, который жил один в доме на улице Маджистрал рядом с заброшенным обержем. Позднее он стал латинским секретарем Валлетта, и эта должность подразумевала составление всей дипломатической корреспонденции.

Орден воспрял духом благодаря возникновению нового братства. В 1561 году великий герцог Тосканы Козимо I основал орден Святого Стефана с бенедиктинским уставом и миссией воевать с корсарами. Рыцари ордена делились на четыре разряда: рыцари с четырьмя доказательствами благородного происхождения, которые давали обеты бедности, милосердия и послушания, носили белый плащ с розовой подкладкой и красный мальтийский крест с золотыми краями на левой стороне груди; капелланы в белой сутане и капюшоне, с крестом с желтыми краями; служащие братья в белом саржевом одеянии с простым красным крестом; и сестры. Пост магистра по наследству передавался между великими герцогами, рыцари могли жениться и не должны были постоянно соблюдать монастырские обязанности; бейлифы, включавшие в себя коннетабля, адмирала, великого приора, канцлера, казначея, хранителя и приора обители, избирались на три года. Козимо сделал рыцарям великолепные дары, он поручил художнику и архитектору Джорджо Вазари возвести красивую церковь и обитель в Пизе, первую увесили турецкими трофеями, а вторую украсили фресковой потолочной росписью в память о Лепанто. Однако эти рыцари позднего Возрождения были не просто украшением; многие холостые братья жили в обители, и их галеры с энтузиазмом сражались вместе с мальтийскими.

В 1564 году Ромегас перехватил большую турецкую каракку, шедшую из Венеции в Константинополь с грузом в 80 тысяч испанских дукатов. Поскольку корабль принадлежал кизляр-аге, начальнику черных евнухов, и доля груза принадлежала «императорским одалискам», в султанском дворце разразился большой скандал. Между тем пожилая турецкая «дама высокого звания», захваченная раньше, посылала с Мальты жалобные письма. Сулейман, уже старый, подавленный мятежом сына и смертью любимой жены, легко пришел в ярость; «даритель мира земного» не мог больше терпеть пиратов-неверных в «своем» турецком море. Тургут, неуязвимый противник братьев, преувеличивал их слабость, поэтому султан отправил своих военачальников совершить нападение на Мальту менее чем с 30 тысячами человек. Однако это были наилучшие воины имперской армии: во главе с 6 тысячами отборных янычар с длинными дамасскими мушкетами, за ними 9 тысяч сипахов, ударных войск, в резком контрасте, феодальные войска, которые, видимо, напоминали полки Порты, в алой, желтой или темно-синей парче, всадники с луками из рога, хотя у них были и ружья, и они умели драться пешими. Также с ними было 6 тысяч корсаров и моряков, не так великолепно обмундированных, и 3 с половиной тысячи ненасытных акинджи, добровольцев, которые занимались грабежами. Самыми грозными были 4 тысячи гази-дервишей, берсерков, употребляющих гашиш.

Этим войском командовали два военачальника: престарелый Мустафа-паша, ветеран Родоса, и молодой Пияле-паша, сербский найденыш, женившийся на османской царевне и ставший капудан-пашой, то есть главным адмиралом турецкого флота. В их штаб также входил Улудж Али, будущий герой Лепанто, и многие знаменитые корсары, но, несмотря на такие таланты и присутствие личного штандарта Сулеймана – большого серебряного диска с золотым шаром и полумесяцем и неизменными конскими хвостами, экспедиции сильно помешало это разделение командования. Однако пушки в 1565 году были эффективнее прежних, усовершенствовались и мушкеты, и янычары стали опытными стрелками; их оружие с длинными стволами и колесцовыми замками, сделанное в Константинополе немецкими оружейниками, заряжалось не так быстро, как более короткие европейские аркебузы, но било оно точнее. Шпионы сообщали, что артиллерия разрушит импровизированную оборону Мальты всего за несколько дней.

Агенты ордена не могли не заметить кипучую деятельность на верфях и в арсеналах Константинополя. Членов ордена вызвали из Европы, в подвалы, устроенные в скалах под Сан-Анджело, свезли большие запасы провизии и пороха. На Мальте осаждающие не могли с легкостью найти себе пропитание; крестьяне собрали все посевы и отравили колодцы, побросав в них паклю и гниющие потроха. Мдине, хорошо укрепленной, с гарнизоном из ополченцев, предоставили самой позаботиться о себе. В распоряжении брата Жана было 600 братьев – община из 474 рыцарей и 67 служащих братьев плюс новоприбывшие, а также 1200 итальянских и испанских наемников и 3000 мальтийских ополченцев. Других доступных войск, включая галерных рабов и греков – жителей острова, насчитывалось 1300 человек. Всего его силы составляли 6 тысяч человек, из которых меньше половины были профессионалами. А кроме того, сицилийский вице-король дал Филиппу II слово, что 25 тысяч человек придут на помощь обители.

Ополчение и наемники были пикинерами и аркебузирами, хотя у каждого был меч. Наемники, будучи профессионалами, носили морионы с высоким гребнем, нагрудники и наспинники, а также бедренные пластины. Ополченцев защищали только шлемы и кожаные безрукавки. Их офицеры-рыцари были вооружены палашом или рапирой и кинжалом, хотя некоторые братья предпочитали большой немецкий двуручный меч. У некоторых, возможно, был небольшой круглый баклер с шипом. Из охранявших стены многие были вооружены алебардами с крюками или абордажными баграми. Латы по-прежнему давали преимущество в рукопашном бою; большинство братьев, вероятно, носили полудоспехи для пешего боя, у некоторых были утолщенные «пуленепробиваемые» нагрудные пластины, у других – клепаные бригантины из ткани. Поверх надевали алый сюрко, что-то вроде камзола герольда, с большим белым крестом с квадратными концами вместо восьмиконечного с острыми. Сюрко Великого магистра был вышит золотом.

Орден представлял собой не обычную армию, а монастырь на войне, который следовал за своим преподобным магистром, и его руководство покоилось на духовном основании: братья, которые ослушивались начальников, ослушивались Иисуса Христа; они, как и прежде, были убеждены, что, погибая в битве с неверными, они отдают жизнь ради своего Спасителя, как и он отдал свою жизнь за них. Де ла Валлетт прекрасно понимал своих детей. Весной они собрались на капитул, чтобы услышать из его уст благородную проповедь: «Сегодня на кону стоит наша вера – должно ли Евангелие подчиниться Корану. Бог просит жизней, которые мы обещали ему при вступлении в орден. Счастливы те, кто сможет пожертвовать собою». Потом он и его братья прошли торжественной процессией в орденскую церковь, где все вновь принесли данные раньше обеты, прослушали богослужение и причастились; это было общее причастие религиозного братства, которое снова посвятило себя Богу, поскольку его членам вскоре предстояло исполнить свое призвание – умереть за Христа, защищая христиан.

В основном обитель защищало море. Крепостные валы не отвечали задаче, но земляные укрепления – рвы, траншеи, насыпи – были превосходны, с весьма разумно размещенной артиллерией. Форт Сан-Анджело на окончании северного полуострова имел два яруса батарей и был укомплектован 500 солдатами и 50 братьями под командой самого де ла Валлетта, который сделал его своим командным пунктом. Остальной полуостров охраняли стены Биргу и несколько меньших бастионов, связанных траншеями, хотя оборона со стороны суши была слабее и полагалась на земляные укрепления, где стояли французские ланги. Немцы взяли на себя берег, а кастильцы защищали уязвимый угол с юга. Между бастионом Кастилии и госпиталем находился «пост Англии» – там стояли рыцари из нескольких стран под началом Оливера Старки. Сенглея, южный полуостров, была еще лучше защищена морем, имела четыре бастиона, которые обороняли итальянцы, а арагонцы находились в форте Святого Михаила со стороны суши. Форт Святого Эльма у подножия Монте-Шиберрас, имевший форму четырехконечной звезды, был возведен на камне плохого качества, но усилен приподнятой огневой позицией (кавальером) со стороны моря и внешними траншеями и равелином со стороны Марсы. Обычно там находились только 80 человек, но теперь гарнизон увеличили до 300, которыми командовал брат Луиджи Бролья, старый командор и бейлиф, а также к нему присоединился более молодой брат Хуан де Эгуарас, бейлиф Негропонта.

18 мая 1565 года показалась турецкая армада: 180 боевых кораблей, не считая грузовых судов, с почти 30 тысячами разгоряченных солдат и плавучей артиллерией. Турки бросили якорь в открытой бухте Марсашлокк. Мустафа хотел штурмовать Мдину, но Пияле боялся за свои корабли и настоял на том, чтобы первым взять форт Святого Эльма, господствовавший над входом в Марсамшетт, идеальную гавань. Турки обложили маленький форт, и 25 мая батареи открыли огонь; среди их пушек было десять 80-фунтовиков и василиск, стреляющий ядрами весом более 70 килограммов. Жан бросил на защиту 64 братьев и 200 наемников под началом Пьера де Массюэ Веркуарана по прозвищу «полковник Мас». Защитники несли тяжелые потери, и старый Бролья вскоре запросил у де ла Валлетта новых подкреплений; его гонец брат Хуан де ла Серда сказал священному совету, что Святой Эльм долго не продержится. Рассерженный магистр объявил, что намерен взять командование на себя, но в конце концов отправил туда брата Гонсалеса де Медрана с 200 солдатами и 50 рыцарями. К 29 мая турки захватили внешнюю траншею. Потом, 2 июня, прибыл Тургут, которому было уже 80 лет, с 1500 корсарами и новыми пушками. Он осудил план Пияле-паши сосредоточиться на форте Святого Эльма, однако понимал, что, если турки его оставят, это чрезвычайно плохо скажется на боевом духе войск. Он направил свои орудия на мыс Гэллоус, обрушив на маленький бастион еще более яростный обстрел.

В ночь на 3 июня турецкие минеры обнаружили, что равелин незащищен, и перерезали часовых; янычары едва не штурмовали сам форм Святого Эльма, но защитники все же успели опустить решетку и остановить нападающих двумя небольшими пушками. Турки продолжали атаковать до следующего полудня. Помимо пушек, форт оборонялся огнеметами и кипящим маслом, а также он располагал большим запасом зажигательных cercles и гранат: первые представляли собой большие обручи, обвязанные легковоспламеняемым материалом, которые поджигали и метали при помощи ремней – удачным броском можно было поймать трех неверных и превратить их в живые факелы. Ручные бомбы представляли собой глиняные горшки, набитые огнеопасным материалом, с четырьмя фитилями из горлышка – чтобы взорвалось наверняка. Боевой дух защитников олицетворяет пример Абеля де Бридира де ла Гардампа: он пал с простреленной грудью, брат склонился над ним, но раненый пробормотал: «Иди, не думай, что я жив, лучше помоги другим», и после этого отполз в часовню форта, где и умер у подножия алтаря. У турок погибло 500 человек, а у защитников – 20 братьев и 60 наемников, но без равелина осаждающие могли возвести насыпь и вести огонь по обороняющимся. Вылазка не помогла его вернуть. 7 июня орудийный огонь сотрясал форт «как корабль в бурю», и Гонсалес де Медран принес брату Жану известие, что Бролья и Эгуарас все как следует обдумали и пришли к решению: бастион обречен; он и сам считал, что дальнейшая оборона этого пункта приведет лишь к потере хороших войск.

Де ла Валлетт не согласился в уверенности, что помощь придет, если они продержатся еще немного, ведь сицилийский вице-король Гарсия де Толедо – рыцарь Сантьяго – считал Мальту ключом к Сицилии. Кроме того, в обители находился сын вице-короля, многообещающий юноша, вступивший в орден. Форт Святого Эльма позволит потянуть время. Поэтому его поразило как громом, когда в ночь 8 июня, после общего штурма, перед ним предстал брат Вителлино Вителлески с петицией, подписанной 53 братьями – но не Брольей или Эгуарасом, где говорилось, что, если им немедленно не позволят оставить форт, они сделают вылазку и погибнут смертью храбрых. Магистр тут же отправил разобраться трех братьев. Один из них, Константино де Кастриота, сообщил, что форт может сопротивляться еще много дней, и предложил возглавить подкрепление. Разрешение отправиться туда получили только 15 братьев и 100 ополченцев, все добровольцы, в том числе и, к удивлению военачальника, два еврея, однако осмотрительно составленное письмо сказало гарнизону, что он может вернуться в более безопасное место; но все остались. Тем временем бомбардировка продолжалась; дело уже было не в разрушении укреплений, а в расчистке пути от груд обломков. Турки непрестанно пытались штурмовать форт, днем и ночью. 18 июня Тургут и Мустафа отдали приказ об общем штурме. «Поднялся такой страшный шум, крики, барабанный бой и грохот бесчисленных турецких инструментов, что чудилось, будто наступил конец света». Их солдаты тоже шли в бой с гранатами и магнитными зажигательными бомбами, которые прилипали к доспехам. Четыре тысячи аркебузиров обрушили на защитников свинцовый град, пользуясь любой щелью среди обломков, а кулеврины бросали ядра, железные, бронзовые и каменные, с мысов Шиберрас и Гэллоус. Потом в ход пошли дервиши, бешеные от молитв и гашиша, с пеной у рта, за ними сипахи и затем уже янычары. Это были элитные войска, привыкшие побеждать повсюду от Персии до Польши.

Великий магистр, однако, велел доставить на место множество боеприпасов и бочонков ободряющего вина; и, когда враги с воплями полезли через то, что когда-то было стенами, их разорвали пушечные выстрелы; а что касается зажигательных бомб, то рыцари расставили большие бочки с морской водой, куда и прыгали, загоревшись. Через шесть часов штурм прекратился. Тысяча турецких мертвецов завалила пропитанную кровью землю, а у защитников погибло 150 человек, в том числе и Медран, убитый в тот момент, когда он схватил конехвостый штандарт. Раненых доставили в госпиталь, где лучшие врачи того века вскоре поставили их на ноги. Тургут приступил к строительству новых батарей на Шиберрасе, но был смертельно ранен каменным осколком, и все же форт Святого Эльма вскоре оказался в ситуации, когда ни в форт не могли прибыть подкрепления, ни защитники не могли его покинуть. 22 июня мусульмане пошли в свой самый свирепый штурм. Стены, разрушенные до основания, защитники завалили камнями, землей, тюфяками, хламом, трупами – всем, что могло бы для этого сгодиться. Через шесть часов боя атакующие потеряли 2000 человек и отступили в изумлении. Однако им удалось убить 500 неверных. Один брат вплавь добрался до Сан-Анджело, и де ла Валлетт безуспешно попытался отправить к осажденным последний отряд добровольцев, но тот не смог подойти под градом вражеского огня.

В полночь на 23 июня – в канун дня святого Иоанна – братья отслужили мессу в крохотной часовне – единственной уцелевшей постройке. Два капеллана выслушали исповеди, потом все причастились телом Господа, с которым им вскоре предстояло встретиться. Наконец капелланы зарыли чаши и сожгли церковную утварь; всю ночь эти двое священников звонили в колокол – похоронный звон. Перед самой зарей солдаты Христа заняли свои позиции; их осталось только шестьдесят. Старшие офицеры – Эгуарас, полковник Мас и капитан Миранда – были слишком изранены, чтобы стоять, поэтому Эгуарас, слабый от потери крови, и Миранда с ужасными ожогами от зажигательных бомб сели на стульях у главной бреши, а Мас с раздробленной пулями ногой сел на бревно. В 6 утра вся турецкая армия пошла в атаку; подплыли даже галеры, чтобы обстреливать смердящую гору обломков и гниющих трупов, несмотря на огонь из форта Сан-Анджело. Однако защитники в течение четырех часов отвечали им ружьями и гранатами, пока наконец турки не ворвались в форт. Хуан де Эгуарас, сброшенный со стула, подпрыгнул с абордажным багром, но тут скимитар снес ему голову, а Мас, сидя на бревне, убил нескольких турок своим огромным двуручным мечом. Итальянец зажег огонь на маяке, чтобы сообщить магистру о том, что все кончено. Турки взяли живыми только девять братьев – вероятно, смертельно раненных, хотя горстка мальтийцев бросилась вплавь и спаслась. Взятие этой маленькой крепости стоило армии, которую признавали лучшей армией своего времени, почти пяти недель осады, 18 тысяч пушечных залпов и 8 тысяч человек.

«О Аллах, – сказал Мустафа, глядя на форт Сан-Анджело, – если этот маленький сын обошелся нам так дорого, чем же мы заплатим за его отца?» Все трупы братьев обезглавили, в грудь им воткнули распятия, прибили к деревянным крестам и побросали в море. На следующее утро, в праздник покровителя ордена, приливом на берег вынесло четыре изувеченных тела. Брат Жан разрыдался. Он немедленно отдал приказ отрубить головы всем пленным; внезапно войска паши услыхали грохот выстрелов, и затем по всему лагерю полетели окровавленные головы их товарищей. Тем временем Великий магистр напомнил братьям об их призвании, когда они в этот праздник вновь принесли свои обеты. «Что может более приличествовать члену ордена Святого Иоанна, чем сложить жизнь ради защиты веры», – проповедовал он, погибшие в форте Святого Эльма «заслужили мученический венец и пожнут награду за свои страдания». Он не забыл и ополченцев и наемников. «Все мы солдаты Иисуса Христа, как и вы, мои товарищи», – сказал он им. 3 июля в обитель прибыло подкрепление: piccolo siccorso, «небольшая подмога», состоящая из 700 солдат под началом 42 братьев и «дворян-добровольцев» во главе с братом ордена Сантьяго Мельхиором де Роблесом. Двое из них были англичанами – Джон Эван Смит и Эдвард Стэнли, и, несомненно, они встретили теплый прием у брата Оливера Старки на «посту Англии». Тем временем среди турок разразились эпидемии дизентерии и малярии, так как они пили воду из отравленных колодцев. Мустафа-паша предложил христианам заключить мир и получил презрительный отказ.

Тогда Мустафа приказал рабам из Марсамшетта волоком протащить 80 галер по самому узкому отрезку Шиберраса в Большую гавань; мыс Сенглея с суши могла атаковать армия, а с моря – флот. Брат Жан поспешно стал сооружать заграждение – железные цепи, закрепленные на кольях, вбитых в морское дно, и одновременно строить понтонный мост между Биргу и Сенглеей. 5 июля 70 турецких пушек открыли огонь по Сенглее, убивая женщин и детей на улицах. Поплыли минеры с топорами, чтобы разрушить заграждение, но их отогнали мальтийцы, вооруженные ножами, которые схватились с турками в воде. Затем прибыл Хасан-паша, молодой правитель Алжира, вместе с 2500 ветеранами-корсарами, которые посмеялись над тем, что сотворили турки со Святым Эльмом; Мустафа позволил им возглавить общий штурм 15 июля. О вражеских войсках турок, алжирцев и корсаров очевидец происходящего Бальби писал так: «Даже на рядовых были надеты алые одежды, и многие были в золотой и серебряной парче и алом дамасте. Вооруженные прекрасными фесскими мушкетами, александрийскими и дамасскими скимитарами, все они щеголяли великолепными тюрбанами». Хасан с половиной своих сил попытался захватить форт Святого Михаила, где Роблес разорвал их в клочья картечью; другие войска брели на берег со стороны моря, и де ла Валлетт отправил туда подкрепления по понтонному мосту. Тогда Мустафа послал 10 судов с янычарами, которые должны были высадиться на неохраняемой косе Сенглеи. Он не знал о скрытой у Сан-Анджело батарее. Когда суда приблизились, командующий батареей навел на них пять кулеврин, заряженных камнями, цепями и шипованными железными шарами, и дал по воде единственный залп с расстояния в 140 метров. Немногие уцелевшие после выстрела утонули. Этот отпор оказался спасительным. Через пять часов страшной резни Хасан начал отступать, после чего гарнизон Святого Михаила сделал вылазку вдогонку за турками; «Помните Святого Эльма!» – кричали братья и мальтийцы. Неверные оставили погибшими 4 тысячи человек, включая утонувших. Великий магистр выложил в церкви шесть захваченных турецких штандартов и приказал петь «Те Деум».

Турки не сдавались – они знали, что защитники находятся в отчаянном положении. Гарнизон поредел, припасы были почти на исходе. Враг продолжал беспощадный обстрел. Самая яростная канонада началась 2 августа – ее грохот доносился до самой Сицилии. Потом мусульмане бросились в новый общий штурм на Сенглею; они нападали на форт Святого Михаила пять раз за шесть часов – мальтийские женщины помогали отбивать врага, обливая его кипятком. 7 августа состоялся еще один общий штурм; Пияле атаковал Биргу с 3 тысячами человек, бросив их в брешь в бастионе Кастилии, где они и полегли под перекрестным огнем. Мустафа одновременно атаковал Сенглею, подбадривая свои войска, и они в конце концов взяли форт Святого Михаила. На этот раз бастион Кастилии удалось заминировать и взорвать, и осажденные потоком влились в зияющую брешь. Среди дыма и смятения многие решили, что пришел конец. Схватив шлем и полупику, брат Жан бросился в брешь. Взорвалась граната и ранила его в ногу, но он не пожелал уйти: «Мне уже 71 год – можно ли в моем возрасте умереть более славной смертью, чем среди братьев и друзей, служа Богу и защищая наш святой орден?» Ударный отряд был отброшен, но Сенглея и Биргу были готовы пасть. Всем раненым, находившимся в госпитале, которые могли стоять на ногах, пришлось защищать стены. Внезапно прозвучал сигнал к отступлению; паша подумал, что противник получил подкрепления. На самом деле из Мдины выехало несколько всадников, чтобы перебить раненых турок. Десять дней их разъяренные товарищи атаковали христиан ежедневно, и затем, 18 августа, начали новый общий штурм. 20 августа 8 тысяч турок снова были отброшены от форта Святого Михаила. Через три дня весь высший совет ордена высказался за отступление в Сан-Анджело. Но брат Жан не желал оставлять «своих верных мальтийцев, их жен и родных», ведь турецкие батареи в Биргу вскоре разрушат и Сан-Анджело – «здесь мы или умрем вместе, или прогоним врага». После этого он взорвал мост между Биргу и Сан-Анджело.

Нещадные обстрелы и атаки продолжались. Однако хотя гарнизон и находился в отчаянном положении, но в такой же ситуации оказались и турки: еда и боеприпасы кончались, так как корабли со снабжением были перехвачены христианскими корсарами. Стояло невозможно жаркое лето – осаждающих косила лихорадка, и они боялись чумы. Пушки выходили из строя, падал и боевой дух; пошли слухи, что рядом с де ла Валлеттом видели джиннов и ифритов – ведь он чародей на службе у шайтана. Новым офицерам пришлось гнать людей в атаку. Мустафа отозвал наступление на Мдину, правитель которой выставил на стены горожан в красных сюрко и велел стрелять из всех имевшихся у них ружей и орудий. 8 сентября христианский флот миновал Сан-Анджело, все корабли дали залп из трех пушек, и моряки Пияле-паши были слишком деморализованы для нападения. «По-моему, никакая музыка не могла принести больше успокоения человеческой душе, чем бой наших колоколов 8 сентября 1565 года, в Рождество Богоматери», – написал Франческо Бальби, который присутствовал на месте действия с начала до конца осады и оставил ее драматичное описание. «Великий магистр приказал звонить в то время, когда обычно звучал призыв к оружию, и три месяца мы не слышали ничего, кроме призыва к оружию. В то утро, однако, колокола призвали нас к богослужению, торжественной понтификальной мессе, которую отслужили очень рано, чтобы возблагодарить Бога и Пречистую Деву за ниспосланные нам милости» (мальтийские рыцари по-прежнему посещают «победную» мессу каждый сентябрь). Севернее высадились подкрепления, которые насчитывали не более 10 тысяч человек, однако включали рыцарей со всей Европы, даже одного из Англии. Когда Мустафа, который уже успел поднять паруса, увидел, как мало новоприбывших, он снова высадился на берег в бухте Святого Павла. Но его людей уже отбили: христианские войска врезались во вражеские ряды, и туркам удалось избежать полного разгрома только благодаря руководству Мустафы. Он и Пияле подавленно отправились в Константинополь; османские султаны редко прощали неудачи, и обычной карой была смерть. И из 40 тысяч атакующих – турок, алжирцев, берберов – уцелело только 10 тысяч. Сулейман пришел в ярость и прокричал: «Только со мной мои армии одерживают победы – следующей весной я сам завоюю Мальту!» Но он все же пощадил своих трепещущих военачальников.

Де ла Валлетт со всеми почестями принял задержавшегося вице-короля. Всего лишь 600 солдат могли стоять на ногах, чтобы приветствовать его; погибло более 2500 наемников и 250 братьев, помимо 7 тысяч мальтийских мужчин, женщин и детей. Но они были героями Европы. Пий V предложил брату Жану красную кардинальскую шляпу, которую тот вежливо отклонил, поскольку это потребовало бы от него поездок в Рим, а он не желал покидать обитель. Даже архиепископ Кентерберийский приказал служить благодарственные молебны. Король Филипп прислал почетный меч и 15 тысяч солдат для охраны острова, пока он не будет вновь укреплен; ради этой же цели владыки католических государств не пожалели многих прекрасных даров.

Теперь можно было построить настоящую обитель. Шиберрас стал участком для строительства Humilissima Civitas Vallettae – Скромнейшего города Валлетты, и работы начались в марте 1566 года. Брат Жан основал новый Иерусалим, Родос своей юности; он планировал построить церковь, госпиталь, дворец и обержи с коллахием, как на том потерянном, но все еще любимом острове Эгейского моря. На портрете преподобный Великий магистр изображен с задумчивым лицом, лицом аббата, и в самом деле Валлетта должна была в первую очередь стать монастырем, главным домом великого ордена. Магистр прожил еще два года, глядя, как его мечта, которую он «любил, словно дочь», принимает форму, и умер от удара в августе 1568 года. Его похоронили в новом доме его брать ев. Оливер Старки написал эпитафию: «Здесь лежит Валлетт, достойный вечных почестей, тот, кто был прежде ужасом Азии и Африки и щитом Европы, откуда своим священным оружием изгнал варваров, первый погребенный в своем возлюбленном городе, коего был основателем».

Однако осада ничего не решила, и турки все же завершили завоевание Леванта. Венецианский Кипр пал в 1571 году, и даже Светлейшая республика присоединилась к Священной Лиге Пия V, в которую вошли Испания, Генуя, Тоскана и Мальта. В августе того же года союзный флот собрался в Мессине под началом незаконнорожденного брата Филиппа II, молодого дона Хуана Австрийского, которому помогал фрей Луис Рекесенс-и-Суньига, великий командор Леона ордена Сантьяго. Их армада состояла из 202 галер, 70 судов поменьше и 8 больших венецианских галеасов (тип весельного галеона). Среди орденов самый большой контингент выслал орден Святого Стефана – 12 галер, но мальтийский был самым внушительным – три галеры во главе с адмиралом ордена Пьетро Джустиньяни и Ромегасом.

К тому времени галера уже приобрела свою окончательную форму: 55 метров в длину, считая корму и нос; у такого судна бимс мог быть менее 6 метров, оно было неглубокое и чрезвычайно неустойчивое. Но в спокойной воде его средняя скорость, которую обеспечивали по тридцать гребцов с каждого борта и треугольные паруса на двух мачтах, достигала двух узлов и более четырех на коротких дистанциях. Обычно на носу устанавливали кулеврину, метавшую 9-килограммовые ядра, и четыре фальконета, стрелявшие 4-килограммовыми, а в других местах размещали орудия поменьше.

Крестоносцы и мусульмане встретились в Коринфском заливе у Лепанто 7 октября 1571 года. Али, капудан-паша, располагал 216 боевыми галерами, 37 галеотами (небольшими галерами) и разными мелкими судами. У христиан на левом фланге встали венецианцы под желтыми знаменами, на правом генуэзцы под зелеными и дон Хуан со своими кораблями и папскими галерами в центре под лазурными флагами, а за ними резерв – вероятно, эскадра ордена Святого Стефана – под белыми флагами; мальтийские стояли правее кораблей дона Хуана. На передней линии он поставил галеасы, где перекрестный огонь их больших орудий мог причинить наибольший ущерб. Молодой адмирал уверенно поплыл вперед под музыку менестрелей с галереи, развернув голубое знамя Священной Лиги с вышитой фигурой распятого Христа. Турки были разбросаны на расстоянии 10 километров в беспорядочном строю, который под огнем расстроился еще больше; одна галера утонула уже после третьего залпа.

Али-паша под своим красным знаменем, украшенным мечом пророка, направился прямо к флагману союзного флота «Ла Реаль», стреляя из орудий, и железным тараном пробил его до четвертой гребной скамьи – на какой-то миг его экипаж испугался, что корабль затонет. Но затем носовые орудия разгромили флагман самого Али. После этого в бой вступили войска: 300 янычарских стрелков и 100 лучников против 400 испанских аркебузиров; до этого принц не желал стрелять, пока не получит возможности «забрызгаться вражеской кровью». Многие гребцы-христиане встали со своих скамей и взяли абордажные багры. Битва перетекала от одного корабля к другому, пока не подошел, раскидывая турок от носа до кормы, командующий папским контингентом Колонна, только что захвативший бея Негропонта. Люди дона Хуана взяли на абордаж третий корабль; ни один вражеский солдат не выжил. Весь христианский центр одерживал победу. Слева исход боя вызывал несколько больше сомнений. Мехмед-паша – по прозвищу Сирокко – яростно атаковал, и, хотя сам погиб, его корабли обошли строй союзного флота, пройдя между ним и берегом. Однако, сражаясь как черти, венецианцы выгнали их на сушу, галерные рабы – христиане освободились от своих оков и принялись расправляться со своими хозяевами. Справа дело приняло иной оборот. Прекрасный моряк Улудж Али, паша Алжира, сделал широкий разворот, как будто бы затем, чтобы обойти христиан с тыла, и генуэзцы отошли назад, чтобы его опередить. Галера могла развернуться на всю свою длину, если гребцы с одного борта прекращали грести, а с другого – удваивали темп. Внезапно корсары развернулись и на полном ходу направились к изолированной теперь мальтийской эскадре. Братья сражались со своей обычной свирепостью, но турки безнадежно превосходили их числом; флагман ордена был захвачен, и великое знамя святого Иоанна разорвано. Уцелело лишь трое рыцарей: итальянец, арагонец, потерявший руку и половину плеча от одного удара мечом, и сам адмирал, найденный под грудой турецких трупов. Другие галеры ордена тоже были бы взяты, если бы к ним на помощь не пришел резерв, за которым последовал дон Хуан и потом генуэзцы. Окруженный, Улудж Али храбро бился еще час и потом вырвался, пробив себе дорогу вместе с 12 кораблями. Его соратники-мусульмане потеряли 210 судов, 40 из них затонули, – и 30 тысяч человек, включая почти всех старших офицеров.

При Лепанто ислам и Константинополь потеряли Средиземноморье. Османские морские стрелки как боевая сила были полностью ликвидированы. Высококлассных лучников было невозможно заменить, поскольку требовалась целая жизнь, чтобы приобрести такое искусство, которое передавалось из поколения в поколение.

VII

Паладины барокко

1571–1789

Кто не желает мира, пусть его уделом будет война.

Тассо. Освобожденный Иерусалим

Глава 16

Паладины барокко

Контрреформация заменила военно-монашеские ордена новыми ударными войсками: иезуитами. Будучи испанцем, основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола очень хорошо знал ордена Сантьяго, Калатравы, Алькантары и Монтесы, члены которых, несомненно, тоже вдохновляли его. Но при этом воины-монахи продолжали сражаться с неверными вплоть до наполеоновских времен. И мальтийские рыцари не забыли о своем втором призвании, госпитальерском. Что еще важно отметить, возникло несколько новых братств, которые также вошли в ряды монахов войны.

В этой главе будут в общих чертах рассмотрены военно-религиозные ордена XVII и XVIII веков, периода, когда многие их члены доказали, что их призвание не утратило еще свою первоначальную жизненную силу.

На протяжении эпохи барокко воины-монахи, как и прежде, с рвением стремились защищать христианскую веру. Когда в 1668 году после двадцатилетней осады пала Кандия на острове Крит, мальтийские рыцари в течение трех месяцев удерживали полуразрушенные ворота Сант-Андреа, сопротивляясь беспощадным атакам турок. После того как 29 братьев, которые еще держались на ногах, в конце концов отступили, венецианский военачальник в депеше своему совету в Венеции сообщил: «Я больше теряю от ухода этих немногих солдат непревзойденной отваги, чем от ухода всех остальных вместе взятых». За год до того их приободрило прибытие отряда тевтонских рыцарей в белых плащах под командованием Иоганна Вильгельма фон Метценхаузена, комтура Кобленца. В 1687 году Мальтийский орден помог венецианцам под началом Франческо Морозини завоевать Морею, а через два года отряд мальтийцев маршировал вместе с имперской армией на взятие Белграда.

В 1631 году орден насчитывал 2000 членов, из которых 1746 были рыцарями. Орден даже приобрел колонии. В 1653 году Великий магистр Ласкарис купил карибские острова Тортуга, Сен-Круа и Сен-Бартелеми, чтобы управлять ими как бейливиками; но его начинание оказалось неудачным, и через 12 лет их продали французской Вест-Индской компании. Однако Мальта неуклонно богатела, к ее европейским доходам прибавлялось спольо – добыча, взятая на мусульманских кораблях, которые захватывали корсо – морские рейды рыцарей.

Генерал галер – «почетный бейлиф, генерал армий ордена на море», если вспомнить его полный титул, – командовал внушительным флотом. (Хотя формально его начальником был адмирал ордена, офицер «за письменным столом», который никогда не выходил в море, что-то вроде прежнего первого морского лорда на британском флоте.) До начала XVII века его главными боевыми кораблями оставались семь черно-красных военных галер. Кроме того, флот включал «большой галеон», на котором всегда устанавливалось не менее 70 орудий, и бесценные саэтты (фелуки, которые применялись для разведки) и тартаны, на которые иногда ставили целых 22 орудия. Рыцари славились своим артиллерийским мастерством и умели одним залпом перебить мачту вражеского корабля.

Захват берберского пирата в XVII в.

На генеральской галере «Капитана» (флагмане) реяло великое знамя ордена: красное с белым крестом и девизом «Vias tuas, Domine, demonstra mihi» – «Наставь меня в путях твоих, Господи». На всех грот-мачтах развевались знамена Богородицы, а на корме и носу – флаги Иоанна Крестителя. Кроме того, на каждом юте (полуюте), самой высокой точке кормы, стояли позолоченные статуи Иоанна Крестителя в полный рост, возвышаясь над всем кораблем. (На доспехах и оружии у братьев часто были выгравированы его изображения или обращенные к нему молитвы.)

Однако мальтийские галеры, как и всякие другие, были неудобными. Там отсутствовало место для приготовления еды, и рыцарям все так же приходилось спать на палубе на корме, где на них перебирались вши с гребцов, которые, вероятно, чудовищно смердели от пота и экскрементов под жарким средиземноморским солнцем. Галеры были превосходными боевыми машинами, но в ненастье столь узкие и тесные суда были настоящим кошмаром, они были неуправляемы и легко переворачивались. Как бы близко галеры ни шли друг от друга, моряки часто теряли из виду соседей в открытом море, и оно часто заливало их волнами – гребцы вопили и чертыхались громче бури, натягивая цепи, которые приковывали их к лавкам, и опорожняясь от страха. Капитана, потерявшего свою галеру в кораблекрушении, даже если он был не виноват, мог ожидать длительный срок в темнице в форте Святого Эльма, после того как он предстанет перед священным советом, который, помимо прочих своих функций, выполнял роль адмиралтейского суда. Когда корабль «Санто-Стефано» под командованием брата Дени де Поластрона де ла Ильера выбросило на мель у Ливорно, капитан спас его горячими молитвами – очевидцы рассказывали, что случилось чудо: ветер тут же переменился и снял корабль с камней.

«Превосходнейший и преподобный господин Великий Магистр Святого Ордена и великолепного Ордена Госпиталя Святого Иоанна и Гроба Господня в Иерусалиме, защитник бедных, князь Мальты, Гоцо и Родоса, государь Триполи» фактически был монархом. В 1607 году в Риме его ранг приравняли к рангу кардинала-дьякона. (По сию пору к нему обращаются «ваше высокопреосвященство».) Королям он говорил «кузен мой» и принимал посольства из Рима, Вены, Парижа и Мадрида. В XVIII веке Великий магистр Пинто поместил на своем гербе королевскую корону.

Великий магистр выступал в нескольких ролях, и, судя по некоторым портретам, занимавшие этот пост порой предпочитали одну роль остальным. Караваджо изобразил брата Алофа де Виньякура (магистр в 1601–1622) в виде воина; на одном великолепном этюде он в парадных доспехах, а на другом в духовном облачении. Его преемник Луис Мендес де Васконсельос любил, чтобы его изображали в виде монаха-госпитальера, в облачении, с полотенцем в руке и требником. В отличие от него брат Мануэль Пинто де Фонсека (1741–1773) велел художнику Фавре написать его в виде суверена в подбитой горностаем королевской мантии, с лежащей рядом короной.

Мальтийский рыцарь в крестоносном сюрко, 1721 г.

Все Великие магистры проходили период новициата (послушничества). Каждый новичок, как только он прибывал на Мальту, должен был ознакомиться с героическими деяниями предшественников, воинов Христа. В этом ему помогали хроники Джакомо Бозио и Бартоломео даль Поццо. «Историю святого ордена и прославленного войска святого Иоанна Иерусалимского» первому заказал священный совет, она увидела свет в 1594 году; по приказу совета ее читали в трапезных каждого обержа. Бозио имел доступ к материалу, в наши дни утерянному, и, даже если он зачастую неточен и слишком уделяет внимание благочестивым легендам, все же его книга представляет ценность. «История святого военного ордена Иоанна Иерусалимского» 1703–1715 годов – это продолжение первой книги, повествующее о событиях XVII века.

Другим вдохновляющим трудом, к чтению которого побуждали новичков, была «Мартирология рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, называемых мальтийскими» Гуссанкура. Опубликованная в Париже в 1643 году, она рассказывает о страданиях, перенесенных плененными рыцарями за отказ принять ислам: о том, как они непреклонно переносили страшные условия жизни галерного раба с ежедневной поркой или мучения в темницах Константинополя и Триполи. Мартирология поименно перечисляла множество братьев, павших в боях с неверными, с коротким рассказом о том, как каждый из них встретил смерть, и изображением его герба. Так, брат Жан-Жак де Арле «испустил дух от раны, нанесенной отравленным ассегаем, сражаясь с турками Загоры у Триполи в год 1550». (Ассегай – дротик, которым пользовались берберы задолго до того, как ассегаем стали называть копье зулусов.) Подобного рода смерть, которая, как ни удивительно, по-прежнему ждала множество рыцарей XVII и XVIII века, заслуживала пальмы мученичества. Ведь они все так же оставались крестоносцами.

Сама по себе Валлетта была достаточным свидетельством достижений ордена. Церковь Святого Иоанна специально построили пониже, чтобы зона обстрела оборонительных орудий не ограничивалась подступами со стороны моря. Обержи представляли собой казармы с кладовыми и помещениями для караула и рабов, а дворец Великого магистра планировался как командный пункт. Город был спроектирован как военный городок, его улицы были расположены в виде решетки, и дома построены квадратными кварталами, которые можно было легко оборонять от турецких или мавританских захватчиков.

Мрачная военная наружность скрывала изощренную барочную пышность величественных залов и изысканных апартаментов. Их украшали гобелены и восточные ковры, богатые застекленные шкафы, античная бронза, китайские вазы и множество серебряной утвари. Как и приличествовало ордену, наибольшим великолепием отличалась его церковь. Позолоченный потолок был расписан сценами из жизни Иоанна Крестителя, а часовни украшали прекрасные скульптуры; в часовне итальянского ланга висели картины Караваджо, который недолго и бесславно был рыцарем ордена. (Еще один значительный художник барокко Маттиа Прети тоже был членом ордена, его называли «калабрийский рыцарь», и он дослужился до поста командора Сиракуз.) Даже пол церкви был роскошен, в него были вделаны таблички с именами и гербами погибших рыцарей, инкрустированные яшмой, порфиром, агатом, ониксом и лазуритом.

«Священный лазарет», большая палата которого имела размер 56 на 10 метров, принимал в среднем 350 пациентов. В его обширный штат входили медики: хирурги, санитары и аптекари, еду для пациентов подбирали специально (вермишель и курица для слабых, вино и дичь для сильных) и подавали на серебряных блюдах. Были при нем и амбулаторные клиники, одна для прокаженных и другая для венерических болезней, а рабы и нищие получали бесплатные лекарства. Помимо того, была служба по уходу за стариками в их собственных домах. (В периодпослушничества каждый рыцарь должен был служить в госпитале один день в неделю, как и сам Великий магистр с бейлифами по большим праздникам.)

При человеколюбивом деспотизме ордена мальтийцы богатели за счет левантийской торговли и хлопка. Английский турист Брайдон писал об улицах Валлетты в 1770 году, что они «заполнены хорошо одетыми людьми, в которых все говорит о здоровье и изобилии». Хлеб стоил дешево, его цену строго контролировали. Улицы подметали и охраняли, правила в области охраны здоровья намного опередили свое время, и уложение о наказаниях было на удивление просвещенное. Были дома престарелых для неимущих и сиротский приют. Это человеколюбие распространялось и на Европейский материк. В 1770-х годах Генри Суинберн посетил странноприимный дом в Апулии, незадолго до того основанный орденом для простых путников, где им предлагали бесплатную еду, ночлег и конюшню.

На протяжении XVIII века мальтийские рыцари продолжали активно участвовать в военных действиях на море; после 1704 года линейные корабли стали поддерживать галеры, хотя так их и не сменили. В 1716 году орден присоединился к Венеции и папе в последней Священной Лиге, предпринявшей смелую попытку спасти Морею. Между 1723 и 1749 годами брат Жак де Шамбрэ совершил 31 поход с караванами, захватив более 11 призовых судов и трофеев на 400 тысяч ливров. Брат Пьер Андрэ де Сюффрен де Сен-Тропез, бывший капитан галеры, служил во французском флоте во время Войны за независимость США, когда в 1782–1783 годах в Индийском океане ему удалось догнать и подавить артиллерию вражеской английской флотилии, которая намного превышала его собственную. (Его наградили титулом вице-адмирала Франции и справедливо называли величайшим среди французских военно-морских стратегов.) В 1784 году собственный флот ордена ходил с флотами Испании и Португалии обстреливать Алжир, а в последнее десятилетие века его караваны патрулировали Средиземноморье и охраняли побережье Италии.

Часть берега Адриатического моря в Южной Апулии известна под названием Дифеза ди Мальта. (В 1775 году рыцари построили одноименную массерию, то есть укрепленную усадьбу, недалеко от города Остуни; она все еще стоит среди оливковых рощ.) Орден владел особенно богатыми поместьями в этой области и поставлял на остров вино, зерно, масло и миндаль, а также немалые доходы. Местные жители не выражали никакого недовольства. Мусульманские работорговцы веками являлись сюда на охоту, так что женщины не смели ходить в одиночку по безлюдному берегу. Ничто не вселяло в жителей больше уверенности, чем вид черной галеры под красным флагом с белым крестом.

Некоторые историки утверждают, что сократившаяся активность орденского флота в конце XVIII века свидетельствует о его упадке. В действительности же имело место обратное. Флот бездействовал, потому что был столь успешен. Пиратские государства Северной Африки больше не тратили время на строительство крупных кораблей, так как знали, что их неминуемо захватят или затопят мальтийские галеры. Как только рыцари ушли с Мальты, алжирские пираты ожили и стали представлять большую угрозу для купцов в Средиземноморье – что красноречиво говорит о том, как эффективно рыцари прежде охраняли регион.

Мальтийский орден продолжал занимать высокое положение во всех католических государствах, его приоры и бейлифы стояли наравне со знатнейшими дворянами стран. Хотя великий приор Германии управлял весьма малым и скромным государством в Хайтерсхайме (недалеко от эльзасской границы, там, где сейчас находится Баден-Вюртемберг) и находился в тени хохмейстера и дейчмейстера Тевтонского ордена, приоры Франции, Испании и Португалии были отпрысками правящих династий; в несчастном 1789 году герцог Беррийский стал великим приором Франции, король Испании Карл III сделал сына приором Кастилии, а в Португалии дон Мигель, внук Марии I, стал приором Крату. Что касается более скромного, местного уровня, то важные бейлифы, например приор Сен-Жиля в Провансе или приор Барлетты в Апулии, пользовались там огромным влиянием.

Рыцари, как и прежде, видели свою жизнь как духовное служение. В последние десятилетия XVII века на Мальте постоянно проживали около полудюжины престарелых братьев в доме призрения, который основали для них иезуиты, и каждый день служили «господам больным» в лазарете, методично посещали мессу и молились в уме. «Жизнь мессира Габриэля Дюбуа де ла Ферте», опубликованная в Париже в 1712 году, – это жизнь их вождя. Он родился в 1644 году, служил в армии Людовика XIV, а также на флоте ордена во время кампаний на Крите и в Морее. Получив крохотную командорию Ле-Брейль-о-Франк во французской глубинке, он нашел ее совершенно разоренной, но вскоре превратил ее в религиозный и филантропический центр. Он каждое утро ходил на службу в тамошнюю часовню, раздавал еду и лекарства нищим, а после шел ухаживать за одинокими и забытыми. Он сидел у ложа больных, чьи язвы смердели столь ужасно, что ни одному священнику не хватало духу к ним подойти.

Брат Габриэль спал на сеновале и, как говорили, снял с себя рубашку, чтобы отдать ее бродяге, тем не менее он жил согласно своему общественному статусу и обедал с местными дворянами. Когда он умер в 1702 году, его горько оплакивали и считали святым. Этот истовый госпитальер самой своей жизнью показал, в чем смысл орденского призвания. Эпитафия брата Габриэля гласит: «От креста Спасителя мое благородство – от него я был монахом, чадом и солдатом. Им я приобрел все свои радости и богатства, им я победил в бою Великого Турка».

Это подлинный голос истинного рыцаря Мальтийского ордена. Меж прочих подобных людей выдается фигура брата Гаспара де Симиана ла Коста (который жил за полвека до брата Габриэля). Он построил в Марселе больницу для галерных рабов, лично ухаживал за ними и проповедовал Евангелие. Он не желал оставлять их, когда разразилась эпидемия чумы в 1649 году, и от нее же и умер.

Орден вдохновил аббата де Верто изложить весьма хорошо написанную «Историю рыцарей ордена госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского», опубликованную в 1726 году. Он писал для широкой публики, адаптируя Бозио и даль Поццо, и часто неточен, однако это вполне удобочитаемое введение в историю ордена. Его книга пользовалась большим успехом, и ею восхищался даже Эдвард Гиббон.

Тевтонский орден пережил потерю Лифляндии, а также своей богатой венецианской командории в 1595 году. В том же году тогдашний хох– и дейчмейстер эрцгерцог Максимилиан Австрийский послал 100 рыцарей во главе конницы из 400 всадников в Венгрию биться с турками. В 1606 году он созвал генеральный капитул в Мергентхайме, который освятил возрождение духовного призвания ордена. С тех пор братьям полагалось проходить послушничество в указанных домах, а каждая командория должна была иметь живущего там же священника.

В XVII веке военное призвание тевтонских рыцарей превратилось в призвание офицера армии Священной Римской империи, который бился против турок в войнах за освобождение Балкан. Они участвовали в обороне Вены в 1683 году и через 12 лет основали знаменитый «полк хох– и дейчмейстера». В XVIII веке из среды братьев вышли несколько выдающихся фельдмаршалов, а именно Гвидо фон Штаремберг, Филипп фон Гаррах и Максимилиан фон Мерфельдт.

Граф Макс фон Мерфельдт, вестфалец, родился в 1764 году, служил в гусарских войсках и бился с турками, а затем уже вступил в орден в 1791 году. После этого он сражался с французами после Французской революции и получил желанный крест от Марии-Терезии за доблесть, проявленную в Неервиндене. В Наполеоновские войны он был выдающимся кавалерийским командиром и дипломатом, стал фельдмаршалом-лейтенантом и австрийским послом в Санкт-Петербурге. В 1808 году, после того как его командория была секуляризована французами, он отрешился от обетов и женился. Мерфельдт умер в 1815 году, будучи австрийским послом в Лондоне, и его вдове предлагали устроить ему государственные похороны в Вестминстерском аббатстве, но она отказалась.

Тевтонский орден, хоть и лишенный своих балтийских земель, сохранил огромный престиж в Германии и владениях Габсбургов, где ему по-прежнему принадлежали 12 бейливиков. Хох– и дейчмейстер шел перед князьями-архиепископами, а комтур Кобленца и комтур Альтхаузена считались равными графами Священной Римской империи. В орден стремились вступить многие – великолепные командории на Рейне, в Вестфалии, Австрии и Богемии привлекали благочестивых неженатых дворян, – однако желающим требовалось доказать наличие 16 предков из немецкого дворянства. Маленькое государство ордена на реке Таубер в Вюртемберге, которое управлялось из Мергентхайма (теперь Бад-Мергентхайм), располагало сельскохозяйственными угодьями площадью около 100 квадратных километров и примерно 200 тысячами местных жителей. Как при большинстве княжеских дворов в Германии в век барокко, жизнь при дворе хохмейстера представляла собой приятный цикл религиозных служб, карточных игр и выездов на охоту. Его внушительный замок Фюрстенхоф в Мергентхайме патрулировал небольшой караульный отряд в белой форме.

Тевтонские рыцари никогда не забывали своих потерянных земель, и, когда курфюрст Бранденбурга завладел Восточной Пруссией после того, как его родственник герцог Альбрехт умер в 1618 году, не оставив наследников, они выдвинули официальный протест, как и в 1701 году, когда курфюрст был коронован «королем Пруссии» в Кенигсберге. У них тоже сыскался превосходный историк. В 1784 году комтур Вильгельм Ойген Йозеф де Валь опубликовал первый том своей монументальной истории Тевтонского ордена, посвятив ее тогдашнему хох– и дейчмейстеру эрц-герцогу Максимилиану-Францу. Де Валь, писавший по-французски, стал тевтонским Верто. Его цель состояла в том, чтобы оправдать историческое призвание рыцарей и прославить их деяния. Комтур подошел к задаче скорее как ученый, а не как популяризатор, в отличие от Верто, он обращался непосредственно к прямым источникам, таким как хроника Петра из Дусбурга или Пусильге. По его мнению, члены ордена, одаренные красноречием, были обязаны восславить его традиции. Он до сих пор читается на удивление легко.

В XVII и XVIII веках военные ордена Испании и Португалии превратились в цивильные листы, по которым их рыцарям предоставлялись титулы и пенсионы, даже если формально им полагалось каждый день читать положенные молитвы. Несмотря на свой упадок, ордена еще много лет играли заметную роль в жизни Пиренейского полуострова. В 1625 году орден Сантьяго насчитывал 949 рыцарей, орден Калатравы – 306, орден Алькантары – 197. Через двадцать лет вместе с рыцарями Монтесы они основали «Рехименто де лос Орденес» – «Полк Орденок», который просуществовал в испанской армии до XX века. Гранды продолжали с гордостью носить рыцарскую мантию: на своем автопортрете Веласкес изобразил красный крест-меч ордена Сантьяго на своем дублете. Клирики и командоры жили по уставу до XVIII века, до тех пор пока не обеднели и пока не пали в руинах их приории. (Замок Монтеса был уничтожен землетрясением в 1748 году.) Военная традиция сохранялась благодаря тому, что рыцарям полагалось быть армейскими офицерами, прослужившими восемь лет. Многие были ирландскими эмигрантами. Кандидаты должны были доказать благородное происхождение в четвертом колене и по отцовской, и по материнской линии.

В Тоскане орден Святого Стефана действовал до конца XVII века. Один из его Великих магистров – великий герцог Фердинанд II (1621–1670) отправлял галеры со своими рыцарями в Грецию и Северную Африку. Он велел отлить из захваченных турецких пушек статуи самого себя и основателя ордена Козимо I и поставить их у орденской церкви в Пизе, уже заполненной трофеями: знаменами, скимитарами и щитами. Остров Эльба стал морской базой ордена. Однако когда тосканские рыцари отправились в поход вместе со Священной Лигой в 1684 году, это была не только их первая экспедиция за много лет, но и последняя. Причиной их упадка была патологическая вялость изнеженных герцогов Медичи. Но и при этом они сохранили определенный престиж, и основателям командорий присваивался титул графа: таким образом граф Монте-Кристо, вероятно, и приобрел свой титул в романе Дюма.

В XVII веке в Средиземноморье действовали три новых ордена. Они были созданы по образцу ордена Святого Стефана, их рыцарям разрешалось жениться. Орден Святых Маврикия и Лазаря был учрежден в 1572 году на основе бывших командорий лазаритов в Пьемонте. Герцоги Савойские стали Великими магистрами. Его рыцари, которые носили зеленые плащи с бело-зеленым крестом-трилистником, служили на галерах, а также финансировали лазареты. (Членство в ордене было обязательным условием для всякого, кто хотел стать кавалером пьемонтского Высшего ордена Святого Благовещения.) Во Франции Генрих IV присвоил прежние командории прокаженных рыцарей и создал орден Богоматери Кармельской и Святого Лазаря. Людовик XIV напрасно пытался сделать его соперником Мальтийского ордена, назначив Великим магистром маркиза де Данжо, чье главное достижение состояло в том, что он придумал «облачение» из белого атласа с пурпурными плащами.

Самым интересным из новичков был Константиновский орден Святого Георгия. Хотя он претендовал на византийское происхождение, его основало в XVI веке семейство греческих изгнанников из Албании – Ангелов, которые убедили папу признать главу рода законным претендентом на Восточную империю. В 1680 году некоторые из рыцарей ордена сражались за короля Польши Яна III Собеского против турок при освобождении Вены. В 1698 году герцог Пармский Франческо Фарнезе выкупил место Великого магистра ордена у последнего из Ангелов. С 1717 по 1719 год Константиновский полк в 2000 мушкетеров и гренадеров в темно-синей форме с красной отделкой при 10 рыцарях в качестве офицеров вел кампании против турок в Далмации и Албании – это был единственный раз, когда он участвовал в боевых действиях. В 1734 году Великое магистерство перешло королевскому дому обеих Сицилий. У него был очерченный золотом красный крест с лилиями и золотой христограммой, а облачение священников было небесно-голубым.

Последний основанный в XVIII веке военно-духовный орден – это баварский орден Святого Георгия для защиты веры, возникший в 1729 году. Его основателем стал курфюрст Карл-Альбрехт (позднее император Священной Римской империи Карл VII), а его устав были утвержден папой Бенедиктом XIV. Позднее его изменил курфюрст Карл-Теодор в 1778 году. Великие магистры были главами дома Виттельсбахов, позднее королями Баварии, а великими приорами становились принцы крови. Его членами были 100 самых знатных дворян-католиков Баварии, которые должны были доказать происхождение от 32 благородных предков. У ордена был восьмиконечный крест, подобный мальтийскому, с золотым шаром на концах и белой каймой, на золотом медальоне в центре изображался святой Георгий.

Что бы ни говорили отдельные историки, XVII и XVIII века отнюдь не были барочным закатом военных орденов. Ордена процветали вплоть до уничтожения Старого порядка. Пусть у них стало меньше строгости, чем в Святой земле или Прибалтике, тем не менее они по-прежнему давали не только прекрасных солдат и военных моряков, но и благочестивых христиан.

Примечания

1

Франки называли их «эрминами», а их страну в Киликии «Эрминией». (Здесь и далее примечания автора, если не указано иного.)

2

В австралийский залив Ботани доставляли преступников для поселения их в исправительных колониях. (Примеч. пер.)

3

Также высшими лицами ордена были гонфалоньер (знаменосец), вице-маршал и туркопольер.

4

До недавнего времени буллу относили к 1139 году, однако профессор Джонатан Райли-Смит показал, что она не могла выйти раньше 1152 года, тем более что в тот год тамплиеры все еще подчинялись патриарху.

5

Более тщеславные братья, видимо, тратили свои карманные деньги на одежду из лучшей ткани, с вышивкой, с золотой парчой или на шелковые тюрбаны и тому подобное.

6

Иногда высшим бейлифам, таким как, например, приор Сен-Жиля (Южная Франция), присваивалось звание Великого командора Запада.

7

Профессор Райли-Смит полагает, что в основе этого предания о василианском происхождении больницы может лежать тот факт, что многие первые члены ордена были итальянцами греческого обряда – в самых ранних хартиях ордена Святого Лазаря в качестве имен свидетелей можно встретить множество имен, характерных для Южной Италии.

8

«Более того, Марселю как центру по транспортировке из Франции в Святую землю пришлось в 1253 и 1255 годах издать нормативные акты для регулирования перевозок. Корабль должен был брать на борт не более полутора тысяч паломников. Пассажиры первого класса, которые размещались в каютах на палубе, платили по 60 су; пассажиры второго класса, размещавшиеся между палубами, – по 40; третьего класса, на нижней палубе, – по 35; а четвертого, занимавшие трюм, – по 25 су. Каждый паломник получал номерной билет» (Джоан Эванс. «Жизнь в средневековой Франции»).

9

Вильгельм Тирский говорит, что магистр буквально «пыхал» яростью: «spiritum furiosis habens in naribus».

10

Марион Мелвилл придает большое значение легенде о том, что некому тамплиеру удалось спастись вместе с крестом, который он зарыл в песке; вернувшись позднее, он не смог его найти. Однако арабские источники определенно говорят, что крест был захвачен.

11

Ричард I был сюзереном Пуату. (Примеч. пер.)

12

Поведение братьев за столом не всегда было благоприличным – они порой били наемных работников, прислуживавших им за столом, или кидали в них хлебом и вином.

13

В 1250 году Матвей Парижский так написал о главных событиях 50 последних лет: «Дома Храма, Госпиталя, Святой Марии Тевтонцев и Святого Лазаря дважды захватывали, убивали и рассеивали». Он имел в виду Ла-Форби и невзгоды Людовика Святого.

14

Генеральный капитул госпитальеров 1262 года постановил, что «никакой приор, ни бейлиф, ни иной брат-рыцарь не должен принимать брата в рыцари, если тот не является сыном рыцаря или потомком рыцарского рода».

15

Будущий король Англии Эдуард I, прозванный Длинноногим из-за высокого роста. (Примеч. пер.)

16

Этим анализом стратегии и тактики Эдуарда я обязан Дому Альберику Стакпулу.

17

Брат Гийом де Боже был «…знатным дворянином», кузеном короля Франции, столь великодушным, щедрым и милосердным, что этим и прославился». По крайней мере, таково было мнение его секретаря, тамплиера из Тира.

18

В том, что касается последних двадцати лет существования Утремера, мы главным образом опираемся на хронику тамплиера из Тира (в «Деяниях киприотов»). Ее автором, вероятно, был Жерар де Монреаль, который принадлежал к палестинской знати и был не тамплиером, а всего лишь «сарацинским писцом», то есть арабским секретарем у магистра Гийома де Боже.

19

Израильские археологи опровергли картину полного разрушения Акры, которая складывалась на основе тогдашних хроник; почти треть города крестоносцев стоит до сих пор, в том числе трапезная госпитальеров и несколько улиц в генуэзском квартале. Этими сведениями я обязан профессору Райли-Смиту.

20

Штаб-квартира госпитальера впоследствии будет располагаться в Эльбинге, на Висле в Западной Пруссии, – сейчас это польский Эльблонг.

21

«Это был человек красноречивый, обходительный, мудрый, осмотрительный и дальновидный и блестящий во всех своих действиях» (Петр из Дусбурга).

22

«Среди рыцарей в то время был некий Вигберт, чье сердце гораздо более любило мир, чем дисциплину ордена, и который стал причиной многих разногласий среди братьев… Он был истинным Иудой… подобно волку среди овец… В комнате наверху, куда он пошел под предлогом сообщения какого-то секрета, он вынул топор, который всегда носил с собой, и отрубил голову магистру» (Генрих Латвийский. «Хроника Ливонии»).

23

«…Тем временем подоспел брат Герлак Рыжий из Ливонии, сообщая, что магистр Фольквин со многими братьями и пилигримами и народом Божиим пали в бою» (Петр из Дусбурга).

24

Все сущее они принимали за бога, говорит Петр, «солнце, луну и звезды, гром и молнию и даже четвероногих зверей вплоть до жабы».

25

На самом деле магистр Фальквин вел переговоры о вхождении его братства в Тевтонский орден в течение шести лет.

26

Однако в Померелии братья оставили земли местной славянской знати, так как она была тверда в христианской вере.

27

Название командории Энгельсбург дала «ангельская жизнь», которую вели ее братья, – разумеется, пруссы звали ее по-другому.

28

Церемония вступления в орден содержала благословение меча.

29

В первые 50 лет в Пруссии лишь около 100 знатных семейств получили поместья от ордена.

30

«Уже в XV веке один из Великих магистров был «ни доктором, ни писцом», то есть не мог ни читать, ни писать» (Генрих фон Трейчке. «Пруссия, немецкое государство ордена»).

31

«В этом по существу политическом мире прилежно занимались только одной наукой, а именно историографией» (Там же).

32

Любопытно, что «Волчье логово» – ставка Гитлера, откуда он сам командовал наступлением на восток, находилось недалеко от комтурства Тевтонского ордена в Растенбурге.

33

«В год 1343, когда вышеупомянутый магистр [фон Дрейлебен] напал на схизматиков [русских] с вооруженным флотом, в канун праздника святого Георгия новообращенные из Ревельской епархии вернулись в свою прежнюю веру; они перебили собственных господ и всех немцев, включая маленьких детей, кидая младенцев о камни, в воду или в огонь, а с женщинами поступили так, что непристойно сказать, вспарывали их мечами и насаживали на копья младенцев, что были в их утробах» (Герман Вартбергский. «Ливонская хроника»).

34

«Год 1349 от Р. Х. В тот год сэр Генри, граф Дерби, поплыл в Прус, где с помощью маршала Пруса и короля Витота победил короля леттов и заставил его бежать. Он захватил трех его герцогов и четырех убил, как и многих лордов и рыцарей и больше трех сотен самых доблестных». (Вклад Генриха несколько преувеличен!) (Джон Кэпгрейв. «Хроника Англии»).

35

Так его называли в народных песнях, если верить Трейчке.

36

«…Человека, чье сердце было столько же твердо, сколь и его имя: Хеннинг Шиндекопф» (Джон Кэпгрейв. «Хроника Англии»).

37

Однако оно было опознано и привезено в Мариенбург для погребения, хотя «татары и казаки упражнялись в своих чудовищных приемах изувечивания на теле Великого магистра» (Трейчке).

38

Также называемая Грюнвальдской.

39

«Они осаждали замок всевозможными осадными машинами, бомбардами и прочими орудиями большой силы и мощи, днем и ночью в течение двух месяцев и даже дольше» (Конрад Бичин, продолжатель дела Петра из Дусбурга в XV веке).

40

Бывшего хохмейстера обвинили в заговоре с целью возвращения к власти при помощи поляков в 1414 году и заключили в тюрьму на 9 лет. Даже Трейчке полагал, что обвинение несправедливо.

41

Эпическая поэма великого польского поэта-романтика Адама Мицкевича «Конрад Валленрод», хотя и написанная 400 лет спустя, отражает давнюю ненависть его соотечественников к ордену. Он влагает в уста хохмейстера такие слова о Литве:

Вся в жилах кровь иссякла; край сожжен;

Уплачен долг мой – я был щедр в уплате.

Страшней тех язв, что я умел нанесть,

И самый ад не мог бы изобресть.

42

Чумой была дизентерия, одной из ее жертв стал сам ливонский ландмейстер Циссе фон дем Рутенберг.

43

Конрад Бичин был так опечален, что сочинил плач, на который ушла почти страница в его хронике, и назвал его «Горестная жалоба против злобных гуситов».

44

Этот труд впоследствии окажет большое влияние на Мартина Лютера.

45

«Император и империя взирали на это, бездействуя, в то время как бессилие теократии, слишком ригидной, и беззаконное высокомерие меркантильного патрициата и помещиков предавали Новую Германию в руки поляков» (Трейчке).

46

Восторженный автор почти современной ему «Краткой истории магистров Тевтонского ордена» называет Генриха «вторым Гектором и Ахиллом».

47

«Громилы врывались в кельи, связывали рыцарей и обрезали им бороды» (Трейчке).

48

«Он собрал огромную армию для этой цели, числом до 100 тысяч человек, чего до него не сумел сделать ни один другой магистр» (Дионисий Фабрициус). Это число представляется маловероятным.

49

Его еще помнили двести лет спустя. «Вальтер фон Плеттенберг – человек, которого эти народы предпочитают всем своим прочим хохмейстерам за его доблесть, мудрость и удачу» (Бломберг).

50

«Ливонцы вели свирепую войну против русских… против исконных врагов благочестивых католиков…» (Левенклау).

51

Вестфальцы продолжали доминировать в ордене даже в этот период. Одним из последних ландмейстеров был Генрих фон Гален, из рода которого также вышел князь-епископ Мюнстера, а в наши дни – кардинал граф Клеменс фон Гален, епископ Мюнстера, известный критик нацистского режима.

52

Иван Грозный обращался с Лифляндией так, как привык обращаться с собственными мятежными подданными.

53

«Не должно быть никаких сомнений в том, что это [дух Калатравы] был по существу цистерцианский дух, опирающийся не только на основополагающие тексты бенедиктинского устава и Carta Caritatis, но и на менее четко очерченные принципы рыцарства XII века, в которых цистерцианцы видели еще один способ реформировать и очистить жизнь человека» (О’Каллахан).

54

Целомудрие понималось как «брачная чистота»: в их уставе сказано, что «лучше жениться, чем разжигаться» (клаузула 1).

55

Магистр португальских тамплиеров Гуалдин Паиш, который правил почти полвека и умер в 1195 году, практически вошел героем в народные легенды благодаря своим подвигам в борьбе с маврами.

56

Как и в других военно-монашеских братствах, кабальерос, которые стремились к более созерцательной жизни, могли с разрешения своего магистра перевестись в дом клириков или другой орден. Ломакс приводит в пример маэстре Фернандо Диаса, который стал священником ордена Сантьяго, и одного брата, который вступил в орден гранмонтинов, отличавшийся особой суровостью отшельнической жизни.

57

Испанские госпитальеры часто не отправляли доходы в обитель и игнорировали Великого магистра, так что время от времени одного из их приоров назначали «великим командором в Испании», полномочия которого простирались на всех братьев-иоаннитов Пиренейского полуострова.

58

Насрани – арабское название христиан. (Примеч. пер.)

59

«В конечном счете он играл роль доброго человека и справедливого принца» (Джон Стивенс. «Общая история Испании»).

60

В 1221 году король Фернандо приказал слить Монфрак – остаток ордена Монтегаудио – с Калатравой.

61

Сражения не заставили их забыть о религиозных обязанностях; в 1245 году генеральный капитул цистерцианцев назвал орден Калатравы «благородным и исключительным членом цистерцианского ордена».

62

Конечно, существовало и соперничество, и неизбежные пререкания из-за земли и полномочий.

63

На капитуле 1259 года орден Сантьяго постановил, что кастелянами могут быть только братья благородного происхождения, кандидаты должны иметь предками рыцарей, а братья знатного рождения, как воины, так и клирики, оставляют за собой множество привилегий. Ломакс считает, что до того момента многие братья-рыцари происходили из простолюдинов.

64

Португальский Сантьяго получил полную независимость лишь после буллы Иоанна XXII от 1317 года.

65

«Так, Реконкиста выродилась в серию турниров между христианскими и мавританскими рыцарями, в то время как идеал монаха-воина «religioso-guerrero», вдохновлявший братьев, постепенно свелся к образу куртуазного рыцаря из романов» (Ломакс).

66

Монтальбан – Рейдс ошибочно называет его Монталауном – великая командория в Арагоне с приорией, где находилась единственная обитель каноников-сантьягистов в этом королевстве.

67

В ходе множества мятежей, имевших место в Арагоне XIV века, «…среди немногих, кто неколебимо поддерживал короля, были кастелян Ампосты, магистр Монтесы и comendador major ордена Сантьяго в Арагоне». (Латрелл. «Арагонская корона и родосские рыцари-госпитальеры 1291–1350»). Тот же авторитет указывает, что к середине XIV столетия арагонские госпитальеры, уверенно управляемые королем, стали почти что национальным орденом.

68

Донья Леонора де Гусман хранила печать Сантьяго от имени своего сына после смерти ее брата, магистра Алонсо Мелендеса де Гусмана.

69

Радес говорит: «Король убил дона Педро Эстеваньеса», а также король Педро «нанес ему удар перед королевой, своей матерью, и затем тот умер». Однако Айяла говорит, что его насмерть забил палицей оруженосец Диего Гарсии де Падильи, магистра-соперника, причем не в замке.

70

«Красный король» и его придворные, видимо, были убиты дротиками.

71

«Маврский король [Абу-Саид] оказал магистру весьма дружественный прием и отнесся к нему со всеми почестями», потому что он был братом Бланки де Падильи.

72

Поддержать его попросили Диего Гарсию де Падилью.

73

Однако тогдашний критик Хуана Нуньеса написал так: «Сей магистр был весьма распущен с женщинами».

74

Торрес-и-Тапия, «Хроника ордена Алькантары»: «…мавры метали столько дротиков, стрел и копий, что из их рук спаслись совсем немногие, и от них же погиб магистр».

75

В 1444 году настоятель Моримонского аббатства Иоанн VI приехал с инспекцией в Монтесу и нашел новобранцев в такой нищете, что приказал, чтобы все будущие кандидаты брали эту сумму у своих родственников, дабы содержать себя, пока не получат командории.

76

«Источником растущей в ордене Калатравы небрежности следует считать допуск в его ряды людей недостойных и непригодных поднимать духовный и мирской мечи для защиты христианства… Двумя главными соблазнами были возможности для удовлетворения и личного тщеславия, и жадности» (О’Каллахан).

77

«Сей дон Энрике де Вильена, магистр Калатравы, был весьма сведущ в человеческих науках, то бишь в свободных искусствах, астрологии, астрономии, геометрии, арифметике и подобных; а в правоведении и некромантии настолько, что, как многие с восхищением говорили и писали, заключил сделку с дьяволом» (Радес. «Хроника Калатравы»).

78

Перед тем как отплыть в Сеуту, король Жуан назначил регентом Португалии дона Фернандо Родригеса де Секейру, магистра Ависского ордена.

79

Строго говоря, дон Энрике был регидором ордена, то есть администратором, на каковой пост он был назначен в 1418 году.

80

«Его манеры и образ жизни были преисполнены разгула и непотребства» (Стивенс).

81

«Потом глашатай провозгласил приговор королю, обвинив его во многих ужасных преступлениях. Пока зачитывался приговор, они не спеша раздели статую и в конце с упреками сбросили его с эшафота» (Стивенс).

82

«Незадолго до смерти магистра в области Хаэн явилось такое множество саранчи, что она затмила собою солнце» (Стивенс).

83

Этот рыцарь впоследствии стал одним из величайших полководцев Испании во время итальянских войн.

84

Папа Сикст IV разрешил братьям-рыцарям носить одежду какого им угодно цвета, но они сохранили белый плащ с характерным крестом.

85

Она повествует только об орденах Сантьяго, Калатравы и Алькантары, но в следующем году Радес опубликовал книгу с уставами Монтесы, правда, она не включает хронику ордена.

86

Это был брат Фульк де Вильяре, позднее магистр.

87

Говорили, что аббатство Святого Фомы в Дублине принадлежало ордену, но составитель тамошнего картулярия полагал, что аббатство с самого своего основания относилось к регулярным каноникам (августинцам).

88

В 1309 году граф Арманьяк писал королю Арагона: «Я только что узнал, что король Гранады намеревается вторгнуться в ваше королевство и разграбить его с большою силой сарацин, евреев и обратившихся в сарацинскую веру тамплиеров».

89

Даже в Арагоне после того, как многие средства ушли на основание нового ордена Монтесы, в руки госпитальеров перешло столько владений тамплиеров, что им пришлось разделить кастелянию Ампосты (то есть приорию Арагона) и создать новую приорию Каталонии.

90

В хронике говорится, что эти братья убили бы Фулька в его собственной постели, если бы камердинер не помог ему бежать.

91

И умер в бедности.

92

Букв. «шестнадцать четвертей» (фр.), доказательство знатного происхождения в европейском дворянстве: шестнадцать благородных прапрадедов и прапрабабок. (Примеч. пер.)

93

Дьявольского лицемера.

94

«Но сеньор магистр получил пять ран, из которых одна была опасна для его жизни… но выжил милостью Божией и благодаря пиявкам и хирургам» (Каурсин).

95

Магистр написал письмо императору Фридриху III с живым описанием осады.

96

Так брат Николас Робертс записал незнакомое имя.

97

К 1548 году английские братья на Мальте были вынуждены закладывать свое имущество.

Content

Сьюард Десмонд
Монахи войны. История военно-монашеских орденов от возникновения до XVIII века

I Введение

Глава 1 Монахи войны

II Латинская Сирия 1099–1291 Крестовые походы и международные ордена: Тамплиеры. – Госпитальеры. – Орден Святого Лазаря. – Орден Монтегаудио. – Орден Святого Фомы

Глава 2 Рождение нового призвания

Глава 3 Иерусалимский оплот

Глава 4 Армагеддон

III Балтийский крестовый поход 1200–1560 Немецкие ордена в Пруссии и Ливонии: Тевтонские рыцари – братья-меченосцы

Глава 5 Балтийский крестовый поход

Глава 6 Орденсланд: армия с собственной страной

Глава 7 Крестоносцы без цели

IV Реконкиста 1158–1493 Испанские и португальские ордена: Калатрава. – Сантьяго. – Алькантара. – Авис. – Орден Христа. – Монтеса

Глава 8 Реконкиста

Глава 9 Великое наступление

Глава 10 Короли и магистры

Глава 11 Триумф и Немезида

V Перестройка 1291–1522 Конец тамплиеров и новая роль госпитальеров: секуляризация в Европе. – Родос. – Поздние Крестовые походы

Глава 12 Перестройка и роспуск ордена тамплиеров

Глава 13 Родос и морские рыцари

Глава 14 Три осады

VI Последний крестовый поход 1523–1571 Мальта, Лепанто и Контрреформация

Глава 15 Битва за средиземное море

VII Паладины барокко 1571–1789

Глава 16 Паладины барокко

Примечания