Игорь Гриньков

Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман

«Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман» — четвертая книга писателя Игоря Гринькова, изданная в ЗАОр «НПП Джангар» (г. Элиста). В 2005 он дебютировал в «НПП Джангар» литературно-документальной книгой «Очерки судебного медика. Опыты эксгумаций». В 2006 году там же выпустил вторую литературно-документальную книгу «Хроники судебного медика — 2».

В конце 2006 — начале 2007 годов в шести номерах литературно-художественного и общественно-политического журнала «Теегин Герл» («Свет в степи») была опубликована художественная повесть Игоря Гринькова «Белый пиджак», которая в 2007 году вместе с рассказом «Люди из тени» вышла отдельной книгой в ЗАОр «НПП Джангар».

С 2006 года по 2008 год регулярно печатался в журнале «Теегин Герл». Дважды произведения Игоря Гринькова (в 2007 и в 2008 годах) появлялись на литературной странице «Медицинской газеты». Рассказ «Люди из тени» вошел в 6-й (заключительный) том антологии «Современная литература народов России» (издательство «Пик», г. Москва), вышедший в 2008 году и охватывающий обширную литературную географию Российской Федерации.

С 2007 года — член Союза писателей Калмыкии.

В октябре 2008 года Игорь Гриньков принят в «Союз российских писателей».

В новую книгу вошли роман «Периферия…» и «Миниатюры» — небольшие рассказы, часть из которых ранее были опубликованы в журнале «Теегин Герл» и в «Медицинской газете».

От автора

Женщине по имени С. посвящается

Когда я дал почитать одному своему сведущему другу еще не напечатанный роман «Периферия…», он показался ему вторичным по сравнению с предыдущей книгой «Белый пиджак». Наверняка, он прав, но это меня совершенно не смущает.

Лирическая линия отношений мужчины и женщины в наше время не может подаваться в отрыве от окружающих всех нас реалий: «ровных, прямых, столбовых дорог и прекрасной жизни».

А тема алкоголизма и наркомании настолько глобальна, что не писать о ней просто невозможно; для этого необходимо уподобиться страусу, прячущему голову в песок при появлении опасности. Ведь, в конечном счете, только эти два фактора, не касаясь многочисленных других, в состоянии погубить биологический вид, который мы самонадеянно называем gomo sapiens — человек разумный.

Жертвами наркомании и алкоголизма становится преимущественно молодежь, вот что ужасно. Ведущаяся до недавнего времени на телевидении кампания являла собой по большей части завуалированную рекламу пива и наркотиков. Мы должны противопоставить ей жесткую, где-то даже чрезмерную антинаркотическую и антиалкогольную рекламу во всех возможных формах, включая художественную литературу. Опасения переборщить в этом деле, безосновательны; проблемы сами по себе таковы, что страшнее быть не может.

Когда выбрасывается демагогический лозунг о свободе выбора человека, мы должны твердо и ответственно заявить, что по отношению к наркотикам свободы выбора не может быть по определению. Потому что, наркотики — это смерть, сначала духовная, затем телесная. Нельзя спекулировать на так называемых демократических ценностях.

Молодым необходимо внушить, что взрослые люди, приобщая их к наркотикам, набивая себе при этом карманы и добиваясь других целей, разводят молодежь как лохов и лузеров, используют в своих поганых целях. А молодым очень не нравится быть в роли лохов и неудачников. Им также не по душе, когда их используют.

Миф о детях высокопоставленных родителей, балующихся наркотиками — сказка. Может, имеются редкие исключения. А в основном они тщательно берегут свое здоровье, готовя себя к другой, более достойной жизни.

Однажды у крупного табачного магната спросили, курит ли он продукцию своих фабрик. Магнат откровенно ответил:

«Зачем? Для этого существуют негры, латиносы, белые обитатели дна, глупая молодежь, страны третьего мира».

Неужели мы хотим стать «неграми» в собственной стране?

Полагаю, что нет. И все должны сделать, чтобы этого не произошло. Это моя принципиальная позиция.

А художественные достоинства или недостатки нового романа пусть оценит читатель. Он единственный судья.

Игорь Гриньков, член Союза российских писателей

Часть первая. Запой

Тишину предрассветного утра прорезал дребезжащий телефонный звонок. Олег, не поднимая чугунную голову от засаленной, продавленной диванной подушки-подголовника, протянул руку и на ощупь снял трубку со старого, раздолбанного аппарата. Относительная целость его корпуса удерживалась несколькими небрежными оборотами скотча. Хриплым голосом он выдавил:

— Кто?

— Олег, это ты? Тебя не узнать! Ты болен? — на другом конце горлицей встревожено заворковал голос Герли.

— Можно сказать и так, о, черт, голова-а-а! У меня уже две недели запой. Бабок на опехмелку нет абсолютно. Да если бы и были, то я не в состоянии добрести до магазина. Упаду, чест слово. Я натурально издыхаю. Если ты не хочешь видеть меня околевшим, бросай все, покупай по дороге флакон водки и мчись со скоростью… пилота «Формулы-1». На тебя вся надежда! Если твоя тачка не на ходу, то бери такси. Делай все в максимальном темпе, милая!

Выдав такой утомительный пассаж, прерываемый страдальческими междометиями, Олег бессильно откинулся на диван, а трубка безвольно выпала из его руки, покачиваясь у самого пола на витом шнуре. Он уже не слышал из мембраны голос своей молодой подруги, которая говорила о том, что должна купить по дороге мясо, чтобы сварить ему шулюн:

— Ты, наверное, уже давно не ел горячее!

Теперь оставалось только ждать. Зная обстоятельность Герли, Олег был уверен наверняка, что она и ногой не ступит на улицу, пока не примет освежающий душ, не продумает до мелочей детали одежды и макияжа. Раньше это приводило его в восторг, а сейчас он от отчаяния заскрипел зубами. Затем должно последовать задумчивое блуждание между магазинными стеллажами, консультация с продавцами, какая водка наиболее качественная и с какой закуской сочетается. Какое, к гребаной матери сочетание, когда все из одной бочки наливают! Твоя задача, выпорхнуть из машины, купить наименее ядовитое питье, и мчаться «скорой помощью» по известному тебе адресу. Ты и есть сейчас «скорая помощь», только, к сожалению, далеко не скорая!

Так что, гипотетические полчаса вполне имели шанс превратиться в бесконечность. Олег тупо уставился мутными, налитыми кровью глазами в настенные часы, как будто это могло ускорить течение вязкого времени. Перед глазами плыли картины Сальватора Дали из серии «Время», на которых растекались амебообразно различные часы, хронометры и секундомеры, без стрелок, безжизненно свисающие с высохших деревьев, распластанные на раскаленных камнях. От них веяло безысходностью, застылостью мира. Он только отправлял Герле «мэссидж» — внутренний посыл:

«Поспешай, девочка! Торопись, моя хорошая! Ты не представляешь, как мне тяжело!».

Но сколько бы ни длилось томительное, даже безнадежное ожидание, конец всегда наступает. В дверном замке заскрежетал почти музыкально ключ (у Герли был свой личный), и в комнату ворвалась она, Спасительница, в плаще цвета «беж», с непокорной челкой над бровями, причудливый изгиб которых всегда щемил сердце Олега. В руках она держала объемистые пакеты, в которых находилось «вожделенное».

Бегло оглядела одинокую, захламленную, холостяцкую берлогу, понимающе хмыкнула и настежь отворила окна. Зябкий апрельский ветер ворвался в затхлость закрытого помещения, под его напором запарусили не первой свежести занавески. Герля скользнула атласом своей щеки по двухнедельной Олеговой щетине:

— Да, выглядишь ты неважно, дорогой! Но, я тебя вылечу. Только доверься мне! Может быть, обойдемся и без «Детокса». Старик Хем рекомендовал хороший способ опохмелки: на полстакана ржаного виски из Кентукки немного колотого льда и содовой. Но это эстетские изыски рафинированного алкоголика, а по совместительству хорошего писателя и настоящего мужика. Виски из Кентукки и содовая у нас не водятся, обойдемся «Парламентом». В твоем холодильнике кроме игольчатого инея ничего интересного я не обнаружила. Так что, примешь «кровавую Мэри», как ты меня учил?

Тщательно сполоснув залапанный стакан, Герля, словно на уроке химии, осторожно налила в него из пакета охлажденный томатный сок, а затем, наклонив стакан под углом, по клинку широкого столового ножа слила в него грамм 150 водки, так, чтобы жидкости не смешались.

Олег, не дожидаясь, пока подруга приготовит бутерброд, обеими руками поднял стакан к запекшимся, потрескавшимся губам и осушил его одним духом. Эффект был предсказуем; холодный томатный сок смыл изо рта отвратительный, гадкий и вонючий водочный запах и вкус. Главное, чтобы компоненты были холодными и не перемешанными.

В голове ясности не прибавилось, но некое ощущение общего физического облегчения наступило минуты через три.

Герля еще раз осмотрела комнату и спросила:

— А куда девался телевизор? У тебя был почти новый «Панасоник».

— Герлюша, ты же знаешь, что я не включал его уже два года. Я сам далеко не святой человек, но столько откровенно аморальных личностей в ящике вынести просто не могу. Причем, чем аморальней персонаж, тем чаще его харя светится на экране. А потом, эта новостная политика катастроф. У меня самого жизнь — сплошная катастрофа, а тут меня еще пугают ежедневно разными виртуальными страшилками. На «телеки» давно надо вешать таблички: «Минздрав предупреждает — просмотр телевизора вредит вашему психическому и нравственному здоровью».

Я давно хотел выбросить его с балкона, но боялся покалечить или убить невинного прохожего. И вот позавчера я подарил его соседу снизу. Ну, не совсем подарил, а обменял на бутылку водки.

— Значит, ты его пропил, причем задаром?!

— Неравноценность обмена свидетельствует об отсутствии стремления к наживе, — с похмельным достоинством возразил Зеленский.

Комната Олега не отличалась роскошью: рабочий стол, старый диван, книги, компакт-диски, распечатки, громоздящиеся не только на столе, но и в беспорядке валяющиеся на полу. Над диваном криво висела цветная, выцветшая от солнца, пыльная фотография, на которой Олег был запечатлен на одном из рок-фестивалей в обнимку с солистом и лидером группы «ДДТ» Юрием Шевчуком: оба молодые, поддатые, небритые, счастливые, в майках и с пивными кружками в руках. В углу фотографии красным фломастером было написано:

«Олежке Зеленскому, знатоку и ценителю русского рока, на память от Юрки!».

Время надежд и ожидаемых перемен!

Из действительно дорогих вещей у Олега имелись только «ноутбук» — орудие производства и стереосистема «Кенвуд» с деревянными, что особенно ценилось меломанами, колонками. Кроме всяческих супер — «прибамбасов», предметом особой гордости Олега было устройство для прослушивания виниловых грампластинок, этих мастодонтов прошлого века, которыми у него были забиты все антресоли. Понимающие люди на полном серьезе утверждали:

Новые технологии сделали звук чистым, совершенным, но почти стерильным. Из музыки ушли «драйв» и «живое звучание».

Чтобы убедиться в этом, Олегу достаточно было поставить виниловые раритеты типа «ABBEY ROAD» или «STIKY FINGERS», «запиленные» донельзя, но передающие первозданность студийной записи.

Герел между тем сходила в ванную и вернулась оттуда с отжатым чистым полотенцем.

— Снимай свои «ароматные» шмотки, я хочу протереть тебе тело. Оно должно дышать. Когда оклемаешься, примешь ванну, это тебе поможет.

Заметив его смущение, рассмеялась звонким колокольчиком:

— Что, я тебя голого не видела, девственник?

После водного моциона, Герлюша порылась в платяном шкафу и вытащила оттуда свежую простынь и поношенный, но еще приличный махровый халат из верблюжьей шерсти. В них она и закутала своего непутевого друга. Олегу захотелось курить, и он стал шарить на прикроватной тумбочке.

— Не ищи, чего там нет, — и Герля достала из пакета блок любимого Олегом «Кэмэла». С сигаретой и спичками Олег вышел на балкон и присел на низенькую табуретку для «обозрения окрестностей». Герля примостилась рядом. Сквозь ворс шерстяного халата Олег ощущал тепло и податливость ее всегда желанного тела. Инстинктивно Зеленский прижался к подруге; ощущение физического контакта влияло на него благотворно, успокаивающе. Похмельная трясучка поутихла, сигарета больше не прыгала в пальцах.

«В таком состоянии уже и ширинку можно застегивать без особых проблем», — подумал он.

Старый утренний двор с высоты третьего этажа пересекали глубокие, как каньоны, иссиня-холодные и сырые тени. Он был почти безлюден. Лишь в определенных облюбованных уголках кучковались бывшие интеллигенты: бывшие врачи, учителя, инженеры, работники культуры. Они собирали с редких в эту пору соседей и знакомых ясак для приобретения животворной влаги, без которой жизнь среднего российского мужчины превращалась в полнейшее тошнотворие. Вообще-то, в подобных местах сбора публика сосредотачивалась самая разношерстная, без всяких подразделений по прошлому социальному положению. Водка объединяла всех: и слесаря и перспективного лет десять назад кандидата всяческих наук. Но этот двор, как магнит, почему-то притягивал к себе именно вчерашних пролетариев умственного труда. Не все из них были вконец опустившимися шаромыгами. На лицах иных усматривались остатки интеллекта, благообразия и благородства. Некоторые не утратили интереса к разговорам на отвлеченные темы. Но, к сожалению, лейтмотивом были сетования на то, как некоторые завистники и подлюки в свое время задавили нераспустившиеся таланты, не дали расцвесть гениям и самородкам. В качестве неопровержимых вещественных доказательств из карманов измятых пиджаков извлекались растрепанные брошюрки стихов, выпущенные в здешнем издательстве 30–40 лет назад, тиражами, о которых лучше не упоминать.

Олегу как-то приходила в голову мысль, что если он такими рысистыми темпами будет сливаться в сладострастном экстазе с алкоголем, то место на лавочке среди «бывших» ему, вероятно, будет обеспечено. Но он тогда отогнал эту недостойную мысль, словно назойливую муху, и больше к ней не возвращался. А напрасно! Способность увидеть самого себя изнутри, хоть и не самое приятное занятие, но иногда помогает. К сожалению, не так уж часто.

Убедившись, что во дворе все идет, как положено, подышав воздухом и изрядно продрогнув, Олег и Герел вернулись комнату.

— Какая она начитанная и деликатная, — неровно стелились мысли Олега, — и про Хемингуэя ввернула удачно, и заурядное опохмеление превратила, чуть ли не ритуальное японское чаепитие, и о моем скотоподобии не напомнила ни словом.

Герля перехватила взгляд Олега, брошенный на настенные часы, и отрицательно покачала головой. Голос ее прозвучал диссонансом:

— Я говорила тебе, не раньше, чем через полтора-два часа. К тому времени шулюн будет готов. И нечего гнать, если решил «мягко» выходить из запоя. Теперь ты под моим контролем!

Олег безропотно закутался в свой верблюжий халат, отвернулся к стене и неожиданно задремал. Когда он проснулся, оказалось, что прошел всего лишь час. Из кухни доносился запах вареного мяса, и впервые за долгие сутки окаянного загула Олег почувствовал голодные спазмы в желудке.

Герля за это время вымыла полы и постирала его одежду, трепыхавшуюся теперь под порывами ветра на балконной бельевой веревке. Герлю он застал в кухне, одетую в его рубашку, доходившую ей до колен, оставившую открытыми точеные икры, тонкие породистые щиколотки (одну из них паутинкой обвивала золотая цепочка) и маленькие, почти крошечные, босые ступни. Герля щепетильно относилась к своей внешности и даже в холодные сезоны, когда все женщины еще носили закрытую обувь, регулярно, в обязательном порядке делала себе в салоне педикюр и красила ногти на ногах.

— Как себя чувствуешь, милый?

— Бывало и похуже. Впрочем, я выпил бы сейчас.

— Думаю, что ты это вполне заслужил. Дай, только накрою на стол.

Она налила в пиалы мясной отвар, отдельно нарезала тонкими ломтиками горячее мясо, хлеб и лук, налила в «стопарь», вмещавший ровно 100 грамм, водку.

Олег опрокинул «стопарь» и отпил из пиалы, чувствуя, как насыщенный шулюн ласково обволакивает желудок, давно отвыкший от нормальной человеческой пищи.

Герля шаловливо спросила:

— Надеюсь, сударь, все это время вы тут не с блядями кувыркались, а только водку честно пили?

— Водку, только водку, как ты могла подумать такое?

— Знаем мы вас, мужичков — мышиных жеребчиков, в возрасте между пятьюдесятью и шестьюдесятью, с чистыми, незамутненными помыслами и кристально честными глазами! А тут мне недавно рассказали, что какой-то мужчина в белом пиджаке, удивительно похожий на Олега Зеленского, расхреначил в «Эльдорадо» зеркало стулом. Это был случайно не ты?

Олег скорчился на стуле. Какой срам! Уже весь город говорит.

— Да, это был я.

— Знаю, что ты. Знаю также, что это не был купеческий кураж, и данный факт тебя извиняет. Ты хотел врезать по кумполу подонку, ударившему женщину, но промахнулся. В милицию тебя не взяли, все-таки известный в городе человек, но за разбитое зеркало пришлось заплатить в тройном размере. Говорят, что ты таким величественным жестом извлекал последние купюры из бумажника, что был похож на короля в изгнании.

Олегу хотелось провалиться от стыда вместе со стулом.

Герел опять вопросительно вскинула брови:

— Кстати, почему до тебя невозможно было дозвониться?

— Мобильник я потерял на второй день пьянки, а стационарный телефон отключал: никого не хотел слышать. Только вчера, придя домой, наверное, машинально включил его.

— Какой ты чуткий, черт бы тебя побрал! Я, как последняя дура, носилась по всем гадюшникам Элисты, несколько раз приезжала к нему домой, а он отключился от мира, блуждал где-то две недели, чтобы спокойно кушать водку! Даже меня не хотел слышать?

Виноват, кругом виноват, вот и перед Герлюшей, самым близким человеком! Прав Дарвин: человек произошел от обезьяны, но не только от нее, и от свиньи тоже, несомненно.

— Ладно, проехали, — примирительно молвила Герля.

После съеденного и выпитого, отяжелевший Олег почувствовал, что его потянуло в сон. Доковыляв до своего лежбища, он будто провалился в темную, липкую, обволакивающую полудрему. А когда открыл глаза, то на улице был уже почти полдень. Чутко, как опытный терапевт, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, он удовлетворенно констатировал, что курс лечения, выбранный Герлей, скорее всего, оптимальный и правильный.

Герел, внимательно наблюдавшая за состоянием Олега, спросила:

— Ну, как? Выпить хочешь?

— Ты знаешь, боюсь сглазить, но чувствую себя на удивление недурно. Даже выпивку можно отложить на время.

— Ну, и славненько! Ну, и чудесно! Пойди в ванну, отмокни, там все приготовлено, а я пока накрою на стол, обедать пора.

Лежа в горячей пене, Олег почти физически чувствовал, как вместе с лопающимися пузырями и паром к потолку ванной комнаты устремляется все гадкое и грязное, в чем он «купался» две недели. Как человек бывалый, он прекрасно понимал, что это облегчение — временное, быстро проходящее, но для похмельного человека и такие короткие минуты — благо.

За сервированным столиком в крохотной кухне сидела изысканная Герля, в ультрамодном платье, в чулках и шпильках, с уложенными волосами и подведенными раскосыми глазами-миндалем. Не дать, не взять, японская принцесса на светском рауте в европейском стиле. Она не желала быть одинаковой даже в течение двух часов, хотя Олег не мог сказать, что беспрестанное кривляние перед зеркалом являлось основным занятием, поглощавшим весь ее досуг. В искусстве перевоплощения ей не было равных соперниц, но Герля делала все это вроде мимоходом, хотя с чувством и толком. Просто она была Женщиной. Она стала раскладывать еду на тарелки, и банальные, обыденные движения ее рук в глазах Олега были наполнены грацией и очарованием, напрочь отсутствовавших, по мнению Олега, у большинства остальных представительниц слабого пола.

Когда Олег выпил и закусил (Герел пила минеральную воду), она деликатно спросила:

— Олежка, скажи, в чем причина срыва?

— Помнишь, Герлюша, я тебе говорил о том, что полгода назад наш региональный союз писателей послал в Москву, в секретариат Союза писателей России, книги трех кандидатов, в том числе и мои, с рекомендацией о приеме нас в Союз. Так вот, недавно из Москвы пришел ответ, что моя кандидатура не прошла. Официальная формулировка была туманной и мало вразумительной. Потом по секрету Антон Санджиевич, сообщил мне, что к литературно-художественным достоинствам книг претензий у них не было. Секретариат не устроила сомнительная общественно-политическая позиция автора, слишком много кукишей рассовано по карманам. Не вызрели вы, господин-товарищ, для писателя, неправильно вы понимаете новый прогрессивный курс президента, Единой Партии — плоть от плоти народа и рублевого, пардон, Рублевского правительства, денно и нощно ломающего головы над тем, что бы еще придумать такое для улучшения жизни населения и для ее полного и окончательного просветления. Посему, погодите, не спешите! Наше Калмыцкое отделение оказалось честнее, проголосовали «за» единогласно!

— Олежка, для меня ты настоящий, хороший писатель, а некоторые твои вещи я буквально помню наизусть!

— Погоди, дорогая! Вначале я искренне огорчился, ну и «пошла писать губерния». А дня через три мне вдруг вспомнился эпизод из «Мастера и Маргариты», ну, тот, где Коровьев и Бегемот пытаются попасть в ресторан писательского дома, а их туда не пускают из-за отсутствия удостоверений. Раз нет удостоверения, значит — не писатель! И тогда ехидный Коровьев нагло заявляет, что в таком случае и Федор Михайлович Достоевский тоже никакой не писатель. «Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было!» — глумливо резюмировал Коровьев.

Это меня совершенно успокоило, но запой уже развивался по своим алкогольным законам. Меня утешало, что я умудрился не оказаться в неприличном обществе. Понимаешь, каждый отдельный член секретариата может быть в жизни милейшим человеком, но в целом они — Функция, а она, Функция, выполняет то, что предписано сверху. Спасибо, хоть Антон Санджиевич печатает меня здесь практически без купюр в своем журнале! А журнал этот — последний островок культурной художественной жизни Калмыкии. Раньше он выходил пятью с половиной тысячами экземпляров и имел формат А4, а не размеры школьной тетрадки. Его выписывали даже за пределами республики, и выходил он ежемесячно, а не в количестве 8 номеров в год, как сейчас. За честь считалось напечататься в нем. Да и имена были достойные. Умрут последние могикане, и ман…ец калмыцкой литературе! Казалось бы, в планетарном масштабе сущий пустяк, не достойный особого сожаления. Но на земле окажется еще один народ без своей письменной культуры, что очень на руку нашим друзьям-глобалистам.

Говорят, что покойный первый секретарь калмыцкого обкома, заботливый усатый «хозяин» республики, после выпуска в свет очередного журнала, мог неожиданно спросить любого на рабочем совещании: «А, что, лично Вам, понравилось в последнем номере?».

И выписывали, и читали, как в обкоме, так и в горкоме и горисполкоме. Подозреваю, что нынче некоторые из Белого дома и мэрии даже не догадываются о существовании этого журнала. Вот что значит ненавязчивая опека первого лица республики!

На охмелевшего Олега нашло то, что в медицине называют логореей, то есть, словоблудием, а если грубее — словесным поносом. Несмотря на заметную смазанность речи, что объяснялось воздействием спиртного, фразы он строил четко, так, как будто выступал перед аудиторией, а не беседовал с глазу на глаз с ближайшей подругой. Сказывалась многолетняя привычка к публичным выступлениям, и эта профессиональная журналистская привычка молотить языком усиливалась и подогревалась алкоголем, да и прибавляла словам некоторую выспренность, хотя Олегу был ближе сарказм. Герля внимательно, но не без иронии, слушала своего нетрезвого друга, подперев кулачком очаровательную мордашку. Она позволила себе лишь одну едкую ремарку:

— Хочешь, я дам тебе совет, как стать самым печатаемым автором в России. В своем новом «историческом» романе ты «научно» докажи, что первый русский князь был по национальности евреем. Правда, я не уверена, что люди будут ломиться в очередях, чтобы эту книгу приобрести, а, тем более, прочитать.

Олег, не обращая внимания на ее ценное предложение, описывая вилкой кривые эллипсы, продолжал:

— Мы не заметили, как постепенно в нашу литературную жизнь вползла серая крыса-цензура. Причем, цензура куда более иезуитская, чем советская. Та прямо говорила, что у вас или нет таланта, или вы политически не созрели для идеологии и пропаганды. Новая цензура лицемерно ссылается на законы рыночной экономики. Ну, что мы можем поделать, если не покупают ваши книги! Нет спроса на ваши произведения! Вы, что, забыли, что у нас на дворе рынок? Или другая причина отказа в публикации: «Ваша вещь, безусловно, очень талантливая, превосходная, но наше издательство, к сожалению, специализируется на другой тематике».

Долго сидевшие без работы люди из крысиного центра, почувствовав востребованность, засучили рукава и неторопливо, со знанием своего дела, с душой, приступили к еще не забытому, невидимому невооруженным глазом труду. И писатели сразу ощутили этот холод бездушной машины, стали инстинктивно себя «стреноживать».

Ты обратила внимание, Герлюша, на то, что в современной калмыцкой литературе, на родном ли языке или на русском, резко сузился круг тем. Лирическая поэзия, темы войны и репрессий, исторические и литературные обзоры, воспоминания, религиозный ренессанс. И ни слова о современной, сегодняшней жизни. А это ненормально для полноценного литературного процесса.

Вот и появляются пасторальные рассказы, где в воздусях чирикают птички-жаворонки, и сквозь пелену облаков прорывается луч света. А промеж тяжелых, пушистых колосьев, тяжело склонившихся к земле, уверенной, твердой поступью шагает свободный фермер в кроссовках «Адидас» и удовлетворенно размышляет: «На славу удались хлеба, значит, богаты будем!». Хотя в жизни урожай — дерьмовый, не хватит заплатить проценты по кредиту банку, а сам фермер в путах кредитов, долгов и залогов. Ну, а птички, они при любом режиме не помешают.

А недавно один старый писатель-фронтовик с горечью говорил мне о «воспоминаниях» очередного «участника войны», где тот описывает, как в воздухе немецкие «Юнкерсы» гонялись за нашими истребителями. Представляешь, Герля, тяжелые, маломаневренные бомбардировщики «Юнкерсы» гоняются за юркими «ястребками», которые как раз и предназначены для уничтожения бомбардировщиков. Этот хренов «очевидец» и к обозу, видно, не приближался. Вот тебе и вся, правда, о войне!

Распаленный Олег продолжал свой монолог, который прерывался лишь звонками на мобильный телефон Герли. Та являлась владельцем сети магазинов, продававших фирменное женское белье и импортную парфюмерию для состоятельных гражданок. Время ее было жестко регламентировано этим бизнесом. Но сегодня она отвечала лаконично, быстро выслушивала отчеты, отдавала короткие распоряжения и перенесла на завтра переговоры с двумя иногородними поставщиками. Состояние друга было ей дороже.

Олег, между тем, и не думал менять тему:

— Это в равной, даже большей степени относится и к большой российской литературе в целом. Я не говорю об ушлых борзописцах, авторах грошовых романов; о литературных поденщиках, работающих артельно методом бригадного подряда. Я не имею в виду способных, но охотно влившихся в струю конъюнктуры, погрязших в стебе и литературном хулиганстве, смаковании извращений и похабщины, у кого в одной строке больше матерных слов, чем нормальных; сливших свой талант в канализацию рынка.

Речь идет о литературной элите, «совести нации», или, о, так называемых, «инженерах человеческих душ», которые, по определению классика должны «глаголом жечь сердца людей».

Кое-кто из «инженеров» свалил за бугор, читает в тамошних университетах курсы славистики. Сдалась бледнолицым братьям эта славистика! Лучше бы китайский язык учили, не исключено, что пригодится. Другие кропают что-то невразумительное, копошатся в собственном, неповторимом «Я». Некоторые превратились в телевизионных шоуменов, когда уж тут писать. Остальная часть тусуется в своем кругу, иногда выезжает за рубеж для получения премий различных пен-клубов; прикармливают «инженеров», чтобы не потеряли они горделивую осанку и ощущение собственного достоинства.

А что, писать не о чем? В стране идет настоящая гражданская война власти против собственного народа. Продолжительность жизни среднестатистического российского мужика — 58 лет, два года не доживает до пенсии статистический наш гражданин мужского пола. По официальным данным МВД на российских просторах 2,5 миллиона беспризорников. Это же мина замедленного действия! Те из них, кто не умрет, не сопьется или не сторчится, не превратится в безвольных бомжей и проституток, вырастут волками, люто ненавидящими весь мир за свое «счастливое детство». На что, большевики, не склонные к церемониям и сантиментам, сразу после гражданской поставили решать проблему детской беспризорности не кого-нибудь, а Железного Феликса. Стало быть, понимали, что нельзя своими руками взращивать «пятую колонну».

Мальчишек-солдат, из рабочих и крестьян, пачками швыряют в горнила «горячих точек», не объяснив им, за что они складывают свои головы. За собственный дом, которому, вроде, пока никто не угрожает, а в некоторых случаях его и вовсе нет? Или за Россию Абрамовича, Дерипаско, Потанина и компании? Армию на словах начали превозносить, но реальные факты говорят о противном. На телеэкранах мундирная мишура на плацу, а в реальной жизни со школьников, то есть, с их родителей, собирают по 20 рублей на пасту и зубные щетки для солдат. Наш флот начал совершать «потешные» походы к берегам Латинской Америки, а завод по выпуску «Мигов» уже не в состоянии выдавать их сериями, могут вручную собирать в год не более 7-ми штук. Единственный в стране завод-лаборатория, занимающийся разработкой химических технологий, не работает четвертый год, захваченный по фальсифицированному судебному решению «новыми хозяевами». Возникает резонный вопрос: а куда смотрит Верховный главнокомандующий, гарант обороноспособности и безопасности России? За последние восемь лет порезали на металл и вывезли за границу несколько десятков тысяч заводов, построили — ноль. Старушки-пенсионерки за неделю до выдачи очередного пособия для выживания вынуждены копаться на помойках и собирать бутылки, чтобы купить себе хлеб. Ртутному столбику на градуснике алкоголизма и наркомании давно уже не хватает шкалы. Громадная масса неучтенного народа живет на мусорных свалках.

Ты, Герля, видела норы на элистинской свалке, в которых обитают «черные» люди? Люди, представляешь! Это так не похоже на рязяновский святочный кинорассказ, где жизненная правда искажена до уровня издевательского стеба над «героями» фильма.

Тут не писать, а кричать надо! Но молчат «инженеры человеческих душ». Тогда, любезные, не рядитесь в белые одежды «совести нации», вам более к лицу ажурные чулки и другие аксессуары представительниц древней, но, в определенном смысле, более полезной профессии!

Герля вставила:

— На мусорных свалках живут неудачники.

— Да брось ты эту человеконенавистническую гайдаровскую теорию! Не может тридцать процентов населения быть неудачниками!

Ты знаешь, Герлюша, какой эпизод больнее всего резанул меня по сердцу? Как-то, в самый разгар гайдаровских реформ я оказался по служебным делам в Москве. Шел по Пятницкой, а там, в дворы-колодцы ведут такие же длинные, «прорубленные» в зданиях колодцы-проезды. Вдоль стен обычно свалена всякая рухлядь и стоят мусорные ящики. Иду я себе прогулочным шагом, глазею по сторонам. Совершенно случайно повернул голову и в одном из этих проездов во двор вижу такую картину. Чистенькая, интеллигентная московская старушка (не бомжиха или пьянчужка какая-то) в поношенном, но аккуратном пальтишке с потертым барашковым воротником, в шляпке (только вуалетки не хватает) стоит у мусорного контейнера. Стыдливо оглядываясь по сторонам, чтобы кто-нибудь не заметил, не дай Бог, быстренько-быстренько достает что-то из помойного бака и складывает в целлофановый пакет, спрятанный между полами пальто. Совестно ей на людях побираться! Тошно мне стало, будто сам я заставил эту бабушку объедки собирать! До чего своих одиноких стариков довели, гниды вислопузые! Вот вам — «золотая осень жизни», дорогие наши пожилые соотечественники!

Олег после длительного словоизвержения почувствовал, что горло пересохло. Он плеснул в стопку водку, выпил, запил томатным соком и заметно заплетающимся языком снова «завел свою заезженную пластинку»:

— Писателю, как я думаю, совсем не обязательно фрондировать, стоять в радикальной оппозиции к власти. Но он должен быть неудобной соринкой в ее глазу. И определенную дистанцию от любой власти писателю полезно держать. А то, приблизившись к ней на более интимное расстояние, он рискует стать придворописцем.

А ты помнишь, Герлюша, начало этого гнусного процесса разрушения общественного сознания, который начался с приходом к власти Михаила Меченого, и в котором не последнюю роль сыграла творческая интеллигенция, в том числе и многие «инженеры душ»? В этой программе журнал «Огонек», возглавляемый господинчиком Виталием Коротичем, человеком с хитрыми, заплывшими, прищуренными глазками, сытыми щечками-ватрушками и вечной улыбочкой-маской, стал одним из основных орудий.

Когда стали громить Сталина под благородным флагом очищения истинного ленинизма, все было понятно: надо было вбить осиновый кол в фантом тоталитаризма. Но постепенно добрались и до Ленина, возникла необходимость уничтожить прежнюю идеологию, расчистив пространство для когорты, а, вернее, шайки новых людей, идеологией которых были только измена и деньги.

На щит стали поднимать отщепенцев и предателей: изменника Власова, продавшихся разведчиков Гордиевского и Южина, оборотня из ООН Шевченко, генерала КГБ Калугина, с потрохами сдавшего секреты своего ведомства американцам. Видите ли, нехилыми борцами с тоталитарной системой оказались эти негодяи! Перебежчика из ГРУ Резуна (Суворова), редкостную мразь, издавали такими тиражами, которые и классикам марксизма-ленинизма не снились.

Одновременно под маркой объективных расследований стали крушить все знаковые фигуры, являющиеся святынями для советских людей: Павлика Морозова (сдал папу родного чекистам, выблядок неблагодарный!). Стаханова (да на него пахала целая бригада!), но ведь и сам Стаханов не на перине лежал. Зои Космодемьянской, молодогвардейцев, Гастелло (его сбитый самолет случайно упал на немецкую колонну); Александра Матросова (не он первый, кто закрыл своим телом пулеметную амбразуру), как будто от порядкового номера значимость подвига становится меньше; Гагарина (разбился по пьяной лавочке, да и летал ли в космос, большой вопрос?).

Самосознание любого народа зиждется на мифах. Разрушь их, и потеряна твердь под ногами, лишь зыбучий песок заструится.

Почему-то французы берегут миф о Жанне д, Арк, хотя по большому счету Орлеанская девственница была сумасшедшей. Но для французов она святая, Спасительница нации, и попробуй кто-нибудь бросить в нее камень!

Американская голливудская пропаганда создала миф о благородных пионерах, покорителях Дикого Запада. А в реальной жизни эти покорители ходили обвешанными скальпами и отрезанными ушами убитых индейцев; в факториях хорошую цену давали за этот товар.

Френсис Дрейк успешно пиратствовал, топил испанские галеоны, груженные золотом, и резал глотки испанским корабельным командам. Но поделился с короной и получил титул Сэра и адмиральский кортик. И памятник ему стоит в центре Лондона.

А у нас и нормальной истории, оказывается, не было, а если, что и было — то глупость, нелепица и кровь! И русские — рвань, пьянь, рабы и лодыри! Не помнят, а, скорее, специально не вспоминают, поганцы, что при Иоанне Грозном за все годы опричнины народу извели меньше, чем вырезали гугенотов только за одну Варфоломеевскую ночь в Париже и других городах Франции. И костры инквизиции, пожиравшие в своем огне еретиков и ведьм, горели не в России, а в Европе. Непонятно тогда становится, как такой пустейший, неполноценный народишко прошел и освоил всю Сибирь, Дальний Восток до берегов Тихого океана и победил фашизм?

Походя, некрофилы прошлись по русской классической литературе, разворошили погосты, поплясали на гробах усопших, помочились вонючей струей на разбросанные кости. Господа! Прежде чем гадить, попробуйте написать что-нибудь равноценное пушкинскому «Станционному смотрителю», гоголевской «Шинели», толстовским «Казакам». Или бунинским «Темным аллеям», купринскому «Гамбринусу», чеховской «Палате № 6»!

Видите ли, слишком идеологизирована была, на их взгляд, эта литература! Да, у русской литературы была идеология — гуманизм, сострадание к «маленькому» человеку. И в советской литературе крепкие писатели были, если выбросить из нее литературу секретарскую, пропагандистские агитки и прочую шелуху. Достаточно вспомнить Есенина, Булгакова, Шолохова, Катаева, Нагибина, Айтматова. Шукшина, наконец. Это те, кто сразу пришел на ум. В действительности их гораздо больше.

Ты, Герля, вспомни лица тех, прежних. Чахоточный румянец на щеках и глаза, полные боли. А у нынешних — оловянные бельма на самодовольных, но вполне европейских фейсах.

— По-моему, ты мизантропически смотришь на мир, Олег Николаевич, — пробормотала Герел, — есть ведь и положительные моменты.

— О каких положительных моментах ты говоришь, дитя мое неразумное!? — вскричал Олег, — вспомни всю хронологию событий.

Сначала дезориентировали людей, внушили им, что базар решит все проблемы страны. «Младореформаторы» называли его, базар, на псевдонаучном языке государством с рыночной экономикой. Потом впарили каждому бумажку, именуемую ваучером, с которой даже в туалет не сходишь. Это, дескать, твоя доля в национальном достоянии, дорогой соотечественник! Мало? Так ты и на это не работал!

Потом в наглую, на глазах всего честного народа, растащили по секретным спискам все добро, которое создавалось несколькими поколениями советских людей, объявили себя «новыми собственниками». А когда обескураженное население стало понимать, что его элементарно наеб…ли, то ему популярно объяснили: «Кто же виноват, что ты воровать не умеешь!»

И почувствовал народ, что в своей собственной стране он стал лишним и ненужным, балластом, одним словом. Да и страна, вроде как, чужая, холодная, непонятная, опасная для существования. А сами они в ней — холопы при новых барах, тех, которые из грязи в князи повылазили.

В прошлом году один политический труп женского пола, столичная штучка, ура-демократка по фамилии Хаман… тфу! — прямо заявила по телевизору, что сорок процентов россиян являются непосильным балластом для государства. А как поступают с балластом? От него избавляются. Каким же образом? Оказывается, не надо никаких газовых камер и крематориев (эхо холокоста еще будоражит умы мировой общественности) или высылки в Сибирь (везде одинаково «хорошо»)! Достаточно лишить основную массу людей доступной бесплатной медицинской помощи, реальной, а не цинично смехотворной, социальной поддержки, давать зарплату и пенсию, которой хватает только на хлеб и воду, и они сами, миленькие, лет эдак через пять-десять вымрут.

Вот и останется тогда в свободной России потребное количество полезного населения, достаточного для эксплуатации газовой и нефтяной трубы, для обслуживания нужд настоящих хозяев, для пополнения чиновничьей армии и армии опричников, защищающих чиновную касту от всяческих политических экстримов.

— Олег, это в тебе говорит водка, — почти прошептала Герля.

Олег вяло парировал:

— Водка на определенном этапе стимулирует красноречие, но потом глушит сознание. Я сам бы только радовался, если сказанное было лишь плодом моего пьяного воображения. Но, к сожалению, я просто озвучиваю факты, всем известные и достоверные, которыми забит весь Интернет.

Но на данную тему можно говорить бесконечно. Ты не забыла, Герлюша, как «младореформаторы» выбросили лукавый лозунг: «Разрешено все, что не запрещено законом». А перед этим в законодательстве понаделали столько прорех, что удивительно, как всю страну не вывезли через эти черные дыры.

Хотя, не это «узаконенное» воровство было самым опасным. Опять удар наносился по самосознанию народа. Ведь морально-этические нормы, на которых строятся взаимоотношения людей, не регламентированы законом. Оклеветать друга, облив разноцветными помоями, чтобы занять его место, законом не запрещено; значит, можно. Стучать на сослуживцев, дабы расположить к себе начальство, — за милую душу! Законом не запрещено. Объявить гомосексуализм — общечеловеской ценностью, и не смей замать педрил! Ладно, если бы удовлетворялись бы себе потихонечку, без шума и гама. А то карнавал сексменьшинств удумали устроить в Москве! Хватило ума у столичных властей отменить этот шабаш. Сколько раз открыто плевали людям в лицо, а на этот раз не решились. Сдать ребенка в детский дом, чтобы не мешал гулять и развлекаться, тоже не запрещается законом. Или морить голодом: тут на водку не хватает, а он еще хлеб просит! Гонять человека по замкнутому кругу присутственных мест, для сбора ненужных справок-бумажек в целях получения ничтожнейшей льготы, не только можно, но даже необходимо. Ходют тут всякие! Пусть ему эта льгота в страшном сне каждую ночь снится! Перекреститься на храм и тут же «нечаянно» наступить на старушку, даже не извинившись перед ней, не возбраняется. Построить себе трехэтажный дворец с плавательным бассейном и золотым унитазом, в то время, как подавляющее количество населения не может свести концы с концами. Одолжить у знакомого деньги без расписки, а потом мурыжить его месяцами и годами: «Ну, нету у меня сейчас денег! Скажите спасибо, что я вообще от долга не отказываюсь. А по закону я вам ничего не должен!».

Аморально? Нисколько! Законы морали действуют только в тех случаях, когда имеется совесть. А золотой унитаз, надо полагать, только улучшает функцию желудочно-кишечного тракта и формирует устойчивый стул, а к совести отношения не имеет!

— Такое и в советское время случалось, я думаю, — возразила терпеливая Герля, которая в силу своего возраста смутно помнила кое-что из совдеповского периода.

Олег покорно согласился:

— Как же, случалось, конечно. Но не в таких масштабах и без индульгенции — «разрешено, если не запрещено». Хамов и проходимцев всегда хватало, но нынче наблюдается их переизбыток.

Видишь ли, идеальной власти в природе не существует, и быть не может. Весь вопрос в том, служит ли эта власть стране или копает ей могилу? Я не отбеливаю доперестроечные времена, как тебе может показаться. Но при всех гадостях тех лет каждый крупный столоначальник-вор всегда трепетал и вибрировал анусом, зная, что за его спиной стоит партконтроль, и с него шкуру с мясом до костей сдерут, если выяснится что-то неблаговидное. Да и спайки с криминалитетом у него не было. Урки были отдельно, власть отдельно.

Захмеленный Олег, чувствуя наваливающуюся усталость, все же решил довести до логического завершения свою речь:

— А сейчас, Герлюша, я скажу тебе одну неприятную вещь. Тебя, калмычку, как представительницу малого народа, это может покоробить. Дело в том, что все последние законы, направленные на пресечение национального экстремизма и разжигание национальной розни, обращены своим острием в первую очередь против русских. Послушаешь наших медийных бонз и некоторых «инженеров», так в России, кроме угрозы русского фашизма, больше ничего не существует, а по улицам Москвы день и ночь маршируют скинхеды. Сколько раз бывал в столице, но видел только одного с бритой башкой и с гитлеровским крестом на куртке.

Безусловно, что за убийство таджикской девочки в Питере и резню в московской синагоге карать надо жестко и беспощадно. Но сколько в наших бывших автономных республиках убивают на национальной почве русских мальчиков и девочек? А ты слышала когда-нибудь, чтобы убийц судили по статье «национальная рознь?». Везде все проходит, как обычная уголовщина!

— Ты никогда такого не говорил, Олег. Давно зная тебя, я даже мысленно не могу заподозрить тебя в национализме. Тогда скажи, для чего это делается? — озабоченно спросила Герля.

— Им нужно уничтожить в первую очередь государствообразующую нацию. Потом гораздо легче будет добить остальных.

Впрочем, русские собственноручно подписали себе смертный приговор. Они потеряли жизненную активность, сплоченность и элементарный инстинкт самосохранения. Пальцем не пошевелили, когда их начали повсеместно давить. Даже, когда стало очевидным, что давить будут до самого конца.

— Так, что же делать?

— А я откуда знаю, — раздраженно ответил Олег. — Может быть, придется жить, как говорится в одном антиглобалистском анекдоте: «Оптимисты изучают английский, пессимисты — китайский, реалисты — автомат Калашникова».

Очень страшно, когда власть жестокая, беспощадная и умная. Но хуже, когда она жестокая, беспощадная, но слегка дебилковатая, тупенькая. Ты не забыла их бзик с национальной идеей? Вот, оказывается, в чем причина всех наших бед! Отсутствие оной. Так давайте сядем рядком, по соборному, покумекаем и придумаем себе национальную идею; и тогда все у нас будет замечательно!

То ли какой-то непонятный пробный шар запустили, то ли всерьез решили обзавестись тем, что сконструировать, создать искусственно невозможно. То, что мы называем национальной идеей, вызревает подспудно, когда векторы устремлений правителей и большинства населения в целом совпадают. И при жизни поколения эта эфемерная «идея» как таковая не осознается. А сейчас векторы власти и народа диаметрально противоположны.

Единственное, что может сформироваться у людей, как «национальная идея», это стремление выжить физически, не дать себя уничтожить. А самые отчаянные холопы и «красного петуха» могут пустить!

— Какие ужасные вещи ты говоришь, Олег, — пробормотала Герля, — просто голова идет кругом!

— А дебилковатость проявляется во многом. Например, наши первые лица раньше часто употребляли термины — «однополярный или многополярный мир». Но это же чушь форменная, незнание физики и русского языка. Ведь каждому школьнику известно, что полюсов может быть только два. Так придумайте адекватную формулировку, у вас же политологов и политтехнологов тьма, а не долдоньте глупость несусветную!

Ладно, кочумаем, что в переводе с жаргона моих друзей, музыкантов-лабухов, означает — «заканчиваем». Пойдем на балкон, покурим.

Когда Олег вставал на ноги, его основательно качнуло, так что пришлось для сохранения равновесия упереться рукой в стенку. На балконе было прохладно. Тени-каньоны прорезали двор в противоположном направлении. Внизу царило оживление: раздавались крики и смех ребятни, пожилые женщины на лавочках обсуждали тяготы жизни и последнее повышение цен на продукты. «Бывшие», словно нахохлившиеся воробьи, не покидали своих насиженных «рабочих» мест. Для них не существовало понятий — время года, время суток, изменения погоды.

Голубое жестяное небо было чистым, с закатной краснотой на западе. Над крышей противоположного дома тревожно мерцал зыбкий, бледный, белесоватый диск полной луны, этой спутницы самоубийц и психически нездоровых людей.

Герле почему-то вспомнилось, как они два года назад познакомились с Олегом. Через месяц или два, когда просто знакомство переросло в более тесные отношения, она сказала, постоянно наблюдая на левом запястье друга старые «командирские» часы с потертым стеклом:

-- Олег, я недавно видела в «Агате» чудесные золотые часы с браслетом, они очень подошли бы тебе. Я хочу их тебе подарить.

Лицо Олега сделалось скучным, даже каким-то неприятным. Сухим голосом он спросил:

«Сколько они стоят?».

Когда Герля назвала цену, Зеленский процедил:

— Слушай меня, девочка! Ты мне ничего такого не говорила, понятно? На эти деньги средняя элистинская семья может жить безбедно год. Если с твоей стороны будут поступать такие предложения, то нам придется, к моему сожалению, расстаться. Я встречаюсь с тобой потому, что ты молода, красива и мне нравишься. Почему ты встречаешься со мной, я пока не знаю. Но я зарабатываю достаточно, чтобы содержать себя самого, покупать тебе цветы и время от времени ходить с тобой в рестораны.

Герля обиженно надула губы:

— Ты такой старомодный, Олег! Я ведь от чистого сердца! Всем от меня что-то нужно, а любимому человеку я не могу подарить такую безделицу!

Олег почти проскрипел:

— Чистое сердце и чистое золото — вещи разные! И, вообще, если бы я знал, когда нас знакомили, что ты буржуинка, лавочница, то не допустил, чтобы ты упала на мою койку!

— Ты даже отказался от двух туристических поездок со мной!

— Осмотр рассыпающихся пирамид в Гизе на средства спонсора Герли? Чтобы потом с восторгом рассказывать приятелям о незабываемых впечатлениях, например, о том, как ты пописал на угол настоящей пирамиды Хеопса!

— Что ты имеешь против нас, предпринимателей, и постоянно обзываешь нас лавочниками?

Олег сказал примирительно:

— Прости, Герлюша! Ты самая лучшая и сексапильная лавочница в мире! А мое отношение к вашему сословию — это генетическое или классовое, очень субъективное, считай, как хочешь. Это мое конституционное право. Ведь класс-гегемон и торгаши тоже терпеть не могли тех, кто даже внешне отличался от них: носил вместо фуражки или картуза шляпу, имел на носу очки и не ругался в автобусах матом.

А не люблю я лавочников за их хамство, жлобство, стремление платить наемным работникам сущие гроши, за их нежелание видеть человека, заслоненного золотым унитазом. А еще потому, что они всерьез вообразили себя элитой нации. Элита сраная! Если у тебя трехэтажный особняк и пара иномарок, нажитых на наворованные деньги, ты автоматически попадаешь в категорию элиты. А для того, чтобы воровать, много мозговых извилин не требуется: достаточно наглости, связей и уверенности в своей безнаказанности.

К тому же, они ведь ничего не производят, а только перепродают. А что станут делать, когда продавать будет нечего?

Конечно, я понимаю, что без них невозможно, и среди продающих встречаются трудяги, нормальные люди. Не настолько уж я глуп!

Такие вот воспоминания промелькнули в голове Герел во время предвечернего бдения на балконе. Пора было возвращаться в квартиру и садиться ужинать. За столом Олег допил бутылку «Парламента». Герля предупредительно сказала:

— Не думай ни о чем, у меня припасена еще.

— Спасибо, голубка! Но, думаю, довольно и одной. И так загрузился хорошо.

Герля тоном ответственного врача проговорила:

— Откуда нам знать, что с тобой будет ночью или утром?

В темное кухонное окно заглядывал тревожный, уже золотистый диск полной луны. Но на душе Олега было покойно как от близости Герли, так и от выпитой за день водки.

— Ну, как поживает твой благоверный? — осведомился Олег.

— Бывший муж, что ли? — Герля состроила брезгливую гримасу. — Что с ним сделается? Сидит, как сыч, безвылазно в своей комнате, жрет, дует пиво и смотрит целыми днями порнуху.

Вот, тоже, довесок весом больше ста килограммов на моей шее! Я давно предлагала ему съехать из дома, готова была купить для него отдельную квартиру, но «оно» не желает пускаться в свободное плаванье. Ведь в этом случае надо самому заботиться о себе, любимом. А тут он накормлен, одет, обут. Мне впору вносить в графу «естественные убытки» статью — «расходы на бывшего мужа».

— Почему же ты его не выгонишь к чертовой матери?

Герля как будто не услышала этот вопрос. Олегу оставалось только догадываться о том, что могло удерживать от радикального, но естественного шага его решительную в подобных вопросах подругу. Чужая душа — густые сумерки, и это в равной степени относится и к душе близкого человека. Она все равно имеет потаенные места, куда посторонним вход запрещен, даже жене и детям. А им-то, наверное, в первую очередь.

Значит, было, что-то такое, не позволяющее Герле поступить так. Зеленский не стал допытываться с пристрастием, потому что явственно увидел перед собой табличку с надписью: «Посторонним вход запрещен!».

— Он, что, не претендует на свою долю в деле? — спросил Олег.

— Какая еще его доля?! Фирма существовала до его появления. Его нет в составе учредителей, он не внес ни копейки в развитие бизнеса и, вообще, пальцем ни разу не пошевелил, чтобы хоть чем-то мне помочь. Его «функциональные обязанности» заключались в периодическом разбивании новых иномарок, регулярном посещении кабаков, казино и саун с девками. Адвокаты мне разъяснили, что ему вообще ничего не причитается после развода, кроме грязных носков.

— А он не пытался как-то воздействовать на тебя?

— Как же! — оживленно отозвалась Герля. — Однажды в пьяном виде он подступил ко мне с кулаками, боров кастрированный! Но я взяла в руку что-то тяжелое, и он, видимо, понял, что я не остановлюсь, запросто проломлю ему котелок. Теперь он старается вообще не встречаться со мной!

— Ну, хватит о неприятном, — устало сказал Олег. Он не без труда поднялся из-за стола, добрался до дивана и улегся на него, полуприкрыв глаза.

Герля, прежде чем прийти к нему, перемыла посуду, после чего устроилась с ногами на диване, уложив голову Олега себе на колени. Ее узкая ладонь бережно и неслышно коснулась волос и лица друга, а в печальных глазах застыли не расплесканная нежность и хрупкая грусть.

Неожиданно Олег задал вопрос:

— Герлюша! А ты вышла бы за меня замуж?

Стрелки бровей у Герли взметнулись вверх:

— Олег! Ты серьезно? Ты, что, забыл свои слова, когда года полтора назад я сама почти предложила себя в жены?

— Да, я что-то говорил о большой разнице в возрасте.

— А дословно ты сказал: «Дорогая! Сейчас разница в нашем возрасте практически не ощущается. Но лет через пять или шесть ты еще будешь цветущей, соблазнительной женщиной, а я превращусь в старую больную обезьяну. Тогда могут начаться проблемы!»

Ты очень сложный человек, Олег! Неужели тебе мало, что я люблю тебя и всегда готова явиться по первому твоему зову?

Вот, когда ты станешь совсем стареньким, я возьму тебя на полное содержание, чтобы ты имел возможность без помех писать маразматические мемуары для потомков, — перевела разговор в шутку Герел.

Настало время ложиться спать. Олег уже почти дремал. Но на Герлю нашло игривое настроение, она стала легонько, но настойчиво тормошить своего друга.

— А не согрешить ли нам на сон грядущий? — спросила она у Олега, — тебе сейчас нужны положительные эмоции.

— Моя хорошая, две недели пьянки так изнурили меня, что меня сейчас способна возбудить разве что негритянка или мулатка, — попытался увильнуть Олег.

— Какой ты развратник, Зеленский! Помнится, что в одной из своих книжонок ты признавался в своем сексуальном влечении к азиаткам. А, может, причина заключается в чем-то другом? В той непристойной книженции ты писал, что возрастной предел женщин, с которыми ты можешь спать, тридцать пять лет. А мне пошел уже тридцать шестой!

— Да нет! Извини. Я неудачно пошутил насчет негритянок. Я люблю только тебя! Просто запой настолько измочалил меня, что для этого дела мне нужен «Твердочлен».

— А это что, фаллостимулятор или домкрат? — ехидно поинтересовалась Герля.

— Это — «Виагра».

— Когда я рядом с тобой, тебе никакая «Виагра» не нужна, любимый! — авторитетным тоном, не допускающим возражений, проговорила молодая Олегова подруга. — Я отлучусь на пару минут, — заговорщицки подмигнула она и скрылась в ванной.

Минут через пять Герля появилась в комнате с махровым полотенцем на бедрах. На ее обнаженных, влажных плечах и груди поблескивали жемчужинами капельки воды. Когда Олег наблюдал Герлю в подобном виде, ему всегда вспоминалась старая, несколько пошловатая песня неизвестного автора, которую удивительно душевно исполнял Владимир Высоцкий:

«…У ней такая маленькая грудь

И губы, губы алые, как маки.

Уходит капитан в далекий путь

И любит девушку из Нагасаки…»

Бормоча себе под нос:

— Мы тоже кое-что умеем, тоже кое-чему обучены. Учитель-то, кто? — она выключила свет и нырнула с головой под простынку Олега…

Избежать «Детокса» на следующий день не удалось. Начались бесконечные внутривенные капельницы среди стерильной чистоты кафеля процедурного кабинета. Герля ежедневно навещала Олега, иногда по два раза в день, привозила еду, приготовленную собственными руками. От одного ее вида жизненный тонус больного Олега повышался на пару уровней. А на четвертые сутки пребывания в лечебном заведении в его голове зародился сюжет новой повести.

Часть вторая. Сумасшедший дом

Однажды Олег Зеленский допился до белой горячки. В народе ее кличут ласково «белкой». Видимо, пьющая часть населения понимает; потенциально алкогольный психоз может посетить любого, кто слишком переусердствует в деле уничтожения спиртного. Поэтому и появилось такое нестрашное, безобидное определение, которое на самом деле скрывало очень нехорошие факты. Психоз мог закончиться и благополучно, особенно при условии оказания медицинской помощи, но имелись реальные варианты другого исхода: алкогольное слабоумие или смерть от отека головного мозга.

«Белка» накрыла Олега классически — на третий день после окончания запоя, как это чаще всего бывает. Практически две бессонные ночи, которые он вынужден был провести при включенном электрическом свете, вымотали беднягу до предела.

Включать электричество Олега заставило одно неприятное обстоятельство. Улегшись поздно вечером на диван, он убедился, что сон не идет, и принялся рассматривать нехитрый интерьер комнаты, довольно хорошо различимый при свете единственного неразбитого дворового фонаря. Внезапно он обнаружил, что в дальнем углу комнаты начало скапливаться что-то аморфное, черное, кромешное, безмолвное, не имеющее ничего конкретного, но ужасное и угрожающее. Это «нечто» постепенно увеличивалось в размерах. Нечетко очерченные, как бы размытые границы «субстанции», сквозь которые просвечивались предметы квартиры, медленно шевелились, а само «нечто» явно имело намерение наброситься на Олега. Когда до «нападения» остались доли секунды, Олег с колотящимся от жути сердцем вскочил с дивана и включил свет. При ярком электрическом освещении комната прибрела свой обычный вид, ничего аномального ни в углах, ни под столом, ни за шторами не нашлось. Немного успокоенный, он натянул одеяло до подбородка и стал считать слонов, вспоминать женщин, которых познал в своей жизни, но глаз так и не сомкнул.

На следующий день он сходил в магазин, купил еды и, на всякий случай, хотя пить совершенно не хотелось, чекушку водки и литровую баклажку пива. По дороге в магазин и обратно в квартиру Олег глубоко прятал голову в поднятый воротник дубленки; ему казалось, что встречные прохожие и продавцы как-то по-особенному, осуждающе смотрят на него, что им известна его «тайна». Проходя мимо стоящей группы мужчин, он услышал обрывок оброненной кем-то фразы:

— А, Чуню, сволочь, кончать придется…

«Почему они назвали меня каким-то Чуней? Чтобы я не узнал раньше времени, скорее всего! Ведь это они обо мне говорили!», — мнительно подумал Зеленский.

В коридоре квартиры торопливо Олег запер дверь на ключ, набросил цепочку (недостаточно крепка и надежна!), залепил пластилином «глазок». Но ощущение безопасности не возникало, беспокойно-тревожное ожидание прозрачным жидким киселем растворилось в атмосфере комнаты. Для верности он закрыл форточку, плотно задернул шторы и выключил оба телефона, стационарный и мобильный. Целый день он пил чай, что-то жевал, пробовал разбирать бумаги, но рассеянное внимание не давало возможности сосредоточиться. На два звонка в дверь он не откликнулся; носит нечистую силу по чужим квартирам, не сидится ей дома! Со страхом Олег ожидал приближающей ночи. Но горящее электричество уберегло его от появления не сулящей ничего хорошего «субстанции»; ближе к рассвету он даже отключился на короткое время.

Очнувшись под утро от раскалывающей череп головной боли, Олег неожиданно обнаружил странное явление. По смятому одеялу, которым он был укрыт, сновали какие-то странные, маленькие, зеленые человечки, похожие то ли на чертей, какими их изображают на картинках в книгах с русскими народными сказками, то ли на внеземных пришельцев.

Олег с каким-то озлоблением смахнул мелкую зеленую гнусь и отшвырнул одеяло на пол. Но и на его теле копошилась эта, на первый взгляд, безобидная нечисть, и что-то лопотала на непонятном воробьином языке. Видимой опасности от человечков не исходило, но сам факт их присутствия был несанкционированным и омерзительным. Олег щелчками стал сбивать с себя непрошенных гостей; те, заверещав, скопом ринулись в кухню и спрятались в духовке газовой плиты, идиоты плюгавые.

«Сейчас я вас там поджарю!», — неоправданно жестоко решил Олег. Но тут он вспомнил, что под рукой у него находились водка и пиво. Надо сначала снять стресс, а потом заняться процессом термической обработки зеленых гуманоидов. Олег «раздавил» чекушку почти единым духом в два приема, проигнорировав закуску, и это подействовало на него оглушающее. Олега буквально развезло. Прежде, чем «отрубиться», он включил мобильный телефон и доложил Герле:

— Привет! Слушай! Я тут общаюсь с представителями инопланетных цивилизаций, на маленьких чертиков похожи, зелененькие такие, честное слово. А они, дурашки, спрятались от меня в газовой духовке. Как ты думаешь, если сделать из них шашлык, межпланетного конфликта не получится?

Герля охнула в трубку:

— Допился до чертей, субчик! Никуда не выходи из дома, Олег, я тебя прошу! Я скоро приеду. Вдвоем мы с ними разберемся.

В этот момент Олег потерял способность ориентироваться во времени и пространстве и в одежде повалился на диван…

Очухался он от непонятных звуков, сливающихся в какофонию. Не сразу Зеленский сообразил: это одновременно громко тарабанили в дверь, и похоже ногами, надавливая беспрерывно на звонок, а рядом надрывался мобильный телефон. Что было за окном, день или ночь, не разобрать? По его одежде опять нахально разгуливали зелененькие, гаденькие человечки или кто их там знает? Олег взял в руку мобильник.

— Ты зачем закрылся? — почти кричала Герля. — Я стою перед твоей дверью! Сейчас же отопри!

Он последовал в коридор, по пути снимая с себя надоедливых «чертиков». Долго возился с цепочкой и запорами. В дверном проеме стояла всклокоченная Герел, а чуть позади нее находились двое спокойных крупных мужчин, один из которых напоминал телосложением плохо выбритый комод. Все трое без приглашения решительно вошли в квартиру. Герля отрекомендовала:

— Это санитары психоневрологического диспансера. Я созвонилась с главным врачом, и он отправил за тобой санитарную машину. Давай, я помогу тебе собрать манатки. Оказывается, туда даже постельное белье нужно везти свое.

Герля по-хозяйски стала складывать в большой полиэтиленовый мешок туалетные принадлежности, простыни, пододеяльник, наволочку и другие, крайне необходимые для пребывания в больнице предметы. Комодообразный санитар в мягкой, деликатной форме предложил Олегу переодеться для путешествия. Олег безмолвно подчинился и, сидя на диване, начал облачаться в спортивный костюм. Скорбная Герля горестно и молча наблюдала, как он внимательно обирал со своей одежды невидимых «человечков». Закончив кропотливую работу, Олег потянулся к баклажке с пивом. Герел хотела воспрепятствовать этому дерзкому поползновению, но комодообразный дал отмашку:

— Пусть выпьет пивка на дорожку. Теперь без разницы, в каком виде мы его доставим.

Опорожняя пластиковую бутыль и проливая пиво на грудь, Олег уловил во взгляде Герли, как ему показалось, презрение и брезгливость. В коридоре, с трудом продевая руки в рукава, он натянул на себя замызганную дубленку мышиного цвета, потеки и потертости на которой удивительно напомнили ему трупные пятна, проступавшие у покойников, коих видеть на своем веку Олегу довелось предостаточно по роду репортерской деятельности.

Уже в санитарной машине в размягченном и воспаленном от выпитого спиртного мозге Олега стали возникать нестройные и смутные ассоциации, связанные с местом будущего своего пребывания, такие же смутные, как тени, мелькающие за окнами санитарной машины, покрытыми наледью.

…Психоневрологический диспансер… …сумасшедший дом, одним словом… …почему-то он находится в районном центре далеко от города… …наверное, чтобы сумасшедшие не сбежали… …место примечательное… там компактно проживают люди славянского происхождения, разговаривающие на чудовищной смеси русского и украинского языков… …да, да, его поэтому и называют хохлацкий язык… …даже многие местные калмыки «балакают» на этой чудной мове, или вставляют в свою речь хохлячьи словечки… …почему меня везут туда, ведь я не умею разговаривать на их языке… …Герля… …она так презрительно и брезгливо смотрела на меня… …такого взгляда я никогда у нее не видел… …ей не понравился мой контакт с этими инопланетянами… …скорее всего, она была против того, чтобы я их поджарил… …ну, да, последствия непредсказуемые… …но разве из-за этого необходимо помещать в «психушку»…

Олег не помнил, как они доехали до села, в котором находилась психиатрическая лечебница, как санитары помогли ему застелить постель. Потом его погрузили в глубокий медикаментозный сон, дающий возможность отдохнуть растерзанному алкоголем мозгу. На протяжении первых трех суток, в промежутках между капельницами, он постоянно спал, накачанный лекарствами.

На четвертый день его, оглушенного снотворными препаратами и ослабевшего от бескормицы, повели на прием к лечащему врачу. Олег ступил в тесный, темноватый кабинет. Перед ним за столом сидел коротышка в застиранном до желтизны халате, с потной, лоснящейся лысиной и с бородкой клинышком, которую доктор беспрестанно любовно оглаживал жирной рукой. Маленькие глазки едва просматривались за толстыми линзами очков в металлической, давно вышедшей из моды, оправе. Округлым движением руки психиатр предложил Олегу сесть.

— Располагайтесь поудобнее, Олег Николаевич, — дружелюбно молвил доктор на чистом русском языке, в котором буква «г» звучала все же мягко, по южно-русски, и придвинул к Олегу початую пачку дешевых сигарет, — курите, если желаете. Сам я курильщик отчаянный, все никак не могу избавиться от этой вредной, чрезвычайно пагубной привычки. Видно, так и умру с сигаретой во рту!

Кстати, разрешите представиться. Я ваш лечащий врач, Михаил Иванович Ворожейкин. Поверьте, для меня большая честь пользовать такого знаменитого пациента, как вы! Я сам, так сказать, являюсь поклонником вашего дара божественного, таланта; все книги, вами написанные, имею в своей домашней библиотеке!

Ворожейкин изъяснялся витиевато, старорежимно и пафосно, но Олег решил, что это свойство его специфической профессии. Дискомфорта от преувеличенных комплиментов Зеленский не испытывал; общее скверное состояние не позволило ему адекватно реагировать на неумеренно бурный восторг лечащего врача при визите, в общем-то, заурядного пациента, говорить о каком-то «величии» или общественной значимости которого можно было только при наличии симптомов, сильно смахивающих на шизофрению. Зеленский подрагивающими пальцами вытащил сигарету из полусмятой пачки и закурил с наслаждением. Сквозь броню линз очков маленькие глазки психиатра внимательно изучали пациента:

— У нас с вами, Олег Николаевич, еще будет немало времени, чтобы побеседовать всласть, так сказать, об изящной словесности, к которой я питаю слабость необъяснимую. А сейчас позвольте мне приступить к своим профессиональным обязанностям?

Надеюсь, что после случившегося вы не будете пить больше?

— Больше — не буду, меньше — нет, — ответил Олег.

Ворожейкин с каким-то отчаянием даже всплеснул короткими ручками:

— Не время сейчас каламбурить, не время! «Delirium tremens», то есть, белая горячка — это серьезное предупреждение.

Он с таким значительным выражением произнес — «Delirium tremens», что Олег сразу невольно проникся к нему уважением и доверием.

— И в чем же смысл предупреждения? — осмелился спросить оробевший Зеленский.

— Это значит, что каждый следующий запой будет заканчиваться у вас алкогольным делирием, то есть психозом с галлюцинациями. А печальный финал — алкогольная энцефалопатия! — тоном учителя, растолковывающему нерадивому ученику прописные истины, проговорил Ворожейкин.

— А что означает эта хреновина? Извините, доктор, термина не запомнил.

— Не буду утомлять вас, дорогой, научными формулировками, но по-простому — это деменция, слабоумие. Я был бы крайне удручен, Олег Николаевич, если бы это с вами случилось! Вы еще способны одарить человечество (при словах «одарить» и «человечество» у Олега сразу заболел коренной зуб и произошел неприятный спазм кишечника) своими незаурядными произведениями! И я надеюсь насладиться еще не одной вашей книгой, — тараторил словоохотливый врач. — А то еще есть Корсаковский психоз — полный распад личности. Разве вам это надо, Олег Николаевич? Безусловно, не надо!

Доктор явно не врал и не пугал по долгу службы. Перспектива существовать с высушенными мозгами и слюной в углу рта совсем не привлекла Олега. Ему это было не надо.

Дружелюбный Ворожейкин решил напоить своего пациента хорошим чаем; тот тепловатый раствор-бурда, который подавали в столовой, чаем можно было назвать, лишь имея сильное воображение. Хлопоча в глубине захламленного бумагами и книгами кабинета, позвякивая чайными принадлежностями, врач подавал периодически голос:

— Давно пьете, уважаемый Олег Николаевич?

— Со студенческой скамьи приобщился, но плотно взял стакан в руки лет в тридцать-тридцать пять, — честно признался Зеленский.

— Судьба нашего поколения эпохи застоя, — прокомментировал психиатр. Но тут же поправил себя, — ну, не всего поколения, конечно, но — многих, очень многих достойных!

Олегу, скорее всего, показалось, что после этой фразы врача он услышал глубокий вздох.

— А отчего пить изволите, дражайший? — полюбопытствовал доктор.

— Тоска! — просто ответил Олег.

Ворожейкин изумленно выскочил из глубины кабинета:

— Как это мудро! Как правдиво! А то болтают про неразделенную любовь, про преследования на службе и прочую ерунду. Тоска — вот причина бед наших! Умничающих людей много, умных — мало! Я заочно по вашим книгам справедливо считал вас тонко чувствующим человеком, а теперь, познакомившись лично, проникся к вам симпатией необыкновенной!

Олег добавил:

— А запоями стал пить лет десять назад. Это — мой бич! Сил хватает максимум на две недели, потом я — труп!

— Избавим мы от этого вас, Олег Николаевич, избавим! У меня имеется собственная секретная методика лечения дипсомании, не одобряемая моими коллегами-консерваторами, но ради вас я готов рискнуть своей репутацией и применить ее на практике, — самоотверженно предложил Ворожейкин.

— Стоит ли уж так рисковать, доктор? — осторожно возразил Зеленский, думая, прежде всего, не о жертве, на которую готов был пойти его лечащий врач, а о том, что «секретная» методика, похоже, сырая и необкатанная, а то и вовсе запрещенная, и результат ее применения, скорее всего, непредсказуем.

— Стоит, стоит! Ради вас, стоит, уважаемый Олег Николаевич, чтобы для потомков вы смогли оставить еще немало блестящих и поучительных книг! — не без патетики воскликнул врач, не оставляя Олегу никаких шансов воспользоваться пусть и неэффективным, но более традиционным способом.

Тут как раз подоспел чай. В деле приготовления настоящего хорошего чая Михаил Иванович Ворожейкин оказался мастаком, каких поискать. Это была не слабо окрашенная желтоватая жидкость — моча молодого здорового поросенка, а истинный «купец», насыщенный, густой, терпкий, ласкающий небо и заставляющий сердце биться ровно и уверенно, располагающий к длительной дружеской беседе.

— Я всегда держу запас листового цейлонского чая для хороших людей, хоть и дорог он становится непомерно, да и достать настоящий непросто, — сокрушенно бормотал доктор, предлагая Олегу к чаю сахар, варенье и мед, — Ну, как?

— Черен, горяч, крепок и сладок, как поцелуй молодой страстной негритянки!

— Вы всегда так оригинальны в своих сравнениях, любезный, что просто оторопь берет, — смутился психиатр, — а, что, изведали и это — или аллегория, так сказать?

— Какая уж там аллегория! — пожал плечами Зеленский, — Что было, то было. Как говорится, слов из песни не выкинешь.

— Завидую я вам, Олег Николаевич, и талантом вы одарены, и жизнь прожили, видно, нескушную. А что, имеются какие-то отличия в физиологическом плане от остальных представительниц? — еще более конфузливо поинтересовался Михаил Иванович и машинально погладил ладошкой бородку.

— Не знаю, как у остальных чернокожих кубинок, но у моей бестии оргазмы наступали через каждые две минуты, она даже сознание теряла, — честно признался Олег. — Прямо нимфоманка какая-то!

— Однако, удивительного темперамента женщина подарила вам столько восторга! — с нотками некоей зависти заключил психиатр, и опять Зеленскому почудился вздох.

Напившись «купеческого» чаю и выкурив еще по одной сигарете, собеседники продолжили общение — сбор анамнеза.

— Скажу прямо, привезли вас к нам, Олег Николаевич, совсем никудышного. Чертиков на вас было видимо-невидимо. Причем, никаких там не инопланетян, а маленьких чертей, это я вам авторитетно заявляю, — Ворожейкин понизил голос до заговорщицкого, — А сейчас я открою тайну, узнав о которой, не дай Бог, коллеги по профессии, недоброжелатели ретрограды, сочтут мои идеи ересью, а меня будет ждать судьба Джордано Бруно. Ну, положим, не судьба Великого еретика; но с работы точно изгонят. Ведь официальная наркология и психиатрия расценивают визуальные картины алкогольного психоза, как болезненную психопродукцию головного мозга, как зрительные галлюцинации, видения, то есть. А ведь, черти-то настоящие, это я доподлинно знаю!

Олег почувствовал, как по всему позвоночнику, от черепа до хвоста, у него пробежала холодная волна и застыла в области копчика.

Ворожейкин, между тем, витийствовал:

— Я их, чертей, то есть, уничтожаю методом аннигиляции, расщепляю на элементарные частицы. Даже специальный прибор сконструировал своими руками. Вон там, за шкафом стоит, — доктор небрежно ткнул толстым пальцем куда-то себе за спину, — Действует безотказно. Всю свору, вас донимавшую, извел до последнего бесенка!

Внезапно психиатр озабоченно нагнулся и, несмотря на объемистый живот, стал проворно выискивать что-то под столом:

— Кажется, вышла небольшая промашка. Один все-таки уцелел, за ножкой стола прячется. Но вы не беспокойтесь, дражайший Олег Николаевич, он вас беспокоить не будет. Сразу после вашего визита я его устраню.

Олег безуспешно попытался увидеть в глазах своего лечащего врача стигматы безумия, но глаза были надежно упрятаны за непроницаемым слоем оптического стекла.

— Теперь о прозе нашего существования, — сказал доктор. — Вы пробудете у нас сорок пять дней. Дезинтоксикация, витаминотерапия и прочее. Вам следует основательно укрепиться. Ваша, гм… знакомая оставила два блока сигарет и некоторую весьма значительную сумму денег, на мой взгляд, даже чрезмерную: на лекарства, на отоварку дополнительными продуктами питания, на покупку тех же сигарет, когда кончатся эти.

Ворожейкин нагнулся к уху Зеленского и с выражением легкого испуга на лице, почему-то шепотом назвал поразившую его сумму, после чего продолжил:

— Мой вам совет, сигареты никому из больных не давайте. Раскурят в мгновение ока. Пациентам выдают на сутки только одну пачку сигарет, да и то только тем, кто имеет деньги на счету, получает пенсию по инвалидности, или кому привозят родственники. Здесь, помимо хлеба, это самый большой дефицит. И чтобы потом вам не чувствовать себя ущемленным, я буду оставлять ночной смене еще одну пачку специально для вас. Правда, это не «Кэмэл», ничтожная зарплата не позволяет курить такие, да и привык я к дешевым сигаретам, они забористей.

Да, еще, Олег Николаевич! С заклю…, простите, с больными старайтесь не вступать в контакт без особой надобности. У нас всякие попадаются, есть и буйные, могут наброситься беспричинно. Мы их, конечно, успокаиваем аминазином, но за всеми не уследишь! И вот вам еще зажигалка, — Ворожейкин протянул Зеленскому трехрублевую зажигалку, — больным не выдают, чтобы не совершили поджога.

Олег изумился:

— Как это так? Сигареты получают, а прикурить нечем?

— Зажигалка есть только у санитара, дежурящего у туалета. Но он может дать прикурить, а может и не дать.

— Почему?

— Специфика нашего специализированного медицинского учреждения, понимаете? Потом, у санитара могут быть свои резоны: настроение плохое, с женой поругался, выпил лишнего накануне, а похмелиться перед сменой нельзя, заложат.

— Одним словом, дурдом! — подытожил Олег, — Это мне напоминает старый анекдот, как в одном сумасшедшем доме построили плавательный бассейн, а воду в него не напустили. Приезжает проверяющая комиссия, видит, как с трехметровый вышки в сухой бетонный бассейн сигают больные, и спрашивает изумленно: «А воды, почему нет?». Тут один пациент радостно сообщает комиссии: «А нам главный врач сказал, что если мы будем хорошо себя вести, то он обязательно пустит воду!».

Выйдя из врачебного кабинета, миновав процедурную и медсестринскую, Олег оказался в палате, в которой его сразу окатил стойкий запах мочи, немытых человеческих тел и бздеха. В палате по обе стороны почти впритык стояли коек двадцать; в смежной палате — столько же. На некоторых кроватях спали больные, на других — они просто лежали, устремив неподвижные, остекленевшие взоры в потолок. Где витали их думки, было неизвестно, наверняка, и самому доктору Ворожейкину. По узкому проходу между кроватями взад-вперед бродили два или три пациента, погруженные в свои сокровенные, никому не ведомые мысли. Молодой калмык с бритой головой и внешностью буддийского монаха, сидя в позе «лотоса» на кровати, сложив перед собой ладонями руки и закрыв глаза, беспрерывно читал мантры.

«Да», — подумал Олег, — «обстановочка и дизайн явно не соответствуют рекомендациям Всемирной организации здравоохранения, которая установила смешной для России стандарт: не менее семи квадратных метров на одного психиатрического больного». Это он случайно вычитал в одном медицинском научном журнале, издаваемом столь почтенной организацией. Чрезвычайно вредно, оказывается, брать в руки умственные журналы.

Олегова кровать стояла в углу палаты непосредственно у медицинского поста. Над головой у самого потолка на прочном металлическом каркасе был укреплен телевизор, экран которого был надежно защищен металлической решеткой. Пульт от телевизора находился у дежурной медсестры, и она лично регулировала просмотр передач, исходя из режима дня и собственных пристрастий. Местным больным явно было не так вольготно, как пациентам в свое время популярной песенки «Канатчикова дача», где «два телевизора — крути-верти».

Олег отправился в туалет, чтобы покурить. Синева от табачного дыма стояла в туалете-курильнице, как пар в хорошей сауне, несмотря на вытяжную вентиляцию, слабоватую для такого количества курящих. Зеленского сразу же плотно обступили больные, требовавшие сигарет: одни настойчиво, другие жалостливо и просяще. Пальцы у некоторых из них были сожжены окурками до темно-коричневого, почти черного цвета. В глазах иных было почти отчаяние: даст — не даст? Олега взял за локоть, видимо, «старожил» заведения, мужчина средних лет, невысокий, смуглый, с коротко остриженной круглой головой, на которой рубцов было больше, чем волос. Он отогнал «прихлебателей» и сочувственно произнес:

— Ну, и корежило тебя первые две ночи, братан! Ничего, отойдешь! Покурим у стенки.

В углу двое мальчишек-калмычат с трясущимися головами, руками и ногами, обжигая губы и пальцы почти истлевшими «бычками», на полном серьезе обсуждали достоинства и недостатки «Тойоты» и «Мазды» и предполагали, какую марку приобретут после выписки.

Олег подумал: «Бедные ребята! Да вам в ГИБДД не дадут справку даже для управления самокатом! И откуда у ваших семей деньги, Ротшильды несчастные!?»

Новый знакомец и Олег сели на корточки у стенки, напротив которой располагались полукустарные «унитазы» без сидушек и цепочек для слива; для этой цели служило ведро, стоящее под водопроводным краном. На «унитазах» на корточках восседало несколько пациентов. Пока Олег беседовал со своим новым знакомым, которого звали Бадма, он увидел такое, что отбило у него аппетит на многие дни. Некоторые больные, тщательно промыв после оправки свои задницы из пластиковых баклажек, после этого равнодушно проходили мимо рукомойников, игнорируя эти ненужные гигиенические приспособления. Чистота рук в данном учреждении, видать, не котировалась так высоко, как другого, наверняка, более стерильного места. Олег от отвращения передернулся. Он представил, как эти люди будут брать с ним из одной миски хлеб, перебирать ложки. Глубокая дурнота подступила к горлу.

Бадма, между тем, посвящал новичка в новости нынешней жизни:

— Хавать, Олег, будешь с нами во вторую смену или, как тут ее называют, партию. Хотя, не пойму, причем здесь партия, Жириновского или Зюганова среди нас нет. Но это почти нормальные люди. А остальные — чмошники! Курить не давай никому, только хорошо знакомым. Если возникнут неприятности, зови меня. Я в палате на первом этаже…

Бадма обратил внимание на Олега, потому что не чуждался чтения и был знаком с двумя или тремя его книжками, одобрительно отзываясь о них. В молодости он работал инженером. Кроме того, они были почти одногодки. Вероятно, поэтому и проникся к Зеленскому определенным чувством симпатии.

В этот вечер Олег так и не пошел в столовую на ужин. После отбоя в двадцать два часа, приняв все таблетки и уколы, он безнадежно улегся на свою постель, чувствуя, что спать ему не придется долго. А, тут еще медсестры и санитары включили у него над головой телевизор, правда, на уменьшенную громкость, сдвинули столик и кресла, притушив верхний свет, и начали «гулять» в карты. Каждый громкий хлопок сопровождался возгласами и бытовой, беззлобной матерщиной. Играющие в карты почти в полный голос «балакали» за жизнь, за детишек, курей, поросей, комментировали происходящее в эфире, обменивались мнениями о том, что «бачили» накануне в ящике.

Похоже, что на четвертом месте в их жизнях, помимо семей, подсобного хозяйства и работы, стоял телевизор. Сбылась мечта римских плебеев, требовавших от цезарей: «Хлеба и зрелищ!».

Хлеб зарабатывался в натяжку, а не выдавался на халяву, зато зрелищ, хоть и с тлетворным душком и дурновкусием, заключенных в одну не слишком большую коробочку, было предостаточно.

Во время игры в карты ночная смена с каким-то остервенением грызла семечки: женщины, деликатно используя кулечки и баночки, зато мужчины смачно сплевывали шелуху от семечек прямо на пол. Некоторые мужчины-санитары открыто курили в палате, что больным, естественно, было строжайше запрещено. От психа Зеленский демонстративно переворачивался под одеялом, испускал глубокие вздохи, стонал, но его стенания совершенно не действовали на дежурную смену. Даже после того, как в полночь, «ночная смена» разбрелась почивать по своим углам, проклятый сон все не шел. И лишь, когда на фоне черных стен стали проступать прямоугольники темно-синих зимних окон, Олега сморил короткий сон.

Сон Олега Зеленского

Подземная река, мутная, темная, из глубины которой лучится слабо заметный свет. Стикс, что ли? Вот почему так холодно? Олег сидит в лодке, а спереди, спиной к нему находятся два человека: мужчина и женщина. Оба почему-то знакомы, хотя лица их не видны. Мужчина, судя по одежде, должен быть Хароном, лодочником, переправляющим по Мертвой реке через ворота Аида «вечных пассажиров» в Царство мертвых. Об этом свидетельствуют его сильные, натруженные руки, поношенная хламида, весло в руках. А кто же женщина? На ней только полупрозрачная накидка, не спасающая от холода и озноба. Тем, не менее, она была Олегу явно знакома, он был в этом уверен. Тот же горделивый изгиб шеи, покатые плечи, которые, он, наверняка, не единожды целовал. Те же черные, средней длины, волосы, запах которых сводил его с ума. Но она даже не поворачивается к Олегу, демонстрируя свою полную отстраненность от происходящего.

Тут Олег обнаруживает, что во рту у него нет монеты, драхмы, кажется, которую за «перевозку» по традиции надлежит уплатить бесстрастному лодочнику Харону. Это его очень обеспокоило. Не факт, что он удаляется в мир, откуда нет возврата, а то, что за это путешествие ему нечем заплатить, приводит его в отчаяние. И здесь все, не как у людей!

Наконец лодка утыкается носом в нужный берег. Харон безмолвно глядит на своего очередного пассажира, ожидая гонорара. Олег беспомощно стоит, опустив руки, готовый броситься в воды Стикса. Неожиданно женщина полуоборачивается к Олегу и он узнает в ней Герел; в ее протянутой узкой ладони лежит ритуальная драхма, а во взгляде сквозят все те же презрение и брезгливость. Олег осторожно берет ее у Герли, перед тем, как вернуть Харону, кладет серебряную монету в рот и снова оборачивается на Герел. Но та уже не смотрит на него. Перешагивая через борт лодки, он слышит ее голос: «Ты не герой, Зеленский!»

Внезапно на скалистом берегу появляется неуклюжая, нелепая фигура доктора Ворожейкина в камуфляже и с «аннигилятором» в руках, который напоминает нечто среднее между противогазом и пылесосом. Олег, предвидя непоправимое, делает инстинктивное движение, чтобы прикрыть своим телом Герлю…, но сон на этом оборвался…

Не открывая глаз, Олег с полчаса весь погружен в перипетии краткого, кошмарного сна. Ни маги-домушники, эти «великие» толкователи снов, ни отец псиxоанализа, неврозов и сновидений Фрейд ни черта не разобрались бы в этих хитросплетениях, только лишнего туману напустили. Но для Олега все было предельно ясно: Герел закончила с ним отношения.

Да, и что он мог дать ей, молодой, привлекательной, богатой, энергичной женщине, вокруг которой поклонники роились, словно пчелы во время сбора нектара? Ему импонировали ее физическая свежесть, нетривиальный ум, моральная поддержка и вера в него, льстило интеллектуальное влияние, которое он имел на Герлю, Да, и по части секса, что уж там говорить, не каждому мужику между пятьюдесятью и шестьюдесятью выпадает удача познать женщину с упругим телом на двадцать лет моложе! То есть, его влекло к ней физически, а, возможно, в первую очередь. Может быть, в предыдущие годы это называли любовью?

А что она нашла в нем! Писатель, хренов! Шесть книг, опубликованных в местном издательстве, принесли ему относительную известность лишь в пределах своей республики. Как говорят некоторые насмешники — «он широко известен в узком круге лиц». Москва, да остальная Россия так и оставались для него TERRA INCOGNITA! Были, конечно, прорывы и там, но это — зряшная мелочь, о которой даже говорить было смешно. В некоторых столичных издательствах вполне цинично предлагали ему сделать «товар» на заказ. Но Олег был уверен, что если поступишься в мелочи, то потом эту грязь не отскребешь никаким чистящим средством; она подобна татуировке, удалить которую не в силах ни поверхностная косметическая операция, ни более радикальная хирургия. Ты уже продался, и отпечаток «татуировки» стоит на твоей душе.

Был ли он талантлив? Он не знал этого наверняка, хотя ему было приятно, что некоторые люди выражали свою благодарность за его книги и говорили ему, что он обязательно должен писать дальше. Он не чувствовал себя гуру, тем более, не стремился им быть, потому что сам много не понимал в этой жизни. Но, стремление предельно честно излагать то, что он прочувствовал собственной задницей, не «зализывать» углы было ему присуще. Талант это или нет, кто его знает? Олегу иногда казалось, что у него получается что-то стоящее, а раз ничего другого делать он не умел, то оставалось продолжать заниматься бумагомарательством. Хотя, как быть с этой энцефало…, ох, намудрил доктор Ворожейкин!?

Герел, конечно, увлекла, его некоторая неординарность и тот образ, скажем, интеллектуала, который она просто не могла встретить в своем кругу. А, может, ореол бессребреника сыграл свою роль? Эдакого мифического шестидесятника, битника, пофигиста и человека творчества, которому наплевать на деньги, которые сейчас решали если не все, то почти все. Но ведь и жить на что-то надо!

Нахлебником он у Герел никогда не был, если не считать тех нескольких случаев, когда она отпаивала его после запоев. Напротив, Олег категорически запрещал тратить деньги даже на какие-то мелкие покупки для себя. Принцип должен быть принципом! Доходило до анекдотов: например, когда ко дню Советстской Армии и военно-морского флота (Олег твердолобо не называл его Днем Защитника отечества) Герля хотела презентовать ему запонки или авторучку «Паркер» с золотым пером, то возмущению Зеленского не было предела. Особенно накрыло Олега предложение Герли оплатить расходы по публикации его книги в московском издательстве, причем, очень большим тиражом за счет спонсорской оплаты Герел. Он произнес как можно язвительней:

— У древних латинян существовала поговорка — «через тернии к звездам». Ты хочешь, чтобы я поменял существительное «тернии» на «п. ду», извини, уж?

После этого они не разговаривали несколько месяцев.

С таким человеком ужиться было сложно.

Сам Олег не был жаден на подарки, любил дарить их своей Герлюшке, но, понимая, что его «лютики-цветочки» не идут по цене, ни в какое сравнение с подарками других, а позволить себе нечто иное, существенное, он просто не в состоянии, дарил ей цветы, книги, компакт-диски, офорты своих друзей художников. Словом, дарильщик он был никудышний, по нынешним временам!

— Ты мой самый большой подарок! — шутила Герля.

Еще один компонент, связывавший их, был секс. Олег по возрасту приблизился к тому периоду жизни, когда у очень многих мужчин стали возникать определенные затруднения в сфере интимного общения с женщинами. Кто-то пытался лечиться по шаманским методикам нашего телевидения и рецептам разных сомнительных книжонок. Другие заперлись в себе, словно рак-отшельник; третьи — начали заливать горе алкоголем, рассказывая при этом приятелям, какими успехами они пользуются у девушек, особенно у молоденьких (Геракл со своим тринадцатым подвигом выглядел перед ними сущим червяком); четвертые стали пользоваться услугами проституток.

У Олега и Герли все пошло, как по маслу. Он почувствовал себя помолодевшим лет на пять-десять. Физиологическая их совместимость была почти невероятной, к тому же, и Герля тоже не была совсем уж неискушенной девочкой. Такого душевного и физического подъема Олег не испытывал давно, и это не замедлило сказаться на качестве его работы. Герля так прикипела к нему, что однажды сказала, что другого мужчины ей и не надо (хотя, по всей вероятности, многие женщины так говорят).

Но этот взгляд, презрительный и брезгливый! От него холод по коже. Даже ненависти в нем не было. Не может женщина, которая любит, смотреть так! Неужели, он ее своей пьянкой довел? Герля, надо отдать ей должное, никогда не делала даже намека Олегу на необходимость лечения. Возможно, она принимала его таким, каков он есть. За три года их знакомства Олег пять раз, включая последний, впадал в запой. Вот и кончилось терпение у прекрасной предпринимательницы.

Ну, а теперь, что? Книги, которые никто не читает, потому что сейчас вообще никто не читает, и никогда читать не будет. Одиночество острой иглой впилось ниже левой лопатки. Но просить лекарства Олег не стал. С Герлюшей придется расстаться, собственно, она заявила об этом своим красноречивым и откровенным взглядом! Творчество, будь оно не ладно! Но для этого нужны чистые мозги, глубина и точность мысли, и надо твердо и точно знать, для чего и для кого пишешь. Но остается только она — писанина. Ведь делать что-нибудь другое Олег не умел. Хотя, может быть, он не совсем прав; стремление человека выразить себя художественным словом существует уже сотни лет, и никакой Интернет и газетки помешать этому не в силах!..

На приеме у Ворожейкина Олег, не обращая внимание на экзальтированное всплескивание рук визави и его вопросы о самочувствии, сразу взял быка за рога:

— Уважаемый, Михаил Иванович! Помнится, вы говорили, что дама, которая привезла меня к вам, оставила деньги и сигареты?

— Как же не помнить! Такая восхитительная калмычка! И где вы их, красавиц, писатели, берете? (Опять вздох, или Олегу это снова померещилось!). Вкус, врожденный вкус, плюс ваша харизма творческого человека! А вот моя корова четверть века пролежала на диване, пружины скоро менять придется!

— Так, вот, — твердо продолжал Олег, — сигареты оставьте, мне без них кирдык, то, что израсходовали на лекарства — ничего не поделаешь, я эти деньги ей верну. Оставьте мне сумму на билет на Элисту. Остальное отдайте ей. И еще, прошу, передайте Герел, чтобы она не приезжала более ко мне. Я изъясняюсь понятно?

— Как же так, — заелозил доктор и машинально погладил клинышек бородки, — она каждый день звонит мне, беспокоится о вас, тревожится! Что я ей скажу?

— Только то, что я сказал вам, Михаил Иванович. Чтобы не приезжала, у нее других дел по горло.

— Вас здесь никто не обижает, Олег Николаевич?

— Больные у Вас тихие, спокойные, особенно те, кто привязан жгутами к кроватям и успокоен аминазином, да только санитары слишком громко лузгают (я правильно произнес?) ночами семечки.

— Хорошая шутка, дорогой Олег Николаевич! А, поскольку, мы поговорили о насущном, то не испить ли нам чаю, — предложил радушный хозяин кабинета? Ваш вопрос вчера я решил кардинально: последний чертенок аннигилирован.

Он мог бы и не напоминать о предстоящем чаепитии, кабинет был пропитан табачным дымом и ароматом свежезаваренного цейлонского чая.

За чаем Зеленский не стал из осторожности рассказывать врачу о предутреннем сне; дабы не вызвать целый поток теорий и предположений. Ворожейкин деликатно не напоминал о начале разговора, связанного с Герлей. Но словоохотливый доктор сам завел диалог, правда, на другую тему:

— Вы, не обратили внимания, наш драгоценный, писатель? Все в мире, любой род деятельности человеческой сопряжены с алкоголем, проклятьем и хлебом нашим насущным, да простят меня за святотатство!

Вот, возьмем творчество. Американец О. Генри писал свои рассказы так. Он ставил на стол бутылку виски, ананас и брал бумагу для письма. К обеду или позже бутылка была пуста, рассказ написан, а на блюдце лежала кожура от ананаса. О. Генри был хороший писатель, но умер от цирроза печени. А, теперь скажите, Олег Николаевич, любезный, напиши он что-нибудь путное, если бы не виски? Или ваш пример.

Но, заметив на лице Зеленского признаки неудовольствия, поспешил сменить направление темы. А Олег про себя отметил:

— Эрудирован, чертяка! Книгочей!

Михаил Иванович открыл ящик стола, покопался там немного и достал пригоршню разнокалиберных таблеток, которые заглотал одним махом и запил душистым чаем.

— Для мозга, начинающего склерозировать, весьма помогают, — пояснил он Олегу, — или чем вам не тема — алкоголь и героизм. Я внимательно изучил великий калмыцкий народный эпос «Джангар». И вот то, что я там обнаружил, пусть не в обиду будет нашим землякам калмыкам.

Во «Вступлении», где описывается Джангарово ханство, мы читаем: «…Диких степных кобылиц молока потоки лились. Разливались потоки арзы* (молочной водки), радующей взоры арзы. Долго пировали там, пить не уставали там, стали красными, наконец, нежные глотки богатырей. Загудел многоуглый дворец. Желтые полчища силачей стали кичиться силой своей…»

В «Песне второй» богатырь Хонгор, прежде чем приступить к поединку с врагом, «…с места поднявшись в своем углу, семьдесят и один раз … наполнил пиалу. Семьдесят и один раз опорожнил он пиалу — семьдесят и один человек поднимают ее с трудом… …От выпитой араки нутро согрелось у него. Десять пальцев белых его сжались в гневные кулаки. Сердце забилось в клетке грудной, — зверь заметался в чаще лесной. Рвутся десять отваг из груди!…»

Из той же «Песни второй» «…ханская дочь и ее жених принялись искать джангарчи* (певца „Джангара“). Забрался в угол укромный он, сидел там тихий и скромный он. Увидев мальчика-джангарчи, вытащили, как находку его, выставили на середку его. Справа гордый сидел жених с тысячей воинов своих. Слева сидела ханская дочь и триста краснощеких девиц, лучистых, верблюдооких девиц. Мальчику поднесли они араку три раза подряд, и тот запел, как поют искони…»

В «Песне третей» богатырь Санал «…семьдесят раз осушил пиалу с благодатным питьем, — семьдесят и один человек поднимают ее с трудом. Пред богатырством предстал Санал, оглядел он густую толпу. Жилы надулись на мощном лбу, стали с нагайку величиной. Лев разъяренный в чаще лесной — сердце забилось в клетке грудной, десять отваг закипело в груди — хлынут наружу того и жди!…»

В той же песне «…прибыл в ханскую ставку посол. Он у подножья стяга сошел. Сталью из лучших сталей согнул стройные, тонкие ноги коня. Двери серебряные толкнул, распахнулись они, звеня. И во дворец вступил не спеша. Видит: сидит Зарин Зан-тайша с полчищами батырей, в блеске золота и тополей, в ожидании бранной грозы, в изобилии черной арзы…»

В «Песне шестой» о подвигах богатыря Савра Тяжелорукого, после удачной битвы: «…Поскакали вихря быстрей шесть тысяч двенадцать богатырей с прославленным Джангаром во главе к шатроподобной своей бумбулве. Расселись эти семь кругов в счастье великом и в торжестве в честь разгрома могучих врагов. Расселись бойцы, отваги полны, а чаши бурлили, влаги полны, разливались озера арзы, радующей взоры арзы…»

«Седьмая песня» — о победе буйного Хонгора Алого Льва. «…Полную чашу налейте Алому Льву! Хонгор стоял богатырских кругов посреди, и наполняли черной арзой, говорят, Хонгорову чашу семьдесят раз подряд. Десять отваг закипело в его груди. Десять перстов прижал он к ладоням стальным…»

А вот «Песнь одиннадцатая «О поражении свирепого хана шулмусов» Шара Гюргю: «…Тут виночерпий, Менген Герел — исполин, в бочку с арзой опустил огромный кувшин… …Круглые исполинские чаши певцов восемьдесят не могло бы поднять бойцов. Но сдадкопевцы чаши свои без труда только двумя перстами держали всегда!.. …Жаркие, желтые лбы хмельных смельчаков, жажду свою утолявших черной арзой, снова проделали песенных пять кругов… …Так пировали семьдесят ханов Богдо и тридцать пять стальных великанов Богдо. От изобилия арзы и дыхания весны сваливались исполины в темные сны, спали тогда, не на ложах покоясь, они: друг другу на ноги головы положив, образовали железный пояс они…»

И это не все, квинтэссенция, так сказать!

Я, понимаю, гиперболы, уважаемый Олег Николаевич, свойственные эпическим произведениям. Но, так сказать, просматривается и тенденция. С генетикой не поспоришь. Одним словом, нашим братьям калмыкам пробку достаточно лизнуть, чтобы их не потянуло на ратные подвиги!

«Чешет наизусть, без запинки и со ссылками, не всякий диссертант на такое способен», — с оттенком уважения подумал Олег, но возразил:

— У всех народов в эпосах и былинах богатыри, чтобы поднять свой боевой дух и укрепить силы, пьют алкоголь в разных видах. Чем вам не «окопные» сто грамм, Михаил Иванович?

Хотя, не раз бывая на калмыцких свадьбах, наутро выслушивал извинения устроителей брачных церемоний:

— Извините, что драки не было!

«Насладившись» своеобразным литературным диспутом, притомившиеся собеседники откинулись на спинки кресел. Но Ворожейкину что-то не давало покоя, и он начал издалека:

— Вам, друг мой, Олег Николаевич, позвольте называть вас так, в столицах легче, чем нам в провинции. Там талант на виду, во всем блеске (Олег неопределенно хмыкнул), а нам в провинции приходится гораздо сложнее. Иной и чувствует в себе способность выразиться изящно, да посоветоваться не с кем, кто помечен искрой Божьей, а уж, чтобы напечататься, и говорить нечего. Кругом куркули, а не меценаты!

Я, вот, от потребности душевной пописываю вирши (при этом Ворожейкин покраснел и вспотел еще сильнее), а годятся ли они для литературы, не ведаю. Извиняюсь великодушно, многоуважаемый Олег Николаевич, что нагружаю вас излишней работой, но не сочтите за труд!

Тут Михаил Иванович взмок совершенно, извлек их сейфа серый скоросшиватель с крупной надписью «Стихи. Михаил Ворожейкин» и слегка подрагивающей рукой подал Зеленскому.

— Пытаюсь выразить свое мироощущение, так сказать, нащупать смысл жизни, — совсем уже скороговоркой протараторил Михаил Иванович.

— Ну, и как со смыслом? — спросил Олег.

— Жизни? Как-то не очень! — признался Ворожейкин.

— Не переживайте, Михаил Иванович! И у крупных писателей и поэтов, которые брались за эту тему, тоже не все ладно получалось, — утешил его Олег.

Скоросшиватель тянул минимум на полкило. Завязки были аккуратно завязаны претенциозным бантиком. Олег развязал тесемки, вынул несколько листов наугад. Он мельком увидел то, что и предполагал. Красоты Маныча; вечерний закат, перечеркнутый косяком летящих журавлей; цветущая степь; улыбчивые механизаторы, радостные оттого, что пашут на арендатора. Одним словом, банальщина-водица, не разбавленная даже кисленьким сиропчиком дарования. Но труд — есть труд.

Поэтому Олег с величайшей серьезностью принял скоросшиватель от потирающего ручку об ручку, взволнованного Ворожейкина, и добавил:

— Манускрипт слишком объемист. В палату его нести нельзя, растащат. Давайте, Михаил Иванович, мы будем разбирать три-четыре стихотворения в день здесь у вас в кабинете?

Восторгу Ворожейкина не было предела…

Под вечер Олега окликнул санитар:

— Зеленский, к Вам посетительница!

У Олега екнуло сердце: «Неужели это она?».

В столовой, где одновременно принимали и посетителей за неимением другого места, робко сидела на деревянной исколупанной скамье Герля в серебристой шубке, так изящно гармонировавшей с грубой лавкой в стиле «а ля рюс». Вокруг нее на столе громоздились свертки и пакеты. В углу выздоравливающие больные и шныри в обносках мыли в двух лоханях миски, кружки и ложки. Жирная вода разлеталась в разные стороны, не попадая, к счастью, на стол Герел. Видимо, обстановка этого места, не худшего — пищеблока, угнетала ее настолько, что она и представить себе не могла, что же там, наверху. Голова Герли была слегка опущена, а когда она подняла ее на Олега, то на ее пушистых ресницах дрожали слезы. В душе Зеленского боролись два чувства, но он решил завершить то, что задумал. Олег уселся рядом, сдвинув локтями привезенную еду, Герля при этом даже вздрогнула. Зеленский бесцеремонно посмотрел в ее заплаканные, покрасневшие глаза.

Нет, тогда в них другое выражение было. Не мог же он ошибиться? Ну, а сон? Недаром, один друг-театрал утверждал, что во всех женщинах таятся актрисы, только не каждая догадывается об этом.

Она хотела его о чем-то спросить, но Зеленский довольно грубо прервал ее:

— Спасибо за визит и харч, но разве доктор не велел тебе не приезжать ко мне?

— Ворожейкин позвонил мне. Как я могла к тебе не приехать, когда ты находишься в этом ужасном заведении, да еще твой настрой меня очень тревожит? Я приехала бы еще раньше, но ты спал под капельницами.

— Баста! Больше твоих визитов не будет, а если и приедешь по собственной инициативе, то я к тебе просто не выйду; здесь закрытая система. Считай, что за лекарства, бензин, сигареты и билет на Элисту я взял у тебя в долг, а остальные деньги забери у Ворожейкина. Ему, кстати, тоже было бы неплохо побывать здесь в качестве пациента, слегка подлечиться. И, вообще, нам придется прервать наши прекрасные отношения, Герел!

— Почему?

— Ты сама знаешь, почему? Я видел это в твоих глазах!

— И что же ты там увидел?

— Это бесполезно объяснять. Это надо просто увидеть!

— Олежка, это болезненное состояние, оно пройдет, Михаил Иванович сказал.

— Ах, Михаил Иванович сказал! Он-то большой дока в этом вопросе! То во мне водка говорит, то — болезнь. Тебе не кажется, Герлюша, что ты могла подыскать себе друга помоложе, не отягощенного алкоголизмом и другими сопутствующими недугами?

Я тебе очень благодарен за самоотверженную, трехлетнюю любовь, которую я не заслуживаю, но мы должны расстаться. Зачем тебе пожилой алкоголик, когда вокруг столько хороших, перспективных молодых людей? — Олег пошел ва-банк.

— Ты неординарный, талантливый человек, честный, наивный по-своему, но не подлый и беззащитный, потому что талантлив. И, кроме того, я тебя люблю! — возразила Герля.

— Ты хотела сказать — неудачник! Что, касается любви, то, по-моему, ты ее, дорогая, выдумала! Представила себе. Ах, какой душка, интеллигент, демократ и даже, может, либерал!

А в современной России слово «демократ» считается сейчас уже почти ругательным. Хочешь, я расскажу тебе одну историю?

У моего друга, возрастом чуть постарше меня, есть двое внучат, Ульянка, шести лет, и Рома, двух лет. Однажды дедушка, краем уха прислушиваясь к возне ребятни, уловил, что рассерженная Уля спрашивает в чем-то провинившегося брата:

— Рома, ты, часом, не демократ?

Дед взял эту реплику на заметку. Через несколько дней, когда Ульяшка совсем распоясалась, дед сурово выговорил ей:

— Уля, ты ведешь себя, как демократка!

Девочка сначала опешила, насупилась, затем засеменила в прихожую одеваться, но быстро вернулась, замахнулась на дедушку кулачком, затем передумала и тихо попросила:

— Деда, не называй меня так никогда!

И это в семье, где принципиально не говорят о политике. Симптоматично?

— Ты бы поел сначала, Олежка. Михаил Иванович говорил, что вас тут неважно кормят, — Герля конфузливо осеклась, упомянув Олегова врача.

— Если бы твой Михаил Иванович жрал то говно, что здесь называют едой, то его брюхо давно прилипло бы к позвоночнику, и он сдох бы от дистрофии. Свои завертухи можешь забрать с собой или отдать их доктору Михаилу Ивановичу, человеку выше средней упитанности, а то он еще вдруг отощает, не дай Бог! Я к ним не прикоснусь. Извини уж, за хлопоты! Я лучше сорок дней буду хлебать здешнюю бурду, чем собирать объедки с буржуйского стола, — Олега совсем понесло.

Настал черед Герли обидеться:

— Кто виноват, что ты пьешь, и довел себя до «белой горячки»? А когда лучшая, как ты меня называешь, подруга навещает тебя, ты встречаешь ее как врага народа. Свинья, ты Зеленский?

— Вот и договорились, — с мазохистским удовлетворением произнес Олег, — свинья никак не может быть лучшим другом. Поднимайся к своему горе-психиатру, делите деньги-сигареты, и не мозоль мне больше глаза, — совсем уж грубо, по-хамски добавил он. — А дома ты найдешь кучу поклонников, тем более, ты сейчас совершенно свободная женщина. Будь счастлива, Герля-Герлюша!

Олег вскочил с лавочки, едва не перевернув ее, чем окончательно испугал Герлю, и командным голосом прокричал санитару:

— Посещение закончено. Ведите в палату!..

Визит роскошной посетительницы навел шороху в заведении. Михаил Иванович пригласил к себе больного Зеленского и с нотками укоризны в голосе бормотал:

— Уважаемый, Олег Николаевич! Вы и так чувствуете мое благорасположение к вам, душевное притяжение, так сказать. Но зачем вы так глубоко обидели Герлю? Она плакала, скажу вам по великому секрету! На ней лица не было! Она же любит вас! Истерику пришлось купировать!

— Надеюсь, не с помощью аннигилятора? — не на шутку перепугался Олег.

— Не смейте беспокоиться, исключительно традиционными и разрешенными средствами, — на жирной лысине доктора оливково замаслился пот.

— Смотрите, — с угрозой прорычал Олег, — а то, выведу я все ваше сучье племя на чистую воду. Бабки поделите по справедливости, я ведь потом проверю у нее? И для вас, доктор, она не Герля, а Герел Манджиевна, и лицо у нее всегда есть!

Впервые ему показалось, что за толстыми стеклами очков врача метнулось нечто, а, что именно, разобрать не удалось из-за скоротечности момента.

— Ну, что вы, ну, что вы, дражайший! Уважаемая Герел Манджиевна столько лестного рассказала о вас. Завтра все ваши книги принесу для бесценных автографов, — Ворожейкин искусно перевел разговор с денежной темы, — не перекурить ли нам с чайком?

Олег ответил не без колебания:

— Чай у вас, действительно, превосходный, доктор Ворожейкин! Но пить я его с вами больше не стану. И сигаретки курить. Наши контакты с нынешнего момента вступают в сугубо официальную фазу: врач — больной. А если услышу про какие-то опыты с аннигиляцией, пеняйте на себя: ославлю на всю Россию! Спасибо за чаи и рафинады! Рецензирование ваших стихов, по понятным причинам, отменяется. До свидания!…

Со следующего дня Олегу пришлось испытать на себе все прелести рядового пациента психиатрической больницы. Побудка в шесть утра. Уборка помещений, которую, согласно Положению диспансера, надлежало исполнять санитарам, но это делали больные за шматок колбасы и две-три сигареты. Утренний туалет, во время которого его тесно обступала толпа желающих покурить, но у кого не было сигарет. Бадма предложил поделиться куревом, но Олег сказал ему, что сейчас самое подходящее время завязать:

— Два блока «Кэмэла» я ежедневно буду отдавать тебе по одной пачке в день.

В больнице существовал принцип: сколько бы денег или сигарет не было у больного, по утрам он получал не более одной пачки. Бадма с сомнением и неодобрением покачал головой, не разделяя целесообразность затеи. Это было, наверное, самым непростым делом. Олегу, курильщику почти с сорокалетним стажем, легче было отказаться от куска хлеба, чем от табака. На стенку бы полез ради обсмоктанного окурка!

Вторым по значимости было ощущение полной несвободы. Каждый твой шаг регламентирован санитаром, для которого все пациенты были ненормальными. А санитары, чувствующие себя в отсутствие не заглядывающих в палаты врачей, чуть ли не вершителями судеб при своем небогатом интеллекте представляли даже некоторую опасность для больных, как субъективно представлялось Зеленскому.

Третьим жизненным фактором была так называемая еда. Завтрак, жидкая перловка на воде — порция для трехлетнего ребенка, после которого он вставал из-за стола почти голодным. Бадма, сидевший за одним столом с Олегом, пробовал предложить ему сало или колбасу, которые перепадали ему частенько, если не постоянно. Но, поскольку сосед постоянно отказывался, то он махнул рукой:

— Если тебе нравиться морить себя голодом, на здоровье! Но, по-моему, любые принципы должны быть разумными.

Скудость и однообразие, если мягко выражаться, рациона администрация объясняла недостаточным финансированием, но некоторые относительно адекватные пациенты считали, что к этому фактору прилагается и другой, не менее весомый, документально не доказанный, хотя визуально наблюдаемый неоднократно многими больными.

Олег уже не смотрел на руки больных, которых видел до этого в туалете. Раз такие порядки, что с этим поделаешь. Несчастные не виноваты, что лишены разума. Значит, надо испить с ними всю чашу до дна!

Потом следовали процедуры и раздача лекарств. Олег принимал все это отрешенно, а с медперсоналом не общался, даже если у него появлялись колики в сердце или вдруг начинала болеть голова до тошноты и кругов в глазах. Он ложился на свою постель и, закрыв глаза, начинал прокручивать всю свою жизнь. И так до обеда.

В обед, проглотив непонятную жижу под названием «суп», перловку аналогичного качества, ждал приема лекарств, после чего ложился и снова предавался раздумьям о своих бывших отношениях с Герлей. Он отдавал отчет в том, что потерял, но рано или поздно это должно было случиться. Контакты с другими больными он жестко пресекал. Один паренек спросил, он ли автор книги, которую недавно прочитал. Олег сказал ему:

— Книга — дерьмо! Старайся больше не читать таких книжек, сынок!

— А, по-моему, это хорошая книжка, — ответил паренек, но Олег отвернулся к стене и накрыл голову одеялом.

После ужина, состоящего только из перловки из трех ложек без «супа», он дожидался процедур и сразу ложился на свою далеко не свежую постель. А над его головой тарахтел, хоть и не полную громкость, ненавистный телевизор. Предстоящая ночь казалась длинной и страшной в своей бесконечности. Когда все относительно затихало, он начинал думать о смерти, которая уготована каждому живущему на этой земле. Смерть его не пугала. Он молил, сам, не зная кого, чтобы она пришла к нему именно в эту ночь. Но, к утру, он засыпал, так и не дождавшись Избавительницы.

Олег даже вкусил несколько раз прелести местной бани, когда на помывку одного больного полагалось ровно два тазика воды, в исключительных случаях — три. Две дородные тетки-помывщицы в клеенчатых, длинных фартуках и с марлевыми масками на лице сноровисто, отработанными приемами в считанные минуты обрабатывали один человеко-объект, поэтому пропускная способность банного отделения была высокая и продуктивная. Скорость помывки, к сожалению, была обратно пропорциональна чистоте тела на выходе.

Чего он избегал, так это прогулок в квадратном дворике-базке, огороженном высокими кирпичными стенами. Дубленка Олега находилась на складе, а выдаваемые для прогулки, сверх меры заношенные казенные бушлаты, напоминали ветхостью своих собратьев времен гражданской войны. Да и медперсонал не особенно настаивал на обязательности прогулок. Погода стояла или слякотная, или морозная, и весь контингент чихал и кашлял. Однажды Олег решился на выход. Проходив бессмысленно полтора часа по периметру дворика, нарезая по часовой стрелке бестолковые круги и постоянно шмыгая сырым отечным носом, обрамленным бахромой зеленых соплей, Зеленский на самом деле стал чувствовать себя ненормальным. Не хватало только красного дурацкого колпака на голове с позвякивающими бубенчиками. Больше он эту лечебно-оздоровительную процедуру не выполнял.

Входя в ритм жизни диспансера, Олег определил для себя, как ему казалось, истинную иерархию больных.

Первые были безнадежны, они находились здесь годами, получали пенсию по инвалидности, выглядели по разному от формы заболевания, но финал их был один: если их не забирали родственники — их ожидал дом для психохроников в поселке Годжур, а, по мнению большинства обитателей психушки, худшего места представить себе было невозможно.

Олег познакомился с одним больным-даргинцем, школьным учителем физики. Тот вознамерился отправиться в Москву, в МГУ, чтобы доказать тамошним профессорам ошибочность законов Исаака Ньютона. Дерзновенный план пресекли бездушные психиатры. Олег однажды слышал от знающих людей, что законы великого англичанина многие крупные специалисты ставят под сомнение в смысле их универсальности. Но, психиатрам, вероятно, было виднее. Физик безостановочно сыпал формулами, отчего у Зеленского начинали заплетаться извилины.

Был в отделении юноша, который после «излечения» собирался выучиться на прокурора. При существующей в стране тенденции, подумалось Олегу, из него мог получиться вполне приличный прокурор, не лучше и не хуже остальных.

Однажды Олег в туалете стал свидетелем того, как одного мальчишку стали бить за то, что он полез за окурком в парашу. Олег вступился за пацана и вызвал переключение агрессивности нападавших больных на свою персону. Но тут подоспел Бадма со своей ватагой-братвой, сказавший, что если хоть один волос упадет с головы Олега Николаевича, тому он оторвет башку. Видимо, Бадма был авторитетен в этой среде, поэтому его слова подействовали магически.

Вторые попадали сюда периодически, в периоды обострений. Когда состояние их улучшалось, их широко использовали на хозяйственных работах в больнице, а некоторые гуманные врачи, исключительно в целях трудотерапии не брезговали заставлять их работать на своих личных подворьях (убирать коровники, чистить бассейны, кастрировать боровов, крыть крыши сараев и тому подобное), расплачиваясь сигаретами, чаем и кормежкой. Поговаривали, что особо трудоспособных пациентов сдавали в «аренду» местным предпринимателям, но это дело покрыто мраком. Таких больных даже нельзя было назвать холуями, настолько ущербна была их психика. Да и голод, и дефицит с сигаретами довершали дело. Так что, трудотерапия была здесь в чести. Но некоторые из таких пациентов чувствовали себя в положении привилегированных особ. Кое-кто ощущал себя, чуть ли не заместителем главного врача.

Были и такие, как Бадма, «принудиловщики», которые совершили незначительные преступления, но судебно-психиатрическая экспертиза признала их не вполне нормальными людьми, и суд определил им тот или иной срок принудительного психиатрического лечения до прочной стабилизации состояния. Эти были очень осторожны и старались ладить с медперсоналом, хотя внутренним миром больных «дурки» во многом заправляли они. Каким-то образом они доставляли с воли запрещенный чай, черный, мелкогранулированный, в целлофановых пакетиках, а так как варить чифирь в туалете было очень рискованно, то они «засыпались» всухую: насыпали в рот необходимую дозу и, немного прожевав, запивали небольшим количеством воды. Эффект от живого вареного чифиря отличался по крепости, как водка от пива, но, что поделаешь! А уж до «атомного» чифиря, которым пользовались зеки в северных зонах на лесоповалах, было, как до ближайшего спутника земли. Бадма побывал и там. Он рассказывал, как на делянках при тридцатиградусном морозе рубщики сучков, опившись «атомного» чифиря и браги — они тут не запрещались, раздевшись до исподних рубах, от которых валил густой пар, виртуозно орудовали остро заточенными, как «мойки» — бритвы, топорами, и после каждого меткого удара промерзший сучок со стеклянным звуком отлетал от ствола.

Бадма как-то предложил Олегу «засыпаться», но, получив отказ, с пониманием отнесся к такому выбору.

Самый незначительный контингент составляли мальчишки-призывники, которых медицинские комиссии военкоматов направляли на семь-десять дней при сомнениях в их психической полноценности

Нередко в диспансер попадали больные с острыми алкогольными психозами. Очень сильно заставил призадуматься случай с бывшим пилотом пассажирских линий, которого доставили в состоянии белой горячки, отягощенной, как намекнул Ворожейкин, начавшимся развиваться Корсаковским психозом. В течение долгих суток летчик, спеленатый жгутами, словно фараонова мумия, все порывался куда-то лететь, отдавал беспорядочные команды, собирал экипаж, требовал ножницы, нож или бритву, чтобы освободиться от пут жгутов. Даже мощнейшие препараты могли слегка отвлечь его от необходимости запланированного полета не более чем на два часа. Особенно подействовало на Зеленского то, что наряду с «бунтом» в мозгах у бывшего летчика — покорителя небес, полностью отказали физиологические функции, и ему, как малышу-одногодку, постоянно надевали памперсы. Причем, и большую, и малую нужду он справлял непроизвольно в них, чем вызывал крайнюю, вполне прогнозируемую реакцию младшего медперсонала.

Бдительно следили за соблюдением порядка в отделении санитары, которые без лишних церемоний и разговоров, при малейшем намеке на непослушание, использовали верный способ — «вязку» — привязывание больного жгутами к кровати. Тем более, что врачи практически не появлялись в палатах, отсиживаясь в своих запертых на спецключи кабинетах или юркали неуловимыми мышками через отрезок помещения отделения, приходя на работу или возвращаясь со службы. Так что, обосновать им необходимость фиксации жгутами можно было всегда. Особенно усердствовал в этом деле санитар по кличке Челентано, физически сильный человек с командирским голосом, которому, казалось, доставляло истинное удовольствие выполнять данную манипуляцию. Однажды даже Бадма, старавшийся не вступать в конфликты с персоналом из-за специфики своего положения «принудиловщика», не выдержал и сорвался:

— Ты чего пристал к этому парню, чуть что — на «вязки»?

Челентано опешил:

— Ты, шо? Сам на «вязки» захотив, Бадма? Щас я тебе это устрою.

Совершенно спокойным голосом Бадма, бывший ростом на две головы ниже Челентано, произнес:

— Ты по жизни овца, Челентано, никто, и останешься овцой! Если ты меня привяжешь, я потом порву тебя голыми руками!

Свое обещание санитар не привел в действие, за спокойным тоном слов Бадмы чувствовалась не простая угроза, а твердое обещание.

Олега сначала удивляло, что физически здоровые мужики предпочитали монотонно по восемь часов за смену или протирать штаны в креслах, или орать на пациентов, вместо того, чтобы, скажем, махать лопатой, зарабатывая на жизнь. Но, вспомнив, что общение с лопатой не каждому по душе, удивляться перестал. Да и с работой на селе было похуже, чем в городе.

Псевдоинтеллигентские миазмы, невидимо источаемые Зеленским, хоть он и открещивался яростно от них, и его положение в больнице в качестве пациента не позволили разглядеть, что работа эта не совсем простая, как могло показаться предвзятому дилетанту. По крайней мере, у дневной смены забот хватало: это и поддержание режима и всей хозяйственной жизни отделения; постоянные напряги с непредсказуемыми больными, среди которых порохом вспыхивали периодические драки и тому подобное. Конечно, тут не обходилось без фельдфебельских окриков, пинков, матюгов и прочих очень действенных средств воздействия, организующих функционирование любого человеческого коллектива. А некоторые простота и грубость нравов, что ж, в дурдоме она не выглядит столь неуместной, как, скажем, в Кремлевской больнице! Упаси Господь, если все подадутся в писатели, врачи или землекопы! А кто же тогда будет мести улицы наших непролазно чистых городов, охранять заключенных в лагерях и тюрьмах, коих не счесть, санитарить, наконец? Таджики и кавказцы, что ли?

Так протекали дни и ночи в лечебно-профилактическом учреждении, прозванном в народе повсеместно «дуркой!»…

Однажды Олега таинственно поманил жирным сосисочным пальцем в свой кабинет доктор Ворожейкин. Лицо Михаила Ивановича излучало добродушие и доброжелательность, а также сострадание. Для начала он попросил Олега подписать все шесть книг. Доктор не поленился притащить их из дома в рыжем портфеле, который по габаритам не уступал своему владельцу. Олег, хоть и чувствовал подвох, но книги подписал; он привык уважительно относиться к читателям. Затем доктор выдал ему на ухо с видом совершеннейшей конспирации информацию о том, что Герел Манджиевна ужасно страдает как сама, так и за друга, и просит разрешения как-то ему помочь. Она наслышана о том, что Олег Николаевич ограничил себя буквально во всем, терпит ненужные лишения и нужду, и имеет намерение чем-нибудь смягчить участь страдальца.

— Вы, что, ведете за моей спиной сепаратные переговоры? — дернулся Олег. — Когда вы оставите меня в покое? Она, что, обещала вам сделать пристройку в вашем отделении или обновить свинарник в вашем частном домовладении?

Ворожейкин попытался водрузить на свое лицо возмущенную маску.

Олег пресек эти театрализованные действия на уровне художественной самодеятельности строго:

— Деньги на билет в целости? И еще, если Герел Манджиевна как-то случайно узнает о моем дне выписки, я повторяю, случайно, мне придется перекочевать из вашего сумасшедшего дома в тюрьму. Я достаточно ясно выражаюсь, надеюсь, — и Олег показал Ворожейкину свои сухие, но еще достаточно крепкие пальцы…

Наконец настал день выписки. Невыполненными остались только рецензирование поэтических опытов доктора Ворожейкина и применение суперсекретной антизапойной методики. Запавшие щеки Олега покрылись клочковатой, неопрятной, наполовину седой бородой. Волосы, которых почти не касалась расческа, торчали сосульками. Спортивный костюм, в котором он провалялся на больничной койке сорок пять дней, от этого не стал более свеж; он весь измялся, покрылся пятнами разных размеров и расцветок, воротничок и манжеты рукавов залоснились и потемнели. Да еще запашок весьма характерный стал исходить от одежды. Если бы не паспорт в кармане, то Зеленского вполне мог задержать наряд милиции для выяснения личности.

Засаленная дубленка и разбитые кроссовки не добавляли лоска к общей экипировке. Сама процедура выписки не заняла много времени. «Больничный» для редакции, паспорт, сто рублей на проезд — и будь здоров!

Напутственную речь произнес русский дед-пропойца, практически постоянный жилец диспансера:

— Милок, меньше бы баловался водочкой на воле, не терпел бы эти страдания и муки! Да, больно сладкая она, мать ее ети!

Выйдя из помещения и чуть не опьянев от свежего воздуха, Олег посмотрел на стены заведения. На втором этаже в окне ординаторской ему померещилось лицо доктора Ворожейкина, который то ли корчил рожи, то ли тоскливо улыбался. Погода в день выписки стояла скверная; моросящая с неба мерзость, сменяемая резким холодным ветром. Олег медленно поплелся к автобусной остановке, чавкая по грязи.

Вдруг рядом остановился черный «джип» с тонированными стеклами и знакомый голос окликнул:

— Привет, паломник! Далече собрались?

Это была Герля.

— Когда вы оставите меня в покое? — он молящими глазами посмотрел в приоткрытую дверь, а голос его прозвучал надтреснуто. — Что вам всем от меня нужно?

— Довезти знаменитого писателя Олега Зеленского домой, а по пути сообщить ему некоторые хорошие новости.

— А мне — класть с прибором на ваши новости, а до города я и на маршрутке доберусь!

— Олег, перестань вести себя, как маленький мальчик! Промокнешь совсем, заболеешь и вдруг умрешь, хотя посмертная слава куда значительней прижизненной!

— Герля, я запретил тебе приезжать! От вас нигде спасу нет, только в сумасшедшем доме.

— Что же ты не вернешься туда?

— Срок лечения закончен, меня туда не примут.

Но, решив, что дальнейшие препирательства могут выглядеть глупо, решительно открыл переднюю пассажирскую дверцу, кряхтя, влез со своим скарбом в салон, перемешав там запах тонкого французского парфюма с крутым ароматом больничного бомжа. Впрочем, он сделал это преднамеренно. Но Герля и носом не повела от такого микса.

Первое время они молчали. Наконец Герля спросила:

— Какие планы, Олежка?

— Ты, что, имеешь какое-то отношение к моим планам?

— Для начала, о наших планах, совместных?

— Их нет, и больше не будет!

— Ты это сам решил?

— Если тебе так больше нравится, то сам.

— А как же я! — растерянно спросила Герля.

— Не притворяйся, ты это тоже решила, только мой запой поставил точку над i.

— Что ты имеешь в виду?

— Я помню твой взгляд, когда меня выводили из квартиры в санитарную машину. В нем сквозили презрение и брезгливость, согласись, не лучшие из чувств, которые могут объединять близких людей. Я понимаю, что ты ни в чем не виновата, и так промучилась несколько лет с таким уродом, как я. Но решение созрело у тебя!

— Олежка, милый, тебе это все показалось! Я была напугана и не знала, что делать? Ты же был болен. Тебе могло что-то привидеться!

— Кроме чертей?

— Как мне убедить тебя, что было совсем не так? — почти умоляюще прошептала Герля.

Они уже проезжали последнее перед городом село, усиливающийся дождь не успевал смахиваться «дворниками» с лобового стекла. Герля старалась вести «джип» предельно аккуратно, чтобы машину не занесло на обочину.

— У меня есть для тебя очень неплохая новость, — осторожно сказала Герел, чтобы лишним словом не вывести друга из состояния неустойчивого равновесия. — Твоя книга «Два крокодила» принята крупным московским издательством «Фикус» к публикации большим тиражом, причем, на очень выгодных для тебя условиях. Осталось только подписать договор. Теперь ты прославишься на всю страну! Ты не рад?

— Помнится, посылал им на удачу эту книгу. Рад ли я? Нет! Когда, что-то получаешь в жизни, раньше тобой очень желаемое, то вдруг выясняется, что оно тебе уже и на хер не нужно! Кстати, книга, далеко не из лучших писаний, которые я накропал.

И вопрос, не твои ли деньги и колдовские женские чары пробили этот проект? Если это так, то большего оскорбления ты мне не смогла бы мне нанести!

— Не переживай, мои деньги и, как ты изволил литературно выразиться, мои гениталии, не причем! — попыталась смягчить Олега Герля. — Талант всегда пробьется!

Олег посмотрел на нее, как на неполноценную, но промолчал.

Приближалась Элиста. Герля попробовала снова вернуться к началу разговора:

— Ну, а мы-то с тобой, Олег, как будем? Забудем это, как страшный сон, давай?

— Это был не сон! Я любил тебя, и благодарен тебе за это! Ты давала мне духовную и физическую подпитку, утро, когда я видел тебя в постели рядом с собой, делало меня счастливым на весь день! А что я мог предложить взамен: таскать по спектаклям, вернисажам, знакомить с «интересными» людьми?

— Может быть, этого мне и не доставало! Да и сам ты не такой уж «неинтересный» человек. Я многому от тебя научилась. Не забывай еще, что мы были неплохими сексуальными партнерами. Две-три ночи без тебя казались мне пыткой! Я хотела заботиться о тебе, и это меня, скорее всего, сгубило!

— Ну, вот, и разобрались. Ты человек другого круга, Герлюша. Ты деловая женщина, удачливая, молодая, красивая, да и свободная на сегодняшний момент. Я же затворник, которому мало что нужно, подверженный к тому же алкогольным срывам. Да, и возраст у меня критический! Руби сук по себе.

— Ты не передумаешь, зачем жечь корабли?

— Давай, закончим всю эту тягомотину! В глубине души я чувствую, что так поступить будет правильно. Мне было знамение!

— Ты сумасшедший, Зеленский!

— Конечно, я ведь из сумасшедшего дома. У меня даже «больничный лист» есть.

Когда они подъехали к дому Олега, Герля напомнила, что все убрала и мобильник лежит на прежнем месте. Предложила подняться в квартиру вместе, но Олег наотрез отказался. Потом нагнулся, бережно положил на свое сиденье сто рублей:

— Спасибо! Остальное тебе занесут в контору, простите, в офис.

Герел внимательно наблюдала, как он тяжелой походкой, нескладный, неухоженный и постаревший, поднимался к своей лестничной двери.

Она прокричала ему вслед:

— Живи, как хочешь, Олег Зеленский! — и вылетела на полном форсаже со двора.

Часть третья. Прорыв

Фантастика в период своего зарождения в качестве литературного жанра, как правило, именовалась, — «научная». Потом, когда эпоха инженерных предсказаний закончилась, появилась, так называемая, социальная фантастика. В наше время книжные развалы завалены продукцией фантастического характера, которую ни социальной, ни научной нельзя назвать даже при страстном желании; так, бредятина несусветная! «Фэнтэзи», одним словом! То, что произошло с Олегом Зеленским, по полному правому можно было отнести как раз к третьему разделу — сугубо ненаучной фантастике.

Зеленский имел обыкновение каждую новую элистинскую книгу рассылать по различным московским издательствам, наивно полагая, что там это кому-то нужно. Ему приходили на E-mail и по обыкновенной почте стереотипные ответы, вроде:

«Ваше предложение нас не заинтересовало».

В одном таком ответе было до полной неузнаваемости искажено название его книги. Из этого можно было сделать вполне логический вывод, что, вероятнее всего, в этих издательствах присланные книги даже не читают. Тем не менее, по уже заведенной привычке он продолжал посылать свои новые книги в крупные издательские центры. В этом Олег не видел ничего предосудительного, вроде стремления прославиться на халяву, стать популярным. Он считал естественным желание любого литератора, написавшего книгу или сборник стихов, чтобы как можно больше людей прочитало ее. Это вполне нормальное явление. Олег не верил в писательство для ящика стола. Не то это место, где должны пылиться и истлевать рукописи, постепенно покрываясь грибком ядовитой плесени.

За полгода до «белой горячки» Олег отправил, наобум Лазаря, в известное московское издательство «Фикус» свою последнюю, «додурдомовскую», книгу «Два крокодила». Вдруг, да напечатают! И вот, совершенно неожиданно она была принята для публикации, да еще солидным тиражом. Неординарность ситуации заключалась в том, что неизвестному автору с периферии прорваться без мощной поддержки в любое столичное издательство — дело совершенно безнадежное. А, коли подобное, случилось, то данный факт, несомненно, подпадал в сферу действия ненаучной фантастики.

С начала коммерциализации издательского дела, пришедшегося на введение «рыночной экономики» в 90-е годы, любое издательство брало на себя финансовые риски по выпуску той или иной книги только при одном условии; если публикация сулила гарантированный доход самому издательству. Поэтому «ставка» делалась на заведомо продаваемые жанры. На детективы с обилием крови и секса; забойные триллеры c примитивным сюжетом; выжимающие слезу женские «любовные романы»; сенсационные разоблачения с обязательным перетряхиванием исподнего белья; лже — откровения известных и не очень известных людей; «учения» экстрасенсов, мистиков, «исповеди» всяческих «неординарных» личностей и прочую продукцию в яркой упаковке, но с тухлым содержимым.

Для производства этой макулатуры, как ее именовал сноб Зеленский, в Москве и Питере вполне хватало своего пишущего народа, технически виртуозно владеющего пером. Причем, правая рука этих «творцов», держащая перо, по глубочайшему убеждению Олега, никаким образом не была связана с мозговым центром. Думающее устройство в таких случаях было совершенно излишним. Лапотники из провинции, пытающиеся в своих книгах, в потугах и муках, отразить окружающую действительность, для такого способа производства были совершенно непригодны и даже вредны.

Да и места у этого безостановочно работающего конвейера давно были заняты, а в затылок «станочникам» фабрик по изготовлению книг дышала живая очередь из желающих сменить их на трудовом посту, дабы иметь свой кусок горького творческого хлеба.

Тем удивительнее казалось исключение из правил, такое, как «Два крокодила» Олега Зеленского. Разумного объяснения этому явлению найти невозможно, поэтому все придется списать на аномальные случайности, которые время от времени происходят в нашей жизни.

Книга «Два крокодила», хоть и не стала супербестселлером, поскольку не являлась детективом, «любовным романом» или боевиком в жанре «фэнтэзи», но продавалась очень хорошо, весьма благожелательно принималась читателями, и заставила заговорить об ее авторе, как об «открытии провинции» — цитата из рецензии в «Книжном обозрении».

Зеленский трижды по этому поводу посетил Москву, где участвовал в пресс-конференции, устроенной издательством, «выставке-продаже», трех телевизионных передачах, две из которых оказались глупейшими ток-шоу, после которых он плевался едкой слюной и выражался крайне некультурно.

На одном из ток-шоу, поддавшись обшей балаганной обстановке, на вопрос о дальнейших творческих замыслах, Олег позволил себе ответить старым калмыцким анекдотом в духе разбитного ведущего: «Пожилой калмык просыпается утром в кибитке и решает, что недурно бы и позавтракать. Безуспешно пошарив по горшкам, он философски заключает: „Был бы жир, то лепешки пекил. Слава Богу, мука нету!“.

Это означало, что на ближайшее будущее у писателя Зеленского творческих планов не имеется, хотя Олег из чувства суеверия беззастенчиво врал. Собравшаяся в студии „публика“ из технических сотрудников телецентра приняла экспромт писателя озадаченно. С интеллектом у нее дела обстояли чисто по-столичному — туго, никакого налета провинциальности быть не должно, иначе непонятно!

Встречи с московской богемой и издательскими кругами не окатили Олега струей вдохновения; он предпочитал спокойно работать в тишине своей комнаты, не отвлекаясь на трели телефонных звонков и пустопорожние разговоры о предназначении, гениальности, величии, популярности, рейтингах и гонорарах. Ему не нравилось, когда по поводам, не заслуживающим подобного внимания, поднимался ажиотаж: бродили какие-то полузнакомые, а в большинстве случаев совсем незнакомые респектабельные люди с бокалами шампанского и сигарами в руках, похлопывали его по плечу благосклонно со словами:

— Старик, ты гений!

Наверняка, за глаза они тут же произносили эпитеты совсем другого значения.

Герля прислала поздравительную открытку (сим-карту на телефоне Олег поменял), но он не ответил на нее, хотя это было с его стороны весьма невежливо. В глубине души он опасался, что обмен любезностями может привести к возобновлению отношений. Ему не хотелось снова раздирать уже начинающую заживать, как ошибочно полагал Олег, рану.

На гребне первого успеха еще одно московское издательство решило напечатать самую последнюю, написанную уже после заточения в сумасшедший дом, книгу Зеленского „Периферия“, тиражом еще большим, чем „Два крокодила“, его предыдущем московским дебютом. Известная столичная газета в рецензии на „Периферию“ высказалась об Олеге как об „интересном явлении не только современной калмыцкой, но и российской литературы“. Зеленскому хватило здравого смысла не расценивать внезапно покативший фарт, как признак своей литературной исключительности, тем паче, „величия“. Умение иногда посмотреть на себя со стороны позволило Олегу не впасть в эйфорию, при которой вокруг головы начинает ослепительно сиять нимб „небожителя“. А, вот, что было, несомненно, благоприятным, так это заметное улучшение материального положения. Это позволило ему оставить работу в редакции, суетливость и конъюнктурность которой обрыдли ему до крайней степени отвращения.

После разрыва с Герлей, популярность, как некая ценность, потеряла для Зеленского то завораживающее значение, какое имела чуть больше года назад. Впрочем, как и некоторые другие „ценности“; водка, например. Хотя, она была для него, скорее, проклятием!

Посыпались заказы и предложения. Олег отправил в крупные издательства пять распечаток и электронных копий еще неизданных в столице книг. Ему предложили вступить в Союз писателей России. Те же самые люди, отказавшие ему в приеме два года назад. Но теперь условия диктовал Зеленский, поэтому он позволил себе неприлично издевательский тон: „А, что, с того времени мои книги стали лучше? Или во мне проявились какие-то новые качества? Возможно, с появлением удостоверения эти качества обострятся и усилятся многократно? Нет, уж! Обойдусь я, пожалуй, без вашей епархии, роль отшельника в скиту мне нравится больше, чем пребывание в вашем стаде, загнанном в общее стойло!“.

Конечно, тут не обошлось без застарелой обиды и желания показать, что я нынче и „сам с усам“. Капризы в среде литераторов случаются, наверное, не реже, чем у посетителей детских садиков. Очень уж тонкая материя — характеры пишущей братии. То на карачках готова она ползать, чтобы напечатали, то апломб прет выше всякой меры!

Само же „явление литературы“ ругалось непотребными словами, на чем свет стоит, из-за того, что страдала работа, уходило драгоценное время для ответов наиболее заинтересованным читателям, что он считал своим долгом, на общение с журналистами газет и телевидения. Олега тяготило то, что его чаще, чем ему этого хотелось, узнавали на улицах, знакомые люди расспрашивали не столько о творчестве, сколько о личной жизни, в которой кроме бардака ничего не могло иметь места.

За год с небольшим, прошедший после „дурки“, он много работал, не пил абсолютно и не потому, что доктор Ворожейкин запугал его посталкогольной энцефалопатией и Корсаковским психозом, а особенно своим анигилляционным устройством. Первые месяц-два он приходил в себя, переваривал и обдумывал пережитое, анализировал. Пить ему совершенно не хотелось. Видимо, как говорил один его друг, Олег опустошил „свою цистерну“ до дна, и теперь дорожил каждой минутой. Он стал суше душой и телом, что-то в нем надломилось после потери Герли. Зеленский стал ловить себя на мысли, что наблюдает за жизнью вокруг как-то отстраненно, словно посторонний наблюдатель. Он осознал, что времени, отпущенного ему на писательство, оставалось, может быть, не так уж много, и старался максимально рационально использовать его, может, поэтому его проза, лишенная личностных оценок, приобрела большую глубину и прозрачность. Замыслы у него еще, к счастью, были.

Затем началось вся эта вакханалия вокруг „Двух крокодилов“ в Москве, выбившая его из привычной рабочей колеи похуже иного из запоев. В литературной прессе стали появляться материалы о его творчестве, в которых иногда мелькали ярлыки типа „известный“, едва ли не „маститый“, что не улучшало настроения и не прибавило ему доброжелателей среди местных собратьев по перу. В творческой среде, когда человек в немилости, он хорош для всех: неудачник, гонимый, а, самое главное, не представляющий конкуренции. Но стоит в этой специфической сфере слегка выделиться, приподняться на пол вершка, как бывшие душевные приятели, за исключением истинных друзей, начинали смотреть косо, улыбаться неискренне и криво, считая в душе, что они незаслуженно обойдены путем интриг, связей и других противоправных действий. А, вообще-то, на пьедестале должны стоять они, как по вкладу в литературу, так и по степени художественной одаренности!

Не успела утихнуть шумиха по поводу „Двух крокодилов“, как в столичных газетах и по телевидению началась раскрутка его последнего, „постдурдомовского“ романа „Периферия“, еще до выхода самой книги в печать. Это резко повысило его известность среди земляков, еще читающих книги, наконец-то возгордившихся, что их республика дала, наконец, после длительного перерыва популярную творческую личность. А титульной национальности была личность или не титульной, по большому счету, значения не имело; мужик-то был из местных уроженцев. Хотя, если бы, — титульной, это очень не повредило. Но знаменитость пока, вроде, не собиралась мазать лыжи салом и отбывать в иные края, всячески подчеркивая свою неразрывную принадлежность к родным пенатам, и это вносило гордость и умиротворение в самосознание еще остававшихся в регионе коренных граждан.

Особенно „накрыло“ Олега, когда один глянцевый „гламурный“ журнал напечатал на обложке его цветную фотографию с благородными залысинами и серебристой бородкой. Даже с „пожмаканной“ физиономии компьютер удалил рубцы и „лишние“ заслуженные морщины, представив на обозрение публике очередной лакированный, целлулоидный лик „инженера человеческих душ“: „Дожился! Они, что, решили включить меня в компанию Ксюши Собчак, Бори Моисеева и подобного сброда?“, — негодовал Зеленский.

В небольшой статье его слова были приглажены, имели должный вес и смысл, но это было не совсем то, что он говорил корреспонденту. Смотреть на это издание безупречной полиграфии Олегу было стыдно и противно, и он, стервенея от бессильной злобы, закинул журнал подальше на антресоли.

Вообще-то, Зеленского всегда немного умиляла способность московской публики считать себя неким эталоном во всем, даже если этот эталон был голью перекатной, лимитой в первом поколении. Все остальное пространство, кроме Москвы, за исключением разве что Питера, являло собой для столиционеров огромную серую Периферию, местность замшелую, неплодоносную, обременительную, почти Черную дыру, и в какой-то степени вредоносную, с выраженной провинциальностью в худшем смысле этого слова. Москва же — самое превосходное и передовое место, что в большей части соответствовало действительности, но ведь все остальное в ней было Большой Тусовкой: политической тусовкой, эстрадной тусовкой, литературной тусовкой, театральной тусовкой, телевизионной тусовкой и просто тусовкой для пустоголовых.

Правда, существовала и другая столица: Москва трудовая, рабочая, Москва научная, Москва торговая. Москва чиновная, Москва финансово — спекулятивная, криминально — бандитская. Место, где из воздуха делаются очень большие деньги и возникают однодневные звезды-знаменитости, разношерстно-многонациональная, рассадник партий, движений, извращений и пороков.

„Мы не сеем и не строим (это, конечно, далеко не так, строят много), мы гордимся общественным строем (естественно, парламентско-демократически-президентским, единоросским)!“.

Коренной москвич, если такового удалось бы разыскать совершенно неожиданным образом, непременно вел род свой от Юрия Долгорукого или Дмитрия Донского, ствол его генеалогического древа густо ветвился потомками Гаршиных, Кончаловских, Морозовых и Третьяковых. Сермяжным путь сюда был заказан.

Впервые Олег столкнулся с московской спесью и ощущением собственной исключительности в перестроечные годы, прогуливаясь с одним столичным поэтом в субботний день в районе трех вокзалов. Страна тогда представляла довольно странное зрелище. Москва бурлила демократическими митингами, обличающими проклятый коммунизм и требующими свободы от гнета, в то время, как на продуктовых прилавках большинства российских городов кроме смятой карамели и консервов „Завтрак туриста“ ничего невозможно было обнаружить. Чего нельзя было сказать о Москве, которая снабжалась пропитанием по полной программе; нельзя было допустить, чтобы цитадель и оплот демократических начинаний в чем-то нуждалась, тем паче, голодала. Мировое сообщество не так поймет. Москва всегда ела от пуза.

И вот поэт Сережа, прервав интересную беседу об упразднении зловредной цензуры, с досадой и пренебрежением произнес:

— Смотри, плюшевый десант высадился. Сейчас начнут сметать все с прилавков!

В подтексте сказанного звучало плохо скрытое раздражение: „Объедают нас, горемычных!“.

Как раз прибыла подмосковная электричка, из которой высыпала толпа народа с преобладанием бабушек в черных плюшевых жакетах, очень популярных в то время среди женщин-провинциалок пожилого возраста. Эти бабушки приезжали в первопрестольную не только из Подмосковья, но и Тулы, Рязани, Ярославля, Калинина (нынешней Твери) с одной единственной целью — купить продукты для своих семей, что вызывало крайне отрицательную реакцию у привилегированных москвичей, на которых пахала вся страна, но которые искренне считали, что так оно и должно быть. Регионы, которые выращивали хлеб, овощи и фрукты, производили мясо, масло и остальное сидели на голодном пайке, а Москва никогда не бедствовала: ни при коммунистах, ни при демократах, ни при нынешних владыках. Зато бабушки в траурных плюшевых жакетах воспринимались как некое посягательство на половую неприкосновенность московитов.

С большим облегчением Олег покинул этот литературно-богемный серпентарий и вернулся в родной провинциальный город, где и народ был попроще и нравы ближе к нормальным, человеческим.

Подъезжая на автобусе во Внуково к летному полю, где уныло стоял предназначенный для полета „ЯК“, вылетавший все мыслимые и немыслимые сроки, с безвольно и понуро опущенными крыльями и какой-то „ветхой“ обшивкой, внутренний голос Олега фатально каркнул: „Вот, и смертынька моя стоит!“.

Но все обошлось, самолет благополучно приземлился в „международном“ аэропорту Элисты. Статус „международный“ воспринимался жителями Калмыкии как насмешка над здравым смыслом: аэропорт принимал только Москву, да и то — два раза в неделю. А запредельная цена на билеты позволяла пользоваться летающей роскошью лишь членам правительства, чиновникам высшего ранга, бандитам и народившемуся сословию — „новым калмыкам и русским“, а также гражданам „кавказской национальности“. В салоне Зеленский начал отходить, отдыхать от общения со столичным эстетствующим литературным бомондом: „И откуда взялось такое скопище коммерсантов от литературы и немалое количество эстетов? Не ведая ничего о жизни за пределами Садового кольца, эти снобы-эстеты обретают в созданных самими собой уютных и комфортных искусственных мирках, наполненных открыточной романтикой и эстетикой. Эстетика для них — фетиш или священная корова? Чистое искусство — это мы уже проходили! Искусство — для кучки богоизбранных, а для быдла — Дима Билан и безликие авторы масс-литературы!“.

Олега, изучавшего на журфаке основы филологии, всегда передергивало от „московского стандарта“ русского языка, особенно ярко заметного на экранах телевизоров. Например, известный поэт-песенник, без всяких сомнений, интеллигент и интеллектуал, (даже усомниться в этом — ересь великая) мог запросто провещать: „Какая симпатичная дачка!“, или — „Очень симпатичное платьице!“.

Неужели его никогда не учили, что симпатия проявляется только к одушевленным предметам: людям или животным?

Другой пример: экзальтированная не в меру актриса (лицедейка), вспоминая ушедшего из жизни режиссера, с жаром и закатыванием глаз произносила: „От него исходила какая-то магическая энергетика!“

Вообще-то, энергетика — это отрасль промышленности, занимающаяся производством, транспортировкой и распределением энергии: электрической и любой другой. От человека может исходить лишь энергия, неосязаемая, но реально существующая.

Появилась откуда-то фраза — „по жизни“. „По жизни он был скромным человеком (мерзавцем, талантливым художником и прочее)“. А ведь, по жизни можно только идти, то есть, проживать ее день за днем. А пребывает человек в жизни.

И эти перлы произносилось людьми, несомненно, относящими себя к представителям культуры. Именно о них в свое время сказал ныне покойный Александр Солженицын: „Образованщина!“.

Снова пришла открытка от Герли. На этот раз Олег ответил; выбрав нейтральный и корректный тон, он написал ничего не значащий ответ в духе стандартных отписок незнакомым почитательницам. Свинство, конечно, с его стороны!

Но, Герля, эта достойнейшая из женщин, умудрилась раздобыть новый номер его мобильного телефона, хотя, по большому счету, это не составляло никакого труда. Она позвонила ему.

— Привет, знаменитость! Узнаете старых знакомых? Людей непопулярных, но когда-то имевших в Вашей жизни какое-то значение?

Олег, стараясь унять подрагивание голоса, безуспешно придавая ему твердость и беззаботность, ответил:

— Здравствуй, дорогая! Герлюша, мы же с тобой решили, что между нами все закончено. С пользой для обоих, по крайней мере, для тебя, это точно!

— Ты уверен?

— Абсолютно! — хотя так хотелось сказать — „нет“.

— Рада за тебя! Смотри, не упади с облака.

— Ты знаешь, думается, мне это не грозит, потому что падать попросту не с чего или неоткуда.

— Всегда приятно послушать умного человека, — подытожила Герля и отключила телефон.

Материальное положение Зеленского, как уже говорилось выше, мягко говоря, заметно поправилось, но он купил себе только новый компьютер, да кое-что из одежды. Кроме того, он вставил себе зубы, которые после „дурки“ почему-то самопроизвольно посыпались изо рта, как спелые желуди с чахлого дуба. Это мешало не только пережевывать твердую пищу, но и сильно влияло на внятность речи. На все эти „излишества“ он решился вовсе не из скупости, просто больше ему ничего не было нужно. Да еще, чтобы поменьше есть всухомятку, стал чаще посещать рестораны и кафе, хотя скопление народа в них Олега раздражало. Но он выбирал заведения с уединенными кабинками, чтобы максимально оградить свое одиночество, которое он холил и лелеял, словно младенца.

Половой вопрос был решен Зеленским утилитарно просто. Сублимация — выплеск сексуальной энергии через творчество, дело хорошее, но Олег не собирался отказываться и от проверенного веками способа разрядки. У доверенного товарища он раздобыл телефон относительно молодой, разведенной, симпатичной шлюшки-балдырки, не „знаменитой“ на весь город, и, если в данном случае, этот термин уместен — „приличной“. Она не „шарахалась“ между гостиничными корпусами, номер телефона ее был известен очень немногим. Просто, женщине без мужа, получавшей на основной работе ничтожную заработную плату, надо было платить за квартиру и содержать двух малолетних детей. Олег сразу поставил ей ряд условий, которые надлежало неукоснительно соблюдать: жесткий график, никаких дополнительных выплат и вознаграждений, не звонить ей самой ему. В конспирации больше нуждалась она, чем Олег. Тому стесняться было нечего. И так легенды, смешанные из правды, полуправды и откровенной лжи, гуляли по всему городу. Он привык к этому, как к неизбежному природному явлению, вроде дождя или солнца за окном, и почти не реагировал на слухи о своей персоне. Некоторые, наиболее абсурдные „его похождения“, даже забавляли и смешили Олега. Пусть будет так, если людям хочется!

Два раза в неделю женщина посещала его на пару часов, честно отрабатывала гонорар и исчезала до следующего визита. Никаких проблем!? Но так Олег решил только физиологическую проблему удовлетворения неугомонной плоти. А свою любовь он уничтожил своими руками, вернее, силой своего больного воображения и гордыней.

Все чаще на Олега накатывала тоска по Герле. Он старался не думать о ней, но в определенные периоды мысли о ней помимо его воли приходили в голову и преследовали неотвязно. Ни один раз Зеленский порывался позвонить ей, но какое-то ложное чувство удерживало его от этого шага.

Он все больше предавался воспоминаниям об этой женщине, воспоминаниям, с постоянством морских волн омывающих берег. Когда они встречались, то вопрос, любит он Герлю или это просто сильное увлечение, роман без точки, совершенно не волновал Олега. Ему было просто хорошо с ней, хорошо во всех отношениях; рядом с ней ему было свободно и комфортно. Олег мог позволить себе, находясь рядом с Герлей, быть самим собой. Разве этого мало? Он поймал себя на мысли, что в период их отношений другие женщины совершенно перестали интересовать его, что для любвеобильного Зеленского было более чем удивительно!

Он никогда не предполагал, что длительная разлука с Герлей, причем, по его собственному почину, может принести столько душевной пустоты. В памяти всплывали мелкие, вроде, ничего не значащие эпизоды, от которых веяло внутренним теплом и светом, окрашенными грустными тонами. Сплошной минор царил в его душе.

Так привязаться к женщине, что без нее, казалось, даже трудно дышать. Такого с ним никогда не было. Понимая, что такое состояние нездорово, Олег силой заставлял себя не думать о Герле, ибо оно начинало принимать навязчивый характер. Это что, симптомы приближающейся старости, когда человек становится излишне сентиментальным? Или что-то другое?..

Наконец случилось событие, которое могло доставить Олегу удовольствие: живое общение с родной элистинской читающей публикой, особенно, молодежью. Неуемная директор Республиканской Национальной библиотеки, невзирая на нездоровье, а также уйму других дел, уже не связанных с хворями, по своей собственной инициативе организовала объединенную презентацию (с пресс-конференцией) московского варианта его романа „Периферия“. Олег оценил это предложение должным образом и отнесся к нему с полной ответственностью и серьезностью.

Выступать перед „своими“ всегда ответственно, потому что живешь среди них и пишешь, прежде всего, для них. В такой аудитории любая маломальская ложь открывается сразу, поэтому — только предельная откровенность, честность, никаких пьедесталов, бюстов и лавровых венков.

Специально к презентации Олег не готовился, полагаясь на интуицию, умение импровизировать и находить контакт с аудиторией. Он выбрал далеко не новый серый хлопчатобумажный костюм, только тщательно отутюжил брюки (дань уважения публике), водолазку и старые, удобные, но еще достаточно крепкие туфли, которые, опять же для читателей, почистил до зеркального блеска.

Какого-либо чрезмерного волнения Зеленский не испытывал, он давно уже привык к подобным встречам, но легкий ветерок бодрости и подъема гуляли в его душе. Итак, в один банально-прекрасный летний вечер, в сопровождении поклонниц, утопающих в букетах цветов, он подъехал на такси к зданию Национальной библиотеки и прошествовал под перекрестными взглядами и шепотки сотрудниц в кабинет директора. За чашкой кофе обсудили последние нюансы и детали. Тут же сновали теле- барышни, уточняющие некоторые детали и желающие больше, видимо, на халяву попить кофейку и отведать пирожных, но Галина Басанговна, директор, совсем не дипломатично, даже жестко удалила их из кабинета. Она по природе вполне могла быть военным человеком.

— Не дают, автору сосредоточится! — сердито пробурчала она. — Спасу от них нет, хотя и без них в наше время не обойтись.

Олег сидел рядом с редактором местного общественно-литературного журнала Антоном Санджиевичем с одной стороны и скромной калмычкой Надей с другой стороны, женщиной около тридцати лет, очень пособившей ему в написании „Периферии“. Все книги Зеленского носили заметный налет автобиографичности. Он мог хорошо написать о том, чему был прямым или косвенным свидетелем, что прочувствовал на собственной шкуре или видел собственными глазами. Это не значит, что он не был способен создать чисто вымышленное произведение, но это была бы искусственная конструкция, без настоящей плоти и крови. Даже книгу, посвященную проблеме алкоголизма, он написал через призму собственного духовного и жизненного опыта. Пока из пор его рассказа, повести или романа не начинал проступать соленый авторский пот, они не дышали полнокровной настоящей жизнью.

Олегу давно хотелось написать об одном из страшных бичей нашего времени — наркомании, особенно молодежной, но он не знал, как приступить к реализации этого замысла. Личного опыта в этой специфически-криминальной сфере у него, к счастью, не имелось никакого, хотя различной информацией по данной тематике был туго набит ящик письменного стола. Но одно дело теория, другое — практика, мерило всех начал.

Наркомания, как это представлялось Зеленскому, — это не только неистощимый Клондайк, но и инструмент по манипулированию массового сознания людей, тех из них, кому не посчастливится оказаться в „золотом миллиарде“. Причем, с развитием „прогресса“ должны появиться такие препараты и технологии, которые позволят „рабам“ определенное время выполнять уготовленные им функции, а остальные пусть подыхают!

Но уже сейчас смерч „белой смерти“ бесконтрольно (хотя, это, конечно, далеко не так) несся над планетой, выжигая своим кометообразным хвостом целые страны и уничтожая живущие там народы, а для России давно стал реальной угрозой национальной безопасности страны. Человечество, хоть понятие хоть и не абстрактное, но трудно охватываемое разумом, а когда на твоих глазах гибнут целые поколения российских мальчишек и девчонок, трудно быть равнодушным и индифферентным. Казалось бы, что тут даже толстая, черствая кожа бегемота, ледяное сердце змеи, мозг пресмыкающегося и неуемная алчность вряд ли могут помочь сохранить благодушие и душевное равновесие. Но это рассуждения из области утопии. Реальная жизнь куда страшнее! Спокойным и крепким сном спят те, кто контролирует ситуацию, направляет финансовые потоки и горы смертоносных наркотиков.

Насмотревшись в пустые, вымороченные глаза натуральных наркоманов, зная их подлинные истории, будучи лично знакомым с некоторыми из них, Олег представлял себе иногда такую, возможно, не такую уж далекую картину будущего глобалистического мира…

Над „неперспективными территориями“, с тусклого безрадостного неба сочится мелкий дождик, смешанный с фенолами, кислотами и радионуклидами, принесенными с „территорий, где разрешено производство“. Каркасы полуразрушенных домов и ангаров фантастическими, уродливыми скелетами-декорациями торчат здесь, там и повсюду. Вокруг, насколько хватает глаза, ни одного деревца, ни одного кустика. В раскуроченных зданиях „с мясом“ выворочены дверные и оконные блоки, отодраны деревянные доски полов: все, что горит, идет в костры, на обогрев. В сырых одеждах с раннего утра у пунктов выдачи наркотиков-порошков, эрзац-еды и сигарет толпятся бесполые существа неопределенного возраста, которым на самом деле по пятнадцать, максимум двадцать пять лет. Это предельно допустимый возраст для мутантов-наркоманов „неперспективных территорий — зон“. Изредка проезжают спецмашины, собирающие трупы с разбитых тротуаров улиц и из разваливающихся зданий. Их провожают взглядами, в которых совершенно застыли какие-либо эмоции. Полиции в настоящем понимании этого слова в „зонах — территориях“ не существует; она без надобности. До зубов вооруженные спецотряды вступают в действие, стреляют на поражение, лишь при возникновении „конфликтных“ ситуаций: когда одурманенные орды, которым не хватило наркоты, начинают подобие беспорядков или когда какого-нибудь несчастного начинает „ломать“, а суточная пайка уже потрачена. В роли медработника выступает сержант спецотряда, и лекарство у него только одно — пуля.

Ненужное население „зон — территорий“ уменьшается в геометрической прогрессии: их косят всевозможные болезни и наркотики; размножаться они не в состоянии из-за генетических манипуляций, которые проводятся сразу же после рождения. Если же, паче чаяния, на свет появляется уродец-мутант с лицом-мордой ископаемого человека, то он все равно — не жилец! Людям „золотого миллиарда“ полезно население „территорий, где разрешено производство“. А обитатели „зон“ — обречены на вымирание. На планете Земля они лишние люди!..

„Соавтор“ по „Периферии“ по имени Надя появилась в рабочем кабинете Олега смущенно и робко. Она была смугла кожей, с массой веснушек на лице, и своим пестрым окрасом напоминала перепелку. Еще одной ее особенностью была привычка не смотреть в глаза собеседнику во время разговора. Надя где-то узнала, что писатель Олег Зеленский хотел бы выйти на кого-нибудь из мира наркоманов для написания книги, но на этом пути у него возникли трудности. Попытки внедриться в среду людей из тени, были заранее обречены на провал. Наркоманы, как черт от ладана, шарахались от человека, собирающегося писать о них книгу. Этого еще не хватало! Итак, сидят на сплошной измене, а тут еще хмырь-писатель появился с непонятными намерениями, сильно смахивающими на фискальство! Олег был в отчаянии. Не „садиться же на иглу самому“ ради безупречной достоверности книги! Это был бы самый глупый поступок в его жизни! Но явилась Надя.

В скромном платье и простой обуви, переступив порог, она тихо поздоровалась и утвердительно сказала:

— Вы, писатель Олег Николаевич Зеленский? Я видела вас по телевизору и в газетах. Меня зовут Надежда. Я могла бы вам помочь!

— Чем помочь, Надя?

— Я читала все ваши книги, и сказать, что они мне нравятся, значит, ничего не сказать. Вы Мастер! — совершенно естественным, убежденным тоном произнесла она.

Олег поперхнулся. Чего, чего, но такого он еще не слышал. Ему всегда казались крайне подозрительными высокопарность речей и преувеличенная хвала, которые уместны только на похоронах. Но, чувствовалось, что Надежда говорит от сердца, то, что думает.

— Садись, Надюша. Ты, конечно, сильно передернула, мне далеко до того человека, которого ты имеешь в виду. Но, сдается мне, что это не дешевая лесть с твоей стороны. Ты похожа на человека прямого. Так, чем ты хочешь помочь мне?

— Я знаю, что вы хотите написать книгу о наркоманах. Написать о них правду сложно, почти невозможно, потому что абсолютно все врут, и чиновники, и „наркоконтроль“, и милиция, и газетчики, и в первую очередь они сами — наркоманы. А я как раз из этих, из их среды.

— А почему тебе пришло в голову именно мне помочь? — спросил Олег.

— Никто другой, кроме вас, просто не напишет правды. А потом, она должна быть написана так, как это умеете делать вы!», — просто ответила Надя.

— Ты так действительно думаешь? Не стану скрывать, что я польщен твоими словами, и это обязывает меня ко многому, — на полном серьезе сказал Зеленский.

Так состоялось такое не совсем обычное соавторство. Надежда пунктуально приходила в кабинет или в квартиру Олега два или три раза в неделю, надиктовывала свежую порцию материала, а затем начина править, как заправский редактор, текст, написанный Зеленским накануне. В отличие от либерального Антона Санджиевича, бережно относящегося к первоисточнику, красный карандаш Надежды иногда оставлял от подготовленного материала только жалкие ошметки. При этом она произносила кратко без комментариев:

— Лажа!

Споры меду «соавторами» порой доходили до высшего градуса дискуссии, но сдержанная Надя никогда не переходила пределов дозволенного, умея при этом настоять на своей точке зрения. В определенных вопросах она была принципиальной. А уж «свою» тему она знала, как никто другой. Другой вопрос, что Олегу хотелось сохранить баланс между своим пониманием проблемы и тем, как это видела изнутри Надежда, довольно субъективно и нетрадиционно.

Однажды позвонила Герля с изрядной язвительностью в голосе:

— Я слышала, ты нашел замену. Все моложе и моложе подбираешь себе на старости лет!

Олег даже растерялся от возмущения;

— Это совсем не то, о чем ты думаешь. Мы работаем совместно над одной вещицей, — он недолюбливал слово «проект». — А, потом, с какой стати я должен перед тобой отчитываться?

— Хороший творческий тандем, — ярилась Герля, — тридцатилетняя ссыкуха и почти шестидесятилетний болван! Ты скоро малолеток будешь подбирать себе в соавторы!

Олег никогда даже в мыслях не допускал об интиме с Надей. Он твердо знал, что «неуставные» отношения разрушат все, на чем держалось их содружество. Хотя она была миловидна и ладна фигурой. И умна по своему, к тому же, а такое сочетание не часто встречается у женщин. Хотя, ум и постель — тоже мало сочетаемые предметы.

Он ответил Герле довольно грубо:

— Я ведь не спрашиваю тебя, с кем ты спишь? И не звоню тебе. С чего бы такой допрос?

Герля словно взбесилась:

— Она приучит тебя к героину, и тогда к алкоголику прибавится наркоман с международной славой. Ходят слухи, что на две твои книги положили глаз немцы и японцы.

— Если ты с утра поела что-то некачественное, то сделай промывание желудка, — уже совершенно спокойно проговорил Олег. — Мы год назад расстались с тобой. Если у тебя есть какие-то претензии ко мне, скажи без стеснения. Но, по-моему, в денежном вопросе я с тобой рассчитался до копейки. Тогда, что еще?

— Ты совершеннейший дурак, Зеленский! И больше звонить я тебе не буду, не расстраивайся. Ласкайся со своей наркоманкой. Ты специально придумал про презрение и брезгливость в моих глазах, чтобы отшить меня! Я никогда бы тебя не бросила, даже если бы ты десять раз попадал в «дурку»! Просто я тебе надоела, и ты нашел способ, как от меня избавиться! — и Герля отключила телефон.

Этот разговор на неделю выбил Олега из рабочей колеи. Он размышлял: «Неужели я тогда так лоханулся! Принял иллюзию за действительность, а потом вбил ее себе в голову, словно кол осиновый. Следовательно, плюнул в душу Герле, ни в чем не повинной, готовой с любовью в сердце помочь ему, скотине! А теперь уже ничего не вернешь! И почему у меня после любовных отношений с женщинами остаются одни головешки обгоревшие?».

В этой связи Зеленскому припомнилась очень давняя история, когда он по какому-то недоразумению был женат первый и последний раз в жизни. Закоренелый сорокалетний холостяк Олег Зеленский неожиданно для всех, и в первую очередь для себя, скоропостижно женился. Был ли это порыв страсти или состояние аффекта, он уже не помнил; будто помрачение какое-то нашло. То, что это было ошибкой, он понимал уже в ЗАГСе, ставя закорючку в книге регистрации брачующихся граждан и натягивая на пальчик невесты обручальное кольцо. Но его несла на себе стрела Купидона, которая, как известно, довольно часто не попадает в цель.

Молодая жена Люба, коренная астраханка, педагог по профессии и большая говорунья, решила наладить беспорядочный быт Зеленского, что претворить в жизнь было невозможно по определению. Проснувшись по утру, Олег до десяти-одиннадцати часов всегда находился в оцепенении, угрюмом анабиозе; громкие, особенно пустые, разговоры выводили его из себя, а необходимость отвечать на любые вопросы настраивала его на желание убить вопрошавшего. Люба, хоть и знала об этой особенности мужа, но как-то не воспринимала ее всерьез. Но через некоторое она стала замечать, что в подобных ситуациях на глаза Олега стала наползать нехорошая, мерклая наволочь, а лицо его каменело, будто у сфинкса.

Розовые амурные туманы очень быстро развеялись, обнажив серый быт, полную несовместимость характеров и явную склонность Зеленского к холостяцкому образу жизни. Олег терпел, покуда не обнаружил у себя приобретенную недобрую привычку скрипеть зубами, стирая в мелкую крошку эмаль. И это при виде любимого существа, от одного вида которого душа должна превращаться в сладчайшую патоку!

Как истинный стоик он выдержал все: когда Люба приводила в порядок его письменный стол, после чего бесследно исчезали самые необходимые документы; когда она завела порядок забирать себе всю наличку, выдавая по утрам деньги на проезд, сигареты и прочую мелочевку.

«Лишние деньги у мужчины в кармане — это соблазн выпить», — был ее девиз.

Терпение его закончилось в момент, когда Любаша полезла наводить порядок и в его творчестве. Олег тогда писал свою первую книгу, сомневался в затее, мучился, перемарывая страницы. Люба, филолог по специальности, самонадеянно решила, что тут ей сам Бог велел стать Музой будущего писателя, и советы, рекомендации и поправки стали извергаться из нее водопадом. Этого Зеленский выдержать уже не мог.

Он стал задавать себе вопросы: «А, что здесь вообще делает эта женщина, постоянно трещащая сорокой, от чего его преследует головная боль? Мало того, что перевернула все в квартире вверх дном, порушила устоявшийся годами уклад жизни, так еще вторгается в интимнейшее дело, святая святых, — творческий процесс!»

Олег, как и тогда, так и в нынешнее время, простодушно полагал, что написание книги — штучная, сугубо индивидуальная работа. К любому иному способу литературного производства он относился с пренебрежением.

Это было, что называется, последней каплей… И Олег ушел. В это время у него у него начинала бурно развиваться любовная интрижка с очень интересной собой дамой по имени Айса, чуть моложе его, имеющей некоторое отношение к здравоохранению. Олег ушел жить к ней.

Но в оставленной квартире, в которой обитала брошенная жена, стали происходить некие события, повлиявшие на весь дальнейший ход истории. По словам бывшего соседа, сначала во дворе состоялось публичное аутодафе — сожжение красного спортивного костюма, в котором Зеленский имел неосторожность несколько раз посетить Айсу еще до переезда к ней. Страдающая жена Люба вместе с подругой, большой специалисткой по части оккультных наук, вложили в этот языческий обряд особый смысл, заключающийся в уничтожении колдовских чар и в попытке возвращения от разлучницы заблудшего телка.

Спустя некоторое время, в поздний вечерний час, когда Олег с Айсой собирались отходить ко сну, в квартире раздался телефонный звонок. Взволнованный голос сотрудницы из редакции выпалил:

— Олег, тварь бесчувственная! Пока вы нежитесь со своей новой пассией, Любаша отравилась димедролом! Она позвонила мне, когда ей стало совсем плохо. Мы с нашими ребятами отвезли ее в реанимацию. Врач сказал, что отравление серьезное. Сейчас же поезжай в больницу, если в тебе остались хоть какие-то человеческие чувства!

Олег, холодея от дурного предчувствия, стал поспешно натягивать штаны. Айса суровым тоном прокурора спросила:

— Ты куда это заторопился, на ночь глядя?

— Знаешь, жена траванулась димедролом, ребята из редакции отвезли ее в реанимацию, — ответил Олег, продолжая одеваться.

— Она берет тебя на понт. Ты действительно хочешь поехать в больницу?

— Ну, да! Надо хоть врачей расспросить о ее состоянии. Если с ней что-нибудь случится, никогда себе не прощу! — Олег уже заканчивал завязывать шнурки на башмаках.

— Ты никуда не поедешь! А если поедешь, то я тоже отравлюсь!

В подтверждении этих слов Айса ящерицей соскользнула с кровати, прошла в кухню, откуда вернулась с аптечкой и стаканом воды. Устроившись снова на кровати, настырно, с вызовом глядя прямо в глаза Олегу, Айса стала вылущивать из конвалют таблетки димедрола и запихивать их себе в рот, почти не запивая водой.

Растерянный Зеленский стоял дурак дураком посреди прихожей, чувствуя себя то ли в театре абсурда, то ли в сумасшедшем доме. Когда оцепенение прошло, он бросился в спальню, но Айса его опередила, проскочив с таблетками в санузел, и заперлась изнутри. Все увещевания Олега не делать глупости были тщетны. За дверью слышался шум льющейся из крана воды, видимо, Айса продолжала свое самоубийственное дело. Наконец, когда дверь открылась, на Олега повалилось голое тело Айсы; глаза ее были белыми с заведенными вверх зрачками, вокруг рта пузырилась пена.

Дотащив подругу до кровати, Зеленский понял, что дело приобретает скверный оборот. Два трупа за один вечер по его вине! Хотя и вины-то, если разобраться, нет никакой; что поделаешь, если бабы — дуры, но все равно гадостное ощущение, будто своими руками их уделал! Дрожащими пальцами, не попадая в кнопки телефона, он позвонил товарищу, у которого имелась машина:

— Сережа, дорогой! Приезжай ко мне сейчас же, новый адрес ты знаешь! Айса умирает, отравилась димедролом! Надо срочно отвезти ее в больницу!

Сергей приехал на удивление быстро. Неумехи мужчины, не сумев одеть ее, уже бесчувственную, лишь завернули голую Дашу в розовый атласный халатик и на руках вынесли ее из квартиры. В отделении реанимации, знакомый дежурный врач, хорошо знавший Олега и посвященный в его последние жизненные коллизии, кстати, принимавший полтора часа назад Любу, посмотрел на Зеленского с каким-то скрытым уважением, так, по крайней мере, Олегу показалось, и произнес:

— Ну, ты, брат, даешь!

Когда дело завершилось благополучно, то есть, без смертельных исходов, Олег, здраво поразмыслив, порвал с обеими истероидными дамами. Но срамота, хоть на улицу не выходи! О том, что все бабы — дуры, Зеленский догадывался и раньше, но не до такой же степени! А говорят, жизнь литератора легка, как крыло бабочки, и беспечна, как крыловская стрекоза в летнее время. Это глубокое заблуждение. То нужное, единственно правильное, слово никак не приходит в голову, то на эту же голову сыплются события, препятствующие построению строго выверенной сюжетной линии. Благословенная тишина надобна пишущему человеку, а не бурлящие, чисто шекспировские страсти вокруг…

Между тем, написание книги под условным названием «Периферия» продолжалось; это рабочее название так и осталось. Надя вышла замуж очень рано, а ее суженый, начитанный, бывалый человек, значительно старше жены, даже отсидевший срок за какие-то разнотолкования Уголовного кодекса с представителями власти, оказался наркоманом. Муж был для Надежды абсолютным авторитетом, поэтому его пристрастие она восприняла естественно, безропотно, как что-то ему присущее от рождения. Друзья мужа Нарана тоже были довольно интересными людьми в человеческом плане, и тоже страдающими тем же недугом, что и их корешок.

Был даже длительный период времени, когда Надя не могла общаться с людьми, не употреблявшими наркотики: они казались ей какими-то слишком правильными, пресными, скучными, не занимательными. В обществе друзей мужа, когда они не находились в «отрубе», было весело: они рассказывали любопытные истории из собственной, «богатой и разнообразной» (для юной женщины) жизни, делились впечатлениями о прочитанных книгах, давали оригинальные оценки милиции, медикам, журналистам.

«Шировые» с чувством превосходства относились к «синим» — алкоголикам, считая их людьми сорта совершенно низкого. Хотя, в чем заключалась привилегированность наркоманов, они и сами четко объяснить не могли. Эти люди просто различными способами убивали себя. Причем эффективность и скорость самоуничтожения наркоманов намного превосходила аналогичные параметры их «оппонентов». Так, чего уж тут понты колотить!

Лишь со временем к Наде пришло понимание, что их зависимость от наркоты — есть болезнь, но она тогда еще не осознавала, насколько страшна и почти безнадежна эта болезнь. С этого момента ее целью стало стремление помочь этим людям, прежде всего, мужу, соответственно, но эта помощь ограничивалась внушенным ими стереотипом; достать дозу и подыскать удобные, безопасные места для приема. Она, как сейчас, помнила затравленные глаза Нарана и его голос-шепот:

— Надюша, достань дозу! Ломает, невмоготу!

И в страшную, беспроглядную, дождливую ночь, запахнувшись в промокший в одну минуту плащик, она стремглав помчалась по известному адресу, чтобы купить мужу наркотик. Засунув шприц с зельем-отравой между телом и бюстгальтером, дабы уберечь его от хлестких, всепроникающих и холодных струй ливня, Надя почти на ощупь добралась по грязи и в темноте домой, но просьбу мужа выполнила безукоризненно.

Деньги она доставала путем различных ухищрений, она так и называла себя — «мелкая аферистка». Однажды она даже сняла для приятелей мужа отдельную квартиру, где они могли бы, не таясь, предаваться своему занятию без помех. Но, через месяц с небольшим квартиросдатчик требовательно и безапелляционно заявил о расторжении договора. Он случайно зашел в сданную квартиру, и картина, которую он там увидел, повергла его в состояние полного транса.

О «спайке» милиции и некоторых медицинских работников Надежда знала не понаслышке. Наран, как это ни странно, не приобщил свою юную жену к наркотикам; видимо, врожденное внутреннее благородство не позволило ему сделать то, что весьма распространено в семьях завзятых наркоманов. Однажды ночью к ним ворвались сотрудники милиции, без особых церемоний скрутили руки и повезли в наркологический диспансер для сдачи анализов. У Нарана, который находился в состоянии крутого кайфа, анализы показали то, что и должны были показать. Но каково же было изумление Надежды, «чистой» в отношении наркоты, когда выяснилось, что в ее слюне и моче также обнаружены следы опиатов — наркотиков группы опия. Ее, естественно, поставили на учет, как безнадежную наркоманку, что не прибавило Надиной симпатии к милиции и наркологам. Она стала называть это положение вещей «ментовско-медицинским беспределом» и начала не без оснований опасаться любой подлянки по отношении к себе.

Ей приходилось видеть своими глазами, как на оптовой продуктовой базе милиция отбирала у наркоманов купленный вполне легально пищевой мак, а потом им же перепродавала его, но по значительно большей цене.

Будучи неглупым человеком, Надежда довольно быстро пришла к выводу, что это не чисто элистинские выверты, а всеобщее явление, смахивающее на государственную политику. Из аптек исчезли сильные обезболивающие препараты, например, трамал, применяемый в онкологии, очень хорошо снимающий «ломки» у наркозависимых людей. Его занесли в особый список и выписывали по рецепту те же наркологи, которые тут же ставили засветившегося субъекта на учет, да и рецепты выписывали с таким скрипом, будто пациент мог получить по их «квитухе» героин или кокаин.

Затем наступила полоса смертей. Сначала от «передоза» скончался один приятель Нарана, через некоторое время — другой. В одночасье умер от печеночной недостаточности и сам Наран. Его смерть так ударила по Надежде, что эпитеты «сильно переживала», «была в отчаянии» являлись лишь бледной тенью того состояния, в котором она пребывала. В один миг она потеряла любимого мужа, старшего товарища, как ей казалось — опору в жизни. Сама того, не осознавая, она решила помогать этим несчастным, никому не нужным людям, то есть встала на путь бескорыстного служения.

Но что могла сделать она, одинокая, маленькая, ничтожная, с ограниченными возможностями? Все равно она будет заниматься этим! Олегу Зеленскому такой подход был близок духовно. Одна против всех! Это поступок, достойный уважения.

Как-то Надежде попался в руки рекламный проспект реабилитационного центра для наркоманов, расположенного в одном подмосковном городе. Почему бы ни съездить туда, поглядеть поближе, а затем с составленным бизнес-планом выйти на правительственный уровень? Надо только хорошенько все обосновать.

На страницах проспекта были в цвете изображены: новый трехэтажный корпус современной архитектуры; чистенькие уютные палаты на две персоны; просторная столовая; мастерские, где обитатели центра приобщались к забытому труду и даже «приобретали рабочие профессии» (цитата из буклета); современный компьютерный класс; кабинеты психологической разгрузки, где белоснежные вдумчивые психологи и психиатры бережно разрушали наркотические стереотипы у пациентов; спортивный зал; теннисный корт, по которому сигали румянощекие мужчины, наслаждаясь спортивной забавой. Одним словом, полный ассортимент того, что «поможет наркозависимому больному безболезненно адаптироваться к социуму». В переводе на нормальный русский язык это означало возвращение к полноценной жизни, труду и семье среди нормальных людей. В конце буклета имелся прейскурант цен. Три месяца — такая-то сумма, полгода — сумма в два раза больше, двенадцать месяцев (максимум) — баснословная деньги!

Скорая на действия Надежда, одолжила деньги и, без промедления, отправилась в этот подмосковный город, где находился спасительный реабилитационный центр. Долго блуждала она по незнакомым улицам, безуспешно расспрашивая прохожих, пока не уткнулась в покосившийся дощатый забор, на котором криво висела табличка, оповещавшая, что искомый центр располагается именно здесь. Забор окружал замусоренную территорию с лавочками и несколькими хилыми деревьями. На лавочках со скучающим видом группами сидели молодые парни и девушки, одетые кто во что: джинсы, свитера, спортивные костюмы. Они курили, лениво вели какие-то праздные разговоры; весь их облик излучал томление и отчаянную скуку. Двор реабилитационного центра больше напоминал запущенный пустырь, чем территорию медицинского коммерческого учреждения. Какой там теннисный корт и аллеи в обрамлении кустов роз!? Даже дорожек, посыпанных гравием или песком, не было и в помине! Разруха и запустение царили вокруг. В задней части двора действительно стоял корпус, но третий этаж этого здания только возводился, по строительным лесам неспешно и дремотно перемещались редкие фигурки рабочих в спецовках, заляпанных раствором и штукатуркой.

Чтобы попасть через похилившуюся калитку на территорию центра Надежде пришлось долго объясняться с «секьюрити» — тощим мужичком в полувоенной форме, больше похожим на ряженого.

Он долго, нудно и обстоятельно выяснял причину визита, с подозрением допытывался, почему нет больного (этот факт он почему-то никак не мог уразуметь), потом также долго разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Наконец, проверив документы Надежды, значительно произнес:

— Директора сейчас нет на месте, вас примет администратор. Войдете в центральную дверь, его кабинет первый по правому коридору от холла.

Администратор, со щекой раздутой от флюса, тоже посетовал на отсутствие пациента:

— Мы бы его быстренько вылечили! — но согласился показать гостье заведение. При этом он постоянно повторял:

— Мы сейчас в стадии реконструкции, поэтому некоторый беспорядок вас не должен смущать.

Увиденная Надеждой реальная картина разительно отличалась от глянцевых картинок в проспекте, как первый самолет братьев Райт от современного «Боинга». Спортивный зал представлял собой комнату, чуть больше потертого борцовского мата, лежавшего на полу; у одной из стен стояли брусья и турник, с потолка безжизненно свисали кольца и канат в последней стадии простатита, в углу находилась штанга и набор блинов. Тут же располагалась облупленная боксерская груша. Супертренажеры ввиду реконструкции, видимо, покоились на складе.

В «компьютерном классе» одиноко скучал старенький «Pentium» времен молодости Билла Гейтса.

— Вот купим модем и к «Интернету» подключимся, — прокомментировал без смущения администратор.

Мастерские, где адаптируемые к социуму якобы приобретали рабочие профессии, представляли собой обыкновенную столярку, где строители третьего этажа стругали бруски для оконных рам. Палаты для пациентов также не поражали особой роскошью и дизайном, имелись и рассчитанные на четырех человек. Столовая была обыкновенная, с типичной общепитовской мебелью эпохи застоя и запахами, не наводящими на мысль, что здесь потчуют изысканными яствами гурманов. Психиатры и психологи оказались реальными, что, правда, то, правда. В некоторых комнатах личности с интеллектуальной внешностью проводили беседы с реабилитируемым контингентом центра. Но в целом создавалось впечатление, что обитатели заведения предоставлены большей частью самим себе, они бесцельно бродили небольшими компаниями по двору в поисках хоть какого-нибудь осмысленного занятия.

«Какой отстой!», — подумалось Наде. — «Наверное, мне попался не самый удачный реабилитационный центр», — хотя интуитивно она понимала, что и остальные, за редким исключением, не отличаются от этого.

Что четко соответствовало действительности, так это прейскурант цен, неумолимый, словно налоговый инспектор, и рентабельный, как доходы банка средней руки. Деньги здесь, безусловно, очень любили и знали им цену.

Опустошенная, возвращалась Надя в Элисту. Ощущение, что больные люди, заботу о которых она добровольно взвалила на себя, действительно никого не интересуют вне связи с презренным металлом, давило на ее не слишком могучие плечи.

Тем не менее, с помощью друга, спекулянта-финансиста, она составила сносный бизнес-план реабилитационного центра для наркозависимых, экономическое обоснование и развернутую пояснительную записку, в которой доступно изложила, для чего республике надобно подобное учреждение. С этого момента началось ее бесконечное хождение по инстанциям, а, по сути — блуждание по замкнутому кругу. Клерки мелкого и среднего ранга, офисный планктон, вежливо выслушивали ее, просили оставить документы для тщательного и всестороннего анализа, после чего через пару месяцев вместе с документами Надежде приходил ответ за подписью чиновника более крупного калибра и короткой резолюцией: «Считаем нецелесообразным!».

Во властных коридорах в спину Наде неслись шепотки: «Что хочет эта пигалица? Нашинковать побольше капусты? У нас функционирует Межведомственная комиссия по борьбе с распространением наркотиков, работает она удовлетворительно, существуют различные структуры по искоренению этого зла, отлавливают мерзавцев!»

Каким образом отлавливают «мерзавцев», Олег Зеленский знал из личного опыта. В следственных отделах правоохранительных органов, включая «наркоконтроль», существовало и существует страшное слово «прогноз». Оно не имеет никакого отношения к своему ближайшему синониму — «предсказание», а означает, что к концу месяца следователь обязан передать в суд определенное количество уголовных дел по раскрытию того или иного вида преступлений. Применительно к «наркоконтролю»: ежемесячно в суд должно поступить несколько дел, связанных с оборотом и продажей наркотиков. А как быть, если в данный конкретный месяц таких преступлений просто не было? Тогда наступает время наказаний: по шапке получает не только начальство, но, прежде всего, рядовые сотрудники. А кому охота лишаться премиальных, попадать в «черные списки» работников, не умеющих выполнять свои функциональные обязанности? Так и до увольнения недалеко!

Под топор такого «прогноза» попал сосед Олега по дому, Андрей, нормальный молодой парень, не страдающий какими-то ущербностями и наклонностью к уголовщине. Если бы Олег не знал его с детства, то можно было сомневаться, но пацан рос на глазах, работал, помогал, как мог, одинокой матери и младшему брату, практически не брал в рот спиртного.

Как-то, вернувшись с ночного дежурства, Андрей, по обыкновению, перекусил и собрался спать. Матери дома уже не было, она сутками работала наемным продавцом в коммерческом киоске. В это время позвонили в дверь. В коридоре стоял микрорайоновский одногодок Андрея, с которым у него никогда не было слишком близких отношений, но микрорайон — есть микрорайон; здесь все, так или иначе, знают друг друга.

— Андрюха! — обратился пришедший. — Я срочно выезжаю в район, но должен передать Эрдне долг и лекарство. Я заходил к нему, но его нет дома. Его матери я сказал, что лекарство я оставлю у тебя. Деньги не стал показывать, еще отберет. Можно оставить их у тебя? Эрдняха после обеда их заберет. Лады?

Без всякой задней мысли Андрей утвердительно кивнул:

— Оставь на тумбочке, передам, конечно, — не пересчитывая деньги и не поинтересовавшись, что находится в бумажном пакете, Андрей пошел отдыхать.

Не успел он погрузиться в сон, как грубые, кованые, казенные ботинки вышибли входную дверь и в квартиру вломились вооруженные люди в форме — «камуфляж» и масками с дырками для глаз на лицах. В лучших традициях отечественного сюжета «маски-шоу». Андрея сдернули с кровати и распластали, будто лягушонка, на паласе, о грубый, синтетический ворс которого правая щека бедолаги была свезена в кровь. На заломленных за спину руках защелкнулись браслеты наручников, в шейные позвонки унизительно и больно впечатался жесткий рифленый каблук.

Выпученные глаза в прорези маски приблизились к лицу Андрея и хриплый голос, обдавая несвежим дыханием, устрашающе прорычал:

— Где наркотики и деньги, сука!

Долго искать их не пришлось. Они как лежали, так и продолжали лежать на тумбочке в прихожей. Понятые, приглашенные из соседних квартир, недоуменно моргали глазами, но подписали протокол об изъятии. Обыск в квартире не проводили, все, что предполагалось обнаружить, было найдено. Когда Андрея выводили из подъезда, закованного в наручники, и вели к «воронку», собравшиеся у входа соседи обменивались впечатлениями:

— Такой хороший мальчишка был! Уважительный, всегда здоровался, старухам помогал донести сумки из магазина, не матерился, не пил, матери все деньги до копейки приносил! Видать, в банду попал или украл что?

После посещения наркодиспансера, где у Андрея взяли анализы, он был доставлен в следственный кабинет для допроса. Следователь или кем он там был, молодой человек с распущенным узлом галстука на начинающей полнеть шее, посмотрел на задержанного без всякого интереса, но в глубине его взора профессионально таился удав, готовый в любой момент заглотать кролика.

— Ну, что, Корнеев, допрыгался? Мы долго тебя пасли. Теперь тебя может частично спасти только «явка с повинной», — и он небрежно придвинул к Андрею чистый лист бумаги и авторучку.

— Какая «явка с повинной»?

— Ты, чо, дурку включил? О том, что ты взял деньги у Эрдни Насунова для приобретения ему наркотика. Деньги помечены, Эрдня дал признательные показания, — следователь потряс в воздухе исписанным протоколом допроса, — «наркота в лаборатории».

— Да, не так все было, — начал говорить Андрей.

— Ты, чо, не поня-я-ял? Тебе доказательств мало? А, то, шас мы вернемся к тебе в квартиру, поищем уже, как следует. Наверняка, еще что-нибудь найдем, может, и оружие, — убежденно сказал следователь.

— Ничего я подписывать не буду, — упрямо ответил Андрей, уже понимая, что стал жертвой спланированной провокации.

— Ты, Корнеев, сидишь в говне по самую жопу, но не въезжаешь в ситуацию. У тебя, если не ошибаюсь, младший брат в Подмосковье учится? А если мы поедем туда к нему, вдруг что-нибудь найдем запрещенное и привезем его в Элисту в наручниках? Брата не жалко? — гадливо-участливым голосом спросил следователь.

Это был удар под дых. Дешевый характер шантажа не означал, что он не может быть выполнен. Младший братишка Андрея, Джангар, учился в геодезическом колледже в Подмосковье. Андрей не простил бы себе никогда, если из-за него Джангару поломали жизнь, поэтому он, ненавидяще посмотрев на следователя, проговорил глухим голосом:

— Давайте бумагу, я напишу. Диктуйте, что писать.

Таким образом, «прогноз» оказался выполненным, Андрей, обложившись, ворохом положительных характеристик с места жительства и работы, не получил в суде даже условный срок наказания, а ограничился наложением крупного штрафа, а Джангар обрел возможность спокойно учиться на геодезиста. Сводить счеты с микрорайоновским провокатором и Эрдней Андрею не посоветовали старшие ребята (еще хуже будет!), да и исчезли они куда-то…

Анализируя общую картину, сложенную из мозаичных кусочков с добавлением личных впечатлений Надежды, Олег Зеленский утвердился во мнении, что политика государства в отношении проблемы наркомании какая-то не слишком явственная и последовательная, грешит однобокостью подхода, половинчатостью мер, и вообще вызывает массу вопросов у человека, склонного размышлять и сопоставлять факты.

Худшим из вариантов был такой, что с наркоманией всерьез никто и не собирается бороться. Встроенная в систему международных наркокартелей и путей доставки, Россия представляет собой идеальный вариант, как в качестве собственно рынка сбыта, так и в качестве перевалочной базы для транспортировки героина из Афганистана в Западную и Восточную Европу. Америка ведь тоже поощряет производство кокаина в Колумбии, стараясь не допускать его только на свою территорию, а направляет его потоки в те страны, которые необходимо разрушить изнутри. В 60-е годы прошлого века, когда накал протестного движения в отношении войны США с Северным Вьетнамом, особенно среди молодежи, достиг своего апогея, Штаты совершили преступление против собственного народа, организовав через спецслужбы внедрение и распространение наркотиков в молодежном движении.

Вариант не самый худший, но от этого не менее печальный: по известному российскому головотяпству, серьезнейшая проблема была отдана на откуп комиссиям «прозаседавшихся» и силовикам с их «прогнозом» и любовью к дензнакам. Лечение «мерзавцев» поручили наркодиспансерам, не имеющим в большинстве случаев условий для комплексного и полноценного лечения, а их социальную реабилитацию — лавочникам и коммерсантам от медицины.

Книга писалась трудно, не на одном дыхании, в отличие от предыдущих. Применительно к девятнадцатому веку, можно было сказать, что иногда перо валилось из рук Зеленского, и не последнюю роль здесь играла внутренняя опустошенность, вызванная разлукой с Герлей. Но он упорно шел к своей цели. Когда Олег отнес «рукопись» в местное издательство, то генеральный директор, относившийся к нему по-дружески и благосклонно, ознакомившись с распечаткой, заявил напрямик:

— Олег! Ты прекрасно знаешь, что я уважаю и ценю тебя и твое творчество! Но эту книгу, к сожалению, я напечатать не смогу.

— Почему? Деньги на издание у меня есть.

— Я понимаю. Но мне еще хочется немного посидеть в директорском кресле. Дети не выросли, — последовал откровенный ответ.

— Но ты же генеральный независимого, коммерческого издательства. Вы вправе печатать любую лабуду.

— Так-то оно, так, — с глубоким вздохом произнес генеральный, — но, не мне тебе объяснять, в какой стране и в какое время мы живем.

На задумчивое молчание Зеленского, генеральный посоветовал:

— Олег! У тебя же проторена дорожка в Москве, я имею в виду «Двух крокодилов». Запусти «Периферию» туда.

Олег Зеленский внял мудрому совету и поступил именно так.

Часть четвертая. Презентация

Наконец, все приготовления были закончены, и Олег с командой проследовал в так называемую «гостиную», довольно просторный зал, где уже собрались в ожидании читатели: студенты двух городских колледжей и читательский актив самой библиотеки. Всего публики было человек семьдесят-восемьдесят, в основном, молодежь.

Олег с сопровождавшими его лицами разместились за небольшим столиком напротив собравшихся. Слева от столика стояла деревянная трибуна с микрофоном для выступающих, чуть поодаль от нее — стенд с книжками Зеленского, изданными как в Элисте, так и с двумя московскими изданиями. За стеклами окон бесшумно застыли запыленные кроны акаций. В проходах между стульями деловито орудовали, настраивали свою аппаратуру, два телеоператора из местных телекомпаний. Директор Галина Басанговна была намерена развернуть презентацию с размахом; кроме телевизионщиков Олег заметил фотографов и нескольких знакомых журналистов из газет.

Олег внимательно оглядел зал, выбирая три-четыре симпатичных, умных физиономии молодых людей, к которым он собирался непосредственно обращаться во время своего выступления. Это не рассеивало внимание, позволяло вести разговор с вполне определенными читателями, но при этом не терялось ощущение, что он контактирует со всем залом. Такова была его манера общения с аудиторией, за исключением ответов на конкретные вопросы, адресованные задавшему вопрос человеку. Неожиданно он увидел в середине зала Герлю, скромно сидевшую на стуле, сдвинув коленки, в позе внимательной школьницы. На ней был светлый деловой костюмчик, а в руках она держала московский экземпляр «Периферии». Гладко зачесанные назад волосы, минимум украшений и макияжа делали ее похожей на молодую аспирантку, пришедшую на лекцию известного профессора; только очков не хватало. Мысли Олега смешались, такой расклад он даже не предполагал. На короткое время он даже растерялся, что вообще-то ему не было свойственно. Герля, между тем, по-прежнему невозмутимо и безмятежно сидела на своем стуле, машинально перелистывая страницы книги, с интересом рассматривая картинки, как будто видела их в первый раз.

Олег с трудом оправился от смятения, решив для себя, что к Герле «обращаться» не будет: она только спутает его мысли и не позволит одним своим присутствием произнести что-нибудь членораздельное. Он уже отобрал для этой цели несколько заинтересованных, приятных ему лиц, в глазах которых светилась мысль. Ему подумалось, что эти молодые люди пришли на встречу не по принуждению, а по собственной инициативе.

Презентацию открыла Галина Басанговна, которая в своей короткой, но весьма вдохновенной, эмоциональной речи коснулась всего творчества Олега и более подробно остановилась на последней его книге — «Периферия». При этом, вольно или невольно, у нее проскальзывала мысль, что участникам мероприятия очень повезло, так как им выпала честь вживую общаться с писателем Олегом Зеленским и даже задавать ему вопросы.

«Главное событие в жизни! Вам повезло видеть его еще живым, а, то, вдруг он умрет, тогда вы много потеряете, так и не встретившись в своей жизни с „классиком“! — копошились желчные мысли в голове Олега. — „От лукавого все это, ох, от лукавого!“

Антон Санджиевич был более сдержан и конструктивен; он дал краткую, но емкую оценку художественным достоинствам и общественному значению книги. Говорил он просто, дельно и понятно. Когда дошла очередь до виновника торжества, то Олег уже сбросил с себя прельстительные путы Герли. Ее чары на данный момент не довлели над Олегом, он был свободен и находился на духовном подъеме.

Поднявшись на трибуну, он доброжелательно оглядел всех присутствующих в зале, в том числе и Герлю, которая ответила ему одной из своих улыбок, чья лучезарность всегда сводила Олега с ума. Сдержанно поздоровался. Поблагодарил директора Галину Басанговну за организацию презентации, Председателя Союза писателей Калмыкии Антона Санджиевича за моральную поддержку при написании книги и сказанные хорошие слова, читателей, за то, что нашли время и пришли на встречу. И это притом, что книги сейчас не являются предметом особенной необходимости. Особняком он отметил роль Надежды в создании „Периферии“, без которой книга попросту не состоялась. Надя вообще наотрез отказывалась идти на „это сборище дебилов“; или стеснялась, или не хотела светиться. Она ведь работала не ради рекламы и не для того, чтобы прославиться, а по велению своей души. Олегу пришлось употребить весь свой ресурс, включая основы лицедейства, чтобы уговорить ее передумать.

Удобно опершись локтем на крышку трибуны-кафедры, Олег произнес:

— Друзья! Позвольте мне называть вас так? Мне было бы удобно не вещать голосом оракула всякие не очень интересные для вас вещи, а вести встречу в форме диалога. Вы можете задавать мне вопросы хоть устно, хоть в виде записок, а я постараюсь предельно откровенно ответить на них. И еще, мне крайне не хотелось бы превращать наше общение в пытку, которая утомила бы вас до такой степени, что в головах некоторых появились бы мысли: „Да, когда же он закончит?“ Как только почувствуете усталость, сразу же дайте знать мне, без смущения. Договорились? Диалог должен, я постараюсь, доставить вам удовольствие, а не ощущение напрасно, бездарно потерянного времени, которое с большей пользой можно было провести на дискотеке.

Первый вопрос задала девчушка из заднего ряда, волнуясь при этом заметно:

— Олег Николаевич! Почему Вы решили посвятить свою последнюю книгу вопросам наркомании?

— Действительно, почему? Наверное, потому, что считаю эту проблему одной из основных, которая может погубить человечество и цивилизацию. Это даже не проблема сейчас, а реальная угроза выживания человека как биологического вида или социального субъекта, как хотите. Множество ученых, социологов и писателей рассматривают эту тему с различных точек зрения и делают свои прогнозы, спектр которых простирается от самых пессимистических точек зрения до неоправданно радужных.

Впервые задуматься над крайней опасностью наркомании меня заставила смерть моего друга, однокашника по факультету журналистики, который еще со студенческой скамьи подсел на наркоту, а в последние годы жизни перешел на героин. Он был очень способным человеком, талантливым во многих областях. Написать материал по любому предмету для него не составляло никакого труда. То, над чем другие долго и трудно корпели, мучались, он делал легко, играючи; причем, его статьи, очерки, репортажи отличались яркостью, какой-то свежестью, оригинальностью и не были поверхностными, всегда проникали в суть. На наркотики сделали свое дело. Он переходил из одной газеты в другую до тех пор, пока сам не закрыл для себя дверь в профессию. За несколько лет до смерти он превратился в жалкую развалину, по утрам даже по телефону с ним было страшно разговаривать. В возрасте сорока с небольшим лет Намыс ушел из жизни.

Олег вспомнил любимца курса, черноволосого Намыса, в узких, хитрющих глазах которого всегда искрился смех, готового на всяческие проделки и приколы. Из простой семьи, он, казалось, умел делать все: готовить, вязать, чинить обувь себе и товарищам по комнате в общежитии.

Некоторые плохо воспитанные, нетактичные преподаватели даже ставили его в пример русским студентам:

— Вы с Намыса берите пример! Не русский, а вам сто очков даст в знании языка и умении его применять!

Коробило Олега от таких сентенций, гнильцой какой-то шовинистической от них попахивало. К концу обучения общительный Намыс связался с „чехами“ и постепенно втянулся в тягучую трясину наркомании. Уже работая вместе в Элисте на ниве журналистики, Олег, не любивший давать советы, когда их у него не спрашивают, решился таки сказать по-дружески:

— Завязал бы ты с „дрянью“, Намыс!

— Олега! У каждого свой допинг. Тебя стимулирует алкоголь, меня — наркота! Когда я под кайфом, у меня ощущение, что я горы могу свернуть!

Задернув ширму печальных воспоминаний, Зеленский продолжал отвечать на вопрос читательницы:

— После смерти Намыса я словно прозрел: столько много народу вокруг, в основном, совсем молодых, оказалось подвержены этому недугу, а я до этого будто ничего не видел. Умирали знакомые моих знакомых, родственники друзей. Сначала эта проблема занимала меня чисто в человеческом и медицинском плане. Хотя я прекрасно понимал, что здесь все строится на наживе. Экономический аспект главенствует, но я полагал, что занимаются этим исключительно преступные, подпольные кланы и синдикаты, то, что мы привыкли называть наркомафией.

Но по мере накапливания материала, особенно с некоторых сайтов Интернета, пришло понимание того, что уже с 19-го века наркоторговлю стали использовать в политических целях целые государства, которые мы низкопоклонно называем цивилизованными, демократическими.

Первой ласточкой была англо-китайская опиумная война 1840–1842 годов. Ее вела Британская Восточно-Индийская Компания, акционерами которой являлись королевский двор, министры правительства, члены парламента, крупнейшие магнаты; по сути — Британская империя. Победа превосходящего по силам правительственного военного контингента обеспечила Британии: а) получение гигантской контрибуции; б) беспошлинную торговлю опиумом, производимом в Индии, во всех портах Китая; в) передачу победителю острова Сянган, где был построен Гонконг, количество наркоманов в котором достигало порой до 30 %.

Китай был посажен на опиумную иглу. Теперь китайскому кули можно было платить сущие гроши, свободно продавать опиум в неограниченных количествах, и делалось это на государственном уровне, согласно Нанкинскому договору. Ввоз наркотиков в страну продолжал нарастать лавинообразно, и вскоре к наркобизнесу присоединились американцы, большие мастера погреть руки на чужих бедах.

Вторая китайская опиумная началась немногим более чем через десять лет и велась совместно вооруженными силами Англии и Франции. Неравенство сил обеспечило полную победу союзников, которая была закреплена Пекинским договором 1860 года. Он гарантировал получение колоссальной контрибуции, разрешил использовать китайцев в качестве сверхдешевой, почти бесплатной рабочей силы в заморских колониях Англии и Франции, расплачиваясь с ними индийским опиумом. В самом Китае резко сократилось количество населения, почти в 10 раз, на 47 миллионов, число наркоманов достигло 10 миллионов человек, эта „эпидемия“ захватила даже императорский дом.

Во время войны Японии с Китаем в начале XX века японские оккупанты всячески поощряли „опиумизацию“ противника, достигая нескольких целей: подрыв боеспособности неприятеля и получение громадного барыша, который большей частью шел на расходы по милитаризации страны. Конец наркотического распада Китая положил Мао Цзе-Дун, введший драконовские, карательные, но необходимые меры как против производителей и торговцев, так и потребителей зелья.

После второй мировой войны почти все военные конфликты имели исключительно две подоплеки: нефть и наркотики.

Олег выпил холодной воды, осмотрел зал. Похоже, вниманием аудитории он завладел. Не видно было полусонных, слипающихся глаз и вывернутых в зевках челюстей.

— С помощью наркотиков разлагались население и правительства неугодных стран, делалась большая политика. Но теперь дело обстояло не так по-топорному, как в случае с Китаем. Правительства внешне даже делали вид беспощадной борьбы с наркоторговлей, а все деликатные операции поручались спецслужбам, вроде ЦРУ.

Нельзя забывать и об экономической стороне проблемы. В нормальной экономике прибыль свыше 100 % считается сверхприбылью, а норма прибыли в наркобизнесе варьирует от 300 % до 2000 %, достигая в некоторых случаях 10000 %. Как тут удержишься от соблазна!

Тысячу раз был прав Карл Маркс, когда писал, что за 500 % прибыли капиталист отца родного продаст. Наши горе-экономисты-финансисты, а по сути дела — просто бухгалтера-счетоводы, долгое время пытались представить Маркса каким-то кабинетным придурком. Я не буду касаться его коммунистических фантазий, но в своей критике капитализма он был точен и абсолютно неопровержим. И, хотя капитализм сейчас совсем другой, чем при Марксе, базовые положения остались прежними.

Давайте вспомним, друзья, хотя вас тогда еще не было на свете, истерию Америки по поводу ввода советских войск в соседний Афганистан в 1979 году. И бойкот Московских Олимпийских игр, и всепланетарная трескотня по поводу советской коммунистической экспансии, угрозе всему миру. А все потому, что Афганистан производил больше половины всего героина на нашем шарике; было от чего забиться в эпилептическом припадке. После вывода советского воинского контингента в Афганистане разразилась гражданская межплеменная война, в которой американцы сделали ставку на движение „талибан“. Но, придя к власти, талибы объявили производство и продажу героина вне закона. Не на того конька, оказывается, поставили янки. У них тоже промашки бывают. И что же последовало? Срочная армейская операция США, в результате которой талибы были повержены, а на освободившийся трон было посажено проамериканское марионеточное правительство. И все вернулось на круги своя, „золотой полумесяц“ вернул свое прежнее положение, снова рогами вверх.

И последний пример: варварское дробление Югославии и признание независимости сербского Косово, отданного на откуп албанцам. А Косово — это анклав, откуда доставка наркотиков осуществляется по всей Европе.

Олегу передали записку: „В романе „Периферия“ Вы затрагиваете более серьезную тему, установление нового мирового порядка и управление миром некими наднациональными структурами. Откуда эта информация?“.

„Основательно проштудировали книжку ребята“, — с удовлетворением констатировал Зеленский.

— Друзья, мои! Когда я готовил и подбирал материалы к последней книге, мне иногда попадались сообщения на эту тему, но я не особо обращал на них внимание, поскольку Интернет нашпигован, кроме полезной информации, разной дрянью, мусором, дезинформацией и откровенным враньем. Эти сообщения касались тайных масонских лож, которые также ставили перед собой задачу скрытого управления странами при формальных декоративных правителях.

Но однажды друг прислал мне скачанную из Интернета книгу д-ра Джона Колемана „Комитет 300. Тайны мирового правительства“. Джон Колеман — кадровый офицер, бывший разведчик. После выхода в отставку занялся политологией, тем паче, что уникального материала, как личного, так и документального из первых рук, у него имелось предостаточно. Факты, которые он подвергал анализу, касались процессов глобализации, которые активно начались во второй половине XX века, а сейчас раскручиваются на полную катушку. Верхушка „тайного мирового правительства“ обосновывала необходимость глобализации резким повышением количества населения на планете, истощением и уменьшением площади плодородных земель и недостатком питьевой воды, которые не в состоянии прокормить и напоить такую ораву бездельников-едоков, исчерпанием в ближайшие десятилетия природных ископаемых — источника промышленного производства. Казалось бы, цели благие, но какими способами „посвященные“ собираются их достичь и многого уже достигли?

Новоиспеченные терминаторы старого мира и устроители Нового Мирового порядка — глобалисты ставят перед собой следующие цели.

1) Уничтожение веры человека в себя, утраты чувства собственного достоинства, неверие в государственные и общественные институты и их отдельных представителей. Для достижения поставленных задач предлагаются такие меры.

2) Разрушение традиционных мировых религий, особенно, христианства.

3) Технотронный контроль над каждым человеком и его сознанием.

4) Создание „человекороботов“ с помощью генетических технологий, фармакологии — наркотиков и телевидения. Полностью управляемая толпа, без собственных мыслей и идей. Вековая мечта многих диктаторов, но масштабы ее им даже не снились!

5) Полное прекращение промышленного производства в странах постиндустриального общества и перенос его на урезанном уровне в государства с мягким климатом, обеспечивающим минимальные производственные издержки. Фундамент под заводские и фабричные помещения не нужен, стены — только для защиты от ветра, из листового железа или пластика. Затраты на рабочих мизерные: одежда — сандалии, футболка и шорты; рацион питания — сверхскромный плюс наркотики, сокращающие работоспособную часть жизни; зарплата — на порядки ниже, чем в нынешних развитых странах. Воистину безотходное производство с „нулевым циклом“. У себя глобалисты оставляют только стратегически важные отрасли промышленности: военную, аэрокосмическую, электронную, генную инженерию и кое-что еще. Поэтому они ярые противники разработок по термоядерному синтезу. Ведь это практически дармовая энергия, получаемая из воздуха. Тогда их люциферские планы тоже летят в воздух!

6) Разрушение семьи и национальных традиций.

7) Легализация наркотиков, порнографии и половых извращений.

8) Сокращение населения больших городов по сценарию Пол Пота в Камбодже.

9) Прекращение всех научно-исследовательских работ, за исключением полезных для „Комитета 300“.

10) Уничтожение в войнах, как локальных, так и более масштабных, многих миллионов населения планеты — лишних едоков.

11) Достижение полной апатии у большинства людей.

12) Не допущение, чтобы народы сами решали свою судьбу. Создание искусственно управляемых кризисов.

13) Создание и поддержка изуверских культов, тоталитарных сект и религий: сатанистов, церковь Муна и так далее. Формирование новых культов: рок- и поп-идолов, кино- и порно-звезд, знаменитых спортсменов, топ-моделей.

14) Создание кризиса в мировой экономике.

15) Контроль над национальными государствами, играющими весомую роль в мире, особенно над США, как доминирующей страной.

16) Всяческая поддержка наднациональных организаций, вроде ООН, Международного Валютного Фонда и других».

— Неужели такое возможно?! — раздался возглас из зала.

— Если вы наблюдательны, умеете логически, самостоятельно мыслить, не верите в откровенную ложь — информационный яд, льющуюся с экранов телевизоров и из радиорепродукторов, то признайтесь, что многое из сказанного мною, уже произошло или происходит, — ответил Олег.

— А их, что, всего триста человек, этих ублюдков-недобитков? — чуть приподнявшись со стула, угрюмо спросил не слишком осведомленный молодой человек.

Олег терпеливо объяснил:

— Нет, конечно. Их гораздо больше. Джон Колеман подсчитал только организованные структуры: банки, финансовые группировки, различные «институты». Кроме этого, в правительствах развитых, и не очень, стран имеются «агенты влияния Комитета 300», контролирующие все государственные, финансово-экономические органы, образование, общественные институты. Например, в Комитет входят «Римский клуб», крупнейшие масонские ложи, олигархи, хозяева многих ведущих средств массовой информации, представители правоохранительных органов, спецслужб и вооруженных сил. Существуют Тавикстокский институт и Стэндфордский институт исследований социальных отношений.

Так, Тавикстокский институт занимается, помимо проблемы воздействия на сознание людей наркотиков, разработкой других способов манипулирования сознанием людей. По мнению доктора Колемана, «проект „Beatles“ был осуществлен этим институтом для выяснения возможности воздействия на массовое сознание небольшой группы никому не известных музыкантов, которые к тому же прямо или косвенно пропагандировали идею „нового“ образа жизни, куда обязательным компонентом входили и наркотики. Проект оказался удачным, битломания захлестнула весь мир, подростков-тинейджеров, молодежь и более взрослые слои населения. Мне лично неприятно, что хорошая музыка стала средством манипуляции. Я не очень верю в идею „проекта“, когда молодые битлы пробивали себе место под солнцем, выступая по 8-10 часов подряд в портовых кабаках Ливерпуля и Гамбурга. А вот, сделавшись группой № 1 в Англии и собравшись покорять Америку, не исключено, что они стали объектом такого „проекта“. Последователи „The Beatles“ по „проекту“ в музыкальном отношении значительно отставали от ливерпульской четверки, но были более откровенны и циничны. Мик Джаггер из „The Rolling Stones“ делал на сцене непристойные жесты и хватался руками за половые органы, Мэрилин Мэнсон во время одного из концертов публично исполнил минет музыканту сопровождения. Многие рок-музыканты были или являются педерастами. Идеал шоу-бизнеса Майкл Джексон — фигура без расовых и половых признаков, с отсутствием зачатков интеллекта, к тому же склонная к педофилии.

Зеленский немного перевел дух и продолжил:

— Итак, друзья! Как будет выглядеть наш голубой шарик после изменения самого образа человека путем воздействия на его сознание любыми методами, после установления Нового Мирового Порядка. Я постарался подробно изложить это в своей книге.

Хозяева мира и так называемый „золотой миллиард“ (полагаю, что это будет не миллиард, а гораздо меньшее число) будут жить на благоустроенных, климатически благоприятных территориях, не в границах определенных государств, обнесенных высокими бетонными стенами и укрепленных радарами, пулеметными и ракетными гнездами. Свою безопасность необходимо беречь, как зеницу ока!

Рабам, на „территориях, где разрешено производство“ уготован потогонный труд от зари до зари, кое-какие мелкие поблажки, позволяющие „контролируемо размножаться“, пайка для поддержания сил и работоспособности, и те же наркотики и психотроннные средства деформации сознания. Они будут довольны такой жизнью, а, может быть, даже счастливы (на свой лад).

Невезучим, проживающим на „неперспективных территориях“, остается одно — умереть, а, правильнее будет сказать, — сдохнуть. Никакого поддержания инфраструктуры: газа, электричества, водопровода, ремонта дорог и домов. Некоторые смогут перебиваться ведением натурального сельского хозяйства на примитивном уровне и натуральным обменом. На первых порах глобалисты (они же и гуманисты) могут завозить минимальное количество эрзац-продуктов и наркотики. Наркотики, так уж непременно!

Нравится вам такое будущее?

Аудитория нестройно, но единодушно выдохнула:

— Не-е-е-т!!!

Пришла записка, написанная торопливым, плохо разборчивым почерком: „Почему „Периферия“? И при чем здесь Россия? Мы же богатая страна!“.

— Периферия — это и есть мы с вами. К великому сожалению! И Калмыкия, и Россия. Представление о богатстве России — миф. Природные полезные ископаемые, которыми мы только и торгуем, на грани исчерпания. Лет на тридцать-сорок, может, хватит, по самым оптимистическим прогнозам. Промышленное производство или разрушено, или стоит. А если где-то и теплится, то себестоимость выпускаемой продукции всегда выше, чем аналогичной из Таиланда, Сингапура, Южной Кореи, Тайваня и других азиатских „драконов“. Кто же будет покупать товар такого же качества по более высоким ценам? Наши товары неконкурентоспособны на мировом рынке.

Ведь себестоимость товара включает в себя очень многие факторы, а у нас они все ведут к удорожанию товара.

Инвестиции, о которых беспрерывно талдычат наши правители, развитые страны готовы вкладывать лишь в сырьевую промышленность: лесную, горнодобывающую, в эксплуатацию уже разведанных запасов нефти, газа, руд. В реальное производство и в перерабатывающие отрасли никто не собирается вкладывать ни доллара. То есть, мы разбазариваем и проедаем то, что восполнить будет невозможно. Кстати, после развала Советского Союза, некоторые уникальные виды стратегического сырья остались за пределами страны, и мы вынуждены закупать его у наших дорогих соседей по мировым ценам. Это только „Газпром“ качает в Украину газ по щадящему тарифу, за что мы, наверное, и получаем плевки в морду, простите, в лицо.

Строительство в России, в силу климатических условий, всегда будет гораздо дороже, чем у тех, с кем мы собираемся конкурировать. Да и не строим мы сейчас почти ничего, я имею в виду промышленность, а не дворцы для нуворишей, дорогущие гостиницы и магазины. Суровый климат не позволит обходиться легкими ангарами, стены должны быть в один, а то и два слоя кирпича. А сейчас материальные производственные фонды изношены до предела, некоторые возводились еще при индустриализации до войны; их никто не восстанавливал, а латанием дыр положение дел не изменишь.

Налоги в России не стимулируют промышленное производство, а губят его окончательно. Ко всему прочему, „налоги пиявкам“, многочисленным проверяющим и контролирующим органам, зачастую превышают официальные.

Российский рабочий не может позволить себе такой смехотворной зарплаты, как тот же работяга в знойных странах. При условии длительной, холодной зимы он просто не выживет. Рацион его питания должен быть гораздо более калорийным и обильным. Кроме трусов и майки, требуется теплые зимняя одежда и обувь, да и отапливаемое капитальное жилье, а не бунгало из тростника.

Наконец, расходы на транспорт и электроэнергию. Страна огромная и перевозки конечного продукта или его компонентов по бесконечным железным дорогам сильно влияют на окончательную себестоимость товара. Если принимать во внимание потребление электроэнергии, то большая ее часть расходуется на отопление производственных помещений.

Вот и получается, что при всех раскладах мы — „неперспективная территория“, как это ни горько. Сельское хозяйство наш правящий класс уже благополучно угробил, более чем наполовину мы зависим от экспорта продуктов питания. Прибавьте сюда пропитанный коррупцией административный аппарат, для которого собственный карман дороже интересов государства, продажных чиновников всех уровней, армию, положительные реформы в которой видны только в программе „Время“, почти конченое здравоохранение, разворованный Пенсионный фонд, избирательно трактующую законы Фемиду — и картину можно считать законченной.

Наркотическая чума опережает рост алкоголизма, и никто реально бороться с этой бедой не желает, а, кто желает, тому не дают.

— Так что же теперь делать? — раздался почти отчаянный голос из зала.

— Прежде всего, успокойтесь, — посоветовал Зеленский. — События, описанные в книге „Периферия“, и футурологический прогноз, особенно он, всего лишь возможный, хотя и весьма реальный вариант развития событий. У глобалистов тоже имеются свои проблемы. Не очень ясно им, как быть с Китаем, этим темным, огромным монстром с успешно развивающейся экономикой и колоссальным количеством населения. Правда, и для России в будущем он может представлять серьезную опасность. Не даром уже появился термин — Китайская Сибирь.

А что может каждый из нас в отдельности?

Все то, что противоречит установкам глобалистов.

Во-первых, полный отказ от приема наркотиков. Им хочется превратить нас в наркозависимое стадо, а мы сохраним незамутненный отравой разум.

Во-вторых, мы должны понимать, что нашим сознанием постоянно, ежеминутно манипулируют. Необходимо научиться распознавать признаки такой манипуляции, и при ее обнаружении сразу опускать защитную „шторку“. Существует масса способов диагностики, позвольте мне воспользоваться медицинской терминологией, манипуляции.

Когда на телевизионном экране осененные „авторитетом“ люди долго говорят о простых вещах на непонятном для вас языке, протаскивая некую навязчивую идею — вами манипулируют. Когда все средства массовой информации в один голос начинают кого-то поносить (например, „ужасные сербы развязали войну в Югославии“ или „диктатор Ирака Садам Хусейн обладает ядерным оружием“) — вами манипулируют. Садам Хусейн, конечно, не добрый Санта Клаус с рождественской открытки, но его просто позарез надо было устранить американцам. Как известно, следов ядерного и бактериологического оружия в захваченном Ираке, как ни рыли носом, не нашли ни через полгода, ни через год. Видите ли, разведка ошибочно донесла. Значит, такую разведку нужно разгонять за профнепригодность поганой метлой, хотя разведка в данном случае не при чем, шла тотальная манипуляция сознанием населения всей планеты для оправдания уже запланированного военного вторжения в суверенную страну. А в случае с сербами, которые пострадали в конфликте никак не менее остальных бывших югославов, сработал сценарий „Комитета 300“ под массированное промывание наших мозгов.

Когда СМИ возвеличивают какую-нибудь личность („великий Эрнест Неизвестный“, „великий Зураб Церетели“), сразу опускайте защитную „шторку“ — манипуляция сознанием. Достаточно иметь каплю художественного вкуса, чтобы не увидеть, что в уродцах Неизвестного величие только в размерах, а циклопы Церетели лишь изгадили Москву. Честнее оказался Пабло Пикассо, который к концу жизни признался, что забавлялся, дурача искусствоведов, журналистов и толпу ценителей, зарабатывая на этом хорошие деньги.

Когда наши ведущие экономисты-счетоводы уверяют вас на голубом глазу, что процент инфляции не превысит определенного ими уровня, будьте уверены, — вам сознательно, беззастенчиво, нагло врут. Инфляция обязательно будет гораздо выше.

Если вы веруете в Бога, я имею в виду традиционные религии, то постарайтесь впустить его в свою душу и искренне следовать его заветам, а не ограничиваться лишь внешними ритуалами. Будда, Христос и Магомет плохому людей не учили. Я читал разные вещи о том, что там говорил Бог Моисею, поэтому воздержусь от комментариев на тему иудаизма.

— Но вы же атеист, о чем неоднократно упоминали публично? — моментально последовал вопрос.

— То, что я безбожник, мое личное дело, понимаете? Но я никогда и никого не отвращал от религии. Я не приемлю только фанатизм и фальшивую веру, когда человек изредка посещает храм, знает даже несколько молитв, но в жизни творит грязные дела, то есть живет не по-божески.

А вот с сектантами разного рода приходилось встречаться. Такое впечатление, что у них всех водянка головного мозга. Американские сектанты-евангелисты упростили общение с Богом до уровня шоу: бренчат на гитарах, распевают веселые песенки, восхваляющие Всевышнего, несут всякую ахинею; балаган, одним словом. А задачей глобалистов и является разрушение религий путем превращения их в аттракцион. Про изуверские секты, поклоняющиеся Сатане, и говорить не хочется. Те полностью, вольно или невольно, следуют заветам „Комитета 300“.

Манипуляторов сознанием на бытовом уровне вычислить просто, но, все равно, на их удочку клюют многие. Те, кто обещает вам обогатиться, не ударив при этом палец о палец, излечиться в мгновение ока — махинаторы. Все эти знахари, предсказатели будущего, экстрасенсы, провидцы, контактеры с пришельцами — в большинстве своем элементарные жулики, а иногда — больные люди. Вот доктор Мурыгин по десятому кругу закодировал от алкоголизма половину жителей Элисты, а его пациенты как пили ее, мамочку родимую, так и пьют, не останавливаясь. Конечно, существуют и настоящие народные целители, но таких, я полагаю, один на сотню шарлатанов.

Олег вышел из-за трибуны-кафедры, прошелся перед первым рядом. Признаков утомления, равнодушия и скуки на лицах сидящих он не заметил, поэтому смело продолжил разговор:

— Постарайтесь жить по совести, ведь одним из пунктов программы глобалистов является „уничтожение веры в себя и в свое достоинство“. Не позволяйте унижать себя и не унижайте других. Чиновников, манкирующих своими обязанностями, затаскивайте по судам, хотя это и будет стоить времени и нервов.

Смело идите во властные структуры, нормальные, честные люди там нужны позарез. Несомненно, велик шанс, что Система сломает или отторгнет вас, но, может быть, кто-то устоит.

Конечно, меры, которые я вам предлагаю, по всей вероятности, никак не повлияют на программу „Комитета 300“, но замедлить ее выполнение смогут, что не исключено. А там, как знать, кирпичик к кирпичику нам и удастся построить защитную стену, которая позволит уберечься самим и уберечь наших детей от превращения в людей „Нового Мирового Порядка“.

Передали новую записку:

— Олег Николаевич! Вы считаете, что наркоманию в нашей стране сознательно культивируют и поощряют?

Подумав немного, Зеленский ответил:

— По крайней мере, борьба, которая с ней, якобы, ведется — декларативная и очень странная. Это очень похоже на объявление беспощадной войны коррупции. Как, Система, построенная на коррупционных отношениях, может серьезно бороться с этим явлением? Можно ожидать показательных эпизодических судебных процессов по делишкам некоторых неугодных персоналий, чтобы народ видел: власть свое слово держит и руль находится в крепких, надежных руках.

— А существуют ли страны, где борьба с наркотиками ведется реально? — вопрос задал прыщеватый юноша в очках.

— Есть, и немало. В Китае, например, сбытчиков и потребителей наркотиков публично пачками вешают на площадях. В Таиланде, вы, наверное, помните фильм „Отель „Бангкок“, даже иностранцев, замешанных в продаже зелья, по приговору суда расстреливают из пулеметов в тюремных дворах. Жестоко? Согласен, здесь перебор с чисто азиатским, в худшем смысле этого слова, да простит меня Азия, уклоном! Ведь распространители и потребители — не одно и тоже; одни кровососы, другие — жертвы.

В Японии законы очень суровы к торговцам и распространителям наркотиков. Я припоминаю случай, когда всемирно известный Пол Маккартни, один из знаменитых „The Beatles“, в 1980 году собрался на разрекламированные гастроли в Страну Восходящего Солнца, где его с нетерпением ждали фанаты. Не было секретом, да и сам Маккартни этого не скрывал, что частенько вечерами после трудового дня он с женой Линдой садились на стульчики у дома и выкуривали для отдохновения души по сигаретке с марихуаной.

Знала об этом и вдова другого „экс-битла“, Джона Леннона, Йоко Оно, японка по происхождению, крайне неприязненно относившаяся в ту пору к Полу Маккартни. Злая молва приписывает, что именно она позвонила из Нью-Йорка в Токио своему родичу, занимавшему высокий пост в японской таможне. Ведь личный багаж таких VIP-персон, каким, безусловно, являлся прославленный Маккартни, практически не досматривался. И каково же было негодование и ярость японских таможенников, когда в первом же открытом чемодане без утайки, на самом верху они обнаружили несколько пакетиков с коноплей. Пола тут же облачили в наручники и препроводили в тюрьму. По японскому законодательству рок-звезде светило до десяти лет отсидки. Единственной поблажкой, на которую пошло тюремное начальство, было разрешение держать в камере акустическую гитару, так что два японских сокамерника Пола Маккарти имели удовольствие слушать в течение недели „Yesterday“ в исполнении самого автора.

Назревал международный скандал. К спасению Пола подключились чиновники с Даунинг-стрит и Форрин-офис, со всего света в Токио летели телеграммы от известных и влиятельных людей с просьбой пощадить бывшего „битла“, поговаривают даже, что английская королева имела конфиденциальный телефонный разговор с президентом Японии. Не желая портить отношения с дружественной Британией, и учитывая, что „легкого“ наркотика — марихуаны было, как кот наплакал, для личного употребления, Пола выслали из страны без права посещать Японию до конца своих дней. Заодно ему пришлось выплатить колоссальную неустойку за сорванные гастроли. Вот так обстоят дела в некоторых других странах, друзья мои!

Постепенно диалог писателя с читателями вышел за пределы темы обсуждаемой книги и стал касаться самых разнообразных вопросов.

— К какой литературе Вы себя относите?

Заданный вопрос заставил Олега слегка задуматься:

— Наверное, правильно будет сказать, что я русский по национальности писатель, работающий в рамках калмыцкой литературы на русском языке. Ведь, практически все, о чем я пишу, касается Калмыкии и ее специфических проблем. Да и живу я с рождения на этой земле. Поэтому для меня крайне важно, как, прежде всего, воспринимают мои книги земляки.

— Что заставило Вас оставить журналистику?

Действительно, Зеленский спустя некоторое время после выхода в Москве „Двух крокодилов“, оставил поденную работу в редакции, от которой его уже мутило изрядно.

— Из газеты я ушел, после того, как почувствовал, что в состоянии зарабатывать на жизнь литературой. Моим журналистским жанром была преимущественно публицистика, хотя приходилось заниматься и другим. Поначалу я был влюблен в свою профессию, но затем наступил период жестокого разочарования. Публицистика сиюминутна, хотя внешне привлекательна своей кажущейся злободневностью, социально и политически сильно ангажирована, то есть работает на определенный заказ. А с началом перестроечного времени она стала откровенно продажной и в полном соответствии с установками „Комитета 300“ начала активно заниматься промыванием мозгов, то есть, манипулированием человеческим сознанием. Своей лживостью она превзошла министерство пропаганды доктора Геббельса. „Нужного“ мерзавца и негодяя, вора и мздоимца в одну — две недели она способна превратить в национального героя. И наоборот, неудобного властям политика или общественного деятеля — так облить черной краской, что не отмоешься до смерти; это называется черный пиар. Она стала отвратительной, хотя газетная журналистика в силу объективных причин не в состоянии переплюнуть телевидение. Чтобы успешно заниматься в наше время журналистикой, надо забыть о совести. Чего скрывать, мне самому по роду профессии приходилось частенько подличать на полосах газет.

Художественная литература, разумеется, тоже субъективна. Но так и должно быть, ведь создается она конкретным человеком со своими пристрастиями, взглядами на жизнь, со своим мироощущением. В лучших своих образцах она честно исследует человеческие отношения, отношения между человеком и окружающим его обществом, и поэтому более долговечна. Гомер, Шекспир, Данте, Чехов — долговечные литераторы, потому что талантливо писали об общечеловеческих ценностях, простите, что это словосочетание изрядно замусолил Михаил Горбачев, великий лингвист и филолог, один из создателей новояза.

Хорошему писателю, как мне кажется, не желательно, и даже вредно, принимать позу некоего непогрешимого оракула-предсказателя или советчика. Он лишь своеобразный барометр человеческих нравов, царящих в обществе, и должен мыслить художественными образами. А давать напрямую рекомендации по улучшению этого общества — не его компетенция.

Вспомним печальный пример Александра Солженицына, крупного, значительного литератора, когда, вернувшись из эмиграции, он написал брошюру „Как нам обустроить Россию“. Вступив не на свою стезю, он сразу поблек, утратил актуальность и способность отражать окружающую его действительность художественными средствами.

Правда, при нынешней идеологии художественная литература рискует превратиться в блескучий масскульт. Но ведь и в прошлые времена было немало писателей, творивших на потребу публике, имена которых канули в лету. Ну, кто бы, скажите, помнил плодовитого и очень популярного в свое время сочинителя господина Загоскина, если бы не гоголевский „Ревизор?“.

Я оставил журналистику, чтобы полноценно заниматься любимым делом, потому что совмещать одно с другим крайне сложно. Да, и доволен я, что, наконец, вылез из бочки с испражнениями!

— А как Вы относитесь к межрасовым бракам? — вопрос задала девица, видимо, слышавшая что-то о привязанностях писателя Зеленского.

— Очень даже положительно отношусь, — серьезно ответил Олег. — Был, правда, один человек по имени Адольф Гитлер, который имел противоположную точку зрения на эту тему, но вы все прекрасно знаете, чем это кончилось.

Не буду повторять мнение знатока вопроса Льва Николаевича Гумилева, считавшего, что только при смешении крови этнос, то есть, народ имеет возможность для своего развития. „Чистота крови“ — бред как с этногенетической, так и чисто медицинской позиций. Но дело даже не в этом; если мужчина и женщина, принадлежащие к разным расам или национальностям, полюбили друг друга, кто имеет право запретить им быть вместе?

При этом Олег метнул мимолетный взгляд на Герлю; пылающие щеки ожидал увидеть, что ли? Но та лишь деликатно и сдержанно улыбнулась в ответ.

Поступила еще одна записка, написанная крупным мужским почерком:

— Олег Николаевич! Что Вы думаете об участившихся столкновениях между калмыцкой и русской молодежью?

Зеленский дал ответ без промедления:

— Ничего, кроме чувства тревоги и сожаления такие факты у меня не вызывают. Но затронутая в вопросе тема гораздо сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Для этого мне хотелось бы немного поворошить историю. 400-летнее пребывание калмыков в составе Российского государства было непростым. Им была выделена громадная территория, северная часть которой доходила до Саратова, а южные рубежи занимали нынешние Кавказские Минеральные воды. Ханству были даны довольно широкие полномочия; русские наместники во внутрикалмыцкие дела не вмешивались, а лишь регулировали отношения между калмыками и местными казаками, которые проживали на этой территории. Как оборонный щит южных границ России, калмыки проявили себя с лучшей стороны; набеги ногайцев, и вылазки горских племен пресекались на корню.

Калмыки принимали активное участие во всех крупных событиях этого периода: немалая часть из них состояла в отрядах Емельяна Пугачева во время этого крестьянского бунта, наводили страх на французов в Отечественной войне 1812 года. Калмыцкие отряды первыми вошли в Париж, шокируя горожан европейской столицы своей „дикой“ азиатской внешностью, пиками, лисьими шапками и верблюдами, на которых передвигались всадники. Они воевали в первую мировую войну, а когда началась гражданская война, как и вся страна, разделились на два лагеря: беднота, а ее было большинство, присоединилась к красным; те, кто многое терял, ушли к белым.

Отношения между калмыками и местными казаками, хотя и не были идиллическими, но тревогу у властей не вызывали; документально не зафиксировано ни одного серьезного мало-мальски конфликта. Но, по воспоминаниям старожилов Элисты, даже в послереволюционное время, когда русские семьи собирались ехать за покупками, в основном за солью, в Астрахань, то они объединялись дворами, а подводы сопровождали вооруженные мужчины. Дикая степь не сулила спокойного путешествия. Но не все было ладно и в самом „королевстве Датском“, межродовая вражда долго раздирала единый народ. Поэтому, скажем, в одиночку бузав вряд ли бы решился странствовать по землям, заселенным тургудами; велик был шанс сложить буйную голову. И наоборот.

В Великую Отечественную войну воины 110-й Отдельной Калмыцкой Кавалерийской дивизии стойко держали от немецкого наступления оборону Дона на участке фронта протяженностью 80 километров и глубиной до 40 километров. Попав в окружение, некоторые части прорвались через кольцо врага, вывезя с собой знамена дивизии и штабные документы. Потом сохранившиеся полки, присоединенные к другим частям и соединениям Советской Армии, воевали на Северном Кавказе под своими знаменами.

Но были факты и другого рода, к сожалению. На стороне вермахта воевало сначала четыре калмыцких кавалерийских эскадрона, а когда число их достигло десятка, в сентябре 1942 они были объединены в калмыцкий кавалерийский карательный корпус числом до 3 600 бойцов, руководимый немецким офицером, которого называли Отто Долл (ненастоящие имя и фамилия). Задачей корпуса была борьба с партизанами в тылу фашистов и поимка советских разведчиков. На передней линии фронта каратели не использовались.

Справедливости ради, надо сказать, что предательством были замараны и некоторые другие народы СССР. Так, самым крупным воинским соединением была РОА — Русская Освободительная Армия, помимо менее значительных русских формирований. РОА формировалась из военнопленных и белогвардейцев. В 1942 году ее возглавил бывший советский генерал Власов, по одной версии попавший в плен на Волховском фронте, по другой версии — добровольно сдавшийся в плен фашистам, оказавшись в окружении, и сдавший с потрохами остатки своей армии, даже не попытавшись пойти на прорыв. Когда Власова ставят в один ряд с генералами Деникиным, Колчаком, Юденичем — идейными борцами с советской властью, у меня в запасе один аргумент. Те воевали за прежнюю Россию и с новой властью отношений не имели, кроме борьбы. А Власов принимал присягу, клятвенно обязуясь служить верой и правдой Советскому Союзу; нарушив присягу, он совершил одним этим фактом воинское преступление. Существовали также украинская дивизия „Галитчина“, СС-совские части эстонцев, латышей и литовцев, националистические формирования крымских татар, туркестанцев и некоторых северокавказских народов.

Многочисленные народы, русских и украинцев, Сталин выселить не мог при всем своем желании, тогда просто некому было бы воевать. А вот малые народы, после освобождения их территорий, были подвергнуты репрессиям; и не только семьи предателей, но и все население в целом, включая стариков, детей и беременных женщин. Так в декабре 1943 года, среди зимы, практически все калмыки были в кратчайшие сроки погружены в вагоны для скота и отправлены на спецпоселения в Сибирь и Казахстан. Сколько народа добралось до конечных пунктов, указывается в специальной исторической литературе, посвященной теме депортации. Но гибли сотнями и тысячами. Военнослужащих-„инородцев“ под предлогом переформирования снимали с фронтов и также отправляли в Сибирь.

С русскими и украинцами ничего не забывавший Сталин разобрался после войны. Советские военнопленные, освобожденные из немецких концентрационных лагерей, в своем большинстве переместились за Урал, теперь уже в лагеря свои — советские, но от этого не менее гибельные, с ярлыками „предатели“ и „враги народа“. Да и психологически это было непереносимо: одно дело — в плену у врага, совсем другое дело — у своих, и ни за что. Ведь еще в начале войны, когда в плен попадали миллионы советских солдат и офицеров (по другим данным — сотни тысяч), Верховный Главнокомандующий изрек: „В Советской Армии нет военнопленных, есть предатели!“

На этом основании он отказался от услуг Красного Креста, поэтому плененные красноармейцы были единственными, кто не пользовался помощью этой гуманитарной международной организации.

Олег слегка перевел дух, напряженно ловя состояние и настрой аудитории. Убедившись, что слушают внимательно, продолжил:

— Война, ребята, дело всегда грязное, кровавое, и слово „справедливость“ к ней не относится. Наши бывшие союзники, напирая на тему сталинских репрессий, забывают об одном факте, который также не очень их красит. В конце 1941 года, когда Англия и Америка находились в состоянии войны с Японией, японская авиация одним ударом уничтожила весь Тихоокеанский военно-морской США, расположенный в Перл-Харбор на Гавайских островах. Буквально через две недели после Перл-Харбор президент Америки демократ Франклин Рузвельт, заметьте, не диктатор и тиран Иосиф Сталин, подписал указ, согласно которому все японцы, проживающие в Соединенных Штатах, 112 тысяч, 78 тысяч из которых являлись гражданами Америки, были помещены в концентрационные лагеря до конца войны. И это притом, что военные действия на сухопутной территории США вообще не велись. Я говорю вам об этом не для того, чтобы обелить сталинскую политику геноцида, а в целях более полного информирования, которое сейчас подается у нас как-то избирательно.

К счастью, здравый смысл калмыцкого народа позволил не увидеть в русских людях источник своих несчастий и не держать на них зла. Местные жители, поначалу настороженно встретившие чужаков — „врагов народа“, вскоре убедились, что ссыльные переселенцы, такие же человеки, как и все, находятся в состоянии на грани физического выживания. Многие сибиряки помогали, чем могли, хотя материально находились едва ли в более зажиточном положении. Пошли смешанные браки. Некоторые калмыцкие семьи остались в Сибири, хотя основная масса репрессированных после хрущевской реабилитации в 1957 году, после долгих 13 лет ссылки, вернулась на свою малую Родину. Тогда же была поставлена точка и в историческом вопросе: инициатор депортации — Иосиф Сталин, исполнители — его подручные из ведомства Лаврентия Берия, которые за проведение ювелирной „армейской операции“ против безоружных людей получили высшие правительственные и государственные награды.

Чувствуя, что ответ сильно затянулся, Олег решил закругляться:

— Вообще-то, друзья, там, где совместно проживают два или более народа, конфликты между ними, пусть даже на бытовом уровне, просто неизбежны. Разница культур, обычаев, вероисповеданий. Человек другой национальности или расы просто на подсознательном уровне воспринимается как „чужак“. Века нужны, чтобы народы притерлись друг к другу. А также терпимость, уважение и элементарное понимание, что у всех нас одна судьба. И разумная государственная политика, разумеется.

Сейчас принято считать, что „золотой век“ калмыков в России пришелся на дореволюционный период. На мой взгляд, это спорное утверждение. В плане религиозном, наверняка, это так и было; при Советах были уничтожены хурулы и преследовались священнослужители, как чуждый элемент. Но сам калмыцкий народ в медико-санитарном отношении находился в ужасающем состоянии. Такие эпидемии, как тиф, оспа, холера выкашивали целые хотоны, высока была смертность, как детская, так и среди взрослого населения. Приехавший в Калмыцкие степи в 1894 году врач Залкинд Семен Рафаилович выявил распространенную, так называемую, краевую патологию: трахому — инфекционную болезнь глаз, туберкулез, сифилис, болезнь почек из-за плохой воды. Можно сказать, что народ находился почти на грани вымирания по причине отсутствия элементарного медицинского обслуживания. Залкинд организовал больницу в Маныческом улусе, нынешнюю Республиканскую больницу в Элисте, и по справедливости считается родоначальником калмыцкого здравоохранения. А сейчас нам снова грозят старые и новые напасти: тот же туберкулез, повальный алкоголизм и вал наркомании, хотя официальные цифры в отношении нее скромные, вполне „благополучные“. Но это кладбищенское благополучие, плотину скоро прорвет.

А, по моему, „золотое“ время для Калмыкии и калмыков пришлось на 1957–1991 годы. Годы всеобщего подъема и энтузиазма, возрождение сельского хозяйства, бурное жилищное строительство, расцвет национальной литературы и других видов искусства. Каждый четвертый шерстяной костюм, сшитый в Советском Союзе, был изготовлен из калмыцкой шерсти. А главное, уверенность каждого человека в завтрашнем дне. И это при многих издержках, особенно при дефиците колбасы, без которой просто жить не могут наши либералы-западники и постоянно напоминают об этом с упорством клинических идиотов: „Зато теперь у нас есть свобода и колбаса“.

Колбасы, действительно, навалом, но есть ее без риска отравления невозможно. Да и не каждому она по карману. Свободы тоже — вдосталь, выбор большой: можно окочуриться от болезни, потому что заплатить за лечение нечем; поступить в „гортоп“, то есть бесцельно топтать городские улицы за отсутствием работы; оказаться в морге с проломленным черепом или ножевой раной; свихнуться умом от окружающей действительности; утонуть в водке; „крякнуть“ от наркотиков.

Даже кривая преступности тогда поползла вниз. Я помню, как в начале 80-х годов начальник Элистинского ГОВД едва не положил на стол партбилет на заседании Бюро Горкома КПСС за то, что „допустил“ за прошедший год семь! убийств в городе. Сколько убийств происходит ежегодно при господах демократах, и говорить не приходится. Нам говорят — это цена свободы. Свободы умереть под забором, в канаве, в подъезде; в подвале, на чердаке; выбор велик!

Олегу почему-то вспомнилась драка между ним и его другом Валеркой, балдыром с улицы Пионерская. Они учились тогда в шестом или седьмом классе. Из-за чего произошел конфликт, Олег уже не помнил, но уж точно, не на национальной почве. Местом для ристалища была выбрана площадка перед школьным туалетом, очень к этому приспособленная. Правила: ногами не бить, схватка до первой крови. После уроков мальчишки из класса гурьбой отправились к туалету, посмотреть на потеху. Олег с Валеркой, сопя, долго топтались на пятачке перед туалетом, делая ложные выпады. Наконец удары стали достигать цели. Через минуту у Олега пошла из носа кровь и „рефери“ прекратили поединок. Не доходя до своего дома, Олег тщательно умылся под уличной колонкой и высморкался, удаляя кровяные сгустки. Но дома родители обнаружили голубеющий под глазом сына кровоподтек и стали допытываться о его происхождении. Отец вскоре махнул рукой, поняв всю безнадежность расспросов, но мама сильно переживала.

Когда на следующий день Олег явился в школу, первым к нему подошел Валера. Увидев кровоподтек, сокрушенно покачал головой, потрогал его пальцем и сочувственно спросил:

— Сильно болит?

Встречались, конечно, ситуации и пожестче, но и в помине не было металлических арматурных прутьев, дубинок, свинчаток и кастетов. Покойный участковый дядя Саша по кличке Держиморда один держал весь центр Элисты в порядке, а сейчас от людей в милицейской форме рябит в глазах, а ходить пешком по ночному родному городу страшно!

Ответив еще на несколько записок и вопросов, Зеленский интуитивно почувствовал, что публика уже притомилась, и решил на этом закончить пресс-конференцию:

— Дорогие мои, молодые друзья! Наше время истекло. Спасибо вам за то, что вы прочитали мою книгу и не поленились прийти сюда для того, чтобы обсудить ее! Кроме того, мы коснулись ряда вопросов, не относящихся непосредственно к роману, но вас интересующих. Я попытался ответить на них в пределах моего понимания. Вы хорошо подготовились к презентации, и мне было интересно общаться с вами. Очень надеюсь на то, что интерес был обоюдным.

Позвольте мне завершить пресс-конференцию несколькими словами. Все мы, независимо от национальной принадлежности, живем на этой земле, которая называется Калмыкия. Когда мне было шесть лет, внезапно появились необычные люди, которые сначала казались мне все на одно лицо. Через короткий срок я с радостью обнаружил, что легко могу различать их: это Очир, это Николай, это Бембя.

Я со своими ровесниками, калмыками и русскими, гонял резиновый мяч по пыльным улицам маленького тогда городка, мы ходили в одни школы, читали разные хорошие книги, служили в одной армии, учились в одних вузах большой страны, вернувшись домой, устраивали свои жизни. Мы, совершенно разные по характерам, национальности и служебному положению, представляли собой единое сообщество, и это было прекрасно! Казалось, нас ожидает такое же прекрасное будущее!

Прах моих родителей покоится на местном кладбище. Если ничего не произойдет, я буду рано или поздно лежать рядом с ними. А пока я жив, а вы молоды, мы должны сделать все, чтобы эта земля не превратилась в „неперспективную территорию“. Мне очень хотелось, чтобы из нашей лексики исчезли недостойные, обидные слова „манджа“ и „хохол“, которым некоторые калмыки обозначают здесь всех русских. Кстати, поселение в районе Элисты основали не хохлы, а потомки воронежских казаков. По этой логике и Москву населяют тоже хохлы. Зачем же обижать жителей Украины, которые относятся к этому вопросу очень болезненно?

Перед вами будущее, но где бы вы не находились в нашей стране, помните, у нас — общая судьба! Спасибо вам еще раз сердечное!

На такой несколько пафосной, не свойственной ему, ноте Зеленский закончил свое выступление. Олег еще не вышел из-за трибуны, как его окружили те, кто не успел задать свой вопрос. Терпеливо, но уже лаконично, Зеленский ответил всем…

После презентации, Олег, пересев за низенький столик, стал подписывать желающим автографы на титульных листах книг. Он поднимал глаза, чтобы узнать имя очередника. Когда он поднял глаза в следующий раз, то увидел перед собой Герлю, смиренно подающую раскрытую книгу.

— Тебе-то зачем? — почти растерянно спросил он.

— А разве ты забыл, что я самая преданная поклонница твоего творчества? — напомнила Герля и добавила. — Сегодня ты был великолепен!

Против такого аргумента трудно было что-то возразить, и Олег подписал книгу.

— Как дела, знаменитость? — невинно спросила Герля.

— Если честно, мышиная возня — все это. Не греет душу, хотя должно было быть наоборот, — откровенно ответил Олег.

— Клинический случай, — съязвила Герля, — ты один?

— Если ты имеешь в виду одиночество, то, да, я одинок.

Герля посмотрела с сожалением и неожиданно выпалила:

— А я выхожу замуж!

Поздравляю, — фальшиво улыбаясь, сказал Олег, — кто же этот счастливец?

— Он американец.

— Американский калмык?

— Нет, настоящий стопроцентный американец из Филадельфии.

Олег живо представил себе дылду-америкоса с невинно-голубыми глазками в обрамлении рыжих поросячьих ресниц, тяжелой лошадиной челюстью, фарфоровыми зубами, облаченного в цивильный костюм и кроссовки. Со вкусом у многих янки было не все ладно.

— Лавочник, разумеется?

— Предприниматель, — поправила его Герля.

— Кто бы он ни был, я искренне желаю тебе счастья, Герлюшка! Ты его вполне заслужила, — на этот раз уже без оттенка лицемерия произнес Зеленский, но тут же желчно добавил. — Сначала растащили всю страну, потом завалили ножками Буша и Биг-Маками, а теперь всех красивых женщин собираются вывезти!

— Что поделаешь, если здесь нас не ценят, — кокетливо парировала Герля и отошла от столика, напоследок пожелав автору дальнейших творческих успехов.

В багрово-розовой мгле Олег машинально подписал остальные автографы, заказал такси Надежде, оставшейся очень довольной пресс-конференцией.

— Ништяк все получилось, я думала, будет херня! Вы молоток, Олег Николаевич! — кратко подвела она резюме.

Затем Зеленский распрощался с директором и другими участниками презентации. Девчонкам-поклонницам раздал цветы, дал денег на ресторан, чтобы они продолжили торжество, но сам ехать с ними категорически отказался, сославшись на сильную головную боль.

Сидя за столиком в „гостиной“ с полупритушенным светом, он машинально перебирал записки читателей, зачем-то рассовывал их по карманам пиджака, в то время как душа его напоминала выгребную яму, переполненную нечистотами. Причем, и выкопал яму и наполнил ее содержимым своими руками лично он сам, Олег Зеленский: «Успех? Кому он нужен, если его не с кем разделить? Да и эфемерная штука, этот успех. Сегодня ты известен, популярен, а лет через десять о твоих „творениях“ будут помнить только некоторые специалисты по литературе. Прав был мудрый старец Зигмунд Фрейд, когда в своей работе „Будущность одной иллюзии“ предостерегал от чрезмерного поклонения культуре и искусству, считая их одной из форм массового невроза. Да и булгаковская фраза, что рукописи не горят, всего лишь, красивая аллегория. Горят, да еще как! Всю Александрийскую библиотеку спалили к чертовой матери за милую душу, второй том „Мертвых душ“ испепелен в печной топке.

Прожил в этой жизни гостем. Детей не оставил, родителей похоронил, лучшие друзья тоже уже на погосте, по-настоящему любимую женщину потерял бездарно и безвозвратно. Итог не слишком утешительный!»

Олег прекрасно отдавал отчет в том, что в своей жизни потерял последний шанс, который выпадает далеко не каждому; полюбить женщину по-настоящему — великая, редкостная удача! Надо еще и уметь любить, к тому же, а это тоже не всякому дано!

Он, казалось, нашел таки идеал, всегда смутно рисовавшийся в его воображении: целомудренная с остальными мужчинами и одновременно почти развратна в постели с ним, проста в быту, верна и надежна, умна, свежа и красива. Да, что там, красива! Прекрасна! И антропологический типаж Герли полностью соответствовал «стандартам» Зеленского.

Причем, полная, безоглядная раскрепощенность Герли в сексуальном плане, и Олег чувствовал это всем своим существом, шла не от ее внутренней распущенности и порочности натуры, а от страсти к нему. С другими мужчинами, он был в этом уверен абсолютно, она не позволила бы себе и десятой доли того, что происходило между ними.

В любви между мужчиной и женщиной не может быть никаких ограничений, если она не выставляется на показ или не следует, как подражание очередной дурацкой моде. Никто не в праве накладывать табу на интимные отношения мужчины и женщины или регламентировать их. Это их сугубо личное дело.

А то, напридумывали всякой ахинеи: соитие производить исключительно в целях продолжения рода — это один — два раза в год, что ли? Ну, спасибо, уважили, отцы-благодетели! Или позволительна только «миссионерская» поза, когда женщина лежит бревно бревном на спине, вперив скучающий взгляд в потолок. Остальное — грешно и предосудительно.

Кто додумался до таких «правил»? Олегу очень хотелась посмотреть в глаза этим изуверам-аскетам с мозгами набекрень, ханжеской душонкой и личиками скопцов. Не исключено, что подобные ограничения исходили от лиц, имевших совершенно иную сексуальную ориентацию, чем подавляющее большинство нормальных мужиков.

В любви все должно быть гармонично: и общие интересы, и единая цель, и чувство локтя, когда знаешь, что на друга или подругу можно положиться в любой ситуации, и интим, без которого все остальное — всего лишь проживание с родственником под одной крышей.

Медленно, с трудом, будто мучимый подагрой, Олег поднялся со стула, не спеша, обошел помещение «гостиной», гася последние выключатели, также медленно спустился по широкой лестнице со второго этажа, любезно распрощался с остававшимися в холле служителями библиотеки и шагнул в прохладу ночи, напоенной звоном цикад. Он побрел к центру, где жил, пешком, всем его существом владели безразличие и усталость. Шаркающая походка делала его похожим на старика.

Когда Олег, не замечая ничего вокруг, проходил мимо стоящего у кромки тротуара черного «джипа», лакированная дверца машины приоткрылась, и вкрадчивый знакомый голос позвал:

— Олег, садись.

Безропотно Зеленский сел рядом с Герлей, почти утонув в коже кресла.

— Домой? Или гульнем напоследок? — спросила Герля.

— Я не пью, домой. Да и устал я сегодня почему-то.

Когда они подъехали к дому Олега и «джип» притормозил у подъезда, он спросил:

— Любишь его?

— Нет, конечно. Но он такой забавный, и состоятельный, — добавила Герля.

— Воплощение Американской мечты?

Они немного помолчали. Внезапно Герля резко повернулась к Зеленскому, схватила его руками за лацканы пиджака и, прильнув всем телом, буквально впилась ему в рот своими истосковавшимися губами. Затрещали швы на одежде, полетели на пол салона оторванные пуговицы. У Олега кругом пошла голова, и он уже мало что соображал. Он чувствовал только почти забытый запах волос и тела Герли, нервную, пронизывающую дрожь, которую в народе называют лихоманкой, и острое физическое желание. Какое-то затмение нашло на обоих. Возможно, все свершилось бы в салоне «джипа», но Олег, вернув на мгновенье остатки рассудка, выдавил из себя:

— Может быть, нам подняться в квартиру?

Герля в знак согласия лишь мотнула растрепанной головой.

Они не заметили, как оказались в квартире Олега, забыв запереться на ключ. Не включая света, Герля с рычанием пантеры, стала срывать одежду с себя и с Зеленского, беспорядочно расшвыривая ее по всей комнате.

В постели пики взлетов чередовались периодами полного изнеможения. Они лежали, облитые горячим потом, тяжело и прерывисто дыша, почти не разговаривая друг с другом. Вскрики, бессвязное, горячечное бормотание вряд ли могли быть приняты за полноценное общение, но на разговоры просто не хватало сил и времени. Потом силы неведомо откуда опять приливали к ним, и все продолжалось вновь…

В полдень следующего дня опустошенный физически Олег бродил в халате по комнате, в которой царил полный раскардаш, курил, прихлебывая крепкий черный кофе, и думал. Скомканные простыни напоминали ему просевшие, неопрятные после зимы сугробы, предвестники весны. Предвестники были явной иллюзией в прямом и переносном смысле: ночная встреча с Герлюшей была последней, следовало полагать, что «весны» не предвиделось. Герля, ускользнула, как привидение, ранним утром, когда Олег еще крепко спал, поверженный безумием ночи. А была ли она вообще прошлой ночью у него в квартире? Может, это тоже иллюзия? Лишь темный длинный волос, прилипший к подушке, позволял надеяться, что все было явью.

В коридоре раздался звонок. На пороге стоял почтальон, который подал Зеленскому срочную телеграмму:

«Филадельфия отменяется категорически. Лавочница остается с тобой на „неперспективной территории“. Люблю, целую.

Твоя Герля».

Элиста, ноябрь, 2008 год

Content

Игорь Гриньков
Периферия, или провинциальный русско-калмыцкий роман

От автора

Часть первая. Запой

Часть вторая. Сумасшедший дом

Часть третья. Прорыв

Часть четвертая. Презентация