Игорь Гриньков

Сказания о Мандже

Некоторые особенности калмыцкого капитализма

Однажды Манджа собрался на рыбалку. Ему нежданно-негаданно так захотелось свежей рыбки с хрустящей поджаристой корочкой, что даже под ложечкой засосало. Сглотнув обильно выделившуюся слюну, он, не мешкая, приступил к сборам. Благо, рыболовные снасти всегда лежали в багажнике старой, побитой «копейки». Накопав червей в огороде, Манджа тронулся в путь.

Ближайший к поселку водоем находился километрах в десяти. Каково же было удивление нашего рыболова, когда он обнаружил, что озеро плотно огорожено густой колючей проволокой высотой в два метра, а у самой воды торчит палка с табличкой-плакатом огромных размеров. В верхней части плаката было что-то написано мелкой арабской вязью. А остальную поверхность занимала лаконичная строгая надпись, начертанная крупными буквами:

«Частный собственност. Рыбу ни лавит!»

Не обратил бы внимание Манджа на суровое предупреждение, но машина уперлась капотом в непреодолимую преграду. Его только это и остановило. Что ему табличка-плакат, он ведь не браконьерничать приехал, а на удочку хотел наловить себе на котел. Да в добротной ограде не нашлось ни одной прорехи, чтобы проехать.

Делать нечего, отправился он к другому, более отдаленному пруду. Но и там его ожидала уже знакомая картина: та же проволока и примерно такая же табличка. Но настырный Манджа нашел в ограде лазейку, через которую с трудом протиснул к берегу машину, поцарапав ей колючкой-проволокой и так помятые бока.

Не успел он открыть багажник и вытащить снасти, как видит: шибко скачет к нему на лошади чернявый небритый человек в каракулевой папахе. Спешившись с запалившейся, взмыленной лошади, разгоряченный человек в папахе стал кричать на Манджу, тыча ему в нос бумагу с подписями и печатью:

— Ты что — слепой? Читат не умеешь? Это частный собственност, я купиль этот пруд и земля вокруг. Большие деньги вашим районным начальникам платиль! Уходи отсюда!

В другое время Манджа полез бы в драку, но сейчас он был трезв, да и оробел маленько от вида гербовой печати и фамилий больших начальников на бумаге. Одно ему было непонятно: еще в прошлом году на этом самом берегу вместе с соседом Эрдней и русским трактористом Иваном они выпивали по «зун[1] грамм» под густую, душистую, отдающую дымком костра уху и толковали о жизни. А сейчас он должен убираться с этой земли, ставшей в одночасье не «мана газыр».[2] Ведь даже в холодной Сибири их, пацанов-калмычат, не прогоняли с берега речки, где они ловили рыбу.

Невдомек было простодушному Мандже, что чиновники-манкурты из района бойко продавали пришлому люду пруды, озера, пастбища и угодья, отводя в недалеком будущем детям и внукам Манджи роль наемных батраков. Интересно, что никто из односельчан, коренных жителей, видно, по чистой случайности, «частным собственником» не становился. Сами же манкурты жирели, будто кастрированные боровы, посылали своих детей учиться в Москву и другие европейские города, потом уезжали к детям, а на их места приходили другие манкурты.

Но Манджа был упорным человеком, он поехал на третий водоем, расположенный уж совсем далеко в степи. Покушать рыбы ему сильно хотелось.

Там он пережил жестокое разочарование, как и первых двух случаях. Единственное отличие заключалось в том, что другой небритый человек в каракулевой папахе вдобавок угрожал ему ружьем…

Лежа среди седого ковыля рядом со своим конем-«копейкой», Манджа погрузился в нерадостные раздумья. Но недаром в школе он успевал по всем предметам и слыл в поселке смекалистым мужиком — ему скоро пришла в голову дельная мысль. И даже не одна, а целых две.

— Конечно, несправедливо это все! Но ведь еще Карл Маркс писал, — Манджа хорошо помнил это по школьной программе, — что капитализм — несправедливое общество.

А в стране и в республике, как ему было известно, процветает капитализм. Значит, не следует сетовать на судьбу, а надо вливаться в стройные ряды «частных собственников». Так как все три водоема в районе, где проживал Манджа, были уже проданы людям в каракулевых папахах, то не прикупить ли ему озеро в соседнем районе?

Манджа прикинул в уме, какая сумма получится, если продать личный скот, подержанную «копейку», взять взаймы у соседа Эрдни, тракториста Ивана и у самой богатой в поселке бабушки Боси (сын ее держал в Элисте пивной ларек). Маловато, выходит, однако! А где взять остальные деньги?

Вторая идея тоже была связана с денежными знаками, и при ее осуществлении рыбка обещала стать поистине золотой. Вот, что он сделает. Если ему не суждено порыбачить у себя дома, то он заправит полный бак бензином и поедет в те края, откуда явились эти люди в каракулевых папахах. Вдруг, ему повезет, и у какого-нибудь озерка в окружении гор, также обнесенного колючей проволокой, окажется хозяин-калмык. А калмык с калмыком всегда договорятся!

Но по зрелому размышлению Манджа решил, что и вторая идея никуда не годится. Кто же в тех краях продаст калмыку целое озеро?

— Где-то дал промашку башковитый Карл Маркс в своих, в общем-то, правильных трудах, — заключил с горьким сожалением Манджа, — не смог предвидеть он некоторые особенности калмыцкого капитализма!

Некоторые особенности калмыцкого здравоохранения

Как-то раз Манджа сильно занедужил. Появились ломота во всем теле, непонятная слабость — даже ложку в руке тяжело было удержать, жар, сменяемый холодным потом, неприятный, надсадный кашель, будто в грудной клетке кто-то орудовал напильником.

В прежние годы обратился бы Манджа в поселковый ФАП — фельдшерско-акушерский пункт, хороший, к слову сказать, пункт, чтобы его полечили. Но лет восемь назад, согласно «новой концепции развития российского здравоохранения», исключительно в целях улучшения медицинской помощи сельскому населению, ФАП упразднили. А потом он и сам разрушился под влиянием многочисленных факторов, и прежде всего — растаскивания местными жителями для личного строительства шифера с крыши, кирпичей из стен, оконных и дверных блоков, а также неблагоприятных погодных условий, завершивших дело.

Почему-то приглянулись исторические руины, уже поросшие кустарником, поселковым выпивохам, которые разбили на этом месте стационарный бивуак. Отсюда они отряжали в ближайший торговый вагончик «Абрахам и Сарият» «гонцов», которые возвращались с пластиковыми полуторалитровыми баклажками-гранатами, наполненными химически агрессивной смесью на спиртовой основе, убойной силы воздействия на человеческий мозг, под безобидным названием «Портвейн 777».

Может быть, в замене фельдшерско-акушерских пунктов и участковых больниц на стихийные распивочные и заключалась часть «концепции развития»? Уже будучи хворым, смотрел Манджа по телевизору беседу премьера с одним из разработчиков «концепции», холеным мужчиной нероссийской наружности, от которого аромат французского одеколона просачивался, казалось, даже через экран телевизора. Разработчик с профессорским апломбом, слегка грассируя, убеждал председателя правительства в том, что участковые врачи — это врачи-неудачники, несостоявшиеся в других, престижных медицинских специальностях, ничего не умеющие и ничего не знающие, закосневшие в своих консервативных взглядах, и толку от них никакого.

Не согласен был Манджа ни с «новой концепцией», ни с аргументами разработчика.

— В старом ФАПе душевные женщины работали, отзывчивые. И роды принимали, а при необходимости и таблетки выдавали, и уколы делали. А теперь что, в каждом случае ездить за пятьдесят километров в районную больницу? А там ни оборудования современного нет, ни «узких» специалистов. Неправильная это концепция, — решил Манджа, — и очень даже вредная для большинства людей.

Так и продолжал бы Манджа чахнуть, да его жена Булгун, посоветовавшись с соседом Эрдней, решила отвезти больного в районный центр, покуда он не преставился окончательно и бесповоротно.

В районной больнице Мандже сделали элементарные анализы, тщательно осмотрели и, ввиду невозможности лечить на месте, выписали направление в Элисту, в самую хорошую больницу.

В приемном отделении самой хорошей больнице Манджа долго лежал на клеенчатой кушетке, пока не выяснилось, что в профильном, по его заболеванию, отделении мест нет, и в обозримом будущем не будет. Озабоченные жена Булгун и сосед Эрдня куда-то ненадолго отлучились, вокруг сновал медперсонал в фисташковых пижамах и ослепительно белых халатах, а Манджа вперил безучастный взгляд в потолок. Ему действительно было плохо!

Через некоторое время вернулись Булгун с Эрдней и радостно сообщили, что они с кем-то договорились и Мандже пообещали койко-место в коридоре профильного отделения самой хорошей больницы. Булгун, зная строгость своего супруга, при этом утаила, что во время переговоров ей пришлось развязывать носовой платок, где она держала «заначку» на всякий непредвиденный случай.

За весь рабочий день к Мандже подходили дважды: взяли кровь из пальца и выдали две баночки для сбора… ну, вы сами знаете, чего? Булгун сидела рядом и с состраданием смотрела на ввалившиеся глаза и запавшие, покрытые болезненной щетиной щеки мужа. Ближе к концу дневной смены к ним приблизилась старшая медсестра отделения с листком бумаги в руках:

— Вам нужно купить в аптеке лекарства для лечения по этому списку, здесь около шести тысяч.

— Таких денег у меня с собой нет, — ответил Манджа.

— Это ваши проблемы, — заученно сказала медсестра, но потом в ее голосе прорезались участливые, человеческие нотки:

— В больнице действительно закончился бюджетный бесплатный фонд на медикаменты. Подумайте, кто может вам помочь? — и деликатно удалилась.

А тут еще коридорный сосед, видно, «знаток» здешних условий, зудливо порекомендовал для стимуляции лечебного процесса приготовить по конверту для лечащего врача и заведующей. Но он наверняка провокационно дезинформировал простых сельских жителей, такого у нас просто не может быть! Это гнусная инсинуация, направленная на то, чтобы опорочить и дискредитировать медицинский персонал нашей самой хорошей больницы!

Булгун была воспитана в лучших традициях калмыцких женщин и обратилась к мужу уважительно, с мольбой в голосе:

— Манджа Иванович! Давай зарежем одну лошадь из твоего табунчика, вот и деньги на лечение появятся.

Неожиданно твердым голосом Манджа заявил:

— Лечение у нас бесплатное. Об этом и Конституция говорит, а она — основной закон страны, — и тут же процитировал главу 2, статью 41 Конституции Российской Федерации: — «Каждый имеет право на охрану здоровья и медицинскую помощь. Медицинская помощь в государственных и муниципальных учреждениях здравоохранения оказывается гражданам бесплатно за счет средств соответствующего бюджета, страховых взносов, других поступлений».

Пусть они, — Манджа не уточнил, кто такие «они», — сначала уберут эту статью из Конституции, тогда все будет по-честному. А табун я для старшего внука Нарана держу, он в будущем году школу заканчивает, ему хорошее образование надо получить.

Надо сказать, что к хорошему образованию Манджа относился очень правильно, ценил его. Сам он в молодые годы закончил Башантинский совхоз-техникум, где, кроме дипломов, давали бесплатно крепкие, основательные знания. Так что по уровню грамотности он ничем не уступал, а даже превосходил многих выпускников нынешних коммерческих псевдоакадемий и псевдоуниверситетов.

Промаявшись всю ночь, наутро Манджа сказал жене Булгун:

— Вот что! Везите меня с Эрдней обратно. Уж коли помирать, то лучше дома. А вдруг, бабушка Бося мне поможет, ведь у нее в роду настоящие «эмчи»[3] были, да и сама она целительница известная.

…Бабушка Бося целую неделю буквально не отходила от почти бесчувственного Манджи. Она отпаивала его отварами из особых трав, суслиным жиром и кумысом, постоянно шептала только ей известные молитвы, совершала какие-то магические ритуалы. И, о чудо, больной пошел на поправку!

Бабушка Бося принципиально не брала деньги за свою «работу». Может быть, потому, что по неграмотности не читала «концепцию развития здравоохранения», не давала клятву Гиппократа и вообще представления не имела, кто это такой. А может быть, потому, что, научившись искусству исцеления у своего деда — «эмчи», считала, что раз она умеет лечить людей, а люди часто болеют, то это ее долг — ставить их на ноги. Единственное, что она позволяла себе, так это принимать в подарок хороший трубочный табак, ибо, как истинная старорежимная калмычка, постоянно курила трубку — «ганз». С аккуратно заплетенными седыми косичками в матерчатых чехлах — «шиврлг», свисающими вдоль щек из-под опрятного платка, с неизменной трубкой во рту она мало походила на профессора или действительного члена Академии медицинских наук. Но, по сути, она была «профессором» народной медицины.

А выздоровевший Манджа, возблагодарив Небеса, хоть и не был таким уж верующим, серьезно задумался. Он понимал, что ему повезло. Но — что делать остальным обитателям остальных многочисленных поселков, где нет своей бабушки Боси?

Некоторые особенности калмыцкого досуга

В поселке, где жил Манджа, мужчины очень сильно пили. Умеренно употребляющими, то есть, по праздникам, по значительному поводу и обязательно под закуску, остались сам Манджа, его сосед Эрдня, русский тракторист Иван и участковый Гаря. Был еще абсолютный трезвенник, дед Хату, но его трезвость объяснялась столетним возрастом. По воспоминаниям поселковых старушек, в молодые годы бравый Хату охальничал и озорничал, был не дурак крепко выпить, в подпитии любил подраться, не имело значения — с кем, а молодухам от него прямо спасения не было. Но этот запал давно погас по причине здоровья, подорванного молодостью.

Остальные мужчины с утра пораньше направлялись на развалины бывшего фельдшерско-акушерского пункта, очень уютное место в поселке, где уничтожали спиртное с таким остервенением, будто завтра оно кончится на всем белом свете. А особо пристрастные даже ночевать оставались здесь, спали на принесенных из дома тюфяках под утлым навесом от дождя, не утомляя себя утомительным маршрутом: дом — разрушенный ФАП.

Нельзя сказать, что раньше мужчины в поселке пребывали в добродетельной трезвости, но в последние десять-пятнадцать лет — будто с цепи сорвались. Некоторые доходили до крайности, продавали свои земельные паи чиновникам-манкуртам или людям в каракулевых папахах, а иные пускали под нож домашний скот.

Вся молодежь из поселка, где не было уже ни работы, ни клуба, ни библиотеки, ни спортивной площадки, давно уехала. Его покинули и многие семьи старожилов, в поисках лучшей доли. И стояла половина домов с заколоченными окнами и дверями, создавая жутковатую картину поспешного бегства перед оккупацией неизвестным врагом. А их бывшие хозяева пытали счастье в городе, некоторых судьба заносила в Москву, где их ждала участь гастарбайтеров, а один «везунчик» так вообще оказался в Америке. Хорошо это или плохо, Манджа уверенно сказать не мог. Но внутренний голос подсказывал ему, что такое положение вещей хорошим не кончится.

Сидя с соседом Эрдней и трактористом Иваном вечерком на лавочке, Манджа сокрушался по этому поводу:

— Войну пережили, Сибирь пережили, а теперь, похоже, погибель пришла! И как ее избежать — неизвестно!? Сгорит живьем народ от водки, если такими темпами заливаться будет?

Эрдня, частенько бывавший в городе у детей, подтвердил прогноз:

— В Элисте не меньше нашего выпивают. В каждом микрорайоне на лавочках сидят компаниями, спозаранку похмеляются, деньги даже у незнакомых людей требуют. Не просят, а требуют!

Надо отметить, что здоровая часть поселковых мужчин не сидели, сложа руки. Участковый Гаря, прибыв в райцентр с отчетом, доложил начальнику полиции о сложившейся ситуации. Главный районный полицейский сочувственно развел руками:

— Нет у нас закона, Гаря Манджиевич, чтобы с пьяницами бороться, пока они не совершат уголовное преступление. Раньше хоть ЛТП существовали, а теперь, чтобы принудительно отправить алкоголика на лечение, полгода надо бумажки собирать. Да и то нет уверенности, что суд согласится с нашими доводами. Демократия и либерализм повсеместный. Нельзя нарушать право человека пить месяцами и годами. У нас в районе с этим делом еще хуже, чем у вас в поселке.

— А почему нужные законы не принимаются, товарищ подполковник? Ведь гибнет народ?

— Мы с тобой на это повлиять не можем, а раз не принимаются, значит, это кому-то выгодно, — почти шепотом, как строжайшей государственной тайной, поделился начальник своими соображениями с участковым и многозначительно направил указательный палец в потолок.

Участковый Гаря не ограничился разговором со своим полицейским начальством, а отправился в администрацию района. Его после долгих проволочек принял манкурт не самого высокого ранга, но с таким недовольным выражением лица, словно был оскорблен грубым нарушением субординации: какой-то участковый из дальнего поселка посмел побеспокоить его высочайшую особу, оторвал от забот о районе и республике.

Выслушав нетерпеливо участкового, манкурт, как автомат, дал ответ механическим голосом:

— Предприниматель, о котором вы сообщаете, имеет все необходимые разрешения. Лицензия на продажу спиртного выдана ему на законном основании. Все документы согласованы с соответствующими органами, — и лишь потом поднял пустые глаза на докучливого посетителя. Гаря чуть фуражку не оставил, торопясь покинуть неприветливый кабинет.

Вернувшись в поселок, он рассказал о неутешительных результатах разговоров с районным начальством своим друзьям-единомышленникам. Эрдня, склонный к решительным действиям, предложил:

— Может, в Москву написать? Там-то, наверное, не знают, что у нас творится?

Но Гаря, вспомнив указательный перст начальника полиции, охладил его порыв.

Тогда Манджа сказал:

— Для начала я сам схожу к Абрахаму-Ибрагиму, попробую поговорить с ним по-человечески.

Абрахам встретил Манджу внешне приветливо, с почтением, завел в подсобку вагончика, радушно предложил холодного пива, но Манджа от угощения отказался. Изложил «ходок» свои претензии хозяину торгового вагончика, на что получил такой ответ:

— Тебя, Манджа Иванович, я уважаю! И опасения твои понимаю. Но клиентов-односельчан я ведь не на веревке сюда тащу, они сами добровольно приходят и днем и ночью. Если есть спрос, должно быть и предложение. Так ведь, дорогой? — Не дождавшись ответной улыбки, он заключил свои откровения словами героев кинофильмов про итальянскую мафию:

— Это бизнес. Ничего личного.

— Плохой у тебя бизнес, Ибрагим, — сурово заметил Манджа. — Он у тебя на слезах детей и женщин процветает.

На том и расстались.

Снова собралась четверка наших героев во дворе Манджи. Ответ владельца торгового вагончика всем очень не понравился. Радикальный Эрдня внес предложение:

— А если поджечь вагончик или взорвать?

Участковый Гаря урезонил экстремистски настроенного товарища:

— Я вижу, Эрдня, тебе не терпится на нары побыстрее присесть? За этот вагончик тебе столько статей навешают, включая терроризм, что выйдешь на волю ты в возрасте деда Хату!

Поговорили и об отсутствии необходимых законов или, как витиевато выразился участковый Гаря, о «несовершенстве правовой базы». А кто же мешает ее совершенствовать, вон депутатов скоро больше будет, чем магазинов в Элисте? И напрашивался весьма тревожный, но единственно верный вывод, что спаивание происходит не случайно, так сказать, не из-за короткого замыкания или прорыва канализации на этой самой «базе», а носит планомерный характер, умышленный.

В русском трактористе Иване, похоже, проснулись его православные гены:

— А что, если с воззванием к ним обратиться, типа проповеди, прямо в самом скопище, на ФАПе?

— Ты, Вань, Иисусом Христом себя вообразил, что ли? — возразил Манджа. — Проповеди можно читать запутавшимся, заблудшим, но нормальным людям. А в этих, по всему видать, бесы вселились. Так что для начала из них бесов надо изгнать. Шаманскими методами я не владею. Придется воздействовать на сознание с применением физической силы. Делать все равно что-то надо!

— Да, до Бога высоко, до царя далеко, — согласился тракторист Иван, — вспомнив к месту поговорку. — Надо самим, мужики, за это дело взяться.

— Только без трупов и без причинения тяжкого и средней тяжести вреда здоровью, — серьезно предупредил участковый Гаря. — Иначе мне, по долгу службы, придется везти вас в район для производства следствия, а после него отсидка неминуема. И еще мне, как официальному лицу, принимать участие в ваших «нетрадиционных» воспитательных мероприятиях категорически запрещено. А то погоны сорвут моментально. Но, по мере возможности, я вас прикрою.

На следующий день, спозаранку, троица в составе Манджи, Эрдни и Ивана начала проводить подворные обходы. Застав на месте не успевшего убежать на ФАП похмельного, ошалевшего от неожиданности односельчанина, Манджа давал ему подписать расписку, в которой говорилось, что с сегодняшнего дня данный гражданин добровольно отказывается от употребления спиртного. Манджа при этом добавлял:

— Если увижу тебя у вагончика Ибрагима или в ФАПовской распивочной, руки и ноги повыдергиваю. Достали вы всех своей пьянкой!

Как правило, неопохмеленный односельчанин начинал дерзить, ругаться и сопротивляться. Вот тогда Манджа использовал, как крайнюю меру, то, что называл «воздействие на сознание с применением физической силы». А делать это он умел, хотя без всякого удовольствия, потому что в молодые годы, еще при советской власти, после окончания Башантинского совхоза-техникума был призван на действительную службу в армию, в элитные десантные части, и многие навыки сохранил на всю оставшуюся жизнь. А иначе и быть не могло, так как во время службы он два последних года из трех ходил отличником боевой и политической подготовки.

И пусть почитатели Фазиля Искандера не упрекают нас в злостном плагиате. Литература — это отражение жизни. И если его бармен Володя был в прошлом десантником и тоже отличником боевой и политической подготовки, то почему наш Манджа не мог оказаться таким же образцовым защитником отечества.

Вторым этапом антиалкогольного террора стало разорение «логова врага» — стационарного бивуака на руинах ФАПа. Друзья-борцы сожгли все тюфяки, скамеечки и навес, предварительно облив греховное место бензином. Поистине, земля стала гореть под ногами поселковых выпивох.

Теперь неподалеку от торгового вагончика «Абрахам и Сарият», под тенью мелколистного вяза, частенько можно было видеть фигуру участкового Гари, который бдительно наблюдал за посещениями этого злачного места. Если покупатель вина находился подшофе, то участковый отводил его в свой кабинет, комнатушку при местной администрации, составлял по всей форме протокол, а в исключительных случаях помещал пьяного до протрезвления в «изолятор временного содержания» — темный, запыленный и непроветриваемый чулан, запираемый на амбарный заржавленный замок. Желающих повторно посетить «ИВС» было мало.

Было бы неверным сказать, что со стороны пьющей части мужчин не последовало ответной реакции. Ночью кто-то разбил каменюкой окно кухни Манджи, когда вся семья сидела за столом и ужинала. А однажды Манджу подкараулили в глухом тесном проулке три поддатых злоумышленника. Но бывших десантников не бывает. Поэтому, что могли сделать три выпивших мужика с нарушенной координацией движений против отличника боевой и политической подготовки?

Находились и такие, очень обиженные жесткими действиями Манджи & Cо, которые приходили с жалобами к участковому Гаре. Участковый в таких случаях пристально смотрел на подателя челобитной, унюхивая запах перегара, потом говорил:

— Ладно, с этим позже разберемся. А сейчас напиши-ка мне объяснительную, на каком основании ты позавчера в непотребно пьяном виде гонялся по подворью с топором в руке за своей женой, матерью твоих детей? Потом посидишь сутки в изоляторе временного содержания (при упоминании изоляторе-чулане жалобщик, как правило, нервозно вздрагивал), а далее я повезу тебя в районный центр проводить дознание.

Во всех случаях пришедший правдоискатель предпочитал забрать свою бумажку-кляузу, лишь бы покинуть подобру-поздорову кабинет участкового.

Вот так не совсем законными способами (а что делать, если официальные законы не принимаются?!) Мандже и его друзьям удалось установить в поселке, хоть и неустойчивую, атмосферу относительной трезвости. Все благодарные жены и матери были на их стороне. Абрахам-Ибрагим, увидев, что доходы от торговли вином резко упали, свернул бизнес и угнел куда-то свой вагончик.

Подводя итоги антиалкогольной кампании, Манджа обратился к своим сподвижникам:

— Мы проделали тяжелую, но необходимую работу. Хотя мы миролюбивые люди, но наши соплеменники вынудили нас принять крайние меры. Для их же блага. Результаты, вроде, неплохие. Но что значит наш маленький поселок на карте республики? Так, капля в море. Похоже, чтобы изменить положение в целом потребуются все доблестные богатыри Великого Джангара!

Связь животноводства с высшим образованием

Погода в тот злополучный год оказалась на редкость, как говорят сейчас, беспредельной, «аномальной», как сказали по телевизору. Казалось, все духи ополчились на человека за надругательство над природой и вместе с ней они мстили неразумному жестоко, беспощадно.

Невыносимая жара началась уже в мае, и к концу месяца степь стала безрадостно серо-бурой от выгоревшей под испепеляющим солнцем травы. За все три летних месяца не выпало ни капли дождя, и земля, покрытая глубокими трещинами, стала напоминать иссеченное морщинами лицо безобразной старухи по имени Безнадежность. Зной захватил и сентябрь.

Манджа, как ни старался, не смог заготовить на зиму потребное количество кормов для своего табуна в тридцать голов. Летний выпас в выжженной степи не позволил лошадям нагулять жира; они стали походить на поджарых борзых собак, ребра на их боках выпирали под кожей, будто шпангоуты на недостроенных парусниках. Оставалась слабая надежда на благоприятную зиму. С тревогой посматривал Манджа на отощавший табун, дурные предчувствия терзали его.

С расчетом на своих лошадей Манджа строил вполне конкретные планы. Будущей весной его старший внук Наран оканчивал школу, парень был с головой и хотел поступать в вуз. Табун и являлся той материальной основой, которая должна была обеспечить дальнейшую учебу Нарана.

Когда у деда и внука впервые состоялся разговор о будущей профессии, Наран выказал желание учиться на финансиста или юриста.

Манджа не слишком одобрительно отнесся к его устремлениям:

— Насмотрелся ты, как мне кажется, телевизора, хотя я и не советовал подолгу в него пялиться. Но уже хорошо, что твой выбор отличается от желаний молодежи в девяностые годы: тогда многие парни мечтали стать бандитами, а девушки — проститутками, даже слово это при тебе стыдно вслух произносить. Сейчас хоть какой-то сдвиг наметился: ребята стремятся быть банкирами и адвокатами, а девицы — как их там называют, которые на сцене кривляются, одежду показывают?

— Топ-модели.

— Неважно, топ-шлеп, а на деле — те же прости господи! Но учти, Наран; банков в республике и в стране немного меньше, чем желающих их возглавить. Профессия должна быть настоящей — мужской, надежной.

Порешили на том, что внук займется компьютерными технологиями: что ж поделаешь, век такой на дворе! Теперь без этих пластмассовых ящиков, нафаршированных электроникой, шагу ступить невозможно! Наран засел за книги, справочники и самоучители, терзал до первых петухов ноутбук, купленный дедом в городе, а Манджа сосредоточился на сохранении лошадиного табуна.

Но злые силы природы как будто издевались над этими двумя людьми, один из которых только собирался вступить во взрослую жизнь, а за плечами второго лежала длинная, извилистая дорога, обильно политая потом.

Несносная жара без всякого плавного перехода сменилась в октябре резким похолоданием и обильным снегом. Снега выпало «дурундан»[4], невозможно было расчистить дорожку от сарая с сеном до конюшни: на следующий день она исчезала после нового ночного снегопада, сопровождаемого трескучим морозом. Поселок оказался отрезанным от остального мира, погруженным во тьму из-за обрывов линии электропередачи. Тракторы и вездеходы не могли пробиться через заносы, чтобы подвезти жителям продукты и керосин. И так на протяжении двух долгих месяцев. В советские времена еду для людей и корма для скота сбрасывали с вертолетов, но тогда это были труженики совхозов, и поголовье было общественным, а сейчас скот частный. К тому же районные манкурты, разворовавшие бюджет, даже при сильном желании (что является чисто теоретическим предположением) не смогли бы закупить корма для животных и продовольствие для людей в других регионах и забросить их воздухом (дорого, не по карману!) в отдаленные поселки и на животноводческие стоянки.

Манджа каждое утро перед кормлением лошадей с болью отмечал неумолимо сокращающийся запас сена. Он и так урезал рацион до минимума, хотя прекрасно понимал, что до весны и первой травы все равно не дотянуть. От этого на сердце становилось все горше и горше.

Семья, жена Булгун и внук Наран, не так страдали от полной изоляции поселка, потому что Манджа, покормив лошадей, закидывал на плечо старую двуствольную «ижевку», становился на лыжи и уходил в «белое безмолвие». В рано наступающие сумерки он возвращался домой, а на поясе у него висели или убитый заяц, или пара куропаток. Стрелком Манджа был отменным, да и армия развила это природное умение. Есть дичь приходилось, правда, без хлеба, зато соли в кладовке оказалось вдосталь — даже с соседями ею делились.

Куда трагичнее складывалась обстановка с лошадьми. Одним морозным утром Манджа нанизал на вилы последнюю охапку сена, да так и оставил ее в сарае: на тридцать голов все равно не разделить. Долго ходил по конюшне, виновато смотрел в голодные, измученные глаза лошадей и всем своим существом чувствовал немой укор во взглядах несчастных животных. Комок подступал к его горлу. Неминуемый конец был не за горами.

Первый падеж случился в декабре, когда в декабре околела гнедая кобыла-трехлетка в белых «чулках». Манджа тогда заплакал.

Вообще-то, склонности к слезам у него не было. До этого за всю свою жизнь он плакал лишь два раза: после смерти старушки матери и после трагической гибели сына. Даже во время похорон отца Манджа не проронил ни слезинки, хотя старика своего любил и почитал.

Сейчас же он плакал от бессилия, от невозможности оказать поддержку родному внуку, которому заменил погибшего отца. Чувство вины преследовало его, ощущение, что не сдержал слово мужчины и бросил юношу на произвол судьбы.

Бескормица и лютая зима завершили свое черное дело, в январе от табуна Манджи не осталось ни одной лошади. Он замкнулся в себе, посмурнел лицом и лишь однажды сказал Нарану:

— Видишь, внучек, как все получилось! Теперь ты должен рассчитывать только на себя, на свои знания и свою голову. Готовься к вступительным экзаменам серьезно. Я оказался для тебя неважным помощником. Это жизнь!

К концу зимы погода наладилась, связь поселка с районным центром восстановили, но это уже не имело для Манджи никакого значения…

После выпускных экзаменов в школе Манджа с Нараном поехали в большой город поступать на факультет, где обучали компьютерным премудростям. Когда экзаменационная горячка закончилась, выяснилось, что Нарану не хватило одного-единственного балла для зачисления в университет на бюджетной, то есть бесплатной, основе. В приемной комиссии председатель объяснил, что с количеством баллов, набранных Нараном, он может быть принят безо всяких проблем на коммерческое отделение с годовой оплатой, равной каким-то 100 тысячам рублей.

Манджа подавил вздох, молча, аккуратно стал складывать все документы в полиэтиленовый пакет, в то время как перед его глазами стояли красавицы лошади из погибшего табуна, грациозные, сильные, утопающие по брюхо в высокой сочной траве. Они частенько приходили к нему во сне.

Домой возвращались через Элисту. Уже на вокзале Манджа вспомнил, что в городе живет его однополчанин Бата, с которым он после службы в армии поддерживал дружеские отношения. Они даже были свидетелями на свадьбах друг у друга. Потом пути их разошлись. Бата Борисович, окончив КГУ, остался работать ассистентом на какой-то кафедре.

Найти нужного человека в степном мегаполисе не составило большого труда, и уже вечером следующего дня Манджа с внуком сидели в просторной квартире Баты, для многих — профессора Баты Борисовича, одного из влиятельных и уважаемых людей Калмыцкого университета.

Манджа явился не с пустыми руками, во втором полиэтиленовом пакете (в первом были документы) лежали бутылка дорогой водки, овощи, колбаса, нарезанное отварное мясо, купленное в кафе по пути. Бата встретил «полчка» радушно, как будто виделись они только вчера, а не расстались около трех десятков лет назад. Он сразу же категорично предложил Мандже вернуться к обращению на «ты».

Сидя за столом, они сначала рассказали о последних трех десятилетиях, когда прервалась их связь, и за которые один стал профессором, заведующим кафедрой, автором сорока монографий, а другой — просто остался приличным человеком. Внимательно выслушал Бата историю о лошадях и о неудачном поступлении в вуз большого города, просмотрел все документы и задал Нарану несколько вопросов. Не говоря ни слова, снял телефонную трубку, набрал номер и недолго вполголоса переговорил с кем-то. Потом повернулся к Мандже:

— Проходной балл у твоего парня хороший. Да и сам он толковый, в тебя. У нас еще не завершился окончательный прием абитуриентов. Нарана можно зачислить на факультет «Промышленное и гражданское строительство». Это не совсем то, к чему он стремился, но для начала пойдет. А там видно будет. Завтра с утра поедем в приемную комиссию оформляться. Заодно пробьем будущему студенту место в общежитии.

Растроганный и смущенный Манджа пробормотал:

— Я не знаю, как тебя благодарить, Бата! Никогда не думал, что буду пользоваться блатом!

— Это не блат, Манджа, а солдатская дружба! Последние двадцать лет многих из нас изменили, и чаще не в лучшую сторону. Но хоть маленькая толика порядочных людей должна сохраниться? Мне тоже приходится пристраивать балбесов, сынков и дочек «нужных» руководству вуза «больших» родителей. Противно, надоело, но, что скрывать, я делаю это, — Бата помолчал и уже с улыбкой в голосе продолжил:

— А у тебя, друг, кое-что стерлось из памяти. Ты забыл, что в армии натурально спас меня от смерти во время тактических учений? А когда меня, «салагу», начали плотно прессовать «деды», ты оказался единственным, кто вступился за меня и не дал замордовать до госпиталя, психушки или петли. Нормальные люди такое помнят всю жизнь. Поэтому трудно сказать, кто кого должен благодарить!

Несмотря на попытки возражений, профессор настоял на том, чтобы гости из села остались ночевать у него дома.

Язык и менталитет

После поступления Нарана в университет, Манджа и его жена Булгун на семейном совете решили круто изменить привычный уклад жизни. Они вынуждены были это сделать. Внукова стипендия — тысяча с хвостиком рублей — не позволяла ему даже помышлять о полноценной учебе. Этих денег могло хватить только на проезд в общественном транспорте и на краюшку хлеба с кружкой кипятка на ужин — рацион периода гражданской войны.

Булгун со своей пенсией осталась в поселке на разоренном после страшной зимы хозяйстве, а Манджа перевел пенсию в город и сам перебрался туда, чтобы реально помогать Нарану. Он поселился в землянке у дальних родственников по линии покойной матери и устроился работать ночным сторожем. Очень дефицитная по нашему времени профессия, надо заметить. Пенсии и зарплаты вполне хватало на двоих, учитывая скромные запросы Манджи.

В глубине души Манджа был даже доволен, что внук Наран получает образование по такой солидной, основательной специальности, как «промышленное и гражданское строительство».

Это вам не компьютеры-шмопьютеры, от каковых польза, которую можно увидеть и потрогать руками, весьма сомнительна! А если вывести из строя главную машину-ящик, то все, завязанное на общей сети, полетит к чертовой матери! Вон по телевизору показывают, как ушлые, шустрые мозгами мальчишки без труда проникают в электронные секреты то какого-нибудь банка, то Пентагона. Конечно, штуковина интересная, может быть, очень даже нужная, но стал ли человек от этого счастливее? Один элистинский родственник как-то при Мандже подключил свой компьютер к Интернету, а там срамоты и пакости на каждом шагу, как навоза в нечищеном хлеву! А ведь это и дети смотрят.

Во время ночных дежурств он не спал, как положено по неофициальному режиму работы, а, совершив очередной обход объекта, садился за книги, взятые из библиотеки друга, профессора Баты Борисовича, и усиленно читал. Манджа и раньше не чурался книг, но жизнь на селе оставляла для этого умственного занятия мало времени, а сейчас вся ночь была в его распоряжении. Раз в две недели он по приглашению приходил в гости к Бате, когда в квартире профессора собирались университетские интеллектуалы, а также разные там писатели, художники, артисты, журналисты — одним словом, те, кого принято называть творческой интеллигенцией. На таких вечерах Манджа преимущественно молчал, больше прислушивался к разговорам, мотая что-то на свой поседевший ус. Он также внимательно присматривался к городской жизни и делал для себя выводы, иногда очень огорчительные.

Изредка приезжая домой в поселок, он делился своими впечатлениями с женой Булгун и соседом Эрдней:

— Представляете, в городе совсем не говорят по-калмыцки! А молодежь и люди среднего возраста вообще свой язык не знают. На селе еще куда ни шло. Вот у нас тракторист Иван, хоть и русский, а на калмыцком калякает, как на родном.

Эрдня, до этого чаще бывавший в городе, подтвердил грустные наблюдения приятеля:

— Я давно это заметил. Думаю, высылка в Сибирь повлияла.

Манджа ответил:

— Да, конечно! Но чеченцы, ингуши, балкарцы, карачаевцы и крымские татары язык-то свой сохранили, а находились примерно в тех же условиях. Мне кажется, это гораздо раньше началось. Профессор Бата Борисович рассказывал мне, что еще в 1929 году поэт Санджи Каляев с горечью писал, что калмыки могут потерять свой язык и обычаи. Его тогда обвинили в пропаганде буржуазного национализма, и, кажется, посадили. Одно из двух: или уже тогда были причины так писать, либо Каляев предчувствовал, что это вполне возможно. Какой-то мы несчастный народ! Будто прокляты небесами!

— Да, поневоле так подумаешь, — согласился Эрдня, любивший на досуге поговорить с другом «про жизнь», — А как объясняют это ученые, с которыми ты иногда общаешься?

— По-разному. Одни говорят, что нельзя было отрываться от родных корней и идти на Волгу четыреста лет назад. Другие — наоборот, толкуют, что причина в том, что Убуши-хан увел в конце восемнадцатого века большинство калмыков с волжских берегов обратно в Азию, а здесь остались крохи народа.

— А сам ты — что кумекаешь?

— Моя думка такая: может, правы и те другие. Но почему тогда евреи, две тысячи лет рассеянные по всему миру, сохранили и религию, и язык? Они, что, из другого теста сделаны?

Рассказывали мне, что лет десять назад ходил по Элисте долговолосый, высокий и худой калмык в светлом пиджаке. По собственному почину он расклеивал в магазинах и учреждениях таблички на калмыцком: «opлhн» — «вход», «hapлhн» — «выход», «секэтэ» — «открыто», «xaphaта» — «закрыто», «завср» — «перерыв». Никто ему не помогал, таблички делал за свои деньги. Потом он умер, а таблички поотодрали со стен и дверей. Вот и все наше отношение к самим себе. Надо не словами кумысный патриотизм проявлять, а делами!

— Так что же делать-то? — вопросил сосед, привыкший доверять мнению Манджи.

— Одному человеку это не по силам, что и показывает пример с мужчиной, о котором я рассказал. Таких бы людей побольше! Властям поддерживать их надо, а не считать полусумасшедшими, — ответил Манджа. Нужно долго и кропотливо работать, а не устраивать кампанейщину, типа проведения «Года языка». Выходит, год прошел, язык восстановили, и о вопросе можно забыть?! А на самом деле провели несколько совещаний, конференций, конкурсов и объявили следующий год «Годом сайгака» или «Годом тюльпана». И ровно через год степь покрылась цветущими тюльпанами или стадами сайгаков, которых мы уже уничтожили.

— Да, степь голая, — заметила Булгун, ставя перед мужчинами пиалы со свежей джомбой. По чаю, приготовленному именно женой, Манджа очень скучал в городе. Он взглядом поблагодарил жену. Любимый напиток навел его на новые размышления:

— Заметил я, что среди калмыков, особенно городских, начисто исчез исконный народный дух.

— Менталитет, — вставил, оживившись, собеседник.

— Менталитет, говоришь. А что это такое? Объясни-ка мне.

— Ну, это… Как бы тебе сказать?

— Значит, не можешь дать четкое определение? И никто не может. Все, вроде, понимают, о чем речь, а внятно сформулировать не могут. Я специально, из любопытства, просмотрел в библиотеке Баты Борисовича разные словари. Так вот, слово «менталитет» в них не везде одинаково объясняется, а иногда такое объяснение полстраницы занимает. Полюбили мы заменять простые понятия мудреными иностранными словами, наверное, чтобы казаться поумнее. Но от этого ума не прибавляется, — вздохнул Манджа.

Они задумались, но пауза была недолгой. Мандже хотелось высказать приятелю все, что накипело на душе в последнее время.

— Мне, еще маленькому пацану, прадед, прадед, тогда еще совсем ветхий, незадолго до своей смерти, в Сибири, рассказывал, что раньше калмыки были другими. Это был народ стойкий, здоровый духом и телом, физически очень выносливый, отважный. Данное слово калмык держал, даже если это было невыгодно ему лично. Самопожертвование было не редкостью: старший брат мог взять на себя вину младшего и ради его спасения спокойно пойти на каторгу.

А откуда взялись эти качества? От жизни! Кто мы были? Кочевники, скотоводы, охотники, воины. И славное прошлое отпечаток накладывало. Потом как-то все это теряться стало…

И еще один вопрос меня тревожит, Эрдня. У всех народов, как известно, женщина — хранительница домашнего очага и семейных порядков. До революции 17-го года в Ставрополе вышла книга, которая называлась «Военное прошлое наших калмыкъ». Там были собраны архивные исторические документы и исследования одного уважаемого русского калмыковеда. Вот только фамилию его я запамятовал. Это плохо, хотя на память мне жаловаться грех.

Так вот, в этой книжке меня поразили строчки о женщине-калмычке, я их даже для Булгун переписал. Хочешь, прочитаю для интереса?

— Давай, — охотно согласился Эрдня.

Манджа начал, слегка наморщив лоб:

— …Нельзя здесь не сказать о калмыцкой женщине, калмычке-жене, калмычке-матери.

Страстная любовь к детям, преданность своей семье, своему очагу, привязанность к мужу и полноеотсутствие преступности среди женщин рисуют во весь рост эту степную обитательницу, живущую в самых тяжелых условиях экономических и общественных.

Надо поражаться, как калмычка может при данных условиях оставаться верной своей кибитке, не бросить свой очаг, около которого она видит постоянно пьяного мужа, полуголодное существование и вечную работу на себя, детей и мужа.

Мораль женщины-калмычки — высокая мораль и она, как воспитательница, дает детям твердые устои нравственности, идеи правды, добра, верности долгу, беззаветной покорности и стоической выносливости…

…Калмычка своим характером, нравственностью и благоразумием умела поставить себя в самое прочное положение. Она часто приобретает большее нравственное влияние на мужа и смело может рассчитывать прожить с ним свой век, пользуясь любовью и уважением семьи, лишь бы она не была бездетна.

Если принять во внимание, что религия калмыка не охраняет брака, и те тяжелые условия, в которых протекает жизнь калмыцкой женщины, при пьяном и невежественном муже, то приведенная выдержка достаточно очерчивает нравственный облик этой женщины. Калмычка-мать пользуется трогательной привязанностью сына, даже в то время, когда жизнь наложит уже на него свою тяжелую руку и все житейские невзгоды перекатятся через его нечесаную голову…

…Калмык строго придерживается этикета, зато в ненормальном (то есть, в пьяном виде) ему все нипочем, только против женщины он не забудется, как бы хмель не омрачил его ума…

Каково?

— Выходит, мужчины-калмыки уже в то время пили взахлеб, — резюмировал сосед Эрдня. — Сейчас поговаривают, что русские специально их спаивали.

— Калмыки жалуются, что их спаивали русские, русские считают, что их спаивали и спаивают евреи, но ни те, ни другие не хотят заглянуть себе внутрь. Очень удобно найти любые причины, а не винить самих себя! — ответил Манджа. — Но сейчас я не об этом. Когда я в городе иду на ночное дежурство, я иногда встречаю стайки молодых девчонок-калмычек. Ты бы их видел! Матерятся трехэтажно, держат в одной руке сигарету, в другой — бутылку пива. Сердце мое обливается кровью при их виде! Какие жены и матери из них получатся? И как отличается их развязный вид от того образа женщины-калмычки, который я тебе процитировал, Эрдня. Быстро же мы шагнули от закрепощенности до полной свободы, будь она неладна! Высокая мораль складывается веками, а рушится в момент!

Эрдня только крякнул досадливо после длинного монолога Манджи.

А Манджа продолжал говорить о наболевшем:

— Когда это было, чтобы калмыки сдавали своих престарелых родителей в богадельню, а женщина оставляла своего ребенка в детдоме?! Раньше, даже когда родители погибали, то детишек брали на воспитание родичи, близкие или дальние, неважно.

И другой уклон наблюдаю. Когда многим мужикам «сломали хребты», то женщинам досталась сила, но сила дурная, нездоровая. Ты посмотри, сколько в городе появилось начальниц-женщин! А как они семьей будут заниматься, если думают только о служебной карьере или о том, как удержать раскормленный «хошнг»[5] в руководящем кресле? И характеры у этих начальниц изменились, стали жесткими, почти мужскими. Поэтому выросло число мужей-подкаблучников, я это по некоторым знакомым Баты Борисовича замечаю. Один, тоже профессор, так зашуган женой, что звонит Бате только после того, как жена ложится спать. Другой, узнав, что супруга собирается заехать к нему на работу, в спешном порядке заменяет секретаршу в приемной, молодую и симпатичную, на древнюю бабку из другого отдела. Как до такого можно дойти, ума не приложу. Конечно, нельзя общаться с женой посредством кнута и тумаков, ее надо уважать, беречь, но бояться как огня — ненормально и стыдно!

— Послушаешь тебя, Манджа, так жить на свете не хочется, — сокрушенно проговорил сосед. — А какой-нибудь выход ты видишь?

— Я тебе не Ванга, чтобы предсказаниями заниматься! Твердо знаю, что родной язык и народный дух, менталитет, как ты говоришь, связаны между собой. Их утрата — это гибель народа! Конечно, сами люди никуда не денутся, но это будет совсем другой народ.

А сколько великих народов и их государств сгинули с лица земли, будто их и не было? Где они, гордые древние римляне, а ведь полмира в узде держали? Эти хоть развалины местами оставили да латынь — основу многих европейских языков. А империи ацтеков, майя, инков? Одни пирамиды. Но нам от этого не легче. Реку жизни невозможно повернуть вспять. Было бы смешно вернуться к истокам.

«Бытие определяет сознание», — писал основоположник самого правильного учения Карл Маркс, а раз бытие изменило наше сознание, то с этим ничего не поделаешь. Главное: что хорошее, необходимое из прошлого мы, как народ, смогли сохранить? А от чего избавились с легкостью, сами того не понимая, что лишились основного?

Недавно прочитал несколько книг одного русского ученого, Гумилев его фамилия. Так он предполагает, что любой народ, как и человек, имеет свой срок жизни. И так же есть у него рождение, становление-взросление, расцвет, старение и угасание или умирание. Только продолжительность этой жизни другая. Над этим надо думать.

Современные евреи, это не иудеи дохристианской эпохи. Но у них сохранились их бог, их язык, их дух. Нынешние мексиканцы и египтяне — это уже не те народы, которые проживали на данных территориях две-три тысячи лет назад. И менталитет-шменталитет у них совершенно другой. Так и мы, калмыки, наверное, через какое-то время станем иными. А по закону кармы, что заработали в этой жизни, то и получим!

Культура, интеллигенция и «овцонок»

В один из вечеров профессор Бата Борисович и его супруга Деля ужинали вдвоем в просторной кухне. Им теперь приходилось ужинать на пару почти постоянно: оба взрослых сына учились в других городах, один «добивал» университет, а старший был уже аспирантом. Традиционный прием гостей, вносивший оживление в монотонное течение долгих вечеров, происходил не чаще двух-трех раз в месяц.

Во время неспешного разговора за столом Деляш Басанговна коснулась приятелей мужа, постоянных участников дружеских собраний:

— Знаешь, Бата! Мне твой старый друг Манджа показался сначала каким-то неотесанным, не вписывающимся в общую компанию. Но чуть позже я поняла, что ошиблась.

— Я рад, дорогая, что ты поняла его суть, дорогая! Он человек необыкновенный. На нем, конечно, нет академического лоска, внешне он выглядит мужиком от сохи. Но сколько в нем потаенных качеств, многие из которых я не прочь у себя и своих мальчиков. Ты заметила, что Манджа естественен, даже не пытается казаться кем-то другим, ученее, чем он есть на самом деле. Он умен, но природным, а не книжным умом, хотя в последнее время читает много, сколько книг из моей библиотеки за полгода перебрал. Мало ли мы знаем «интеллектуалов», сыплющих цитатами направо и налево, но ничего не понимающих в жизни? Недаром существует определение — «начитанный дурак». А Манджа обо всем имеет свое собственное суждение, основанное на жизненном опыте и здравом смысле, и это суждение, как правило, очень верное, не навязанное лживыми газетами, телевидением и книгами.

Деляш Басанговна добавила:

— И за словом в карман он не лезет. Помнишь, как-то наше общество очень разволновалось слухами, что Калмыкию вот-вот упразднят и присоединят к Астраханской или Волгоградской области. Манджа по этому поводу тогда заметил: «А нужны мы астраханцам или волгоградцам со своими громадными долгами и разоренным народным хозяйством?» Конечно, «народное хозяйство» — из старого лексикона, более уместно существительное «экономика», но, по сути дела, сказано правильно.

— Ты права, Деляш, — отозвался Бата Борисович. — Чтобы я еще хотел отметить? Кроме порядочности, верности, чувства собственного достоинства, у него имеется то, что именуется внутренней культурой. Манджа не умеет обращаться с множеством столовых приборов, но ты обратила внимание на то, что он никогда не перебьет собеседника, не употребляет бранных слов в отличие от многих наших знакомых, любящих щегольнуть нецензурщиной. У Манджи есть четкое понимание того, что хорошо, пристойно, а что неприлично, постыдно. Он не станет перемалывать кости человеку на основании слухов и сплетен, но прямо в лицо, а не за глаза скажет подлецу, что он о нем думает.

Профессор встал из-за стола и начал прохаживаться по кухне.

— Я расскажу тебе о незначительном эпизоде, который красноречиво характеризует Манджу. Не так давно мы шли с ним по территории студенческого городка. По пути встретили разговаривающих друг с другом кандидатов наук. Они бывают у нас, кстати, Манджа с ними знаком. В ходе разговора один из научных сотрудников, как ни в чем не бывало, смачно высморкался в два пальца, затем резким взмахом руки виртуозно убил соплю об асфальт, после чего спокойно вытер пальцы о собственные брюки и продолжил дискуссию. Ты бы видела, какое изумление было написано на лице Манджи! По его представлению культурный человек так себя вести.

Деляш Борисовна, накрывая на стол для чая, завершающего ужин, сказала:

— Я сразу заметила его деликатность и умение быть ненавязчивым. А уж собственный кодекс чести Манджа старается блюсти, как в старые добрые времена девушка сохраняла до замужества девственность.

— Поделюсь с тобой одной тайной, которую Манджа доверил только мне, дорогая, — заговорщицки сообщил профессор, — надеюсь, она останется между нами. Оказывается, наш друг сочиняет песни в духе старинных «ут дун»[6], но стесняется исполнять их на людях. Даже члены его семьи не знают об этом. Лишь выехав в степь и прихватив с собой домбру, Манджа позволяет себе петь свои песни под шум ветра. Я едва уговорил его исполнить для меня две или три. Ты знаешь, они такие свежие, оригинальные, талантливые. Любой другой сразу потащил бы их на телевидение, в министерство культуры, но Манджа считает это баловством, несерьезной забавой и наотрез отказался, чтобы этот факт стал известен окружающим.

Удивленная Деляш Басанговна тут же взяла с мужа слово, что он постарается убедить своего друга не зарывать талант в землю и показать сочиненные им песни специалистам.

Спустя примерно неделю после этого семейного разговора Манджа зашел к своему другу. Как обычно, он принес стопку книг, взятых около месяца назад, и сейчас блуждал взглядом по книжным полкам, вынимая из тесных рядов ту или иную книгу и по одному ему известному критерию откладывая для себя.

Бата спросил, наблюдая за его отбором:

— Неужели прочитал все за такой короткий срок?

— Да, — ответил Манджа, — две из них показались мне любопытными, я из них даже кое-какие выписки сделал.

Бата Борисович задал давно интересовавший его вопрос:

— Скажи, Манджа, а для чего тебе все это нужно? Я имею в виду — так много читать, когда ты далеко уже не молод?

— Интересно знать, что думают или думали по разным вопросам другие люди: писатели, философы, ученые. Совпадают ли наши точки зрения.

Когда очередная порция духовной пищи была отобрана, и друзья стали пить чай, Манджа спросил:

— Хотел выяснить у тебя, Бата, одну вещь. Мне иногда попадаются некоторые слова, значение которых я не всегда понимаю. К примеру, слово — «интеллигенция». Сколько не смотрел словарей, везде разные формулировки. В словаре Даля «интеллигенции» вообще нет. Вроде бы ясно, что работники умственного труда. Но тогда и чиновники — тоже интеллигенция, ведь они землю лопатой не кидают.

— Слово «интеллигенция» только с конца восемнадцатого века стало входить в обиход, и широко применяется оно только в России. На Западе предпочитают пользоваться термином «интеллектуалы». А, вообще-то, сейчас интеллигенцией принято считать людей творческих профессий, добавляют сюда врачей, учителей, деятелей науки, — ответил Бата Борисович.

— Оно бы ничего, — раздумчиво проговорил Манджа, — но смотрю я телевизор, читаю кое-что, и сдается мне, что «интеллигенция» самочинно мнит себя совестью нации, присвоила себе право думать о народе и говорить от его лица. Однако глупый народ это почему-то не всегда понимает, от своей первобытной дремучести, полагаю… — Он с улыбкой посмотрел на друга. — Какая же это совесть? Вот у нас в районе редактор газеты — интеллигент по определению? Но ведь два слова без мата не свяжет, водку жрет непотребно, «сухим» ни дня не бывает, жену несчастную постоянно колотит, в своей газетке пишет только то, что велит ему «ахлачи»[7]! — тут Манджа запнулся и внимательно посмотрел на друга-профессора.

— Продолжай, — одобрительно кивнул Бата.

— Я говорю: «совесть» — то не станет угодничать перед властью, находиться у нее в обслуге?! Любая власть, даже самая хорошая, — есть насилие. А «соль народа» — это пахари и скотоводы, которые людей кормят, да и ту же власть. Это строители, которые жилье строят, хорошие врачи, что людей лечат, учителя, которые детей полезному обучают. Но уж никак не комедианты, что «ваньку» на сцене ломают, не те поэты, что пишут для каждого режима новый гимн на старую музыку, да и ученые не все. Недавно попалась мне в руки ученая книженция. «Земледелие в условиях аридных почв» называется. Слово непонятное, полез я в энциклопедию. Оказывается, «аридные» — это засушливые, полупустынные земли. Так почему бы человеческим языком и не озаглавить книжку? Нет, надо по-птичьи, чтобы тумана было больше, научности… Да, думается мне, что не все в порядке с мозгами у некоторых наших интеллигентов!

— Подожди, с лукавым видом прервал Манджу профессор Бата Борисович, — я хочу показать тебе рукопись, поэму, которую недавно принес мне на рецензию один наш поэт. Мне приносят иногда авторы свои рукописи для рецензирования или для того, чтобы я предисловие написал. Я хочу, чтобы ты ее прочитал и оценил то, что он там «изваял».

И стал искать что-то на своем письменном столе. Вскоре он протянул Мандже несколько листков бумаги, исписанных каллиграфическим почерком, соединенных простой канцелярской скрепкой.

— Да я ничего не понимаю в поэмах.

— Ничего, она короткая. К тому же тебе, сельскому жителю, она должна быть близка, поскольку поэт в аллегорической форме перенес человеческие отношения в мир животных.

Манджа углубился в чтение рукописи. Через некоторое время он поднял удивленный взгляд на Бату:

— Я не понял! Что такое «овцонок»?

— Как что? — с ехидством отозвался профессор. — Детеныша кошки называют котенок, тигрицы — тигренок, утки — утенок. Вот, по аналогии, детеныш овцы — овцонок.

Манджа расхохотался:

— Эту поэму написал настоящий интеллигент! Он за свою жизнь гвоздя в стену не забил, прочитал двух-трех книжек, хотя сам сочиняет поэмы, а овцу с ягненком видел только на картинках!

Некоторые особенности местного следствия и правосудия

Третий год сугубо сельский человек Манджа по воле обстоятельств жил-был в городе, помогал внуку Нарану учиться в университете. Поддерживал только материально, потому что с учебой внук справлялся сам вполне успешно.

Не все в городской жизни нравилось Мандже, а, правильнее сказать, очень многое совсем не нравилось. Особенно поражала его праздность некоторых горожан (еще раз подчеркнем — «некоторых», чтобы не навлечь праведный гнев подавляющего большинства трудолюбивых, почти трудоголиков, жителей столицы). На селе даже не имеющий официальной работы мужик всегда найдет дело на личном подворье: со скотиной управиться, забор, там, покосившийся починить, хлев почистить. Да, мало ли забот?

А тут сутками сидят сиднем на лавочках микрорайонов или барражируют кучками по «Арбату», аллее Героев и по рынку в вечных поисках мелочи на приобретение вина. Манджу с души воротило от одного вида этой публики.

А на третьем году пребывания в городе нашего героя настигло испытание. Время было зимнее, смеркалось рано, и Манджа шествовал по темной уже, совершенно безлюдной улице, держа в одной руке пакет с едой и книгами, а другой, придерживая на голове срывающийся от резкого ветра капюшон куртки.

Неспешный ход до остановки «маршрутки» был нарушен странными звуками. Манджа посмотрел в ту сторону: в глубине проулка, метрах в двадцати, при тусклом свете чудом сохранившегося фонаря трое молодых людей в темной одежде избивали ногами лежащего на заснеженной земле человека. Били со знанием дела, будто выполняли привычную работу, с «хэканьем» на выдохе, не придерживая ног в кованых ботинках и не выбирая места: голова — так голова, живот — так живот, грудь — так грудь! Каждый удар сопровождался тупым звуком и стоном распластанного на земле человека.

Не стерпел Манджа такого паскудства: «Толпой на одного! Да еще ногами! Ведь до смерти забить могут!»

Словно щенков, разбросал бывший десантник и отличник боевой и политической подготовки озверевших переростков-акселератов, двое из них бросились наутек вниз по улице. Третий, самый дерзкий, остался на месте и вытащил что-то из кармана. В колеблющемся свете уличного фонаря Манджа увидел, что в правой руке противника бесстрастным холодом смерти блеснул на мгновенье клинок ножа. Заученным на всю жизнь движением Манджа перехватил руку «оппонента» и провел болевой прием, на излом. Что-то противно хрустнуло, хулиган сначала заорал благим матом, а потом, спотыкаясь и скуля, заковылял в сторону, придерживая травмированную руку.

Манджа склонился над распростертым телом избитого:

— Эй, парень! Ты живой?

Лежащий на земле человек не подавал никаких признаков жизни. Лицо его было залито кровью, струящейся из разбитой головы. Манджа стал щупать пульс на шее и облегченно вздохнул, почувствовав под пальцами слабые толчки в кровеносных сосудах. Сразу же вытащил старенький, давно вышедший из моды, дешевый мобильник и позвонил на «скорую помощь» и в полицию, а также на работу — предупредить, азу же вытащил старенький, давно вышедший из моды, дешевый мобильник что может задержаться из-за непредвиденных обстоятельств.

«Скорая» и полиция прибыли почти одновременно, избитого тут же забрали и повезли в больницу, а Манджа отправился с полицейскими в отделение давать показания. Это может показаться невероятным, но преступников изловили по свежим следам, и уже за полночь Манджа опознал всех троих, причем, один из них, травмированный, посматривал опасливо на крутого, непредсказуемого дядьку, с виду пожилого и ничем не примечательно, внешне так не похожего на легендарного Брюса Ли.

А, может, и не стоит удивляться оперативности полицейских. Прежняя милиция — рудимент социализма — работала, это всем доподлинно известно, из рук вон плохо, а обновленная демократическая полиция — это уже совершенно иной подход к делу, дающий положительный результат! Вот что значат вовремя и грамотно проведенные, так необходимые народу реформы!

Несколько дней спустя Манджа навел справки и, выяснив, что его «подопечного» перевели из реанимации в общее отделение, пошел навестить пострадавшего. Заглянув в палату, Манджа сразу определил, к кому из лежащих пациентов надо обращаться. Голова и лицо «его» потерпевшего были туго перебинтованы и напоминали кокон тутового шелкопряда.

— Мендут, парень! Как себя чувствуешь? — посетитель присел на краешек прикроватного стула.

Кокон медленно, с трудом повернулся в сторону Манджи, сквозь прорехи в бинтах были видны лишь заплывшие багровыми кровоподтеками щелки глаз, нос и запекшиеся губы.

— Это вы меня спасли? Как вас зовут? — мучительно прошепелявил голос из отверстия для рта.

— Манджа Иванович. А тебя?

— Батр. Студент я. Спасибо вам, Манджа Иванович! Если бы не вы, убили бы они меня!

— Да ладно, Батр! Живой остался — и, слава Богу! Теперь тебе поправляться надо, кушать, как следует, — и Манджа стал доставать из принесенного пакета мандарины, бананы, пакеты сока.

— Я не могу есть ничего: мне все зубы выбили и челюсть сломали.

— Эк, тебя отделали! — огорченно крякнул Манджа. — Ничего, ты молодой, Батр, выкарабкаешься. А зубы золотые вставишь, от невест отбоя не будет, — пошутил не слишком удачно.

Неожиданно Батр спросил:

— Манджа Иванович! А к вам еще не приходили?

— А кто ко мне должен прийти, — искренне удивился Манджа.

— Родственники тех парней. У меня вчера они уже были. Большие люди, со связями.

— И что же они тебе сказали? — спросил Манджа.

— Сказали, что оплатят лечение. Но только, если дам показания, что не знаю этих ребят и не опознаю их. В противном случае, предупредили, меня ждут большие неприятности. Мне страшно, Манджа Иванович!

— Сволочи! Тебя, парень, не только телесно покалечили, но и дух твой сломили! — с горечью молвил наш герой. — Однако в таких делах я тебе не советчик. Сам решай. А я к тебе еще загляну. Ладно, выздоравливай!

Манджа хотел пожать на прощанье руку лежавшего на кровати молодого человека, но она оказалась в гипсе, поэтому посетитель лишь слегка коснулся его плеча, не желая ненароком причинить дополнительную боль, и поправляя наброшенный внапашку халат, шаркая синтетическими бахилами, вышел из палаты. Скверно было у него на душе.

А через день получил Манджа повестку из полиции с вызовом на допрос в качестве свидетеля («пока еще» — так отметил он про себя, предчувствуя недоброе).

Действительно, тональность допроса резко отличалась от первого, в ночь преступления. Следователь, молодой крепыш с погонами лейтенанта юстиции, явно не желал встречаться взглядом со свидетелем и заполнял протокол, низко опустив голову. Когда анкетная часть протокола была заполнена, следователь спросил:

— Вы подтверждаете данные вашего опознания подозреваемых подростков?

— Да, подтверждаю.

— А первоначальные свои показания тоже подтверждаете?

— Конечно.

— А вот они утверждают обратное.

— И что же они утверждают?

— Они говорят, что шли по переулку и увидели лежащего на земле парня. Решили поинтересоваться, что с ним случилось, остановились. А тут неожиданно появились вы и совершенно беспричинно их избили.

Манджа сначала чуть не потерял дар речи от такого поворота событий. Потом покрутил головой и добавил с ехидством:

— Действительно, нехорошо получается. Здоровенный мужик в расцвете сил от нечего делать бьет трех малолеток, почти детишек. Позор! Но вам хорошо известно, лейтенант, что мужику этому уже за шестьдесят, а каждый из троих «кевюн»[8] на голову выше обидчика и весит под центнер. И водярой от всех троих разило, как из пивной бочки.

Следователь заерзал на стуле и продолжил:

— Потерпевший дает показания, что сначала его били другие, незнакомые ему люди, а потом он ничего не помнит.

— Да они ему все мозги поотшибали, откуда ему помнить?

Следователь приподнял голову над столом, но глаза его бегали мимо Манджи, не пересекаясь с взглядом свидетеля:

— Одному из этих парней вы, кстати, руку сломали, причинили тяжкий вред здоровью.

— Так что же, я должен был дожидаться, когда он засадит мне нож в живот? — возразил Манджа, на что следователь торопливой скороговоркой прострекотал:

— При осмотре места происшествия никакого ножа обнаружено не было.

Манджа чуть-чуть помолчал, оценивая обстановку, потом несколько театрально (этому он в городе научился) произнес:

— Я очень бы удивился, если бы вы этот нож нашли!

— Что вы хотите этим сказать? — обеспокоился следователь.

— Только то, что сказал.

Наконец следователь, форменная рубашка на котором взмокла совершенно, перешел к главному и на секунду посмотрел на Манджу:

— Свидетель, а вы знаете о том, что по факту причинения вами тяжкого вреда здоровью человека мы можем возбудить в отношении вас уголовное дело? Мое руководство на этом настаивает.

Манджа с бесстрастным и одновременно презрительным лицом североамериканского индейца, которого вот-вот начнут пытать бледнолицые, произнес совершенно равнодушно:

— Если у вас есть на то законные основания, возбуждайте.

Когда неприятный для следователя допрос закончился, выходящий из кабинета Манджа на минуту обернулся:

— Извините, у меня один вопрос, лейтенант. Как вам спится?

— Нормально. А к чему вам это? — спохватился лейтенант юстиции.

— А к тому, сдается мне, что работа у вас тяжелая, вредная даже. От нее бессонница случается. Но если сон у вас, лейтенант, хороший, значит, пропащий вы уже человек!

И Манджа хлопнул дверью.

«Долгожданные гости», о которых говорил избитый Батр, появились в тот же вечер. Они прибыли на двух иномарках. Придерживая дверь калитки, чтобы впустить «долгожданных», Манджа «сфотографировал» в своей памяти номера машин и лица приехавших; в нем теперь действовал вековой инстинкт одинокого охотника, столкнувшегося в дикой степной глуши с голодной волчьей стаей.

Солидные дородные мужчины с сытыми «хонгшар» («морда» — по-калмыцки), на животах которых едва застегивались кожаные пальто и дубленки, расположились за столом в ставшей сразу тесной землянке. Они уже пронюхали, что невзрачный хозяин служил когда-то в каких-то сверхсекретных войсках и владеет арсеналом чудо-способов отправить человека на тот свет, чуть ли не с расстояния в полкилометра. Поэтому разговор они повели не с позиции силы, а уважительно и даже деликатно.

— Манджа Иванович! Мы приехали, чтобы разрешить одно недоразумение.

Манджа выжидательно молчал, покуда гости выставляли на стол угощения, которые, по идее, должны были способствовать плодотворности беседы: бутылки дорогого коньяка, черную икру в заводских баночках, красную рыбу, копченое мясо. Потом сдвинул локтем на угол стола принесенные дары и кратко бросил:

— Уберите!

Гости с укоризной покачали головами, внутренне осуждая несговорчивого, неотесанного мужлана, не ведающего об этикете, но приказание выполнили.

— Что вы хотите от меня? — в лоб спросил Манджа.

— Уважаемый Манджа Иванович! Вы были свидетелем одного инцидента, о котором мы бы и хотели поговорить с вами.

— Это когда парня-студента чуть не убили? — прямолинейно уточнил Манджа.

— Ну, зачем вы так сразу — убили! Жив он и здоров.

— Едва жив и очень, очень не здоров.

— Вы правы, Манджа Иванович, не совсем здоров. Но мы оплатим его лечение, уверяем вас, а если понадобится, и в санаторий отправим. Так что ему волноваться не следует.

— Вижу, сейчас волнуетесь больше вы! — брякнул Манджа.

Собеседники слегка передернули жирными плечами оттого, что приходится иметь дело и любезничать с этим совершенно аномальным калмыком, но виду не подали:

— По этому делу, Манджа Иванович, вы единственный свидетель, очевидец. Время-то было совсем темное. Мы нисколько не сомневаемся в вашей честности и правдивости, но ведь могли вы, пожилой уже человек, ошибиться, не разглядеть тех парней как следует? — вкрадчиво подал «наводящую» один из гостей.

— Интересно получается, — раздумчиво, как будто сам себе, проговорил Манджа, — когда дело касается опознания, то я — почти слепой старик, а как кости людям ломать, то я — Савр Тяжелорукий.

— Так ребята скажут, что просто испугались вашего появления, когда стояли рядом с избитым кем-то парнем, поэтому и побежали. А Санал руку сломал нечаянно, поскользнулся на льду и упал.

Под убаюкивающий шелест этих слов на столе появилась увесистая пачка в нераспечатанной банковской упаковке, сто тысяч, судя по верхней купюре.

— Заберите ваши поганые деньги!

— Опять вы нас неправильно поняли, Манджа Иванович, — засуетились гости, — это не подкуп. Просто нам известно ваше стесненное финансовое положение. И мы искренне, по-человечески хотели вам помочь. Мыслимое ли дело, пенсионеру — содержать внука-студента! А у внука такой возраст, очень опасный…

Слово «опасный» было произнесено с особой интонацией, которую Манджа не мог не уловить.

Лицо Манджи стало жестким, а в узких черных глазах промелькнули всполохи костров чингизовых тюменов, расположившихся на ночлег перед решающим сражением.

— Меня вы можете только убить, но смерти я не боюсь, я давно к ней подготовился. А теперь слушайте меня внимательно, очень внимательно. Я запомнил номера ваших машин, завтра я узнаю ваши адреса. И если, не ровён час, с моим внуком Нараном что-либо случится, все вы — покойники!

На том разошлись. Одни — взбешенные неуступчивостью упрямого правдолюбца, сели в свои иномарки. Другой — замерший, словно сжатая пружина, остался в комнате и продолжал неподвижно сидеть на кровати; лишь в глубине его зрачков рассеивалась ночная тьма, а в предрассветной тьме над чингизовыми тюменами заколыхался белый девятихвостый стяг.

Следствие длилось долго. Манджу еще раза два вызывали на допросы, но он твердо стоял на своих показаниях. В повседневной жизни вел он себя предельно осторожно и аккуратно, чтобы не напороться на провокацию. Нарана на период следствия профессор Бата Борисович определил на временный постой в свою квартиру, увозил на занятия в университет и привозил обратно лично на машине. Хлопотно, конечно, но в такой ситуации лучше перестраховаться, соломки лишней постелить.

Накануне судебного заседания в квартире профессора Баты Борисовича собрались все заинтересованные лица: сам профессор с женой Деляш, «виновник торжества» Манджа и его внук Наран, молчаливо просидевший весь вечер в уголке.

Профессор заговорил первым:

— Я, друг мой Манджа, несмотря на твои возражения, все-таки организовал участие адвоката, опытного и честного, моего давнего приятеля, который не даст превратить тебя из свидетеля обвинения в обвиняемого. По закону у свидетеля не может быть адвоката, и наш юрист формально будет выступать в качестве общественного защитника потерпевшего, но его основная задача — следить, чтобы твои конституционные права не были нарушены. Фемида у нас, знаешь, недаром с завязанными глазами!

— Спасибо, конечно, Бата, но неужели до такой степени дошло, что могут все перевернуть с ног на голову?

— Манджа, никто не может ни за что поручиться, с той стороны задействованы очень влиятельные силы, — вставила Деляш.

— Да, знаю я, — ответил Манджа, — а не так давно я понял и другое.

— Что же ты понял? — спросил профессор.

— А понял я то, что мы давно живем в оккупированной стране.

— Что ты говоришь, Манджа! Кто же нас оккупировал? — Деляш с неподдельным интересом посмотрела на него. Она уже привыкла, что этот, заурядный, на первый взгляд, человек во время разговора частенько заставляет прислушиваться к себе, к своим суждениям о людях и событиях.

— Это не совсем обычная оккупация, — задумчиво произнес Манджа, — без ввода иноземных войск и других, видных на глаз признаков. А оккупировали страну воры, изменники, подлецы, карьеристы и негодяи. Это ярмо народ сначала и не заметил. А когда заметил, то уже поздно было.

В уютной гостиной все было по-прежнему, но словно холодный сквознячок прошелся по комнате.

— При настоящей оккупации — что с завоевателями делали? — продолжил Манджа. — С ними боролись с оружием в руках, их убивали, изгоняли с родной земли. А с этими такими средствами справиться невозможно. У них в руках власть, законы, деньги, газеты, телевидение.

Профессор Бата с некоторым удивлением, внимательно, пристально так, посмотрел на своего армейского друга, но ничего не сказал…

Утром следующего дня, когда Манджа подходил к зданию суда, к нему как-то незаметно присоединилась большая группа крепких, атлетически сложенных парней, как выяснилось позже, студентов с курса профессора Баты Борисовича, проследовавших в зал судебного заседания; слушание дела было-то открытым. Эта мера предосторожности, придуманная профессором, оказалась нелишней, группа «поддержки» создала необходимое психологическое равновесие в зале суда, так как «болельщиков» со стороны подсудимых было более чем предостаточно.

Еще на крыльце парни взяли Манджу в плотное полукольцо, всем своим видом показывая, что это человек находится под их покровительством и защитой. Толпящиеся у входа многочисленные сторонники подсудимых молча расступились, не ожидая такого поворота событий; приготовленные реплики и угрозы застряли в глотках при виде мускулистых, мрачноватых молодых людей, обращавшихся к Мандже учтиво — «баджя» («дядя» — по-калмыцки). Такое количество «племянников» изменило соотношение сил, по крайней мере, в самом зале судебного заседания; профессор Бата оказался хорошим тактиком.

Когда в помещении, битком набитом народом, появилась судья, Манджа дал волю своим чувствам, хотя не в его правилах было вешать ярлыки на людей с первого взгляда. Но нервишки-то не канаты пеньковые, поэтому простим нашему герою минутную слабость и отступление от собственных принципов: «Сюда бы кряжистого, лобастого мужика, а не эту „сухую воблу“ в мантии!» — подумалось ему.

При виде прокурорши в мундире, тощей девицы с постным личиком и папкой в кулачке, мысли Манджи приобрели еще более критический характер: «Еще одна вобла! И где они эту замухрышку откопали?» — такое он дал девице определение с акцентом на буквы с третьей по шестую, что на калмыцком обозначало название женского нескромного места.

Со стороны подсудимых вальяжно восседали на своих местах три адвоката, среди которых выделялся весьма активный господин с головой, остриженной под нуль, с жестикуляцией известного всероссийского поп-политика Вольфовича. Адвокатом потерпевшего была женщина средних лет (ее «воблой» Манджа обзывать не стал), рядом с ней сидел «общественный защитник» — мужчина с непроницаемым лицом и в черных очках.

Потерпевший Батр вид имел какой-то затравленный, зато подсудимые вели себя очень непринужденно. Сидели они не в «клетке», потому что во время следствия никто их не арестовывал, улыбались родичам и приятелям, находившимся в зале, и производили впечатление людей, ожидающих не решения своей судьбы, а начала приятного, дружеского корпоратива.

По правилам судопроизводства, Мандже и другим (косвенным) свидетелям предложили судебное заседание, и ожидать вызова в коридоре. Стоя среди членов бригады «скорой помощи» и полицейских, с которыми общался в ту злополучную ночь, единственный свидетель-очевидец ловил на себе откровенно сочувственные взгляды, но от этого ему не становилось теплее.

Наконец, когда за дверью было оглашено обвинительное заключение, допрошены потерпевший Батр и подсудимые, Манджу пригласили в зал для дачи показаний.

Опустим за ненадобностью момент уточнения анкетных данных, во время которого Манджа успел сориентироваться: Батр не «узнавал» своих обидчиков, говорил, что его били другие; подсудимые держались отработанной версии, что ничего предосудительного не совершали, и вообще в ту ночь не были в районе города, где произошло ЧП, а гуляли себе с приятелями в ресторане «Эльдорадо». И тому имеется немало свидетелей, как из числа дружбанов-собутыльников, так и официанток, обслуживавших их столики, администратора заведения и сотрудников охраны. Стратегическая линия защиты строилась так, чтобы опорочить опознание Манджой подсудимых в ночь преступления, поставить само опознание под сомнение.

Первое слово взяла прокурорша:

— Свидетель, а по каким признакам вы опознали подсудимых?

— По тем же самым, по которым утром вы опознаете, что рядом с вами лежит законный муж, а не чужой мужчина, — невозмутимо ответил свидетель Манджа.

— Ваша честь! — взвился с места экзальтированный «Вольфович». — Свидетель издевается над участниками процесса! Я требую призвать его к порядку! У нас не балаган!

Прокурорша натянула на личико маску оскорбленной невинности, а судья сделала Мандже замечание.

— Хорошо, — согласился Манджа, — опознал я их по одежде, росту и комплекции, по чертам лица.

— Но ведь было совсем темно, а парни сразу убежали, как вы могли все запомнить? Вы что, феномен? — витийствовал «Вольфович».

— Вы правы, я человек, а не феномен. Но, во-первых, было не совсем темно, там, где находились потерпевший и подсудимые, горел уличный фонарь. Во-вторых, я не ношу очков, зрение у меня стопроцентное. В-третьих, я охотник. То, что увидел хоть на секунду, помню отлично много лет.

— Хочу уточнить, — вставил рассудительно «общественный защитник», блеснув линзами «хамелеонов», — свидетель без принуждения, подсказок и без колебаний опознал всех троих. В протоколе не зафиксировано никаких процессуальных нарушений.

— А вы что — защищаете свидетеля? — всплеснул руками Вольфович.

— Угомонитесь, коллега! — холодно отрезал «общественник», — я вношу ясность в вопрос, связанный с опознанием.

— А вот здесь вы не правы! — с плохо скрываемым торжеством воскликнул его оппонент. — Защита располагает сведениями, что как раз с этими протоколами не все в порядке! Подписи понятых подделаны сотрудниками полиции, есть такая информация.

Чтобы не утомлять читателя деталями нашего судопроизводства, перевернем страницу с описанием вызова понятых, подписи которых стояли в протоколах опознания задержанных, ожиданием их прибытия в суд. Во время вынужденного перерыва «общественный защитник», проходя мимо Манджи, вполголоса обронил фразу:

— За себя вы можете не переживать, Манджа Иванович! Но дело они, похоже, развалят. Приготовили сюрприз! Но это уже не моя проблема.

Представшие перед судьей понятые долго и скрупулезно изучали подписи в протоколах, потом оба заявили, что «автографы» сделаны не их рукой, они иначе расписываются. И вообще они что-то не припоминают, чтобы участвовали в самой процедуре опознания полгода назад. Манджа молчал, стиснув зубы, он прекрасно запомнил этих людей. В голове пронеслось: «Что оккупанты с народом сделали? То ли запуганы все, то ли готовы за деньги продать все святое, даже совесть и честь? Тут еще один вопрос возникает: а были ли они у них — совесть и честь?»

Смущенные сотрудники полиции, проводившие опознание, деревянными голосами дали показания, что в связи с крайне поздним ночным временем найти понятых было очень затруднительно, практически невозможно, поэтому они внесли в протоколы паспортные данные людей, ранее проходивших по каким-то другим делам, и расписались за них. Конечно, они понимают, что нарушили закон и готовы нести за это полную ответственность, но совершили фальсификацию не из корыстных или других побуждений, а исключительно от безысходности.

Эти признания прозвучали в зале судебного заседания эхом маленького «Чернобыля», для несведущих, конечно.

Судья надолго удалилась в совещательную комнату вместе с судебными заседателями. «Общественный защитник», уже ни от кого не таясь, растолковывал Мандже сложившуюся ситуацию:

— Главное, что мы вывели вас из-под удара, Манджа Иванович! А остальное меня не касается, хотя и омерзительно пованивает. Теперь судья вынуждена будет назначить почерковедческую экспертизу для установления подлинности подписей понятых. У этих людей, я имею в виду родственников подсудимых, все схвачено, поэтому результаты экспертизы предугадать несложно.

— А менты, то есть полицейские?

— Суд обязан вынести в отношении них частное определение непосредственному руководству и в прокуратуру. По закону, в отношении этих полицейских должно быть возбуждено уголовное дело за фальсификацию документов. Но, как возбудятся, так и остынут! Их, по крайней мере, обязаны за дискредитацию уволить со службы, но я по роду профессии не занимаюсь прогнозами. Это дело неблагодарное. Конечно, какие-то меры дисциплинарного характера будут приняты, но полученный полицейскими куш сгладит чувство дискомфорта от санкций начальства.

— Посадили меня «хошнг»[9] прямо в лужу! Вот она — оккупация! — с безнадежностью молвил Манджа.

— Хорошо, что вы реалистично оцениваете положение вещей, — общественник закурил тонкую сигару. — В дополнение скажу, что в суд должны быть вызваны и статисты, участвовавшие в опознании. Но — найди их теперь! Кто-то уехал в Москву, кто-то — на Север, кто-то в Америке обретается, а другой сидит в лагере на Колыме. Всех уже не соберешь!

— Значит, обосрались мы?

— Можно дать и такую оценку, — согласился «общественный защитник», — а можно сказать, что лично вы отделались малой кровью. Могло быть и хуже. Моя задача как раз и заключалась в том, чтобы именно с вами не произошло ничего экстраординарного.

«Общественный защитник» попал в точку, недаром — профессионал высшей пробы. Судья отложила рассмотрение дела до момента исполнения тех решений, о которых полчаса назад говорил «общественник».

Выйдя на крыльцо здания суда, Манджа снова попал в окружение «племянников», терпеливо просидевших весь день в зале судебного заседания. И когда из толпы у входа раздались злорадные смешки, молодые люди, не суетясь, повернулись к весельчакам с лаконичным вопросом:

— Что, есть проблемы?

В голове Манджи проносились картинки последних месяцев: растоптанный в прямом и переносном смысле потерпевший Батр; самоуверенные, лоснящиеся «хонгшар» родственников подсудимых; взмокшая от пота форменная рубашка следователя; «сухая вобла» в судейской мантии; его собственное беспокойство за безопасность внука Нарана.

И тут он сделал то, что никогда не позволял себе в общественных местах: демонстративно плюнул на крыльцо казенного учреждения и произнес в пространство:

— С оккупантами надо что-то делать?

Игорь Гриньков. Элиста. 2012 год.

Примечания

1

Зyн — сто

2

Мана газыр (мана hазр) — наша земля

3

Эмч — лекарь

4

Дурундан — безгранично много, вне всяких норм

5

Хошнг — седалище, ягодицы

6

Ут дун — калмыцкая старинная протяжная песня

7

Ахлачи — начальник

8

Кевюн — мальчик

9

Хошнг — часть тела, откуда растут ноги

Content

Игорь Гриньков
Сказания о Мандже

Некоторые особенности калмыцкого капитализма

Некоторые особенности калмыцкого здравоохранения

Некоторые особенности калмыцкого досуга

Связь животноводства с высшим образованием

Язык и менталитет

Культура, интеллигенция и «овцонок»

Некоторые особенности местного следствия и правосудия

Примечания