Куряев Александр Викторович

Как 'Human Action' была переведена и издана в России

Александр Куряев

Как Human Action была переведена и издана в России

Сегодня наш гость — один из нас.

В конце 2000 года на прилавках появился русский перевод «Человеческой деятельности» Людвига фон Мизеса, а в самом начале года — переведенная на русский язык «Теория и история» этого же автора. Одновременно с «Теорией и историей» вышла книга американского экономиста Израэла Кирцнера «Конкуренция и предпринимательство». Всеми этими изданиями мы обязаны одному и тому же человеку — Александру Куряеву. Когда я задумал выпускать сей общеполезный журнал, я пригласил его в редакционную коллегию. Он согласился. Разумеется, я не мог отказать себе в удовольствии расспросить его о книгах, которые он выбрал для перевода, о его отношении к их авторам, вообще о том, как могла придти в голову сама идея — познакомить с ними российских читателей. Для меня издание этих книг в нашей стране подобно изданию книги Коперника в птолемеевском мире. Проблема даже не в адекватности преобладающей картины устройства Вселенной. Проблема в том, что в птолемеевском мире теоретические вопросы (такие, как вопрос об устройстве Вселенной) и вопросы прикладные (такие, как вопросы о механике вращения светил и материале, из которого сделаны небесные сферы), считаются давно решенными и не вызывают никакого интереса.

Григорий Сапов

Григорий Сапов. Здравствуйте, Александр Викторович. Начнем с начала. Расскажите, пожалуйста, как вы пришли к решению переводить книгу Мизеса? И еще — как вы с ней познакомились?

Александр Куряев. В апреле 1997 года я закончил предыдущий проект и нужно было решать, что делать дальше. Я давно хотел заняться систематическим изучением экономической теории. Но стандартные переводные американские учебники, занимающие почти целую полку, как-то не вдохновляли. Пролистав их тогда заново, я еще раз в этом убедился. Тогда я взял толстую книгу с многообещающим подзаголовком “A Treatise on Economics” (Трактат по экономической теории), посмотрел содержание, увидел там много интересующих меня слов: prices, exchange, market, interest, wages, и, что немаловажно, такие философские (как я тогда считал) понятия, как epistemological problems of…, time, uncertainty. С одной стороны, анализ элементарных категорий — “Chapter IV. A First Analysis Of The Category Of Action” (Глава IV. Первичный анализ категории деятельности), с другой стороны — “Chapter VIII. Human Society” (Глава VIII. Человеческое общество). Причем, слова «с одной стороны» и «с другой стороны» следует понимать буквально: в оглавлении английского издания эти главы помещались на соседних страницах разворота. То есть, «два в одном», философия и экономическая теория в одном флаконе. Это было особенно интересно. Системная картина мира, предлагавшаяся марксизмом, требовала такой же системной замены. Забегая вперед, следует сказать, что надежды полностью оправдались.

Гр. С. Из ваших слов можно заключить, что марксизм был для вас чем-то значимым. Как это произошло?

А.К. Как говорится, ничего личного. Просто марксизм был теорией, претендующей на объяснение всего в жизни общества. При этом он же был единственно доступной общественной теорией. «Единственно верное учение», как вы помните. Прежде чем выносить оценки, надо было разобраться. Вот я и пытался. Я ведь учился в техническом вузе в Челябинске. Альтернативы просто не было. А эта проблема мне была интересна. Интерес был вполне академическим — полученное мной инженерно-экономическое образование к изучению общественных наук не обязывало. Это даже громко сказано — «инженерно-экономическое образование». На самом деле я обучался по специальности «инженер по организации автотранспортных перевозок», а проще говоря, «грузи больше — вози дальше».

Конечно, мне повезло со временем. Политэкономию социализма я изучал по публицистике 1987–1989 гг., читая все толстые журналы и несколько газет, а также все выходившие тогда книги по экономической реформе и истории СССР 1920-х-70-х годов. Но все это происходило под лозунгом защиты истинного марксизма, очищения от его искажений. Табу снимались очень медленно. Вспомните, еще в 1989-м году (я как раз тогда окончил институт) их было полно.

Потом о марксизме просто забыли, сказав, что он не прошел проверку практикой. Остался, однако, вопрос: а кто-нибудь у нас видел его теоретическое опровержение? В этой сфере исторический опыт не может ничего ни доказать, ни опровергнуть. Многие и сегодня пытаются его творчески развивать. Посмотрите на писателей, пишущих о том, что им видится «за пределами экономического общества». Читателю сообщают, что «автор предлагает новую парадигму осмысления экономических процессов, с середины 70-г годов изменяющих облик современной цивилизации». А в фундаменте этой «новой парадигмы» — старый марксизм. И это не история мысли, а модные сегодня теории постиндустриального общества, к которому так все стремятся.

Поэтому-то я и искал теоретического опровержения. И в конце концов нашел.

Гр. С. Остается только удивляться, насколько небольшое число людей и даже специалистов, оказались способны за 15 (!) лет понять, что в их системе взглядов что-то не то. Мы видели два рода умственной косности — упрямая, ортодоксальная, в культтурном отношении восходящая к 50-м годам XIX века кондовая косность марксистов-ленинцев и более современная, начиненная современной научной терминологией и культурными штампами 1960-1970-х гг. косность социалистов. Вы оказались гораздо более свободным в своих поисках.

А.К. Просто некоторые, не имея альтернативы, продолжают цепляться за очевидно ошибочные теории. Возможно, им приходится сложнее, чем мне — они в этой области работают, на жизнь зарабатывают. У меня же был свободный выбор. Найду что-нибудь интересное — отлично. Не найду — не страшно. Займусь чем-нибудь другим. Повезло, нашел. А ведь мог и не найти.

Гр. С. Экономическая доктрина марксизма второстепенна по отношению к доктрине политической и антропологической. Между тем, даже те люди, которые ничего о Марксе не знают, слышали, что Маркс — это был такой великий экономист марксистского направления. Кроме того, именно марксистские конструкции находятся в основании самых разных интеллектуальных сооружений, от программ европейских антиглобалистов до наших государственных актов. Политически Маркса давно никто не воспринимает всерьез, а экономические воззрения марксизма живут. Как по-вашему, в силу каких причин?

А.К. Мне кажется, дело в той роли, которую экономическая доктрина играла в марксистской системе. Она там выполняла обеспечивающую функцию. Ее задачей было — научно обосновать политические лозунги. Эксплуатация, обреченность капитализма, неизбежность социализма, обобществление средств производства, необходимость пролетарской революции… Все это видение мира обосновывается с помощью экономических терминов, для этого разработана теория прибавочной стоимости. Можно сказать, что «Капитал» — это попытка научного обоснования «Манифеста Коммунистической партии» задним числом. Материализация духов, в частности, пресловутого «призрака коммунизма». Материализация духов прошла удачно. Призрак чуть не угробил индустриальную цивилизацию. Скорее всего современные левые на Западе этой связи уже не осознают. Вряд ли кто-то из них непосредственно знаком с экономическими работами Маркса. Но он для них остается великим экономистом. Это как fiat money. С одной стороны, безусловно, деньги, с другой, — совсем даже не деньги. Для нас Маркс уже не экономист, цену ему мы узнали. Fiat money вообще феномен временный, своего рода артефакт.

Гр. С. Вернемся к книге с интригующим подзаголовком «Трактат по экономической теории». Заголовок у нее был не менее интригующий — “Human Action”. Поняв по оглавлению, что там могут быть ответы на интересовавшие вас вопросы, вы начали ее читать. И что дальше?

А.К. Да, я начал читать эту книгу. Но очень быстро понял, что моего английского недостаточно для полноценного понимания. Тогда я начал письменно переводить, что тоже было очень кстати — желание улучшить английский существовало давно. В общем, все удовольствия сразу. Так что нельзя сказать, что я переводил книгу Мизеса “Human Action”. Тогда я преследовал другие цели. Стараясь наиболее точно передать смысл английских предложений, я в то же время надолго не останавливался, если было непонятно, как перевести ту или иную фразу или термин — просто оставлял английский вариант. Меня подгонял интерес: хотелось поскорее узнать, а что же там дальше? Просто перевернуть страницу и прочитать — нерационально. Единственный способ поскорее узнать, что дальше — это переводить как можно быстрее. Должен сказать, что этот интерес продержался до последней страницы. Конечно, впоследствии добавились другие стимулы. А в конце стало сказываться и disutility of labor — хотелось быстрее закончить перевод, чтобы пойти с этим в издательство. Все-таки больше полугода без всякой обратной связи, даже поделиться не с кем. Друзья, конечно, знали, что я что-то перевожу. Но разве можно было объяснить что именно?

Сам процесс перевода не был особенно трудным. Чем дальше я продвигался по тексту, тем больше я поражался ясности мысли и простоте изложения. После добросовестных попыток продраться сквозь чащу «Капитала», истмата (исторического материализма — раздел марксистско-ленинской философии, обязательной для изучения в высшей школе СССР — Гр. С.) и диалектической логики, Мизес поразил меня изяществом мышления. Оказывается, не нужно никакой диалектической логики, достаточно обычной человеческой логики, или в научном исполнении — формальной. Были, конечно, терминологические проблемы, и некоторые из них так и остались нерешенными до самого опубликования. Но это, на мой взгляд, неудивительно. Удивительна как раз простота и самоочевидность (после того, как прочтешь) логических построений Мизеса.

Гр. С.Да, в предисловии к мизесовскому «Социализму» Хайек пишет, что в период работы семинара Мизеса, в Вене в 20-е годы, специалисы, посещавшие семинар, испытывали некоторые затруднения при обсуждении там теоретических проблем и оценке мер экономической политики. Эти затруднения, пришет Хайек, проистекали из «простоты изложения» этих материй у Мизеса. Александр Викторович, а что происходило после того, как вы закончили работу над переводом?

А.К. Перевод был закончен 29 декабря 1997 года. Он занял полные семь месяцев (с мая по декабрь минус октябрь, когда пришлось отвлечься на другие дела). Конечно, это был еще полуфабрикат. Но все же, с этим можно было уже идти в издательство. Потратив полтора месяца на приведение рукописи в товарный вид, особенно первых двухсот страниц, в середине февраля 1998 года я отнес рукопись в первое (как оказалось впоследствии, в первое из четырех) издательство. Попросив меня пока не обращаться в другие издательства, они взяли две-три недели на знакомство с рукописью. Но, в связи с загруженностью редактора, это знакомство растянулось на полтора месяца и закончилось отказом. На каком-то этапе я решил обратиться за финансированием издания в Институт «Открытое общество».

Гр. С. Насколько я знаю представления людей, определяющих там издательскую политику в области экономической теории, это те же объекты, только в профиль. Я имею в виду, что это такой мейнстрим, преобладающее течение экономической науки. У меня есть ощущение, что за последние 20 лет жизнь подвинулась вправо существенно больше, чем экономическая наука. Я имею в виду даже не российскую часть этой науки, а всю науку, науку как некое международное тело, весь корпус представлений, парадигм, теорий, изданий, университетских курсов, тестов, имен почивших и здравствующих светил и т. д. Несмотря на отдельные работы, на наличие отдельных ярких личностей, мейнстрим сегодня остается левым, кейнсианским (с неоклассическими, а в последние годы неоинституциональными вкраплениями), интервенционистским. Методологическая, или, в терминах Мизеса, эпистемологическая база осталась прежней. Ученые в основном всё еще разрабатывают теории, адекватные современным методам государственного вмешательства, благотворность которого не оспаривается и не осмысливается. Ревизия более чем столетнего романа экономической науки с социалистической парадигмой откладывается. Я это веду к тому, что они в этом Институте должны были ужасно удивиться, когда вы возникли у них на пороге с переводом Мизеса в портфеле… Мой вопрос связан еще вот с чем. За пару лет до вас, в 1995–1996 гг. я носил английский текст “Human Action” примерно по тем же издательствам, рассказывал, что это за автор, что это за труд. Искал спонсоров для издания. Но вот куда мне в голову не пришло обращаться, так это в Институт «Открытое общество». Я считал, что это все равно что в Академию наук идти — времяёмко и бессмысленно. Разумеется, у вас был перевод на руках, это огромный плюс. Но вы к тому же оказались и гораздо более непредвзятым, чем я, человеком. Вопрос: как так вышло, что они согласились поддержать ваше начинание?

А.К. При первой встрече координатор программы “Translation Project” сказала мне, что вряд ли Экспертный совет одобрит выделение гранта, так как считается, что литературы по экономическому либерализму издано уже достаточно. Однако очень скоро, буквально на одной из следующих встреч мне сказали, что выделение гранта на этот проект вполне возможно. Оказалось, что на организованной Фондом конференции переводчиков — это были в основном преподаватели провинциальных вузов — многие участники говорили, что на кафедрах общественных наук резко активизировали свою деятельность приверженцы марксизма. Соответственно, это повысило проходимость книги Мизеса. В июне 1998 года Фонд принял рукопись перевода на рецензию.

Гр. С.Это важный момент. Что вы можете сказать о рецензии?

А.К. Рецензент отнесся к работе в высшей степени добросовестно. Позже заведующая редакцией того издательства, которое в конце концов, согласилось издать книгу, говорила мне, что давно уже не видела таких рецензий. Перечисленные на девяти страницах замечания рецензента по переводу позволили значительно улучшить его качество. Важно было и то, что это была положительная рецензия. Однако конкурс 1998 года был уже завершен. Следующий конкурс предстоял аж весной 1999 года Сделать, казалось, было ничего нельзя. Нужно было ждать.

Гр. С.Институт финансирует издание, но не издает. Как обстояло дело с этим?

А.К. Все это время я одновременно продолжал поиски издательства, которое согласилось бы издать книгу. Я понимал, что это будет непросто. Издание такой книги не сулит особой прибыли. Сегодня у нас в издательском бизнесе прибыль делается на допечатках тиража. Успешным считается издание, шеститысячный тираж которого продается за три месяца. Поэтому основной ассортимент издательств, печатающих экономическую литературу, — это учебники. Наконец, издательство «Экономика» согласилась издать книгу. На протяжении двух лет общения с издательством по поводу этой книги главным моим союзником и двигателем этого проекта была Е.В. Полиевктова, заведующая редакцией этого издательства. Редактирование началось осенью 1999 и было закончено летом 2000 года В сентябре книга была напечатана и в ноябре 2000 г. поступила в продажу.

Гр. С.Давайте вернемся в начало 1997 г., когда вы начали сперва читать, а потом переводить “Human Action”. Вопрос вот в чем. Мизес мало известен в России. И сейчас мало известен, а до последних лет, можно, сказать, не был известен вовсе. Возникает естественный вопрос, как вы набрели на эту книгу?

А.К. В это трудно поверить, но я ее просто купил в книжном магазине. В московском Доме Книги, что на Новом Арбате. Там на первом этаже раньше находился отдел книг на иностранных языках. В основном это были учебники по иностранным языкам и художественная литература. Но к 1992–1993 годам там появилась литература по маркетингу, менеджменту, экономической теории. И вот как-то в 1993 году там появилось около 20 наименований книг главным образом австрийской школы: Мизес, Хайек, Ротбард (это был его очерк о Мизесе), И. Кирцнер. И в два захода я их все купил (правда, на одной книге сэкономил, потом долго жалел). Ориентировался я прежде всего на названия и оглавления, а не на имена. В то время я только Хайека и Фридмэна (“Free to Choose”), что называется, знал в лицо. С тех пор меня занимает вопрос: а как эти книги попали в продажу? Кто тот добрый человек, благодаря которому мне крупно повезло в жизни? Едва ли он подозревал (хотя, я уверен, в тайне надеялся, потому что эту операцию — сдачу книг в магазин — едва ли можно посчитать бизнесом), что его действия закончатся переводом и изданием главной книги из этого списка.

Гр. С. Не могли бы вы рассказать о своих поисках? Что вами двигало? Какое ощущение или умозаключение приводило вас к тому состоянию неудовлетворенности, которое лежит в основе деятельности, в вашем случае — поисков?

А.К. Вспомним, что первый перевод Мизеса на русский язык — изданный в 1993 году Борисом Пинскером сборник «Бюрократия. Антикапиталистческая ментальность. Запланированный хаос».

Гр. С.Если быть совсем точным, то первым переводом была статья Мизеса об инфляции, напечатанная в "Archiv für Sozialwissenschaft", в 1913 г., получившая в переводе название «Всеобщее вздорожание жизни в свете теории политической экономии». Она вышла в 1914 г., в Сборнике N 4 («Вздорожание жизни»), одном из серии, выходившей в 1913–1925 гг под редакцией М.И. Туган-Барановского (до 1914 г. сборнкик выходили под редакцией Туган-Барановского, в 1919 г. он умер, когда издание было возобновлено, в 1925 г., оно выходило под редакцией А.Ю. Финн-Енотаевского). В последнем «тугановском» Сборнике N 6, также вышедшем в 1914 г, появился и русский перевод 4-й главы книги Мизеса «Теория денег и кредита». Учитывая, что книга вышла в 1912 г, остаётся только восхищаться уровнем (чутьём и оперативностью) редакции. Но в сегодняшней российской действительности этот перевод Бориса Пинскера действительно был первым.

А.К. Затем, в 1994 году, он же издал «Социализм». Обе книги не прошли мимо моего внимания. Но при покупке я руководствовался чем угодно, только не знанием об австрийской школе и стремлением узнать о ней больше. Первую я купил из-за слова «бюрократия» в названии, вторую из-за того, что это было систематическое исследование социализма. То есть я по-прежнему реагировал не на автора. В том комплекте из Дома книги на определенные размышления наводило название очерка Ротбарда “Ludwig von Mises. Scholar. Creator. Hero”. В том же комплекте была еще одна книга, наводящая на размышления — Steel D.R. “From Marx to Mises. Post-capitalistic Society and the Challenge of Economic Calculation” (1992). Здесь уже для бывшего «советского читателя» содержалась определенная информация, некий сигнал: если в одном ряду с Марксом стоит какая-то фамилия, претендующая на то, чтобы его заменить, то это что-то значит. Особенно если ты ищешь теоретического опровержения марксистского учения. Ведь в общественных науках смены парадигмы так и не произошло — до конца 1991 года идеология оставалась марксистской. С 1 января 1992 года декретом сверху был введен капитализм. Economics — «чистая наука», можно сказать, стерильная. А как же обществоведение? Здесь в моей картине мира образовался вакуум, который требовалось заполнить. Причем чем-то системным, сравнимым по целостности с марксизмом.

Вот это uneasiness, я думаю, и двигало мной, пока я не наткнулся на “Human Action”. На этом, наконец, моя душа успокоилась. Открылось огромное поле для исследования и деятельности.

Гр. С.Были ли вы знакомы к этому моменту с мейнстримом?

А.К. Вы знаете, мои отношения с мейнстримом как-то не сложились с самого начала. Публикация учебников по Economics у нас началась в 1991 с переиздания издательством «Алфавит» учебника Самуэльсона, опубликованного на русском языке в 1964 году. Первое знакомство с ним озадачивало. Много вопросов вызывал сам подход: распределение ресурсов в гипотетических, никогда не существовавших и неосуществимых (что признается) условиях совершенной конкуренции принимается за идеал эффективности. Затем с ним сравнивается какая-то реальная ситуация, и если регистрируется отклонение, а оно неизбежно, то делается вывод о неэффективности рынка и необходимости вмешательства государства для коррекции так называемых ошибок рынка, market failure. Это потом мне стало ясно, что в мейнстриме нет ни одного раздела, который бы не заканчивался обоснованием государственного регулирования. А тогда возникло просто ощущение какого-то недоумения. В 1992 году издание подобной литературы было поставлено на поток, ничего принципиально нового я там не находил и оставил более близкое знакомство с экономической теорией до лучших времен, вернувшись к изучению маркетинга и менеджмента. Их я изучал по периодике — таким журналам, как Journal of Marketing, Long-Range Planning, Business Horizons, Administrative Science Quarterly и другим. Кроме того, время занимало и написание диссертации.

Гр. С.Не могли бы вы назвать тему вашего диссертационного исследования? Насколько я помню, она посвящена государственному, в частности антимонопольному регулированию перевозок в США. Пара слов об этой работе была бы очень интересна. В связи с этим вопрос: тема и написание диссертации с одной стороны, и, с другой стороны, ваше открытие экономической теории в Доме книги, — были ли они как-то связаны? Вообще, что чему предшествовало?

А.К. Темой моей диссертации было «Государственное регулирование автомобильного транспорта на региональном уровне». В основном там рассматривалась роль Российской транспортной инспекции, то, какие функции должны входить в сферу регулирования. Только ли лицензирование и контроль безопасности, или еще и регулирование тарифов. Уже в самом конце работы, незадолго до предзащиты, был написан параграф про результаты регулирования автотранспорта в США в 1930–1970-х гг. Там регулирование было направлено на предотвращение конкуренции между перевозчиками и между разными видами транспорта. Регулирование было средством обеспечения каждому виду транспорта «места под солнцем». Основной принцип регулирования заключался в том, чтобы не допускать ситуации, когда какой-либо вид транспорта или отдельная транспортная компания могли бы предпринять действия, угрожающие существованию других видов транспорта или компаний. Тем самым не только межотраслевая, но и внутривидовая конкуренция не только не поощрялась, но и всячески ограничивалась. Ограничение выдачи лицензий (например, в Техасе после введения лицензирования за 45 лет не было выданони одной новой лицензии!) превратило владельцев лицензий по сути дела во франчайзинговые монополии. Лицензии превратились в товар и стоили от нескольких сот тысяч до нескольких миллионов долларов. Банки принимали их как первоклассное обеспечение. Автотранспорт был выведен из-под антитрестовского регулирования и согласование цен транспортными фирмами, обслуживавшими один маршрут, активно поощрялось государством. В общем, это был классический случай поддерживаемой государством картельной практики раздела рынков и установления монопольных цен.

А ведь в условиях свободного рынка автотранспортная отрасль могла бы быть одной из самых конкурентных, т. е. самых привлекательных и для владельцев капитала, и для работников, и для потребителей. Высокий уровень конкуренции на транспорте гарантирован хотя бы ввиду низкой цены входа на рынок — для того, чтобы начать бизнес, достаточно одного автомобиля. Но в 1930-х гг. конкуренцию обзывали «хищнической» (cut-throat) и ввели регулирование. Это, кстати, было сделано по требованию крупных автотранспортных компаний.

Теперь о связи диссертации с экономической теорией. Я пользовался концепциями, содержащимися в учебниках, но об их смысле особенно не задумывался. Так как сама по себе теория меня не устраивала. И если бы была возможность написать об управлении автотранспортным предприятием, то я бы с большим удовольствием написал бы диссертацию по менеджменту или маркетингу. Но как я ни старался, зацепиться ни за что не удалось. Ну нет там места для этого. В общем, как я уже говорил, грузи больше — вози дальше.

Гр. С.Так, это по теме диссертации. А если вернуться к экономической теории…

А.К. Если бы в области экономической теории не оказалось ничего, кроме стандартной Economics, то мой роман с этой наукой не состоялся бы. Интерес к экономической теории был, никуда не пропадал, он просто был временно законсервирован. Именно поэтому тогда в «Доме книги» я купил работы, имевшие исключительно теоретический характер. Я купил их «на вырост», на будущее. Сразу я прочитал только “Competition and Entrepreneurship” Кирцнера.

Гр. С. И что нового принесло это знакомство, когда оно состоялось?

А.К. Знакомство с “Human Action” резко переменило приоритеты. Теперь уже маркетинг и менеджмент оказались на задворках моего внимания (да и вряд ли я мог там узнать что-то принципиально новое и интересное, тем более, что наступала стадия выбора той или иной узкой специализации, причем желания особого делать это не было). Таким образом, все силы оказались направлены на знакомство с австрийской школой.

Гр. С.Насколько я знаю, переведя “Human Action”, вы на этом не остановились…

А.К. Летом 1998 года я перевел сначала «Либерализм», а затем «Теорию и историю» Мизеса (хотя уже прекрасно понимал, какие проблемы возникнут с поиском издателя.) За несколько лет до этого «Либерализм» уже был переведен на русский язык и даже издан в Москве. Но я этого не знал. Сами посудите, ведь издан он был в 1995 году сувенирным тиражом 500 (!) экземпляров. Это издание, к сожалению, не оказало никакого влияния на интеллектуальный и идеологический климат в России. Достать и прочесть эту книгу было совершенно нереально. Когда позже я связался с издателем, то выяснилось, что у него самого не осталось ни одного экземпляра.

Гр. С.Александр Викторович, вы перевели также книгу Кирцнера «Конкуренция и предпринимательство». Известно, что концепции предпринимателя у Мизеса и у Кирцнера различаются. Не могли бы вы подробнее остановиться на этом?

А.К. Здесь уже речь идет непосредственно о праксиологии Мизеса. [Праксиология — наука о человеческой деятельности, является эпистемологическим основанием экономической теории, термин впервые использован французским экономистом Эспинасом в конце XIX в., подробнее см. в: «Человеческая деятельность», М., «Экономика», 2000 г., части I, II, в особенности стр. 4–7, 11–12, 32–39, 45–46, 145–146 — Гр. С.]. В книге «Конкуренция и предпринимательство» (1973) Кирцнер ввел новое понятие — чутьё, или бдительность к прибыльным возможностям, готовность ими воспользоваться, расторопность в принятии решений [все эти качества по-английски передаются одним словом — alertness, что дает основания для использования русского термина «алертность», который существует на русском языке, например, в психологии — Гр. С.]. Он назвал это сутью предпринимательства и напрямую связал свой подход с концепцией предпринимателя, как она дана у Мизеса.

Здесь возникает два вопроса: (1) нуждается ли теоретическая система во введении дополнительного понятия и (2) правильно ли определено место этого понятия.

В праксиологии есть три типа понятий:

Во-первых, априорные категории человеческой деятельности. Они присутствуют в любом мыслимом действии. Любое допущение об отсутствии рассматриваемой категории в действиях человека для человеческого разума представляется немыслимым и внутренне противоречивым. Мы не способны представить себе деятельность, не содержащую этих категорий. К таким категориям относятся, например, цель, средства, выбор, ценность, предпочтение, издержки, прибыль и убыток.

Во-вторых, это понятия, являющиеся отражением условий нашего мира и особенностей реального человека. Эти понятия предписываются объектом исследования. Разум человека может непротиворечиво представить мир, который был бы построен на противоположных принципах, но исследование дел в этом мире было бы бессмысленной умственной гимнастикой. (Нереальные допущения исследуются только в той мере, в какой это позволяет понять условия реального мира.). Например, отрицательная полезность труда не носит категориального и априорного характера. Мы можем непротиворечиво представить мир, в котором труд не становится причиной беспокойства, и мы можем обрисовать положение дел в таком мире. Но реальный мир обусловлен отрицательной полезностью труда. Для понимания того, что происходит в реальном мире, подходят только теоремы, основывающиеся на допущении, что труд является источником беспокойства. Для введения этих понятий ссылаются на опыт.

В-третьих, введение понятий третьей группы обосновывается их пригодностью для анализа тех или иных проблем. Например, главной особенностью теории денег Мизеса является деление денег на денежные сертификаты и фидуциарные средства (деньги, не имеющие обеспечения), отсутствующее в мейнстриме и приводящее его поэтому к ошибочным выводам.

Возвращаясь к предпринимательству. На самом деле у Мизеса слово «предприниматель» используется для обозначения для двух разных понятий. И он об этом недвусмысленно предупреждает. Первое связано с априорной и неустранимой особенностью человеческой деятельности — неопределенностью. Этот аспект человеческой деятельности не является специфическим свойством особой группы или класса людей; неопределенность присуща любой деятельности и обременяет любого действующего субъекта. Именно с неопределенностью связаны понятия прибыль и убыток. Любой человек действует в условиях неопределенности, а значит его деятельность приводит к получению прибыли или убытка. Таким образом, это понятие относится к общей теории человеческой деятельности. Второй феномен, который часто называется термином «предприниматель», относится ко второй группе понятий. Предпринимателями называют тех, кто стремится извлечь прибыль, приспосабливая производство к ожидаемым изменениям, кто оказался более инициативным, более рисковым и более наблюдательным, чем остальные. Это понятие каталлактическое, т. е. собственно экономическое. [Каталлактика — наука об обменах, ее предметом является анализ тех действий, которые предпринимаются на основе денежного расчета. Термин предложен в 30-х годах XIX века английским экономистом Уотли. Каталлактика включает в свой предмет ряд «внеэкономических» феноменов, но не исследует многие явления недобровольной природы, традиционно изучаемые экономистами, такие как налоги, тарифы, лицензирование и проч. Подробнее см. в: «Человеческая деятельность», М., 2000, стр. 7, 219–222, — Гр. С.]. Оно отсылает к исходному факту, являющемуся общей характеристикой человеческой природы, т. е. присутствует во всех рыночных сделках (но, заметьте, не во всех действиях). Мизес по этому поводу пишет:

«Известно, что разные люди реагируют на изменение условий с разной быстротой и по-разному. На рынке есть лидеры и те, кто лишь копирует поведение своих более проворных сограждан. Феномен лидерства так же реален на рынке, как и в других сферах человеческой активности».

Предпринимаетль-промоутер, как называет его Мизес, является движущей силой рынка. Без этого понятия невозможно построить теорию рыночного процесса.

Таким образом, очевидно, что Кирцнер отождествил свою концепцию не с тем понятием в системе Мизеса. В действительности он развивает концепцию предпринимателя-промоутера и, на мой взгляд, его идеи необходимы для экономической теории. В дальнейшем он дополнил свою концепцию понятием предпринимательского открытия и некоторыми другими деталями.

Любопытно, что некоторые разрабатываемые Кирцнером концепции нашли применение в психологических исследованиях личности предпринимателя. Традиционно, начиная с 1960-х годов личность предпринимателя исследовалась с точки зрения «мотива достижения» и «склонности к риску». Однако к концу 1980-х гг. эти исследования зашли в тупик. А в середине 1990-х гг. вновь возродились, только теперь центральной концепцией стала способность распознавать прибыльные возможности (opportunity recognition) с прямыми ссылками на Кирцнера.

Гр. С. Это не вопрос, а некое суждение, на которое я бы хотел получить ваш комментарий. «Человеческая деятельность» Мизеса, при большом объеме и теоретическом характере книги, имеет и явную прикладную направленность. Я бы даже резче сказал — это теоретическая книга, способная принести конкретную практическую пользу. Каждый параграф каждой главы имеет прямые выходы на действительность, на сегодняшние вопросы. Естественно, это качество книги предполагает, что читатель отнесется к ней вдумчиво. Кроме того, непременным условием является внимание, с которым нужно следить за мыслью автора. Глубина, которую мы привыкли связывать с энергичным и неряшливым бормотанием марксистов (а в последние 15 лет с вычурной стилистикой того направления, которое иронически называют «творчество современного философа и социолога Жана Белиберда»), у Мизеса облекается в очень ясные и краткие формулы. При этом ему удается получать выводы необычайной интеллектуальной силы.

А.К. Чем меня не перестает удивлять Мизес, так это способностью делать нетривиальные выводы. Ну, например. Принцип методологического дуализма. Принимается в качестве эпистемологического принципа научного исследования на основании того, что:

«рассудок и опыт демонстрируют нам две обособленные реальности: внешний мир физических, химических и физиологических явлений и внутренний мир мыслей, чувств, оценок и целеустремленных действий. И никакие мостики — насколько мы можем судить сегодня — не соединяют эти два мира. Одинаковые события ведут к разным человеческим реакциям. В то же время, разные внешние события иногда вызывают одинаковые человеческие реакции. На один и тот же стимул разные люди в одно и то же время и один и тот же человек в разные моменты времени реагируют по-разному. И мы не знаем почему».

Но Мизес на этом не останавливается. Эти его вроде бы академические эпистемологические рассуждения вдруг оборачиваются политическим выводом:

«Мы не знаем, как из столкновения человеческой индивидуальности, т. е. человека в том виде, как он сформирован наследственностью и пережитым опытом, и нового опыта возникают новые идеи и определяется поведение индивида. У нас даже нет предположений, как можно приобрести это знание. Более того, мы осознаем, что если бы такое знание было доступно человеку, и если, следовательно, формированием идей и тем самым волей можно было манипулировать так же, как инженер манипулирует машиной, то условия существования людей изменились бы коренным образом. Возникла бы непреодолимая пропасть между теми, кто манипулирует идеями и волей других людей, и теми, чьими идеями и волей манипулируют другие».

И тут он опять возвращается к эпистемологии:

«Именно отсутствие такого знания порождает фундаментальное различие между естественными науками и науками о человеческой деятельности».

Хотя, может быть, мне лишь привиделась здесь политика. Но уж больно раздражает мельтешение и суета доморощенных кандидатов на роль подобного рода диктаторов, так называемых «гуманитарных технологов». Раньше они именовались «социальными инженерами», обслуживали Агитпроп на вторых ролях. Теперь их статус вырос, услуги пользуются спросом. А метод не изменился — банальное промывание мозгов. По сути дела, насилие. Другому не обучены. Здесь напрашивается аналогия с феноменом физической боли. Вообще-то, боль — это сигнал об опасности, механизм самосохранения организма. А как некоторые пользуются тем, что другие люди ощущают боль? Правда, вроде бы, в последнее время их методы все чаще дают сбой. И они не знают почему. Вот и слава Богу, что не знают! Да здравствует методологический дуализм!

Гр. С. Вы правильно сказали, что промывание мозгов не гарантирует результатов. Но само наличие такой деятельности внушает определенный оптимизм. Раз такая задача стоит, значит есть что промывать… Но вернемся к тому времени, когда вы переводили «Человеческую деятельность». Когда вам стало понятно, с явлением какого масштаба вы имеете дело?

А.К. Я окончательно осознал, что же я перевожу, где-то на трехсотых страницах, то есть, месяца через два с половиной после начала работы. Если раньше я думал: «хорошо бы опубликовать перевод, может быть, даже гонорар получу», то теперь появилась цель — «эту книгу необходимо напечатать». Так иногда бывает: начинаешь делать что-то и не подозреваешь о том, что делаешь на самом деле.

Content

Куряев Александр Викторович Как 'Human Action' была переведена и издана в России

Александр Куряев Как Human Action была переведена и издана в России