Владимир Сергеевич Бушин

Во дни торжеств. Острые вопросы в юбилей Победы

Культ личности и культ табуретки

Двадцать вопросов Путину

Как известно, Владимир Путин стал президентом в январе 2000 года, но почему‑то лишь в конце марта 2015 года люди, которые обязаны об этом думать, вспомнили о дате, очухались и решили хоть как‑то отметить ее. Второпях устроили 31 марта очень скромный «круглый столик», который вел пресс‑секретарь президента Дмитрий Песков, он и речь держал. За этим «столиком», судя по фотографии в газетах, сидели, кажется, еще лишь бывший лучший в мире министр финансов Алексей Кудрин да кинорежиссер Карен Шахназаров.

Режиссер напомнил, что когда‑то Путин назвал себя «служащим» на самом высоком посту государства. Но, говорит, страна не может управляться служащим. «Она должна управляться лидером. И эту эволюцию Путин проделал за 15 лет». Да, стал лидером, говорит, и «политиком планетарного масштаба».

Очень отрадно. Но почему 15? Он и до этого был в верхах: сперва несколько лет — правой рукой мэра второй столицы Собчака, потом председатель КГБ, глава администрации президента, глава правительства. Пожалуй, тут все 20 будет.

И не считает ли Шахназаров такую эволюцию, если она произошла, в стремительно меняющемся, в бешенно рвущемся куда‑то мире недопустимо медленной? Тут интересно вспомнить некоторых «коллег» Путина в далеком и довольно близком прошлом. Скажем, Петр Великий безо всякой эволюции стал «лидером» России в 17 лет. Через двести с лишним лет в гораздо более бурном, чем при Петре, мире, но тоже безо всякой эволюции в 47 лет стал лидером страны Ленин, а Путин после ряда упомянутых высоких кресел сел в высшее кресло державного служащего в возрасте старше умершего Ленина, и вот ему потребовалось еще 15 лет эволюции.

А что было бы со страной, если Ленину, а потом и Сталину нужен был бы путинский срок эволюции‑адаптации? Напомню слова Сталина, сказанные в 1931 году, когда ему было 52: «Мы отстали от передовых стран на 50‑100 лет. Либо мы пробежим это расстояние в десять лет, либо нас сомнут». А Путину, по расчету Шахназарова, потребовалось полтора названного Сталиным срока только для того, чтобы самому вылупиться в лидеры. А что со страной?

Песков сказал: «Это слишком важная дата, чтобы ее проходить без обсуждения и понимания того, что стало с Россией и миром». Тем более, что В. Путин «скорее всего» воспользуется правом выдвижения на четвертый президентский срок. Как в свое время Рузвельт.

Потом упущение с юбилейными торжествами было наверстано. 16 апреля мы видели, как президент четыре часа беседовал с представителями любимого народа, с тем же Кудриным, Хакамадой, Венедиктовым… Но не только. Перед нам плакали погорельцы; к нему взывали о помощи рабочие главной стратегической стройки страны, которых морят без зарплаты голодом; к нему для «оживляжа» телевизионные оболтусы допустили какую‑то дуру с просьбой помочь купить собаку… И наконец нам показали еще и трехчасовой фильм «Президент».

Густо, густо, пожалуй, даже перебор… Но, как мне кажется, некоторые важные обстоятельства ни в одной из этих трех юбилейных акций не были освещены. Поэтому я позволю себе задать юбиляру по числу лет его парения в верхах 20 весьма разнообразных вопросов, может быть, интересных для многих.

1. Для начала вопросик несложный… Вспомнив, как Путин однажды возмутился нашим знаменитым полярником Артуром Чилингаровым, сказавшим об одной трудной работе в Арктике: «Это могли сделать только русские люди!», спрошу фаната спорта вот о чем. В ноябре 1945‑го, через полгода после окончания войны по предложению Сталина футболисты московского «Динамо» поехали в Англию и провели там четыре матча с лучшими клубами страны, в том числе с «Челси», будущим приобретением вскормленного вами Романа Абрамовича. Общий счет этих встреч оказался весьма внушительным для победителя: 19:9. Как вы думаете, Владимир Владимирович, кто был победителем?

2. В. Путин неоднократно заявлял, что он ученик и друг профессора Собчака. И до сих пор чтит его память. Но ведь известно же, что это был прохвост, которого ненавидела вся страна. Когда началась перестройка, поверив, что она действительно даст «больше социализма», как вещал Горбачев, он уже на шестом десятке немедленно пролез в партию: «Хочу быть в первых рядах строителей коммунизма… клянусь… обязуюсь… готов, не щадя жизни…». Тут около него появился и Владимир Владимирович. Но как только через полтора года Собчак понял, что, наоборот, задумано удушить социализм, тотчас вместе с другом сбежал из партии и принялся клеветать на советскую эпоху.

Собчака клеймили и проклинали все газеты — правые и левые, демократические и патриотические, русские и еврейские… Вот несколько статей: «Хлестаковщина» («Советская Россия» 15.10.98), «Собчак как зеркало русской коррупции» («Комсомольская правда» № 26’97), «Черная тень Собчака над Россией» («Новая газета» № 24’97), «Плачет о Собчаке Матросская Тишина» («Совершенно секретно» № 2’97). Четыре совершенно разных, даже нелюбезные друг другу газеты, а какое единодушие в оценке прохиндея!

Собчака хоть и на один срок, но протолкнули в мэры Ленинграда, его супругу таким же путем сделали депутатом Думы как любимую дочь тувинского народа, его дщерь позже оказалась общественной деятельницей под стать родителям. Вот семейка!.. Недавно доченька издала папочкину книжечку о Сталине, в которой ничего нет, кроме замшелого вздора, что автор сгреб отовсюду. А дочка и предисловие написала. А как же! Мыслитель… Некоторые правдолюбы начинают врать хотя бы со второго‑третьего абзаца, а то и с третьей страницы, но доченька — буквально с первой строки: «Эта книга написана отцом в изгнании…» В каком изгнании? Кто его изгнал? Он сам удрал, как только им как мэром‑хапугой заинтересовалась прокуратура: по ее данным он наворовал в виде недвижимости на 2 миллиардов рублей (дело № 141674).

И вот мой первый вопрос: кто спас прощелыгу от закона и помог ему на спортивном самолете «Сессна» тайно смыться во Францию? Слышал я, что это вы, Владимир Владимирович. Но не хочется верить! Ведь все знают, что вы такой беспримерный законник. Но все же…

3. Да, Собчак отменный лжец, но по сравнению с Солженицыным он всего лишь шалунишка. Тот‑то врал и о себе, и о стране, и о войне… Но вы первому поставили памятник, учредили стипендии его имени, чтите его юбилеи, возлагаете цветы на могилу… А насквозь лживую книгу второго распорядились втемяшить в беззащитные головы школьников да еще за четыре с половиной года издали Указ о его 100‑летнем юбилее. И началась суета…

Чем объяснить, Владимир Владимирович такую вашу тягу, даже нежную любовь к патологическим лжецам и прохвостам? Ведь ни родители, ни комсомол, ни партия, ни КГБ вас этому не учили.

4. Вот из той же компании еще Валерия Новодворская. Многих просто ошарашила телеграмма президента, выразившего соболезнование о ее смерти. Она же не занимала никаких должностей, не работала даже в туалете Думы, а была просто вольнонаемной антисоветчицей и русофобкой, спятившей от ненависти с ума. Какие гадости о русском народе она тиражировала устно и письменно! Как распиналась в преданности и любви к нашим врагам: «Если в Россию нагрянут войска НАТО, я встречу их радостной песней и букетами цветов!»

И вдруг глава государства — «Искренно сожалею… сердечно сострадаю… вечная память…». Говорят, вы были и на ее похоронах, и речь там сказали, и прослезились. Может, она вам родственница, например, сестра двоюродная или хотя бы кума? Но зачем же было афишировать свое сострадание и неутешную скорбь! Можно было на плече у супруги поплакать в платочек.

Неужели, Владимир Владимирович, вы не понимаете, что этой телеграммой отшатнули от себя множество честных людей, русских патриотов и просто людей, которые ежедневно моют руки? Или вам на это начхать?..

А 16 мая вы махнули в Сочи и приняли там в качестве капитана команды участие в хоккейном матче ветеранов клюшки. Очень удачно! Счет 19:5 в пользу вашей команды, причем вы лично своей державной рукой забросили 8 шайб. Слава герою! Говорят, вы хотите сделать эти матчи ежегодными и дать им название «матчей на приз имени Новодворской». А как вы думаете, в этот самый день смотрели из космоса на вас, на вашу игру и на ваши забитые шайбы? Или вам и на это начхать?

Но должны бы вы знать, что ваш высоколобый назначенец Д. Рогозин планировал 8 мая к юбилею великого Дня Победы преподнести замечательный подарок всему народу и прежде всего самим космонавтам, что сейчас на орбите — прибытие туда космического грузовика «Прогресс». Он должен был доставить на корабль воду, продукты, а также письма и праздничные подарки родственников. Но то ли «факир был пьян», то ли диверсия «партнеров и коллег», а «фокус не удалси»: грузовик рухнул в океан где‑то у берегов Чили. Видимо, вода, продукты и что‑то еще, важное для жизни и работы космонавтов, уже на исходе, и потому срочно снарядили новый грузовик и, не мешкая, запустили его всего через неделю — 16 мая. Но этот сгорел еще быстрее, и его головешки рухнули где‑то в Забайкалье. А космонавты ждали, надеялись, рассчитывали… Как вы думаете, какими глазами именно в этот день смотрели они из космоса на Сочи, на вас, на вашу увлекательную игру, на ваши неотразимые шайбы?

5. Ваш крестный отец Ельцин был все‑таки порой человеком прямодушным. Он, например, признавался, что стоять в церкви со свечкой еще может, но перекреститься рука не поднимается. А для вас с Медведевым, для всей правящей камарильи тут никаких проблем: все вы вдруг скоропостижно уверовали в Бога. Сейчас таких верующих — куда ни глянь. Но вот замечательный поэт Николай Зиновьев пишет:

Ужасная эпоха –

За храмом строим храм,

Твердим, что верим в Бога,

Но Бог не верит нам.

Как думаете, прав поэт? Вам‑то лично Бог верит? Ведь, как говорится, Бог не Микитка. Его наверняка удивляет ваша странная любовь к Собчаку, Солженицыну, Новодворской, Бушу… Кары небесной не боитесь?

Между прочим, строительством православных церквей в Москве по принципу «шаговой доступности» почему‑то ведает Владимир Ресин, еврей. Неужели русского на это дело не нашлось? Вы однажды заявили, что в кадровом вопросе для вас национальность не имеет никакого значения, а только профессиональность. И вот, надо думать, поэтому у вас нет возражений против того, что 3–4 еврея один за другим были у нас премьерами и восемь гуськом — вице‑премьерами. Неужели не понимаете, как на это смотрели русские?

Нет, сударь, национальность — это не выдумка коммунистов. И есть вопросы, в которых с ней надо считаться. А вы в пору разгула в стране преступности «лиц кавказской внешности» назначаете министром МВД, на котором лежит главная обязанность борьбы с преступностью, Рашида Нургалиева. Или он был таким великим профессионалом, что это перекрывало его национальность? Тогда почему сняли его? Где он ныне?

Можно выстроить длинный ряд ваших высокопоставленных «профи» от прохвоста Чубайса в роли главного энергетика до завмага Сердюкова на посту министра обороны. И что остается от вашей клятвенной преданности профессионализму? И ведь вам ни на грош не стыдно…

А что до Ресина, так ведь он еще и малограмотный антисоветчик именно в церковном вопросе: в правительственной «Российской газете» он уверял, что в 1918 году Ленин расстрелял патриарха Тихона и весь Синод. И такого оболтуса вы пестуете…

6. Обратимся к прошлому. Вы не раз заявляли, что большевики в годы Первой мировой войны совершили не что иное, как ужасное национальное предательство. Да как же они могли это сделать, будучи немногочисленной подпольной партией, половина членов которой пребывали в тюрьмах, ссылках, в эмиграции? Но примерно так же, как вы, считал и Троцкий, который был тогда меньшевиком. На самом деле большевики, как вы должны знать, спасли Россию от распада, а потом под их руководством она совершили в прямом и метафорическом смысле космический взлет, за счет которого страна, и вы в том числе с женами и внуками, только и существует. И вот вопрос: как вы себя чувствуете в компании Троцкого?

7. Известный кровосос Прохоров во время президентской избирательной компании заявил: «Я счастлив, что выросло поколение, которое не знает, кто такой Ленин». Не кажется ли вам, что это чрезвычайно убедительное свидетельство как политической, так и просто человеческой тупости еще одного вашего приятеля? В самом деле, можно ненавидеть Ленина, как ненавидят его все паразиты и негодяи мира, но нельзя отрицать, что это великий человек, оказавший огромное влияние на ход мировой истории. И все грамотные и хоть сколько‑нибудь нормальные люди должны его знать, как знают Перикла, Цезаря, Петра Великого, Наполеона…

Глупость Прохорова и в том, что он верит, будто выросло поколение, не знающее Ленина. Это показал минувший День Победы, на который многие вышли с портретами Ленина.

8. Вы говорили, что трагедия Катыни — это месть Сталина полякам за поражение в 1920 году под Варшавой нашего Западного фронта, которым он командовал. На самом деле Сталин тогда не командовал ни одним фронтом. А виноваты в поражении председатель Реввоенсовета тот же Троцкий и командующий фронтом Тухачевский. Сталин же, наоборот, выступал в «Правде» против авантюрного троцкистского клича «Даешь Варшаву!», предупреждал о его опасности.

Вы уверяли, что о вине и мести Сталина вам сказали историки. Кто именно — не академик ли Юрий Пивоваров, прославившийся еще до Обамы заявлением о том, что Освенцим освободили не мы, а американцы? Сейчас после пожара в библиотеке мирового значения, за которую он отвечал, этот историк находится под следствием, у него взята подписка о невыезде. Не кажется ли вам, что таким историкам, как этот Пивоваров, Сванидзе, Млечин, Мироненко, лучше бы дать свободный, даже бесплатный выезд из страны без права въезда?

9. Как известно, Комиссия по расследованию фашистских злодеяний во время войны, которую возглавлял знаменитый академик Н.Н. Бурденко, главный хирург Красной Армии, установила, что Катынская трагедия дело рук гитлеровцев, и отвергла клевету Й. Геббельса, обвинившего в этом нас. Но вы, умолчав о комиссии Бурденко, словно ее и не было, вы решительно, без колебаний встали на сторону гитлеровского министра пропаганды. Хотелось бы знать, как вы, русский человек, сын фронтовика, чувствуете себя, попав из холодных объятий Троцкого в жаркие объятья Геббельса?

И вот, Собчак, Ельцин, Чубайс, Солженицын, Новодворская. Геббельс… Такое ожерелье может утянуть на дно. Не боитесь?

10. У вас очень умный, проницательный и эрудированный друг и сподвижник — Дмитрий Медведев. Он даже знает, что надо делать, когда пожар. Надо пожар потушить, говорит. Его умом после беседы с ним, когда он был на Кубе, не мог сдержать восхищения даже сдержанный Фидель Кастро. Помнится, он воскликнул тогда: «Давно я не встречал таких умников в северном полушарии!»

А вы и друга своего превосходите. Но если так — а это бесспорно! — то почему за все двадцать лет вашей руководящей деятельности… А это столько же времени, сколько правили вместе взятые четыре русских императора: Екатерина Первая, Петр Второй, Анна Иоанновна Кровавая и Иоанн Шестой Антонович или три советских Генсека: Брежнев, в 1977 году ставший и председателем Президиума Верховного Совета, Андропов и Черненко. Почему же при вашем сверхмедведевском уме за вами тянется такой длинный хвост первоклассных несообразностей в самых разных сферах жизни и деятельности? Он у вас длиннее, чем опять же за всеми вместе взятыми и помянутыми выше правителями.

Ну, что, допустим, за Екатериной? Разве что чрезмерное увлечение балами, маскарадами да куртагами. Но ей же было всего 43 года. На двадцать лет моложе Валентины Матвиенко. А за Брежневым? Ну, любил старик награды, схватил даже орден Победы. Но что эти забавы по сравнению с добровольной ликвидацией вами двух советских военных баз, с назначением министром обороны сущего диверсанта, с созданием по вашему разрешению американской базы в Ульяновске? Да хоть бы даже и по сравнению и с вашей Олимпиадой, которая обошлась нам в десять раз дороже, чем такая же игрушка — китайцам…

И что все это, говорю, на фоне той свистопляски, которую под ваши разговоры о «скрепах народной нравственности» развели демократы в литературе, на телевидении, в театрах, в кино! Что они под лозунгом «культурной революции» вытворяют с русской и мировой классикой с целью оболванивания народа! Вот в Большом театре, который недавно возглавил мало кому известный Владимир Урин, поставили «Пиковую даму» как оперу Чайковского. Так там дело происходит в сумасшедшем доме! Как сказал поэт,

Так ведь можно до погромов

Православных довести.

И вот вопрос: по каким соображениям, зачем, почему, с какой целью в свое время вы назначили невежественного провокатора и русофоба Швыдкова министром культуры?

11. Вы не раз объявляли, что президент отвечает в стране за все. Прекрасно. И вот задумывались ли вы о том, кто сейчас верховодит в театральном мире, т. е. кто теперь там режиссерами, художественными руководителями, главными дирижерами на месте сплошь знаменитых — Станиславского, Голованова и Бориса Покровского, Владимира Васильева и Юрия Григоровича, Михаила Кедрова и Рубена Симонова, Берсенева и обоих Поповых, Охлопкова и Гончарова, Завадского и Плучека, Игоря Горбачева и Товстоногова?.. Кто?..

В апрельском «Собеседнике» Марк Захаров заявил в связи со скандалом вокруг гнусной постановки «Тангейзера» в Новосибирске: «Народ сломлен и одурачен». А кто одурачивает‑то? И удивляется: «Никогда не знаешь, что на этот раз их оскорбит». Признался! Да в том‑то все и дело, что не знаете, не понимаете, не чувствуете. Именно об этом писал еще Чехов: смотрите на нас «как на скучных инородцев», ничего не понимая, «чуждые русской коренной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора, совершенно не понятного для них» (ПСС.М.: 1980. Т.17, с. 224)…

12. Если вы агрессивного невежду Швыдкова назначили министром культуры по собственному выбору, то кто заставил вас назначить министром обороны торговца двуспальными кроватями Сердюкова — не Чубайс? не Новодворская? А потом, когда по дамскому поводу его диверсионно‑сексуальная деятельность обнаружилась, кто вынудил вас и Медведева защищать диверсанта — не Жириновский? не Шувалов? не «вашингтонский обком», недавно упомянутый вами?

13. Следственный комитет при Прокуратуре страны объявил два с половиной года назад, что сердюковская пассия Евгения Васильева нанесла обороне страны ущерб в 3 (три) миллиарда рублей. Прокуратура потребовала оштрафовать ее на 1 (!) миллион и дать ей восемь лет условно. Условно! Но она‑то воровала безусловно. Выходит, что с благословения Генеральной прокуратуры воровство и растрата — самый выгодный бизнес у нас: украл 3 миллиарда — вернул 1 миллион, нажива 2 млрд. 999 млн. Не хило!..

8 мая вдруг сообщили, что Васильева обвиняется всего лишь в каких‑то перерасходах «на туристские путешествия». Так что и помянутый миллиончик‑то с нее не возьмут. Люди восприняли это сообщение, да еще накануне Дня Победы как плевок в лицо народу‑победителю.

Но тут произошло чудо. Суд вопреки требованию прокуратуры дал воровке реальный срок — пять лет колонии. Мало, конечно, но с паршивой чайки хоть шерсти клок. И милашка уже сидит в камере на четверых с общей на всех «парашей». Но вот что удивительно. Ведь вы нам, Путин, построили похабный капитализм. А при капитализме в России существовали в судебном деле порядки, которые можно наглядно видеть, например, на судьбе Достоевского. Он был арестован 23 апреля 1849 года, восемь месяцев в кандалах провел в ожидании суда в Алексеевском равелине Петропавловской крепости в одиночке. 22 декабря пережил чудовищную инсценировку «казни через расстреляние». В последний момент — «царская милость». Николай Палкин насладился своим великодушием. Затем лютой зимой в тех же кандалах целый месяц пути до Омского острога. И вот только с 23 января 1850 года, со дня прибытия в острог, и началось исчисление срока приговора, а девять месяцев заключения и муки до этого — коту под хвост.

Другое дело, господа Путин и Чайка, в советское время. Как юристы вы должны это знать. Например, обожаемый вами прохвост Солженицын, которого олухи царя небесного ставят на одну доску с Достоевским как второго гения, был арестован в Восточной Пруссии 8 февраля 1945 года, что избавило его от трех последних, особенно ожесточенных месяцев войны. Он был отправлен почему‑то в Москву, хотя могли бы осудить и на месте. В столице сперва попал на Лубянку, потом в Бутырки. Там началось следствие, во время которого гений, в отличие от Достоевского, который никого не выдал, оклеветал всех своих школьных и институтских друзей, включая собственную жену Наталью. Приговор вынесли 7 июля. Но срок приговора стал исчисляться не с этого дня, а с 8 февраля, со дня ареста, т. е. пять месяцев неволи до вынесения приговора были гуманно зачтены. Таков был советский суд.

А что же вытворяете вы, друзья Путин и Чайка? Построив живодерский капитализм, вы почему‑то осудили Васильеву на советский манер: два с половиной года домашнего ареста в 13‑комнатной квартире вы засчитали ей как срок тюремный. Это с какой же стати? И осталось ей сидеть всего два с половиной года. Мало того, через месяц‑другой, когда перевалит за половину срока, она может подать просьбу о досрочном освобождении: я, мол, осознала, что нехорошо воровать по три миллиарда, больше не буду. И укажите нам то суровое сердце в вашем окружении, которое откажет воровке в помиловании. Ведь даже адвокат Барщевский однажды воскликнул: «Как можно сажать такую пышную женщину!»

Не кажется ли вам, Владимир Владимирович, что после этого надо судить не только тех, кто вынес такой приговор, но и генерального прокурора Чайку, министра юстиции Коновалова да и вас заодно, и дать вам по 16 лет в колонии усиленного режима? А как же! Выходит, вы и ваши следователи за два с половиной года не сумели ни в чем разобраться и клеветали на несчастную женщину, как видно, только потому, что ваши жены не так пышны и дебелы. А она всего лишь путешествовала не вторым или третьим классом, а всегда первым.

14. Однажды народу показали по телевидению, как вы, Владимир Владимирович, утром перед уходом на галеры, приняв бодрящий душ, завтракаете: вкушаете малюсенькие перепелиные яйца, сметану, какие‑то стимулирующие грибочки… Это вам поставляет Дворкович, ведающий сельским хозяйством, или присылают как спецпаек из «вашингтонского обкома»? Как вы думаете, с каким чувством смотрели на вашу изысканную трапезу 20 миллионов голодающих соотечественников? Ведь многие из них знают, что в 1990 году в стране было 20,5 млн. коров, а под вашим руководством к марту 2015‑го буренушек осталось 8,6 млн.

Кто вам сказал, кто надоумил, что демонстрация вот такого «завтрака аристократа» сближает главу государства с народом, повышает его авторитет? Когда французской королеве Марии‑Антуанетте (1755–1793) сказали, что народ голодает, у него нет хлеба, она удивленно ответила: «Нет хлеба? Так пусть едят пирожные!». Не кажется ли вам, мусье, что дух обезглавленной французской королевы витает над ваши застольем?

15. У вас, Владимир Владимирович, прекрасная память на числа, вы так и сыплете ими в своих выступлениях. Но никто не слышал от вас ни названные выше числа горькой убыли коров, ни такие, например, числа: 40 млн. гектаров пашни заросли бурьяном, обеспеченность техникой сельского хозяйства упала в 7‑10 раз, за один только прошлый год удобрения подорожали на 40 % и т. п. Чем объяснить такую вашу застенчивость?

16. Пресс‑служба МЭФ обратилась к нашему знаменитому финансисту В.В. Геращенко с вопросом «Как ЦБ может стимулировать экономический рост?». Виктор Владимирович ответил: «Да причем здесь Центральный банк! Мозги у правительства есть вообще? Почему заросли поля? Где овес, который был до 1991 года? Куда колхозы делись? Руководят экономикой люди, которые никогда в ней не работали. Профессионалы были выкинуты, к власти пришли невежды и бездельники. Во главе правительства стоят недоросли. Чего от них ждать‑то? Надо менять экономическую политику. Надо развивать свое производство. А нам говорят: «Зачем? Всегда можно купить за границей». Ну, разве не дураки! У них, говорю, мозги‑то вообще есть?»

На вопрос Геращенко о мозгах ответил другой наш знаменитый соотечественник — ленинско‑нобелевский лауреат академик Ж.И. Алферов. Свою недавно вышедшую книгу он так и озаглавил — «Власть без мозгов». Вопрос исчерпан. А вы, Владимир Владимирович, с безмозглым Медведевым ведете себя так, словно в десять раз умнее Алферова и Геращенко, будто это именно они виноваты в том, что поголовье коров уменьшилось в 2,5 раза, а вы вот‑вот поднимете его до 30 млн. голов. И нет у вас никакого желания освободить правительство от баранов и других представителей мелкого рогатого скота (МРС). Или есть?

17. Я упоминал о военных базах. У американцев 636 баз в 120 странах, в том числе — вокруг нашей страны, причем время подлета, не говорю уж о ракетах, но даже бомбардировщиков с баз в Прибалтике, допустим, до Ленинграда — 30–40 минут. И в этой обстановке безо всякого обсуждения в Думе и других инстанциях вы собственной рукой ликвидировали советские базы на Кубе и во Вьетнаме. Кому это на пользу? США. Кому это во вред? России. Как закон квалифицирует действия человека, тем более высокопоставленного должностного лица, и само это лицо, если эти действия в интересах другой державы и наносят ущерб интересам своей страны? Мне кажется — диверсия, предательство, измена родине. Или я ошибаюсь? Вы должны знать, что именно такие ваши дела побуждают газеты печатать стихи, подобные тем, что сочинил, например, поэт Игорь Ковалев:

Пора бы учинить допрос

Страны родимой президенту:

— В каких краях ты, парень, рос?

И сколько платят как агенту?

18. В прошлом году во время встречи с публикой вас спросили, какова зарплата президента «Роснефти» Игоря Сечина. Мило улыбаясь, вы ответили в том духе, что, мол, я не знаю, не интересуюсь, и вообще нехорошо считать деньги в чужом кармане. Да, но Сечин‑то госслужаший и получает он зарплату от государства, т. е. из народной казны. Тут поинтересоваться совсем не грех.

И вот 4 мая «Роснефть» не совсем понятно с чего вдруг обнародовала в интернете сведения о суммах, которые получает (трудовой заработной платой это назвать нельзя) ее президент. В публикации сказано, что его «зарплата» составляет 15–20 млн. рублей в месяц. Но ясно же, что президенту выдают по максиму — 20 млн, т. е. 500–700 тысяч в день. Кроме того, он получает 150 % от «годового денежного вознаграждения». Это самое «вознаграждение» составляет 20 млн. ежемесячных рублей, взятых по числу месяцев 12 раз, т. е. 240 млн. рублей. 150 % от этих 240 млн. составит 360 млн. рублей. Следовательно, ваш несравненный Сечин гребет в год 240 млн. рублей + 360 млн. рублей = 600 млн. рублей в год или примерно 1 млн. 600 рублей в день, включая отпуска, выходные и праздники. А если эти дни исключить, то как раз и будет 2 млн. в день, о которых давно и говорят.

Так вот, неужели этому Сечину не стыдно перед родителями, живыми или мертвыми, перед женой, перед детьми? Неужели не соображает, что его ненавидит все страна, презирает весь народ?

А вы‑то, Путин, неужели не понимаете, что обречен, не может не рухнуть режим, при котором наглая власть одним негодяям платит 2 млн. в ДЕНЬ, а врачам, учителям, рабочим — 10–20 тысяч в МЕСЯЦ, да и эти тыщенки порой приходится выбивать с помощью голодовки, как строителям космодрома «Восточный».

19. Упомянутый толоконный лоб Прохоров издает журнал «Русский пионер». 30 апреля, видимо, желая перед Днем Победы порадовать какой‑то «обком», вы, Путин, на сайте этого журнала, вспоминая о своих родителях в годы войны, уверяли, что у них не было никакой ненависти к захватчикам, к немецким солдатам, они считали, что это «такие же простые трудяги, которых погнали воевать». Это что ж, Красная Армия, вся страна, весь мир ненавидел фашистов, мы, проливая кровь, истребляли их за развязанную войну, за чудовищные зверства, которые эти «простые трудяги» творили повсюду, но особенно — на нашей земле, а ваши родители — ни‑ни?

Стоит сравнить только два факта. Немецкие «простые трудяги» разграбили, уничтожили множество наших музеев, картинных галерей, изумительных памятников архитектуры, а знаменитая «янтарная комната» до сих пор где‑то в Германии, а наши «простые трудяги» спасли из мокрых подвалов прославленные в веках шедевры мирового искусства Дрезденской галереи — более 300 картин Леонардо, Тициана, Рафаэля, Джорджоне, Рубенса — отреставрировали их, и, дав полюбоваться советским людям, все это вернули немцам. Вы хоть слышали об этом?

Конечно, есть такие элементарные существа, чурки с глазами, которые ничего не знают и не хотят знать, кроме кухни, обеденного стола да постели. Можно допустить, что ваши родители, погрязнув в своих боле или менее благополучных семейных делах, даже и не слышали таких слов, как «Бабий Яр», «Аджимушкай», «Хатынь», не читали рассказ Шолохова «Наука ненависти» или стихи Симонова «Убей его!», не знали гневных стихов Светлова:

Я стреляю. И нет справедливости

Справедливее пули моей…

Можно представить, что ваши родители не хотели знать, что эти и подобные им строки рождены болью, вызванной истреблением миллионов наших соотечественников, замученных в немецком рабстве и в плену, разрушением наших городов и сел, заводов и фабрик, школ и больниц… Можно вообразить. Однако…

За 15–20 лет каждодневного лицемерия, циничной лжи, картонного оптимизма, мыльных посул и лампадного православия вы с патриархами, прокурорами и с оравой художественных прихлебателей на телевидении, в кино и в прессе развратили народ. Да, развратили, прежде всего — сотни, тысячи своих министров в Москве и в республиках, областях. Вы рассекли грудь народа, рукой Желтого Дьявола вытащили бьющееся сердце и всунули грязный рубль с прилипшим долларом, вы изъяли русское товарищество и навязали «конкурентоспособность», вы уничтожили милосердие и раскрутили «успешность»… И появились люди, забывшие и страдания родины в исторически совсем близкое время и готовые обниматься с ее врагами сегодня…

Да, можно, можно, но все‑таки очень трудно поверить, что ваши родители были такими выродками среди всего русского народа военных лет. Зная вас, гораздо легче верится, что вы, как раньше легко и просто клеветали на Ленина и большевиков, на Сталина и Красную Армию, на советскую промышленность и сельское хозяйство, на Москву моей молодости, назвав ее «скучным серым» городом, и на Сталинградскую битву, заявив, что это «один из эпизодов» Второй мировой войны, так же по привычке легко и просто оклеветали отца и мать.

Если бы я ничего больше, кроме этой клеветы на родителей, не знал о тебе, Путин, то и этого хватило бы для полного отвращения.

Никогда ни за одну даже самую полоумную ложь вы не извинялись, ни разу не брали назад свои злобные или невежественные слова. Так, может, хоть здесь решитесь сказать, что вас не так поняли? Или — что это вам приписали журналисты, как Г. Зюганову — о «лимите на революции в России?» В День Победы в шествии «Бессмертного полка» вы шли в окружении охранников с портретом своего отца‑фронтовика. Вы не имели на это права.

20. Но больше всего в спектакле «Президент» меня изумил уже неоднократный рассказ Путина о том, что, предав и задушив советскую власть, он и его друзья твердо решили, что теперь никаких врагов у России нет. А ведь я, говорит, работал в КГБ и, естественно, должен был понимать это дело лучше, чем Новодворская или Медведев. Ничего не понимал. Они были убеждены, что врагов России создала только советская власть, только социализм. Это чрезвычайно загадочный факт группового обалдения, его невозможно понять и объяснить.

Ну, в самом деле, рассказывали же им в школе о вражде рабовладельческих Афин и рабовладельческой Спарты, о войне на истребление таких же по строю Рима и Карфагена, о Семилетних, Тридцатилетних и Столетних войнах однотипных феодально‑монархических стран Европы, знали же они, что их родина воевала с Японией и Германией, с такими же, как она, капиталистическими странами… Все вышибло из голов! Ничего не желали знать и только вопили: «Заграница нам поможет додушить коммунистов и построить рай!»

Я думаю, что после этого все они от Авена до Ясина, от Медведева и Путина до Михалкова и Шахназарова, объявившего Путина политиком «планетарного масштаба», должны в добровольно‑принудительном порядке пройти медицинское освидетельствование.

Вы согласны, Владимир Владимирович?

Культ личности и культ табуретки

Вы, читатель, вероятно, уже забыли Одиннадцатое явление Отца народу 25 апреля сего 15‑го года? Если так, то напрасно. Там было много примечательного, поучительного и вопиющего. Есть смысл кое‑что вспомнить. Особенно на фоне вот такого рода волшебных псалмов и при виде портрета президента в каком‑то загадочном скафандре, предназначенном для чего‑то явно героического: «Путин, безусловно — яркий, талантливый, результативный политик. Это следует признать всем, независимо от того, кто как относится к результатам его многолетнего правления». Позвольте, независимо от результата — результативный? И я, считающий результат достослезным, должен признать: яркий, талантливый политик?

«Недюжинный политический талант нашего президента, — слушаем дальше, — проявляется, в частности, в том, что он умеет меняться. Причем — вовремя и в нужном направлении. Меняться, чтобы соответствовать реалиям жизни, которая тоже, заметим, не стоит на месте». Ну, мы и раньше подозревали, что жизнь не стоит, и не спорили с Гераклитом, уверявшим, что «все течет, все меняется». За двадцать лет, что он витает в верхах, конечно, изменился как человек и Путин: был кудрявым, стал лысым.

Но — а как политик‑то? А вот: «Путин нынешний с его откровенной державной риторикой и очевидным презрением к западным «демократиям» радикально отличается от Путина прежнего «разлива», скажем, 2000‑го или 2001‑го года». Конечно, за тринадцать лет можно было кое‑что сообразить, но псаломщику достаточно риторики! Или он не понимает, что это за красивое заморское словцо из числа тех, коими перенасыщена статья русского патриота? Так я поясню: по‑русски «риторика» это «пустозвонство». И особенно опасно именно державное пустозвонство. Да, раньше его не было, теперь есть.

А если от слов обратиться к конкретным делам? И тут Путин «радикально отличается»? Да, тогда не были наши небеса открыты для американцев, теперь он их открыл; в 2011 году стараниями Путина были созданы американской военные базы в Киргизии и Узбекистане, а теперь — и в России, да не где‑то на окраине, на Чукотке, а в самом сердце — на Волге. Святую правду порет наш патриот.

А где «очевидное презрение»? Вот тут не совсем так. Есть, конечно, небольшое презреньице, но оно тонет в таком благоговении Путина перед Западом, что он то и дело приводит его нам в пример: «А вот в Германии… А вот во Франции… А посмотрите, как в США…» И, невежественно, бесстыдно понося недавнее прошлое родины, клевеща на ее великого вождя Сталина, с большой симпатией вспоминает в своих речах фигуры Западного мира как прошлого — от Бисмарка до Черчилля (25 апреля даже до Древнего Рима добрался), так и современности — о Буше‑младшем, например, просто тоскует, мечтает о встрече. Однажды призвал нас и пожалеть его: «Вы думаете, Бушу легко!» Конечно, нелегко, не просто, пуская потоки крови, потрошить на другом конце свете то Югославию, то Афганистан, то Ирак… А как‑то раз, будучи на ранчо Буша, Путин в пароксизме презрения к западным демократиям плюхнулся на колени перед большой президентской собакой, обнял ее и замер в порыве национальной гордости. И было это не в 2000‑м году, а не так давно.

Автор то и дело вопиет: «Русская революция!.. Диктатура!.. Репрессии!..» И призывает Путина все это начать во имя спасения родины. Боже милостивый, да его от одного звука сих ужасных глаголов может кондрашка хватить. Его спрашивают: «Зачем вы через семь дней помиловали американского шпиона Поупа, осужденного на двадцать лет за огромный ущерб нашему флоту?» Он отвечает: «Не тащите меня в 37 год!» «Ему говорят: «Почему Сердюков на свободе?» Он отвечает: «Не надо возвращаться в 37‑й год». Ему говорят: «Когда посадят Чубайса?» Он отвечает: «У нас не 37‑й год».

Но автор стоит на своем: «Можно смело сказать, что сложился режим «развитого путинизма». Все ключевые перемены последних лет так или иначе связаны с личностью нашего президента и несут на себе неизгладимую печать его характера, его симпатий и антипатий, его политического мировоззрения».

Казалось бы, лучше некуда: Путин вездесущ и всемогущ. Но это в начале статьи, а в конце вдруг читаем: «Путину предстоит совершить воистину исторический, воистину судьбоносный стратегический выбор». Ах, еще только предстоит! А можно было подумать, что русская революция уже началась.

«Ему предстоит решить, с кем он: с нами, со своими Русскими соотечественниками. Или…» Или, говорит, ядовитое наследие коммунистического, а затем либерального этапа биографии окажется сильнее? Ну, против ядовитого коммунистического этапа ему сделал инъекцию еще покойный Собчак. Впрочем, никакой нужды в этом не было: ничего коммунистического ни в одной клетке у Путина никогда не было. А что до либерального этапа, то достаточно взглянуть на окружение: один Медведев, любимец и местоблюститель, чего стоит.

«Итак, президент, — мы вместе или нет?» Два десятилетия миновало, и с упорством Сизифа задается все тот же вопрос!

«Кремлевские патриоты, где вы? Ау!» И он ждет, что вот распахнутся все кремлевские ворота и с патриотическим гиканьем, с русофильским посвистом повалят оттуда сидельцы Кремля спасать отечество. Первым из Спасских ворот выбежит, конечно, Путин, влезет на Лобное место и огласит Красную площадь кличем: «Слава русскому народу!». Из Боровицких ворот выскочит Медведев: «Россия, вперед! Даешь модернизацию!» Из Троицких с наручниками в руках появится министр МВД Колокольцев: «Где Чубайс? Ау!» Нет Чубайса. Он уже за океаном…

Так вот, давайте все‑таки вспомним Одиннадцатое явление Отца народу. Может быть, это кому‑то поможет понять, кто с кем вместе…

О чем только ни писали по поводу явления неутомимые строчкогоны! И сколько оно длилось, и сколько было вопросов, и сколько ответов, и когда Отец народа улыбнулся, и когда пытался сострить, построили какие‑то схемы, графики, диаграммы… Великое событие произошло… А о главном — кто он — ни слова!

Как это, говорят, ни слова? Как это — кто? Президент! Гарант! Госглава! Верно. А что в голове‑то у Главы? Что в душе у Гаранта? Известный юморист Михаил Задорнов заявил, что тех, кто «позорит власть, а не бережет ее, надо гнать!». Во‑первых, как ее беречь, если она сама себя не бережет? Во‑вторых, откуда и куда гнать позорников? И кто они — министры, депутаты, бомжи? Но не это главное, а то, что юморист очень доволен: на все вопросы «Владимир Владимирович отвечал очень находчиво», это «яркие ответы», они «всегда настолько убедительны» и т. д. Да так ли?

Одной из первых к Отцу народа обратилась Наталья Осипова из Таштагола, великая труженица, очаровательная русская женщина, за одно погляденье на которую надо бы платить месячную зарплату рыжего беса Чубайса в 2 миллиона рублей. Она сказала, что работает фельдшером на «скорой помощи», получает 3,5 тысячи, а машины старые, порой посреди дороги ломаются, и с сумкой на плечах приходится спешить к больному пешком — то по грязи в жару, то морозной ночью. А ведь дорога каждая минута: там жизнь человеческая! И добавила, что те, кто не на «скорой помощи», получают 5 тысяч. Вы только подумайте: люди завидуют тем, что получает 5 тысяч!

Тут же многосемейная мать Елена Кузьменко из Приморья, объяснила Батюшке народа, что такое ныне 5 тысяч. У одной ее дочки из двенадцати детей заболел зуб. Пошли в больницу, удалили зуб — 5 тысяч! Да если уж за деньги, то не больше 100 рублей надо бы. Но я, будь помоложе, помянутому бесу все зубы удалил бы совершенно бесплатно.

И вот какой «яркий ответ» дал вышеназванный Отец русской красавице, русской страдалице: «Проблема, судя по всему, действительно существует». Судя!.. Ярко! Перед ним живой человек с конкретными фактами, а он все гадает да предполагает. Но мы, говорит, на все ваши медицинские нужды ассигновали 400 миллиардов рублей, и какие, мол, могут быть претензии. Правда, «правительство недоработало, минздрав не отследил. Надо посмотреть, куда ушли эти деньги. Мы этим займемся». Смотреть да следить‑то, заниматься‑то этим с самого начала надо. Это же азбука государственной работы.

И так он отвечал на все вопросы: ему называют конкретные вопиющие факты, возмутительные примеры, похабные случаи, а он этих измученных, исстрадавшихся вопросистов — миллиардами по кумполу да «судя по всему», да «мы займемся»! Да какое им дело до твоих миллиардов, если даже они действительно отправлены, но не получены. И какой ты Госглава или Госмакушка, если думаешь, что подписал бумагу — и дело с концом, все в порядке, лепота. А где твоя вертикаль, чем занята? Или она, как у деда Щукаря, «который уже год в землю смотрит»?

Библиотекарь из Московской области говорит: «Я получаю 8 тысяч. Как можно жить на такие деньги?»

Предпринимательница из Нижегородской области чуть ни плачет: «При наших доходах у нас просто нет возможности платить такие налоги!»

Ленинградец в гневе: «Пять человек в квартире 77 кв. метров. В декабре 2012 года счет был 3442 рублей, в феврале этого — 8090. Что за грабеж!»

И что он ответил всем? Очень спокойно (кагэбэшная выучка): «В целом, в среднем зарплата повышается — это очевидный факт». И только, мол, ваши подслеповатые очи этот очевидный факт не видят. Конечно, если взять зарплату Чубайса и мою пенсию с небольшим литературным приработком, то получается, что в среднем мы с ним получаем по 1 млн. рублей в месяц. Круто! И я могу себе ни в чем не отказывать.

А если взять хотя бы еще пять таких годовых зарплат: А. Костин, председатель правления ВТБ — 900 млн. рублей, А. Миллер 750 млн. р., И. Сечин, глава «Роснефти» — 750 млн. р., Г. Греф, глава сбербанка — 450 млн. р., М. Кузовлев, председатель Банка Москвы — 450 млн. р. И как‑то трудно верится, что Д. Медведев, будучи президентом, заработал в 2011 году лишь 3 378 673, т. е. раз в 200–250 меньше, чем названные выше.

А если сложить приведенные зарплаты, то получится 3 млрд. 300 млн. рублей. Если даже лишь эту сумму разложить на 300, то выйдет, что 11 миллионов наших граждан будут получать приемлемую зарплату 300 тысяч рублей в год или 25 тысяч в месяц. Но ведь мы взяли только пять миллионеров, а сколько Отец народа наплодил их! С первых дней контрреволюции нам твердят: «Стыдно считать деньги в чужом кармана! Позор!» Да, карман‑то чужой, но деньги‑то наши, народные. А Отец народа делает вид, что не понимает, и недавно, как сообщалось в прессе, сотрудникам своего аппарата увеличил зарплату вдвое. Вот и возопил: «Зарплата растет!»

Нет, Ельцин был честнее, если угодно, даже человечней. Помните, однажды не дошли в Чечню 4 миллиарда. Его журналист спрашивает: «Куда же они делись?» И он прямо: «Да черт их знает!» А ведь тут какое иезуитство: я прав, а вы не умеете мыслить в государственном масштабе… Как говорил Владимир Ильич, «по форме все верно, а по существу — издевательство». А можно сказать и так: иезуитская демагогия. Вот что в голове у Госглавы.

Павел Захарченко из Сталинграда сказал: «Правительство не способно выполнять свои обязанности. Не пора ли заменить некоторых министров, например, главу министерства науки и образования Дмитрия Ливанова?» Госмакушка отвечает: «Молодец Павел!.. Я разделяю вашу точку зрения. Спрос должен быть жестким» У него так заведено: вначале похвалить за вопрос, а потом все утопить в болтовне. И тут же она начинается: «Надо, чтобы все руководители знали, что рядовые граждане следят за работой чиновников, именно перед такими гражданами необходимо отчитываться. Я многократно слышал…» и т. д.

Во‑первых, почему надо отчитываться только перед «такими» гражданами, а не перед всем народом? Во‑вторых, а как же все‑таки с Ливановым‑то? А вот: «Правительство не работает и года. Надо дать людям проявить, реализовать себя. Нужна ли кадровая чехарда? Это принесет больше вреда, чем пользы». Чехарда в этом деле, тов. Путин, весьма многообразна. Например, когда вас лично Ельцин за короткий срок протащил через должности главы своей администрации, председателя КГБ, главы правительства и вы сиганули в президенты, — это одна форма кадровой чехарды. А вот другой вид. В нынешнем правительстве 29 министров во главе с супер‑министром Медведевым. Серюдюкова вы сами уволили. И если бы мы сейчас требовали отставки еще 15–20 министров, то это действительно была бы чехарда, от которой и впрямь могло произойти больше вреда, чем пользы. Но ведь пока речь идет об одном‑единственном Ливанове. И вы это в духе той же иезуитской демагогии называете чехардой. Неужели не в силах понять, что люди видят это? Ливанов и за полгода успел очень ярко «проявить себя» как невежда и самодур, наглец и хам. Он даже на заседаниях своего министерства матерится, как ваш ставленник Сердюков, как любимицы муз Дина Рубина и Людмила Улицкая в своих писаниях, как артисты во МХАТе Табакова. В свое время так же быстро и ясно проявил себя невеждой и оголтелым русофобом ваш любимый министр культуры Швыдкой.

Но есть тут и другая сторона дела: разве все они, кто стали министрами, до этого сидели на завалинке или с неба свалились или это какие‑то юные новобранцы? Ничего подобного. Их средний возраст 47,2 года. Ленинский возраст! То есть это более чем зрелые люди, у которых за спиной должно быть лет по 25 работы и большой жизненный опыт. Газета «Союзное вече» писала: «В России новое правительство. Практически все министры и прежде работали на ответственных должностях, а В. Скворцова, М. Топилин, Д. Мантуров, Д. Ливанов, С. Донской, А. Новак и течение ряда лет были заместителями министров». Это шесть человек. Но кое‑кто в предыдущем правительстве ходили и в министрах (Мутко, проваливший Олимпиаду в Ванкувере, С. Лавров, ничем не примечательный, А. Сердюков). Были даже заместителями главы правительства (Д. Козак, Д. Рогозин, В. Сурков). Я уж не говорю о губернаторах, помощниках президента, депутатах Госдумы (А. Хлопонин, Н. Федоров, А. Дворкович, В. Мединский). Это больше половины нового состава правительства. Да и остальные служили не там, где вяжут веники. Словом, все они подлинные ветераны Великой Отечественной контрреволюции. А вы, Путин, изображаете их новобранцами. Нехорошо президенту страны держать за дураков своих любимых верноподданных. О. Голодец, например, до нынешнего вице‑премьерства была заместителем мэра столицы. А И. Шувалова откуда взяли в первые вице — из зоопарка, где он слоновник чистил?

Ни один министр не заслуживает уважения даже за одно только то, что согласился работать под руководством Медведева, часовых дел мастера…

Люди говорили без малейшего почтения к любимцам Госмакушки, несмотря на то, что за годы, проведенные в госверхах, она уже стала Гослысиной. Более того, о любимцах говорили с полным презрением. Так, Сергей Маленко из Перми прямо спросил: «Сколько вы еще собираетесь терпеть во власти Чубайса? И когда, наконец, его посадят за решетку?»

И что в ответ? Вначале все та же иезуитская демагогия: «Чубайс не во власти, он во властных структурах не присутствует». Да какая разница, присутствует или отсутствует, если вы дали ему возможность ворочать миллиардами! И не устаете твердить о своем глубоком уважении к прохвосту и даже в ответе на вопрос, бросивший тень на тюремную решетку, величали его по имени‑отчеству.

А дальше поперла уже не демагогия, а прямая наглость. Заявив, что он «совершенно не собирается защищать Чубайса», Госмакушка принялся не только защищать, но и нахваливать его…

Как беспощадно язык выдает человека! По поводу состояния жилого строительства в Челябинской области Путин бросил губернатору Юревичу в лицо: «У вас хоть совесть‑то есть?» Вдумайтесь: «хоть совесть»… Т. е. о совести сказано как о чем‑то предельно минимальном. А это же суть человека, главное в нем, и надо было бы сказать, допустим, так: «У вас хоть капля (крупица, крошка, грамм) совести есть?» Вот в такой форме этот вопрос и хочется обратить к самому Путину, когда он травит баланду о новобранцах в правительстве.

Военный обозреватель «Комсомольской правды» полковник Виктор Баранец выразил возмущение тем, что расследование преступных дел в министерстве обороны «превращается в пародию, над которой смеется народ», и тем, в частности, почему иные фигуранты этих дел уже в Бутырках, а другие сидят в роскошных квартирах и пишут стихи о любви к министру.

Путин и на этот раз начал с похвалы: «Вам бы не журналистам быть, а возглавлять судебную систему страны. Я очень дорожу вашей поддержкой…» и т. д… Так вот и назначил бы его председателем суда или Генеральным прокурором вместе замшевого Чайки. Нет. И дальше он понес: «Вы сказали, что факты доказывают вину всех названных вами лиц. Это может определить только суд. Ни газета, ни отдельные граждане — никто не может заранее объявить человека виновным».

С неба свалился! Кто это может запретить? Вспомнил хотя бы, что не так уж давно множество газет — и левых и правых, и русских и еврейских — и множество «отдельных граждан» — журналистов и ораторов на митингах — во всю мочь объявляли о его покойном друге: «Собчак — зеркало российской коррупции». Значит, преступник. А никакого суда не было, кроме божьего. Когда другой его друг Чубайс на съезде своей партии «Союз правых сил» призвал Немцова, Хакамаду и других однопартийцев: «Больше наглости! Наглости больше!», то в ответ ему из других партий, от иных лиц неслось: «Подонок! Сажать за это!» Значит, преступник. А никакого суда не было. Когда тот же подонок заявил, что на полученные ваучеры каждый может приобрести по две машины «Волга», но вскоре оказалось, что это был сознательный обман, то он услышал: «Лжец! Трепло! Ворюга!». Значит, преступник. А никакого суда не было. Когда тот же ворюга заявил, что в результате реформ погибнут миллионов 30 соотечественников, и они в этом сами виноваты: не сумели вписаться в реформы, то ему лепили: «Враг народа! Фашистская харя!» Значит, преступник. А никакого суда не было. В последнем случае имелось в виду, что о неизбежной гибели от голода тех же 25–30 миллионов русских людей зимой 1941 года заявил Геринг.

Поразительно, что человек, имеющий юридическое образование и занимающий столь высокий государственный пост, не понимает простейших, азбучных, основополагающих юридических установлений. Как бы ни было доказательно, правдиво и важно выступление любой газеты и любого «отдельного гражданина», это лишь мнение, и оно может быть толчком к возбуждению дела, но само по себе никаких юридических последствий не влечет. Совершенно другое дело — решение суда — оно неизбежно влечет юридические последствия: штраф, лагерный срок, смертную казнь… Как может это не понимать президент, сам называющий других преступниками безо всякого суда, уму непостижимо!

Однажды мне позвонил незнакомый читатель, возмущенный Медведевым: как тот посмел назвать Сталина преступником! Ведь суда не было! Я сказал: «Оставим Сталина. Откуда вы взяли, что преступника может определить только суд и только после этого другие могут назвать кого‑то преступником» — «Как откуда? — удивился читатель. — Об этом все время говорят!» — «Если на ваших глазах, допустим, машина собьет насмерть незнакомого пешехода или бандит убьет ножом вашего друга, вы, что же, не посмеете назвать их преступниками, а будете ждать суда, который неизвестно когда последует?» Читатель смущенно молчал. А я продолжил: «Мысль о том, что никто, кроме суда, не смеет убийцу или вора, насильника или обманщика назвать преступником, внушают народу сами преступники, под видом законности они хотят заткнуть нам рот».

Кажется, читатель, в отличие от президента, все понял.

Скорость тьмы

Несокрушимый оптимист Александр Проханов в своей газете «Завтра» в статье «Страна негасимого света» безо всякой любимой им мистики гвоздит тех, «которые брызгают ненавистью и убивают себя своей неприязнью и отрицанием»… Его возмущает «эта злоба и эта ненависть»… Но — кто злобствует и к кому, к чему у них ненависть? Первые не названы, а ненависть этих безымянных, оказывается, имеет место быть к «мистической красоте русских духовных откровений, где божественный свет и безмерная красота, неодолимое могущество…» А также к множеству восхитительных светоносных русских людей» и т. д., и т. п.

Статья заканчивает афоризмом: «Не существует скорости тьмы, но есть скорость света». Да, в физике это так. Но не об этой скорости писал поэт:

Ведь это почти неподвижности мука –

Стремиться куда‑то со скоростью звука,

Доподлинно зная, что есть уже где‑то

Летящий куда‑то со скоростью света.

Это наша Советская Родина, понимая, что «иначе нас сомнут», за две пятилетки пролетела сто лет. Вот она, скорость света в истории. Но за двадцать лет на наших глазах страна по средней продолжительности жизни с третьего‑четвертого места в мире слетела на 123‑е. Вот она, скорость тьмы в жизни народа.

Но писатель, видимо, не знает этого, он ликует: «Среди нас, одновременно с нами живут удивительные люди несравненной красоты и силы, могучие духом и неиссякаемые в творчестве». Среди — кто оспорит? Но мало того, а еще и над нами, говорит автор. Это кто же? «Наши блистательные губернаторы!»

Недавно перед страной в блеске новеньких наручников предстал губернатор Сахалина Александр Хорошавин. Он ухитрился содрать взятку даже со строителей атомной станции. И какую! Пять с лишним миллионов долларов. Казалось, как это возможно — стройка‑то государственная или какая?..

И очень похоже на то, что Хорошавин столь же не редкая фигура среди губернаторов, как Ходорковский — среди олигархов, и выпало ему тоже играть роль козла отпущения. В связи с этим весьма примечательно, что пресс‑секретарь Следственного Комитета Владимир Маркин попытался представить арест взяточника как факт, характеризующий бдительность и принципиальность наших правоохранительных органов: вот, мол, губернатор, но мы в нашей безмерной преданности правде и таких не щадим. Ему, Маркину, писать бы передовицы в «Завтра». А на самом деле этот арест свидетельствует о том, что даже на такие высокие и ответственные должности власть, с одной стороны, не может найти честных людей, с другой, не контролирует их, не способна это делать. Даже на Сахалине! А ведь это пограничная область, требующая особого внимания, в советское время она была закрытой. А как же? И есть же там представитель президента. Что он делал? Куда смотрел? И наверняка были сигналы, жалобы, просьбы, как в приснопамятной Кущевке. Фантастика! Человек драл миллиарды — и никакая власть об этом не знала или все молчали, ибо президент постоянно твердит: «У нас не 37 год!». И его рейтинг 88 %.

Но почему же из тех, кто над нами, автор назвал только губернаторов? А такие министры, как Сердюков, Ливанов и Силуанов, такие вице‑премьеры, как недавно — Чубайс и Немцов, а ныне — Голодец и Дворкович, такие премьеры, как недавно — Черномырдин и Кириенко, а ныне — Медведев, — ведь все они тоже удивительные люди несравненной красоты, восхитительные светоносцы.

Помимо суммарно любезных ему губернаторов, А. Проханов назвал несколько конкретных лиц. Например, вот «мессианский человек Жорес Алферов, нобелевский лауреат, создавший драгоценный институт в Петербурге». Конечно, ленинский лауреат Ж.И. Алферов — большой человек, выдающийся ученый, заслуживший глубокое уважение всего народа. Но думается мне, что не один только министр высшего образования и науки Ливанов вынудил его, доброго интеллигентного человека, написать книгу с таким убойным, как залп «катюши», заглавием — «Власть без мозгов». У меня недавно вышла книга в издательской серии, именно так и названная. Я позвонил в Ленинград и попросил общих знакомых передать Жоресу Ивановичу, что вот он еще и дал название целой серии. Возможно, это ему интересно.

Недавно в Москве состоялся экономический форум с участием ведущих экономистов и политиков России — академиков, докторов наук, профессоров, депутатов Думы. Одновременно в Думе состоялся «Круглый стол» с участием лиц того же круга. С большим обстоятельным докладом там выступил академик В.И. Кашин. И везде речь шла об экономическом кризис в стране. Для краткости не называя имен, я приведу некоторые мысли и факты, услышанные из этих ученых уст.

«Обнищание населения продолжается»: 24 % живут ниже биологического минимума»… «Россия стоит на 57 месте по уровню человеческого развития»… А рейтинг Путина — 88 %.

Открыли настежь двери и окна страны для иностранного капитали и доллара»… В этом и есть «либерализм» Силуанова, Улюкаева, Набиуллиной, Кудрина, Ясина, Мау. «Внутренняя торговля отдана иностранцам, которые не дают развиваться отечественной экономике»… С другой стороны, «только в ценных бумагах американского правительства сегодня находится почти 120 млрд. долларов российских средств». Вложили наши денежки, чтобы поддержать американскую экономику! «Причем последнее вложение 3,6 миллиардов было сделано уже после того, как американцы ввели против нас свои санкции». То есть врезали по левой щеке, и они подставили правую. Это принцип демократии в отношении Запада. «У компрадоров во власти — карликовое государственное сознание». А рейтинг Путина 88 %.

«Каждому патриоту России стыдно и больно, что их родина, самая богатая страна мира, вот уже 25 лет опускается в нищету, в пропасть небытия. Растаскивание народного достояния приняло невиданные масштабы». «Против России ведется экономическая война. Или мы тоже воюем, даем отпор, или превращаемся просто в мишень». Для наглядности, Александр Проханов, полезно взглянуть нам на самих себе, на то, как и нас опускают в пропасть, как превратили в мишень. Нас же, тебя и меня лично, обобрали, как липку. Было у нас свое издательство. Где оно? Имелась своя поликлиника, столь полезная в нашем возрасте. Куда делась? Работал детский сад, где могли расти наши внуки. Испарился. А десятка полтора поистине божественных домов творчества — у моря, в горах, в лесах… Кто их украл? И ведь все это было построено, создано на наши средства, отчисляемые со всех гонораров…

В мире две самых мощных экономики — Китая и США. Казалось бы, любой чиновник божественной красоты должен понимать, что у них надо и учиться. Но что мы видим? «У нас все наоборот». В 1989 году «большая семерка» ввела санкции против Китая. И что? «Руководство страны срочно приняло ряд серьезных внутренних и внешних контрмер». Каков итог? «Если в год введения санкций рост ВВП Китая упал с 9,5 % до 2,5 %, т. е. на 7 %, то всего через два года, в 1992‑м, рост составил 12,8 %». Рывок! А наши люди изумительной мощи в ответ на санкции залепетали о импортозамещении… Каков итог? «Подорожало все — от хлеба до бензина». Но рейтинг Путина — 88 %.

А в США? Там «нет налога на добавочную стоимость (НДС), а у нас он — 18 %. Там социальные взносы — 13 %, а у нас — 30 %. Там, как и в большинстве стран мира, прогрессивная шкала налога (т. е. чем ты богаче, тем больше плати), а больше половины населения по своему доходу вообще освобождено от налогов, Обама ввел налог на сверхбогачей — 29 %», а у нас по незыблемой плоской шкале (за которую Путин держится, как черт за грешную душу) со всех одинаково — 13 %, и «вопреки Конституции дерут даже с доходов ниже прожиточного минимума». Рейтинг Обамы сейчас 52 %, а Путина — 88 %.

«Финансовые вливания в реальный сектор экономики абсолютно ничтожный»… Особенно выразительна картина с сельским хозяйством. На него по бюджету выделено 50 миллиардов рублей. На все сельское хозяйство страны, территория которой 17 млн. кв. км. А «Кипру выделяется кредит в три раза больший, чем вся поддержка сельского хозяйства в России». Вы знаете, где этот греко‑турецкий остров? Площадь 9251 кв. км. — меньше четверти нашей Рязанской области. Население — 720 тысяч человек — наша Калуга.

Но что такое эти 50 миллиардов? «Никакой реальной поддержки мы не получаем, — сказал Павел Николаевич Грудинин, председатель совхоза имени Ленина. — Мы только передаем деньги, вроде бы полученные от государства — их у нас забирают нефтяники, газовики, энергетики… Белорусская ССР (именно так было сказано под аплодисменты ученых мужей. — В.Б.) стала главной житницей России, а не Краснодарский край. Там, как только Запад ввел санкции, выделили 2,3 млрд. рублей на сельское хозяйство, а не на процветание острова Афродиты… В Бразилии для выхода из кризиса раздали крестьянам бесплатно 15 тысяч тракторов! Только пашите, а расплатитесь через два года и без процентов. У нас же надо брать кредит под 22–26 % годовых».

Так если далеко бегать учиться у Америки или Бразилии, учились бы у Белоруссии, она рядом. Не хотят, не желают.

Тьма набирает скорость. «Обстановка становится все более взрывоопасной»… «Компрадорский режим висит на волоске. Один неверный шаг. Одна искра — и критическая масса выплеснется невероятной энергией»… «Единая Россия» ведет страну к краху»… Как назвать реформатора, который доведет Россию до ввоза хрена из Польши, а редьки — из Израиля. Но рейтинг Путина 88 %.

Так в чем же дело? Три академика — С. Глазьев, Б. Кашин и В. Кашин — утверждают, что для всей этой дикой картины, для кризиса «нет никаких объективных причин, все это имеет рукотворный характер, сделано руками либералов». Впрочем, Борис Кашин уточнил: «Это полуправда. На самом деле и так называемые силовики, и либералы вместе очень жестко контролируют ключевые позиции в экономике и не допускают принятия решений, которые давно назрели. Для них главное — каналы вывода средств за границу. Наша система управления прекрасно подогнана под эту олигархическую структуру». Как так? Неужели все наши правители поголовно — олухи царя небесного или жулье? Невозможно поверить! Но некоторые уверяют: «Первое условие всякой антикризисной программы — отставка правительства», ибо «члены нынешнего правительства решают свои личные вопросы, а не государственные». Так, может, олух только один, а остальные просто не смеют возражать или не хотят возражать? Тоже не верится. Хоть один чокнутый нашелся бы ударить в рельсу. Но нет же. «Имея возможность обеспечить рост экономики на 5 % в год, Центральный банк обеспечивает годовое падение ВВП на 5 %».

И вот что сказал один оратор, решительно отвергнув мысль об невольных ошибках или некомпетентности руководства: «Они обдуманно, эффективно, последовательно делают то, что им заказано. Проблема состоит не в том, чтобы заменить команду управленцев, ибо вся система власти в стране, включая правящую партию, работает на интересы известных общественно‑экономических сил».

Добавим: как внутри страны, так и вне ее.

Оратор и большевики

Один государственный Оратор, будучи изменником и предателем как партии, членом коей состоял лет двадцать, так и профессии, пристрастился изображать изменниками и предателями большевиков, которые, даже по словам Николая Бердяева, противника коммунизма, в 1917–1922 годы спасли родину от развала и гибели. Оратор шьет им развал царской армии в 1917 году, хотя генерал Деникин, получше этого Оратора знавший сей вопрос, однажды в присутствии Керенского и других членов Временного правительства внятно заявил: «Когда на каждом шагу повторяют, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую». И повторил это в своих «Очерках русской смуты», добавив, что одной из важных причин развала послужил знаменитый приказ № 1 от 14 марта 1917 года Петроградского Совета, подписанный неким Н.Д.Соколовым. А ведь Деникин до конца своих дней оставался твердолобым антисоветчиком.

Да и без него ясно, что немногочисленная партия, не имея ни радио, ни телевидения, не могла разложить 10‑миллионную армию, занимавшую фронт в полторы тысячи верст. Ее разложили главным образом и сильнее всего бессмысленность войны, отвратительное снабжение и оружием, и снарядами, и питанием, а также многочисленные неудачи на поле боя и окопные тяготы.

Вот и недавно в связи со столетием Первой мировой войны сей Оратор с высокой трибуны заявил: «Мы (ораторы — В.Б.) дали новые, достаточно объективные оценки событиям войны и результату, который был трагическим для России». Ну, во‑первых, результат был трагическим для всех реальных участников войны, ибо итогом ее было 9,5 млн. убитых и 20 млн. раненых и калек. А во‑вторых, что такое «новые оценки» — не развитие ли это горбачевского «нового мышления», состоявшего в том, что белое объявлялось черным, а черное — белым? Очень похоже. Судите сами.

«Почему результат был трагическим? Откуда он взялся? Ведь нас на фронте никто не победил?» Не ведает Оратор, что только в самом начале войны 2‑я армия генерала Самсонова вторглась на немецкую землю в Восточной Пруссии, и это привело к гибели армии и к самоубийству командарма. Все остальное время бои шли на территории Российской империи, в результате которых немцы оттяпали всю Польшу с Варшавой, всю Прибалтику с Ригой и немалые земли белорусские и украинские. Так кто же победил в этих сражениях?..

«Нас развалили изнутри — вот что произошло». Кто же развалил‑то? Молчит, осторожничает. А прежде прямо голосил: большевики! Да ведь слишком малой, говорю, силой они были, чтобы развалить такую огромную страну и ее армию. Нет, ваше степенство, страна сама развалилась и, может быть, еще долго бы разваливалась, но тут подоспела бессмысленная и неудачная война. Союзники обещали России Дарданеллы, а солдаты и не знали, что это такое, с чем едят.

«Россия объявила себя проигравшей. Кому? Стране, которая сама проиграла войну! Бред какой‑то! Это, по‑моему, вообще уникальная ситуация в истории!» Увы, уникальна здесь не ситуация, уникально здесь невежество столь высокопоставленного Оратора.

Да, такие ситуации в истории случались. Ходить так уж далеко за примером нет необходимости. В 1939–1941 годы многие страны Европы «объявили себя проигравшими войну» — Польша, Дания, Норвегия, Бельгия, Голландия, даже Франция, которая уже давно была полностью готова к войне да и превосходила противника численностью войск. Кому же все эти страны проиграли? Германии, которая, представьте себе, Оратор, сама проиграла войну! Как может не знать этого столь высокопоставленное лицо, просто загадка.

Что же касается Первой мировой войны, то, конечно, было бы каким‑то бредом, если Россия объявила бы себя побежденной после того, как Германия в Компьенском лесу подписала акт о капитуляции перед союзниками. Но Советское правительство предложило союзникам заключить мир без аннексий и контрибуций. И после того, как получило отказ, подписало похабный Брестский мир. Это произошло 3 марта 1918 года, когда немцы были уже под Псковом и нацеливались на Петроград, а война‑то продолжалась еще целых восемь месяцев — до 11 ноября. За это время у немцев хватило сил предпринять несколько совсем небезуспешных наступательных операций — в Пикардии, во Фландрии, на реках Эна и Марна. И Антанте удалось одолеть немцев только после того, как в мае вступили в сражения американские войска. Как же не знать это государственному Оратору!

Но нечто совершенно уникальное продолжается: «Россия потеряла огромные территории…» Какие? Польшу немцы захватили еще при царе, еще до всякого «развала»; Финляндия получила независимость от Временного правительства, при большевиках это было только законодательно оформлено. А главное, что, потеряли мы по Брестскому миру огромные территории, и на этом делу конец? Молчит. Но мы же их через несколько месяцев вернули. Как называется такое молчание? Мало того, большевики вернули и то, что царь утратил в 1905 году в войне с Японией, и то, что в 1920 году оттяпала у нас Польша, и то, что тогда же — Румыния…

Конечно, Оратор произносит такие речи после консультаций со своими советниками, экспертами, звездочетами, вроде академика Пивоварова, но хоть бы раз посоветовался с грамотным человеком, как, допустим, Анатолий Вассерман.

Мне вас не жаль, безжалостные

Я читал в интернете интервью президента Путина корреспондентам итальянской газеты «Корриере дела сера». Читал и плакал, читал и плакал… Президент великой России убеждал этих макаронников, какие мы хорошие да славные, доказывал им фактами, что мы тихие, скромные, послушные и… как это?.. толерантные. Ничего‑то там не надо, ни на что мы не претендуем, главная наша забота — не оставить следа в истории.

Запомнилось мне это примерно так.

— Немцов, Чубайс, Явлинский убедили нас, что после контрреволюции никаких врагов у России не стало и уже никогда быть не может. Как только все мы, кремляне, поняли это, так я немедленно приказал — это же приятно Америке, правда? — ликвидировать на Кубе и во Вьетнаме военный базы, созданные тупыми коммунистами, которым всюду мерещились враги. Правда, США ни одной своей базы — а их по всему миру 163 — в ответ на нашу любезность не ликвидировали, не последовали нашему дружескому примеру. Но мы не в обиде, надеемся, американцы лет через десять‑двадцать поймут, что нехорошо так себя вести. Потом я поехал в Узбекистан и уговорил там президента — ведь это приятно Америке, правда? — согласиться на создание там военных баз США.

— А вспомните регулярные полеты стратегической авиации вдоль американской границы, до которых додумались безмозглые коммунисты. Мы и это немедленно прекратили — ведь это приятно Америке, правда? — как явное проявление агрессивных намерений. К сожалению, американцы и тут не ответили взаимностью на нашу услужливость и как летали, так и продолжают двадцать пять лет курсировать у наших границ. Извините, но мы позавчера возобновили такие полеты. Ах, как не хотелось мне огорчать ни Обаму, ни Маккейна, но что делать! Однако если они потребуют, мы немедленно прекратим всякое шевеление в любой точке планеты. Не случайно же наш знаменитый кинорежиссер Карен Шахназаров объявил меня «политиком планетарного масштаба». Да, я готов уважить американцев в любой точке планеты.

— Нашу толерантность доказывает и то, что у нас в интересах Запада, прежде всего США, открыто работает могучая «пятая колонна», представители которой ежедневно выступают и по телевидению и в газетах, да и книги пишут. Например, по телевидению постоянно выступает Леонид Гозман, друг Чубайса. Не слышали о них? Странно. Большие люди! За Чубайсом, например, сейчас на 93 миллиарда рублей «финансовых нарушений». Как этого можно не знать!

— А этот Гозман на днях в телешоу стыдил собеседников: «Чего вы все об Америке да об Америке? Оставьте ее в покое! Займитесь делами своей страны». Ему проклятые сталинисты отвечают, что, мол, НАТО во главе с США расширяется, продвигается на восток все ближе к нашим границам. «И прекрасно! — отвечает Гозман. — Это же все больше приближается к нам не что иное, как европейская цивилизация, общечеловеческие ценности, гуманизм, либерализм, гомосексуализм…»

Тут с газетой «День литературы» в руках в комнату вошла жена.

— Ты читал здесь, — она тряхнула газетой, — поэму Юнны Мориц «Дурка»?

— Что за «дурка»?

— Ну, это и дура, и дырка, и что‑то еще. Она любит такие штучки, и они ей удаются.

— Вроде как знаменитый хлебниковский «железовут», словцо о войне? Тут и железо, и кто‑то куда‑то лезет, и кто‑то кого‑то зовет. Да?

— Да, в этом роде, но попроще.

— И хорошая поэма?

— Признаться, я не поняла ее пятую главу, не все понятно и в шестой, но в целом… Вот послушай несколько строф.

Быть нельзя ни в коем случае гуманнее,

Чем Британия, Америка, Германия,

Польша, Франция, Канада и Австралия,

Всех их санкций русофобских вакханалия…

— Молодец! А ведь кремляне‑то как раз только о том и думают, как стать гуманнее. Вот они подвергли санкциям 165 наших персон, запретили им въезд в США, а наш ответ — 30, т. е. в пять с половиной раз гуманнее. Да еще и не посмели назвать, кому именно запрещен въезд в Россию. Те‑то прямо шпарят: Жириновский, Шувалов, Нарышкин…

Жена продолжала:

И не вздумай быть нисколько их безгрешнее, –

Управление тогда нагрянет внешнее…

Дружно бьют за поведение примерное,

В нем какой‑то признак слабости, наверное, –

Не за слабость даже бьют, рыча от сладости,

Бьют за признак, за малейший признак слабости!..

— Совершенно точно! Бьют именно за один только признак слабости. За малейший! Вот кинулся Путин на колени перед собакой Буша‑старшего, когда был у него на ранчо, обнял ее, прижался к ней… Что это? Жест вовсе не политический, а как бы зоофилический. Но в нем все же есть намек на слабость то ли черепной коробки, то ли грудной клетки. Поняли это американцы и тотчас пожелали создать военную базу в Ульяновске, и создали.

Дружно бьют за поведение дурацкое,

За мечту, что попадешь в объятье братское,

Бьют за веру в это братское объятие,

Бьют, пока не распластают, как распятие…

— А ведь наши отцы только и мечтают о том, как оказаться в объятии дяди Сэма. Разбуди среди ночи Медведева, спроси, что ему снилось, он ответит: «Я в объятиях у Обамы». Что может быть более дурацкое!

Жена повторила:

Быть нельзя ни в коем случае гуманнее,

Чем Британия, Америка, Германия,

Польша, Франция, Канада и Австралия,

Всех их санкций русофобских вакханалия!

Я сказал:

— Это надо повесить в кабинетах Путина и Медведева да еще выбить золотыми буквами над входом в Министерство иностранных дел, чтобы Лавров читал это ежедневно.

Жена согласилась и, положив мне на стол «День литературы», пошла по своим делам. А я продолжил чтение интервью Путина:

«Вдруг откуда ни возьмись — кризис на Украине! Он начался из‑за непрофессиональных действий нашего американского партнера». Я обомлел: понимал ли этот партнер Обамы, что говорил? Откуда ни возьмись?.. Непрофессиональные действия?.. Это именно так только для тебя и для всех твоих министров, включая военного, иностранных дел и директора ФСБ. Это вы все двадцать пять лет профессионально хлопали ушами и совершенно не интересовались, что происходит за пределами ваших дачный границ, и не чухались, как живут 25 миллионов русских, оставшихся за пределами России. Вы безропотно и точно следовали тому, что вам строго предписал госсекретарь США Колин Пауэлл: «Россия должна забыть о том, что у нее есть какие‑то интересы в бывших республиках СССР. Мы не позволим России вмешиваться!». Это тот самый Колин, который на пресс‑конференции или в конгрессе потрясал пробиркой с белым порошком, уверяя, что с риском для жизни держит в руках добытые в Ираке бациллы то ли сибирской язвы, то ли чумы. Все, кому надо, сделали вид, что поверили, и начался погром Ирака. А после завершения погрома этот самый Колин признался, что разведка ввела его в заблуждение, что в пробирке был зубной порошок. Вот так и наши кремляне поверили, что Россия должна забыть, что она Россия…

А американцы все это время работали неутомимо и в высшей степени профессионально. Нетрудно настроить против России какую‑нибудь Эстонию или Литву — они по всему духу, начиная с языка, далеки от нас, да и масштаб работы с ними пустячный. А Украина — крупная страна, по территории — первая в Европе после России, по населению — шестая после России, Германии, Италии, Англии и Франции. Но главное, это народ во многом, начиная опять же с языка, близкий нам и по характеру, и по истории. Достаточно вспомнить, что во время Великой Отечественной войны русские составили 66,4 % наших безвозвратных потерь, а украинцы — около 16 %, но уже следующие за ними белорусы — 2,9 %. С другой стороны, Героями Советского Союза стали 8182 русских и 2072 украинца, а следующие ними белорусы — 311. Или вспомним такие украинские имена, как трижды Герой И.Н. Кожедуб, дважды Герой С.А. Ковпак, дважды Герой маршал Р.Я. Малиновский, бывший десять лет после войны министром обороны, как и дважды Герой маршал А.А. Гречко тоже почти десять лет. Причем, оба — до самой смерти… Как все близко, как все переплетено! И однако же американцам удалось эту большую родственную страну обратить против России. Это и есть профессионализм высочайшего класса, что подполковник КГБ мог бы понимать, а он — ни уха, ни рыла.

Подполковник боится смотреть правде в глаза, называть вещи своими именами. А вот Г. Зюганов сказал: «Происходящее на Украине, пожалуй, самая значительная победа Запада в войне против России со времен разрушения Советского Союза. Это крупный успех русофобских сил. Мы не можем позволить других таких поражений». Вот как надо разговаривать с народом: победа Запада… его крупный успех… наше крупное поражение. А Путин все живет бакатинским представлением о своих американских коллегах и партнерах как о благодетелях, желающих добра всему миру. Вот вдруг захотели добра Сербии, ради чего даже бросили в тюрьму ее президента Милошевича, который там умер, но ничего хорошего не получилось. Потом взбрело в американскую голову осчастливить Ирак, ради этого даже его президента Хусейна повесили, а ничего хорошего опять не получилось. Потом возмечтали дать свободу и демократия Ливии, во имя чего даже президента‑деспота Каддафи растерзали, но опять ничего приличного не вышло, там вопиющий хаос… Ну, конечно, полный непрофессионализм!.. Не соображает товарищ, что коллеги именно этого хаоса и хотели, он и был их целью, и такая же цель у них сейчас на Украине. А он черное называет белым. Так поищи дураков в другой деревне, чтобы тебе поверили…

Где вы были, чем занимались, товарищ Путин, когда Украину настраивали против России — спасали от прокуратуры своего начальничка Собчака или уже возглавляли ФСБ? Хоронили Деникина или ставили памятник Столыпину? Ныряли за амфорой в Черном море или играли в пинг‑понг с Медведевым? Да кто бы вы тогда ни были, чем ни занимались, у вас ни тогда, ни спустя долгие годы и в мыслях не было об опасности того, что происходит за нашим порогом, даже когда Кучма написал книгу «Украина это не Россия». О Господи, да вы наверняка и не знали об этой книге, вам о ней никто и не доложил, и вы продолжали поддерживать Кучму как верного друга России. Ну, а если бы прочитали ее, вы наверняка сказали бы: «Что ж, таков его выбор. Он президент независимого государства. Его взгляды нас не касаются и не интересуют». А ведь на Украине миллионов десять русских, да и еще больше миллионов украинцев, на которых можно было опереться, чтобы привести в чувство Кучму и убедить его, что Украина — сестра России…

В конце интервью один макаронник спросил Путина, было ли в его жизни что‑то такое, о чем он сожалеет, в чем раскаивается. И вот его ответ: «Буду совершенно откровенным с вами. Господь так выстроил мою жизнь, что мне не о чем сожалеть». Тут я просто разрыдался… В интернете кто‑то уверял, что это он пошутил или просто увильнул от прямого ответа. Нет, тут никакие не шутки. Во‑первых, он же обещал полную откровенность. Во‑вторых, не годится ему строить шуточки, используя имя Божье, он же у нас верующий. А главное, Путин и раньше высказывался в таком духе. Однажды на «встрече с народом» его спросили, не было ли в его жизни чего‑то такого, за что ему стыдно. Он тотчас и решительно ответил: «Ничего не было!» Другой раз на встрече с группой молодежи на строительстве олимпийских строительных объектов в Сочи он заявил, что ему удается все, все, все, что он задумывает.

Конечно, если иметь в виду взлет никому неведомого подполковника в кремлевское кресло президента великой державы, то тут человеку его склада сожалеть не о чем. Но вспомним, допустим, Пушкина: из юноши, окончившего лицей четвертым с конца, он стал великим национальным поэтом великого народа. Сколько с тех пор сменилось в России царей, министров, генеральных секретарей, президентов, и многие из них прочно забыты, а имя Пушкина как сияло, так неизменно и сияет. Это куда как покруче взлет. И, однако же, Пушкин писал о своих ночных думах:

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь свою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Толстой заметил: надо бы сказать не печальных, а постыдных строк.

А сам он, Толстой! Долгие годы жил с «сознанием греха и стыда за свое положение». Считал его даже «преступным» (т. 14, с. 465), что и побудило в конце концов к бегству из Ясной Поляны.

И вот, зная о таких душевных терзаниях величайших людей нашей родины, мы вдруг видим весельчака, который приплясывает и напевает: «Мне все удается!.. Мне ни за что не стыдно!.. Мне сожалеть не о чем!.. Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить!..»

Так вот, читатель, перед тобой с одной стороны — Пушкин, Толстой и «змея сердечных угрызений», а с другой — нынешний президент России. С кем ты?

Случались неудачи, но чтобы так…

Я уже писал о том, как наш президент махнул в Сочи и принял там в качестве капитана команды участие в хоккейном матче ветеранов клюшки. В это же самое время потерпел катастрофу сначала один транспортный корабль, посланный к космонавтам на станцию, потом — второй.

За четыре с половиной года с 5 декабря 2010‑го это была девятая катастрофа… А космонавты ждали, надеялись, рассчитывали…

Да, и в советское время случались неудачи, но чтобы так..

Не очень суеверный человек, я все‑таки подумал: а не играет ли роковую роль в этой мистической серии наших катастроф в космосе фигура самого Рогозина, отвечающего за небесные дела? В самом деле, ведь в этой фигуре немало странного, загадочного. Ну, хотя бы: он написал книгу под заглавием «Враг народа» и посвятил ее президенту Путину. Это примерно то же, как если бы Гоголь посвятил своего «Ревизора» Николаю Первому, а Горький «Песнь о буревестнике» («Пусть сильнее грянет буря!..») — Николаю Второму. Должен бы понимать это Рогозин, доктор философских наук.

Но, может быть, гораздо важнее другое — «дурной глаз» Рогозина? Сын генерал‑лейтенанта, Героя Социалистического труда, на груди которого выше всех наград сияла медаль в честь столетия со дня рождений Ленина, этот Рогозин ухитрился вырасти злобным и тупым антисоветчиком. «Скажем спасибо нашим дедам и бабушкам, отцам и матерям за то, что они сумели отстоять свободу и независимость нашей родины», — пишет он, как лепечут ныне даже самые лютые враги Советской власти, умалчивая, впрочем, о том, что отцы‑то не только отстояли свободу, но и разгромили фашизм в самом его логове, спасли не только родину, но и весь мир.

И сразу после этого «спасибо» сквозь зубы сынок коммуниста и сам вчера коммунист, а позавчера комсомолец начинает гвоздить коммунизм: «Его идеология была обречена, ибо отвергала инстинкт частной собственности, желание «иметь что‑то свое». И что же, ни отец‑генерал, ни сынок, рано ставший большим начальником, не имели ни дач, ни машин, ни хотя бы телевизора?

«Коммунистическая идея обезличила гражданина». Например, Шолохова? Галину Уланову? маршала Жукова? Бориса Бабочкина? Игоря Курчатова? Павла Корина? Михаила Ботвинника?.. Назвал бы хоть одно имя! На самом деле не коммунизм, а антисоветчина обезличила своих адептов. Все они — как одним пальцем деланы. Что Алла Гербер, на выборах в Думу положившая на лопатки Рогозина, что Жириновский, Сванидзе, Гозман, Радзинский, Чубайс… — все на одно лицо, все снабжают друг друга тухлятиной.

«Коммунистическая идея отвадила гражданина от средств производства». Нет, это антисоветчина в форме либерализма украла у народа фабрики и заводы, производственные комбинаты и научные лаборатории, и за гроши отдала их прохвостам и паразитам.

«Коммунистическая идея отвадила гражданина от соучастия в делах государства, отбила у него чувство хозяина». Господи, и этот человек ходит в премьер‑министрах, отвечает за наши дела в космосе! Он же просто плохо соображает, не видит, что рисует портрет не коммунизма, а нынешней власти. Именно она силится превратить русского человека из хозяина жизни в раба. И много в этом преуспела. Например, в советское время уволить человека с работы — целая проблема, теперь это делается росчерком пера хозяина‑кровососа.

«Комиссары‑коммунисты отправляли в топку истории миллионы соотечественников, не соответствовавших их идеалам». Совеем недавно то же самое голосил по телевидению известный либерал В. Рыжков. Поцелуйтесь с ним, Рогозин. Кто у кого стащил эту «топку истории»? Но вот диво! А население страны, несмотря на несколько войн, одна другой страшнее, и несколько голодных лет, за время Советской власти выросло в два раза — примерно от 150 миллионов почти до 300.

Я заглянул в интернет и обомлел, оказывается, этот Рогозин курирует не только космос, а еще и ВПК, мобилизационную подготовку, морскую политику, судостроительство, авиационную, радиоэлектронную промышленность, экспортный контроль, военно‑техническое сотрудничество с другими странами, пограничную политику да еще и Арктику со всеми ее белыми медведями, моржами и тюленями. Да тут работы на дюжину светлых голов! А он сам как тюлень. Вот уже сколько времени возится с многомесячной невыплатой рабочим космодрома «Восточный» — стройка века! — зарплаты и ничего не может сделать — голодающие рабочие вновь бастуют…

Жалко мне Путина, жалко. Ну, куда, спрашивается, лез!

Неюбилейные размышления

10 мая, когда еще по всей стране продолжались высокие праздничные торжества, посвященные 70‑летию нашей великой Победы над фашистской Германией и ордой ее многочисленных — от Финляндии до Испании — прихвостней, по Российскому каналу состоялась традиционная телепередача «Вечер с Владимиром Соловьевым». Казалось бы, какой праздник! Давайте отложим наши несогласия, поздравим всех и каждого, послушаем бетховенскую оду «К радости», улыбнемся друг другу, даже обнимемся. Помните, как русский дворянин Маяковский даже не по подобному поводу, а просто от усталости обратился однажды к «пролетарским поэтам» — к Безыменскому, Светлову и Уткину:

Мы спорим –

аж глотки просят лужения.

Мы задыхаемся

от эстрадных побед.

А у меня к вам

дельное предложение:

давайте устроим

товарищеский обед.

В самом деле, на всех глубокое впечатление произвело народное действо «Бессмертный полк». Александр Проханов увидел в этом нечто сакрально религиозное. Карен Шахназаров усмотрел здесь даже рождение новой нации. А я думаю, шествие полумиллиона москвичей с портретами погибших на фронте и умерших позже отцов и дедов, напротив, свидетельствует о том, что тот самый советский народ‑победитель жив, что лицемерие и ханжество, ложь и цинизм за двадцать пять лет так и не смогли его развратить, в том числе заставить отвернуться от своих отцов и дедов, многократно оплеванных и с Останкинской башни, и со всех двадцати башен детинца на Боровицком холме.

Были изъявления и других радостных эмоций. Так, Ирина Яровая, верноподданность и назидательность которой несколько зашкаливает и делает ее похожей на «Указующего человека» Джакометти, всегда и во всем видящая мудрость власти, на сей раз сперва восхитилась тем, что недавно президент заявил, что вот, мол, в свое время европейские политики просмотрели зарождение фашизма. На самом деле никто не просмотрел, все видели фашизм, но советские политики призывали Запад объединиться против него, а западные политики делали все, что могли, дабы направить фашизм против нашей родины.

Это с одной стороны. А с другой, кто же на самом деле не в далеком прошлом, а ныне просмотрел зарождение, взросление и полное развитие фашизма до того, что он развязал войну, — кто просмотрел фашизм у себя под боком — на Украине? Так что, чем кумушек считать…

Это было сперва, а потом в народном шествии Яровая, как во всем, разглядела, конечно же, одобрение, поддержку народом любимой власти и ее мудрой политики. И это ее очень радовало…

А 12 мая после праздничного перерыва пришли газеты. И что ж я увидел? Наш президент постоянно ратует за прозрачность во всем, во всем. Не скрывает, например, своего глубокого уважения к Чубайсу и Новодворской; недавно не утаил, что французские «Мистрали» нам вовсе и не нужны, пусть французы ими подавятся, и никакой неустойки мы, гордые, с них не потребуем, пусть еще раз подавятся; совершенно прозрачно поведал всей стране даже о своем разводе. И министров, и губернаторов он вербует совершенно прозрачных: сексопил Сердюков, обскурант Ливанов, взяточник Хорошавин, мудрец Медведев, хлебороб Дворкович, русофобка Скворцова… Уж куда прозрачней! Как стеклышки…

А что на телевидении? Где у Эрнста, Добродеева, Кулистикова хоть отдаленно похожая? Оказывается, не только в Москве, но и в Ленинграде, Воронеже, Калуге, Тамбове на площади Ленина, в далеком Якутске на площади Победы у памятника Сталину — в этих и других городах 9 мая на юбилейных митингах, в шествии «Бессмертного полка» люди шли с красными знаменами и с портретами, кое‑где, как в Ленинграде, с двухметровыми портретами Ленина, Сталина, сталинских маршалов, гремели здравицы в их честь, о них говорили в речах…

А в Севастополе, например, непонятным мне образом устроили для демонстрации грандиозный транспарант из гвоздик, в середине которого — великолепный портрет Верховного Главнокомандующего. Это показала «Советская Россия». В Симферополе накануне Дня Победы на здании рескома КПРФ в торжественной обстановке открыли мемориальную доску Сталину в память его пребывания в городе в феврале 1945 года на пути в Ялту на конференцию с Рузвельтом и Черчиллем. Весь день к памятной доске шли горожане и возлагали цветы… А в Донбассе, помимо парадов и митингов, состоялся пробег 37 автомашин под красными знаменами…

И все это названные шкурные боссы телевидения от народа утаили! Они осмелились показать на Красной площади только одного ветерана, который робко поведал, что на Параде 1945 года видел на Мавзолее Сталина.

И каким же вопиющим бесстыдством была в такой день маскировка Мавзолея! Ведь, кроме всего прочего, это просто тупоумно. Никто вас, кремляки, не тащит на Мавзолей, сидите на своем помосте в обнимку хоть с Васильевой и Хакамадой, но зачем маскировать‑то? Неужели не соображаете хотя бы того, как ваш крикливо‑пестрый, огромный, несуразный саркофаг уродует праздничную площадь? Мавзолей маскировали во время войны. И нынешнюю маскировку так и приходится толковать: вы ведете войну с народом.

Интересно, догадывается ли Путин, что он тоже смертен, или минздрав Скворцова держит это от него в секрете, не пугает. А если все‑таки догадывается, то понимает ли, что будет с его фанерным мавзолеем на другой же день после погребения?

Как уже говорилось, кинорежиссер Шахназаров объявил Путина «политиком планетарного масштаба». А по‑моему, все же понимают, что, во‑первых, он трус планетарного масштаба, если боится человека, умершего девяносто с лишним лет тому назад, да так боится, что, как атомный реактор, упрятал его в саркофаг. По‑моему, все видят, во‑вторых, что он недоумок планетарного масштаба, если ему потребовалось 20 лет, чтобы понять: оказывается, среди «коллег» и «партнеров», перед которыми он так лебезил, что даже у их собак блох вычесывал, оказывается, среди них есть лютые враги России, которые зарятся на наши богатства, независимо от государственного строя нашей страны. Значит, преступно было его назначение министром обороны олуха, и надо возрождать армию.

Ни для кого не секрет, в‑третьих, что он просто планетарно дремуч и злобен, если Ленина и большевиков изображает предателями родины, если вину Троцкого за поражение под Варшавой в 1920 году валит на Сталина, если в объяснении Катынской трагедии отвергает доводы знаменитого русского хирурга Н.Н. Бурденко и митрополита Николая, но целиком, взасос принимает клевету немецкого фашиста Геббельса, если уверяет, что Гагарин ходил в космос в калошах фабрики «Красный богатырь».

Наконец, никто же не знает, кто он в сущности, если в интересах Америки ликвидировал советские военные базы на Кубе и во Вьетнаме; если уговорил киргизов разрешить американцам создать базу на их земле; если, наконец, согласился на создание американской базы в Ульяновске — в центре России.

Какие же могут быть сомнения о судьбе его мавзолея…

А вы чего ждали?

Рашид и три пачки масла

Тупоумие и невежество, безответственность и упертость нашей власти аналогов в мировой истории не имеют. Она доказывает это ежедневно, ежечасно, повсеместно — от Красной площади до космоса, и размах несчастий, что навлекла эта власть на страну, не знает предела — от несуразной гибели одного милиционера или одной старушки‑блокадницы до катастроф, унесших сотни людей.

Возьмите «маленькую трагедию» этих дней: в столице 25‑летний азербайджанец Немат Рашидов несколькими ударами ножа убил 22‑летнего сержанта полиции Андрея Баннова. Сержант по горячим следам преследовал этого Рашида, как одного из участников банды, только что совершившей дерзкое и крупное ограбление в столице — уволокли денежный терминал.

Когда я услышал 28 мая по телевидению первое сообщение об этом, то понятным чувствам горечи и боли не удалось заглушить досаду и недоумение. Как же так? Ведь не мог же Андрей не знать, что у бандита наверняка есть оружие, хотя бы нож. И как при этом мог он довести дело до рукопашной схватки, когда у него был пистолет? Неужели Колокольцев так воспитал своих полицейских, что они не смеют даже подстрелить в ногу убегающего бандита, который застигнут на месте преступления. Совершенно невероятная, нелепая история!

Но на другой день в выпуске «Вестей» сообщили такое, что я и не поверил бы, если не слышал бы это сам. Оказывается, Андрей служил в полиции всего два месяца, но его включили в «спецгруппу быстрого реагирования», где, естественно, требуется немалый профессиональный опыт. Причем, с ужасом услышал я, «он еще не успел получить табельное оружие». И вот вооруженного только кулаками парня бросили в ночную погоню за профессиональным бандитом, у которого, как видно, полагало начальство, ничего, кроме зубочистки или зажигалки нет.

Рассказывая об этой трагической и позорной истории, кстати, дикторы телевидения постоянной называли убийцу «подозреваемым». Ну, вы подумайте! Человек пойман, признался в убийстве, даже принес извинение и попросил прощения, а для них он все еще подозреваемый. Это один из характернейших примеров юридического долдонства, которое власть насадила в стране. Нам постоянно твердят, особенно по телевидению, что только суд вправе назвать преступника преступником. Поразительная чушь! Редчайшее тупоумие! И оно, конечно же, продиктовано желанием заткнуть рты честным людям, они в интересах преступников, которые ныне всюду орудуют.

Да любой человек может как угодно назвать кого угодно. Например, я могу назвать главарей нашего телевидения Эрнста, Добродеева и Кулистикова тупицами и государственными преступниками, но мои слова не могут иметь никакой юридической силы, никакого законного последствия, кроме одного: они дают право названным лицам подать на меня в суд за моральный ущерб их «чести и достоинству». Однако они не сделают этого, ибо они знают, что действительно тупицы и преступники, разлагающие своими передачами основы нравственности, элементарного приличия, выпускающие на экраны отпетых негодяев, как Кох, призывающий Запад послать дивизию ВДВ и забрать «к чертовой матери» или ликвидировать наше атомное оружие; дающие экран таким невеждам и лжецам, как Сванидзе и Млечин, клевещущим на нашу историю, беспардонным хамам, как Жириновский и Киркоров, на глазах страны оскорбляющим, даже бьющим женщин, не исключая беременных… Да к тому же они и трусы — сказать точнее, дристуны — эта троица.

А суд не просто «говорит», как может говорить любой, а принимает решение, от имени государства выносит приговор, который имеет прямые юридические последствия — то или иное наказание за преступление, которое доказано следствием и в ходе состязательного судебного процесса. И вот эта путаница, подмена, смешение чьих‑то возможных слов с обязательным приговором суда от имени государства, повторю, конечно, в интересах преступников, они главным образом насаждением этой мешанины и занимаются.

…Помните, как недавно в Ленинграде бдительная директор продовольственного магазина своим недреманным оком уличила в краже трех пачек масла старушку‑блокадницу? Старушка‑то дряхлая, память плохая, напутала, забыла, что у нее в коляске. Господи, да если бы даже в самом деле кто‑то присвоил три пачки масла и уличен в этом! Если ты человек, потребуй, чтобы он это оплатил — и делу конец. Но эта баба не человек, а плод двадцатилетнего путинского воспитания. Закон нарушен! И она вызвала полицейский наряд. Наряд прибыл моментально и, надо думать, хорошо вооруженный. Это ж не бандитов ловить. И три‑четыре лба повели старушку в отделение, чтобы там составить протокол, а то и надеть на блокадницу кандалы. На пороге отделения старушка и умерла от сердечного приступа… Этого и тридцатилетняя Алина Кабаева не вынесла бы…

И вот нам сообщают: против директора магазина, имя которой из соображений гуманности не сообщается — как можно! — против этой безымянной стервы возбуждено дело. Хорошо. А полиция? А этот наряд амбалов? Ведь если бы и среди них был хоть один нормальный человек, он послал бы магазинную курву куда Макар телят не гонял и проводил бы старушку до самого дома, неся ее покупку и три гипотетически ворованных пачки масла, за которые сам мог бы и заплатить. Но и тут не было ни одного человеческого человека, а были воспитанники Колокольцева и Путина, которые изгнали из нашего общества всякую человечность, даже крохи сердечности, даже подобие товарищества.

Несмотря на всю эту жестокость, невежество и безответственность власти есть ораторы, которые, как, например, Карен Шахназаров, уверяют страну, что ею руководят «политики планетарного масштаба». А еще, говорят, она, власть‑то, очень чутка к запросам времени, к чаяниям, желаниям и надеждам народа. И вот вам пример из другой области. Перед юбилеем нашей великой Победы над фашистской Германией и ее прихвостнями от Финляндии до Испании со страниц и сайтов газет «Правда», «Советская России», «Литературная газета», «Завтра», «Слова и дела», «Российский писатель» «Культура», «День литературы», «Молния», «Патриот», «На русском рубеже» — с их страниц множество фронтовиков, знаменитых ученых, известных писателей, рабочих, крестьян, артистов многократно взывали к власти: верните великое и грозное имя Сталинград! А было еще, как рассказала «Правда», и множество прямых писем президенту по почте.

Особенно сильно прозвучало открытое письмо «Товарищ Сталинград» в газете «Завтра» № 17, напечатанное еще в апреле. Среди подписавших — Ленинский и Нобелевский лауреат Жорес Алферов, писатель‑фронтовик, участник Сталинградской битвы, Герой социалистического труда Юрий Бондарев, депутаты Госдумы… В конце они писали Путину: «Возвращение Сталинграду его исторического имени огромным большинством народа будет воспринято как величайший подарок для них самих и для их отцов и дедов, сопоставимый с возвращением Крыма. Сегодня, когда на Россию давят со всех сторон, это так важно для единения нашего народа!»

Моей подписи под письмом в результате хронической забывчивости одного из его организаторов нет, но я, разумеется, целиком разделяю позицию авторов письма, кроме одного вопроса. Возвращение Сталинграду его святого имени будет не любезным подарком благодетеля, а точно как с Крымом — реституцией, то есть возвращением народу, стране украденного у них.

Так вот, все эти долгие и многоголосые просьбы, советы, требования — это ли не народный голос, это ли не упование живых и мертвых! И как ответили «планетарные политики»? Плюнули в живые лица и на безмолвные могилы да пошли дальше оптимизировать свою сытую жизнь и заодно — а как же! — народное счастье.

Можно привести еще много подобных примеров того, как наши «планетарные политики» чутки к народным запросам и чаяниям, но ограничимся непритязательным стишком, подарком Шахназарову:

Хоть для вас он «планетарный»,

Но для нас — вполне бездарный.

В праздник спрятать Мавзолей

Мог лишь круглый дуралей,

Но уверен наш народ:

Время истины придет.

Плевок из‑за спины

В московском театре им. Чехова состоялось, наконец, торжественное открытие давно обещанного Года литературы. Телепередача об открытии многих ошеломила, и люди гадали: кто сценарист, кто режиссер этого шоу? В. Кожемяко прямо признался в «Правде»: не знаю. А я знаю. Передачу смастачили два чеховских персонажа — околоточный Очумелов из рассказа «Хамелеон» и отставной профессор Серебряков из пьесы «Дядя Ваня». К ним в Страну Чудес еще летом с цветами и коньяком ездил министр культуры Владимир Мединский, уговаривал, что‑то обещал, кажется, пригласительные билеты на юбилей Солженицына в Лужниках. Что ж, они согласились. Почему не поработать для процветания родной литературы, откуда они сами и вышли? Кто из них сыграл главную роль в работе над спектаклем? По‑моему Очумелов. Но и Серебряков показал себя в полной мере.

Ну, Очумелов душа простая, вся она сводится к хамелеонству, о нем долго и много рассказывать нет нужды. Заметим только, что его выдающийся хамелеонский дар в этой спектакле очень пригодился. Сложнее дело с профессором Серебряковым. Войницкий (дядя Ваня) говорит о нем: «Ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет пережевывает чужие мысли. Двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно известно, а для глупых не интересно. Двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее…». В других случаях дядя Ваня аттестует профессора кратко: «ученая вобла»… «старый подагрик»… «мыльный пузырь».

Обратите внимание, как настойчиво он твердит о двадцати пяти годах. Вам при этом ничего не приходит на ум? Да как же — возраст нашей румяной демократии! Вот и она — воистину двадцатипятилетний переливчатый мыльный пузырь. И если бы только в литературе!.. Двадцать пять лет экономику реформирует, ровным счетом ничего не соображая в экономике. Двадцать пять лет политикой занимается, ровным счетом нечего не понимая в политике. Достаточно сказать, что экономику довели до того, что огурцы покупаем в Польше, репу — в Израиле, зубные щетки и компьютеры — в Китае. А политику… Включите телевизор. Там — кошмар, который спровоцировала наша златокудрая и сладкоголосая демократии, а теперь не смеет притронуться к нему.

1 февраля 2015 года в телепередаче с Владимиром Соловьевым принял участие первый заместитель главы правительства Игорь Шувалов. Первый! Ах, жалко, что поздно было, вероятно, мало кто видел и слушал эти отменные образцы опасливо‑оптимистической демагогии. Об импортных огурцах, зубных щетках, компьютерах, о 20 миллионах, живущих на 7–8 тысяч в месяц, и о тех, кто живет на 2 миллиона в день, о 40 миллионах гектаров заброшенной пашни, о только что сгоревшей библиотеке мирового значения, о жертвах и героях Новороссии, о пожаре у нашего крыльца — ни слова. Зато во всем остальном — полный марафет!

Но что я, вольный артист! Наше место в буфете, как говорил Аркашка Счастливцев. Но вот О.Т. Богомолов — академик по экономике — извещает читателей «Литературной газеты»: «Перелома в сторону развития нет. Наоборот. И это результат в первую очередь внутренней политики, а не санкций. Я не говорю о стратегии экономического развития, ее у России нет… Доклад Счетной палаты по приватизации так и не появился в печати, а его выводы замяли… Прогрессивная шкала налогообложения существует во всех странах и доходит до 50 %, у нас же — регрессивная. Олигархи и другие богачи живут на дивиденды и платят с них 9 %, хотя вся страна — 13». Вот с кем побеседовать бы на людях говорливому вице‑премьеру Шувалову. Нетушки… Он лучше с мастером художественного слова побалакает.

Дальше: «У нас вместо планирования — одни прогнозы, которые регулярно пересматриваются. В наших условиях они обречены на провал. (1 февраля с очередными прогнозами выступала Э. Набиуллина, директор Центрального банка и танцовщица с крейсера «Аврора». — В.Б.). Должна быть картина будущего, а она отсутствует. Нас прижали санкциями, и только тогда мы задумались, что же мы можем сами». Тут я позволю вставить словечко: прижали‑то действительно нас, но вдруг задумались‑то, что можем, не мы, а они, кремляне. А мы давно понимаем то, кто они никак не раскумекают.

Еще: «Государство, импортирующее 40 % продовольствия, ставит под угрозу безопасность страны. Мы (?) только сейчас спохватились, что надо развивать сельское хозяйство. В Норвегии, Швеции. Финляндии дотации в сельское хозяйство доходит до 70 %, а у нас почти нулевые. (Позвольте опять уточнить: 1 % бюджета. — В.Б.). Сегодня у нас и тостеры, и телевизоры, и бытовая техника — все импортное. Дошло до того, что мы ввозим зубные щетки (Жму руку, Олег Тимофеевич. — В.Б.) и канцелярские скрепки». Зато В. Путин очень красиво говорит о «скрепах народной нравственности».

Или: «Науку у нас так реформируют, что не знаешь, что от нее останется. С таким напором да на коррупцию бы… Исследования последних лет показали, что бесплатная медицина более эффективная, чем платная». Извиняюсь, но нормальным людям это и без исследований совершенно ясно. Если возможен доход, то врач — увы, среди них ангелов так же мало, как везде — может такой диагноз тебе поставить, что разорит! И он вовсе не заинтересован в быстром излечении больного: время идет — деньги капают.

«Компрадорская буржуазия все свои средства из России вывозит. Их семьи живут за границей, там учатся их дети».

Кстати, а детки Шувалова где учатся? Неужели в Москве?

«Американские богачи жертвуют на университеты и другие благотворительные цели, а наши не хотят давать ничего». Нет, академик, они тоже дают — туда же, куда американские.

«Значительная часть нашей промышленности принадлежит уже не нам. Это опасно, и последствия могут быть очень печальны».

И наконец: «Год назад за чертой бедности находилось 15,7 миллионов россиян, сегодня — 19». Можно присовокупить: при Ельцине было 7 долларовых миллиардеров, сейчас их 117.

Здесь же, на этой полосе газеты в другой статье я вижу: «По данным социологических исследований РАН только 17 % населения приняли капиталистический уклад».

Однако вернемся к главной теме. Как же именно Мединскому удалось уговорить чеховских персонажей на творческий подвиг? Да очень просто. Ведь профессор Серебряков при всем том, что ученая вобла и всем надоел нытьем о своей старости и смерти, ужасно честолюбив, он говорит: «Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум…» А ныне он оказался подзабытым. На его честолюбии министр культуры и сыграл. А Очумелова и уговаривать не надо было. Вот они вдвоем и взялись за дело — профессор русской литературы и околоточный. И что получилось?..

Торжество открыл президент. В своей речи он счел нужным осветить проблему матерщины в художественной литературе. Во всем сказанном им только это и заслуживает внимания, тем более что со сцены, на которой президент стоял, мат в иных спектаклях витает по залу, как белокрылая чайка. И теперь изображение чайки на занавесе театра символизирует именно это, а совсем не верность творчеству Чехова. Впрочем, говорят, есть предложение для полной ясности заменить чайку изображением фаллоса нынешнего худрука как непременной части русской матерщины. Это яснее соответствовало бы нынешнему духу театра.

Президент проницательно заметил, что Толстой, Чехов, Бунин обходились без матерщины. Верно, даже околоточные не смели материться на службе. И эти русские писатели, и многие другие крепких слов однако не чурались, но хорошо знали, как надо обходиться с ними, чтобы не оскорбить слух не только профессоров, но и тех же околоточных. Если бы спичрайтеры президента читали «Войну и мир» Толстого, то могли бы для наглядности и примерчик вставить в его речь. В сцене охоты (второй том) есть такое место:

«Улюлюлю! Улюлю! — кричал доезжачий Данило. Когда он увидел старого графа Ростова, в глазах его сверкнула молния.

— Ж…! — крикнул он, грозясь арапником на графа.

— Про…ли волка‑то!.. охотники! — И как бы не удостаивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всей злобою, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими».

И хотя тут простительные охотничьи страсти, да это вообще не матерщина, но все равно — многоточия.

Можно найти примеры грубости и у Чехова. Так, в его пьесе «Иванов» главный герой в беспамятстве кричит на свою жену Анну Петровну (Сарру Абрамсон), когда она в ссоре бросила ему в лицо, что он женился на ней в расчете на большие деньги ее родителей: «Замолчи, жидовка!».

Но, пожалуй, в специфической аудитории, собравшейся в тот вечер в театре имени Чехова, привести этот пример из классики было немыслимо. Евреи считают только себя вправе употреблять это словцо и слушать его спокойно могут только из уст соплеменника. 24 января в «Литературной газете» был напечатан большой цикл стихов Евгения Рейна под загадочным заглавием «Здесь время падает наклонно». Конечно, сразу хочется спросить: а что, обычно «время падает» отвесно? А куда падает? Ну, ладно, пусть падает. Гораздо интересней, что одно стихотворение начинается категорическим и радостным заявлением: «Я — жидовская морда…» Вот, мол, смотрите, какая ныне свобода для нас. И это нигде не вызвало никаких протестов, даже вопроса: зачем это он? Между прочим, не так давно в передаче по каналу «Культура», которой давно ведает архангельский мужик Архангельский, Евгений Рейн в компании четырех соплеменников заявил, что его считают еврейским Есениным. Кто считает, неизвестно, но не надо удивляться, если скоро по этому каналу объявят, что Есенин — русский Рейн.

Ну, а что же президент сказал в итоге писателям и артистам о матерщине? Да как всегда, с улыбочкой: «Впрочем, это вам виднее». Даже в таком вопросе не решился, не посмел, струсил встать на защиту народа. А ведь как пылко заливает, повторю, о «скрепах народной нравственности». Разве у него повернется язык возразить Улицкой, Рубиной, Ерофееву, почему‑то особенно полюбившим по рождению чуждый им русский мат. Ерофеев, отпрыск чрезвычайного и полномочного советского посла в Сенегале, признавался, что специально учил наш мат, как иностранный язык. Такой же иностранный он и для этих двух дам, и для многих других мастеров художественной похабщины.

Но вот началось… На экране бегут имена писателей: Лермонтов… Татьяна Толстая… Лев Толстой… Войнович… Салтыков‑Щедрин (мелким шрифтом)… Евтушенко… Фонвизин (мелким шрифтом)… Твардовский (средним шрифтом)… Интересно…

Можно было ожидать, что в год 70‑летия нашей Победы в столь многозначительном «стартовом» концерте Года литературы с президентским зачином достойно будет представлена поэзия Великой Отечественной войны, о которой так верно сказал когда‑то Сергей Наровчатов: «Война не породила у нас гениального поэта, но породила гениальную военную поэзию». Увы, прозвучало только одно стихотворение Константина Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины». Стихотворение прекрасное, но Олег Табаков, по‑моему, прочитал его, совершенно не понимая, что читает. А где стихи хотя бы тех же Берггольц и Друниной? Допустим, эти строк:

Мы предчувствовали полыханье

Этого трагического дня.

Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье…

Родина! Возьми их у меня…

Этих славных имен, этих великих строк не было даже в бегущей строке.

Кстати, на другой день президент выступал в Счетной палате и опять: мы не позволим искажать правду о войне, мы не допустим оскорблять память погибших, мы будем защищать… и т. п. А назавтра выходит еженедельник «Аргументы и факты» № 5, и там беседа Владимира Бондаренко со странным фронтовиком Даниилом Граниным. Ему мало прежнего вранья о том, что ленинградцы шли на фронт с косами и вилами, что плен карался у нас как преступление, ему мало клеветы, что Сталин ни разу не помянул погибших, что мы получили медали в честь Победы только в 1965 году — через двадцать лет после войны. Ему мало и другого вранья, и он преподносит новые лоханки лжи. Так вот, Путин, позвоните старцу, который, может быть, уже тронулся умом, и скажите ему, чтобы он заткнулся. Ха! Да разве посмеет. Вот о своем разводе с женой он охотно поведал всей державе, а тут… Как можно‑с! Посетить клеветника в день рождения, поздравить и вручить орден и подарок, это легко, это с радостью. А заткнуть рот лжецу? «У нас же не 37 год!»

Но вот на экране и помянутый Иосиф Бродский. Как же ему тут не быть! Даже за одно только стихотворение «На смерть Жукова» он заслужил это. Тут чего стоит первая же рифа «круп‑труп». Не мог понять любимец муз, живя за океаном, что Советский народ хоронил не труп (это для медицины, для морга), а своего национального героя.

А дальше!

Сколько он пролил крови солдатской!..

Вот ведь как! Не фашисты проливали нашу кровь, а советский маршал. Значит, фашисты ни в чем и не виноваты и достойны райского блаженства. А Жукова и всех наших солдат и офицеров, погибших в боях за родину, американский поэт поместил в «адскую область», то бишь просто в ад. Да за что же? А не надо было защищать родину социализма.

И еще о нас:

Смело входили в чужие столицы,

Со страхом входили в столицу свою…

Это немцы «входили» и порой под аплодисменты в чужие столицы, объявленные открытыми городами, а мы врывались, вламывались, а то и вползали, вгрызались, как в Варшаву, Будапешт и Берлин. А в своих столицах мы могли опасаться только лжецов да холуев в прозе и поэзии.

Конечно, не могло в этом мероприятии обойтись и без Солженицына, «Архипелаг» которого у президента под подушкой. В этом, по выражению В. Шаламова, литературно‑политическом дельце сосредоточена вся суть нынешнего времени. В нем начало всех мерзостей сегодняшнего дня. Зря читали со сцены что‑то прозаическое, надо бы — стишки его. Хоть развеселили бы народ. А литературу нашу Солженицын всю оклеветал — от Пушкина, которого представил певцом крепостничества, от Толстого («Зачем свобода тому, у кого она есть!») и Достоевского («Белые штаны носил на каторге — уж куда больше!») до Горького, изобразив его вернувшимся в Советский Союз лишь потому, что доходов на Западе стало не хватать. И вот мы видим пакостника рядом именно с Толстым и Достоевским.

Но где же он, Максим Горький, самый знаменитый писатель ХХ века? Как уместно прозвучали бы сейчас в этом зале и на всю страну его слова: «Ложь — религия рабов и хозяев, правда — Бог свободного человека!» Рабы это кто ныне? Во‑первых, вся «Единая Россия». Во‑вторых… Имя им — легион. А хозяева? Во‑первых, это, разумеется, 117 миллиардеров во главе с Прохоровым‑Куршевельским, взлелеянных Путиным. Во‑вторых, кремляне. Хватит? А где ныне свободный человек? Он в Новороссии грудью стоит против фашизма, защищает Старороссию.

Где Маяковский с его признанием «Я с детства жирных привык ненавидеть»? Где Есенин, Смеляков, Леонид Мартынов? Где Шолохов, Платонов, Леонов, Вячеслав Шишков? Их и следа нет… Вот как видят нашу литературу эти околокремлевские очумеловы.

Нельзя умолчать и о другом. Президент любит много и проникновенно говорить о многонациональности нашей страны. Но почему же на вечере не оказалось татарина Мусы Джалиля, дагестанца Расула Гамзатова, башкира Мустая Карима, балкарца Кайсына Кулиева? Ни синь‑пороха. Да это же оскорбительно для всех затронутых умолчанием этих славных имен российских народов. Если президент не смеет, не может решить «проблему матерщины», если трусит осадить Гранина, то в национальном‑то вопросе он обязан разбираться и быть решительным. А нет, так скажите прямо, без ужимок: отмечаем Год русской литературы с еврейскими прожилками. Ведь вместо Горького и Маяковского, Друниной и Берггольц, Гамзатова и Кулиева нам преподнесли Бродского, Левитанского, Самойлова, даже одессита Кирсанова Семена Исааковича сунули. Да чем они интересней Николая Ушакова, Светлова, Ошанина, Василия Федорова, Долматовского?.. Как и следовало ожидать, через несколько дней писатели отвергнутых на празднестве народов со страниц «Литературной газеты» обратились с возмущенным письмом к президенту: что это значит? кто зачислил нас в людей второго сорта? кому мы должны деформировать физиономию?..

В конце вечера выступил Олег Табаков, художественный руководитель театра. И представьте себе, как не столь давно его собрат Никита Михалков, свою речь он закончил словами именно той чеховской ученой воблы, словно артист сам перевоплотился в эту воблу: «Дело надо делать, господа! Надо делать дело, господа!» Да, да, именно это говорил «мыльный пузырь», «старый подагрик», всю жизнь паразитировавший на труде других… В пьесе Войницкий дважды стреляет в профессора и, к сожалению, промахивается. Думаю, что сейчас дядя Ваня не промахнулся бы. И это был бы достойный финал стартового балагана…

Ельцин при всей своей тупости хорошо понимал, что как до него два президента Южной Кореи, он вполне заслужил виселицу и суетливо старался найти человека, который обеспечил бы ему спасение. Помните, как лихорадочно перебирал он глав правительства, которые могли бы стать президентом: Гайдар… Черномырдин… Кириенко… опять Черномырдин… Примаков… Степашин… И наконец — Путин. Этот готов был на все. И его Указ № 1 был о неприкосновенности, о неподсудности Ельцина и всей его родни. Вторым еще более тяжким делом было тут же последовавшее заявление, что никакого пересмотра грабительской приватизации не будет.

Когда Путин стал президентом, народ уже был ограблен, расколот на грабителей и обездоленных, от страны уже оторвали 4 миллиона квадратных километров с их пашнями, заводами, лабораториями, морскими портами и главное — с их десятками миллионов тружеников, в том числе — миллионами и миллионами русских. Стране был нанесен удар страшной силы, она невероятно ослабла, стала уязвима с многих сторон, и любой руководитель страны, если он русский и не олух, должен был думать прежде всего о том, как даже в этих условиях сгладить противостояние в народе, сплотить его, как возродить мощь родины.

Просто загадка, почему Путин — ведь взрослый же русский человек и кагебешник! — делал все, не упускал ни одной возможности, чтобы еще глубже расколоть общество, противопоставить, стравить нас, оскорбить, т. е. чтобы еще больше ослабить страну. Причем все это — и против себя самого. Вспомните хотя бы несколько его деяний. Из Америки приволок прах генерала Деникина, лютого врага России, который даже перед смертью, живя в США, писал американскому президенту, как ловчее разгромить нас, используя опыт Гражданской и Отечественной войн. Притащил кости Каппеля и еще нескольких царских генералов, воевавших против нас вместе с англичанами и французами, американцами, японцами, чехами… Доставил откуда‑то мощи Ивана Ильина, беда которого не в том, что он по матери немец, а в том, что певец фашизма. Зачем? И чего этим добился, кроме новой распри в народе и унижения миллионов?

Душа в душу с Геббельсом взвалил вину за катынскую трагедию на свою родину. Не дико ли вешать эти несколько тысяч поляков на нас, положивших в боях за освобождение Польши около 600 тысяч в основном молодых жизней да еще добившихся для Польши приращения ее территории едва ли не на треть…

И что за это антирусское угодничество получил? Даже не пригласили на недавнюю годовщину освобождения Красной Армией Освенцима…

А цветы на могилу Маннергейма? Каково было видеть это людям старшего поколения! А ведь потом был еще и венок Медведева к памятнику того же соратника Гитлера. Допускаю, что оба и не знают, кто такой Маннергейм. Ну да, был президентом… Но, может, финны ответили на это венком к памятнику маршала Жукова или хотя бы Окуджавы? Они ведут себя так, словно вчера с Луны свалились или пребывают в полной уверенности, что до них ничего не было и началась история только с их появлением в Кремле. Молодежь они довели до своего уровня. Она в большинстве своем тоже невежественна во многих вопросах истории, но есть же люди постарше, и они кое‑что знают, кое‑что помнят.

Путин не знает людей и не дает себе труда узнать их. Этим можно объяснить назначение министром культуры М. Швыдкого? И дело опять не в том, что он киргизский еврей, хотя и это странное: ведь культурой‑то ему пришлось ведать в основном русской, и весьма желательно, конечно, чтобы такой министр был русским. А дело в том, что, во‑первых, как творческая личность Швыдкой ничего примечательного из себя не представляет, но главное, во‑вторых, очень скоро он показал себя злобным и невежественным русофобом. Вспомните хотя бы две его телепередачи: «Пушкин устарел» и «Русский фашизм страшнее немецкого». Министр культуры против Пушкина! Можно себе представить, чтобы в Англии кто‑то выступил с таким заявлением о Шекспире, во Франции — о Гюго, а Италии — о Данте?.. Министр культуры обвиняет нас в фашизме! Можно вообразить нечто подобное в Америке, в Испании, даже в Японии? Да Швыдкова надо было не только гнать с поста, но и судить. Но Путин, без умолку лепеча о патриотизме, и не подумал прикрыть эту пятую колонну у себя под носом на телевидении. Его дружок до сих пор лицедействует там. И это способствует единению народа?

Еще легкомысленней в такой сложной и опасной международной обстановке было назначение министром обороны сексуально озабоченного чучела Сердюкова. Это была пощечина всей армии и крайне безответственно перед всей страной. И, несмотря на все протесты, требования, просьбы, пять лет держать олуха на такой должности! А потом, когда по дамскому случаю все вскрылось — тут среди голосов гнева раздался даже голос Александра Проханова — еще и защищать прохвоста! Притом — в два державных голоса. Я не знаю в истории примера большего цинизма и безответственности перед страной. И что в итоге? Цель достигнута: с Сердюкова все — как с гуся вода, он получил какое‑то новое высокое назначение, хохочет, когда ему смешно… Неужели и это останется безнаказанным?

Положение страны сейчас чрезвычайно опасное. И вот слышим: мы не будем ввязываться в гонку вооружений, но у нас есть нечто такое, что полностью обеспечивает нашу безопасность. Загадочный намек на какое‑то чудо‑оружие. Люди моего поколения помнят, что когда немцев совсем прижали, Гитлер тоже стал намекать на Wunder Waffen. И это были не пустые слова. Ф‑1 и Ф‑2 он уже имел и был не так уж далек и от атомной бомбы. А как верить человеку, который лет 5–7 тому назад обещал 25 миллионов новых рабочих мест — и где хоть один миллион? Да он же сын своего крестного отца, который обещал в случае ухудшения дел в стране лечь на рельсы.

Меня однажды кто‑то спросил: «Когда вы поверите Путину». Я ответил: «Когда он отдаст под суд Чубайса». Но где там! Он не только ему во всем покровительствует, но недавно при всем честном народе восхищался его мужеством, с которым тот рушил советскую власть и нашу экономику. Русские президенты своих евреев не сдают!

Вам напомнить что‑то еще? Что же… В дни праздничных парадов приказывает накрывать простынями Мавзолей Ленина, к подножию которого мы бросили фашистские знамена, и не упоминать имен великих маршалов Победы. А сам сидит со своим местоблюстителем на скамеечке, как старуха на завалинке, и не догадывается, что обязан стоять. Иные журналисты пишут, что это оскорбительно для фронтовиков. Да, конечно. Но фронтовики уже в глубокой старости, многого не помнят и рады, что их пригласили на парад, сидят с блаженными лицами. Что с них ныне взять… Нет, это оскорбление всего народа, это плевок в саму нашу историю…

Как многие люди небольшого, но шустрого ума и специфического образования, достаточных однако для разного рода пресс‑конференций и чтения написанных кем‑то речей, наш оратор тупо упрям и не желает да и не умеет поправляться, извиняться, в чем‑то отступить, найти компромисс, перевернуть какую‑то горькую страницу истории. Нет! Ведь ни разу не признался, что в чем‑то ошибся, ни разу ни за что не извинился. А однажды на вопрос журналиста, не стыдно ли ему за иные свои деяния, тотчас и решительно завил: «Нет!». Он всегда прав.

Узость и упрямство, самоуверенность и предвзятость тут просто поразительны. Ну, сравните. Большевики с самого начала привлекали и в армию и к созидательной работе многих специалистов царского времени. Вот хотя бы несколько наиболее ярких имен: генерал Брусилов, президенты Академии Наук Карпинский и Комаров, академик Павлов, писатель Алексей Толстой, первые ректоры МГУ вплоть до Петровского, композиторы Прокофьев и Агапкин, художники Нестеров и Корин, театральные деятели Станиславский и Немирович‑Данченко, множество артистов… И все названные здесь были беспартийны. А назовите за время правления Путина хоть одного министра‑коммуниста. Даже при старом самодуре Ельцине был один случай, правда, только на несколько месяцев — Примаков и Маслюков. Но при будто бы молодом Путине — ни единого! А ведь КПРФ — вторая по величине партия страны.

Или взять такой факт. Коммунисты организовали уже 28 конвоев для Новороссии. И ни один канал телевидения ни разу не сообщил об этом. Какая злобная мелочность даже здесь! Президент, если он президент всей страны, а не друзей по дачному кооперативу «Озеро» и если он порядочный человек, обязан позвонить какому‑то там Кулистикову и сказать: «Как же вам не стыдно, прохвосты!» Нет, он никогда не позвонит, ибо даже там, где кровь и смерть, он остается сами собой — служителем чубайсов и абрамовичей…

И вот Год литературы. Он начат как новый шаг к расколу общества, как очередное оскорбление большинства, как давнее тупое намерение под разговоры о единстве истории вычеркнуть из нее Советскую эпоху, как еще один плевок в душу народа. И особая мерзость плевка в том, что это плевок из‑за широкой спины Пушкина и Толстого, Лермонтова и Гоголя, Достоевского и Чехова…

А вы чего ждали?

…Сколько было названо жертв террора в связи с убийством Бориса Немцова! Александр Второй и Николай Бауман, Махатма Ганди и Киров, генерал Рохлин и Политковская… Можно вспомнить и еще кое‑кого.

Немцова убили на Москворецком мосту. На околокремлевских мостах это не первое убийство. Весной 1943 года на Большом Каменном мосту на спуске к «Дому на набережной» сын наркома авиационной промышленности А.И. Шахурина десятиклассник Владимир застрелил красавицу Нину, дочь нашего посла в Америке К.А. Уманского, и тут же покончил с собой. Любовь иногда изрекает роковые слова. Так было и здесь. Семья Уманских должна была лететь в Америку, и парень умолял девушку остаться в Москве. Она, уже спускаясь по лестнице, со смехом ответила что‑то невнятное. И он выстрелил. Пистолет «вальтер» дал ему Вано Микоян. Дело было днем… Шла война, погибших было много, но «мирные» убийства тогда случались в стране чрезвычайно редко.

Я заглянул в интернет. Он утверждает, что сейчас по числу убийств на душу населения Россия стоит на втором месте в мире после Южно‑африканской республики (ЮАР). Стал вспоминать… Первым в эпоху разгула демократии был убит коммунист — главный редактор калужской партийной областной газеты (забыл фамилию). Это было в те дни, когда в газетах шли статьи, а по радио и телевидению такие, например, передачи, в которых после намалеванной картины кошмаров советской эпохи ведущая спрашивала девочку: «Анечка, ты могла бы вышибить табуретку из под ног коммуниста с петлей на шее?» — «Конечно. С радостью!» — отвечала милая Анечка. Потом нам показывали огромный торт в виде Ленина в гробу и жадно пожирающих его людей, восклицавших: «Какая оригинальная идея! И как вкусно!» Вскоре еще видели мы и огромную бутафорскую корову с надписью во весь бок «Россия». И нас приглашали посмотреть ей в задний проход. И читали, и слушали: «Ваша великая Победа? Заткнитесь! Вы просто забросали немцев своими трупами!»

Это было делом рук чаще всего безвестных демократов, но известные демократы, такие как депутат Госдумы от «Демократической России» Галина Старовойтова, одержимая идеей суда над коммунистами, или тоже депутат от «Демократического выбора» Сергей Юшенков, полковник и кандидат философских наук, или депутат Борис Березовский, уверявший, что даже обезьяну можно сделать президентом, или вице‑премьер Борис Немцов с его призывом «Читайте Солженицына!», или тоже вице‑премьер Анатолий Чубайс с признанием, что его реформы будут стоить жизни тридцати миллионам соотечественников, разумеется, в основном русским, или Сергей Станкевич, любимец Интерпола, — эти и другие известные демократы ни словечка не молвили против глумления над народом, над страной, над нашей историей, над коммунистами. Более того, многие сами участвовали в гнусном шабаше. В такой атмосфере и грянул выстрел в редакции калужской газеты.

И то была не «Декада негодяя», а длилось из года в год.… Вскоре был убит еще и депутат Госдумы коммунист Мартемьянов, юрист, но не избежали той же участи и демократы Старовойтова, Юшенков, Политковская, Березовский…

А глумление продолжалось. Теперь этой «декаде» уже четверть века. Выходили злобные и невежественные, лживые и бездарные антисоветские книги Радзинского, Сванидзе, Млечина…. Швыдкой, назначенный Путиным министром культуры, затеял цикл русофобских передач по телевидению… Он, что, не соображал, что это в прямом смысле, действительно, безо всяких аллегорий убивало советских людей, привыкших всерьез относиться к прессе во всех ее видах. Удивительно, что кто‑то тут же не отправил Швыдкова догонять Старовойтову.

Убили честного и смелого генерала Рохлина, загадочно ушел из жизни такой же бесстрашный и честный депутат Виктор Илюхин… А что же «самый яркий и обаятельный», как теперь говорят, демократ Немцов? Он продолжал голосить «Читайте Солженицына!», он кинулся на помощь украинскому президенту Ющенко, обожателю Мазепы и Бандеры.

И вот Немцова тоже убили… Вскоре на место убийства явились Анатолий Чубайс, Михаил Касьянов и другие друзья покойного. Пришли бы и Старовойтова, Юшенков, Березовский, но — увы…

Полились скорбные речи о Борисе Немцове. Вместе со всеми ораторами мы сочувствует Дине Яковлевне, матери покойного, его вдове и детям. Позже в телепередаче Первого канала «Время покажет» речи были продолжены. Порой они звучали странно. Ну, то, что Немцова нахваливали, это понятно: покойник. Да он и действительно был человеком смелым, открытым, решительным. Я не стал бы разговаривать со лживым Сванидзе или увертливым Млечиным, а с ним охотно побеседовал бы, поспорил.

Однако и некоторые похвалы озадачивали. Так, мы услышали, что Немцов, даже будучи первым вице‑премьером, не брал взятки. Теперь это высшая похвала человеку на службе. Охотно верим, что не брал. Но, когда умер Егор Гайдар, сам Борис Ефимович вспоминал, что в бытность Нижегородским губернатором он по какому‑то важному делу явился однажды к Гайдару, исполнявшему обязанности главы правительства, с каким‑то ценным подарочком. Он знал, что теперь так принято в стране, власть которой обернулась к человеку «своею азиатской рожей». Он знал: с волками жить — по‑волчьи выть. Но вопреки ожиданию Гайдар возмутился и едва не выгнал просителя. Верим. Но закон равно карает и того, кто берет взятки, и того, кто их дает. Это с одной стороны. А с другой, законы, которые, будучи на вершине власти, Немцов и его собратья предлагали и проводили в жизнь, плодили бедных, нищих, бомжей. Но при этом они изображали озабоченность, сострадание, тревогу:

Утром мажу бутерброд.

Сразу мысль: «А как народ?»

Вся эта плеяда вылетела из рукава алкоголика и предателя Ельцина. Немцов ласково называл его дедушкой и просил не трогать. Долгое время все они были именно на вершине власти: Гайдар и Касьянов — премьеры, Чубайс и Немцов — первые вице‑премьеры, Хакамада — министр… И они не протестовали против табуреточки под ногами коммуниста, коровы‑России, торта в виде Ленина, против подлого вранья о войне, — потому не протестовали, что сами они такие же невежественные и злобные антисоветчики, русофобы. Ведь не рядовой же полоумный демократ приказывает в день парада маскировать Мавзолей Ленина огромным плакатом «9 МАЯ». Не рядовой, не безвестный, а высшие лица державы. И оцените меру их тупоумия и бесстыдства: священные символы нашей Победы — имя Ленина, образ которого был на наших боевых знаменах, и Мавзолей, к подножию которого в 1945 году мы бросили вражеские штандарты, они прячут за датой самой Победы. Бывали хуже времена…

Вот как рисует советскую власть самая говорливая из них — Хакамада: «В Советском Союзе люди жили убого, а в Японии — сплошной прогресс… Власть паразитировала и пожирала людей… У советских женщин не было своего лица… Общество находилось в рабстве… Нами помыкали парикмахеры… Пионерские лагеря — настоящая казарма, дикая муштра и отвратительная кормежка…» и т. п. Это слова не оппозиционера, а лживого врага.

А вот как изображает мадам Великую Отечественную войну и нашу Победу: «Задавленным, нищим, полуголодным, плохо вооруженным и кое‑как обученным людям оказалось по плечу разгромить вышколенных профессионалов». Неужели никто из родни не был на фронте? Неужели и ни одну честную книгу о войне не прочитала, и ни с кем из фронтовиков никогда не беседовала? Ведь политик же! А политик, сама говорит, «должен знать страну» и, конечно, ее историю.

И еще о войне: «Кто победил в войне? Многие твердят — Сталин». Если многие, назвала бы хоть двух‑трех. Я не знаю ни одного. И дальше: «Я не согласна». Почему? А потому что Сталин «маленький, старенький». Ну, во время войны ему действительно шел седьмой десяток, но рост — 174 сантиметра. Все четыре мужа Хакамады гораздо ниже.

«В войне победил русский народ». Правильно, народ под руководством партии, во главе которой стоял Сталин; победила Советская власть, которую как председатель Совета народных комиссаров возглавлял Сталин; победила Красная Армия, Верховным Главнокомандующим которой и председателем Ставки был Сталин, он же был и наркомом обороны.

А вот какой восторг вызывают у Хакамады ее друзья‑единомышленники по ограблению народа: «Ельцин подкупающе обаятелен…. могучая энергетика… видит тебя насквозь… Чубайс — достойный политик… от него веет какой‑то нечеловеческой силой… убийственно профессионален (о, да, именно убийственно!)… Гайдар и Чубайс — только новым поколениям будет дано оценить то, что они совершили… Явлинский претендует на глубокую индивидуальность… Какие формулировки, какие жесты, какой пафос!.. Немцов прекрасный политик… Старовойтова уникальна… она легко примеряла на себя любые посты, в том числе министра обороны… она выдвигалась в президенты… 3амены ей нет… Собчак был просто чудом…»

«Новые поколения…» Так ведь они уже пришли. И где вы слышите их похвалы Гайдару и Чубайсу? Их нахваливают огрызки только старого, замшелого поколения — Алексеева, Лукин, Солженицына…

И любит Хакамада повторять замусоленные банальности. Например: «Политика — это грязное дело». А сама с великой охотой влезла с головой в это дело. Да, политика грязное дело, когда она делается грязными руками с грязной целью. Такой была политика Черчилля во Второй мировой войне. Обещал от имени союзников открыть второй фронт в 1942 году — и надул, а наша кровь лилась потоком; снова обещал в 1943‑м — и опять охмурил, а наши жертвы исчислялись миллионами; обещал весной 1944‑го, а открыли только летом, а ведь каждый день — тысячи жизней. Такова их политика.

Сравните ее с нашей политикой тех страшных лет. В декабре 1944 года в дни арденнского кошмара, отбросившего англо‑американцев во Франции почти на сто верст, Черчилль воззвал к Сталину за помощью — и мощная помощь была тут же оказана. В Ялте Сталин обязался помочь американцам в войне против Японии через три месяца после победы над Германией — и ровно через три месяца день в день 9 августа мы перешли Амур…

Профессор Поляков в связи с убийством Немцова вспомнил в телепередаче, что именно в эти дни на меже зимы и весны в России происходят роковые события, например, говорит, 1 марта 1881 года был убит Александр Второй. Нет ли знаменательной роковой переклички с убийством Немцова? Пожалуй, есть. Ну, действительно, царь отменил крестное право, а команда, в которой Немцов играл важную роль, отменили в России человеческую жизнь и не только для крестьян.

Но самую выразительную речь произнес, конечно, Чубайс. Он обратился ко всем партиям, к сторонникам самых разных убеждений и взглядов: «Опомнитесь! Остановитесь! Ведь до чего довели Россию!..» Сударь, кто довел? Вы и довели‑с своим убийственным профессионализмом. «Вы и убили‑с…»

Разумеется, никакого отношения к убийству Немцова президент Путин не имеет. Господь с вами, «народные витии»! Он же продолжатель экономической политики Гайдара‑Чубайса‑Немцова. Да, да, тут он совершенно не виноват. Но кто виноват во втором месте после ЮАР? Вся эта власть — насквозь демократски‑воровская, насквозь антинародно‑русофобская, насквозь бездарная и беспомощная. Они боролись за «демократию без берегов». Ну вот, за что боролись, на то и напоролись. И уже пророчат продолжение и даже называют уже конкретные имена новых жертв…

Ничего невероятного в этом нет: второе место в мире…

«Баржа смерти» и ее родная сестра

В газетах продолжается обсуждение нового антисоветского фильма Никиты Михалкова «Солнечный удар», а позже, надо полагать, будут еще статьи и рецензии в журналах. Многие хвалят шедевр. Газета «Культура», например, посветившая ему целую полосу восторгов под «шапкой» «Неутомленные солнцем», считает это «самым совершенным фильмом Никиты Сергеевича». Сей очаг культуры вообще очень нежно чтит маэстро. Вот хотя бы заголовочки статей: «Михалков создает на площадке доверительные, теплые отношения» (17 октября), «Михалкову важны тонкости» (7 ноября), «Неутомленные солнцем» (17 октября)… Что за солнце? Да ведь сам Никита Сергеевич и его фильмы… Режиссер — солнце! Соперник Людовику Х1V.

В свою очередь и Солнце не отказывает газете в теплоте и тонкости. Смотрите, как он развернулся по случаю юбилея очага: «Замечательная газета! Самое главное ее отличие от других изданий в том, что, взяв ее в руки, не хочется откладывать, пока не прочтешь все. В ней нет ни одного «пустого слова» и ни одной дежурной (?) мысли. Желаю всем сотрудникам газеты… особенно желаю главному редактору Елене Александровне Ямпольской».

В этом солнечном фильме есть какой‑то оглашенный, который во все горло поет:

Кто может сравниться с Матильдой моей,

Сверкающей звездами черных очей?!..

Теперь я думаю, что это сам Михалков пел о Ямпольской. Я не удивился, если он продолжил бы:

Всех, кто скажет, что другая

Здесь ровняется с тобой,

Всех, любовию сгорая,

Я зову на смертный бой…

Но согласиться с попранием «всех других изданий», конечно, невозможно. Вкусы и запросы у людей разные. Мне, например, не хочется откладывать, пока не прочитаю, «Слова и дела» и «На рубеже». Мэтр должен бы, как никто, понимать, что возносить любимицу за счет «всех других» некрасиво.

Но вообще‑то с тем, что порой не хочется откладывать газету «Культура», пока не прочитаешь, я согласен. Ведь здесь такое можно встретить!..

Вот, допустим, статья о творчестве художника Константина Петрова. Хорошо. А Петров несколько лет прожил в Испании, и это кого‑то надоумило озаглавить статью о нем так: «Над всей Испанией безоблачное небо». Что газета хотела сказать? Ведь именно эта фраза летом 1936 года была передана по радио как сигнал к фашистскому мятежу генерала Франко. Ну, где еще можно встретить такую политически‑стилистическую загогулину?

А вот статья, озаглавленная как в присядку: «Дни и ночи Сталина в Сочи». В ней опять вытащена вроде бы давно забытая побрехушка: Сталин был такой «маленький, худой», что когда он на съездах партии выступал с докладами, ему на трибуну подставляли табуреточку, а фотографировался всегда в фуражке, чтобы выглядеть повыше. Его портреты просто тиражировали с фотографий, а уж те были отсняты как надо». Какое коварство!.. Но — поразительно!.. Ведь есть множество групповых фотографий, а ныне Сталин нередко появляется на телеэкранах в кинохронике, и все нормальные люди, включая тов. Ямпольскую, могут видеть: статный человек среднего роста, повыше, допустим, Молотова, Калинина, Микояна, но пониже высокого Кагановича. И вообще давным‑давно известно, что его рост был 174 сантиметра. Сравните это, Елена Александровна, с ростом вашего супруга. Кто‑то мне говорил — 162.

И врут, мол, те, кто говорит о скромности Сталина в быту. Здесь мы узнаем, что его китель был с пуговицами и погонами из чистого золота и что сияли они на всю державу.

Но самое убийственное вот что: «С июля по октябрь, начиная с 1936 года почти до самой смерти Сталин руководил страной из Сочи» из своего, как сказано, «гнездышка». Вот оно что: три‑четыре месяца каждый год — по телефону! А как же многочисленные пленумы ЦК, съезды партии, бесчисленные встречи со своими и зарубежными политическими деятелями, учеными, военными, писателями?.. Неужто все по телефону? А вы, Елена Александровна, как руководите редакцией — тоже по телефону? Конечно, оторваться от такого чтения невозможно.

Но я раскрыл известную книгу «На приеме у Сталина (М.: 2008). В ней с 1924 года отмечались с точностью до минуты все посетители сталинского кабинета в Кремле. Есть, конечно, перерывы в 5‑10, даже 15 дней. Ну, мало ли причин! Болезнь, работа над статьей или речью дома, те же пленумы и съезды. Да и маловат такой срок, чтобы укатить в Сочи и оттуда руководить державой. Но перерыв в 40 дней за эти годы я нашел только один — с 14 августа по 24 октября 1936 (с. 191). Не верю я и тому, что Ямпольская руководит газетой с домашнего дивана.

Увлекает в этой газете еще и то, как в ней дают заголовки. Например: «Крошка сын к отцу пришел»… «В полях за Вислой сонной»… «А вуз и ныне там»… «Как важно быть стильным»… «Хождение по крупам»… «С любимыми не расставайтесь»… «Солдат по осени считают»… Очень хорошо, очень остроумно! Только немного тошнит. К слову сказать, такая же манера с заголовками и у Михалкова: «Сибирский цирюльник». «Утомленные солнцем»… Родство душ.

А в эти же дни под рубрикой «Персона» в правительственной «Российской газете» было роскошное интервью самого маэстро. Тоже невозможно было прочитать не отрываясь. Это ясно с первых строк: оказывается, свои фильмы и даже их заглавия Михалков понимает совсем не так, как большинство зрителей. Мы считали, например, что название «Утомленные солнцем» взято из давнего романса. И понималось оно, как желание режиссера с состраданием изобразить «утомленных» Сталиным. А романс довольно пошловат и неграмотен:

Утомленное солнце

Нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась,

Что нет любви…

В этом «признаться» никто не может, ибо любовь бессмертна. А тут женщина просто призналась, что разлюбила или вовсе не любила героя песни. И что он?

Мне немного взгрустнулось

Без тоски, без печали…

Как это — взгрустнулось без печали? И что значит «немного». Выходит, что это у него самого «нет любви».

Вот, казалось, из этой чепуховой белиберды Михалков и выхватил заглавие для фильма. Но он уверяет в другом: «Название «Утомленные солнцем» навеяно мне названием картины «Унесенные ветром».

При чем здесь роман о Гражданской войне в Америке и его экранизация? «Это как бы парафраз», — хочет разъяснить нам автор. Но позволим себе заметить, что парафраз — это нечто совсем иное. Когда мы льва называем царем зверей или прохвоста — джентльменом удачи — вот парафраз.

Но важнее другое: Михалков заявляет, что «зависть — это скорбь по чужой радости», и склонен считать, что его критикуют по причине этой самой зависти‑скорби, причем не фильмы, а его самого. Ну, завистью можно объяснить все на свете. Почему мы первыми послали человека в космос? Потому что завидовали американцам: у них растут бананы, а у нас нет. Почему вернули себе наш родной Крым? Потому что завидовали: украинский глава правительства Яценюк уже облысел и, как солнце, сияет на всю страну лысиной, а нашему Медведеву до этого еще далеко. И так далее до бесконечности.

А еще важнее такое уверение: «Я никому ничего не навязываю». Нет, любезный, вот уже двадцать лет в каждом своем фильме вы навязываете зрителям невежественную, наглую и злобную антисоветчину, то есть навязываете отвращение к родине, как это делал ваш почивший собрат Солженицын. Да, да, собрат.

Корреспондент недоумевает: «Представляя «Солнечный удар», вы говорили, что надо быть безжалостным к врагам, даже к юным». И рядом с этим не вызывало никакого сомнения другое признание: «Я не знаю, какой я друг, но враг я хороший». Ну, это как мы говорим «порядочная сволочь». Порядочная… Или: чистая ложь. Чистая…

Но корреспондент все‑таки спрашивает: «Какой же вы человек?» Будучи пойман на слове, Михалков, разумеется, отрекся от того, что говорил совсем недавно, и попытался изобразить себе белокрылым ангелом: «Я никого и никогда не считал своим врагом. Я абсолютно незлопамятный человек. Мстительность, злопамятность, зависть иссушают». Правильно, иссушают. Это доказал и новый злопамятный и мстительный фильм: на него потрачено 26 миллионов наших трудовых, а выручка от проката усохла до 1,6 млн. Но как можно дожить уже до 65 лет и за все это время не обрести ни одного врага! Ну, не на всю жизнь, рокового, а хотя бы временного. Неужели и Гитлера с Новодворской не считает Михалков своими врагами?

И тут пора сказать о фильме обстоятельней.

В «Советской России» была напечатана статья Андрея Крушинского «Кого ударил «Солнечный удар»? В ней убедительно показана антисоветская лживость нового фильма Н. Михалкова о Гражданской войне. Хочу сделать лишь два‑три замечания об этой статье, с которой в целом совершенно согласен.

Автор пишет, что генерал Деникин и писатель Бунин, «как известно, сотрудничать с немцами отказались». Нет, это никому неизвестно, ибо немцы и не предлагали им никакое сотрудничество. Ну, в самом деле, какая польза могла быть им от старого больного (грыжа) генерала, ставшего мемуаристом. Гитлер и с Власовым‑то, который был гораздо моложе и имел современный боевой опыт, не пожелал даже встретиться, а оружие его армии из двух дивизий выдали только в ноябре 1944 года, когда немцев уж совсем приперло. А ведь приходилось встречать и такое уверение, будто «Деникин готов был двинуть свои полки на помощь Сталину» (А. Проханов) Какие полки? Он же находился в оккупированной Франции и прятался от немцев, поскольку ведь русский же! И никаких полков у него уже двадцать лет не было, их пустила по ветру Красная Армия.

А чем мог пригодиться и другой старец — Бунин, хотя тоже был оголтелым антисоветчиком и в начале войны, злорадствуя по поводу наших неудач, записал в дневнике: «Кажется, царству Сталина приходит конец». А каким он был злым — ведь что, например, писал о Горьком, который двадцать лет с ним цацкался! — и до смешного самовлюбленным эгоистом. Нина Берберова рассказывает, что вскоре после освобождения Парижа она по какому‑то поводу устроила немудрящий прием. Время голодное, но ей удалось раздобыть где‑то колбасы и по числу гостей перед каждым прибором она положила бутербродик с кусочком этой колбаски. Бунин явился первым. Она проводила его в столовую, а сама в прихожей стала ожидать и принимать остальных. Когда же все вошли в столовую, хозяйка с ужасом увидела, что бутерброды превратились в простые кусочки хлеба: всю колбасу съел нобелевский лауреат. И не поперхнулся. Ну, вот как он чувствовал себя на том приеме?

Но это между делом, а главное вот что: «Подтверждений о «барже смерти», в которой большевики будто бы утопили пленных врангелевских офицеров, — пишет А. Крушинский, — мне найти не удалось. Даже певец белогвардейщины Валерий Шамбаров до этого не опустился. Не нашел и сибирский историк А. Кунгуров, который пишет: «Во‑первых, это сложно технически, поскольку баржа не имеет кингстонов, открыв которые можно отправить ее на дно. Баржу можно сжечь или взорвать», — но этого в фильме нет. Там именно кингстонный вариант затопления, в данном случае невозможный, выдуманный. Как выдумано, допустим, и обмундирование офицеров: они же только что из жестокого сражения. А шинели на них — новенькие, чистенькие, как только что со склада.

А. Кунгуров продолжает: «Первыми в России плавучую тюрьму создали белые во время ярославского мятежа летом 1918 года… Красные тоже использовали баржи в качестве тюрем. Но как только мы встречаем упоминания о затопленных баржах с врагами советской власти, тут же веет маразмом. Пленных врангелевских офицеров никто в баржах не топил». Ну, к маразму в холопском виде мы у Михалкова давно привыкли с тех пор, когда к Путину он обратился: «Ваше превосходительство!..» И, пожалуй, готов был, как Жириновский, приложиться к ручке.

К этому можно добавить вот что. Был такой военный историк, полковник царской армии Владимир Конкордович Абданк‑Коссовский (1885–1962). Ему довелось быть в числе тех врангелевских офицеров, которые эвакуировались из Крыма. В 1922 году он оказался в Париже. И сорок лет занимался сбором материалов по истории русской эмиграции, рассеянной после Гражданской войны более чем в двадцати странах. Ему удалось собрать одну из самых полных коллекций документов и свидетельств в этой области. Выставки этой коллекции он устраивал в Париже в 1935, 1948 и 1958 годах.

Так вот, и у него тоже — ни слова о крымской «барже смерти». Но читая его очерк «Русские офицеры в изгнании» и примечания к нему, и узнаем и вспоминаем много примечательного. 8 февраля 1920 года Красная Армия, в том числе кавбригада Григория Котовского, освободили Одессу. Белым удалось часть своих разбитых войск эвакуировать в Крым. 26–27 марта под напором Красной Армии из Новороссийска тоже морем и тоже в Крым бежали остатки Добровольческой армии, покинутой своим командующим генералом Деникиным, и Донской армии.

4 апреля войска, уже находившиеся в Крыму, и пополнение, прибывшее из Одессы, Новороссийска и кое‑откуда еще, а также мобилизованных из местного населения возглавил генерал‑лейтенант Врангель. Ему подчинялся также Черноморский флот.

4‑го же апреля Врангель первым делом издал секретный приказ № 002430, предписывавший командующему Черноморским флотом тайно подготовить суда для эвакуации в случае необходимости 100 тысяч человек. Однако после этого Врангель предпринял несколько попыток расширить подвластную ему территорию за пределами Крыма. Все попытки оказались неудачны. Тем не менее у генерала имелись еще значительные силы: 23 тыс. штыков, 12 тыс. сабель, 213 орудий, 1663 пулемета, 45 танков и бронемашин, 14 бронепоездов и даже 42 аэроплана. Эту силу 7 ноября 1920 года поперла через Сиваш и Перекоп Красная Армия под командованием Фрунзе. Однако врангелевцы отступали на юг довольно организованно. Их ждали в крымских портах суда, приготовленные по приказу Врангеля. «С 31 по 3 ноября (по старому стилю), — пишет Абданк‑Коссовский, — из портов Крымского полуострова вышло 126 судов военного и торгового флота, имея на борту около 150 тыс. человек: свыше 100 тыс. воинских чинов и около 50 тыс. гражданского населения, в том числе свыше 20 тыс. женщин и около 7 тыс. детей» (ВИЖ № 6’95, с. 79). При такой обстоятельной осведомленности невозможно допустить, что автор не знал о «барже смерти».

Впрочем, нет, одна «баржа смерти» все‑таки была. Это эскадренный миноносец «Живой», который, несмотря на свое имя, не выдержал семибальный шторм и затонул. На его борту находилось 250 человек, в основном — офицеры Донского полка (там же, с. 82). Вот этот скорбный миноносец Михалков и мог изобразить, если бы знал о нем, что очень сомнительно. Но ни Фрунзе, ни кто другой из большевиков морскими владыками, способными поднимать шторм, все‑таки не были…

Ни Крушинский, ни Шамбаров, ни Кунгуров, ни Абданк‑Коссовский «баржи смерти» не нашли. А я, кроме эсминца «Живой», нашел и еще одну. Правда, не на Черном море, а на Неве. О ней поведал еще в 1992 году писатель Владимир Солоухин в книге «При свете дня», изданной на американские деньги. Он писал там, что в ночь с 25 на 26 октября (с 7 на 8 ноября) 1917 года в Зимнем дворце арестовали министров Временного правительства и, «не мешкая ни часу, ни дня, посадили их в баржу, а баржу утопили в Неве» (с. 161–162). Буль‑буль…

В книге Солоухина было много «достоверных фактов», взятых с потолка, с чердака и из погреба. Например, автор уверял, взяв с потолка, что в составе первого Советского правительства было 20 евреев и только 2 русских. Во‑первых, в правительстве было не 22 наркома, а 15. Во‑вторых, ведь этот состав СНК давно и хорошо известен: там был один‑единственный, но крайне голосистый еврей — Л.Д. Бронштейн‑Троцкий (Великая Октябрьская революция. Энциклопедия. М. 1987, с.481). (Между прочим, наш президент все время путает известного Эдуарда Бернштейна со сверхизвестным Львом Бронштейном, приписывая второму пресловутый постулат первого: движение — все, цель — ничто. И никто из его многочисленных советников, консультантов и звездочетов не смеет его поправить.).

А с чердака В. Солоухин взял и за американские деньги растиражировал такое: «В 1918 годе Ленин бросил крылатую фразу: пусть 90 % русского народа погибнет, лишь бы 10 % дожили до мировой революции». Тогда‑то Лацис, заместитель Дзержинского (коим он никогда не был. — В.Б.), опубликовал инструкцию своим подчиненным: «Мы истребляем буржуазию как класс… Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти».

На чердаке было очень темно, и писатель сгреб там сразу несколько глупостей. Во‑первых, «крылатую фразу» бросил не Ленин, а Зиновьев. Это не одно и то же. Во‑вторых, в этой «фразе» некрасивые цифры стояли все‑таки в обратном порядке: не 90 и 10, а 10 и 90. Значит, писатель соврал в девять раз. Наконец, Ленин не только не бросал «крылатую фразу», но и немедленно отчитал Лациса: «Вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал товарищ Лацис: «Не ищите (?!!) в деле обвинительных улик о том, восстал ли человек против Советов оружием или словом» (ПСС, т. 37, с. 310).

Воочию видя, что автор работает недобросовестно, Вадим Кожинов, естественно, заподозрил, что и «баржа смерти» взята с потолка, с чердака или из погреба. И начал копаться, проверять. И при его известной дотошности вот что установил. Оказалось, министры Временного правительства действительно были арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость. Но, будучи утоплены писателем Солоухиным, одни все‑таки выплыли из подернутой льдом Невы, а другие вынырнули аж в Сене. Иначе говоря, очень скоро, буквально через несколько дней их выпустили безо всяких последствий и условий на все четыре стороны. Их было пятнадцать человек. Восемь уехали во Францию, семь остались на родине. Как же сложилась их жизнь?

Военно‑морской министр адмирал Д.Н. Вердеревский пережил войну, немецкую оккупацию Франции, а в мае 1945 года был на приеме в нашем посольстве и пил за здоровье Сталина. Он даже успел получить советский паспорт, но не успел вернуться на родину — в 1946 году умер, ему было 73 года.

Министр исповеданий А.В. Карташев стал во Франции выдающимся историком православия, тоже пережил оккупацию и умер в 1960 году в возрасте 85 лет.

Министр‑председатель Экономического совета С.Н. Третьяков, внук знаменитого создателя знаменитой картинной галереи, еще в 1929 году стал во Франции ценнейшим агентом нашей разведки, но в 1943 году немцы его раскрыли и он был расстрелян.

Из тех, кто остался на родине, нельзя не вспомнить генерала А.А. Маниковского, в последние дни Временного правительства исполнявшего обязанности военного министра. Он стал начальником снабжения Красной Армии, но в 1920 году погиб в железнодорожном крушении.

Министр путей сообщения А.В. Ливеровский работал по своей транспортной специальности и сыграл важную роль при прокладке знаменитой «дороги жизни» в дни блокады нашей северной столицы, за что получил медаль «За оборону Ленинграда» и другие награды. Министр земледелия С.Л. Маслов (1873–1943) долгие годы преподавал в МГУ.

Как известно, Временное правительство за восемь месяцев своего существования пять раз меняло состав. Так что на одной и той же должности побывали разные лица. Назову еще несколько имен, ограничиваясь уже самыми краткими сведениями о них, которые, однако, убеждают, что никто из них не угодил на солоухинскую «баржу смерти».

Министр иностранных дел М.И. Терещенко укатил за границу и прожил там до 1956 года. Этот крупный землевладелец едва ли пил в Париже за здоровье Сталина.

Там же оказался и министр торговли и промышленности А.И. Коновалов (1875–1948), заместитель Керенского. А другого министра торговли и промышленности — С.Н. Прокоповича (1871–1955) пришлось в 1922 году выслать из страны за антисоветскую деятельность: он возглавил подпольное Временное правительство. Министр просвещения А.А. Мануйлов (1861–1929) поначалу эмигрировал, но очень скоро вернулся и даже стал марксистом. Другой министр того же ведомства С.С. Слезкин (1862–1932) с 1929 года до самой смерти был директором Ленинградского института экспериментальной медицины. Министр почт и телеграфа А.М. Никитин тоже в 1920 году был осужден за антисоветскую деятельность, но был досрочно освобожден и работал по линии кооперации. Министр государственного призрения Н.М. Кишкин (1864–1930) тоже отсидел за что‑то какой‑то срок, но потом работал в Минздраве. И министр труда К.А. Гвоздев, член ЦК партии меньшевиков, не избег суда, но это было уже в 1931 году. Военный министр генерал А.И. Верховский (1886–1938) с 1918 года служил в Красной Армии.

Все эти факты, имена, даты, признания историков дают полное основание думать, что как Михалков, братан Солженицына, так и его «баржа смерти» — родная сестра барже Солоухина.

Мадам, рукопись на бочку!

(к столетию А.И. Солженицына, почетного гражданина США)

Я прочитал эту книгу раньше многих, приобретя ее еще в 1979 году на Международной книжной ярмарке во Франкфурте‑на‑Майне, где довелось побывать в составе делегации московских писателей. Это был год столетия со дня рождения Троцкого, ну, и не так давно вышел в парижском издательстве YMCA‑PRESS в трех томах мелким шрифтом сей «Архипелаг». Сочинения Льва Давидовича и Александра Исааковича на всех прилавках и красовались. Бери — не хочу. Троцкого я не брал, хотя потом он каким‑то образом появился в моем книжном шкафу. А «ГУЛаг», конечно, схватил. Ведь столько разговоров о нем! Да и с автором я был хорошо знаком и по переписке, и лично.

Когда уже дома я начал читать, то прежде всего был поражен, изумлен, ошарашен элементарной безграмотностью текста, обилием примитивного орфографического вздора. Тот, кто видел это сочинение в издании «Советского писателя» 1989 года тиражом в 100 тысяч или то, что в 2007 году вышло в Свердловске тиражом уже в 4 тысячи (за 18 лет падение в 25 раз. А редактор — сама Н. Солженицына), может мне не поверить, ведь там по крайней мере с орфографией вроде все в порядке. Действительно. А дело в том, что в 1989 году у нас во всех редакциях существовал институт внутренних рецензий, были редакторы, бюро проверки, наконец, корректоры. Только благодаря этому сочинение Солженицына и вышло у нас в грамматически пристойном виде, за одно это ему следовало бы благодарить советскую власть, а не брехать о ней.

Но издание, которое я приобрел во Франкфурте, вышло в Париже в таком зачуханном издательстве, где по скаредности хозяина или директора Никиты Струве нет ни редакторов, ни корректоров — ведь им надо платить! Там книги выходят в таком виде, в каком автор представил рукопись, т. е. тут он голенький, без обработки, правки и прикрас. Что ж, это имеет свои достоинства с точки зрения подлинного знания об авторе.

Некто Николай Андреяшин заявил в отклике на статью в «Литературной газете» о нашем герое: «Обвинять Солженицына в безграмотности может только безграмотный тупица». Это тот самый Андреяшин, который, объявив себя анархистом, всех с ним не согласных объявляет ничтожествами. Тот самый, который заявил, что Шолохов после смерти Сталина назвал его… неприлично повторять. Откуда он это взял? Да у такого же пустопляса или из собственного анархического кумпола. На самом деле, когда Сталин умер, Шолохов написал статью «Прощай отец», которая начиналась словами: «Как внезапно мы осиротели…» (Правда. 8 марта 1953). А потом, отметая клевету на Сталина, говаривал: «Был культ, так была и личность!»

Между прочим, рассказывая, каким держимордой он был на фронте, как помыкал подчиненными, Солженицын откровенно признавался в «Архипелаге»: «Я метал подчиненным бесспорные приказы, убежденный, что лучше тех приказов и быть не может. Сидя выслушивал я их, стоящих по стойке смирно. Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на «ты»… Еще на формировке заставил нерадивого солдатика Бербенева шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина. А на фронте посылал подчиненных под снарядами сращивать разорванные провода, чтобы только не попрекнуло начальство». То есть из боязни начальственного упрека послал человека на смерть.

Конечно, это никакого отношения к грамотности не имеет, тут скорее нечто мистическое. А свое глумление над солдатами Солженицын, разумеется, оправдывал: «Вот что с человеком делают погоны!» Они, мол, виноваты. Я видел на фронте вблизи немало людей в офицерских погонах, и до сих пор помню их: полковники Горбаренко и Звездич, майор Амбрузов, капитаны Ванеев, Елсаков, Шуст, старшие лейтенанты Ищенко и Савчук, лейтенанты Павлов, Дунюшкин, Михайлин, Эткинд, младший лейтенант Гудкова… И пожалуй, только один‑два из них были с задатками Солженицына. Остальные — вполне достойные люди и командиры. С Алексеем Павловым, ныне полковником в отставке, живущим в Алуште, дружим до сих пор — бывали в гостях друг у друга, переписываемся, я даже стихи ему посвятил в связи с возвращением Крыма.

Что ж, драгоценный Андреяшин, пойдемте прогуляемся по тексту «Архипелага». Вам‑то, анархисту, что, а я сразу — чуть не в обморок: «асС… нивелЛировать… балЛюстрада… агГломерат… мусСаватист… карРикатура и даже — анНальное отверстие…»

Придя в себя, я подумал, что ж, это все‑таки слова иностранного происхождения, не будем строги. Но с другой стороны, ведь автор имел высшее образование, окончил Ростовский университет, был там сталинским стипендиатом, да еще — два курса знаменитого Московского института истории, философии и литературы (ИФЛИ). Как же так? Неужели он там не грыз гранит науки, а только ковырял в отверстии?..

Вот еще: «Военная кОмпания… РККА обладалО… прЕуменьшено». Ну, первое словцо опять иностранного роду‑племени, второе — аббревиатура, тоже случай непростой да и с этими «пре» и «при» многие путаются. Но имеет ли на это право нобелевский лауреат? Как думаете, анархист?

Однако же вот слова исконно, кондово русские, но и тут такая же достослезная картина, и мое изумление подскочило еще выше. Судите сами. Вместо «навзничь» автор пишет «ничком» и наоборот. Или: «западозрЕть… женщина в шелковом платьИ… мы у них в презреньИ… рассказ об одном воскресеньИ… при многолюдьИ… на мелководьИ… в ПоволжьИ… в ЗаполярьИ…» Опять однотипная неграмотность!.. Или: «вещи бросаются в тут же стоящИю бочку… Маркелов стал нЕ много, нЕ мало председателем месткома…» Но если все это были ошибки, так сказать, вполне «доступные» русскому человеку, то вот уж нечто вовсе запредельное: «восСпоминания… подписСи»… Нет, так не мог написать русский человек, это что‑то заморское. А разве может русский человек, русский писатель написать «дети околевали». Как о щенках! Но он же вроде русский? Да и среди тех, у кого отчество Исаакович, редко встретишь такое диво.

И с географическими названиями то же самое. Ну, ладно опять же, он не знал, как правильно писать название немецкого города Вормдитт, в котором его арестовали в феврале 1945 года, простим ему и МанЬчжурию без мягкого знака, не будем стыдить и за то, в США на одном митинге он воскликнул по поводу радостной встречи: «Я должен был встретиться с американцами еще на Эльбе, но меня арестовали!» А на самом деле 48‑я армия, в которой он служил, шла не на Эльбу, а на Вислу в направлении горда Эльбинг, который он спутал с Эльбой… Но не будем стыдить покойника, не будем…

Однако же ведь нобелиат в таком духе упрямо твердил и о советских городах: КишЕнев… АлмЫ‑Аты… И даже знаменитый Халхин‑Гол у него — Халхингол. А казалось бы, незабываемая Таруса, где он провел свой медовый месяц, у него ТарусСа, как и ТартусСкий университет. Не умел правильно написать Лодейное Поле, Наро‑Фоминск, Иваново‑Вознесенск, Хакасия, поселок Железинка, Бауманский район… Пусть бы уж писал, как хочет, иностранные имена: ТрумЕн или Мао‑дзе‑Дун. Но ведь и простые русские имена вышли из‑под его пера в неприличном виде: ВячИслав… КЕрилл… А у Солженицына был друг юности Кирилл Симонян, с которым он во время войны переписывался. Неужели так и писал: «Дорогой Керюша!» А тот не обижался?

И вот что еще изумляет. Он же такой верующий, что аж возомнил себя «мечем Божьим» и однако же библейский ГОлиаф у него ГАлиаф… Еще и КесСарийский… И уж вовсе умопомрачительная трансформация: не Троице‑Сергиева, а ТроицКО‑СергиевСКАЯ лавра. Будто она получила название не в честь святой Троицы и своего основателя преподобного отца Сергия, а в память каких‑то безвестных товарищей Троицкого и Сергиева.

А то вздумал еще блеснуть знанием немецкого, но вместо die Sоwietuniou лихо выдал Soviet Union. Другой раз для понту вставил в текст известную английскую поговорку My home is my castl (Мой дом — моя крепость). Похвально. Только англичане, которые настоящие, предпочитают в таких случаях говорить не home, a haus. В другой раз ввернул nach der Heimat (домой, на родину). Весьма интеллигентно. Но немцы, которые вполне грамотные, говорят в этом случае не nach der, а in die. Или nach Hause, heim. Словом, дикое невежество на любой вкус, в том числе на иностранный! И при всем при этом он еще гневно и презрительно восклицал: «Безграмотная эпоха!». А спустя двадцать с лишним лет предал гласности тот ужаснувший его факт, что какой‑то инспектор райпо в Казахстане в какой‑то ведомственной бумаге написал не «ботинки», а «батинки». Да он, вероятно, и не русским был.

Что же все это означает? Мало того, что человек имел полтора высших образования, но Наталья Решетовская, первая жена сочинителя, вспоминала, что муж был очень аккуратен, дотошен, делал бесконечные выписки из прочитанных книг и мечтал, чтобы в доме стояла ваза с карточками, на которых разного рода цитаты и даты, а он, проходя мимо, запускал бы руку в вазу, вытаскивал несколько карточек и проверял себя. Голубая мечта зубрилы…

Но ведь дело не только в столь загадочной орфографической безграмотности. В этой великой книге мы на каждом шагу встречаем еще и великое множество нелепостей совсем иного рода — исторических, географических, житейско‑бытовых и т. д.

Вот один из ее персонажей говорит, что в 1812 году из‑за лесов и болот «Наполеон не нашел Москвы». Ну, этот персонаж, может быть, дурак дураком, но его словам никто же не удивляется, никто не возражает, не переспрашивает, принимают как само собой разумеющееся. Выходит, что и автор, и все другие персонажи этой сцены согласны, что не было ни Бородинской битвы, ни пожара Москвы, ни Березины, ни гибели 600‑тысячной армии двунадесяти языков, а наткнулся Наполеон на болота, повернулся и пошагал домой, где его ждала красавица Жозефина. И Ватерлоо не было, и русской армии в Париже не было. Интересная история… Замечу, что эту дичь, как и многое другое, столь же высококачественное, вдова писателя, не шибко превосходящая его на поприще знаний, в помянутом екатеринбургском издании 2007 года, которое редактировала лично своею любящей рукой, — эту дичь оставила в неприкосновенности (том 1, с. 356).

А вот мы читаем, что после революции и Гражданской войны население у нас было 180 миллионов. Это супруга милосердно поправила: 150. Может, вспомнила поэму Маяковского, так и называвшуюся «150 миллионов» (1919). В другом месте читаем, что в 1941 году население у нас было 150 миллионов, а на самом деле, как известно, около 195 млн. Иначе говоря, в одном случае ему в лживых и клеветнических целях захотелось уменьшить цифру на 45 млн., в другом в тех же целях — увеличить на 30 млн., и он без колебания в обоих случаях манипулирует цифрой населения родины либо действительно не знает ее. Писал также, что за каждым из руководителей Беломорканала числится тысяч по 30 загубленных душ. Вдове показалось мало, добавила 10: по 40 тысяч (2007, с. 79). Все, что он писал о Беломорканале, великой стройке первой пятилетки, имевшей огромное народнохозяйственное и военное значение, — первоклассная туфта. Кстати, как нам пригодился Беломорканал в 1941 году!..

Есть в этом сочинении и о кошмарах в какой‑то Михневской области, и атаман Платонов, и Кипр вместо Крита, и подарил он Марксу книгу Энгельса «О положении рабочего класса в Англии», которую тот написал еще до знакомства с Марксом… Вот это очень примечательно. Ведь Солженицын до тех пор, пока не сделался «мечем Божьим», считал себя завзятым марксистом, намерен был написать книгу «Люби революцию», считал, что Сталин отступает от марксизма, и негодовал по этому поводу, писал жене с фронта, чтобы она закупала марксистскую литературу, т. к. опасался, что она исчезнет — и вот, пожалуйста, путает Маркса с Энгельсом! Вдове надо бы поправить, да она и не знает, кто это такие, так и печатает лажу (т. 2, с. 221).

Ну, ладно, он приписывает Бернсу стихи, которые тот никогда не писал, но как цитирует любимого Пастернака, его «Лейтенанта Шмидта»! Шмидт у него говорит на суде:

Я тридцать лет вынашивал

Любовь к родному краю,

И снисхожденья вашего

Не жду и не теряю!

Как это — не теряю? Чтобы потерять, надо иметь. Бессмыслица же! И это сталинский стипендиат? У Пастернака, конечно же, — «и не желаю».

Я уж не говорю о таких приступах слабоумия, как байки о целом составе, в каждое вагонное купе которого, рассчитанное на четверых, запихивали, мол, по 36 заключенных, т. е. в 9 раз больше, чем полагается, и три недели зачем‑то везли с Камчатки в Москву; или о камерах на 20 человек, в которых‑де отбывали срок 323 заключенных, т. е. в 16 раз больше; или о тюрьмах, рассчитанных, дескать, на 500 человек, а в них сидело 10 тысяч, т. е. в 20 раз больше. Слышите, анархист, — врет в двадцатикратном размере! Да уж не был ли и он анархистом?

Кому этого мало, может прочитать и такое: «Роту заключенных около ста человек ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ ДНЕВНОЙ НОРМЫ ЗАГНАЛИ НА КОСТЕР — И СОЖГЛИ» (выделено им). В другой раз за то же самое заморозили в лесу 150 человек. Итак, истребили 250 человек. А кто за них будет завтра выполнять план? Ведь за план‑то начальство взыщет! Кто будет выполнять? Да, видно, сам Солженицын, его жена, сыновья да вот этот самодельный анархист. Но это что! А еще был случай, говорит, когда просто так от нечего делать, просто патроны были лишние, взяли и за три дня расстреляли 950 человек. Вот так же писатель Ч., ныне покойный, уверял, что маршал Жуков на Ленинградском фронте «батальонами расстреливал». Я ему говорил: «Ну, допустим, расстрелял два‑три батальона. А кто же вместо них оборону держать будет?». Этого Ч. не знал… Удивительно, как желание сказать гадость убивает способность здраво соображать.

Ну, на этом, я думаю, пора сделать вывод. По‑моему, совершенно ясно, что иметь такого уровня грамотность, нагородить столько несусветного вздора (а тут лишь малая часть) не мог психически нормальный взрослый русский человек, имеющий высшее образование. И есть веские основания полагать, что «Архипелаг» написан если не целиком другим человеком, не русским, или несколькими иностранцами, плохо знающими и русский язык, и русскую историю, то во всяком случае при их весьма активном участии.

В нашей прессе неоднократно приводились такие вот строки из воспоминаний бывшего американского посла в СССР и разведчика Д. Бима: «Когда мои сотрудники в Москве принесли мне ворох листов за подписью Солженицына, я вначале не знал, что мне делать с этим бредом. Когда же я посадил за редактирование и доработку десяток опытных и талантливых редакторов, я получил «Архипелаг ГУЛаг» (Н. Федь. Литература мятежного века. М.: 2003, с. 512).

Действительно, француженка по рождению Ольга Андреева‑Карлайль, внучка известного писателя Леонида Андреева, в книге «Возвращение в тайный круг» (М.: 2004) рассказывает, что Солженицын первоначально планировал издание своего бессмертного «Архипелага» в крупном американском издательстве «Харпер энд Роу», где до этого с помощью Ольги Вадимовны и ее мужа Генри роскошно был издан роман «В круге первом». Она писала: «Я представляла себе, что мы — наша тайная организация с базой в США была телом, а голова этого тайного организма находилась в Москве. Получая распоряжения от головы, тело претворяло их в жизнь» (с. 110). Супруги пять лет возились с рукописью «Архипелага», устроили ее перевод на английский, и все было готово к изданию, но вдруг у «головы» поехала крыша, она заподозрила «тело» в финансовых махинациях и написала супругам, что они могут перевод сжечь, «голова» отказалась от их услуг да еще по своему лагерному сексотскому обыкновению обвинила их в том, что по их вине она была выслана из СССР. А книгу издали во Франции.

А вот еще и докладная записка председателя КГБ Ю.В. Андропова в ЦК от 10 апреля 1972 года, в которой есть такие строки: «По полученным данным, РОСТРОПОВИЧ, на даче которого продолжает проживать СОЛЖЕНИЦЫН, 27 марта посетил посла США Д. Бима и беседовал с ним в течение двух часов» (Кремлевский самосуд. М.: 1994., с. 221). О чем они могли беседовать, как не о Солженицыне! О чем, кроме тогда уже готового «Архипелага».

Ну, а талантливость упомянутых Бимом редакторов, если они действительно работали над рукописью, как мы могли убедиться, не высокого полета. Но они могли быть именно людьми, плохо знающими и русский язык и русскую историю. О чем говорить, если в США даже президенты путают Ливию и Ливан, Австрию и Австралию, если их фильм о нашей Отечественной войне назывался у них «Неизвестная война». Вполне могли они думать, что и «Наполеон не нашел Москвы».

И вот что опять примечательно. В своем «Теленке» (М.: 1996) Солженицын орет на переводчиков Бурга и Файфера: проходимцы! Рычит на переводчика Р. Паркера: прихлебатель! халтурщик! Визжит на издателя Фляйснера: лгун! И поносит всех вместе: «Они испоганили мне «Один день Ивана Денисовича»!..

Что ж, такое буйство можно понять, если они действительно перевели и издали плохо. Но ведь все‑таки это лишь не очень большой рассказ, а тут — эпопея в 1500 страниц, Книга Жизни, но издана позорнейшим образом, однако — ни слова упрека в адрес Никиты Струве. В чем дело? А судя по всему, вот в чем. Если это своя собственная непотребщина, то — на кого же орать? Сам виноват, что предстал перед читателем телешом. Ты же знал, что это за издательство, в котором даже корректоров нет. И он уверяет, что именно сам: «Всю весну 1968 года мы печатали «Архипелаг» с Воронянской, Люшей Чуковской и Надей Левитской». И называет их «умными‑умными людьми» (Там же., с. 332). Да неужто все три умницы были так малограмотны? Неужели ни одна из них не решилась сказать Солженицыну: «Батюшка гений, ну, что ж вы врете‑то так беззащитно?» Невозможно поверить!

С другой стороны, если это дело рук бимовских «талантливых редакторов», то батюшке опять лучше промолчать, чтобы скрыть их участие в создании своей Книги Жизни. Вот и молчал…

В декабре 1962 года вскоре после известной встречи руководителей партии и государства с деятелями культуры Солженицын безо всякого повода вроде юбилея или награды написал Шолохову, с которым виделся на этой встрече, весьма чувствительное письмо:

«Многоуважаемый Михаил Александрович!

Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, — помешали мне выразить Вам тогда мое неизменное чувство, как высоко я ценю автора бессмертного «Тихого Дона». От души хочется пожелать Вам успешного труда, а для того прежде всего — здоровья!

Ваш Солженицын».

«Неизменное чувство»… Но прошел недолгий срок, и он о той встрече с Шолоховом уже пишет в «Теленке» так: «Хрущев миновал Шолохова стороной, а мне предстояло идти прямо на него, никак иначе. Я шагнул, и так состоялось (словно без его участия. — В.Б.) рукопожатие. Ссориться на первых порах было ни к чему (При первой встрече ссорится — из‑за чего? Из‑за места за столом на банкете? Да еще на правительственном приеме! — В.Б.). Но и — тоскливо мне стало (Не из‑за того ли, что «Тихий Дон» написал не ты? — В.Б.) и сказать совершенно нечего, даже любезного (А через несколько дней наговорил столько любезностей, что хоть святых выноси. — В.Б.).

— Земляки? — улыбнулся он под малыми (!) усами (у самого‑то и таких тогда не было. — В.Б.) растерянный (Еще бы! С такой глыбой встретился. — В.Б.), и указывая путь сближения.

— Донцы! — подтвердил я холодно и несколько угрожающе (О Господи, он еще и угрожал Шолохову! Уже! Да чем же? Словцо‑то сказано самое безобидное. — В.Б.)».

И дальше уже совершенно как Бенедикт Сарнов, критик: «Невзрачный Шолохов… Стоял малоросток и глупо улыбался… На трибуне он выглядел еще более ничтожным». Тут не хватает только слов Сарнова: «Совершенно неписательская внешность…».

И еще: «Мое сердце терзали чекистские когти — именно в эту осень сунули Нобелевскую премию в палаческие руки Шолохова». «Сунули» не осенью, а зимой 1965 года. И все честные люди радовались. А вот тебе не «всунули», а впарили, как потом Горбачеву. И все честные люди плевались так, что повысился уровень Тихого океана.

Тут не обойти «палаческие руки». В лагере, где, по собственному признанию в «Архипелаге», Солженицын был сексотом, 22 января 1952 года заключенные хотели устроить массовое выступление и потребовать освободить из карцера своих товарищей, оказавшихся там, как они считали, несправедливо. Пронюхав об этом, Солженицын 20 января написал начальству донос, будто готовится восстание. Этот донос неоднократно печатался и за границей, и у нас. Вот его текст:

«Сов. секретно

Донесение с/о от 20.1.52 г.

В свое время мне удалось, по вашему зданию, сблизиться с Иваном Мегелем. Сегодня утром Мегель встретил меня у пошивочной мастерской и полузагадочно сказал: «Ну, все, скоро сбудутся пророчества гимна, кто был ничем, тот станет всем!» Из дальнейшего разговора с Мегелем выяснилось, что 22 января з/к Макушь, Коверченко и Романович собираются поднять восстание. Для этого они уже сколотили надежную группу, в основном из своих — бандеровцев, припрятали ножи, металлические трубки и доски. Мегель рассказал, что сподвижники Романовича и Маклуша из 2, 8 и 10 бараков должны разбиться на 4 группы и начать одновременно. Первая группа будет освобождать «своих». Далее разговор дословно. «Она же займется и стукачами. Всех знаем! Их кум для отвода глаз тоже в штрафник затолкал. Одна группа берет штрафник и карцер, а вторая в это время давит службы и краснопогонников. Вот так‑то!». Затем Мегель рассказал, что 3 и 4 группы должны блокировать проходную и ворота и отключить запасной электродвижок в зоне.

Ранее я уже сообщал, что бывший полковник польской армии Кендзирский и военлет Тищенко сумели достать географическую карту Казахстана, расписание движения пассажирских самолетов и собирают деньги. Теперь я окончательно убежден в том, что они раньше знали о готовящемся восстании и, по‑видимому, хотят использовать его для побега. Это предположение подтверждается и словами Мегеля «а полячишка‑то, вроде, умнее всех хочет быть, ну, посмотрим!

Еще раз напоминаю в отношении моей просьбы обезопасить меня от расправы уголовников, которые в последнее время донимают подозрительными расспросами.

Ветров.

20.1.52.»

(ВИЖ № 12’90. Перепечатка из журнала «Neue Politik № 2’78. Гамбург).

Это фрагмент из книги «Der Bart ist ab» («Без бороды») швейцарского писателя Франка Арнау. Его, как сказано в редакционной врезке, «сильно занимал миф, который возник на западе вокруг личности и сочинений Александра Солженицына, и особенно вынашивался теми, кто хотел бы возродить холодную войну». Арнау удалось собрать обширный материал о Солженицыне, он ездил для изучения этого в Советский Союз, встречался с его однолагерниками Л. Копелевым и др. В предисловии сказано, что книгу «ни одно издательство не хочет публиковать, хотя автор — писатель, пользующийся успехом». Он умер в феврале 1978 года. И фрагмент напечатан с согласия его вдовы Этты Арнау.

Донос Ветрова своей чрезмерной обстоятельностью, дотошностью и некоторыми другими особенностями должен был бы вызвать сомнение у тех, кому он поступил. В самом деле, при совершенно случайной встрече с Ветровым не в каком‑то укромном месте, а у пошивочной мастерской Мегель ведет себя, по описанию доносчика, чрезвычайно странно: излагает план бунта до мельчайших подробностей вроде отключения движка. С какой стати? Он же крайне заинтересован в сохранении полной тайны, но вдруг выкладывает все до точки такому человеку, как Ветров. Ясно, что тот все выдумал, и позже, описывая это событие в «Архипелаге», признал, что вопреки его доносу никакое восстание не планировалось. Донос был чистой провокацией, каких Солженицын устроил в жизни немало. Но эта оказалась — с кровью, с трупами.

У администрации лагеря времени разобраться в доносе уже не оставалось, надо было действовать срочно. Утром заключенные действительно собрались на плацу, стали требовать, страсти накалились, как может повернуться дело, было неясно, и администрация, видимо, в растерянности и страхе, применило оружие. Несколько человек погибли. На чьей это совести?..

Да еще нельзя не вспомнить Елизавету Воронянскую, покончившую самоубийством после того, как у нее изъяли этот самый «Архипелаг», врученный ей Солженицынам. Так какие же у него руки?

А Шолохов своими «палаческими руками» не только написал действительно бессмертный «Тихий Дон», но и отчаянными письмами Сталину в 1933 году спас от голодной смерти десятки тысяч этих своих земляков.

А все дело с возрождением клеветы о плагиате «Тихого Дона», видимо, в премиях. Солженицына выдвинули в 1963 году на Ленинскую — и прокатили, а Шолохов в 1965‑м получил Нобелевскую, которую заслужил еще лет тридцать тому назад. Стерпеть этого Солженицын не мог. Уверял в «Теленке», будто Твардовский сказал завотделом культуры ЦК В.Ф. Шауро: «Вы думаете, первый русский писатель — кто? Михаил Александрович? Ошибаетесь!». Вот сказанул и побежал к Солженицыну порадовать его. Это Твардовский‑то, который уже прозревал от «новомирской» мороки и говорил ему: «У вас нет ничего святого… Ему с… в глаза, а он — Божья роса!.. Вы страшный человек. Если бы я пришел к власти, я бы вас посадил». (О. Андреева. Возвращение в тайный круг. М.: 2004., с. 132).

Да, он тут же возродил возню вокруг «проблемы авторства «Тихого Дона», которая началась еще в 1929 году, когда появились первые изумившие всех первые части этой великой книги. И ведь, на первый взгляд, сомнение понять можно: автор так молод! Но вот мы отмечаем юбилей Лермонтова, прожившего всего 26 лет. И кто‑нибудь сомневается в его гениальности? А Пушкин однажды заметил: «Гений постигает истину с первого взгляда».

Тогда была создана комиссия во главе с М.И. Ульяновой, и после того, как Шолохов представил рукопись, во всем разобрались, об этом было напечатано в газете, и возня прекратилась. И вот спустя тридцать пять лет — снова. Конечно, у Солженицына нашлись подпевалы: С. Стариков, Рой Медведев, а некая И.Н. Медведева‑Томашевская целую книгу накатала, но то ли надорвалась от чрезмерной спешки, то ли совесть заела, — тотчас почила в бозе. И все шумели: «А где рукопись? Представьте рукопись! Нет же рукописи!» И действительно, с тех давних пор она куда‑то запропастилась. Долгое время не знали, что ответить. Но вдруг рукопись наконец нашлась у вдовы погибшего на войне приятеля Шолохова Василия Кудашева, которому писатель тогда в 1929 году отдал ее, не очень‑то заботясь о сохранности. И рукопись с предисловием Феликса Кузнецова, знатока проблемы, много тут поработавшего, была опубликована. Читайте.

Так вот, курам на смех аж за четыре с половиной года (целый президентский срок!) специальным Указом создана Комиссия по празднованию 100‑летия Солженицына. Времени много. Первым делом эта высокая Комиссия пусть и займется поисками рукописи «Архипелага» и опубликует ее. А мы почитаем.

А как же иначе, мадам?

Не будите спящую собаку

Сложность и ложность

«Право голоса»… «Право знать»… «Вечер с Владимиром Соловьевым»… «Список Норкина»… «Политика»… Разве за всем уследишь! Но некоторые передачи все‑таки удается посмотреть. Какие страсти, какие прозрения, какая дремучесть… Порой уж такой умственный самум бушует, что ничего понять невозможно. Но случаются моменты и кристальной прозрачности, особенно в сфере дремучести. Вот с этого я и начну.

Опять появился куда‑то было исчезавший Леонид Гозман. А без него скучно. Поседел, лоб избороздили благородные морщины достойного мужа, можно заподозрить, что многое осознал, осмыслил, помудрел. Но вот он разверз уста:

— Бездарное советское руководство во время войны… И тотчас все узнали прежнего твердокаменного Гозмана, битого и Прохановым, и Зюгановым, и Михалковым, и Пустяковым…

— Да как же такое руководство, — сразу дает отпор Вячеслав Никонов, — смогло привести страну к победе против почти всей Европы?

Ответить нечего, но Гозман бросает в атаку засадный полк:

— Борис Львович Васильев, фронтовик, ненавидел и Сталина, и советскую власть…

Ну, во‑первых, их ненавидели и ненавидят многие — от Деникина до Гитлера, от здравствующей Хакамады до покойной Новодворской. Так что тут ничего нового нет. Во‑вторых, Борис Васильев ненавидел не только Сталина и советскую власть… Но прежде хочу напомнить, что когда отмечалось 85‑летие писателя, то мы услышали с телеэкрана, прочитали в статьях о нем, в беседе самого юбиляра с корреспондентом американской газеты «Нью таймс» много интересного, неожиданного и загадочного.

Вот смотрю я на книгу, в которой портрет Васильева, где он под руку с Ельциным, а в другой руке роскошный букет, видимо, только что подаренный державным тезкой, и вспоминаю… Нам тогда поведали, например, что мать писателя, «утонченная красавица с грустной улыбкой происходила из старинного дворянского рода, ветви генеалогического древа которого сплетались с ветвями Пушкиных и Толстых». Представляете? Мы едва пришли в себя от новости о том, что ветви Егора Гайдара сплетались с ветвями Лермонтова, как тут на тебе — родство сразу с двумя титанами нашей литературы! Он имел полное право взять псевдоним Толстушкин, но скромность не позволила. А если бы Борис Львович дожил до 90 лет, глядишь, разыскали бы родство с Данте и Шекспиром.

Так вот, потомок Пушкина, как старший брат Сванидзе, Радзинского, Млечина, люто ненавидел Сталина. Есть основание думать, что еще в юности перед портретом или бюстом вождя, или проходя 1 мая по Красной площади, он шептал сквозь зубы стихи своего прародителя с небольшой поправочкой:

Самовластительный злодей,

Тебя, твой Кремль я ненавижу!

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

А в беседе с американским журналистом потомок Толстого сказал свое «Не могу молчать»: «Сталин карту читать не умел, он был тупица, дурак похлеще Гитлера». Ах, как не к лицу это столбовому дворянину… Тут поневоле надо защищать от дворянина даже Гитлера, ибо что ж это получается — дурак сумел дойти до Москвы, а потом до Волги? И мы победили тупицу? Да что за радость? Глядите, он тупостью хочет отравить нам весь праздник Победы.

Разумеется, поделился Васильев с американцем и своей сладкой ненавистью к маршалу Жукову, да и ко всем нашим полководцам Гражданский и Великой Отечественной: «Шаркуны, а не вояки! Тупицы!..» Это Буденный‑то, еще на Германской получивший четыре Георгия, шаркун? А однажды за оскорбление сослуживца он так врезал фельдфебелю, что тот «долго лежал и не шевелился». За это судили, приговорили к расстрелу, но ограничились лишением одного Георгия… Это Рокоссовский‑то тупица… Ах нет, Васильев делает для него исключение. Он его уважает. За что? Да как же, говорит, он — единственный в военной истории дважды маршал. Ах, Толстушкин! Маршалом Советского Союза Рокоссовский стал как замечательный полководец Великой Отечественной войны, а маршалом Польши — по служебному положению, по любезности поляков. Не видит разницы. Как Гозман — между талантом и бездарностью. А кроме того, жил‑был когда‑то Фердинанд Фош. Так он был маршалом Франции (1918), фельдмаршалом Великобритании (1919) и маршалом Польши (1923).

В беседе с американцем еще многое удивляет. Васильев говорил: «Я вообще везунчик. Повезло и на войне. В самом начале, в июле 41 года под Смоленском попал в окружение. Долго выходили, голодали. Но сумели пройти в город Слоним. Эти места я хорошо знал, жил там у деда, я у него и вырос». Значит, детство везунчик провел не в Смоленске, а в Слониме. Американец, конечно, не знал, что это за город, где он, но нам‑то известно: до сентября 1939 года он был польским, и от Смоленска это километров пятьсот к западу. Что ж получается? Васильев вырос в Польше? Странно. Но еще удивительнее другое. Понятно, что те, кто попадал в окружение или отбился от своей потерпевшей поражение части, пробивались на восток, к своим..

То была печаль большая,

Как брели мы на восток…

А Васильев двигал не на восток, а на запад, в город, который был захвачен немцами еще 26 июня. И каким‑то образом там спасся у дедушки. Об этом он ничего не рассказал.

Но мы читаем, что потом Васильев оказался в кавалерийской школе, позже — в пулеметной, а с осени 1943 года — он курсант Бронетанковой академии. На этом война для него кончилась.

Можно посоветовать Леониду Гозману отдохнуть от поношения советского руководства, от ненависти к Сталину, а заняться изучение биографии любимого писателя. Как видим, тут много интересного и неясного. В частности, хорошо бы выяснить причину его неприязненного рассуждения о «непомерном обилии у нас орденов». Не в том ли она, что его самого боевые награды начисто обошли — ни одной медальки! А ведь, казалось бы, за одно то, что вывел группу бойцов из окружения, полагался если уж не орден, то хотя бы медаль «За отвагу». Тут много работы…

Но эту передачу я должен был непременно посмотреть — слишком веские для того имелись основания. Как же! Это была беседа телеведущего и сценариста‑демократа Сергея Минаева с кинорежиссером‑демократом Павлом Лунгиным. А он, Лунгин‑то, жил когда‑то на даче в нашем доме на первом этаже как раз под нами. Я мог сверху любоваться им. Прекрасно помню и матушку его Лилиану Зиновьевну, и батюшку Семена Львовича, и сыночка Иванушку, промышлявшего у нас яблоками… Как же, как же…

И вот смотрю, и вот слушаю. И поначалу хотелось мне сразу сказать словами Любови Андреевны Раневской из «Вишневого сада», только что вернувшейся в Россию, домой после долгой жизни во Франции: «Спасибо тебе, Фирс, спасибо старичок. Я так рада, что ты еще жив». Но чем дальше идет передача, чем больше я слушаю Павла Семеновича, тем сильнее удивляюсь и уже не знаю, могу ли разделить радость Любови Андреевны.

Очень старательно просвещал нас режиссер насчет сложности и жизни, и человека, и искусства. Это нас‑то, кто в быстротекущей жизни хотя бы за последние 20–25 лет насмотрелись, нахлебались уж столько сложностей в их самом мерзком виде, что это и не снилось Данте, Шекспиру и Достоевскому вместе взятым. Чего стоят одни только трусливые, невежественные и лживые члены Политбюро и президенты, как Горбачев да Ельцин, премьеры и их заместители, как Гайдар и Чубайс, министры и депутаты Думы, как Козырев и Хакамада… А грязный шабаш в газетах и книгах, в театрах и на телевидении, что вчера были очагами русской и мировой культуры, а сегодня теми же вчерашними расторопными руками вывернутые наизнанку.

И нас, читателей «Войны и мира», «Братьев Карамазовых», «Тихого Дона», зрителей фильмов «Броненосец «Потемкин», «Чапаев», «Летят журавли», слушателей Шостаковича, Прокофьева, Свиридова, Лунгин просвещал насчет сложности искусства, безжизненности черно‑белых героев, бедности прямолинейно‑нравоучительных сюжетов… Право, такое впечатление, что сам‑то он из прошлой литературы только и читал «Поджигателей» Николая Шпанова, «Кавалера Золотой Звезды» Семена Бабаевского да еще, может быть, в молодости кое‑что из Ивана Баркова.

Я теперь не удивляюсь таким вещам после того, как один известный‑преизвестный писатель весьма почтенного возраста, Герой социалистического труда уверял, что Лев Толстой в «Войне и мире» показал французских пришельцев к нам страдающими от своего злодейства, переживающим муки совести за свой разбой и зверства и бежавшими из Москвы едва ли не причине терзавшего их стыда. Я через газету обратился к маститому писателю с просьбой назвать такого хоть одного‑единственного француза в романе. Аксакал не ответил, ибо ничего подобного у Толстого, естественно, и нет. Каков же вывод? Да, видно, Герой за всю свою долгую жизнь (а он уже постарше 87‑летнего Фирса) так и не прочитал великую эпопею.

Лунгин много рассуждал и о патриотизме. Это, говорит, тоже ужасно сложная вещь. С одной стоны, патриотизм — не что иное, как любовь к соседу по квартире. С другой, вот Лермонтов. Он писал: «Прощай, немытая Россия…» И в то же время храбро сражался на Кавказе…

Пример с Лермонтовым недавно употребил и президент Путин, когда его спросили о «пятой колонне»: не зачислить ли в «пятую колонну» в одной компании с Чубайсом и Ксенией Собчак и великого поручика Тенгинского полка? И президент тоже вспомнил и о том, что поэт воевал на Кавказе, и этот стишок. А лучше бы вспомнить другое, например:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда — все молчи!..

Но есть и Божий суд, наперсники разврата…

Или вот это:

О, как мне хочется смутить веселость их

И бросить им в лицо железный стих,

Облитый горечью и злостью!..

Почему эти стихи? Потому что доказано, что тот стишок Лермонтов не писал.

Но еще очень меня озадачило помянутое открытие, что патриотизм есть любовь к соседу по лестничной клетке… Дело в том, что я лично люблю не всех соседей поголовно. Вот, скажем сосед, который сейчас живет под нами в бывшей квартире Лунгина, я совсем его не люблю, как и он меня. Ну, в самом деле, как мы можем любить друг друга, если у нашей входной двери висит герб Советского Союза, а у него, русского человека, полощется флажок совсем другой державы. Мы даже не здороваемся. И что ж, из этого следует, что я антипатриот?..

И еще: я, говорит Лунгин, ценю патриотизм, за который бьют палками. Кто бьет? За что именно? За такой патриотизм, в котором клялись генералы Краснов, Власов, Семенов, их не били палками, а даже повесили. Или, принимая во внимание сложность проблемы патриотизма, надо было побить и опять отпустить под честное генеральское слово, как Краснова в 1918‑м году?

За патриотизм, слышим мы, его глашатаи получают дивиденды. Интересно. Это кто же? Можно вспомнить много примеров и в жизни, и в литературе совершенно обратного характера. Какие дивиденды получила за свой патриотизм, допустим, Жанна д’Арк? Сожжение на костре. А через много‑много лет — глумливую поэму Вольтера, которую стыдно читать… А гоголевский Остап?

«Он выносил терзания и пытки, как исполин. Ни крика, ни стона не было слышно даже тогда, когда стали перебивать ему руки и ноги, когда ужасный хряск их послышался среди мертвой толпы отдаленных зрителей… Тарас стоял в толпе потупив голову и только говорил: «Добре, сынку, добре!». Вот эти три отцовских слова и есть дивиденд страдальца за патриотизм.

«Но когда подвели Остапа к последним смертным мукам, казалось, будто стала подаваться его сила. «О! — повел он очами вокруг себя, — Боже, все неведомые, все чужие лица!» И мне подумалось тут, что мог Остап увидеть в толпе и лицо Лунгина с его рассуждением о патриотизме как о любви к соседу по лестнице.

«Он не хотел бы услышать рыданий и сокрушений слабой матери или безумных воплей супруги, хотел бы он увидеть теперь твердого мужа, который разумным словом освежил бы его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в немощи:

— Батько! Где ты? Слышишь ли ты меня?

— Слышу! — раздалось среди всеобщей тишины, и весь мильон народа в одно мгновение вздрогнул». Вот это отцовское «Слышу!» — еще один, последний дивиденд Остапа. Больше их не было…

Поэт Павел Коган еще до войны писал:

Пускай я покажусь им узким

И их всесветскость оскорблю, –

Я патриот! Я воздух русский,

Я землю русскую люблю…

И какие же дивиденды получил он? Когда началась война, молодой поэт доказал, что патриотизм был для него не пустым словом: он пошел на фронт и погиб в боях за тот самый русский воздух, за то самое русское небо, а, может, и за соседа, которого не любил. Что вы, Лунгин, сказали бы Павлу Когану с вашей всесветскостью?

А вот за антипатриотизм его певцы ныне действительно получают дивиденды не только в виде гонораров, но и самых высоких трибун для своих песнопений. Возьмите хотя бы таких трубадуров антипатриотизма, как Радзинский, Сванидзе, Млечин… Клевеща на все советское, глумясь над всем русским, они получают огромные тиражи для своих малограмотных лживых книг, самые популярные каналы телевидения, самое выигрышное время для передач.

Они коллективно и написали «Прощай, немытая Россия…»

Не будите спящую собаку

Недавно телеканал «Культура» закатил передачу об антисемитизме. Самое время! Действительно, за последние годы прошли перед нами, сменяя друг друга, четыре русских премьера еврейского происхождения, а шесть или семь их соплеменников были заместителями, вице‑премьерами. Дюжина мудрецов на самой вершине власти! Не считая министров и губернаторов. А что же теперь? Только один Дворкович в вице‑премьерах ходит, наукой командует — академиком Алферовым и другими, да где‑то еще в Совете Безопасности один сидит. Уже и на телевидении не каждый второй. Разве это не антисемитизм? Совершенно зажали евреев. А с какой стати недавно на заседании Валдайского клуба президент с чувством воскликнул: «Самый большой националист в России — я!» Может быть, и самый большой антисемит? Да еще дивизии особого назначения снова дали имя Дзержинского. Мало того, 4 ноября президент явился на вечер, посвященный Василию Шукшину, и в своем выступлении там назвал Шукшина гением. Это в День‑то народного единства! И это того самого Шукшина, который написал повестушку «До третьих петухов»!

Я иногда с удовольствием смотрю канал «Культура», особенно, когда зубы болят. Сразу боль снимает, уже не до зубов. Вот не так давно собрались там человек пять избранных во главе с Игорем Волгиным и принялись судачить о Есенине. Много было говорено, всего запомнить невозможно, но не забыть, как поэт Евгений Рейн воскликнул: «Меня считают еврейским Есениным!» Прекрасно. Но, к сожалению, не сказал, кто именно считает. Кто‑то из давних друзей, что ли — И. Авербах? И. Бродский? С. Вольф? А. Нейман? В. Уфлянд?.. Впрочем, важнее другое: не удивлюсь, если в следующий раз кто‑то из них объявит Есенина русским Рейном.

Так вот, об антисемитизме. Не знаю, что послужило толчком к передаче именно в эти дни. Можно предположить, что бурные события в Киеве, где как раз накануне оголтелый укр по фамилии Ляшко грозился застрелить Коломойского, который, к несчастью, еврей. Антисемитизм же!.. Вдруг перекинется к нам?.. Собралось в студии человек десять. Кроме двух Александров — Архангельского и Мироненко — я раньше никого из них ни в жизни, ни на экране не видел, ни о ком не слышал. Но у всех такой умный и категорический вид, даже у двух дам (одну, как я понял, специально для передачи наложенным платежом выписали из Венгрии), что можно было ожидать фундаментального, широкоохватного обсуждения темы с заглядом в историю. Могли начать, думалось, с того, например, что тираны разных стран изгоняли евреев, как, допустим, в 1290 году король Эдуард Первый — из Англии, где, по убеждениям некоторых наших телемыслителей, никогда не было антисемитизма; в 1306‑м Филипп Четвертый изгнал евреев из Франции и за это был прозван антисемитами Красивым; потом что‑то подобное произошло в Испании да и в древнем Киеве…

Нет, в такую даль сейчас никто из собеседников не лез. Речь шла в основном о борьбе у нас против антипатриотизма и низкопоклонства перед Западом, начатой в 1947 году, которую потом стали называть «борьбой против космополитизма». Но кто же из национально мыслящих русских людей не боролся против этого низкопоклонства! И Ломоносов, отбивавшийся от немецкого засилья в науке; и Пушкин, бичевавший западную демократию за ее цинизм, тиранство, страсть к удовольствию (comfort) и не желавший ни переменить отечество, ни иметь историю, «кроме той, что дал нам Бог»; и Лермонтов, обличавший прохвостов, заброшенных к нам издалека «для ловли счастья и чинов»; и Грибоедов, презиравший «французиков из Бордо», поучающих русских, и высмеивавший княжен, вздыхавших: «Ах, Франция! Нет в мире лучше края!..»; и Достоевский, о котором достаточно сказать, что русскоязычный рыжий реформатор Чубайс готов разорвать его на куски; и даже Тургенев, проживший долгие годы во Франции… И так до Маяковского, воскликнувшего после поездки в Америку в 1924 году:

Я стремился

на семь тысяч верст

вперед,

а приехал

на семь лет назад.

А чего стоят слова Твардовского о «всей Европе со всею музыкой своей!». Впрочем, можно и не тревожить классиков! Почитайте хотя бы книгу «В темпе вечной гонки», которую написал Григорий Бакланов после поездки тоже за океан…

Участники передачи говорили главным образом о событиях 1949 года и изображали их как еврейский погром, как критику исключительно евреев. Это не совсем так. 13 мая еще 1947 года по просьбе руководителей Союза писателей состоялась встреча Сталина, Молотова и Жданова с этими руководителями — генеральным секретарем Правления СП А. Фадеевым, его заместителем К. Симоновым и секретарем парткома Правления Б. Горбатовым (На приеме у Сталина. М.: 2008,с. 485). Борис Леонтьевич Горбатов (1908–1954), уроженец Донбасса, дважды лауреат Сталинской премии, был евреем, но, как писал позже Симонов, «его назначение парторгом Правления шло от Сталина».

На другой день, 14 мая Симонов сделал по памяти запись этой встречи, которая вошла в его книгу «Глазами человека моего поколения». Он пишет, что встреча продолжалась «что‑то около трех часов». По данным «На приеме» — 1 час 20 минут. Видно, беседа оказалась столь содержательна, что Симонову показалось, будто она была в два раза длинней.

Незадолго до этой встречи Сталин получил письмо от академика П.Л. Капицы (1894–1984), дважды лауреата Сталинской премии (в 1978‑м — и Нобелевской), Героя социалистического труда. Академик писал, что один из главных недостатков положения в науке — «недооценка своих и переоценка заграничных сил», что «необходимо осознать наши творческие силы и возможности», что «творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других и на него можно смело положиться». И академик приводил конкретные факты нашего первенства в ряде областей науки. Уж кому было знать это, как не Капице, который с 1921 года по 1934‑й жил и работал по научной командировке в Англии.

В. Кожинов, который подробно исследовал эту тему, считает, что именно это письмо навело Сталина на мысль о низкопоклонстве. Возможно. Но в послевоенной обстановке уже начавшейся «холодной войны» и борьбы в США против «антиамериканизма» он мог все видеть и сам. Это не исключает значение письма как исходного толчка, побудившего Сталина на встрече с писателями, по записи Симонова, «с горечью в голосе» сказать, что в широких кругах интеллигенции «не хватает достоинства, патриотизма, понимания роли, которую играет Россия», что «надо бороться с духом самоуничижения многих наших интеллигентов». И еще с горечью: «У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все еще чувствуют себя несовершеннолетними, привыкли считать себя на положении вечных учеников». Наконец: «Это традиция отсталая, она идет от Петра. У него были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы. Было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал, — перед засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным».

Действительно, тут немало поразительных фактов. Пушкин писал письма родному отцу и самым близким друзьям по‑французски. Ну, ладно, что самый великий наш роман «Война и мир» начинается с разговора персонажей по‑французски — дело происходит в великосветском салоне Анны Павловны Шерер, но в этом же романе два русских патриота, князь Андрей Болконский и граф Пьер Безухов в ночь перед Бородинским сражением беседуют на французском. Перед сражением с французами!

Уже в 1979 году Симонов писал: «В самой идее о необходимости борьбы с самоуничижением, с неоправданным преклонением перед чужим в сочетании с забвением собственного, здравое зерно, тогда, весной сорок седьмого года, разумеется, было. Элементы всего этого реально существовали и проявлялись в обществе, возникшая духовная опасность не была выдуманной». Но писатель не утаил, что порой эта борьба обретала несуразные формы.

А началась она очень скоро после кремлевской встречи не русским против евреев, а русским против русского — выступлением в июне 1947 года на пленуме Правления СП А. Фадеева против крупного русского филолога Александра Веселовского (1838–1906), объявленного им «родоначальником низкопоклонства». Но эту обличительную критику тут же подхватили в своих статьях уже критики еврейского происхождения, тогда известные и высокопоставленные — и.о. директора Пушкинского дома Л.А. Плоткин и замдиректора Института мировой литературы В.Я. Кирпотин. Против второго выступил его непосредственный начальник — директор ИМЛИ академик В.Ф. Шишмарев. Тогда Кирпотин выступил вторично уже с разгромной статьей «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном». Для академика Шишмарева «самым главным» оказалось то, что его сняли с директорства. И дальше дело шло лихо. 25 февраля 1948 года влиятельный театральный критик И.Л. Альтман выступил в «Литературной газете» с суровым осуждением книги В.Г. Сахновского «Мысли о режиссуре». Похвалив А. Мацкина и Е. Холодова (Мейеровича) за критику книги «с принципиальных позиций марксистско‑ленинской эстетика», сам Альтман расценил ее, как «характерный пример рабского подражательства и самозабвенного преклонения перед реакционной эстетикой буржуазного Запада… Поэтому Василий Сахновский игнорирует искусство великий русских мастеров».

Как видим, поначалу в борьбе против низкопоклонства евреи одолевали русских. Мало того, в том же номере «Литгазеты» была напечатана статья молодого энергичного ее сотрудника Зиновия Паперного, который обвинил в низкопоклонстве уже и своего соплеменника А.Г. Цейтлина.

В. Кожинов делал вывод: «Начатая весной 1948 года борьба с антипатриотизмом до определенного времени не имела противоеврейского характера. Это очевидно как из того, что самым суровым нападкам по этой линии подвергались деятели культуры и науки русского происхождения, так и из того, что среди застрельщиков борьбы с низкопоклонством было множество людей еврейского происхождения, которые обличали и русских, и своих соплеменников». Критик писал, что до 1949 года обличались главным образом русские, и приводит довольно обширный перечень имен, среди которых три академика. «Евреи начали преобладать в перечне обличаемых низкопоклонников только с начала 1949 года, что имело свою существенную и вполне очевидную причину — ту ситуацию, которая сложилась в СССР и во всем мире через несколько месяцев после создания в мае 1948 года государства Израиль». Как сказал поэт,

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Обо всем этом в телепередаче Архангельского — ни слова.

Собеседники дарили друг другу прекрасные мысли только о статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», напечатанной 28 января 1949 года в «Правде». Только об одной, только о группе, только критиков, только театральных. Но участники передачи, толкуя о делах той поры, умолчали и о том, что среди тех, кого критиковали тогда, опять‑таки были и не евреи — русский Леонид Малюгин, армянин Григорий Бояджиев, позже — драматурги Г. Матвеев, А. Гладков, артист Горюнов, редактор Калашников — все русские. Кроме того, в ходе этого разговора были сказаны добрые слова о драматургах А. Штейне, Г. Березко, В. Соловьеве.

Надо бы брать пример с журнала «Дилетант», известного широтой кругозора, неподкупностью и верностью линии партии. Там в статье «Нужны ли сейчас псевдонимы?» (№ 3’14) Александр Локшин смело назвал и русских, правда, при этом Малюгина превратил в МаВлюгина. Это как бы Локшина превратить в Лапшина. По поводу помянутой статьи в «Правде» он пишет, что «среди ее авторов были Вадим Кожевников, Александр Фадеев, Константин Симонов, Анатолий Софронов… А окончательный текст статьи отредактировал лично Сталин». Да откуда все это Локшину известно — что, 65 лет тому назад его дедушка сидел под столом в «Правде», когда они писали, а потом — у Сталина в Кремле? И на смертном одре дедушка поведал эту страшную тайну любознательному внуку? И обратите внимание — «среди них были». То есть надо полагать, что названы только главные и особенно ненавистные Локшину и его дедушке соавторы, но, что ж, там было еще десяток‑другой неназванных? Но зачем так много голов и рук для одной газетной статьи? Неизвестно…

Локшин цитирует и негодует: «Какое представление может быть у Гурвича о национальном характере русского советского человека?» — задавались вопросом авторы статьи». А фотокопия этой статьи в «Правде» — рядом, на той же странице «Дилетанта», и любой читатель может убедиться, что правдолюб Локшин жульничает. В обрубленном им виде цитата может означать только одно: абсолютно никакого представления о русском характере у Гурвича быть не может просто потому, что он Гурвич. Но на самом деле после обрыва на слове «человек» фраза продолжается так: «если он пишет, что в «благодушном юморе и наивно доверчивом оптимизме» пьес Погодина, в которых якобы «выразился национальный характер мироощущения драматурга», зритель видел свое отражение и «испытывал радость узнавания», ибо, дескать, русским людям не чуждо и благодушие». То есть А. Гурвичу отказывали в понимании русского характера при определенных условиях: если… Вот с этим «если» и спорьте». Как же иначе? А мне некогда.

Мне интересно, не был ли среди авторов той статьи еще и Чехов? Ведь у Антона Павловича есть в дневнике замечание тоже именно о критике, в том числе как раз о театральном, очень схожее с приведенным выше высказыванием, и притом безо всякого «если»: «Такие писатели, как Н.С. Лесков и С.В. Максимов, не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все — евреи, не знающие, чуждые русской народной жизни, ее духа, ее форм, ее юмора, совершенно не понятного для них, и видящие в русском человеке ни больше, ни меньше, как скучного инородца. У петербургской публики, в большинстве руководимой этими критиками, никогда не имел успеха Островский, и Гоголь уже не смешит ее» (Собр. соч. в 30 томах. М.: Наука, 1980, т. 17, с. 224). А Чехов — это вам, «дилетанты», не Анатолий Софронов.

Но Локшин еще поддает жару: «31 января 1949 года газета «Культура» сообщила своим читателям, что «критик‑антипатриот», пишущий под псевдонимом Холодов, на самом деле носит фамилию Меерович». Я недоумеваю. Во‑первых, что, это был специальный выпуск газеты, посвященный раскрытию псевдонима именно этого одного критика? А другие, что под псевдонимами, ее не интересовали? Во‑вторых, фамилия Ефима Григорьевича была не Меерович, а Мейерович. Он жил на одной улице со мной, на 2‑й Аэропортовской. В‑третьих, газеты «Культура» тогда не было.

После такой концентрации недомыслия в одной фразе мы вправе молча пройти мимо других клятвенных заявления Локшина. В частности, о том, что к борьбе против космополитизма были привлечены даже люди, не имеющие никакого отношения в литературе, к искусству. Вот, говорит, некий Головенченко, будучи одновременно спортивным комментатором и «одним из руководителей Отдела агитации и пропаганды ЦК», особенно злобствовал. Вы только подумайте: одновременно в двух столь разных ипостасях! Да ведь это же примерно то же самое, как если бы главный редактор «Дилетанта» Виталий Дымарский был одновременно нашим послом на Филиппинах или президентом Израиля. И тут можно только спросить Дымарского: «Сударь, где вы для каждого номера находите таких, как Локшин? Как удается? Чего это стоит?».

Но все‑таки кое о чем еще нельзя не сказать.

Копошась в забытом окаменелом старье прошлого, Локшин разыскал и пронзил своим оком еще и статью М. Бубеннова «Нужны ли сейчас псевдонимы?», напечатанную в феврале 1951 года в «Комсомольской правде». На нее в «Литературной газете» тогда резко ответил К. Симонов. В «Комсомолке» же в поддержку Бубеннова была напечатана небольшая заметка Михаила Шолохова. На нее тоже очень кратко опять ответил Симонов. И все. Никакой дискуссии, вопреки утверждениям Локшина, не было, а был краткий обмен газетными репликами.

Сразу скажем, что в принципе Бубеннов и Шолохов были не правы, выступая против псевдонимов. Они существуют спокон веку и, конечно, любой автор имеет право избрать любой псевдоним, как избрали Вольтер, Стендаль, Жорж Занд, как Гоголь или Максим Горький, Фадеев, Светлов. Кстати, по воспоминаниям К. Симонова, так считал и Сталин, что вполне естественно для человека, еще в молодости взявшего псевдоним. Однажды на обсуждении кандидатов на Сталинскую премию он сказал, держа в руках список: «Почему Мальцев, а в скобках — Ровинский? До каких пор это будет продолжаться? Зачем пишется двойная фамилия? Человек имеет право писать под тем псевдонимом, который избрал. Но, видимо, кому‑то приятно подчеркнуть, что у этого человека двойная фамилия, что это еврей. Зачем подчеркивать? Зачем насаждать антисемитизм? Кому это надо?»

Малоизвестный до этого Орест Мальцев за довольно посредственный, но тогда политически актуальный роман «Югославская трагедия» получил Сталинскую премию. К слову сказать, всего эти премии получили 165 человек, из них 35 — евреи. Это что‑то процентов 20 с хвостиком. Не хило для государственного антисемитизма, большим специалистом по вопросам которого у нас давно числится Валентина Матвиенко.

Да, Бубеннов и Шолохов были не правы, но дело в том, что псевдонимы порой становились поводом для нехороших спекуляций, порой лживо антисоветских. Так, драматург Михаил Шатров (Маршак) уверял, что псевдоним заставил его взять С.Я. Маршак, который‑де сказал: «В советской литературе хватит одного Маршака». Поверить в это невозможно. Самуил Яковлевич был достаточно интеллигентным и знающим человеком, чтобы предъявлять такие требования. Он знал, что в русской литературе три Толстых, причем, два Алексея и два Николаевича, и ни один не мешал другому, всем хватило места, и никто их не путал.

Еще забористей историю рассказывал Григорий Бакланов (Фридман). Ему, дескать, говорили в редакциях: «Что это за Фридман? Может, он из Америки? Возьмите псевдоним». Тоже, разумеется, неумное вранье. Можно назвать десятки, сотни писателей, артистов, спортсменов, которые всю жизнь прожили как дети своих отцов. И это не только такие всем известные люди, как Эренбург, Плисецкая, Ромм, Райкин, Крейзер, Драгунский и другие, но и мало известные литераторы, как Фрид Я.В., Фридланд Л.С. и т. д.

Лгал Бакланов и тогда, когда уверял, что у него потребовали в редакции снять посвящение его повести памяти погибших братьев, тоже евреев. Я много раз публиковал стихи, посвященные памяти моих одноклассников, среди которых был Леня Гиндин, и никто не заикался, а Гришу, видите ли, брали за горло антисемиты. И ведь до чего тупоумно Бакланов мотивировал их поведение: они, мол, не хотели, чтобы читатели узнали — евреи тоже были на фронте. Да ведь кто этим интересовался, мог легко узнать и о том, что больше ста евреев во время войны стали Героями Советского Союза.

В этом же роде была история с шахматистом Гарри Каспаровым. По отцу он Вайнштейн, но его матушка уверяла, что с такой фамилией он не добился бы успеха. Ботвинник, Таль, Фишер добились и еще какого — стали чемпионами мира, Бронштейн с Ботвинником, Корчной — с Карповым тоже играли за звание чемпиона мира, а вот Вайнштейну все дороги были бы закрыты. Да большинство наших гроссмейстеров — евреи с еврейским именами, особенно — в советское время.

Все так, но сей Локшин еще негодует по поводу того, что Бубеннов писал: «Московский поэт Лидес стал Лиходеевым, С. Файнберг — Северцевым». И вот вывод Локшина: «А для того, чтобы не выпячивались антисемитские уши, Бубеннов включил в своей список псевдонимы и русского, украинского, белорусского, марийского и удмуртского литераторов, неизвестных ныне даже историкам литературы». Приходится заметить, что я лично помню по «Литературке» способного фельетониста Лидиса‑Лиходеева и совершенно бесталанного стихотворца Файнберга‑Северцева, с которым вместе учился в Литературном институте, но заметного следа в литературе они, увы, не оставили, и никакие историки их, как и неназванных удмуртов и марийцев, тоже не помнят.

А что касается ушей, то недоброкачественные еврейские уши Локшина гораздо длинней, чем «антисемитские уши» Бубенного. Действительно, в числе многих литераторов разных национальностей с псевдонимами тот назвал двух евреев. И этого достаточно, чтобы Локшина охватил приступ возмущения: «Да как он посмел! Да кто позволил? Какой дикий разгул антисемитизма!»

«ЦК тогда был завален доносами, обвинявшими многих «скрытых евреев» — просвещает нас Локшин дальше. Но, черт возьми, откуда же все‑таки он все это знает? Уж не работал ли сам в ЦК хотя бы истопником или гардеробщиком в здании на Старой площади? Очень похоже! Вот откуда Дымарский черпает свои кадры. Ловко!

«Один из анонимов объяснял «засилье» евреев (чьи тут кавычки? — В.Б.) в «Литературной газете» тем, что и сам Симонов сын еврея‑шинкаря…» Ну, что взять с трусливого анонима! Мне один такой написал, что Дымарский — сын Кандолизы Райс, а Локшин — внук Соньки — Золотой ручки. Оставим в покое анонимов. Но вот вполне конкретный человек Владимир Перельман писал в свое время о засилье в той самой газете безо всяких кавычек: «В «Литгазете» еврей был главным редактором (Чаковский) и ответственным секретарем (Гиндельман), отдел экономики возглавлял Павел Волин (Вельтман), отдел науки — Михайлов (Ривин), даже самый крупный раздел русской литературы возглавлял еврей Миша Синельников… Итак, лучшую в стране газету доверили делать евреям. Я попал в самую умную, самую демократическую, самую еврейскую газет в стране» («Русская мысль». США. 14 ноября 1974).

Это восторженное признание Перельмана — кто тянул его за язык? — могу дополнить несколькими словами о Синельникове. Он был моим добрым приятелем. Я, будучи заместителем редактора раздела русской литературы в «Литгазете», когда‑то впервые напечатал его там. Позже он оказался в газете на моем месте. Чаковский обещал со временем ввести его в редколлегию, но время шло, и Миша, наконец, поставил вопрос ребром: когда же? Потом он мне рассказывал, что Чаковский объяснял ему: «Миша, главный редактор — еврей, его заместитель Сырокомский — еврей, многие сотрудники — Шиндель, Ада Бельская, Ревич… И вот теперь я ввожу в редколлегию еще одного… Получается, что это газета московских евреев. Я это не могу!..» Миша был гордым человеком, он ушел в «Литературную Россию». Задолго до него туда же из «Литгазеты» перешел и я.

Впрочем, в «ЛитРоссии» в смысле кадров картина была такая же. Правда, главный редактор — Виктор Васильевич Полторацкий, но первый зам — А. Дымшиц, второй — Г. Куклис, ответственный секретарь — Наум Лейкин, завотделом критики — Дора Самойловна Дычко (потом Синельников), завотделом писем Павел Павловский (в обиходе — Пиня), а еще — Ася Пистунова, укатавшая потом в Германию, Дембо…

Не хотелось все это вспоминать, но мышка бежала, хвостиком вильнула да прямо по носу спящей собаке по кличке Засилье — вот она и проснулась, и зарычала. Мышка сама и виновата.

Так пусть теперь полюбуется еще и на картину, допустим, в журнале «Дружба народов», где я позже работал. Главный редактор Василий Александрович Смирнов, потом — Сергей Боруздин, но тут же и завредакцией Серафима Григорьевна (забыл фамилию), завотделом публицистики Г. Вайс, парторг В. Оскоцкий, сотрудники разных отделов Ю. Герш, Л. Дымщиц, Н. Паперно, В. Перуанская, а еще жена того самого Лидиса‑Лиходеева (забыл фамилию)…

Если интересует кадровый пейзаж в журнале «Знамя» за спиной главного редактора Вадима Кожевникова, то им можно полюбоваться в воспоминаниях Станислава Куняева «Поэзия. Судьба. Россия» (М.: 2001). Тоже выразительная картина!

Но всех превосходил «Новый мир». Там за спиной Твардовского — и половина редколлегии (Б. Закс, Е. Дорош, И. Сац, А. Марьямов), и секретарь редколлегии С. Минц (такой должности в других редакциях не было), и заведующая редакцией Н. Бианки, и завотделами И. Архангельская, С. Караганова, и рядовые сотрудники А. Берзер, И. Борисова, Юрий Гершевич Буртин, секретарша главного редактора Наталья Львовна Майкапар, и даже машинистка Юлия Исааковна… Как такой журнал мог не породить Солженицына!.. Вот какое множество имен выскочило из пасти разбуженной собаки…

Но мало того, в воспаленном мозгу Локшина явились мрачные тени прошлого. Оказывается, еще во времена Александра Третьего, говорит, какой‑то петербургский градоначальник «распорядился, чтобы во избежание недоумений на вывесках различных заведений, принадлежащих евреям, их истинные имена означались крупным шрифтом на видном месте. А Государственный Совет постановил, чтобы евреи именовались теми именами, которые в метриках». И это не все! «Военный министр Петр Ванновский настаивал: «Еврей должен быть возможно менее замаскированным, дабы христианин был возможно более осторожен с ним в деловых сношениях». Какое жуткое единодушие! Все против мышки Локшина — и какой‑то царских времен градоначальник, и военный министр, и Госсовет, и советский писатель‑фронтовик Бубеннов да вот еще и антропофаг Бушин, демонстрирующий облезлый мышкин хвостик.

Но Локшина тревожит антисемитизм не только в царском и советском прошлом, но и в путинской современности, несмотря на всех помянутых выше премьеров и их заместителей. Он обнаружил его у телеведущего Дмитрия Киселева, который однажды сказал: «Поэту Иртеньеву (в миру — Игорю Моисеевичу Рабиновичу) особенно грешно превозносить довоенную жизнь в Германии при Гитлере». То есть Киселев хотел напомнить стихотворцу: ведь вы, евреи, больше всех в Европе понесли жертв в годы войны, ужасней всех в мире страдали, вы неутешней всех во веки веков, — так вам больше всех и помнить надо о фашизме, а ты что‑то там нахваливаешь. Мало того, клеветник Иртеньев еще и поставил на одну доску гитлеровскую Германию и Советский Союз, о чем Киселев напрасно промолчал. Да ведь этот Иртеньев не одинок. Не так уж давно известный Минкин на страницах многотиражного «Московского комсомольца» высказал горькую досаду по поводу того, что мы раздавили фашизм в 1945 году, а не фашисты нас еще в 1941‑м. Лет десять носился со своей досадой — никто даже за границей не хотел ее печатать, и вот, наконец, бывший секретарь райкома комсомола Гусев распахнул перед ним ворота любимой газеты московских проституток…

Ба! Да мы же совсем забыли о телепередаче Архангельского. Надо к ней вернуться и как‑то достойно закончить.

Там больше всех буйствовал товарищ Мироненко, большой специалист по архивному делу. Так вот он заявил, что лютым антисемитом был А.С. Щербаков (1901–1945), первый секретарь МК и МГК партии, с 1941 года — секретарь ЦК, а в годы войны — одновременно начальник Политуправления Красной Армии. Какие доказательства у Мироненко? Никаких. Привел бы хоть один примерчик. Не привел. О чем, мол, тут говорить. Это всем известно. Вот так же орудовал известный критик Б. Сарнов, объявляя оголтелыми антисемитами тех же писателей М. Бубеннова, В. Смирнова и других. Первого обвинял еще и в том, что он на фронте не был, а писал о войне. На самом деле и от фронта, и от армии улизнул сам Сарнов, а Бубеннов был командиром роты 88‑й стрелковой дивизии 30‑й армии, награжден орденом Красной звезды, медалью «За отвагу». Фронтовиком‑орденоносцем был и Смирнов. А после войны работал заместителем директора Литературного института по творчеству. Конечно, имел в институте большое влияние, от него зависело многое. И что же, кого из евреев он не принял в институт, кого исключил, кого завалил при защите диплома? Сарнову, как всегда, на прямой конкретный вопрос ответить нечего. А я могу вспомнить: двум русакам — Василию Федорову, впоследствии лауреату Государственной премии, и Владимиру Бушину, впоследствии лауреату премии Шолохова, Смирнов влепил за дипломы тройки, а еврею Сарнову за диплом о еврее Эренбурге — пятерку. К тому же Эренбурга приглашали в институт, и он несколько вечеров беседовал со студентами, что, конечно, не могло пройти без согласия или даже содействия заместителя директора по творчеству. Вот такой антисемитизм, что не продохнуть.

А Мироненко совершенно оборзел и от Щербакова вдруг кинулся в Генеральному прокурору Р.А. Руденко, вернее, к Нюрнбергскому процессу, на котором тот был Главным обвинителем от СССР. Да знаете ли вы, говорит, что из его речи на процессе выкинули всякое упоминание о зверствах немцев в отношении евреев. Кто выкинул? Молчит. Но, надо полагать… Вы понимаете, что Сталин. Кто же еще?

Ах, бесстыдник архивный!.. Эти люди характерны тесным слиянием наглости и невежества. Он и знать не знает, что о знаменитом процессе, действительно процессе века существует огромная литература, что у нас изданы о нем, в частности, и однотомник «Ни давности, ни забвения» (М.: 1983), и огромный пятитомник «Нюрнбергский процесс» (М.: 1991. Тираж 70 тыс. экз.). Не соображают лжецы, что ничего не стоит схватить любого из них за шиворот и ткнуть носом в предмет его лжи.

Вот хотя бы Руденко цитирует гаулейтера Ганса Франка: «Евреи в Варшаве и других городах Польши заперты в гетто, Краков скоро будет очищен от евреев совершенно» (Ни давности…, с. 331). Дальше — из приказа № 8 от 17 июня 1941 г. начальника полиции безопасности и СД: «Прежде всего, необходимо выявить (в захваченных городах) всех государственных и партийных должностных лиц… советско‑русских интеллигентов и всех евреев» (там же, с. 332). Еще цитирует: «24 февраля 1942 года Гитлер заявил: «Евреи будет уничтожены» (там же, с 332). А это уже Руденко сам: «Зверское уничтожение еврейского населения имело место на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике. В Риге до оккупации проживало 80 тыс. евреев. К моменту освобождения осталось 140 человек» (там же).

Что, Мироненко, хватит? Ведь уже всем ясно, что вы лжец. И лжец вы тем более наглый, что в 5 томе «Нюрнбергского процесса» есть целый раздел, который так и озаглавлен — «Преследование евреев». 38 страниц! Приведу оттуда лишь одну фразу из дневника упоминавшегося Франка: «Мы приговорили к голодной смерти 1 млн. 200 тыс. евреев» (с. 654).

Что же с вами делать теперь, Мироненко? Вместе с Архангельским, Дымарским и Локшиным вас судить надо за разжигание антисемитизма. Названных евреев понять можно: им в облике страдальцев или хотя бы их потомков легче свои делишки обделывать. Но вам‑то, вроде не еврею, какая выгода лгать? Никакой. Вы лжете и клевещите просто по тупоумию. Но для суда тупоумие не является смягчающим вину обстоятельством. Так что ждите.

Где оболванивают круче?

На первом канале телевидения есть еженедельная передача «Политика». Ее ведут Петр Толстой и Александр Гордон, именующий себя Гордон Кихот. Участниками одной из передач, среди которых были Сергей Кургинян, Александр Хинштейн, Сергей Миронов и другие известные политики, было высказано немало разумных, важных, интересных мыслей. Но вот что прямо‑таки ударило по мозгам.

Меня просто поразил Максим Шевченко, который раньше, как мне казалось, был и серьезен, и убедителен. Уж не помню, по какому поводу, за что зацепившись, он с пылом покойного Бориса Немцова и здравствующего Радзинского вдруг принялся нахваливать известный своим бессмертием «Архипелаг». Я ахнул. Вот уж от кого не ожидал. И было совершенно очевидно, что книгу‑то он прочитать не удосужился, а судит о ней только по тому, что слышал по телевидению от того же здравствующего Радзинского или покойной Новодворской. Ну, может, одним глазом и пробежал, но ведь ничего не понял — ни вранья автора о себе, как он четыре года на фронте кровь мешками проливал, ни клеветы на Красную Армию, которая‑де бежала от врага со скоростью 120 км в день, ни восхваления предателя Власова как лучшего генерала нашей армии, ни рассуждения о том, что проиграть войну было вполне приемлемо («сняли бы портрет с усами и повесили бы портрет с усиками»), ни запугивания нас американской атомной бомбой — ничего он не понял или даже не заметил! Право, Шевченко вполне заслужил место в комиссии по юбилею автора «ГУЛага», что состоится через три с половиной года на даче у Путина или Медведева, или в роскошном поместье вдовы сочинителя в Троице‑Лыково.

Потом беседа повернулась так, что кто‑то сказал, будто в Японии 30 % населения считают, что в 1945 году на Хиросиму и Нагасаки сбросили атомные бомбы не американцы, не Трумэн, а мы, Сталин. Откровенно говоря, мне не очень в это верится, поскольку в Японии эта страшная дата ежегодно широко отмечается, там есть памятный колокол, который в этот день звонит на всю страну, и трудно представить, что при этом так много народа не знает правду.

Тему подхватил Александр Гордон Кихот. Он рассказал, что, будучи в Америке, однажды провел опрос прохожих. Спрашивал: «Против кого воевали США во Второй мировой войне?» И все, говорит, до одного ответили: «Против Германии и Советского Союза». Что ж, поверим. Но все‑таки хорошо бы знать, что это за публику, где опрашивал ученый Кихот. Если молодежь или люди совсем необразованные, это одно; а если были среди них и взрослые, пожилые, образованные, то совсем другое. Но, говорю, поверим: перед нами факт дикого оболванивания населения.

Беседа потекла дальше. Александр Хинштейн упомянул о нескольких героических подвигах во время Великой Отечественной войны, назвал имена Зои Космодемьянской, Виктора Талалихина, Александра Матросова… И вдруг раздался нагло уверенный голос: «Но ведь это же под дулами заградотрядчиков!» И кто сказал? Кто изрыгнул? Хотите верьте, хотите нет: тот самый Гордон. То есть разоблачитель и обличитель оболванивания народа в Америке сам оказался жалкой, беззащитной, неумной жертвой такого же оболванивания у себя на родине. Да, у нас даже на высшем уровне так и твердили: в Чеченской войне солдаты совершали подвиги из любви к родине и главнокомандующему, а во время Великой Отечественной — под дулами заградотрядов. А на иных‑то уровнях доходят до того, что уверяют: вокруг маршала Жукова всю войну были офицеры НКВД и те же заградчики: стерегли, чтобы не убежал к немцам. И есть люди, которые всему этому разжижению мозгов верят!

Впрочем, как же они могут не верить хотя бы сочинителю помянутого ГУЛага? Он же нобелиат! А нобелиат и здесь напакостил: уверял, что Звезду Героя давали пай‑мальчикам… И вот писатель Артем Анфиногенов вздумал подтвердить это фактами. Однажды на страницах «Литературной России» он сочинил весьма скорбную историю летчика Кутахова. Вот, говорит, был такой замечательный летчик, сбил столько немецких самолетов, что уже заслужил две Звезда, а ему не дают. И лишь потому, дескать, что был он ершистый, колючий, а Сталин таких не любил, ему по душе пай‑мальчики, такие‑де, как Покрышкин (59 сбитых самолетов), Кожедуб (62 самолета), братья Глинки…

А что было на самом деле? Ну, во‑первых, Сталин, конечно, не имел никакого отношения к награждению лейтенантов или капитанов, вот генералов и маршалов — это другое дело. А во‑вторых, Павел Степанович Кутахов (1914–1984) стал не просто Героем Советского Союза, а Дважды Героем, и не просто маршалом авиации, а Главным маршалом и заместителем министра обороны. Вот так они врут, правдолюбы…

Еще запомнилось выступление трехкратного депутата Думы Константина Затулина, директора Института стран СНГ. Он вдруг представил образцами принципиальности и честности того же Солженицына и академика Сахарова, из коих один — «совесть нации» и другой — «совесть нации». Они, говорит, критиковали советскую власть, но не были же против знамени Победы. Ну, о первом из них на сей раз, пожалуй, хватит, а о Сахарове, ныне подзабытом, стоит кое‑что напомнить.

Во‑первых, о знамени Победы тогда речь не шла. Во‑вторых, неужели тов. Затулин забыл, как на заключительном заседании Съезда народных депутатов почтенный академик во время исполнения государственного гимна демонстративно не встал вместе со всеми, поскольку музыка‑то гимна была александровская, советская, для него непереносимая. И с ревнивым любопытством поглядывал по сторонам: все ли видят, какой он храбрый. А ведь гимн и знамя стоят в одном ряду. И никто за такую выходку слова ему не сказал. Как можно‑с! Это же «совесть нации»… В‑третьих, названные персоны не критиковали Советскую власть, а клеветали на всю советскую эпоху. И как!

2 июня 1989 года на утреннем заседании Съезда народных депутатов выступил вернувшийся без ноги из Афганистана молодой майор С.В. Червонопиский, секретарь Черкасского горкома комсомола Украины. Он говорил о «беспримерной травле Советской армии», развернувшейся уже тогда. И в виде одного из примеров этой травли рассказал об интервью ак. Сахарова канадской газете «Оттава ситизен», в котором он заявил, что в Афганистане наши летчики расстреливали попавших в окружение своих же советских солдат, чтобы они не могли сдаться в плен. Майор огласил обращение своих боевых товарищей к президиуму съезда, где говорилось: «Мы до глубины души возмущены провокационной выходкой известного ученого и расцениваем его безличностное обвинение как злонамеренный выпад против нашей армии».

Выступили и другие афганцы. Подполковник В. Фролкин был конкретен: «Когда нужно было, поднимались два транспортных вертолета (по одному не летали) для эвакуации раненого или больного и два боевых самолета для их прикрытия. 12 человек летели за одним солдатом, рискуя погибнуть от «Стингера». И случалось, что с задания не возвращались…». Герой Советского Союза полковник В.Н. Очиров, депутат из Калмыкии, сказал: «По праву тех, кто не вернулся, кто мог не вернуться, я заявляю, что слова Сахарова — ложь и клевета». За ним на трибуну поднялся маршал С.Ф. Ахромеев, который был вначале заместителем, а потом начальником Генштаба все время, пока наши войска сражались в Афганистане, и два с половиной года сам находился там. С полным знанием дела и со всей ответственностью он заявил: «Все это грязная ложь, и никаких документов в ее подтверждение Сахаров представить не может — их нет».

И что же «совесть нации»? Ему предоставили слово, и он сказал: «Я не приношу извинения Советской Армию, я ее не оскорблял». Вы подумайте! Живые представители этой армии в лицо ему говорят в один голос, что они оскорблены, а он твердит: ничего подобного, я лучше вас знаю, оскорблены вы или нет — ведь я академик, я нобелевский лауреат.

Всего в печати и устно он выступал по поводу своей клеветы четыре раз, и когда его спрашивали, откуда он это взял, академик признавался:

— Слышал по радио.

— Когда?

— Я основывался на передачах радио в начале войны в Афганистане.

То есть признавал, что тиражировал сплетни десятилетней давности.

— По какому радио?

— Не помню.

— А где творилось это злодейство — в какой воинской части?

— Не знаю.

— А в каком месте, около какого города?

— Не знаю.

Вот такой разоблачитель. А тогда на съезде он сказал: «Сейчас этот вопрос расследуется. И до того, как он будет прояснен, никто не имеет права бросать мне обвинение в неправде». Вот ведь как: он без всякого расследования имеет право бросить обвинение в том, что когда‑то где‑то от кого‑то слышал, и бросил, да не какому‑то отдельному лицу — армии! И притом — тягчайшее обвинение, да еще и огласил его на весь мир, а ему до расследования — никто не смей ни словечка упрека.

Это было уже в конце его жизни, в декабре 1989 года Сахаров умер. А какие вороха проамериканских и русофобских гадостей успел он натворить до этого!.. Хотя в 1975 году в «Комсомольской правде» сам объявил: «Я полностью признаю свою некомпетентность в сложных вопросах общественной жизни», но еще в 1974 году в беседе с американским сенатором Бакли давал Западу советы именно по таким вопросам: «Давите на СССР, ограничивая его в импорте продовольствия, давите в политике цен, используйте все возможные рычаги…». Он одобрял американскую агрессию во Вьетнаме, называл «фактором стабилизации» клику Пиночета в Чили, приветствовал размещение в Европе американских ракет, призывал США усилить гонку вооружений, чтобы «в два‑три раза превзойти советскую мощь»; выражал душевное сочувствие «несчастному Гессу», одному из главных военных преступников, осужденному Нюрнбергским трибуналом на пожизненное заключение. Конечно, в США не могли нарадоваться на такого славного академика и даже 21 мая 1983 учинили «День Сахарова».

Разумеется, предательские выходки «совести нации» вызывали возмущение советских людей. О нем появились гневные разоблачительные публикации в прессе: «Продавшийся и простак» историка Н.Н. Яковлева, «Анатомия лжи» (1982) доктора юридических наук, вице‑президента Ассоциации советских юристов С.Л. Зивс и другие. Не могли остаться в стороне и ученые, академики. И в коллективных письмах, и в личных выступлениях они клеймили позорное поведение коллеги. Конечно, многие из них были членами партии, которые, мол, как могут сказать, делали это «в порядке партийной дисциплины», но почти половина критиков были беспартийные: академики Н.Н. Боголюбов, Д.В. Скобельцин, А.Н. Фрумкин, А.Н. Тихонов, И.М. Франк…

И неужели таким прославленным ученым, как, допустим, дважды Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Сталинской премии, лауреат Ленинской и Нобелевской премий Н.Н. Семенов или трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Сталинской и Ленинской премий Ю.Б. Харитон, — неужели им кто‑то мог что‑то продиктовать, что‑то заставить сделать вопреки их воле!

Тем, кто все же сомневается в искренности всеобщего презрения к Сахарову честных людей, можно напомнить, что когда в 1975 году он заявил, что все крупные научно‑технические открытия нашего времени, в том числе в области физики, были сделаны вне Советского Союза, то на это антисоветское вранье ему ответил не кто‑нибудь, а Эрик Генри Буроп (1911–1980), выдающийся английский физик, профессор Лондонского университета, президент Всемирной федерации научных работников, один из основателей Пагоушского движения. Он опубликовал письмо, в котором назвал измышления Сахарова «вопиюще бесчестными» и писал: «Советские физики внесли очень важный вклад в эту науку. Поношение Сахаровым советской науки сильно искажает действительность, и его утверждения легко опровергаются». Он напомнил об огромном впечатлении, которое еще в 1956 году произвел на английских ученых академик Курчатов своим рассказом в научно‑исследовательском центре Хелуэлле о достижениях советской науки в области ядерного синтеза. Вот уж в какой партии Буроп состоял — в либеральной вместе с Эттли или в консервативной вместе с Черчиллем — и аккуратно ли платил членские взносы, не знаю.

В 1975 году Сахаров получил нобелевскую премию мира. Разумеется, это вызвало негодование порядочных людей во всем мире. В самом деле, в свое время ведь не получили эту премию, хотя некоторые и выдвигались, ни Менделеев и Толстой, ни Александр Попов и Чехов, ни Циолковский и Горький… Премия Сахарова была того же сорта, что премии Бунина, Пастернака, Солженицына, Бродского, Горбачева, Обамы.

В те дни сильно прозвучало письмо Сахарову известной канадской писательницы Мэри Досон, хорошо знавшей нашу страну, бывавшей даже в Сибири. Оно начиналось так: «Я слышала, что вас наградили Нобелевской премией. Поздравляю. Теперь у вас есть лицензия на то, чтобы распространять еще больше злобной клеветы о вашей собственной стране, кусать руку, которая вас кормит… Вы плачете об «отсталости» Советского Союза даже из‑за того, что у вас нет прекрасных квартир, оборудованных всякими хитроумными штучками. Да, я была в нескольких московских квартирах и согласна, что они не современны. Но ведь вы никогда не видели однокомнатных жестяных лачуг, в которых ютятся семьи лишенных всего на свете индейцев».

Далеко Норвегия от Канады, но и там раздался голос писательницы Турборг Недреос: «В этот году нобелевская премия наконец присуждена русскому. Но какому русскому! Тому, кто долгие годы позорит собственную страну в глазах мировой общественности; человеку, который открыто противодействует разрядке напряженности… И ему премию!»

Хоть что‑нибудь изо всего этого депутат Затулин должен бы знать. Тогда едва ли решился бы представлять нам хотя бы одну «совесть нации» из этих двух в несообразном виде.

А случай с Гордоном особого рода. Пусть даже он опрашивал взрослых образованных американцев, но они же поддались оболваниванию по отношению к чужой стране — далекого заморского Советского Союза. А он, интеллектуал, доживший до седых волос, ответственный работник столичного телевидения, позволил облапошить себя, как сявку — поверил грязной, подлой и тупоумной клевете не на чужую страну, а на свою родину, на свой народ, на свою армию, спасшую его от Освенцима.

Я знал несколько Героев Советского Союза. Да и сейчас есть у меня собратья по перу, у которых родственники были Героями: у Александра Боброва — брат, у Владимира Бондаренко — дядя…

Александр Гарриевич, будьте мужчиной, подайте заявление об уходе с телевидения. Мне кажется, ваша молодая супруга одобрит это. Может, и столицу освободите от вашего присутствия? Вы однажды сказали, что у вас четыре любимых города в мире. Москвы среди них нет, а Одесса, о которой вы сейчас что‑то молчите, есть. Может, туда податься?

Но прежде, пригласили бы вы Боброва и Бондаренко побеседовать, изложили бы им свою теорию «подвига под дулом». Очень я хотел бы сразу после этой беседы видеть вашу физиономию, Гордон Кихот. Очень.

До стона и бормотанья

Недавно зашел ко мне мой старый односум Беркович, между прочим, еврей, взял у меня почитать книжечку Марка Солонина. Через несколько дней заглянул, чтобы вернуть. А мне накануне читатель с Кубани прислал пару бутылок прекрасного домашнего вина. Я позвал гостя в кухню и пригласил отведать. Выпили по одной. А потом гость мой сказал:

— Я просто обалдел от дури и наглости этого Солонина, если взять даже только еврейскую тему, которой я, понятное дело, особо интересовался. Пишет, что в директиве Ставки от 2 июля 41‑го года «О порядке эвакуации населения и материальных ценностей» предусмотрено все — как быть и с лошадьми, и с коровами, и со свиньями, курами, а о евреях — ни слова! Да там же говорилось о населении, обо всем населении, а ему обязательно надо, чтобы о евреях — отдельно, особо и в первую очередь. И откуда такие берутся! Жалуется, что евреев не предупредили о лютом антисемитизме фашистов. Да ведь с тех пор, как Гитлер пришел к власти, восемь лет только об этом и твердили. Помнишь фильмы «Профессор Мамлок», «Болотные солдаты», «Семья Оппенгейм»? Разве это не предупреждение?

— Между прочим, — сказал я, — эти фильмы по сценариям да книгам евреев и ставили режиссеры‑евреи: Раппопорт, Мачерет, знаменитый Григорий Рошаль, народный артист… Но многие зрители‑евреи им не верили. Вот критик Сарнов. У него на Украине жили дед и бабка. Он рассказывает, что когда деду говорили о зверствах фашистов, он отвечал: «Не верю. Я знаю немцев, это культурный народ». И что же? В оккупации они погибли. И кого винит их ученый внук? «Это скорее всего русские, те самые, богоносные»…

— А что пишет о Бабьем Яре! «Там убито 52 тысячи евреев». Да не пятьдесят, а все сто. И не только евреев.

— Даже известный юдофил Евтушенко, которого покойная Римма Казакова самого считала евреем, писал о Бабьем Яре:

Здесь русские лежат и украинцы,

С евреями лежат в одной земле.

— Но особенно возмутил меня списочек тех, кто евреев спасал. Это 18 тысяч поляков, украинцев, белорусов, литовцев даже, которые особенно отличились в сотрудничестве с фашистами по истреблению евреев, — и ни одного русского! Да их спасали не тысячи, а миллионы русских солдат!

— Дело не только в спасении евреев, — сказал я.

— Нет! Все дурью и злобой пропитано. Пишет, что и армия, и народ не желали воевать. А вот когда увидели, что немцы зверствуют, тогда народ и поднялся, тогда и началась Отечественная война.

— Это их любимая заточка.

— Защитники Брестской крепости, Одессы, летчики Задорнов, Харитонов и Талалихин, в первые дни войны сбившие тараном немецкие самолеты, первые Герои за время войны — никто из них никакого зверства немцев своими глазами просто увидеть еще не успел, но знали, конечно, что они бомбили наши города. Да если бы фрицы нагрянули только для того, чтобы обучить нас играть на губной гармошке «Mein liеber Avgustin», народ и тогда бы поднялся во весь рост.

Еще пишет, что если бы Гитлер ликвидировал колхозы, вот тогда народ возликовал бы и кинулся в объятья захватчиков.

— Ну, вот сейчас ликвидировали почти все колхозы. И что? Только там крестьяне и живут прилично, где колхозы сохранились. Съездил бы этот хлюст, выросший на асфальте, хотя бы, например, в колхоз «Советская Россия» на Белгородчине, поговорил бы с его председателем Владимиром Васильевичем Фомиковым. Он прямо говорит: «Колхоз — самая умная и демократичная форма правления»…

Так мы поговорили с Берковичем, и он ушел. А я подумал: есть досадный физический изъян — плоскостопие. Было время, когда из‑за него даже в армию не брали. Но есть еще плоскоумие. Вот с ним нельзя страдальцев допускать до писания книг и до вякания по телевидению. У вас, Солонин, именно плоскоумие, т. е. ум ваш прямолинеен и лишен всякой способности к сопоставлению фактов и явлений, к ассоциациям.

Если установить шкалу ваших знаний о жизни вообще и о Советской жизни в частности и принять за единицу измерения сван, то больше 0,2 свана вы, увы, не наберете. Как Горбачев на президентских выборах 1996 года. Действительно, вот Солонин пишет, что коммунисты разрушили почти все дореволюционные дворцы, а «немногие уцелевшие превратили в загаженные коммунальные ночлежки». Например, трепло? Зимний превратили в ночлежку? Нет, там мирового значения художественный музей. Архангельское загадили? Из Останкино сделали коммуналку? Это ныне какой‑нибудь Авен захватил особняк Алексея Толстого и гадит там одним своим присутствием. Какая‑то Мамахада развалилась в квартире великой Марии Бабановой. А в советское время еще с 1918 года в разгар Гражданской войны дворцы и усадьбы превращали в музеи, в театры, в картинные галереи, их отдавали пионерам и школьникам… На что вы рассчитываете, когда так нагло лжете?

И ведь пытается охватить все сферы советской жизни, все вызывает у него приступы бешенства, даже довоенные громкоговорители, которые он неизменно называет «черными тарелками»: «На всех столбах висела черная тарелка, от нее было много треска и мало толка». С этих «тарелок», сявка самарская, народ вкушал роскошные яства мировой культуры — музыку Баха и Чайковского, поэзию Пушкина и Шиллера, пьесы Шекспира и Гоголя, спектакли Малого и МХАТа, песни хора Пятницкого и Поля Робсона… А сейчас включаешь роскошный цветной гадюшник — и что там? Либо талдычат, как прекрасна стала жизнь под руководством наших мудрых руководителей, либо их невежественные прислужники Гозман да Солонин исходят злобным враньем, как отвратительна была жизнь советская: «Люди в основной своей массе были малограмотны…»… «Поэты и артисты рвали друг другу глотки, строчили доносы».

И кому же вырвали глотку, допустим, поэты Пастернак и Слуцкий, кому — артисты Леонид Утесов и Райкин? На кого писала доносы, скажем, Майя Плисецкая?.. Между прочим, она однажды в беседе по телевидению тоже сказала, что все, буквально все писали доносы. Журналист спросил: «И вы с Родионом Щедриным?» Прима вспылила: «Причем здесь мы?» И, оскорбленная, прекратила беседу.

Плетясь по следам полоумных наставников, наш мыслитель, конечно же, не мог обойти вопрос репрессий: «Сажали за 30‑минутное опоздание к станку… Давали полновесный лагерный срок за 30‑минутное опоздание… В январе 1941 года 3,6 миллиона сидели в лагерях». Полновесный срок — это сколько — 5 лет, 10? Так вот, брехло, запомни и передай детям.

Указ Президиума Верховного Совета СССС от 26 июня 1940 г.:

«п. 5. За самовольный уход с предприятий и учреждений предаются суду и по приговору народного суда подвергаются тюремному заключению сроком от 2 до 4 месяцев.

За прогул без уважительных причин (опоздание на 21 минуту) караются исправительно‑трудовыми работами по месту работы на срок до (!) 6 месяцев с удержанием из зарплаты до (!) 25 %». 2–4 месяца заключения и не свыше 6 месяцев неполной зарплаты — это «полновесный срок»?

Суров закон, но до войны оставался всего один год.

Что же касается заключенных в 1941 году, то их было не 3 млн. 600 тысяч, а 2 млн. 417 тысяч. Вообще же «за все время правления Сталина количество заключенных, одновременно находящихся в местах лишения свободы, никогда не превышало 2 млн. 760 тысяч» (И. Пыхалов. Время Сталина. Л.: 2001, с. 16). Это много? Много. Но примерно 1,5 % населения, что мало соответствует понятию «массовые репрессии». Неужели не настанет время, когда полоумным клеветникам будут давать полновесные сроки?..

Я колебался, писать ли еще и о том, что историк, как гоголевская девчонка черноногая, не знает, где лево, где право. Ведь жена может на развод подать. Трудно поверить, но вот цитата: «Шепетовка — важный железнодорожный узел Левобережной Украины». До она от Левобережья верст 250! Но он опять: «Летом 1941 года большая часть Левобережной Украины была оккупирована». Да не Лево‑, а Правобережной! И вот с такими чучелами Сено‑Солома приходится спорить.

Впрочем, здесь возможно другое: наш ученый думает, что Днепр течет из Черного моря на север. Тогда, конечно, Шепетовка на самом что ни есть Левобережье. Это напомнило мне, как моя жена ездила с подругой в Египет. На обратном пути она ей и говорит: «Вот и в Африке побывали» — «В какой еще Африке?» — изумилась и, пожалуй, даже оскорбилась та. «Ну Египет же это Африка». Подруга так и не поверила. Она же кандидат географических наук. Вот бы познакомить ее с Солониным, а, может, и поженить. Каких детишек они произвели бы на Левобережном Египте.

Но самое‑то главное в этом человеке даже не редкостное невежество, а все проникающая ненависть в родине, ненависть, как сказал поэт, «до стона и до бормотанья». Он смотрит на нее глазами недобитого фрица. И ненавидит не только советскую власть, советских людей, наших военачальников, но даже и наше оружие. Для него наши танки, например, — стальные черепахи, монстры, чудовища…

В конце Финской кампании, спустя несколько часов уже после подписания перемирия, наши войска взяли Выборг. Солонин, хотя и пишет, что «отнюдь не считает себя компетентным в сугубо военных вопросах», но только тем и занят, что поучает, как надо было бы действовать нашему командованию именно в сугубо военных вопросах: «гораздо проще и эффективнее было бы»… «бомбардировщики можно было бы быстро перебазировать»… «6‑ю армию Паулюса можно было бы разгромить, не дожидаясь выхода к Сталинграду» и т. д.

Вот и здесь: «Штурмовать Выборг было вовсе незачем — надо было бы спокойно дождаться 12 часов 13 марта», т. е. времени прекращения огня. Это совет из разряда давно известных: не следовало защищать Ленинград, надо было бы объявить открытым городом (В. Астафьев); не следовало брать Берлин, надо было окружить и ждать, когда он сдастся и т. д. Солонину и в голову не приходит, что в суматохе и напряжении боев командование могло не знать о достигнутой в далекой Москве договоренности, что сообщение о ней могло задержаться и т. п.

Но главное вот что: «Разумеется, финны не отказали себе в удовольствии проучить зарвавшегося агрессора». Что значит «проучить» — отбили наступление? удержали город? Ничего подобного, город был взят. Но, конечно, были с нашей стороны и жертвы. И речь здесь не о финнах, а о том, что автор не мог себе отказать в удовольствии поглумиться над павшими соотечественниками.

Он клубится ненавистью к нам. Родина для него — «большая зона». Хотя сам‑то он никогда за решеткой не был. Она для него — «страна нищих и людоедов». Хотя сам‑то он никогда нищим не был, но произведения его иначе, как людоедскими, не назовешь.

Злобность и невежество соседствуют у Солонина с редкостной политической пошлостью путинского пошиба: «учение карлы‑марлы». Вы помните, как Путин на одном из заседаний с улыбочкой авгура подарил Г. Зюганову в день его рождения «Коммунистический манифест»? Что, мол, осталось от марксизма после нашего всеохватного предательства? А недавно китайцы отметили 90‑летие своей компартии. В докладе по этому случаю Генеральный секретарь ЦК КПК тов. Ху Цзиньтао, в частности, сказал: «Китайские коммунисты глубоко убеждены, что основные положения марксизма являются неоспоримой научной истиной». Вам известно, пошляк самарский, чего достиг Китай за двадцать лет под знаменем этой истины и во что за этот же срок превратили Россию ваши братья по разуму, глумящиеся над ней?

Из ненависти к родине естественно проистекает похвала ее врагам и самому главному из них: «Гитлер объединил всех немцев в одном государстве, дал каждому рабочему работу и достойную зарплату, создал впечатляющую систему социальной поддержки материнства и детства, многократно расширил территорию рейха, провел немецкую армию под триумфальной аркой Парижа, не обидел никого из представителей старой элиты Германии, кто согласился с новой властью». На Каннском кинофестивале примерно за такие речи о Гитлере известный датский режиссер фон Триер, несмотря на извинение, был освистан и изгнал с фестиваля. А этому Кулистиков даст премию.

Да, Гитлер объединил под своей рукой, и не только немцев, но и австрийцев, поляков, хотел и русских — не удалось, а потом все рассыпалось.

Да, он дал всем работу, в том числе — у газовых печей и в крематориях, в которых немцы никогда не отказывали себе в особом удовольствии сжигать соплеменников Солонина.

Да, создал систему поддержки детства, чтобы потом формировать фольксштурм из подростков‑смертников.

Да, расширил территорию рейха, чтобы потом все отдать и профукать даже Восточную Пруссию, многовековую цитадель неметчины.

Да, провел немецкую армию под триумфальной аркой в Париже, чтобы потом руководители этой армии подписали безоговорочную капитуляцию в Берлине.

Да, никого не обидел из элиты, поскольку элита его и поставила у власти и поддерживала изо всех сил. Точно так же, как у нас Ельцина, только не старая, а новая элита грабителей.

Марк Семенович, вы говорите, что раньше работали кочегаром. Ведь благородная профессия! Не вернуться ли вам к ней? Ведь как отрадно! Может быть, Господь и вызвал вас для этого из небытия. И книжки свои могли бы использовать как топливо. Ведь в них столько пыла!

Я мог бы посодействовать вам с устройством. У меня много друзей среди кочегаров.

Самая обаятельная и привлекательная из них

В нашем доме недавно отказал лифт. Пришлось утром спускаться со своего этажа, как говорится, на своих двоих. Иду… Трюх‑трюх… трюх‑трюх… Вдруг на подоконнике между третьим и вторым этажами вижу книги. Сейчас такое нередко бывает: выбрасывают! И ведь порой какие книги… И в писательском доме! Увидел бы это варварство мой покойный друг Евгений Иванович Осетров, известный библиофил — второй раз умер бы от удара. Да и у меня сердце кровью обливается. Иной раз не выдерживаю, кое‑что беру, даже такие беру книги, которые у меня есть, и ставить их уже давно некуда…

И вот гляжу сейчас: «Ирина Хакамада. Sex в большой политике». Почему секс‑то по‑английски? Видно, от застенчивости и чтобы не все поняли, а только свои, «продвинутые». Вторая книга ее же — «Особенности национального политика. Серьезные игры». Что за игры? Политика — дело серьезное. Первую книгу не взял, постеснялся. Как я такой труд домой принесу, как жене или дочери покажу, они же прочитают по‑английски, не говоря о внуках, если они увидят? Вот, скажут, что тебя занимает, дедушка… Не взял. Хотя, судя по тому, что известно об авторе, книга написана, надо полагать, со знанием дела. Но нет, нет, чур меня! Взял вторую.

И вот теперь дочитываю. Представьте себе, увлекательно, ароматно, даже много нового, неизвестного мне! Никогда ничего подобного не читал. Правда, нередко хочется возразить, даже опровергнуть, а иной раз просто смех берет. Дело в том, что Хакамада не шибко грамотна. Ну, не в том смысле, конечно, что путает Гоголя и Гегеля, Бабеля и Бебеля, но не знает того, что по своему возрасту, образованию и положению просто обязана знать.

Однажды корреспондент «Завтра» спросил ее: «На телепередаче «Свобода слова» вы сказали, что советская партверхушка наворовала много денег из кредитов Запада. А не хотите поведать, сколько положил в карман ваш соратник Чубайс, когда брал кредиты у МВФ?».

Это было еще в 2001 году. Тогда, по данным ЦИК, сама Хакамада сидела на мешке, в котором шевелились 19,5 миллионов рублей. Под Немцовым прели 10,3 миллиона. А Чубайс каждый день пересчитывал свои 57 миллионов. По нынешним временам это для них — на карманные расходы, но Хакамада от прямого ответа грациозно уклонилась: «Во всем цивилизованном мире (это ее всегдашний и высший довод! — В.Б.) существует презумпция невиновности. И если коммунисты считают, что их дела не были связаны с воровством…» Что значит «не были связаны»? Конечно, были. И еще как! Коммунисты жили по известному принципу Жан Жака Руссо: «Вор должен сидеть в тюрьме!» И ловили ворюг. И сажали. Даже если и коммунист. Вот такая связь. Мадам просто неуклюже выразилась или побоялась, как на телевидении, повторить прямо: «Если коммунисты не воровали…». А закончила так: «…то это следует доказать в суде, нужен суд над коммунистами. А если все считают, что Чубайс вор, значит нужно судить Чубайса. Потому что (!) мне надоела эта игра» («Завтра» № 46’01).

Хакамада не понимает, что лепечет. Во‑первых, тут не «игра», а дело очень серьезное, жизненно важное для страны. Во‑вторых, судить Чубайса надо не «потому что» мадам надоела какая‑то «игра», а потому, что Чубайс вор. В‑третьих, конечно, «все знают», что он и вор, и лжец. Даже Г. Явлинский, человек вроде бы не так уж далекий от него по взглядам, однажды сказал ему в глаза: «Вы лжете всегда, везде и по любому поводу». А кто же не помнит грабительскую, жульническую приватизацию, которую он провернул? Пообещал нам по две «Волги» за ваучеры, а сам в это время рассовывал в хищные лапы дружков великие народные богатства за 3 % их настоящей стоимости. Когда‑то он сам признавал кое‑что: «В ходе приватизации были ошибки (!) и отдельные (!!) нарушения законодательства, которые, естественно (!!!), должны расследоваться и при необходимости исправляться» («ДВ» № 47’99). И хоть одна «ошибка» была расследована, — может, обогащение Березовского? Какое хоть одно «нарушение» исправлено, — может, изъяты миллиарды в закромах Прохорова?..

А позже, не так давно, Чубайс уж откровенно признался, что ни о какой выгоде для народа от приватизации он и его братья‑разбойники и не думали. Да, несметные ценности отдавали за 3 %, ибо для них главным было разрушить советскую экономику, ликвидировать Советскую власть и свести до безопасного минимума рабочий класс как объединенную силу, способную раздавить бандитов. В‑третьих, да, «все знают», что Чубайс хищный прохвост, преступник, враг народа, но по причине всеобщего знания таких фактов суды не происходят. Для этого надо, чтобы кто‑то подал иск, и чтобы иск был принят судом к производству. Но разве это возможно ныне, когда сам президент восхищается «мужеством» Чубайса при разрушении советской экономики и Советской власти. Сам‑то он откровенно называет это не мужеством, наглостью без кавычек.

И последнее: о презумпции невиновности. Хакамада обвиняет коммунистов в воровстве и говорит: пусть они докажут в суде, что это не так. Она не нова в такой дури. Еще в незапамятные времена известный Солженицын, намалевав картину советских ужасов, твердил то же самое. Вот, писал он в своем несправедливо забытом «Архипе», что в одном лагере «заморозили в лесу 150 заключенных». В другом лагере просто от нечего делать, для развлечения расстреляли 950 человек. А еще, говорит, «осужденных не всех расстреливали, а некоторыми кормили зверей городских зверинцев». И вот его юридическое резюме правозащитника: «Я предложил бы им доказать нам, что это невозможно» (там же). Тут нельзя не заметить, что он все‑таки лишь предлагает, а Хакамада идет дальше, она в сущности требует: «нужен (!) суд над коммунистами… это следует (!) доказать».

Так вот, мадам, во всем цивилизованном мире бремя доказывания (onus probandi) возлагается на истца, в данном случае на того самого Солженицына и на вас. Но вы этого не сделали по причине трусости и все‑таки некоторой сообразительности: где взять факты? Вы на пару вывернули важнейшую категорию права наизнанку и объявили «презумпцию виновности»: для вас все люди априори верблюды, обязанные доказывать, что они не верблюды. И ведь кем тогда была Хакамада, когда молола такую чушь? Не сочинителем побрехушек вроде Солженицына, а вице‑спикером Государственной Думы! Государственная жена высшего ранга!

Но обратимся к вещам, более интересным, чем юридическое невежество. Вот, например, что этот национальный политик, знаток политического секса пишет о себе: «Я родилась случайно, благодаря Указу о запрещении абортов». Ну, в известном смысле все мы родились случайно. Это констатировал еще Пушкин:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Этим вопросом Хакамада не задается, она знает, зачем. А у Пушкина дальше так:

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал?

«Враждебной…» Советская власть, которая своим Указом воззвала Хакамаду из ничтожества, как видим, была вовсе не враждебной к ней. За одно такое «воззвание» к жизни надо бесконечно благодарить ее, да просто молиться на нее.

Дальше: «Помню себя с детства… Мать своим ребенком меня не считала… Всегда говорила: ты отродье какое‑то японское… Отец молился на Сталина, благоговел перед Лениным, ненавидел Троцкого… Мы с ним иногда ругались по‑дикому…» Скорее всего, дочь молилась на Троцкого и уж, конечно, ненавидела Ленина и Сталина.

«Сумеречная семья… Я абсолютно советский, т. е. забитый ребенок… Сидела всегда на задней парте… Подростком я выглядела ужасно: тощее, некрасивое, забитое существо с жидкой косичкой… В четырнадцать лет думала о самоубийстве…» Это, как и забитость, для советского ребенка уж никак не подходит, к тому же далеко не все сидели на последней парте. А вот сейчас, к слову сказать, Россия занимает первое место в мире не по мыслям о самоубийстве, а по самим самоубийствам среди подростков. И началось это с тех пор, когда Хакамада села в парламенте на первую парту.

«Да, жили бедно, выглядела я ужасно… За весь период детства не запомнился ни один день рождения»… Странно. На фотографиях в книге и сама Хакамаде в «период детства» и ее еврейская матушка в период зрелости, и японский батюшка в период старости — довольные, упитанные, хорошо одетые люди, смотрят на нас, улыбаются.

Но вот, говорит, задушили мы с помощью американцев Советскую власть, и все волшебно изменилось, мысли о самоубийстве от сидения на последней парте испарились, нагрянули совсем другие мысли и дела: «На моем дне рождения было 200 человек гостей… Обо мне говорят, что я выгляжу очень эффектно и за словом в карман не лезу… Гримеры на телевидении поражаются: вы что, совсем не пользуетесь косметикой?.. Мне это не нужно» (При таком‑то жутком детстве и юности!)… «Муж был большой эстет. Любил меня безумно»… Любовь зла…

«С любой из женщин, работающих в политике или около, я могу стоять рядом»… Конечно, она могла стоять рядом с работавшей около политики покойной Валерией Новодворской, и сейчас может стоять рядом с Аллой Гербер. Вполне. Но вот однажды встала рядом с Вероникой Крашенинниковой, работающей в политике. И что? 0:10! Я уж не говорю о счете голосования телезрителей, он был разгромным.

Дальше: «Мы, полукровки, все такие. Во мне еще и армянская кровь. От нее — буйство, сумасшедшая страсть, патологическая искренность…» Много армян я знал в жизни, но Акоп Салахян в «Дружбе народов» не был буйным, Татьяна Александровна Спендиарова вовсе не сумасшедшая, у моего друга Бориса Айрапетяна никакой патологии. Хакамада ошибается: это не армянская кровь говорит в ней, а, видимо, смешение кровей. В самом деле, достаточно к литру армянской прибавить четвертинку еврейской — это ж двадцать килограмм в тротиловом эквиваленте!

«Партсобрания я ненавидела». А зачем вступала в партию? И почему не вышла при первом же приступе ненависти, а лишь вместе с Чубайсом, Немцовым и прочими? Тем более что ведь «способна на самый дикий бунт…» Мало того, «он сказал мне: ты как явление природы». Да ведь все люди явление природы, но, видимо, «он» имел в виду такие явления, как Этна, Везувий, Килиманджаро.

Но вот разгадка, почему не бунтовала: «Я светский человек, не взрываюсь… Я человек душевно тонкий…» Об этом и говорить не надо. Все помнят, что, когда Чубайс возгласил девиз их партии СПС — «Больше наглости!», душевно тонкая Хакамада и тут не взорвалась, не взбунтовалась, промолчала и даже, говорят, аплодировала.

«Политика дело грязное…» Вообще, всегда? Тогда зачем полезла в нее аж с головой? Нет, сударыня, грязная политика лишь та, которая делается грязными руками с грязной целью — та именно, которую проводили или проводят Горбачев и Ельцин, Гайдар и Чубайс, «Союз правых сил» и «Единая Россия».

«Я хочу влиять на события… Я очень часто кричу «во здравие», когда все кругом возглашают «за упокой»… Я авантюристка… Я привыкла побеждать…». Господи, вот что вылупилось из забитого ребенка под солнцем советской конституции! Кто мог бы ожидать…

«Меня принимают всюду… Я смотрю на все сверху… Я на всем скаку влетела в парламент (и села на первую парту) и смогла выделиться… Я белая ворона… Меня ни с кем не спутаешь… Я сама себя сделала…» Совершенно в духе бессмертного Ивана Александровича или даже сверх того!

«Агитировал за меня Немцов: «Ты нужна, ты будешь у нас министром социальной защиты»… Я, Хакамада, начала формировать свой брэнд, свою виртуальную личность, свой стиль в политике… Вскоре они взяли меня в правительство… На Западе (то есть во всем цивилизованном мире?), где меня очень хорошо принимают, часто говорят: «Хакамада — политик ХХI века»… Ну, этому позавидовал бы не только Иван Александрович, но и Фома Опискин!

Но вдруг — «я очень устала от своих мозгов, от своей крови, от всего, что я выделывала в жизни, от попыток прыгать выше головы…». Конечно, трудно прыгать выше головы, когда в черепной коробке полпуда уставших мозгов.

А какой героизм при всем этом! «Было в моей жизни несколько (!) встреч с бандитами. Я сидела одна в окружении мужиков, и они говорили, что они со мной сделают… Но откуда‑то (в уставших мозгах‑то) находятся слова, действует энергия отпора. И эти крутые мужики съеживаются. И тогда их можно добивать. Я поворачиваюсь и ухожу». После того, как добила. И заметьте: так было несколько раз! Но что за бандиты? Сомалийские пираты, что ли? Где, когда крутые мужики скисли перед буйной авантюристкой? Может, это просто так вспомнился съезд СПС? Неизвестно…

Пышный букет, правда? И ведь все это сказано не в застолье с Чубайсом и Немцовым «между шартрезом и клико», а в книге, изданной хотя и не советским тиражом в 50–75 тысяч экземпляров, а лишь в 5 тысяч, но все же это публично, принародно.

Читатель, надо думать, заметил, что автор книги частенько противоречит сама себе, опровергает собственные заявления. А ведь так и дальше. Помните, например, 200 гостей на дне рождения (с. 72)? Позже это уже 300 человек (с. 150). Дайте срок, дойдет и до знаменитых 35 тысяч курьеров. Или вот Хакамада декларирует свое полное бескорыстие, нестяжательство, равнодушие к вещам: «Я очень спокойно отношусь к собственности… Вещи связывают… Потому и не было у меня никогда ничего». Прекрасно. Я утираю слезу умиления. И вдруг: «Хочу финскую мебель!.. Эта мебель меня околдовала, лишила способности рассуждать… А кресло там свело меня с ума… Я не спала всю ночь и утром решила, что надо идти по зову сердца. А сердце звало меня в мебельный магазин… Я решила довериться зову сердца… И сердце меня не подвело…» Помните, Утесов пел:

Сердце, тебе не хочется покоя…

Помните?

Спасибо, сердце,

Что ты умеешь так любить…

Что любить? Хакамада может ответить уверенно: финскую мебель.

Очень настойчиво мадам твердит также: «Мне никогда (!) ни в чем не везет… Я никогда (!!) не оказываюсь в нужное время в нужном месте… Я никогда (!!!) не вытягивая выигрышный билет…» Но позвольте, матушка! Разве вам не повезло с Указом о запрете абортов? Разве не подфартило четыре раза выйти замуж? Иным вашим сестрам и один раз не удается из‑за таких прожорливых хищниц. Или: «Когда ждала первого ребенка, хотела только мальчика. И я его получила». А потом: «Хочу девочку. Хочу и все!.. И получилась девочка». Да что же это, как не самое настоящее большое везение! А разве не в нужное время не в нужном месте оказались мы в мебельном магазине, в котором продавался финский гарнитур? А уйти от страшных бандитов, которые по неизвестной причине хотели не то четвертовать вас, не то сделать из вас абажур. А попасть в Думу? А стать министром? А быть другом Чубайса и Немцова? Разве все это не выигрышные билеты?

Правда, в иных случаях Хакамада, словно уже не владея своими уставшими мозгами, начинает и в этом вопросе давать показания против самой себя. Не везло, не везло, не везло и вдруг: «Мне повезло. Я съездила в Японию, США. Швейцарию, Англию…». Или: «По всем прогнозам я должна была проиграть выборы в Думу, но против всякой логики я победила». Опять повезло! Наконец: «Всего, о чем мечтала, добилась. Хотела преподавать — преподаю, хотела продвинуться в науке — продвинулась. В 30 лет — ученая степень, звание доцента, должность заместителя заведующего кафедрой… Ясно, куда двигаться дальше: приниматься за докторскую диссертацию». И все это везение — в советское время.

Чем объяснить такие убедительные опровержения самой себя? Тут много есть разгадок: «без царя в голове», «правая рука не знает, что делает левая», «крыша поехала», «тронуться», «свихнуться», «спятить», «сбрендить», «рехнуться», «помешаться», «очуметь», «белены объесться»…

Что же такой человек, столь многим, даже появлением на свет божий обязанный советскому времени, говорит об этом времени, о советской власти? Обратимся опять к прямым цитатам.

«Жизнь в СССР была убога… Тетки советского образца — грузные, бесформенные, плохо причесанные…» Мадам, но такие тетки есть во всем прекрасном цивилизованном мире, а такие, как вы, Чубайс и Немцов, во всем цивилизованном мире смотрят на них брезгливо, говорят о них с презрением. Это же общеизвестный факт. В другой раз, сидя на мешке с долларами, вы заявили об этих тетках: «Бедным быть в наше время стыдно!» Вы их стыдите!.. Неужели не соображаете, как это звучит в стране, где двадцать миллионов бедных, т. е. живущих из‑за ваших живодерских реформ и вашего безграмотного правления на 6–7 тысяч рублей в МЕСЯЦ, а над ними — получающие 1,5–2 миллиона в ДЕНЬ. Вот пошел такой в сортир, посидел там десять минут — 50 тысяч.

Естественно, что вы боитесь бедняков и ожидаете возмездия: «Бедный всегда завидует богатому, а потому способен на все!». Да, история свидетельствует, что ваши ожидания могут сбыться, и притом тогда, когда вы еще не все жданки съедите. Это вам не те «крутые мужики», которых вы так перепугали своим самурайским бесстрашием. И не стыдно будет болтаться на перекладине?

А ведь вы неуемная в своем презрении к нашим труженицам: «Советская женщина не имела собственного лица». Она имела вывеску, а они не имели! Ну, и кого же, например, советская жизнь лишила лица, кто бесформенная и плохо причесанная — Вера Мухина? Галина Уланова? Марина Раскова? Нона Гаприндашвили? Элина Быстрицкая? Ольга Берггольц? Людмила Зыкина?.. Хоть одно имечко назвала бы, луноликая…

«Советский гимн ассоциируется с режимом, который унижал и угнетал людей… Представьте себе ревностного христианина, которого заставляют молиться дьяволу».

Славься, Отечество наше свободное,

Дружбы народов надежный оплот…

Это в ее ушах голос дьявола.

«Нами помыкали парикмахеры, приемщицы в ателье, а мы смотрели на них подобострастно и униженно». Ну, когда сидишь у парикмахера в кресле, он действительно хозяин твоей головы, командует ею, делает с ней все что хочет в пределах твоего заказа. А уж смотреть подобострастно на него или на приемщицу в ателье — это для потомка самураев уж так стыдно, что дальше некуда.

«То, что произошло в августе 1993 года, мы должны принять как Божье наказание за враждебную самой жизни приверженность химерам советского прошлого… Власть пожирала людей…» Но ни ее, ни матушку, ни батюшку, ни одного из четырех мужей ни даже малых детушек сожрать она не смогла. Увильнули…

Но полнее всего нравственно‑политическую и умственную суть этой дамы раскрывает ее рассуждение о Великой Отечественной войне и нашей Победе. Трудно поверить, но вот что она пишет на 225 странице своего еврейско‑самурайского сочинения: «Задавленным, нищим, полуголодным, плохо вооруженным и кое‑как обученным людям оказалось по плечу разгромить сытых, вышколенных профессионалов с их самой совершенной на тот момент военной техникой. По всем законам ведения войны это было невозможно! Но по закону русского характера — по‑другому просто не могло быть». Да как же удалось‑то? И заметьте, это она хочет похвалить наш народ: его, мол, держали в нищете и голоде, для обороны советская власть ничего не могла ему дать, кроме топоров да вил, а он разгромил сытых профессионалов… Я не хочу прибегать к резким словам, грубым выражениям, но ведь тут самые мягкие слова, что можно сказать, — дебилка, дурь.

Самое характерное здесь то, что она ведь хотела выказать свое как бы восхищение русским народом, а вылезло, обнаружилось ее полное безразличие к нему: ведь только при таком именно безразличии можно иметь столь дикое, невежественное представление о величайшем событии в его истории.

Смешно с такой дурью спорить, но по поводу нашей голодухи все же замечу. На войне всякое бывает, конечно. Но —

Есть войны закон не новый:

В отступленье — ешь ты вдоволь,

В обороне — так ли, сяк,

В наступленье — натощак…

Да ведь не только суп да каша, даже и третье бывало. Вы‑то Ирина Моцуовна, в мирной жизни всегда ли своим мужьям три блюда подавали?

По тупости, по дикости представлений о стране, об армии, о войне я могу ее картину сравнить разве только с тем, что однажды ее друг Чубайс брякнул на телевидении, желая сразить коммунистку Светлану Горячеву. Как известно, в ряде стран перед войной были свои линии обороны: во Франции — линия Мажино, в Германии — Зигфрида, в Финляндии — Маннергейма… И вот, говорит, у всех стран линии обороны были направлены вовне, в сторону предполагаемого противника, а у Советского Союза — внутрь страны. «Почему? Зачем?» — спросила ошарашенная Горячева. «Как зачем! Да чтобы население не убежало за границу. Что же это за страна!» Трудно поверить в тупость такой концентрации, правда? Но я слышал это собственными ушами. А ведь Чубайс вырос в семье военного, отец его — полковник по политчасти…

Свое замечательное сочинение Хакамада сопроводила пространным послесловием «родного мужа», почему‑то по имени не названного. Среди понятных восторгов «родного мужа» есть и похвала родной жене по поводу: «ее уважению к знанию, к профессионализму». Более того, «с собственным суждением в то, чего хорошо не знает, она не полезет». Так‑таки и не полезет?

Но мы воочию видим, как вот с таким представлением о величайшем событии в истории нашего народа, с таким содержимым черепной коробки эта дамочка и ее друзья лезли и пролезли в депутаты, в спикеры, в министры, в вице‑премьеры…

И еще учат нас, как жить.

Слово Сталину, гады!

Россия. Сталин. Сталинград

Вскоре после войны побывав за океаном, Константин Симонов написал цикл стихотворений «Друзья и враги». Среди них был и «Митинг в Канаде»:

Я вышел на трибуну в зал.

Мне зал напоминал войну.

А тишина — ту тишину,

Что обрывает первый залп.

Мы были предупреждены

О том, что первых три ряда

Нас освистать пришли сюда…

Нас тоже предупреждал еще Ленин, но все‑таки первых три ряда они заняли. В первом ряду сидит президент и вся его транспарентная администрация, а также тень покойного живого классика Солженицына. Под стулом Солженицына затаился Эдвард Радзинский с рукописью двухпудового романа «Сталин», который он все‑таки опасается печатать.

Во втором ряду — премьер и все его турбулентное правительство, а также Валентина Матвиенко в обнимку с тенью Анатолия Собчака. У тени на руках жиреющая плешивая собачка по кличке Пивовар. А в руках у премьера лист фанеры, которым он на время парада 9 мая закроет Мавзолей и могилу Верховного Главнокомандующего вместе с могилами его маршалов и генералов, разгромивших фашизм.

В третьем ряду — транспортабельные депутаты. Между ними — живая Новодворская на коленях у Сванидзе.

В лицо мне курит первый ряд.

Почувствовав почти ожог,

Шагнув, я начинаю речь.

Ее начало — как прыжок

В атаку, что уже не лечь:

— Россия, Сталин, Сталинград!..

Три первые ряда молчат.

Но где‑то сзади легкий шум.

И, прежде, чем пришло на ум,

Через молчащие ряды

Вдруг, как обвал, как вал воды,

Как сдвинувшаяся гора,

Навстречу рушится «ура!»

Когда на военных парадах громко оглашали имя Сталина, кони нервно прядали ушами; когда в Персии он входил в кабинет, где шли переговоры, Черчилль вставал и держал руки по швам; когда юную партизанку фашисты вели на смерть, она крикнула: «Сталин придет!» И он являлся в образе Красной Армии…

Уже не осталось тех, кто работал со Сталиным, мало тех, кто просто видел его хотя бы издали на демонстрациях. Я видел Сталина на трибуне Мавзолея четыре раза. После демонстраций все спрашивали друг друга только об одном: «Ты видел Сталина?» Несколько раз он являлся мне в сновидениях. Это не удивительно. Он снится и своим ненавистникам. Помню, в этом признавались Булат Окуджава и тот же Анатолий Собчак. Возможно, первому он приснился с ледорубом в руках, второму — с намыленной веревкой.

Летом сорок первого из «похожей на Мадрид Одессы» поэт через голову врага взывал:

Товарищ Сталин, слышишь ли ты нас?

Ты слышишь нас. Мы это твердо знаем.

Не мать, не сына, — в этот грозный час

Тебя мы самым первым вспоминаем.

Это правда, ибо дело шло о судьбе не отдельных людей или семей, а о существовании всего народа, всей страны, а он был живым символом родины, ее образом.

Мы все одной причастны славе

С ним были думами в Кремле.

Тут ни прибавить, ни убавить –

Так это было на земле.

Недавно известный умственный мудрец Шафаревич заявил: «Коммунизм был одним из обходных путей подчинения России Западному миру». Ну, и, следовательно, Сталин, возглавлявший коммунистов и всю страну, был пособником поработителей России, прежде всего — Гитлера, что мы уже слышали от пивоваров разных национальностей и пола, возраста и потенции. «Это может показаться парадоксальным…» — замечает мудрец о пособничестве Сталина Гитлеру. Нет, сударь, это не парадоксальность, для определения таких максим существуют более короткие русские слова из четырех‑пяти букв: бред, чушь, вздор.

Да как же так, восклицает заслуженный мозговой деятель, предлагавший еще Ельцину вместо Антифашистского учредить Антикоммунистический комитет, — как же так, ведь неспроста «Западный мир мощно помогал большевикам строить Страну Советов». За штудированием Шпенглера и писанием собственных трактатов мозговику недосуг было узнать, что сперва‑то Западный мир мощно помогал Деникину да Колчаку душить страну Советов, не переставшую быть Россией. Об этом Сталин счел нужным тогда кое‑кому напомнить: «После Октябрьской революции русские рабочие не перестали быть русскими». Даже рабочие! А что говорить о крестьянах…

Но вот ведь незадача! Не удалось Западному миру при всей его мощности задушить Россию. И этим, милостивый государь, мы с вами обязаны большевикам первого поколения, в том числе Сталину, которого Ленин посылал с одного важного фронта на другой. И только после вышибона с российской земли, очухавшись, Западный мир начал «мощно помогать»… Впрочем, помощь, да еще мощная — ведь это нечто совершенно бескорыстное, не так ли, академик? Ну, вроде тех 100 тысяч рублей, что Путин и Медведев вот уже несколько лет все сулят и сулят столетним фронтовикам, а те ротами и батальонами все уходят и уходят, лишенные возможности оказать последнюю поддержку детям и внукам. Так вот, Западный мир не меценатствовал, как Путин и Медведев из своего кармана, а просто начал с нами торговать. Торгаши они отменные, облапошат да еще за твой счет в ресторане с шампанским пообедают. И Ленин бросил призыв: «Учиться торговать!» И нагрянули к нам Хаммер и другие Соросы того времени. И под строгим хозяйским приглядом Сталина и его наркомов пошла взаимовыгодная торговля. Только и всего. Что ж это вы? Такой завзятый русский патриот, а в ущерб родине приписываете Западному миру бескорыстие, которым он никогда не страдал. Может, и ленд‑лиз был, по‑вашему, бескорыстной мощной помощью?

Столь же странно читать и такое: «В шестидесятые годы я встречался с американскими учеными — они все были настроены антиамерикански. Все говорили, что в Америке есть имперские амбиции, которые нужно уничтожить. Я был поражен. Я был несогласен…» Тогда, сударь, все честные люди, кроме вас и ваших друзей — Солженицына и Сахарова — были настроены антиамерикански, как, впрочем, и сейчас.

Что такое шестидесятые годы? Еще в 1950 году «имперские амбиции» Америки дошли до наглого вторжения в Северную Корею, которая от нее на другой стороне земного шара. Что ей там надо было? Небольшая страна оказалась в отчаянном положении. Американцы захватили столицу. Но Сталин не мог равнодушно смотреть на страдания далекого и даже другого по расе народа, как трусливые шкурники Ельцин, Черномырдин и их прихвостни смотрели на погром теми же американцами под носом у них наших братьев сербов. Сталин послал на помощь корейскому народу советскую авиацию. Наши летчики с их опытом Великой Отечественной за три года сбили 1309 американских самолетов. А еще пришли на помощь соседи китайцы. И шибко имперским американцам пришлось сматывать удочки. Помянутые ученые остро пережили позор своей страны — позор «амбициозной» агрессии, приведшей к гибели почти 60 тысяч американцев и сотен тысяч корейцев, защищавших свою родину. А наш патриот не согласен с коллегами и поражен их непонятными ему чувствами.

А в шестидесятые годы Америка вторглась еще и во Вьетнам, который, как известно, тоже на другой стороне земли он нее. И опять — что ей было там нужно? Одни только ее сухопутные силы без флота и авиации доходили там в середине шестидесятых до 540 тысяч человек. Сталина уже не было. Но Советский Союз бескорыстно помог и этой очередной жертве «имперской амбиции» США, восхищающей Шафаревича. Американцы вели войну с жестокостью, превосходящей фашистскую: ковровые бомбежки, напалм, дефолианты — это все из той войны… И, естественно, честные американские ученые, как и большинство народа, проклинали эту новую бандитскую амбицию. А помянутые выше два друга академика — Солженицын и Сахаров — во всю силу своих глоток поддерживали агрессию. Когда же, за пятнадцать лет не добившись своей цели, но уничтожив миллиона полтора вьетнамцев и потеряв около 360 тысяч своих вояк убитыми и ранеными, американцам и на этот раз пришлось сматывать монатки, эти два друга стали стыдить их за отступничество да еще призывали: «Вмешивайтесь в дела Советского Союза!» Разумеется, видя такое усердие против лагеря социализма и своей родины, этой парочке впарили Нобелевские премии.

Все антисоветчики и русофобы не могут простить Сталину его «последний тост» — «За здоровье нашего Советского народа и, прежде всего, русского народа». Вот уже 65 лет он приводит их в бешенство и вызывает несварение желудка.

— Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

— Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящая сила Советского Союза.

— Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он руководящий народ, но и потому, что у него ясный ум, стойкий характер и терпение.

По воспоминаниям Константина Федина, записанным Корнеем Чуковским, слушая тост, сидевший в Георгиевском зале за одним столом с ним Илья Эренбург плакал.

Терпение… Ясно, что имелось в виду терпение, основанное на вере в победу и вере своему правительству, терпение, с которым народ вынес все тяготы войны.

Но, ухватившись за это последнее в ряду слово, чего только ни наплели с пеной на губах русофобы. В недавно тихо и незаметно, без причастия и соборования, без панихиды и некролога почившем «Огоньке» Виталий Коротич а он‑то где?) в 1989 году напечатал стишок тогда уже тоже почившего инструктора политотдела 57‑й армии, так и называвшийся — «Терпение»:

Сталин взял бокал вина

(может быть, стаканчик коньяка),

поднял тост, и мысль его должна

сохраниться на века:

За терпение!..

Вытерпели вы меня, — сказал

вождь народу. И благодарил.

Это молча слушал пьяных зал,

ничего не говорил…

Во‑первых, никакого молчания не было, Сталин выступал последним, а до него говорили много. Во‑вторых, зал не молчал и во время тоста — то и дело раздавались возгласы одобрения и вспыхивали аплодисменты. В‑третьих, «пьяных зал» — это Жуков и Рокоссовский, Шолохов и Шостакович, Уланова и Курчатов, Игорь Моисеев и Коненков… Вот такая всеохватная ненависть.

А что мы слышим теперь? Упоминавшийся выше академик приводит строки Некрасова, обращенные к русскому народу:

Чем был бы хуже твой удел,

Когда б ты менее терпел?

И соглашается с другим автором, который об этих строках сказал: «Большего непонимания русского народа трудно представить». Они, видите ли, лучше знают народ, чем великий поэт. Да, да: «Для русских терпение — не удел, а высокое качество, за что его уважают другие народы». Тут вернее сказать о терпимости, об уживчивости русских с другими народами, о его дружелюбии, отсутствии у него ксенофобии, которая и ныне мерещится нашим правителям.

А терпение бывает разное. Одно дело терпение, повторюсь, к тяготам войны, основанное на вере в победу и в свое руководство, о чем говорил Сталин, упомянув об ошибках и «отчаянном положении в 1941–1942 годы»: «Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это». Однако совсем другое дело — терпение к угнетателям чужеземным или своим. Его у русского народа не так уж много.

Ни один народ не подвергался столько раз иноплеменным вторжениям и не отстаивал свою национальную свободу. Только припомните: татаро‑монгольское иго, шведы и немецкие рыцари, разгромленные Александром Невским, поляки с кучей Лжедмитриев, опять шведы со своим Карлом и Мазепой, французы с Наполеоном во главе всей Европы, опять французы, англичане, турки да итальянцы все вместе в Крыму, немцы со своим Вильгельмом, три похода Антанты вкупе с американцами и японцами, опять немцы в сто раз посильневшие и пострашневшие… И что с ними со всеми случилось на русской земле среди нечуждых им гробов, которых становилось се больше и больше?

В то же время нигде в мире не было столько самых решительных выступлений против социального угнетения: соляные, холерные, медные, стрелецкие, картофельные бунты и мятежи, восстания и крестьянские войны под руководством Болотникова и Булавина, Разина и Пугачева, революции 1905 года, Февральская, Октябрьская… И очень странно, если Путину и Медведеву в тревожных снах не слышатся слова, которые народ мог бы сказать им: «Вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь из первых трех рядов, мы поставим другое правительство, которое отменит все ваши людоедские реформы и обеспечит нам покой»…

Не было в истории человека, вокруг имени которого спустя даже 50–60 лет после его смерти так бурно бушевали бы страсти. Все негодяйство России и Западного мира поносит и проклинает Сталина, доходя при этом до пароксизмов полного тупоумия. Бенедикт Сарнов, 65 лет, считающий себя критиком, и Рой Медведев, уверенный, что он историк, ссылаясь друг на друга, пишут, будто у Сталина был такой низкий лоб, ну, такой низкий, что Политбюро приняло секретное решение: «На всех портретах вождя увеличивать его лоб на 2 сантиметра. За не выполнение — расстрел на месте». А как быть, если портрет всего со спичечный коробок? Все равно расстрел. Тот же Рой стыдит: «Он не умел плавать!» Может быть. Но, с одной стороны, когда в молодости на его глазах в Баку с пирса упала в море маленькая девочка, он, не дожидаясь водоплавающего Роя, кинулся в воду и спас девочку. Оказалось, ее звали Надя Аллилуева. С другой стороны, говорят, Гитлер был отменным пловцом. И что? Однажды так глубоко нырнул, что не вынырнул.

А недавно державные уста из второго ряда объявили: «Сталин уничтожил крестьянство!» Позвольте, а откуда же хотя бы на фронте столько крестьян взялась? Ведь армия, разбившая немцев и пришедшая в Берлин, была по составу очень крестьянской. А в 1984 году, даже через тридцать лет после смерти Сталина и незадолго до вашего нашествия, в деревнях и селах было 26,6 тысяч колхозов и 22,5 тысяч совхозов. Там жили и работали 25 миллионов человек, обеспечивавшие нашу продовольственную безопасность, о которой вы только сейчас вспомнили. Что, этим занимались родственники Чубайса и Голиковой? Это вы, задушив колхозы, чего не делали даже немецкие оккупанты, почти полностью уничтожили крестьянство. Нужны цифры? Ну, поработайте сами‑то.

В эти же дни другие державные уста из первого ряда тоже пролепетали: «Преступления Сталина чудовищны! Он уничтожал свой народ!» Уже не крестьянство только, а весь народ. Они соревнуются!

А как на самом деле было при Сталине, якобы уничтожавшем народ? 1 декабря 1935 года в речи на совещании передовых комбайнеров и комбайнерок он сказал: «Жить стало лучше, веселее. Это привело к тому, что население стало размножаться гораздо быстрее, чем в старое время. И мы это приветствуем. (Веселое оживление в зале). Каждый год мы получаем приращение на целую Финляндию. (Общий смех)» (СС, т. 14, с. 102).

За годы сталинской тирании население СССР выросло миллионов на 50. А ведь за это время по стране прошли два страшных голода, да война унесла 27 миллионов… Чудны дела твои, Господи!..

Я не хотел было затрагивать тему репрессий по причине ее замызганности, но однако же достаточной ясности: давно опубликованы обстоятельные, тщательно документированные исследования на сей счет. Стоит назвать хотя бы публикацию Виктора Земскова, допустим, в «АиФ» (1989) или книгу Игоря Пыхалова «Время Сталина» (Л., 2001). И только президент да премьер да их подпевалы продолжают голосить: «Масштаб репрессий невозможно вообразить!.. Реабилитация Сталина немыслима!» Но даже самые известные подпевалы вроде Юрия Полякова из «Литгазеты», смотрите, как ныне юлят: «Я абсолютно согласен с президентом, что ни в коем случае ту кровь, которая была пролита в революцию, нельзя забывать…» Он — абсолютно! Да ведь президент не о революции, а о Сталине, о репрессиях. А дальше, и не упоминая Сталина, уж совсем уморительно: «Конечно, эта, так сказать, кровь, ее надо помнить, так сказать, и тех людей, которые погибли в этой, так сказать, революционной мясорубке». Тележурналист врасплох застал, так сказать, писателя на его весьма не так сказать, даче.

И все‑таки я не хотел писать о репрессиях. Но попалась мне на глаза в «Советской России» статья «Обманщики» историка, подполковника в отставке Юрия Шварева. Он в частности пишет: «Ни в поселке, где жила наша семья, ни на работе в Котласе, ни в военном училище в Череповце, ни в офицерской среде в Архангельске и Москве я не слышал никаких разговоров о родственнике, сослуживце, соседе, просто знакомом, осужденном во время войны и после «за политику». А мне говорят о массовых арестах при Сталине!»

Автор припомнил всю свою родню, набралось 51 человек. И репрессирован, попал в лагерь только один — дядя по отцу. За что — автор точно не знает. 1 — это сколько процентов от 51? Меньше двух.

Интересный пример толкнул меня припомнить и свое детство. Среди нескольких сот жителей фабричного двора, где мы жили в 30‑е годы, я, уже подросток и юнец, знал лишь одного человека, которого арестовали. Это был отец моих товарищей Юры и Жени Мазютиных, соседей по дому. А из всей моей родни был арестован, но через неделю освобожден мой дел Федор Григорьевич. Совсем другая картина — война. Из 9 мужчин нашего клана, ушедших на фронт, погибли четверо. Это почти 50 %. Вот истинная массовость.

Цифры надо знать. Когда Путин был в Польше, он лепетал там в оправдание родины в таком духе: да, советские руководители негодяи, но и вы не лучше. А ведь надо бы напомнить поляком только четыре цифры, чтобы они заткнулись со своей и геббельсовской Катынью. В 1920 году из их плена не вернулось 100 тысяч красноармейцев (И. Сталин. Т. 18, с. 136). Где они — католичество приняли? А Катынь, если даже согласиться, что это дело рук НКВД, — 15 тысяч жертв. А через двадцать лет, защищая свою родную землю, польская армия потеряла 66,3 тысячи убитыми (ИВМВ, т. 3, с. 39) и не защитила. А Красная Армия, освобождая их землю, не только чужую для нас по вере и по многому другому, но веками и враждебную, положила около 600 тысяч душ. Почти в десять раз больше. Да еще Сталин, не припомнив полякам нападения, захват Киева в 1920 году, гибели тогда 100 тысяч наших пленных, участия Польши в хищном растерзании Чехословакии, добился в Ялте установления границы Польши значительно западнее, чем она была до войны, отдали ей немецкий Данциг, большую часть Восточной Пруссии и кое‑что еще. И после всего этого они до сих пор скулят и воют, требуют с нас контрибуцию!..

В декабре 1992 года, в самую лихую пору разгула антисоветчины и поношения Сталина, я начал печатать в «Советской России» большой цикл статей «Кадры решают все», завершившийся 6 марта 1993‑го. Тираж газеты был тогда едва ли не миллионный. И пошел нескончаемый поток писем, телефонных звонков, незнакомых визитеров, приглашений в гости… Дело не в литературных достоинствах моих статей, а в том, что газета решилась пойти на прорыв блокады, окружившей стеной вранья Сталина и его время. Газета получала письма из всех краев страны — из городов и деревень, от людей разных национальностей и возрастов.

Н.М. Душаева из села Большой Толкай Самарской области писала: «Сталин жил и работал для народа. Он был справедлив. Ленин и Сталин освободили нас от нищеты, темноты и гнета. Их чернят враги народа. Дети и внуки врагов… Я шагаю по девятому десятку. Но взялась за перо и пишу дрожащими руками. Благодарю…».

«Я сын репрессированного, — писал В.С.Евтушенко из Владимира. — Но я твердо знаю, что не Сталин повинен в этом!.. Некоторые восклицают: «Господи, неужели не все продались и пишут правду о нас, о нашем времени, в котором было море счастья и радости, света и свободы! Единомышленников ваших — миллионы».

Р.И. Иванкина из города Кизил Пермской области: «Я человек поколения социализма, когда люди помогали друг другу, откликались на беду, осуждали зло. Я не защищаю Сталина, но я против охаивания истории, против плевков в тех, кого уже нет в живых. Спасибо. Нашелся хоть один человек…».

Москвичка А.Н. Тжибовская признавалась: «Уважаемый товарищ Бушин! Я прочитали статью «Кадры решают все», но не сразу — перехватывало дыхание, тряслись руки… Сколько оказалось предателей!»

А. Казаков из Ростова‑на‑Дону: «Дорогой В. Бушин! У меня деда раскулачили, выслали. Вернулся через 18 лет. Отца в 37‑м из партии исключили. Но когда в 1975 году его хоронили, поселок говорил: хороним коммуниста № 1… И я, сын репрессированных, послал бы вам 1000 писем благодарности за правду о Сталине».

С.В. Кондратенков из Ижевска: «Статья, можно сказать, подняла меня с больничной койки. Мы обсуждали ее всем отделением. Все — за!.. Сталин допустил, конечно, много ошибок, но он только человек и жил в такое время, когда без жестокости было просто невозможно. Но не всех врагов народа он отправил в ГУЛАГ. Притаились, переждали, а сейчас вылезли, как тараканы ночью из всех щелей…»

А.С. Клещинской из Челябинска: «Войну я прошел от начала до конца. Нет слов, были у Сталина и ошибки, но без него…» В.Н. Артемьев из Иркутска: «В 80‑е годы я стал верить, что ошибки Сталина велики, но теперь убежден, что он был прав». Л.М. Барышева, Сахалин: «Сталин пришел к власти, когда по России бродили голод, разруха, эпидемии… А теперь поливают грязью все, чего народ добился под водительством Сталина!» В.В. Мартынов, Клин: «Конечно, Ельцин фашист № 1…» Л.Н. Шадрина, Сухой Лог: «Я выросла в детдоме… Помню день смерти Сталина. Плакали все — и взрослые, и мы, дети»…

От Сахалина и Владивостока до Калининграда и Ужгорода… «Заслуга Сталина в том, — писал именно из Владивостока тов. Гурченко, — что он сумел привить любовь к Родине, и к началу войны сплотил все народы и национальности. Патриотизм и высокая нравственность — вот главные черты советского человека того времени. И никакие волкогоновы, яковлевы, роймедведевы не изменят нашего мнения — нас миллионы! — о человеке, который спас Россию».

Н.Н. Кузина, инвалид войны из Ужгорода, рассказала, что уже после победы, в сентябре 1945‑го она, совсем молодая, была тяжело ранена бендеровцами, четыре года пролежала в госпиталях, перенесла пять операций, и вот во Львове предстояла шестая, решающая. Врач сказал ее матери: нужно 20–25 грамм стрептомицина, а в госпитале его нет… «И моя мама, — читали мы, — тоже инвалид войны, в отчаянии дала телеграмму:

«Москва. Кремль. Товарищу Сталину.

Умирает единственная дочь. Нужен стрептомицин. Помогите, отец мой. Спасите. Храни вас бог!». И через неделю авиапочтой в госпиталь пришла посылка с лекарством. «Я живу и вспоминаю радость моих врачей, когда они с коробочкой пришли в палату и сказали: «Завтра будем оперировать…».

И девушка выздоровела, стала врачом, вышла замуж, родила дочь, появилась и внучка, тогда ей было одиннадцать лет, сейчас уже двадцать семь.

Но я конец не рассказал,

А он простой: теперь, когда

Войной грозят нам, я всегда

Припоминаю этот зал. Зал!

А не первых три ряда.

Не зная брода

Разумеется, в этом году было много публикаций о Великой Отечественной войне. Разумеется, как и раньше, при этом было явлено много нелепостей, невежества и прямой злобной клеветы. До сих пор этим в разной мере отличались покойный Д. Волкогонов, благополучно здравствующие А. Чубайс, В. Правдюк, Э. Радзинский, Н. Сванидзе, Л. Млечин, Л. Жуховицкий, С. Медведев, С. Сорокина и некоторые другие известные, даже популярные лица… Об этих толоконных лбах демократии, из коих никто не только не был ни на какой войне, но и в армии‑то едва ли кто служил, я здесь говорить не буду. Ну, во‑первых, сколько можно? Обрыдли. Во‑вторых, объявились новые имена в этой теме — одни довольно известные, другие — только что с иголочки.

В недавних публикациях «Литературной газеты» примечательны две статьи. Как и следовало ожидать, они противоположны по своей сути и направленности.

Первая статья Виктора Гастелло, сына Героя Советского Союза капитана Гастелло, совершившего 26 июня 1941 года на своем горящем самолете наземный таран танковой колонны. Автор статьи взывает: «Оставьте героев в покое!» И адресует это в первую очередь тележурналисту Сергею Медведеву, бывшему пресс‑секретарю Ельцина, ныне ведущему на телевидении. Сын возмущен грязной возней вокруг имени отца, затеянной еще в 1951 году Э. Поляновским в «Известиях», и продолженной теперь на ТВ человеком с державной фамилией. А он, копаясь в биографии героя, оказывается, не знает даже, как звали его отца: вместо «Павлович» именует его на немецкий манер «Адольфовичем». Да еще о брате Михаиле, умершем в младенчестве до революции, докопался в архивах, что тот погиб на фронте. Уже одно это позор для державной фамилии. Но если бы только это! Сын героя пишет: «Сколько же гнусной лжи и клеветы вложено в передачу!». А что можно ожидать, Виктор Николаевич, от ельцинского выкормыша!

Борзописцы и телебалаболки отобрали у Гастелло его подвиг и приписали другому летчику — капитану Маслову. А некий Чупринин в известной подлостью «МК» объявил капитана Гастелло военным преступником и предлагает привлечь его покойный экипаж к судебной ответственности. Что стервецам стоит! Пишут же они о разгроме Красной Армии под Москвой. Завтра напишут о взятии Берлина американцами. За что заплатят, то и напишут.

Но Маслов в чужой славе не нуждается, за его могилой был свой смертельный подвиг, за что всему экипажу и его самолета тоже присвоили звание Героев. По этому поводу Виктор Николаевич пишет: «И слава богу! Они пали смертью храбрых в борьбе за Родину, перед их памятью мы склоняем голову. Но почему же продолжаются сочинять гнусные статьи и поток оскорблений на Гастелло?..»

В редакционном примечании к статье В.Н. Гастелло говорится: «Если бы Гастелло попал в плен или его тело нашли бы немцы, то можно представить, с каким удовольствием фашистская пропаганда развенчала бы подвиг советского летчика‑героя. Удивительно, что этим сейчас занимается российское телевидение. Зачем?»

Летчик, совершивший наземный таран танковой колонны в плен попасть не мог, и тело его немцы найти не могли, ибо после такого взрыва от человека ничего не остается. Но дело не в этом. Действительно, зачем телевидение занимается тем, чем могла бы заниматься и занималась фашистская пропаганда?

Вторая статья принадлежит перу известного критика Андрея Туркова — «Дни смятения и отваги». Она о романе Артема Анфиногенова «Фронтовая трагедия. 1942 год». Тут можно задать тот же вопрос: «Зачем?»

А. Турков нахваливает роман. Зачем? Трудно согласиться, что он так хорош: «Надрывающий сердце реквием…» и т. п. Бесспорно, А. Анфиногенов писатель выдающийся, но не очень, да еще любит порой приврать в антисоветском духе. Знаю его с давних дней работы в «Литгазете».

Словом, трудно поверить в искренность похвалам роману. Скорее, он дает основание повторить нечто подобное тому, что Сталин в 1933 году написал драматургу А.Н. Афиногенову об одной его пьесе, которую прочитал в рукописи:

«Тов. Афиногенов!

Идея пьесы богатая, но оформление вышло небогатое. Почему‑то все партийцы у Вас уродами вышли — физическими, нравственными, политическими уродами… Выпускать пьесу в таком виде нельзя.

Давайте поговорим, если хотите».

(СС. М.: 2006, т. 18, с. 41)

Однако я не собираюсь выносить оценку роману. Да и не о нем, собственно, пойдет у нас речь, а о статье А. Туркова, о его суждениях, касающихся войны.

Не так давно я имел приятную возможность поздравить Андрея Михайловича со статьей в «Литгазете», где он напомнил некоторым суперпатриотам об истинной сути таких фигур, как Бенкендорф, Победоносцев и т. п. Вот и недавно в той же «ЛГ» была его язвительная статья о книге одного английского автора о Чехове. Критик возмущенно писал, что сочинителя интересует не рабочий кабинет писателя, а его спальня, рассмотренная сквозь замочную скважину. Что ж, и за эту статью спасибо. Но об Анфиногенове… Прежде всего, статью трудновато читать. Уж очень много в ней кавычек, скобок, затасканных «крылатых слов» вроде таких, как «дела давно минувших дней», «племя молодое», «русские медленно запрягают», «сороковые роковые»…

Так вот, прежде всего, надо заметить, что критик плохо знает то, о чем пишет, как видно, давно не читает о войне и событиях, с ней связанных. Поистине, сужденья черпает из забытых газет ельцинских времен… Так, Тухачевского до сих пор числит невинной жертвой репрессий. Но ведь еще в 1991 году в «Военно‑историческом журнале» (№№ 8 и 9), затем в первом выпуске «Военных архивов России» за 1993 год, в книге А. Залесского «И.В. Сталин и его противники» (Минск, 2002), в книге Валентина Лескова «Сталин и заговор Тухачевского» (М., 2003), наконец, в приложениях к книге А. Мартиросяна «22 июня» (М., 2005) и в других изданиях были напечатаны убийственные архивные документы о Тухачевском. В частности, его признательное заявление, сделанное на четвертый день после ареста в Куйбышеве, на второй день после прибытия в Москву и после двух очных ставок. А также — собственноручно написанный после этого «план поражения» Красной Армии в будущей войне на 143 страницах. Никакой следователь сочинить это не мог. Тут — рука высокопоставленного военного специалиста, прекрасно осведомленного о положении дел в этой области. А вы с Анфиногеновым, Турков, будете рассказывать нам о розовой книжечке Льва Никулина столетней давности да ссылаться на реабилитацию от 31 января 1957 года. Лучше почитайте хотя бы ВИЖ.

Для обстановочки, в которой совершалась эта реабилитация, для тогдашней атмосферы в обществе весьма характерен, например, такой эпизодик. На ХХII съезде КПСС, состоявшемся в октябре 1961 года, председатель КГБ А.Н.Шелепин огласил вот это письмо командующего Киевским военным округом командарма первого ранга И.Э.Якира, привлеченного к суду вместе с Тухачевским:

«Родной, близкий тов. Сталин. Я смею так к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал, и мне кажется, что я снова честный, преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной, честной работе на виду партии и ее руководителей — потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства… Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства. Теперь я честен каждым своим словом. Я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

Якир обратился с письмами также к Ворошилову и Ежову.

Это слова признания Якиром своей вины, но хрущевский сатрап старался внушить делегатам, что Якир просто хотел перед смертью выразить свою безграничную любовь к Сталину, партии и к родине. И вот, мол, такого верного бойца за коммунизм не пощадили… Это ли не чудовищно!

А что можно было бы ждать от такого военачальника, окажись он в плену у немцев? Держался бы он перед лицом опасности, перед угрозой смерти так, как держались генералы Карбышев и Лукин?

Всюду выискивая разного рода несправедливости, мерзости и негодяйства в советской жизни, правозащитник Турков еще о предвоенной поре укоризненно пишет, цитируя и пересказывая соответствующие страницы романа Анфиногенова: участники гражданской войны в Испании «Гольцев, Шестерин и другие благодарно поминаемые автором «першероны» ВВС (да почему же не русские «битюги»? — В.Б.) пребывали в тени героев челюскинской эпопеи, рекордных трансарктических перелетов». Вот, мол, она, вопиющая несправедливость! Но позвольте, челюскинская эпопея и знаменитые перелеты Чкалова и Громова действительно были выдающимися делами и совершались на глазах всего мира, а участие наших генералов и офицеров в испанской войне на стороне республиканцев, мягко говоря, вовсе не афишировалось. Да что там! Это было тайной. Как и участие немецких военнослужащих на стороне генерала Франко. Неужели для Туркова, современника тех событий, это новость? На что же тут сетовать? Кого обвинять? Молчание о героях испанской войны было государственной необходимостью, подобной той, которая вынуждала молчать о создателях атомной бомбы и других важных видов вооружения. А наградами, званиями тех и других при этом отнюдь не обходили.

Между прочим, сам Анфиногенов в книге «Любимые сыновья» с восхищением писал о небрежно помянутых Турковым делах: «На просторах Арктики происходили события, отражавшие человечность, духовность и могущество социализма. Челюскинская эпопея, завоевание Северного полюса, трансарктические перелеты… Каждый дом, каждая семья преисполнялись гордостью за свою принадлежность к Союзу народов, строящему под руководством партии новый мир. Каждый подвиг был отмечен достойной наградой. Это были акты, формирующие доверие к государству, о чем так заботился Владимир Ильич Ленин» (с. 56). И ни слова о несправедливости к «пребывавшим в тени» «испанцам». Но как бы то ни было, а Турков, видимо, убежден, что еще в одном позорном грехе он уличил советскую власть.

Кроме того, с самого начала автор старается убедить нас в «безумии владык». Каких владык? Турков со студенческих лет — мы однокашники — осторожен, осмотрителен, чутконос, очень бдителен в отношении разного рода писем: нет его подписи ни среди 82 подписей членов ССП, выступивших в мае 1967 года в поддержку Солженицына, ни под письмом совершенно другого характера — среди 42 подписей тех, кто 5 октября 1991 года требовал от власти «Раздавить гадину!». Хотя под первым письмом подписались довольно близкие Туркову люди, например, даже столь же осмотрительный его друг Владимир Огнев. Право, очень удивительно, как это в свое время он опростоволосился — превозносил в «Известиях» такого голого негодяя, как А.Н. Яковлев.

Но тут‑то хоть никто и не назван, но — ясно: конечно, автор имеет в виду тех политических и военных «владык», которые, будучи «безумными», привели страну и ее армию к победе над умными немецкими генералами, над фашистской Германией. Объяснил бы хоть кратко, как же это произошло.

Читаем дальше: «Начальник гитлеровского генштаба (сухопутных войск, между прочим. — В.Б.) Гальдер писал о вроде бы триумфальном для фашистов начале войны». Почему «вроде бы»? В короткий срок они захватили всю Прибалтику, Белоруссию, Молдавию, почти всю Украину, Киев, за пять с небольшим месяцев доперли, доползли до Москвы — это ли не триумф? И им рукоплескали все антисоветчики мира, включая русских, подобных Ивану Ильину. Другое дело, что немцы рассчитывали на гораздо большее: по их планам через два‑три месяца Красная Армия должна быть разбита и Советский Союз рухнуть. В октябре Гитлер уверенно заявил: враг разбит и никогда уже не поднимется. Но — увы им…

Турков возмущается теми, кто «сверху» будто бы поторапливает забыть «не только о погибших, но и обо всей пережитой страной и народом трагедии». Кто поторапливает? Назови. Не кто иной, как нынешний режим поторапливает забыть Верховного Главнокомандующего, великих маршалов и генералов, гениальных советских ученых и конструкторов оружия, доходя в этом до такого низости, что в дни разного рода торжеств и парадов на Красной площади закрывает кремлевский мемориал фанерой. Но Турков сказать об этом никогда не посмеет. Как можно‑с… политкорректность… консенсус… благорастворение воздухов…

А вот таких безымянных обличений у него сколько угодно: «Само слово «трагедия» применительно к пережитому оказалось как бы под негласным запретом». Как бы… Это напоминает Солженицына, который уверял, что после появления его как бы бессмертного «Архипелага» само это слово тоже оказалось как бы под запретом. Тут вспоминается и Надежда Мандельштам, писавшая, что в советское время слова «честь», «совесть» «совершенно выпали у нас из обихода. Они не употреблялись ни в газетах, ни в книгах, ни в школе». И это она о том времени, когда на всех перекрестках красовалось: «Партия — это ум, честь и совесть нашей эпохи».

И, представьте себе, бесстрашный Анфиногенов как бы первый произнес запретное слово «катастрофа». Но вот что писал сам Сталин 26 июня 1942 года в директивном письме Военному совету Юго‑Западного фронта по поводу майского провала там: «Это катастрофа…» И далее несколько раз употребил именно это слово (ВИЖ № 2’90, с. 46). А литератор должен бы знать, что есть и другие слова, не менее выразительные, чем «катастрофа». И они тоже были произнесены самим Сталиным уже после войны: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала…». Но критику этого мало. Ему, как Сванидзе и Млечину, Правдюку и Жуховицкому, хочется подыскивать новые и новые клеймящие слова для наших катастроф и отчаянных положений.

И Турков нашел еще одно хлесткое словцо: «Незадолго до войны Сталин подарил маршалу Кулику книгу Золя «Разгром» — о сокрушительном поражении французской армии в 1870 году под Седаном. В сорок первом свой «Седан» получил не только Кулик, быстро разжалованный, но и сам вождь». Оцените, ведь это сказано не немцем, а русским человеком: Сталин получил свой «Седан»… Дескать, так ему и надо, заслужил, а нас это не касается. Такой взгляд очень характерен для тех, кто изображает войну как личную схватку двух тиранов. Но нет, уж если «Седан», то это было горем всей страны, бедой всей армии, а для немцев, конечно, именно триумфом безо всяких «вроде бы».

И этот «Седан», как драгоценная находка, гуляет по всей статье до самой последней фразы. Сталин в известной беседе с писателем Эмилем Людвигом, уподоблявшем его Петру Великому, заметил: «Исторические параллели всегда рискованны. Данная параллель бессмысленна». В нашем случае это можно повторить вслед за умным человеком. В самом деле, чем для Франции был не роман Золя, а настоящий Седан: в плен попала вся армия маршала Мак‑Магона (120 тыс. штыков) вместе с Верховным главнокомандующим — императором Наполеоном Третьим, и через два дня Вторая империя рухнула, а император был вскоре низложен.

Что же тут общего с нашими поражениями в сорок первом? Да, они были тяжелы, трагичны, однако советская власть, как рассчитывали немцы, не рухнула и даже ни один маршал, к удивлению Туркова, не попал в плен.

Кстати, что значит, маршал Кулик был разжалован? В рядовые, что ли? Нет, в генерал‑майоры. И произошло это не в сорок первом, а в сорок втором. Знать надо, если пишешь.

Критик находит «чрезвычайно образной», т. е. удачной и другую историческую параллель — уподобление начала войны известному сражению в 1792 году армии революционной Франции против прусско‑австрийских интервентов при Вальми. Вот, мол, это наше советское Вальми. Так Седан или Вальми? Ведь это об одном и том же времени, об одних и тех же событиях сказано. Но при Вальми французы одержали победу, которая привела к изгнанию оккупантов, а у нас до Сталинграда преобладали поражения, и только после него началось широкое изгнание захватчиков. Так чьими же глазами смотрит Турков на войну немцев? Для немцев начало войны было и Вальми с некоторой поправкой.

А сталинский «Седан» сорок первого года, говорит автор, это «плод проделанной ранее кровавой «чистки» армии от талантливейших командиров». Тут имеются в виду те же Тухачевский, Якир и т. д. Господи, уж сколько об этом говорено! И никто из этих ораторов не задумается: почему же в Польше, допустим, не было никаких чисток, а немцы разнесли ее армию в две недели? Во Франции — тоже никаких, и все талантливейшие командиры, герои Первой мировой оставались в строю, а немцам потребовалось четыре‑пять недель для полного ее разгрома вместе с англичанами, бельгийцами, голландцами.

Развивая тему, Турков пишет о сорок первом годе: «кадровый пустырь» пришлось срочно заполнять недавними зэками — Рокоссовским, Мерецковым, Лизюковым, Горбатовым». На самом деле Рокоссовский, Горбатов и Лизюков были освобождены не в сорок первом, а еще за год с лишним до войны — в марте 1940 года — восстановлены во всех гражданских правах, званиях, наградах и сразу получили командные должности. А Мерецков, наоборот, был как раз арестован 24 июля, т. е. в начале второго месяца войны. Как же он мог «заполнять кадровый пустырь»? Он заполнил совсем другое. Впрочем, через месяц, в сентябре, тоже был освобожден, во всем восстановлен и как представитель Ставки направлен в войска.

Но вот уже весна 1942 года. Турков живописует: «Верховный жаждал скоропалительного реванша, опьяненный зимними победами под Москвой и Ростовом». Во‑первых, вначале дело было под Ростовом, и не зимой, а осенью. Во‑вторых, надо ничего не знать о Сталине, чтобы говорить о его опьянении в прямом или переносном смысле. Но Хрущев в своих воспоминаниях писал, а известный правдоискатель Коротич в вашем любимом «Огоньке», где вы, Турков, начинали свой завидный творческий путь, печатал: «Сталин не уходил трезвым и не выпускал трезвыми командующих фронтами, которые приезжали с докладами». У Сталина не было времени для пьянок. Как, впрочем, и для паники. Куда справедливее другие известные слова о нем: «В самые трагические моменты, как и в дни торжества, Сталин был одинаково сдержан, никогда не поддавался иллюзиям». Именно об этом свидетельствует его поведение и в октябре‑ноябре 1941 года, когда немцы были в двадцати семи верстах от Москвы, и в мае‑июне 1945‑го, когда Берлин лежал у ног Красной Армии.

Здесь мы опять видим изображение войны как личную схватку двух персон: Сталин жаждал реванша!.. Вот проиграл он Адольфу первую партию (матч, сет, тайм) и возжаждал реванша. Трудно вам с Анфиногеновым понять, но все‑таки постарайтесь: не реванша жаждал Сталин, а скорейшего разгрома оккупантов и освобождения родины, и вместе с ним этого жаждал весь советский народ. И в сей благородной жажде, да, бывали поспешные шаги, торопливые жесты, опрометчивые решения. А вот Гитлер, будучи по натуре игроком, действительно жаждал реванша с Францией. Только этим можно объяснить устроенную им унизительную процедуру подписания капитуляции французов именно в Компьенском лесу, именно в том вагоне, к котором в 1918 году была подписана капитуляция Германии. Когда маршал Жуков сообщил по телефону из Берлина о самоубийстве Гитлера, Сталин очень точно сказал: «Доигрался подлец!» Именно доигрался — миллионами жизней. И, к слову сказать, в церемонии подписания немцами капитуляции 8 мая в Карлсхорсте не было ничего унизительного, от начала до конца — все сухо и официально.

По поводу катастрофы в мае 1942 года при наступлении на Харьков критик пишет: «отмахнувшись от предупреждений «пессимиста» Шапошникова, вождь явно потакает авантюре Тимошенко, а тот уже и вовсе краю не знает в бешеном взнуздывании (? Взнуздать — надеть узду для сдерживания лошади. — В.Б.) наступающих…» А Сталин, как пишет Анфиногенов, занялся «взвинчиванием темпа наступления до бесконечности». Это как — до бесконечности? До второй космической скорости?

Странно, а почему не упомянут член Военного совета Хрущев? Он не имел отношения к бешеному взнуздыванию и взвинчиванию до бесконечности? Оказывается, самое прямое, но автору уж очень не хочется его упоминать как участника «авантюры»: у него же такая заслуга перед прогрессом и демократией — он учинил «разоблачение культа личности» владыки!

О том, как в действительности дело было с «авантюрой», довольно обстоятельно рассказано на страницах этой книги, где речь идет о Микоянах, повторяться нет нужды. Напомню лишь, что Тимошенко, Хрущев и Баграмян предлагали Ставке на всем фронте своего Юго‑Западного стратегического направления в 1073 километра весной‑летом предпринять решительное наступление с прорывом на глубину до 600 километров. Но для этого требовалось еще свыше тридцати стрелковых дивизий и изрядное количество боевой техники. По воспоминаниям Баграмяна, Сталин сказал то же, что до него — Шапошников: «У нас не так уж густо с резервами. Мы не в состоянии удовлетворить вашу просьбу. Поэтому ваше предложение не может быть принято» (Великого народа сыновья. М., 1984, с. 187). И предложил на следующий день представить план по освобождению только Харькова силами только направления. Это потакание авантюре?

Был составлен новый план, но он тоже требовал выделения Ставкой крупных резервов, и тоже был отвергнут. Это потакание? «После напряженного труда, — пишет Баграмян, — родился третий вариант плана Харьковской операции. 30 марта в нашем присутствии он был рассмотрен И.В. Сталиным с участием Б.М. Шапошникова (того самого, «пессимиста». — В.Б.) и А.М. Василевского и получил одобрение» (там же, с. 188). Теперь план предусматривал прорыв на глубину лишь 40–45 километров. От 600 до 45 — вот такое потакание авантюре.

То, что Турков пишет об отношении Сталина к Шапошникову, заслуживает особого внимания: «он испытал все «приливы любви и отливы»: то жаловавшегося (словцо‑то, прости Господи! — В.Б.) маршальской звездой и назначавшегося начальником Генштаба, то гневливо смещаемого и понижаемого». Вот таким языком написана вся статья да и всю жизнь Турков пишет так: жаловавшийся звездой…

Вот, говорит, терзали человека приливы и отливы любви… Пламенный почитатель Яковлева, видимо, не знает, что бывший полковник царской армии Шапошников еще до маршальской звезды долгие годы занимал важнейшие должности в армии — командовал Ленинградским, Московским, Приволжским, опять Ленинградским военными округами, будучи к тому же еще и беспартийным, и начальником Штаба РККА, как тогда назывался будущий Генштаб, был назначен тоже беспартийным. На ХVI съезде партии и речь держал от имени беспартийных командиров Красной Армии.

Известно, с каким уважением Сталин относился к Шапошникову. В отличие от нынешних отцов отечества, Сталин, кроме узкого круга старых товарищей по партии, со всеми был «на вы» и ко всем обращался по фамилии, а Бориса Михайловича всегда величал по имени‑отчеству.

И когда это Шапошников был «гневливо смещаемый и понижаемый»? Вы с Анфиногеновым за всю жизнь не шибко обременяли себя служебными должностями, больше пробавлялись членством в редсоветах да редколлегиях, сочиняли бесспорные книги о Чехове да Салтыкове‑Щедрине и так дожил один даже до какого‑то академика. Видимо, поэтому всякое служебное перемещение представляется вам непременно ужасной и непременно «гневливой» несправедливостью.

Да, в службе Шапошникова было немало перемещений. Но вот, допустим, после Ленинградского военного округа — Московский. Это понижение? А потом — Генштаб. Это что? После Генштаба — Приволжский округ. Вроде бы «понижение». Но, судя по всему, такова была необходимость для усиления этого округа. Вам с Анфиногеновым такие мысли в голову не приходят? В жизни вообще, а в армии особенно бывают решения необходимые, не считающиеся с личными чувствами. Это понимают даже те, кто в армии не служил.

Да, после Финской войны в августе 1940 года на посту начальника Генштаба Шапошникова сменил Мерецков. И как же не понять: было ясно, что надвигается война, а начальнику Генштаба без малого шестьдесят годков, пенсионный возраст, к тому же не отличается крепостью здоровья, частенько болеет. Упоминавшийся генерал‑полковник Франц Гальдер, занимавший в вермахте аналогичный пост, был все‑таки на два года помоложе да, видно, и покрепче здоровьем, коли дожил до 88 лет, а Шапошников — всего лишь 63 года. Естественно было подумать, выдержит ли он предстоящее напряжение? А хорошо показавший себя на Финской войне Мерецков был на пятнадцать лет моложе. Это не пустяк. Но имелись и другие соображения.

И вот как маршал Василевский, долгие годы работавший в Генштабе под руководством Шапошникова и хорошо знавший его, писал об этом со слов самого Бориса Михайловича: «Как он рассказывал, И.В. Сталин, специально пригласивший его для этого случая, вел разговор в очень любезной и уважительной форме. После советско‑финского конфликта, сказал он, мы переместили Ворошилова и назначили наркомом Тимошенко… Всем понятно, что нарком и начальник Генштаба трудятся сообща и вместе руководят Вооруженными силами. Нас не поймут, если мы ограничимся одним народным комиссаром. Мир должен знать, что уроки конфликта с Финляндией полностью учтены. Это важно для того, чтобы произвести на наших врагов должное впечатление… А каково ваше мнение?

Борис Михайлович ответил, что готов служить на любом посту» (Дело всей жизни. М.: 1973, с. 107). Без особого труда пережил «гневливое смещение».

В июле 1941 года Шапошников вновь был назначен начальником Генштаба вместо Жукова. Тут уж было не до возраста и не до здоровья. Пора была отчаянная, немец пер на Москву, надо было любой ценой спасать родину. И на этом посту в самые тяжкие дни и ночи он простоял почти год. А ему до сих пор и памятника нет. Зато воздвигли памятники Колчаку и Окуджаве, скоро поставят Чубайсу и Новодворской…

А в мае 1942 года Шапошников передал бразды правления Генштабом своему талантливому ученику генералу Василевскому, но при этом остался заместителем Народного комиссара обороны, т. е. самого Сталина. Какое понижение! — вопиет Турков, никогда в жизни не понижавшийся, а только восходивший все выше и выше вплоть до статуса президентского пенсионера…

Еще критик похваливает Шапошникова как человека, который «рисковал высказывать мнения «вразрез» с «высочайшей волей». Вот диво: написал книгу о великом сатирике Салтыкове‑Щедрине, а не понимает, что так любимые им кавычки — самое убогое средство иронии или сарказма. Думает, что коли написал «высочайшая воля», «пессимист» Шапошников, «вразрез» и т. п., то уж точно пригвоздил кого‑то. Хоть раз Щедрин прибегал к этому средству? И в своем увлечении порой доходит до бессмыслицы: ведь хочет сказать, что Шапошников высказывался действительно вразрез мнению Сталина, но берет это слово в кавычки, и оно уже неизвестно что означает.

Однако тут не до этого. Тут замшелое долдонство в духе Сванидзе. Вот ведь что писал Жуков: «Стиль работы Ставки был, как правило, деловой, без нервозности, свое мнение могли высказать все. И.В. Сталин ко всем обращался одинаково строго и довольно официально. Он умел слушать, когда ему докладывали со знанием дела. Как я убедился за долгие годы войны, И.В. Сталин вовсе не был таким человеком, которому нельзя было ставить острые вопросы и с которым нельзя было спорить и даже твердо отстаивать свою точку зрения. Если кто‑нибудь утверждает обратное, прямо скажу: их утверждения неправильны». Вот что сказал маршал Жуков критику Туркову и его другу. Да разве один Жуков писал об этом!

Как видим, в статье немало странностей и противоречий. Это сказалось и в том, что книгу критик расхвалил, а о самом авторе, который с апреля 1943 года был на фронте летчиком, — информационной скороговоркой: «сбивал фашистские самолеты — и сам бывал сбитым, горел под парашютным куполом, еле дотягивая (а то и не…) до своего переднего края».

Ну, как можно! Таком тоном говорят: «И он ходил в гости. И к нему ходили…» Ведь читателю интересно, сколько именно автор сбил самолетов, сколько раз сбивали его. Неужели он не помнит? Почитайте Юрия Мухина. Он знает даже, сколько раз сбивали немецких асов, а тут — герой рядом, давний друг критика, а он о нем так небрежно. Ведь вон же сам‑то Анфиногенов в упоминавшейся книге обстоятельно пишет о летчиках А. Алелюхине, В. Лавриненкове, И. Псыго и о других — сколько боевых вылетов, сколько сбили самолетов и т. д.(с. 36–40). А тут…

Между тем, узнать о подвигах А. Анфиногенова по возможности точно тем более хотелось бы, что ведь он служил, если не ошибаюсь, в эскадрилье связи, т. е., видимо, летал на знаменитых «кукурузниках» У‑2, ставших По‑2 после смерти в 1944 году их конструктора Н.Н. Поликарпова. Трудно представить, как мог «кукурузник» сбить, допустим, «Мессершмит‑109» или «Юнкерс‑88», но вот же человек, кажется, ухитрялся. И тогда непонятно, почему он получил при этом лишь орден Красной Звезды, самый скромный из орденов…

Андрей Турков сетует: «Для немалой части «племени младого» что Великая Отечественная, что Вторая Пуническая из школьного учебника, война». Что ж, Андрей, в известной степени это закономерно, никуда не деться: всесокрушающее время делает свое дело… Думаю, для гимназистов конца 1870‑х годов Отечественная война 1812 года тоже рисовалась в дымке. Хотя незадолго до этого появилась толстовская эпопея «Война и мир», ставшая событием в духовной жизни народа.

А что теперь? Обожая безымянный жанр, ты киваешь на какие‑то таинственные «верха», на неизвестные труды неизвестных историков, на неведомые художественные произведения неведомых авторов, которые‑де дружно «микшируют память о трагедии». И это в то время, когда на твоих глазах вот уже лет двадцать всем известные брехуны, некоторые из которых названы по именам в начале статьи, с помощью мощнейших современных средств оплевывают нашу Победу. Ты, фронтовик, хоть одному из них дал отпор? Мало того, такие статьи, как эта твоя статья, написанная для «Литературки», играют не последнюю роль в пропаганде Второй Пунической за счет Великой Отечественной.

В мире толоконных лбов

В «Новой газете» появилась статья «Почему ровно в четыре часа?» Акрама Муртазаева, как я понимаю, ее бывшего главного редактора. Ждать от этой газеты честное слово о войне, о ее героях, о Сталине не приходится. Судите сами. Станислав Рассадин — активный и многолетний сотрудник газеты, ее штатный обозреватель. И вот его творческий метод. Он цитирует стихи Пастернака о Сталине:

А в эти дни на расстоянье

за древней каменной стеной

живет не человек…

И критик прыгает от восторга, бьет себя по ляжкам и визжит: «Пастернак сказал о Сталине главное: не человек!..» А у Пастернака дальше так:

…живет не человек — деянье,

поступок ростом с шар земной.

Можно ли газете, долгие годы имеющей в штате такого сотрудника, верить? Если они так выворачивает наизнанку Пастернака, в любви к которому клянутся, то что им стоит, допустим, Бушина изобразить мракобесом, как это и делает другой любимец газеты безразмерный малышка Дима Быков, которого, впрочем, именуют еще Кругом Шестнадцать..

Но все же почитаем статью Муртазова, ибо, во‑первых, кажется, он уже не работает в «НГ», а, во‑вторых, когда‑то трудился в военном отделе уважаемой в ту пору «Комсомолки».

Часть статьи посвящена рассказу о газетной стенографистке Екатерине Благодаревой, которая долгие годы по личному почину и совершенно бескорыстно занималась розыском воинов, объявленных без вести пропавшими, и очень в этом преуспела. Замечательная женщина, благородный пример! Спасибо, месье Муртазаев за память о ней.

Но заголовок статьи да еще и не совсем внятный подзаголовок «Если приглаживать историю, то морщится время» никак не связаны с патриотическим деянием Е. Благодаревой, как и с сожалением автора о том, что для нынешних школьников иные знаменитые участники и когда‑то известные современники войны — «неведомая планета». Значит, суть статьи в другом.

И действительно, прямо связано с заголовком вот что: «Не 22 июня 1941 года «ровно в четыре часа» мы вступили в эту войну». После того, как об этом многие годы талдычили почти все вышеназванные, автор решил внести и свою лепту: «Германия напала на Польшу, и буквально через две недели в тыл братьям‑славянам ударила Красная Армия». Ну, во‑первых, если уж буквально, то не через две, а почти через две с половиной. Во‑вторых, почему же только славяне? В осуждаемом вами походе принимали участие соплеменники и ваши, Акрам Каюмович, и ваших коллег по «НГ» — С. Асриянца, Н. Микеладзе, А. Липского, А. Боссарт и т. д. Дурно это пахнет — все, что не нравится, валить на славян! В‑третьих, не интересовались ли вы, кому в тыл в 1920 году ударила недавно получившая независимость Польша и захватила Киев? Приходится напомнить: в тыл России и Красной Армии, которой еще предстояло разгромить Врангеля. В‑четвертых, неужели вы, работник военного отдела и уже далеко не молодой человек, многоопытный (да?) журналист, не понимаете, что произошло бы, если Красная Армия не выступила и не заняла бы именно ту российскую территорию, которую Польша, пользуясь тем, что нам еще предстояла борьба за сохранение страны в Закавказье, на Дальнем Востоке и в Средней Азии, оттяпала у нас по Рижскому договору 1921 года? Приходится объяснить: всю Польшу заняли бы немцы, на сотни километров приблизившись к нашим жизненным центрам. Как вы сожалеете, что этого не произошло!

Перед войной во всей Европе панская Польша вела самую близорукую и тупую, самую подлую и позорную политику. Вместе с фашистской Германией и Венгрией она приняла участие в разделе и грабеже Чехословакии, за что даже бесстыжий Черчилль назвал ее гиеной, а через несколько месяцев ухитрилась со своей кавалерией остаться один на один против танковых армад вермахта. Она, видите ли, уповала на заступничество Франции и Англии, с которыми имелись соответствующие договора. Ну, совершенно, как ныне тов. Зюганов уповает на помощь церкви. А франко‑англичане и не шелохнулись, с интересом глядя, как Германия кромсает Польшу. Не шелохнулась и РПЦ в ответ на призыв Геннадия Андреевича. Что ж вы, Муртазаев, даже не упомянули о предательстве Западной демократии?

На пятый день с начала войны польское правительство, бросив народ, бежало из столицы в Краков, а 16 сентября — в Румынию, затем — в Лондон. В стране воцарился полный хаос. И Красная Армия выступила 17‑го, т. е. только после того, как правительство, сверкая пятками, удрало за границу. Главнокомандующим у них был генерал Рыдз‑Смиглы. Его стали называть Рыдз‑Сбиглы.

Очень негодует автор по поводу совместного парада советских и немецкий войск в Бресте. Ни время, ни участники его не называются, и все сомнительно. Но, допустим, был парад. И жаль, конечно. Но что такое парад в масштабе не то полка, не то батальона? Спектакль. А ведь еще были и телеграммы друг к другу Сталина и Гитлера по поводу их юбилеев. Это, дядя, политика, дипломатия. Александр Невский наносил визиты вежливости с дорогими дарами в Золотую Орду. Александр Первый любезничал в Тильзите с «корсиканским чудовищем» да еще подписал оборонительно‑наступательный договор с ним. Молотов жал ручку Гитлеру в Берлине. Что, вам неведомы такие дела? Где вы росли? Где окончили среднюю школу? С кем дружили? Какие книги читали, кроме исторических трудов Радзинского?

А вот вам не спектакль, не декорации, не юбилейные формальности, а реальные дела: разгромленные немцами поляки, французы, чехи, истребляемые немцами евреи воевали в рядах вермахта против СССР. Вам нужны цифры? Возьмите хотя бы это: в германской армии погибло около 50 тысяч французов («РФ сегодня» № 12’06). Только погибло! Прикиньте, сколько могло быть всего. А только в плену у нас оказалось 69 977 чехов и словаков, 602 880 поляков и даже 10 173 еврея (ВИЖ № № 9’90 и 10’91). А в плен, как должен соображать работник военного отдела, попадают не все. Есть еще убитые, раза в три больше раненых, многие из которых вернулись домой, есть умершие от болезней, от несчастных случаев и т. д. Опять — работа мозгам. Пошевелите. Не все ж талдычить то, что другие уже давно отталдычили — об ударе в тыл дорогим братьям‑славянам, о параде в Бресте и т. д.

Незадолго до 22 июня один известный и многолауреатный писатель сказал корреспонденту «Правды»: «Мы помним, как Анна Ахматова взывала из осажденного Ленинграда:

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не страшно остаться без крова,

Но мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Я не стал бы об этом вспоминать, если бы тут не совершалась подмена и не заслонялся истинный голос осажденного Ленинграда — Ольга Берггольц. Ахматова же написала это 23 февраля 1942 года к Дню Красной Армии в Ташкенте, где пули не свистели, кровли не горели и смерть от бомб никому не грозила и от голода тоже: пайки писатели получали неплохие.

А на решительное и бодрое «не страшно» вскоре достойно ответила сандружинница Юлия Друнина:

Я только раз видала рукопашный.

Раз наяву. А сколько раз во сне!

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

Анна Андреевна пережила на своем веку много войн, но ничего, кроме некоторых бытовых неудобств и ограничений, ничего не знала о них. На ее долю выпали другие испытания.

Да и по существу это стихотворение неверно. В войне речь шла о сохранении, спасении всей нашей жизни, всего народа, а не только «русского слова». Оно, между прочим, и не запрещалось оккупантами. Под их контролем выходили газеты на русском языке, издавались книги, велись радиопередачи. По‑другому и быть не могло: люди не знали же немецкого.

Прошло много лет. Иосифа Бродского, любимца Ахматовой, спрашивают, как он относится в гибели Советского Союза. Он недоумевает: «А что? Ведь язык‑то остался». Ему только это и надо для своих сочинений.

Такую же подмену, как «Правда» с Ольгой Берггольц и Ахматовой, совершил и Акрам Муртазаев. Оказывается, он пошел в школу, где Е. Благодарева училась, а потом организовала музей войны. Зачем пошел? А чтобы просветить ребятушек об этой самой войне, поскольку она «оказалась закрашенной яркими красками, за которыми почти не видны великие трагедии и боль».

И вот просветитель за работой, мокрой половой тряпкой стирает яркие краски: «Мы рассказали о маршале Рокоссовском, которому следователь выбил все зубы и расплющил молотком пальцы на ногах. И который в страшный год был выпущен на волю и ушел на войну… Он стоял на параде Победы и сиял орденами и стальными зубами».

Странно, что школьники не знают сей ужасный факт, ибо я лично читал и слышал об этом множество раз. Но странно, сведения всегда были разными. Так, большой ученый К.А. Залесский в своем дымящимся ненавистью труде «Империя Сталина» (М.: 2000) уверяет, что Рокоссовскому, да, отбили пальцы, но выбили не все зубы, как пишет наш Акрам, а только 9 из 32‑х, но зато, о чем Акрам подло умалчивает, — еще сломали три ребра. Со ссылкой на всеведущего мудреца Залесского это повторил знаменитый доктор исторических наук и профессор кислых щей Илизаров Борис Семенович в своем гениальном труде «Тайная жизнь Сталина» (М.: 2002, с. 410). Этот историк не знает даже имени Рокоссовского, пишет, что оно начиналось на букву «Г», не знает и того, как звали маршала Василевского, уверяет, что А.В. — видимо, спутал с Суворовым. И при всем том точно знает о зубах и ребрах Рокоссовского и пишет о войне.

Кроме того, с великим изумлением я прочитал однажды у С.К‑М., что вовсе не на следствии, а уже сразу при аресте Рокоссовскому выбили глаз, а насчет зубов и ребер — почему‑то никаких сведений. В целом картина возникала очень похожая на ту, что Никита Михалков могучей кистью мастера изобразил в своем великом фильме «Утомленные солнцем»: среди бела дня да еще в какой‑то праздник прикатили на дачу подозреваемого комдива два страхолюдных типа, схватили его, бросили в машину, избили до полусмерти, превратив лицо в кровавую лепешку, по дороге зачем‑то укокошили шофера встречной машины и т. д. Ну как было за такой фильмок не дать долгожданного Оскара! Дали. Надо же было еще добивать советскую власть.

И ведь в его шибко дворянскую голову не приходит, что всегда и везде аресты стараются производить без шума, скрытно, предпочтительно ночью. А делают это оперативные работники в небольших званиях, думаю, не старше капитана. И скорее всего, кроме адреса, многое им совершенно неведомо об арестанте: в чем подозревается и т. д. Они выполняют чисто «техническое задание»: задержать гражданина А и в целости, сохранности доставить в пункт Б. Все! Да им же крепко не сдобровать, если они доставят полутруп, как у Михалкова, или одноглазого, как у К.М. Ведь следствию нужен человек, способный давать внятные ответы.

В последнем случае я не выдержал. Взял большую фотографию Рокоссовского и послал автору с вежливой просьбой указать, какой глаз ему выбили, а теперь там стекляшка — правый? левый? Ответа я не получил никакого. Автор так на меня осерчал, что порвал всякие отношения, до этого весьма дружеские.

Если бы знал адрес дорогого Акрама, послал бы портрет смеющегося Рокоссовского, например, в день двадцатилетия Победы рядом с Жуковым и Вершининым. Стальные зубы его так и сверкают!.. Кстати, а неужели маршал не мог вставить золотые?

Тут, Акрамчик, хуже, чем ошибка. Тут незнание масштаба фигуры Рокоссовского. Если все, что вы лепечете, было бы правдой, это давным‑давно, еще во время войны, когда имя его гремело, стало бы широко известно. Как известно нам, что Кутузов был одноглаз, адмирал Исаков — без одной ноги и т. д.

Но ведь и дальше, все, что написано о Рокоссовском, сущий вздор. Во‑первых, освободили его не в «страшный год», т. е. не в 41‑м, а еще в марте 1940‑го. И вернули звание, все награды, все гражданские права. И он сразу укатил с семьей в Сочи. Разумеется, надо было подышать морским воздухом. И смешно читать, что одноглазый, беззубый и без трех ребер Рокоссовский на изуродованных ногах «ушел на войну». Ушел!.. Он был профессиональным военным, комдивом, и его сразу назначили командиром кавалерийского, а потом механизированного корпуса.

И не «стоял он на Параде Победы», а командовал им. Неужто и этого не знаете? Неужто не видели маршала на вороном коне во время Парада? Даже фашистское телевидение иногда показывает это.

Но педагог‑патриот продолжает воспитание школьников. И вот она, главная‑то подмена. Оказывается, «для школьников Левитан, Кожедуб, Покрышкин, Рокоссовский — неведомая планета». Да, ужасно. Но Кожедуб сбил 62 немецких самолета, он трижды Герой Советского Союза, Покрышкин — тоже трижды, Рокоссовский командовал фронтами, маршал, дважды Герой, кавалер ордена Победа. А сколько самолетов сбил Левитан? Каким фронтом командовал? Есть ли у него хотя бы, как у писателя Дмитрия Жукова, медаль «За боевые заслуги»?

Вы, Муртазаев, и те, кто имел отношение к публикации вашей статьи, своим невежеством, демагогией и недоумием ставите в неловкое положение хороших людей, вернее, их имена, за которые они сами, увы, не могут уж постоять. В частности, и Левитана.

Юрий Борисович Левитан был прекрасным, талантливы диктором радио, во время войны он очень выразительно читал сводки Совинформбюро о событиях на фронте и другие важные документы времени. Его голос знала вся страна, он был одной из «примет» тех дней. Но никаких подвигов он не совершил. Ежедневно приходил на работу и посредством не автомата, а голосовых связок умело делал свое дело, жизнью рисковать у него не было необходимости. Опасаться за нее он мог не больше, чем все москвичи. А вы ставите его в один ряд, даже первым в ряду действительно выдающихся героев войны, которые делали настоящие великие боевые дела и ежедневно рисковали жизнью.

После него не осталось ни книг, ни песен, ни картин. И разве можно незнание школьниками его имени ставить в один ряд с незнанием имен Жукова, Рокоссовского, Покрышкина… Ему присвоили звание Народного артиста СССР, что не идет ни в какое сравнение со званием народного артиста России, допустим, шутника Якубовича, кукурузного початка на поле чудес. На доме, где жил Левитан, повесили мемориальную доску, еще и назвали его именем морской корабль — все вполне заслуженно и что еще можно? И надо ли что‑то еще?

Но вот есть энергичные люди, которые стараются раздуть скромную фигуру заслуженного труженика эфира до невероятных героических размеров. Так, в «Комсомольской правде», может быть, как раз, когда А. Муртазаев работал там в военном отделе, появилась статья Юрия Белкина «Победно звучал его голос». Уже заголовок — напыщенная и лживая чепуха: в иные дни войны голос Левитана звучал и драматично, и скорбно, и трагически.

Ю. Белкин писал: «Юрий Левитан рассказывал мне, что 22 июня 1941 года вызвали его на радио и сказали: «Готовьтесь. В 12 часов вам предстоит читать важное правительственное сообщение». Дальше — рассказ будто бы самого Левитана: «Заявление — несколько страничек, а читать его нет сил, к горлу подкатил комок… Собрав всю волю, включаю микрофон: «Внимание! Говорит Москва!..».

И так страна узнала о войне. Как живописно! Сколько волнующих подробностей! Какое беспардонное вранье!.. Ничего подобного всем известный тогда Левитан не мог рассказывать никакому неведомому Белкину по той причине, что в 12 часов с заявлением о нападении Германии выступил по радио не диктор, естественно, а член Политбюро ЦК ВКП(б), первый заместитель председателя Правительства, Народный комиссар иностранных дел В.М. Молотов.

Несуразную чушь о том, что страна узнала о войне из уст диктора, ваша «Комсомольская правда», Муртазаев, повторяла многократно. Вот вы и решили, что Левитан в истории Отечественной войны фигура едва ли не № 1. Тем более, что тот же Белкин уверял, будто Гитлер объявил Левитана своим личным врагом, внес в расстрельный список первой очереди, «предлагал своим подручным сто тысяч за то, чтобы вывезти Левитана в Берлин», а «немецкая разведка разработала операцию по уничтожению или похищению Левитана, но наши чекисты сорвали планы фашистской разведки».

Я не удивлюсь, если на нашем телевидении скоро появится сериал «Гитлер и его личный враг № 1». Действительно, ведь каков сюжетец для володарских! Ни Сталин, ни Жуков, ни Василевский немецкую разведку и Гитлера не интересовали, а вот кровь из носа — подай им Левитана!

Никакого списка «личных врагов фюрера», разумеется, не существовало. А если бы Геббельс вздумал составить его, то из деятелей нашей культуры первым стоял бы там Илья Эренбург за свои едва ли не ежедневные пламенные антифашистские статьи в «Правде» и «Красной звезде», которые читали все — и на фронте, и в тылу, вторым — Константин Симонов хотя бы за стихотворение «Убей его!», третьей — Ольга Берггольц…

От конкретных личностей гражданин Муртазаев порой переходит к новостям о целых сражениях. И вот они, его новости: «Мы рассказали школьникам, что здесь под Москвой обороняющиеся войска потеряли солдат втрое больше, чем наступающие». Оцените политкорректность воспитателя‑патриота: не «защитники родины», «не ваши отцы и деды», а — «обороняющиеся», не «фашистские захватчики», не «гитлеровские оккупанты», а «наступающие». Как Виктор Гусев о футбольном матче.

И дальше: «Хотя по всем военным законам все должно быть наоборот». Ах, законник!.. Никаких цифр он не знает, они его никогда не интересовали, но вот военные законы — тут он знаток. А лучше подумал бы, по каким законам с такими познаниями о войне стал сотрудником военного отела популярнейшей столичной газеты, по каким законам с таким содержимым черепной коробки стал главным редактором «Новой газеты».

И в заключение вот что: тебя, милок, судить надо за профессиональное невежество, лживость и нравственное растление малолетних.

Будем достойны

Десять лет тому назад накануне Шестидесятилетия нашей Победы Татьяна Ивановна Марфина из Липецка со страниц «Советской России» воззвала:

«Я, русская женщина, мать, обращаюсь к вам, фронтовики Великой Отечественной войны. Вспомните о тех, кто не вернулся — о друзьях, любимых, родных, кто остался лежать в сырой земле. Будьте достойны их памяти. Откажитесь от награды к 60‑летию Победы. Не берите эту медаль из рук тех, кто продает землю‑матушку, каждая пядь которой полита кровью ваших товарищей. Как можно было принимать закон о продаже этой священной земли!

Дорогие ветераны! Вы стары и немощны, но вам не нужно для этого выходить на митинги. Ведь можно собрать подписи об отказе от награды, утвержденной к 60‑летию Победы этими правителями, уничтожающими все святое на русской земле, кормилице и спасительнице.

Не поддавайтесь на их подкупы. Они обязаны платить всем вам такие пенсии, как у Ельцина. Ведь, спасая родину, вы и их спасли.

Пусть они отменят закон о продаже земли русской, пусть вернут на экраны телевизоров, на радио и на страницы книг нашу русскую культуру.

Дорогие ветераны! Еще раз спасите нашу родину, помогите своим детям, внукам и правнукам обрести святыню свою, истерзанную нелюдями Родину».

Что изменилось за десять лет? Политолог В. Никонов недавно уверял, что наша жизнь улучшилась в пять раз. Может быть. Он ученый человек да еще племянник В.М. Молотова, ему виднее. А я близорук, колченог, плохо хожу, плохо вижу, не могу разглядеть. А еще он радуется также как раз тому, о чем Татьяна Ивановна так убивалась: земля стала частной собственностью, т. е. предметом купли‑продажи. Но другой ученый человек доктор не каких‑нибудь, а экономических наук С.А. Кимельман заявил 2 апреля в «Советской России», что экономика страны находится «в прединфарктном состоянии». А его коллега доктор тех же наук да еще и академик О.Т. Богомолов несколько раньше писал в «Литературной газете»: «Дошло до того, что импортируем зубные щетки и канцелярские скрепки». И доктора эти заслуживают доверия, и газеты солидные… Но ужаснее всего, по‑моему, то, что на земле нашей ныне творится такое, чего не видели люди русские ни при князьях, ни при царях, ни про коммунистах. Иностранные деньги — это еще малое зло по сравнению, допустим, с показом блуда по телевидению. Видели по НТВ художественный (высоко!) фильм «Мастера секса»?

А торговля детьми!.. Угоняли в полон русских людей половцы и хазары, золотоордынцы и крымские ханы, как Давлет‑Гирей в 1571 году, а на нашей памяти — немецкие фашисты. Так это же силой, которой мы не могли противостоять, а ныне — безо всяких нагаек и автоматов — сами отдаем своих детей… Да нет ведь греха тяжелее. Он же русский, родился на русской земле, в нем русская кровь, но он еще ничего не разумеет, ничего не может, а его чужие холодные руки отрывают от родной земли, от родного языка, от родного народа, каплей которого он рожден быть, и, как посылку, отправляют за океан. А оттуда уже сколько раз приходили вести, что там они, беззащитные, нашли смерть от рук американских усыновителей.

Так вот, сейчас у нас гораздо больше оснований выполнить просьбу Т.И. Марфиной, чем десять лет назад. Фронтовиков осталось совсем мало, на многомиллионную Москву — 23 тысячи. Это две дивизии. А в 41‑м боях за Москву нас было 1 миллион 250 тысяч. И, конечно, мы стали еще старее и немощней, совсем мало таких, кому еще не перевалило за 90. Но мы еще способны предъявить власти свои требования. Этот юбилей Победы для нас последний. До Восьмидесятой годовщины мы не доживем. Значит, это будут наши предсмертные требования. Я предлагаю три.

Первое. Уже давно по первой программе телевидения каждый день в конце выпуска новостей даются краткие сюжеты о городах‑героях, о боях за них, об их освобождении. Прекрасно. Но в этих сюжетах нам уже два раза показали Гитлера, в окружении своих генералов размышляющего над военной картой, фельдмаршала Паулюса и других сатрапов «фюрера», а советские генералы и маршалы, командующие армиями и фронтами, наши руководители страны не только не показаны, но ни один даже не назван. Как же! Ведь они то и дело твердят, что победили мы «не благодаря сталинскому руководству, а вопреки ему». Так эти эрнсты львовичи ненавидят Советскую эпоху и страшатся наших вождей и полководцев больше, чем фашистов.

Это лишь продолжение старой песни. Вот уже много лет в День Победы власть, не стесняясь являть всему миру свое демократическое скудоумие, маскирует, укутывает, прячет Мавзолей Ленина как нечто совершенно невыносимое для нее. В последние годы это делается с особым изуверством и цинизмом: закрывают Мавзолей щитом, на котором крупно намалевана дата Победы «9 МАЯ». Вы только вдумайтесь: Верховный Главнокомандующий в роковой для родины час 41‑го года здесь, на Красной площади благословлял наши боевые шеренги, шагавшие мимо Мавзолея: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!.. Под знаменем Ленина — вперед к победе!» И мы шли в бой под знаменами, на которых сиял образ Ленина, а они датой Победы закрыли то, что вело нас к этой Победе.

Если у министра обороны, главы правительства или мэра Москвы висят дома портреты их матерей, то что они сказал бы, если я, колченогий, пришел бы к ним в день их рождения и завесил портрет простынею с намалеванной датой рождения именинника, ее сына? И так из года в год, пока они сидят в высоких креслах.

Так вот, надо потребовать от властей, чтобы были даны твердые гарантии прекращения этого исторического паскудства с Мавзолеем.

Второе. А какую скудоумную и трусливую возню столько лет ведет Кремль по поводу возвращения Сталинграду его подлинного имени! Ссылаются на то, что, мол, это дело местных властей. Хрущев тоже пытался истребить бессмертное имя с помощью местных властей, но они не поддались. Тогда он сделал это властью Москвы. Так надо и сейчас вернуть имя. А то ведь додумались: два раза в год, уж ладно, можете называть великий город его именем! И опять — примерил бы на себя: два дня в году называют тебя Путиным, а остальные 363 дня — допустим, Чубайсом, или Абрамовичем, или Пипином Коротким… Как?

Надо потребовать, чтобы прекратили, наконец, и этот постыдный балаган, чтобы к Дню Победы сбросили со Сталинграда хрущевскую маску.

Третье. Вернуть Ленинграду имя, с которым он прожил самые героические и самые страшные дни своей истории. Этот довод против переименования (ведь его охотники давно шевелятся) приводила в свое время даже Анна Ахматова, истинная дочь именно Петербурга…

Заигралась власть в жмурки. А народ эту игру не любит. До добра она не доведет.

Бездна

Почему‑то не 24 мая — в День славянской письменности, не 6 июня — в День русского языка и очередной годовщины Пушкина, а 28 мая — в день столетия смерти знаменитого немецкого оружейника Петера Маузера в Зале поместных соборов храма Христа Спасителя патриарх вручил премии имени Кирилла и Мефодия группе писателей.

Премия эта была учреждена в 2009 году, а вручается с 2011 года. О нынешней церемонии вручения поведал большой, тонкий знаток всех существующих ныне литературных премий Владимир Бондаренко, правда, почему‑то в своей знаменитой, как маузер, рубрике «Заметки Зоила», которую ведет в «Завтра». При чем здесь Зоил? Заодно он сообщил, что список лауреатов этой премии достойно возглавии профессор Духовной академии, доктор богословия Владимир Крупин, бывший секретарь парткома Московского отделения Союза писателей, автор повестей «Прощай, Россия, встретимся в раю!» (1991) и «Последние времена» (1994). Прямо надо сказать, что повести несколько преждевременные и уж очень нетерпеливые. Итальянец Кьеза тоже написал «Прощай, Россия!». Но что взять с итальянца! Но ты‑то вроде русский. И уже за одно это «прощай» едва ли ты сам‑то падешь в рай.

За Крупиным получила от патриарха премию поэтесса Олеся Николаева, супруга пресс‑секретаря патриарха, Виктор Николаев (не сын ли ее?), Алексей Варламов, Юрий Лощиц, конечно же, Станислав Куняев, протоиерей Николай Агафонов и Валерий Ганичев. Некоторые из этих имен мне незнакомы.

Отрадно было видеть среди награжденных Юрия Лощица. Когда‑то с большим энтузиазмом он обрушился на меня за то, что я одного здравствующего священнослужителя назвал святым отцом. Он не знал, что есть высокая церковная процедура причисления покойного подвижника или страстотерпца к лику святых, но есть и житейское обыкновение, согласно которому здравствующего священнослужителя называют святым отцом. Примеры этого можно видеть в сочинениях многих писателей прошлого хотя бы от Пушкина до Лескова, до Чехова. Так, в «Борисе Годунове» летописец Пимен рассказывает Григорию:

Задумчив, тих сидел меж нами Грозный,

Мы перед ним недвижимо стояли,

И тихо он беседу с нами вел.

Он говорил игумену и братье:

«Отцы мои, желанный день придет,

Предстану здесь алкающий спасенья.

Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл,

Вы все — обет примите мой духовный:

Прииду к вам, преступник окаянный,

И схиму здесь честную восприму,

К стопам твоим, святой отец, припавши».

Святым отцом царь назвал присутствующего здесь игумена. Надо полагать, теперь Ю. Лощиц в этом разобрался, А иначе какая же премия имени равноапостольных святых?

Но дело не в этом, гораздо важнее то, что патриарх Кирилл обратился к новым лауреатам — к Юрию Бондареву, Александру Сегеню и Юрию Кублановскому — с речью, в которой сперва посетовал: «Часто ли у нас в главных героях литературных произведений святой человек?» Действительно, но мало того, бывают и подделки. Вот архимандрит Тихон, член Изборского клуба, три года тому назад написал большую книгу «Несвятые святые». Она не только дымится тупой и злобной антисоветчиной, но автор еще и пытается выдать за «святых» Булата Окуджаву, ликовавшего при виде расстрела Дома Советов, Андрея Битого, объявившего со страниц «Литературки», что нам пора отдать Сибирь «мировому сообществу» и т. д. Выразив сожаление сегодняшней картиной, патриарх затем настоятельно призвал награжденных «создавать образ святого человека».

Награжденные выступили с ответным словом. Я, к сожалению, не читал книг Ю. Кублановского и А Сегеня, не знаю, каковы они как мастера слова. Первого созерцал только по телевидению с унылыми антисоветскими речами. О втором помню только, что он однажды обозвал Льва Толстого то ли предателем, то ли изменником, что и могло, пожалуй, послужить ключом к нынешней премии. Как же! Ведь у Толстого с церковью были столь серьезные нелады, что он получал письма с угрозой убийства, если к назначенному сроку не исправится, а Иоанн Кронштадтский в 1908 году истово молил Бога о смерти писателя в ближайшие две недели. Но Господь в своей неизреченной мудрости решил иначе: восьмидесятилетнему Толстому даровал еще два года плодотворной жизни, а протоиерей, который был помоложе писателя, через две недели, как говорят французы, сыграл в ящик.

Да, недостаточно я знаю этих, видимо, выдающихся писателей и потому не могу предположить, что они могли сказать патриарху в ответ, но книги прославленного Юрия Бондарева, моего однокашника по Литературному институту, мне хорошо известны. И от него можно бы ожидать, что, поблагодарив за призыв, он скажет патриарху, что к нему его призыв изрядно запоздал, ибо он давным‑давно вывел целую галерею именно святых русских людей — бесстрашных защитников родины. Это герои его романов «Батальоны просят огня» (1957), «Последние залпы» (1959), «Горячий снег»(1969), «Берег» (1975), «Выбор» (1980)… Это истинные святые русские офицеры Княжко, Васильев, Никитин… Родные братья таких же святых великомучеников, как Зоя Космодемьянская, Матросов, Карбышев, Яков Джугашвили… Известно ли его преосвященству, когда батальоны просят огня, знает ли он, что снег может быть горячим, жгучим, пылающим?..

Одних только Героев с Золотой Звездой на войне оказало около 13 тысяч. А сколько без Звезд!.. Крайне странно, что после самой великой войны и самой великой победы в истории нашего народа, победы, спасшей родину, мир и христианство, русская церковь не нашла возможным причислить к лику святых ни одного из многих миллионов истинных героев и мучеников. Можно понять, почему это не произошла в советское время. Но теперь‑то, когда президент стоит в церкви со свечкой, почему? За четверть века — почему? Партийность мешает, как когда‑то в чем‑то мешало порой дворянское происхождение, что, впрочем, не помешало многим из дворян добиться немалых успехов и оказаться на большой высоте. Ульянов‑Ленин, Дзержинский, Орджоникидзе… Да что там! Возьмите хотя бы всех Михалковых. Были‑то мелкопоместные, а как развернулись!

Да, Зоя Космодемьянская (1923–1941) и Александр Матросов (1924–1943) были комсомольцами, а генерал‑лейтенант, бывший царский офицер Карбышев Дмитрий Михайлович (1880–1945) и Яков Иосифович Джугашвили были членами партии. И это для церкви каинова печать? Какая бездна между церковью, проповедующей любовь, справедливость, и народом с его героями и мучениками, победами и горем… А ведь как имена святых советской эпохи способствовали бы единению народа.

Я бы лично ежедневно молился святой Зое…

Слово Сталину, гады!

23 февраля по первой программе телевидения нам показали в записи состоявшийся 20 числа большой концерт из кремлевского Дворца Съездов, посвященный Дню Красной Армии. В зале сидели увешанные орденами 88‑95‑летние ветераны Великой Отечественной войны. Вначале с разумно краткой речью выступил президент. Дикция у него нормальная, артикуляция — тоже. Говорил хорошо, умело, без запинки; говорил о том, что всем хорошо известно, и умолчал о том, что тоже все знают, например, не назвал ни одного прославленного советского полководца и, конечно, Верховного Главнокомандующего; не упомянул ни одного легендарного героя, ну, хотя бы трижды Героя маршала авиации Александра Покрышкина или святую мученицу Зою; не повернулся язык, поскольку все они были советскими людьми и почти все — коммунистами и комсомольцами. Не повернулся, потому что на языке‑то был типун Чубайса.

Словом, выступление было образцом вялотекущего пустозвонства, хотя и были в нем едва ли не клятвенные обещания, заверения защитить правду о Победе, разоблачить лжецов, свято беречь память о героях, были даже угрозы дать отпор клеветникам, но мы это слышим уже много лет и цену таким заверениям знаем.

Потом начался многокрасочный концерт. Было много зажигательных плясок.

Баба встала на мысок,

А потом на пятку.

Стала русского плясать,

А потом — вприсядку…

Прозвучали, как родное, незабываемое, старинные советские песни: «Хотят ли русские войны», казахский хор (все равно родные) замечательно спел бессмертную «Катюшу», три молодых девушки трогательно проворковали трогательную песню

Вы солдаты, мы ваши солдатки.

Вы служите, мы вас подождем…

Однако иной раз раздавалось кое‑что неуместно. Так, кто‑то положил на музыку стиха Б. Окуджавы, и мы услышали:

Ах, война, что ты, подлая, сделала…

Мы называем эту войну Отечественной, священной, а тут, видите ли, подлая. Словно она с неба свалилась и никто в ней не виновен. Окуджава был глуховат к русскому слову, о чем мне довелось когда‑то писать и в «Литературной газете» и в журнале «Москва», и тут он не нашел нужных слов для выражения трагизма войны, взял первое, что пришло на ум. А истинно подлым было внезапное ночное нападение немцев на нас вопреки двум договорам, начисто исключавшим возможность этого, подлостью было убийство и угон в рабство мирных жителей, бандитизмом были голодомор наших пленных, разрушение городов и сел, ограбление страны.

Зазвучали и стихи о войне, и прекрасные строки Льва Толстого из его знаменитых «Севастопольских рассказов». Но тут же, сразу после Толстого нам вдруг впарили что‑то о Крыме и Солженицыне. Какое соседство! Вам, г‑н президент, очень к лицу соседство с такими фигурами, как Солженицын, Чубайс, Сердюков, Новодворская, оплаканная вами. А Льву Толстому — соседство с Солженицыным на одной картине подобно соседству на ней Льва с крысой.

Если уж упомянут Крым, Севастополь, то нельзя не вспомнить, что поручик Толстой, защищавший город на знаменитом Четвертом бастионе и получивший орден святой Анны, писал 4 сентября 1855 года своей родственнике Т.А. Ергольской: «Я плакал, когда увидел город объятым пламенем и французские знамена на наших бастионах».

А Солженицын, по его выражению, «озвенелый зэк», плакал хоть когда‑нибудь в жизни, хоть над какой‑нибудь утратой? Представьте себе, плакал… Когда они с Н. Решетовской жили в Рязани, у них в 1965 году появилась дача в подмосковной деревне Рождество‑на‑Истье. Александр Исаевич не мог нарадоваться на такое приобретение: «Первый в жизни свой клочок земли, сто метров своего ручья!..» Он подолгу всласть жил на даче, самозабвенно сочинял там свои полубессмертные нетленки, умиленно наблюдал за природой. Это блаженство продолжалось и после того, как, по словам Людмилы Сараскиной, его биографа, в конце ноября 1968 года произошло «сближение с С.Д. Светловой» и разрыв с предпенсионной супругой. Да, сочинитель разошелся почти с пенсионеркой и повязал себя узами Гименея почти с комсомолкой. Но по прошествии времени, когда удрученная пенсионерка пришла в себя от неожиданного удара, вдруг выяснилось, что клочок‑то земли с хрустальным ручьем совсем не «свой», а бывшей супруги, ветеранши труда, ибо приобретался он в ту пору, когда ее доцентский заработок в шесть‑семь раз превосходил то, что муж добывал себе на пропитание. Он бдительно охранял свое время для сочинения 50‑томного собрания сочинений.

И настал черный день, когда Решетовская, естественно, потребовала, чтобы коварный изменщик освободил помещение. Очень это было для него горько и обидно. «Меня гонят за то, — сетовал он, — что я сошелся с другой женщиной и признался в этом, т. е. меня за истинную правду гонят!» Как ему хотелось еще подышать чужим кислородом, послушать шелест чужого ручья, понюхать чужие цветочки, но — что делать! Пришлось сматывать монатки, передислоцироваться к комсомолке. Вспоминая об этом самом трагическом эпизоде своей жизни, Солженицын писал: «Прощался с Рождеством навсегда. Не скрою: плакал…» У нас замусолили до невозможности «детскую слезинку» Достоевского. А вы сопоставьте два этих плача — о поражении в войне, о чужом флаге над Севастополем и — по поводу вышибона с чужой дачи. Вот два человеческого типа, два облика русской литературы…

А концерт большой, он продолжается. И что бы вы думали? Вдруг мы видим на экране Сталина. Ну, не одного, конечно, а рядом с Рузвельтом и Черчиллем на Ялтинской конференции, годовщину которой недавно отмечали. Начало февраля 1945 года, историческая встреча «большой тройки». Но все равно — невероятно! Вот смотрит Сталин с экрана на Путина и, поди, думает… Интересно, что он думает как гарант о гаранте, как главковерх о главковерхе? И гремит песня о генералиссимусе! Боже мой, что с ними? Кто составлял этот концерт, кто готовил? Жена вдруг говорит: «Ты, касатик, совсем оглох. Поют о другом генералиссимусе — о Суворове!» О!.. Да какое же отношение Александр Васильевич имеет в Красной Армии и к Великой Отечественной войне! Или они думают, что нам все равно — лишь бы генералиссимус?

И вот мы слышим: «Открывая конференцию, Рузвельт сказал…. Шестого февраля Черчилль заявил…» Минутку, прохвосты, а что Сталин? Они ему не то что первому, а вообще слова не дали. Он у них на конференции тихо сидел и слушал двух заморских мудрецов. И такое холуйское бесстыдство творится на глазах я уж не говорю президента и военного министра, но ведь в зале нескольких тысяч ветеранов Великой Отечественной, и они сидят и хлопают то ушами, то ладонями — им все нравится. Ни один не встал и не крикнул: «Лжецы! Сванидзы! Обормоты!» А у экранов‑то — вся страна.

Действительно, ведь главной фигурой конференции был именно Сталин. Об этом свидетельствует даже само место конференции — советская земля, а не какой‑нибудь Думбартон‑Окс или Мальта. Да, он был хозяином конференции. Рузвельт и Черчилль явились тогда к Сталину в Крым, как ныне Меркель и Олланд нагрянули в Москву. Сталин был хозяином не только по месту проведения конференции, но и по всей обстановке того времени, по положению на фронте. Красная Армия стояла уже в 60‑ти верстах от Берлина, а союзники, недавно пережив кошмар отбросившего их почти на сто километров немецкого удара в Арденнах, во время которого Эйзенхауэр боялся полного разгрома, а Черчилль попросил у Сталина срочной помощи, — союзнички даже еще не перешли немецкую границу. Рейн, видите ли, слишком глубок…

Незадолго до конференции Рузвельт сказал по радио: «То там, то здесь распространяются злобные слухи против русских, против англичан, против наших командующих. Если вы внимательно изучите эти слухи, то увидите, что каждый из них отмечен клеймом — «Сделано в Германии» (ИВМВ, т. 10, с. 128). А где сфабрикован злобный слушок о молчавшем Сталине?

Я уж не говорю о его выступлениях во время обсуждения разных вопросов, но вот поздний обед, данный Сталиным 8 февраля в Юсуповском дворце, где располагалась наша делегация. Черчилль, по стенографической записи В. Бережкова, личного переводчика Сталина, заливался соловьем: «Никогда за всю войну даже в самые тяжелые часы я не чувствовал такою ответственность, как та, что лежит на мне на этой конференции. Мы уже на вершине горы. Нации — товарищи по оружию — в прошлом нередко расходились через 5‑10 лет после войны. Миллионы людей оказывались в заколдованном кругу и падали в пропасть. Теперь имеется шанс избежать ошибок. Мы должны воплотить в жизнь всеобщую мечту жить в мире. Моя надежда на славного президента Соединенных Штатов и на маршала Сталина. В них мы видим борцов за мир, которые поведут нас на борьбу против бедности, смятения, хаоса и угнетения. Таковы мои мечты». Вершина горы… пропасть… всеобщая мечта…

И вот что сказал в ответ маршал Сталин: «Я предлагаю тост за наш союз, за то, чтобы он не потерял характера близости и свободного высказывания мнений… Я знаю, что в некоторых кругах расценят эти слова как наивные, но в условиях союза не следует обманывать друг друга. Опытные дипломаты могут сказать: почему я не должен обманывать своего союзника? Но я думаю, что лучше не обманывать союзника. Возможно, что наш союз потому так крепок, что мы не обманываем друг друга. Я предлагаю тост за прочность нашего союза трех держав. Пусть он будет сильным и стабильным, и пусть мы будем как можно более откровенны…» Обманывать друг друга…обманывать союзника… лучше не обманывать…

Каково было слушать это союзникам, особенно Черчиллю? Он при посещении Москвы от их имени обещал открыть второй фронт в 1942 году — и откровенно обманул. Обещал в 1943 — и опять столь же откровенно обманул. Обещал весной 1944‑го — открыли только летом. А когда сам Черчилль возопил к Сталину о помощи по случаю Арденнской катастрофы, то мы 12 января 1945 года на две недели раньше запланированного срока начали грандиозную Висло‑Одерскую операцию, завершившуюся за несколько дней до конференции выходом на Берлинское направление… Впрочем, что там второй фронт! Англичанам посчастливилось раздобыть немецкий секретный шифр. Так они даже шифром с нами не поделились!

Выждав, когда его слова переведут на английский, Сталин продолжал: «Союз против общего врага — это нечто ясное и само собой разумеющееся. Гораздо более сложным является союз после войны для обеспечения длительного мира. И плодов победы…Я предлагаю тост за то, чтобы наш союз, родившийся как требование войны, был прочным и продолжался после войны, чтобы наши страны не замкнулись в своих внутренних делах, а помнили, что, помимо их собственных проблем, есть также большое общее дело и что они должны защищать дело единства с таким же энтузиазмом в мирное время, с каким делали это во время войны» (В. Бережков. Страницы дипломатической истории. М.: 1982, т. 403).

А вот что Сталин сказал в ответ опять же на нестерпимо бодрое выступление Черчилля, подобное известной песенке «Все хорошо, прекрасная маркиза…»: «Господин Черчилль говорил, что нет оснований опасаться чего‑нибудь нежелательного. Мы не допустим опасных расхождений между нами. Мы не позволим, чтобы имела место новая агрессия против какой‑либо из наших стран. Но пройдет десять лет или, может быть, меньше, и мы умрем. Придет новое поколение, которое не прошло через все то, что мы пережили, которое на многие вопросы будет смотреть, вероятно, иначе, чем мы. Что будет тогда?.. Надо создать возможно больше преград для расхождения между тремя главными державами в будущем. Надо выработать такой устав Организации Объединенных Наций, который максимально затруднял бы возникновение конфликтов между нами. Это — главная задача» (там же, с. 402).

Как все злободневно! Вот и видим мы у руководства страной «новое поколение, которое не прошло сквозь все то»… Так кто из них думает, что творится в стране при их жизни и что будет после их смерти? Они вообще не думают о смерти. Они уверены в своем бессмертии, по крайней мере — в административно‑управленческом. У них все повадки бессмертных богов Олимпа. Да, на многие вопросы они смотрят иначе. Например, как недоросли, решили с чего‑то, что у России нет врагов, все нас любят, желают нам только добра. И тут дело дошло до выдачи западным «партнерам» и «коллегам» государственных тайн, до содействия в создании военных баз близ наших границ, до разрешения создать такую базу на самой нашей территории. Уж не говорю о вложении наших средств в заокеанскую экономику.

А что тогда было дальше? Через два месяца после конференции умер Рузвельт. Президентом стал завзятый антисоветчик Трумэн, первый в мире человек, бросивший атомную бомбу. И не прошло после окончания войны тех 5‑10 лет, о которых он говорил в Юсуповском дворце, не прошло и года, как Черчилль своей проклято знаменитой речью в Фултоне в присутствии Трумэна объявил начало холодной войны.

Через несколько дней, 14 марта 1946 года Сталин ответил ему в «Правде»: «Господин Черчилль и его друзья поразительно напоминают Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. И господин Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира». Это было глубоко верно, ибо Черчилль всего лишь на четыре года уступил Гитлеру пост врага России № 1.

Но вернемся в февраль 1945 года, в Ялту. Да, Сталин был там главной фигурой, полновластным хозяином. Английский фельдмаршал Монтгомери, участвовавший в работе конференции, позже писал, имея в виду, впрочем, не только те дни: «Сталин почти не делал ошибок… Он обладал поразительным стратегическим чутьем, и я не помню, чтобы он сделал хоть один ложный шаг в переговорах по стратегическим вопросам» (А History of Warfare. 1969. P. 544).

Так вот, у Юрия Кузнецова есть замечательное стихотворение «Тегеранские сны», написанное еще в 1978 году. Используя его идею, перенеся место действия, изменив время, кое‑что уточнив в тексте, я составил стихотворение, которое в немалой степени соответствует духу, самой атмосфере той конференции.

Вдали от северных развалин

Синь черноморская горит.

— Как рад я встрече, мистер Сталин, –

Коварный Черчилль говорит.

Что вам, марксистам, сны, приметы,

А я без этого — ни дня!

Приснилось мне: вождем планеты

Всевышний выдвинул меня.

Такое важное решенье,

Бесспорно, принято всерьез…

— Какое, право, совпаденье, –

Галантный Рузвельт произнес. –

И я сон видел незабвенный:

Мой ум столь высоко ценя,

На должность лидера Вселенной

Всевышний выдвинул меня…

А Сталин этим не смутился –

Неспешно трубку раскурил…

— Представьте, сон и мне приснился:

Я вас, увы, не утвердил.

Content

Владимир Сергеевич Бушин
Во дни торжеств. Острые вопросы в юбилей Победы

Культ личности и культ табуретки

Двадцать вопросов Путину

Культ личности и культ табуретки

Скорость тьмы

Оратор и большевики

Мне вас не жаль, безжалостные

Случались неудачи, но чтобы так…

Неюбилейные размышления

А вы чего ждали?

Рашид и три пачки масла

Плевок из‑за спины

А вы чего ждали?

«Баржа смерти» и ее родная сестра

Мадам, рукопись на бочку! (к столетию А.И. Солженицына, почетного гражданина США)

Не будите спящую собаку

Сложность и ложность

Не будите спящую собаку

Где оболванивают круче?

До стона и бормотанья

Самая обаятельная и привлекательная из них

Слово Сталину, гады!

Россия. Сталин. Сталинград

Не зная брода

В мире толоконных лбов

Будем достойны

Бездна

Слово Сталину, гады!