Нури Халилов

Долгая дорога домой. Воспоминания крымского татарина об участии в Великой Отечественной войне. 1941–1944

© Халилов Э. Х., наследник, 2016

© Поляков В. Е., предисловие, комментарии, послесловие, 2016

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

* * *

Автор выражает искреннюю благодарность за помощь в создании книги президенту региональной общественной организации «Общество крымских татар «Инкишаф», члену совета по межнациональным отношениям при Президенте РФ Эскендеру Билялову, главе администрации города Саки Андрею Николаевичу Ивкину, заместителю главы Сакской администрации Шерифу Темуровичу Османову.

Рецензенты

Доктор культурологии, профессор Ульяновского авиационного университета В. Н. Гуркин.

Кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории НАН Украины Т. В. Пастушенко.

Предисловие

Жанр военных мемуаров (с французского mèmoires, «воспоминания») возник в России после Отечественной войны 1812 года, когда впервые были опубликованы воспоминания участников этих событий: Дениса Давыдова, Сергея Глинки, Надежды Дуровой… Все последующие годы, десятилетия и даже столетия от военных мемуаров, написанных участниками уже Великой Отечественной войны, их отличала одна существенная деталь – все мемуары новой волны писали не сами участники этих событий, а специально привлеченные им в помощь люди.

Почин был сделан в 1944 году, когда в Воениздате вышла книга пока только набиравшего популярность советского летчика Александра Покрышкина[1]. Всем было понятно, что фронтовому пилоту в ту пору было не до книг, а подлинным автором был корреспондент «Красной звезды» Николай Денисов, которому, кстати, и принадлежала, впоследствии приписанная А. И. Покрышкину, формула проведения им воздушного боя: высота – скорость – маневр – огонь.

Эта модель «творческого содружества» писателя и участника событий быстро получила всеобщее признание. При этом был достигнут следующий компромисс. Причитающийся за книгу гонорар «автор» и его «литературный негр» делили поровну. Ситуация несколько вышла из-под контроля из-за того, что многие книги этого жанра были отмечены Сталинской премией, делиться которой «авторы» не собирались. Конфликт стал достоянием общественности после того, как один из наиболее продвинутых «литературных негров», загодя, до начала работы над рукописью, потребовал у прославленного подводника, Героя Советского Союза Якова Иоселиани письменное обязательство того, что если их будущая книга получит Сталинскую премию, то ее поделят пополам.

Первые послевоенные годы действовал устный запрет И. В. Сталина на публикацию воспоминаний военачальников высокого ранга – от генерала и выше. В какой-то степени Сталин правильно рассудил, что «большое видится на расстоянье». Все издательства охотно публиковали только воспоминания партизан и, выражаясь современным языком, «полевых командиров» – офицеров среднего ранга. Их публикации не вызывали никаких проблем, так как приставленные к каждому из них редакторы начисто выхолащивали все оригинальное, а следовательно – опасное.

Примечательны строки из книги прославленного партизанского комбрига Ф. И. Федоренко, в бригаде которого, кстати, служил автор предлагаемых вниманию читателей воспоминаний: «Мне выпала удача встретиться и в непринужденной обстановке поговорить с П. К. Пономаренко[2], – был приглашен к нему на дачу под Внуково. Когда беседа коснулась Крыма, Пантелеймон Кондратьевич сказал:

– Мы же в Москве называли вас божьими мучениками… И диву давались, узнавая, что вы, применяясь к обстановке, несмотря на трудности и потери, уже в сорок первом и в начале сорок второго, то есть без раскачки, вели активные операции против врага. Так и в книге будет сказано.

– И про «божьих мучеников» напишете?

– Э, нет! Все равно редакторы исправят на «бесстрашных героев». Знаю я их, не первая книга»[3].

Показательно, что другой мемуарист, прославленный командарм Павел Батов, даже после смерти Сталина начал свои воспоминания[4] сразу с 1943 года. Зачем вспоминать о бесславных боях на Перекопе 1941 года?

С началом «оттепели» успевают появиться несколько знаковых книг, в которых впервые было упомянуто о репрессиях 1937 года[5], о тяжелых боях 1941 года[6].

Впрочем, этот период продолжался очень недолго, а качество издаваемых воспоминаний стало компенсироваться их количеством. В Воениздате на поток была поставлена серия «Военные мемуары», в которой все командиры были мудрыми, комиссары чуткими, а солдаты бесстрашными.

По мере того как годы войны отдалялись, а ее участников становились все меньше, появился совершенно новый тип военных мемуаров – подлинных воспоминаний, не прошедших сквозь призму редакторской обработки и не знающих цензуры, ну разве что собственную цензуру авторов, которые даже перед смертью избегали написать что-нибудь «лишнее». Впрочем, это уже было время, когда, как писал А. П. Чехов, мы по капле вытравливали из себя раба. Уже на склоне своей жизни эти люди писали не только по зову сердца, но и по настоянию своих детей, друзей, сослуживцев… Все это, как правило, без какой-либо надежды быть опубликованными. Наряду с желанием правдиво показать, как все было, в этих воспоминаниях была и определенная доля субъективизма. Нередко такие воспоминания таили в себе большой пласт невольной дезинформации, фактических ошибок, искренних заблуждений.

Сегодня, когда во многом стали доступны архивы и СССР, и Германии, оглядываясь назад, мы можем только ужаснуться тому, что ждало наш Крым. 16 июля 1941 года Мартин Борман выступал на совещании высшего руководства рейха: «Теперь очень важно не распространяться о наших целях перед всем миром… Мы не хотим заранее без всякой необходимости наживать себе врагов среди населения. В то же время мы сами должны совершенно ясно отдавать себе отчет, что мы никогда не уйдем из этих стран. Поэтому наше поведение должно быть следующим:

1. Мы не должны ничего делать, что может помешать достижению окончательных целей.

2. Кроме того, мы должны подчеркивать, что мы освободители.

Все иностранцы должны быть эвакуированы из Крыма, который будет заселен только немцами, включая значительные районы к северу от него»[7].

С другой стороны, в планах коммунистических вождей Крыму отводилась то роль нового Израиля, то еще какого-то политического образования, но тоже… без крымских татар. Ничего этого автор данных воспоминаний, естественно, не знал и знать не мог.

Воспоминания Нури Халилова не лишены недостатков. Тем не менее мы оставили его текст практически неправленым. Только в научных комментариях, в предисловии, послесловии постарались помочь читателю шире взглянуть на поднятую автором проблему и попытаться понять недосказанное или то, что в силу своего положения «рядового труженика войны» автор знать не мог.

Предложенные читателю воспоминания уникальны по многим параметрам: их автор с 1939 года находился в рядах Красной армии на западной границе. В 1940 году входил с советскими войсками в Литву. Войну встретил на Белостокском выступе. Несколько месяцев скитался по оккупированной территории Белоруссии и Украины. Полгода находился в немецком лагере для военнопленных. Жил в оккупированном Крыму. Сражался в партизанском отряде. Год провел в проверочно-фильтрационном лагере НКВД. Далее жизнь в местах депортации. Несмотря на все чинимые властями препоны, вернулся в Крым.

Предложенные воспоминания первые, в которых повествование ведется от имени представителя самобытного, много пережившего крымско-татарского народа.

Нури Халилов еще по довоенному образованию – учитель истории. Человек он любознательный, памятливый, искренний. В своих воспоминаниях он запечатлел множество деталей повседневности как военных, так и послевоенных лет. Его наблюдения остры и порой нетривиальны. Право каждого читающего – соглашаться или не соглашаться с его выводами и оценками.

Многие моменты из его воспоминаний будут не вполне понятны читателю без объяснения общей ситуации, которая в силу как объективных, так, к сожалению, и субъективных причин сложилась в Крыму. Вот почему мы предваряем предложенные воспоминания предисловием, в котором хотим познакомить читателя с тем, что происходило в Крыму в 1941–1945 годах.

Теме партизанского движения в Крыму был посвящен не один десяток книг. Во всех изданиях советской поры основное внимание уделялось демонстрации руководящей роли Коммунистической партии, а подлинная история партизанского движения считалась секретной и не подлежала огласке. Был наложен запрет на описание тех трудностей, с которыми пришлось встретиться партизанам; замалчивались непростые отношения партизан с местным населением, противоречия внутри партизанского сообщества; однобоко рассматривались национальные вопросы.

В коллективной работе крымских ученых в 1963 году была озвучена оценка деятельности крымских партизан, которая стала основополагающей на все последующие десятилетия. В ней был приведен традиционный тезис об интернациональном составе движения Сопротивления в Крыму, но, несмотря на то что крымские татары были вторыми по численности среди крымских партизан, однако среди «сынов и дочерей народов Советского Союза» они не были упомянуты[8].

В 1987 году появилась монография военного историка А. В. Басова, в которой, к сожалению, только одна глава была посвящена партизанскому движению, но, в отличие от всех предыдущих работ, в ней впервые приводились конкретные факты коллаборационизма, и не только отдельных крымских татар, но и крымских греков, болгар[9].

Утрата монополии коммунистической идеологии в СССР, резкое ослабление, а затем и полное отсутствие внешней цензуры не могли не сказаться на творческом кредо исследователей, занимавшихся изучением истории Крыма. Была издана подборка документов о начальном этапе партизанского движения. Впервые были приведены альтернативные точки зрения по целому ряду проблем[10].

Особое место занимает публикация «Руководство партизанским движением Крыма 1941–1942 гг. Татарский вопрос». Это исследование А. В. Мальгина – безусловный шаг вперед. В книге были опубликованы фотографии крымскотатарских командиров и комиссаров, которые ранее не были известны широкой общественности, но по-прежнему муссировался тезис о массовом предательстве крымских татар.

Обобщенный материал о партизанском движении в Крыму представлен в монографии В. Е. Полякова, которая стала основой успешно защищенной докторской диссертации «Партизанское движение в Крыму 1941–1944 гг. в контексте военных и социально-политических процессов». Отличительной чертой этой работы стал анализ подготовительного периода, который никогда ранее не рассматривался исследователями. Был приведен поименный анализ всех списков партизан Крыма за 900 суток этой эпопеи. Изучены ранее не известные воспоминания партизан, проанализирован весь массив наградных листов, переписка партизанского руководства Крыма с Москвой, проведены полевые исследования.

Первые воспоминания крымских партизан были опубликованы в 1966 году в ленинградском журнале «Звезда». Они сразу же вызвали гнев крымских властей. Секретарь Крымского обкома партии Макухин послал в редакцию и в Ленинградский обком гневное письмо: «Партизанское движение в трактовке Вергасова[11] выглядит стихийным, Вергасов не дал себе труда разобраться в принципиальных вопросах национальной политики партии, вносит путаницу в их толкование. Избрав в качестве жанра документальные записки, автор не воспользовался материалами Крымского партархива, достоверно отображающими неблаговидную роль татарского населения полуострова в период немецкой оккупации. Он не объективно берет под защиту крымских татар, пытается оправдать их массовое предательство ошибками и просчетами советской власти и трудностями социалистического строительства. Роль отдельных татар-партизан чрезмерно выпячена. Поступаясь исторической правдой, автор прямо утверждает, что фашистам не удалось поставить барьер из татар между партизанами и собственными войсками»[12]. «Публичная порка» пошла на пользу, и уже во всех последующих книгах и сам Илья Вергасов, и другие авторы четко придерживались указанного партией «фарватера». Стали выходить только «правильные» книги. Если упоминалась крымско-татарская фамилия партизана, то уже через несколько строк становилось известно, что он либо дезертировал, либо предал. Ни один факт, ни одно событие этих «воспоминаний» нельзя воспринимать, не перепроверив их по иным источникам.

Партизанское движение в Крыму продолжалось 900 суток и характеризуется тремя периодами. Отличительная особенность первого и третьего периодов – наличие на территории полуострова линии фронта, что привело к избыточному количеству войск противника. Численный состав партизанского движения этих этапов не соответствовал ни потенциальным возможностям маленького крымского леса, ни возможностям обеспечения партизан продуктами питания.

Одной из драматических особенностей партизанского движения в Крыму явилось то, что подготовительный период составил всего восемь суток. Партийное руководство Крыма осенью 1941 года не смогло реально оценить возможные сроки оставления полуострова частями регулярной Красной армии. Только за неделю до оставления Симферополя было принято постановление о назначении командующего партизанским движением Крыма. Только за двое суток до оккупации – о назначении командно-политического состава партизанских районов[13].

Здравый смысл подсказывал, что в партизаны надо направлять людей, которые хорошо знали крымские горы, имели связь с местным населением. В октябре 1941 года Крымский обком ВКП(б) пошел по пути формирования отрядов исключительно из числа членов партийно-советского актива каждого административного района полуострова. При этом абсолютное большинство отрядов формировалось из жителей степных районов, которым предстояло воевать в незнакомых им лесах на территории Зуйского, Бахчисарайского или Судакского районов.

Примечательно, что среди 15 человек старшего командного состава был назначен только один крымский татарин, но и он осенью 1941 года в лес так и не попал, поскольку даже не знал об уготовленной ему миссии. Среди будущих крымских партизан не оказалось ни одного секретаря Крымского обкома ВКП(б). Вероятно, почувствовав неопределенность отношения к партизанскому движению со стороны высшего руководства страны, ни один из секретарей обкома и первых секретарей райкомов и горкомов полуострова не стал командиром партизанского отряда. Всего четверо из них стали комиссарами.

Поскольку время на формирование полноценной сети партизанских отрядов было безнадежно упущено, то как за соломинку ухватились за идею о направлении в партизаны бойцов истребительных батальонов.

Такие факторы, как пол, преклонный возраст, неудовлетворительное физическое состояние, совершенно не брались во внимание.

Вот какую оценку отрядам давали в своих никогда не публиковавшихся воспоминаниях сами партизаны: «Среди бойцов Колайского отряда почти половина оказались больными или стариками»[14].

«Судакский отряд. В нем 35 женщин, в большинстве случаев пожилого возраста, небоеспособных. Мужчины были тоже такие же: кто плохо видит, у кого рука не сгибается. Все были уверены, что побудут в лесу два-три месяца и все закончится»[15].

«3-й Симферопольский отряд, как, впрочем, и все другие отряды, формировался из руководящих партийно-советских кадров сельского Симферопольского района. Что ни человек, то в прошлом «пред.» или «зав.». В лес они пришли с чемоданами, баулами. Настроение у всех одно: переждать в лесу месяц-другой, а там «непобедимая и легендарная» разобьет всех врагов, и можно будет возвращаться на свои высокие должности»[16].

В ноябре 1941 года в лесу оказалось 1315 бойцов и командиров РККА, что составило 35 процентов от общего числа партизан[17].

Поскольку партизанам не дали оружия и в лес они шли с охотничьими ружьями, отдельные отряды обезоруживали военных и выгоняли их на все четыре стороны, мотивируя: «Мы не знаем, кто вы такие, у нас людей полный комплект, малые запасы продовольствия, а поэтому – уходите от нас, куда хотите». По существу, вели «массово-разъяснительную работу» – сдаваться целыми группами в плен врагу»[18].

Большинство окруженцев, которым отказывали в приеме, самовольно размещались в лесу по соседству с партизанами. Они были неплохо вооружены, многие из них уже успели повоевать под Одессой и на Перекопе. Осознав, что избавиться от «военных» невозможно, руководитель партизанского движения в Крыму А. В. Мокроусов допустил стратегическую ошибку. Вместо того чтобы по возможности равномерно распределить военнослужащих по отрядам, он создал из них шесть самостоятельных. Не имея запасов продовольствия и не получая его от партизан, эти отряды вынуждены были с первого дня пребывания в лесу добывать его у населения ближайших сел. Поскольку эти «экспроприации» носили систематический характер, население всех сел горного и предгорного Крыма, вне зависимости от национальной принадлежности жителей, было вынуждено с оружием в руках защищать свое имущество и продовольствие, а фактически – право на жизнь.

Те немногочисленные секретари крымских райкомов партии, которые в статусе комиссаров отрядов воевали в своих родных местах, пытались воспрепятствовать этому. Возглавляемые ими отряды имели хорошие взаимоотношения с селами своих районов базирования. Со многими жителями они были связаны родственными и другими узами. Эти села помогали партизанам продуктами, информацией, но для красноармейских отрядов все это не играло никакой роли, так как им нечего было есть!

В возникшем конфликте А. В. Мокроусов стал на сторону военных, так как видел в нападениях на села проявление боевой активности, в то время как отряды, сформированные из партийно-советского актива, в основной массе предпочитали избегать участия в боевых действиях.

Конфликт между военными и партийно-советской номенклатурой принял чрезвычайно острый характер. Мокроусов отстранил абсолютное большинство командиров, комиссаров, начальников штабов, назначенных обкомом ВКП(б), и заменил их профессиональными военными.

Боевая активность партизан на прифронтовых коммуникациях стала мешать снабжению штурмующих Севастополь немецких войск. После того как город не удалось взять с ходу, возникшую паузу противник использовал для борьбы с партизанами. В декабре 1941 года состоялся первый тотальный прочес крымского леса.

Обратимся к немецким документам: «Трофеи: 7 складов с продовольствием, консервы, овощи, бараны, свиньи. Уничтожено 4 склада с продуктами. Захвачено в плен – 490 чел. Убито партизан – 470 чел. Немецкие потери: убитых – 45 чел., раненых – 72 чел., пропало без вести – 1 чел.»[19].

Упоминаются 11 обнаруженных и уничтоженных продовольственных баз. В советской мемуарной и псевдоисторической литературе все продовольственные базы давно были «разграблены татарами».

В этот самый трудный период партизанской борьбы значение крымских татар в партизанском движении Крыма было трудно переоценить. Никто так, как они, не знал крымские горы, лесные тропы, родники, пещеры… Они имели связи с местным населением, могли вывести отряд из окружения буквально под носом карателей. Тогда «на вес золота» ценились партизаны-проводники: Абибулла Аметов, Ибраим Аметов, Мемет Аппазов, Абдулл Аширов, Умер Бенсеитов, Андрей Бережной, Смаил Велиев, Сеит Ислямов, Асан Мамутов, Абдурахман Мурадосилов, Эмир Халилов.

Вот как описывал свои впечатления об одном из таких проводников Илья Вергасов: «Впереди – проводник по имени Арслан. За этим человеком гоняются, потому он скрывает свою фамилию. Проводнику около двадцати пяти, фигура как из бронзы литая, выносливость потрясающая, ходок – днем с огнем такого не найдешь. Помимо всего – удивительное чутье местности, прямо кудесник какой-то. Принюхается, раздувая тонкие точеные ноздри, и возьмет абсолютно верное направление. Вслед за проводником шел сам командир…»[20]

Речь идет об Ибрагиме Аметове, который был проводником в Алуштинском, Бахчисарайском, а затем во 2-м отряде 2-го сектора. Его жену с двумя детьми все же схватили гестаповцы и казнили.

Абсолютное большинство отрядов видели в качестве цели своего пребывания в лесу только одно – отсидеться! Активную боевую деятельность вели в основном армейские отряды или армейские группы в обычных отрядах.

Голод вынудил партизан добывать продовольствие в горных и предгорных деревнях, население которых, как могло, защищалось от непрошеных гостей. Во всех селах создавались отряды самообороны из числа местных жителей самых разных национальностей.

Руководство партизанским движением в лице Алексея Мокроусова не понимало особенностей современной войны и продолжало ориентироваться на устаревший опыт Гражданской. Мокроусов требовал, чтобы партизаны захватывали села и оставались в них на правах хозяев.

В отрядах начался голод. Страшный голод. Катастрофа была неминуема, но, в связи с началом Керченской десантной операции, в лесу оказались советские военные разведчики с рацией. Так партизаны впервые установили связь с Большой землей. С приходом большой группы участников судакского десанта стал рассматриваться вопрос о продовольственной помощи партизанам с Большой земли. Первые сбросы продовольствия носили откровенно дискриминационный характер, так все продуктовые парашюты передавались только военным. Несколько партизан было расстреляно за утаивание продуктов. Это еще более обострило конфликт с военными. В этот период весной 1942 года он получил новый вектор: «военные» – А. В. Мокроусов. После расстрела Мокроусовым командира отряда капитана Алдарова[21] и попытки расстрела начальника своего штаба полковника Лобова[22] он достиг апогея.

После катастрофы Крымского фронта Мокроусов был признан одним из ее виновников. Крымских партизан обвинили в пассивности, в стремлении отсидеться, клевете на крымских татар, утрате поддержки местного населения. Начавшийся в лесу конфликт вышел за пределы полуострова. Командующий фронтом С. М. Буденный отказывался принимать первого секретаря Крымского обкома ВКП(б) В. С. Булатова[23] и требовал, чтобы тот находился не в тылу, а в лесу. Военные настаивали на сворачивании массового партизанского движения, проведении широкомасштабной эвакуации и оставлении в лесу только небольших мобильных групп. С отставкой Мокроусова и назначением его оппонента – полковника Лобова этот план был претворен в жизнь.

Крымские партизаны официально были переподчинены командованию Черноморской группы войск, которое приняло решение о сворачивании масштабного партизанского движения и эвакуации избыточного состава. За первый год партизанской борьбы в Крыму произошел безжалостный «естественный отбор». В отрядах не осталось ни одного участника Гражданской войны, которыми еще недавно так гордились организаторы партизанского движения. Не было ни одного человека, чей возраст превышал бы 45 лет. Из 329 женщин осталось только 3. Если к началу партизанской деятельности насчитывалось 3733 человека, то ровно через год оставалось лишь 480 человек. Умерло от голода – 450 человек, погибло в боях – около 1000, пропало без вести и дезертировало – около 600 человек, вывезено на Большую землю – 770 человек, послано на подпольную работу и отпущено из отрядов – до 500 человек[24].

Опираясь на поименные списки партизан, нам удалось установить, что в период с ноября 1941 по октябрь 1942 года в партизанских отрядах Крыма было 308 крымских татар. Из них кандидаты и члены ВКП(б) составляли 63,5 процента.

Как сложилась их дальнейшая судьба:

Таблица 1

Поскольку обком нес непосредственную ответственность за все, что происходило в Крыму, то после снятия А. В. Мокроусова сразу же появилось постановление Крымского обкома ВКП(б) «Об ошибках, допущенных в оценке поведения крымских татар в отношении партизан, и мерах ликвидации этих ошибок и усилении политической работы среди татарского населения»[25].

Был произведен полный перевод стрелок. В обвинении не было ни слова о конфликте с военными, о пассивности в ходе боевых действий, о провале в подготовке партизанского движения, но зато на первый план справедливо были вынесены ошибки по отношению к местному населению. Решением ЦК ВКП(б)с фронта был отозван довоенный секретарь Крымского обкома ВКП(б) Рефат Мустафаев, которого в статусе секретаря уже подпольного обкома направили в лес. 3 октября 1942 года в лес прилетел еще один секретарь обкома – П. Р. Ямпольский.

Приезд Рефата Мустафаева в значительной степени стал сдерживающим фактором в захлестнувшей партизанское движение татарофобии, которая в основном навязывалась «военными». Впрочем, их тоже можно было понять: люди они в Крыму чужие, никого не знают, продовольствие им приходилось с боем добывать в деревнях, где для них все жители были татары.

В январе 1943 года в партизанском лесу насчитывалось всего 349 бойцов, а уже через месяц на 17 февраля – 266 человек, на 1 августа – 214 человек.

В июне – июле 1943 года в Крым стали прибывать специально отозванные с различных частей фронта крымско-татарские коммунисты: Мустафа Мамутов (до войны учитель 12-й школы Симферополя); Рамазан Муратов (до войны шофер Крымторга, а на фронте – водитель установки гвардейских минометов); майор медицинской службы Ваап Джалилев, Рамазан Куртумеров. В августе – бывший секретарь одного из райкомов Крыма капитан Таляд Тынчеров и еще один секретарь райкома – Джеппар Колесников. Но главным резервом оставались ранее эвакуированные «старые партизаны».

Вот коллективный портрет крымских татар второго, самого трудного периода партизанской жизни.

Таблица 2

Как видно, пополнение пока идет только с Большой земли. Только один человек пришел из дома, но это исключение. Таких людей могло бы быть и больше, но, как вспоминал Нури Халилов, когда он попросился в отряд, то ему отказали: партизанам по-прежнему нечего было есть.

Как сложилась судьба этих людей?

Таблица 3

Как мы видим, эвакуация все же продолжалась, но теперь это касалось только больных и раненых. По-прежнему партизаны гибли в боях. Нет ни одного случая дезертирства, никто из крымских татар этого периода не был расстрелян.

31 октября 1943 года части 51-й армии вышли к северному берегу Сиваша. Положение остававшихся в Крыму немногочисленных немецко-румынских войск казалось безнадежным. Во всех немецких и румынских частях и учреждениях началась предэвакуационная суматоха, не заметить которую было невозможно.

Жителям Крыма стало очевидно, что неделя, максимум месяц – и Крым будет свободен. Очень скоро эти слухи достигли партизанского леса и вызвали ажиотаж у партизанского руководства, которое приняло решение о развертывании массового партизанского движения.

На базе шести ранее существовавших отрядов было развернуто шесть бригад. Общее руководство над ними было возложено на Центральную оперативную группу, которой стал командовать секретарь обкома ВКП(б) Петр Ямпольский, что должно было повысить авторитет Крымского обкома.

В лес массово пошли коллаборационисты из так называемых крымско-татарских батальонов. 10-й и 11-й отряды 4-й бригады были полностью сформированы из дезертиров 149-го батальона вермахта.

В списке 10-го отряда указывалось, откуда пришел каждый боец, и наряду с его фамилией, именем, отчеством, годом рождения, домашним адресом, откуда он пришел, указывалась и его национальность.

Суммарный подсчет показал, что из пришедших в 10-й отряд добровольцев 149-го батальона: русские – 54 человека; греки – 14 человек; украинцы – 12 человек; крымские татары – 7 человек; казанские татары – 5 человек; армяне – 4 человека; узбеки – 4 человека; поляки – 3 человека; грузины – 2 человека; румыны – 2 человека; азербайджанцы – 1 человек; белорусы – 1 человек; болгары – 1 человек; евреи – 1 человек; карелы – 1 человек; лаки – 1 человек; словаки – 1 человек; хорваты – 1 человек[26].

Аналогичная картина и по 11-му отряду. Тем не менее до сих пор молодые историки продолжают настаивать на том, что эти батальоны были укомплектованы исключительно крымскими татарами. Сознательно не хочу указывать фамилии и научные степени, тут уж, как говорится, «Бог им судья!».

В связи с тем что осенью 1943 года в лес пришло 6089 человек, крымские партизаны вновь стали представлять внушительную силу. Партизанские бригады успешно действовали не только на коммуникациях, но и нападали на крупные гарнизоны противника: Зуя, Старый Крым, Бешуй…

После того как части 17-й немецкой армии с минимальными потерями эвакуировались с Тамани на Крымский полуостров, в Крыму оказалось 270 тысяч человек немецких и румынских войск. Ни о какой эвакуации уже не было и речи. Воспользовавшись оперативной паузой на Перекопе, оккупанты предприняли третью, последнюю крупную карательную акцию против партизан.

С 27 декабря 1943 по 10 января 1944 года они нанесли по партизанам массированный удар с привлечением пехоты, танков, артиллерии и авиации. Если две предшествующие зачистки партизан спасал маневр, то в Зуйских лесах решили отказаться от проверенной тактики. С одной стороны, была иллюзия, что каратели долго в лесу не задержатся, с другой – бригады связывали гражданские лагеря, в которых находилось едва ли не все мирное население горных сел. Последствия такой тактики были ужасны. Погибло почти все пришедшее под защиту партизан население. Потери партизан Зуйских лесов достигали половины личного состава. Если до карательной акции в 1, 5 и 6-й бригадах было 1616 человек, то по ее окончании оставалось всего 712, что привело к расформированию 6-й бригады[27]. В предложенных воспоминаниях эти события показаны чрезвычайно подробно и как бы изнутри.

После того как каратели ушли из леса, 29 января 1944 года была проведена последняя реорганизация. В Зуйских лесах было создано Северное соединение, в лесах заповедника Южное, а затем и в лесах Старого Крыма – Восточное. Все они по-прежнему подчинялись находившемуся в Сочи Крымскому штабу партизанского движения.

Вновь рассмотрим коллективный портрет партизан из числа крымских татар, но уже на заключительном этапе борьбы с октября 1943 по апрель 1944 года.

Таблица 4

Из их числа 209 человек, или 22 процента, погибли в боях; 30 человек, или 3,2 процента, были расстреляны либо за прежние преступления, либо уже за новые. Все эти цифры касаются только крымских татар.

На момент расформирования крымского партизанского движения во всех трех соединениях насчитывается 3750 человек самых разных национальностей, среди которых крымские татары по численности шли сразу за русскими.

С ноября 1941 по апрель 1944 года число людей, которые прошли через партизанское движение Крыма, все исследователи ориентировочно представляют цифрой близкой к 12,5 тысячи. Мы впервые можем сказать, что только 54 человека из них прошли всю эту эпопею с первого по последний день. Среди них было три крымских татарина:

Кадыев Сеитхалил – начальник разведки соединения;

Молочников Мемет – комиссар 1-го отряда 7-й бригады Южного соединения;

Муратов Курсеит – уполномоченный особого отдела 4-го отряда.

Возможно, кому-то покажется, что 3 по сравнению с 54 – ничтожно мало, но дело в том, что среди этих 54 партизан только 9 человек до войны жили в Крыму! И потому 3 крымских татарина из 12 крымчан – цифра вполне адекватная.

Практически с первых часов освобождения начали свою работу самые различные карательные органы. Ситуация усугублялась тем, что на полуострове одновременно действовали территориальные отделения НКВД, отделы Смерша 51-й армии, 2-й гвардейской армии, Отдельной Приморской армии, Черноморского флота. Над всеми этими карательными органами довлел «план» по поимке шпионов и диверсантов, а с другой стороны, срабатывала существовавшая система награждения, в соответствии с которой за 10 разоблаченных изменников – медаль, за 25 – орден.

Первые аресты производились по формальным признакам: старосты, полицейские, переводчики, «добровольцы», руководящие работники коллаборационистских органов власти, дезертиры.

Значительная часть нераскаявшихся коллаборационистов успела эвакуироваться в Румынию. Подпольщики сообщали, что место в самолете стоило 35 золотых монет царской чеканки.

С 10 по 27 апреля 1944 года были арестованы 49 членов мусульманских комитетов, к концу апреля выявлены 5806 антисоветских элементов, а к середине мая их численность возросла до 8521 человека[28].

Судьба партизан, ранее скомпрометировавших себя службой у оккупантов, сложилась по-разному. Почти все партизаны-азербайджанцы сразу же влились в состав 77-й Симферопольской дивизии, сформированной в Азербайджане. Аналогичная история произошла и с грузинами, которые пополнили дивизию, сформированную в Грузии. Для русских, украинцев, крымских татар судьба уготовила более суровое испытание. Даже спустя семьдесят лет во всем этом не покидает ощущение несправедливости. Те «добровольцы», бойцы РОА, кубанские казаки, которые были верны оккупантам до конца и попали в плен уже в мае 1945 года, получили точно такие же сроки, как и те, кто осенью 1943 года перешел на сторону Красной армии и почти полгода успешно воевал с врагом.

С освобождением Крыма был подготовлен пакет документов на награждение наиболее отличившихся партизан. Оно впечатляло как по количеству представленных людей – 1130 человек, так и по качеству – девять должны были получить звание Героя Советского Союза. Тем не менее вся огромная работа по составлению реляций оказалась напрасной. Весь этот пакет наградных документов оказался невостребованным[29].

В Крымском обкоме ВКП(б) сделали неправильный вывод, что все дело в крымских татарах, которые присутствовали в списках. Было подготовлено значительно меньшее по количеству представление, но и это награждение не состоялось. Осознав, что рассчитывать на Москву не приходится, нашли следующий выход. Вот что писал в своих воспоминаниях А. А. Сермуль[30]: «В 1946 году по инициативе Лугового[31] Октябрьский (командующий Черноморским флотом) согласился наградить партизан в пределах своей компетенции. Поскольку документы готовил Луговой, был сделан крен в сторону Северного соединения. Дементьев[32], которого раньше представляли на Героя, почему-то получил «Отечественную войну». Недовольство партизан вызвал тот факт, что ордена получили работники обкома, которые никогда в лесу не были и сидели в Сочи»[33].

С середины апреля 1944 года в освобожденном Крыму началось восстановление институтов советской власти. Везде на освобожденных от оккупантов территориях командиры и комиссары партизанских соединений, бригад, отрядов становились первыми лицами в местной партийной иерархии. Казалось, что и в Крыму все пойдет точно так же. На различных ответственных должностях, в основном в районном и городском звене управления, сразу же были задействованы 300 крымских партизан.

Особенность ситуации заключалась в том, что существовала группа номенклатурных работников – своеобразное «правительство в эмиграции». Эти люди, находясь при Крымском обкоме в Сочи, ждали освобождения полуострова, чтобы вернуться на свои высокие должности. В 1942 году их несколько потеснили партийно-советские работники, которые воевали в партизанах и были эвакуированы. Часть из них тоже вошла в этот «золотой резерв». Когда настал реальный момент освобождения, то без «портфелей» остались именно те, кто находился непосредственно в лесу, но далеко от обкома.

В апреле 1944 года «портфели» были распределены следующим образом: В. С. Булатов (казанский татарин) возглавил уже легальный Крымский обком ВКП(б); П. Р. Ямпольский (еврей) – заместитель председателя СНК Крымской АССР; И. Г. Генов (болгарин) – нарком социального обеспечения; Х. К. Чусси (грек) – заместитель наркома коммунального хозяйства; Р. Ш. Мустафаев (крымский татарин) – первый секретарь Ялтинского горкома партии…

Впрочем, все назначения, сделанные весной 1944 года, были своего рода фальстартом и к реальной кадровой политике на полуострове никакого отношения не имели. С 25 мая 1945 года начались серьезные подвижки в высших эшелонах власти Крыма. На первые должности в автономной республике повсеместно стали назначаться люди «со стороны». Первым секретарем Крымского обкома и одновременно Симферопольского горкома ВКП(б) был назначен П. Ф. Тюляев[34], еще недавно партизанивший в предгорьях Кавказа. Вторым секретарем назначили прибывшего из армии В. А. Березкина[35]. Председателем облисполкома стал А. Ф. Кабанов[36], в годы войны возглавлявший Пензенскую партийную организацию, а затем недолго поработавший министром заготовок. Кадровые перестановки в соответствии с эффектом домино прокатились по всему Крыму. Вчерашние партизаны отодвигались на задний план.

С началом депортаций вне Крыма оказались все партизаны из числа крымских татар вне зависимости от их прежних заслуг. Все происходившее в тот период в Крыму ошеломило людей. Первый секретарь Крымского обкома ВКП(б) П. Ф. Тюляев, выступая на пленуме Крымского обкома ВКП(б) 14 июня 1944 года, сказал следующее: «У нас много разных настроений и эти настроения долго будут держаться, пока мы с вами по-боевому, по-партийному не сумеем их разбивать. Много таких разговоров: «Вот татар вывезли, и нас будут вывозить». Даже сухари сушат»[37].

Это высказывание было абсолютно искренним. С одной стороны, оно свидетельствовало о том, что крымские власти, даже в лице первого секретаря обкома, ничего не знали о готовящейся депортации армян, болгар, греков, а с другой стороны – обо всей сложности руководства территорией, население которой было деморализовано и не ждало от властей ничего хорошего.

По воспоминаниям очевидцев, в тот период все жили в ожидании новых волн депортации. Прежде всего это касалось еще сохранившихся в Крыму национальных групп: евреев, караимов, крымчаков, поляков, чехов, эстонцев. Люди действительно сушили сухари и, дабы не повторить ошибки крымских татар, которые оказались совершенно не готовы к выселению, заранее запасались всем, что надо будет взять с собой в первую очередь.

Так же некомфортно чувствовали себя русские, украинцы, которые пережили оккупацию. Они быстро осознали себя людьми второго сорта и тоже готовились к худшему.

После депортации из Крыма армян, болгар, греков, крымских татар началась неприкрытая фальсификация истории партизанского движения, в процессе которой коллаборационисты из числа азербайджанцев, армян, грузин, казанских татар и других народов показывались как крымские татары, а деятельность крымских татар в партизанских отрядах Крыма замалчивалась.

В связи с тем что основой будущих партизанских отрядов должна была стать партийно-советская номенклатура, осенью 1941 года в лесу оказались и крымские татары: секретарь Судакского райкома ВКП(б) Аблязиз Османов; секретарь Сейтлерского РК ВКП(б) Абибулла Аметов; инструкторы Алуштинского райкома ВКП(б) Аблямит Ибрагимов и Абибула Велишаев; инструктор Судакского РК ВКП(б) Бекир Абдишев; инструктор Бахчисарайского РК ВКП(б) Абдул-Шеит Амидов; председатель колхоза имени Чкалова Абдул Аширов; председатель Ильичевского сельсовета Ибрагим Аметов; директор Алуштинского торга Асан Эбасанов…

Буквально в последние дни перед уходом в лес в отряды влились отдельные бойцы истребительных батальонов, что значительно улучшило партизанское движение в целом, так как в отряды пришла молодежь: Сейдали Курсеитов, Сарра Фахрединова, Абляким Исаев… Все они были местными жителями, прекрасными спортсменами, подлинными патриотами своей Родины. Именно бойцы истребительных батальонов стали каркасом партизанского движения, а вот их мускулами – моряки, пограничники, командиры, политработники и бойцы Красной армии.

Примечательно, что и среди них тоже оказались крымские татары: Мемет Молочников – из 48-й отдельной кавалерийской дивизии; Абдурахман Мурадосилов – политрук роты 172-й стрелковой дивизии; Абляз Аединов – инструктор политотдела 51-й армии; Зылха Алиева и Эсма Динислямова – военные медики из 184-й дивизии НКВД; Мемет Аппазов – командир взвода 91-го полка; Нафе Билялов – военный юрист 48-й кавалерийской дивизии и другие.

В достаточно скупом перечне наградных листов по итогам труднейших боев 1941–1942 годов мы видим 30 представителей крымско-татарского народа.

На заключительном этапе еще 46 крымских татар, которые появились в лесу уже в 1943 году, среди которых был и автор воспоминаний, за совершенные ими подвиги были представлены к боевым наградам, но так их и не получили.

Впечатляет и доля крымских татар в командном составе партизанского движения: Абляз Аединов – командир Красноармейского отряда, погиб; Абибулла Аметов – комиссар Ичкинского отряда, погиб; Бекир Аметов – комиссар 6-го отряда, погиб; Сеит-Али Аметов – комиссар 9-го отряда, дезертировал; Мемет Аппазов – командир группы, погиб; Абдул-Керим Аширов – комиссар 8-го отряда; Нафе Белялов – комиссар 1-го отряда; Мусса Беткелиев – комиссар Балаклавского отряда, дезертировал; Гафар Газиев – командир Балаклавского отряда, погиб; Аблязиз Османов – комиссар отряда, погиб; Эмирхан Юсупов – командир Судакского отряда, погиб; Ибраимов – командир Куйбышевского отряда, дезертировал; Асан Измайлов – комиссар Судакского отряда, дезертировал; Энвер Ильясов – командир 9-го отряда; Исмаил Ирсмамбетов – помощник по комсомолу начальника Штаба партизанского движения Крыма; Сейдамет Ислямов – комиссар 6-й бригады; Сейтхалил Кадыев – зам. командира бригады по разведке; Джеппар Колесников – комиссар 3-й бригады; Бекир Курбетдинов – начальник штаба 9-го отряда; Рамазан Куртумеров – комиссар 17-го отряда; Мустафа Мамутов – комиссар 9-го отряда; Сараджадин Менаджиев – комиссар 10-го отряда; Мемет Молочников – комиссар 1-го отряда; Куртсеит Муратов – комиссар отряда; Рамазан Муратов – комиссар 2-го отряда; Осман Муртазаев – начальник штаба 2-го отряда; Рефат Мустафаев – комиссар Восточного соединения; Мустафа Селимов – комиссар Южного соединения; Таляд Тынчеров – командир 4-го отряда; Иззет Хайруллаев – комиссар 22-го отряда; Эмир Халилов – комиссар Судакского отряда; Асан Эмиров – комиссар 20-го отряда.

В отношении ремарки «дезертировал» – так было указано в учетной карточке, но по результатам проведенных нами исследований можно сделать вывод, что большинство этих людей погибли. В противном случае их имена всплыли бы после войны.

Ввиду того что в тексте воспоминаний употребляется большое количество крымско-татарских имен и терминов родства, считаю нужным сделать некоторые пояснения.

С XV века – момента начала исламизации полуострова – проживавшие на нем мусульмане стали пользоваться общепринятой в их среде, как бы сказали сегодня, формой идентификации личности. У законодателей ислама – арабов она была чрезвычайно сложной.

Например, полное имя Авиценны звучало так: Абу Али ибн Сина, что указывало на имя отца – Али и деда – Сина, но и это был упрощенный вариант, а вот полный: Абу Али ал-Хусейн ибн Абдаллах ибн ал-Хусайн ибн Али ибн Сина.

Вначале стоит лакаб, вторым идет кунья, затем следует алам, дальше ставят насаб, потом нисбу, а в самом конце нередко упоминают мансиб – занимаемую должность.

Лакаб – в крымско-татарском языке трансформировалось в лагъап – прозвище, кличка. С другими словами сложнее, и их придется переводить с арабского:

кунья – наименование по сыну или дочери или по отцу;

алам – имя, полученное при рождении;

насаб – генеалогия, родословная;

нисбу (нисба) – аристократическое название;

мансиб – мана – смысл, значение.

Поскольку крымские татары находились на самой окраине мусульманского мира и к тому же испытывали огромное влияние самых различных культур, которые весьма причудливо переплелись на полуострове, то в чистом виде такая сложная система идентификации имени в Крыму не прижилась. Широко использовалось отчество (бабасынынъ ады) в формах «Саид Ахтем-огълу», или как диалектное «Саид Ахтем-заде», что в обоих случаях было калькой: «Саид сын Ахтема». Оглу – сын (тюркский язык); заде – сын восходит к персидскому языку. Примечательно, что в женском варианте тюркское кызы – дочь полностью вытеснило и персидский, и арабский варианты.

После того как Крым стал частью Российской империи с ее писаными, а порой более важными неписаными законами, почти на два века было достаточным всего двух составляющих: личного имени и имени отца. В XX веке отчество одновременно исполняло и роль фамилии, но не передавалось по наследству. Саид сын Ахмеда становился Саидом Ахмедовым, а его внук Рустем уже был Рустемом Саидовым, правнук Абдулла – Абдуллой Рустемовым. Уменьшение числа компонентов в идентификационном коде носило откровенно дискриминационный характер, так как у крымских татар, причисленных к дворянскому сословию, потомков беев и мурз, фамилия передавалась по наследству. Таким образом, уже тогда к народу была применена политика двойных стандартов.

В советский период отчество в силу непонятных причин было вытеснено у мусульманских народов из официальных документов. Я вспоминаю, как в период моей службы на Тихоокеанском флоте шел обмен комсомольских билетов. Мои сослуживцы узбеки и казахи со слезами на глазах умоляли вписать в комсомольский билет нового образца наряду с именем и фамилией их отчество, но представитель политотдела был неумолим: инструкция требовала в точности воспроизвести запись в военном билете, а там, увы, отчества не было.

Только в годы советской власти крымские татары массово получили фамилии. В большинстве случаев это были патронимы – имя отца. Реже фамилией становился лагъап – прозвище.

Записывались фамилии по-разному: Нури Халилов, но мог быть и вариант Нури Халил оглу. Для женщин Алиме Халилова или Алиме Халил кыз – Алиме дочь Халила. Иногда писали слитно, иногда – через дефис. Единства в этом вопросе не было и нет.

Проведенные исследования показали, что у современных крымских татар преобладают имена арабского происхождения, затем идут персидские, уже потом собственно тюркские, далее германские, вероятно готский след, а также советский новояз: Ленур – «свет Ленина»; Марлен – «Маркс Ленин».

При работе над рукописью редактор придерживался основного принципа: имена, фамилии, клички, названия рек, гор воспроизводить именно так, как это представлено в рукописи. Если они расходились с официальным топонимом, то оставлялся авторский вариант, а в сноске давался официальный.

Довольно часто рядом с именем автор воспоминаний указывал степень родства этого человека по отношению к нему. Если переводить эти степени на русский язык, то получится довольно неуклюже. Дело в том, что привычные для русского человека понятия дядя, тетя у крымских татар более конкретизированы и содержат уточнения: дядя по матери, дядя по отцу.

Мы перечислим их: отец – баба; мать – анна; брат старший – агъа; брат младший – огълан къардаш; сестра старшая – тата // апте; сестра младшая – къыз къардаш; сын – огъул; дочь – къыз; дедушка – къартбаба; бабушка – къартана // бита; тетя по отцу – ала // алапче; тетя по матери – тизе; дядя по отцу – эмдже; дядя по матери – дайы; внук, внучка – торун; зять – киев.

Часто употребляющееся в сочетании с каким-нибудь именем слово акъай означает, что этот человек не молод и уважаем.

По требованию современных словарей крымско-татарские имена с формантом Сеит (святой) должны писаться слитно: Сеитбилял, Сеитваап, Сеитвели и т. д., но в реальности сплошь и рядом встречаются варианты написания через дефис: Сеит-Билял, Сеит-Ваап, Сеит-Вели…

Также рядом с именем человека часто упоминается его профессия: оджа – учитель; оджапче – учительница; уста – мастер; демирджи – кузнец и т. д.

Современный крымско-татарский язык содержит три диалекта.

Южнобережный (ялыбой) относится к огузским языкам и очень близок к турецкому. Особенностью этого диалекта является значительное число греческих и некоторое количество итальянских заимствований.

Степной (чёль), или ногайский, диалект относится к кыпчакско-ногайской подгруппе северо-западной группы тюркских языков.

Фактически официальным языком современных крымских татар стал средний диалект (орта-ёл, таты). Он также относится к кыпчакским (половецким) языкам, однако испытал сильное влияние сопредельных огузских диалектов. Именно на основе этого диалекта создан современный литературный крымско-татарский язык, издаются книги, идет радио– и телевещание.

Средний диалект считается прямым продолжением половецкого языка, на котором говорили в Крыму в XIV веке. На его основе был создан замечательный литературный памятник Codex Cumanicus.

Не так давно группа крымско-татарских филологов сумела убедить зарубежных грантодателей в целесообразности выделения денег на спасение крымско-татарского языка в Румынии. Приехали в Добруджу, но оказалось, что педагоги и их потенциальные ученики не понимают друг друга. Румынские татары общались между собой на уже реликтовом ногайском диалекте и отказались переучиваться на современный крымско-татарский язык.

Предложенные читателям воспоминания написаны человеком, выросшим в среде носителей среднего диалекта крымско-татарского языка.

В. Е. Поляков, доктор исторических наук

Глава 1

О, юность моя!

В одном из красивейших уголков нашего полуострова между двух невысоких гор расположена крымско-татарская деревня Тав-Даир[38]. На южной окраине села, где соединялись горы, был лес, по-татарски это означает «тав». Так как в деревне была мечеть, то было еще одно название Месчит-Эли, а северную часть деревни называли Тав-Даир. На юге, где начинались Зуйские леса, находилась маленькая русская деревушка Соловьёвка, а чуть в стороне другая русская деревня – Мазанка. Там была церковь. В Тав-Даире была белокаменная мечеть – Джами, большое четырехугольное медресе, известное всему Крыму. В ту пору в Тав-Даире жили только крымские татары.

Посредине села текла небольшая речка с чистой вкусной водой. Начиналась речка из нескольких родников, которые назывались Бегждан Къарти Чокърак, Али агъа Чешме и др.

Две горы, окружающие деревню с востока и запада, были не так близки друг от друга. Между этих гор были расположены прекрасные сады и огороды. Росли яблони: бумажный ранет, кандиль, синап, шафран, семеренка; груши: бера, ильяма, коксу, бланкет; сливы всех сортов. Рос кизил лесной и садовый.

Кто жил в Тав-Даире в те годы? Всех вспомнить невозможно. Наш дом был расположен в восточной стороне от центральной дороги. На одной стороне дома жили мой отец – Курт-Сеит, мать – Гульзаде и я – Нури. На второй половине дома жил мой дед по отцу Сеит-Халил. Дворик наш был небольшой, около восьми соток. Были деревянные ворота из брусьев. По аллеям росли большие деревья: сливы ренглот, изюм-эрик и др. За домом текла речушка, по берегам которой рос орешник, а остальная часть участка была занята огородами.

За нашим домом жили Ачкельдиевы: Бенар-Иф, его сыновья Хайбула, Бейтула, Зейтула (Канай)[39] и дочери: Шерфзаде, Бенгуль, Саре и Ханилер, их было четыре. В том же дворе жил Ачкельди Асан, его жена Айше; сестра моего отца Шерфзаде с мужем Ибадла. У них были дети Пемпе, Шасне, Мемедла, Айбула. Чуть ближе к реке в половине дома жили Эбанай с дочерьми Айше и Эсма. На второй половине того же дома жила сестра нашего отца Фатьма апай. Перед домом стоял большой современный дом Батыр Мирзы. От них дальше были дома Сефер-Газы, в котором жили его жена Саре и их дети, сыновья Фазил, Аким, Максут и дочь Урмус. Рядом с ними жил Сейдали Керим-ага и его дочь Себия. Дальше от названных дворов была дорога на Соловьевку и квадратной формы медресе. При мне оно уже не работало. Севернее от нашего дома внутри ограды сада жил Веджи Эфенди – очень добрый, уважаемый человек.

На нижней части этого пятачка, ниже дороги, в самом углу жил Мурат-ака. У него было два сына Сеит-Ягъя и Якуб (Тапое). Рядом с ними жила семья Умера Комурджи. Къыдыракъай – отец, Осман, дочь Сайде (Ошорон Союн Чукурча – муж Сайде). Рядом с Къыдыром жил наш родственник, двоюродный брат нашего отца Сеит-Нафк Челеби, его жена Зилха из села Огъуз-оглы (Чернышево). У них были сыновья Сеит-Мемет, Сеит-Якуб, Сеит-Ибрам, Сеит-Вели, Сеит-Эннан.

На верхней дороге в первом доме от здания джами[40] был Шейх Амет-ака и его дети Решит, Абдураман, Эмине, Земине. Дальше был дом Сулейман ака, в котором с ним жили его сын Къали и дочь Арире. После них была школа. Между школой и домами была дорога на гору к арману[41]. Правее от этой дороги жил Аблямит (Чилич), его жена Ава и дети Эмурла Ниметула (Коки), Иззет. Рядом с Али жили Исмаил-агъя и его дети Ибрам, Осман, Умер.

Далее по дороге вдоль деревьев, напротив нашего дома, раньше жил очень богатый человек – Азиз-акъай. У него было несколько неплохих домов, а в сараях стояли хорошие кареты – фаэтоны, линейки и другая утварь. После октябрьского переворота вся его семья исчезла из деревни. Никто не знал, где они находятся.

За домом Азиз-акъая был дом Къашкъир Аблямита. Его в 1929 году раскулачили, и после него там жил Осман Исмаилов с семьей. Перед самой войной Аблямит Агъа вернулся с Урала. Ему дали одну комнату своего дома, где он и жил. Дальше были дома Абла Молла (дочь Акиме оджапчи), Хайбулла Молла (у него было шесть пальцев на руке), Дафер Гафар, Касатой Асан…

В Канамье, помню, жили Аким агъай[42] и его сын Къадри – скрипач, дочери Эмиде, Амиде, Диляра, Хайбула Эмджи, его жена Решиде, дети Абиль, Ваап, Сейяр (Абатай) и дочери Сафие, Зарифе, Лятифе, Аджире, Алиме. Муж Сафие – Темр Къая. Помню еще Зиядина, Айше, Гайнана. Семью Османа. Его жена Алиме и дочери Фера, Усние, Зера и сыновья Осман, Аппаз и Люман.

Мой отец Халилов Курт-Сеит Сеит-Халил огълу[43] родился летом 1885 года в деревне Тав-Даир Симферопольского уезда в семье Сеит-Халила и Анифе. Работал как на своей земле, так и по найму у помещика в соседней деревне. Закончил сельскую школу, а затем Тав-Даирское медресе. Преподавал там после окончания, затем работал в медресе поваром. Когда медресе закрыли, пошел работать по найму к помещику.

Женился на Гульзаде из деревни Тау-Кипчак[44] этого же уезда – дочери Сеит-Умера. У того были дочери Шазие (Сеитлер), Атче (ее дочери – Зевиде, Земине) и сын Сеит-Вели – отец будущего Героя Советского Союза Сеит-Велиева. Мать – Гульзаде (наша бабушка).

В 1914 году началась Первая мировая война, на которую брали и крымских татар. Когда отец уходил, то дома оставался его отец Сеит-Халил и беременная жена. До этого у моих родителей уже умерло четыре ребенка: мальчики Сеит-Умер, Сеит-Асан и девочки Эдае, Адавие.

На войну отец отправлялся вместе с мужем своей сестры Шерфзаде – Ибадуллой. Они попали в воинскую часть, которая воевала на территории Румынии, Молдавии.

В конце 1915 года, когда отец находился под городом Яссы, то в окопе ему приснился сон о том, что у него родился сын. Отец рассказал об этом своему командиру, тот внимательно выслушал и испросил разрешение у старших начальников предоставить ему отпуск для поездки домой. В эти дни на глазах отца от взрыва бомбы погиб Ибадулла.

Через неделю офицер вызвал отца и сказал, что ему дают отпуск, но попросил сначала отвезти в Ростов посылку, а уже потом ехать в Крым. Уже на вокзале он вручил отцу небольшой чемоданчик, который завернули в солдатские лохмотья, и дал билет на поезд.

Через восемь суток поезд прибыл в Ростов. На окраине города в живописном месте был расположен красивый замок, в котором жил отставной генерал от инфантерии – отец офицера. Его знали многие, поэтому найти его было легко. Калитку усадьбы открыл охранник: «Чего тебе надо, солдат?»

Курт-Сеит показал конверт с адресом. Охранник отнес письмо в дом. Вскоре пригласили и его. Он вошел в приемную, отдал честь, поздоровался. Чемоданчик, завернутый в солдатские лохмотья, положил возле себя. Генерал стал расспрашивать: как идут дела на фронте, как выглядит их сын? Кто он сам, откуда родом?

После этого отец развернул тряпки и достал запечатанный чемоданчик. Генерал позвал жену и дочь. Открыл чемодан. Там было письмо, его генерал прочитал вслух. Потом открыл картон, под которым были различные золотые украшения, золотые монеты, бриллианты, перстни. Все радовались подаркам.

Заботливая генеральша заранее приказала подготовить ванну и чистое белье, а генерал отдал поношенный гражданский костюм. Отец побрился и когда сел за стол, то выглядел молодцом.

За обедом генерал сказал: «Вы татары – честный народ, наш бы русский такого богатства ко мне не довез бы в такое время. Ищи ветра в поле. Ты – молодец! Живи и отдыхай у меня, сколько хочешь, а я пока сделаю тебе документ, который полностью освободит тебя от военной службы. Поедешь в свой Крым, увидишь сына, жену».

Отец жил три дня в отведенной ему комнате рядом с рабочими и охраной. Затем генерал вручил ему белый военный билет, освобождающий от воинской службы, дал деньги и билет на поезд до Симферополя. Генеральша дала сумку с продуктами, серьги и кольцо для жены, вероятно, из тех, что были в чемоданчике, а также вещи для новорожденного. От золотых украшений отец наотрез отказался, и тогда генеральша сняла кольцо со своего пальца и свою золотую цепочку. Их отец с благодарностью взял.

Наблюдавший эту сцену генерал, вероятно, все понял и удивленно сказал: «Ну и народ вы крымцы – мусульмане!»

Несколько суток он ехал по железной дороге. Таганрог, Синельниково, Запорожье, Мелитополь и, наконец, Симферополь. В то кошмарное военное время железные дороги работали удивительно точно, соблюдая график движения. Проверок было много, но отцу очень помог «белый билет» и пропуск, выписанный военным ведомством в Ростове. Валяясь на нарах в вагоне, он днем и ночью думал об отце, о доме, о жене, о новорожденном. Когда поезд приехал в Симферополь, почувствовал радость, теплоту родной земли. В городе жили его родные: Айше Халилова на улице Курцовской, дом номер 23, а Сейдамет Къаведжи на улице Артиллерийской. Сестра матери Эмине жила в особняке, на том месте, где сейчас находится горсовет[45]. Последний дом был ближе всех к вокзалу, но Курт-Сеит так хотел скорее попасть домой, что не стал ни к кому заходить.

Придя в Тав-Даир, он на миг остановился у своих ворот и подумал о том, кто первым его встретит: отец, мать, жена?

Вдруг он увидел возле дома чем-то занятого отца.

– Бабай! – крикнул он.

Сеит-Халил оглянулся и увидел своего нарядного сына. Они обнялись. На глазах у обоих были слезы. Сеит-Халил сообщил о том, что Гульзаде родила ему сына. От радости Курт-Сеит заплакал и пошел во вторую половину дома, где жил он сам с женой. Услышав через тонкую перегородку комнаты голос мужа, выбежала Гульзаде, сразу же бросилась ему в объятия и заплакала от радости. Она зашла в комнату, вынесла на руках завернутого в одеяльце маленького ребеночка и сказала: «Вот твой сын! Он красивый, черноволосый, голубоглазый, очень похож на тебя». Курт-Сеит взял сына в руки, посмотрел в глаза, поцеловал в лоб и отдал матери. Сеит-Халил пригласил сына и невестку на чашу кофе.

Курт-Сеит узнал, что ребенка назвали Нур-Сеитом, что родился он в ночь с 1 на 2 января 1916 года. Ему уже шел третий месяц. Как вы уже поняли, этим мальчиком был автор этих строк.

Вечером Сеит-Халил сделал дува[46] в честь приезда сына.

Поздравить отца с приездом пришли родные, родственники, друзья и товарищи. Были двоюродный брат Сеит-Нафе, сестры Фатьма и Шерфзаде с дочерьми Пемпе, Шасне, сыновьями Аббибуллой, Мемедли. Из Кипчака пришли Сеит-Вели и др.

Когда Курт-Сеит вернулся домой, было уже начало весны, погода была теплая, начались весенние работы. Так как в Тав-Даире пахотной земли было мало, сельчанам приходилось работать по найму у соседского помещика. Мой отец работал у одного тобенкойского землевладельца до 1922 года. После прихода Советов в Крым помещик раздал свое имущество и, забрав свое золото, уехал за границу. Отцу досталась одна корова, телка, три лошади, два вола, сорок барашек и большая мажара – арба с двухъярусными биндюгами. Впрочем, зимой 1922 года телку и 34 барана украли из кошары в саду. Лошадей, волов и мажару забрали большевики.

Начался сильный голод 1921–1922 годов. Мне помнится, как приходили к нам с обыском. Забирали все, что можно было съесть: пшеницу, картошку, фасоль, кукурузу… Возле наших ворот лежали два трупа, никто их не хоронил. Люди умирали от голода. Я сам это видел.

Рядом с нами жил Сеит-Нафе Челеби – двоюродный брат отца. Его жена Зилейха одно время готовила обеды – баланду из крупы, которая поступала из Америки как гуманитарная помощь голодающим. И сейчас перед моими глазами стоит Зилейха енге (она из деревни Огуз оглу около Ах-Шейха) с черпаком в руке и сигаретой в зубах возле дымящего черного котла. Она же раздавала спички и сахарин. Спасибо Америке, в тот год она спасла жизнь многим голодающим.

Помню, как отец однажды сказал матери, что завтра в Тав-Даир приедут большевики и опять что-нибудь заберут. Он вынул из тайника спрятанную половинку хлеба, поделил на троих, и мы, запивая водой, его съели. Отец и мать заложили окна соломенными подушками и легли спать.

Когда я проснулся и вышел во двор, то увидел там много солдат. Горел костер, на котором висел большой черный казан, где варились индюки моего деда. Я видел, как солдат саблей отсек индюку голову и стал его потрошить. Через день они уехали, но за ними пришли другие – продразверстка и вновь забирали все продукты. Это было в начале 1922 года.

Мне было пять лет. Я вышел на дорогу, смотрю, идет крытая подвода, внутри фургона сидят плачущие дети. Дядя Хайбула Бенариф схватил меня и кинул в фургон. Там уже была Шасне ала, соседская девочка Ханилер и другие дети. Фургон проехал по всей деревне и собрал около двадцати детей. Повезли нас в Симферополь, в приют.

Находился он на углу начала улицы Лазаретной и конца улицы Ленина. Там располагался ИНКНО – Институт повышения квалификации народного образования. В двух больших комнатах, отданных под приют, жило человек сорок детей. На полу были киизи – ковры из бараньей шерсти, по углам параши. Нам дали покушать, налили горячий чай. Утром, когда мы встали, шесть детей оказались мертвыми.

Через месяц приехал отец и забрал меня домой. Он одел меня в вязаную кофточку из черной шерсти. Я не мог ходить. Отец посадил меня за спину. При подъезде к Тав-Даиру он поставил меня на горку и спросил: «Узнаешь эту деревню, узнаешь наш дом?» Я ответил, что ничего не помню.

Шасне вернулась из приюта позже. К этому времени у меня появился братик Сеит-Осман.

Однажды вечером к нам домой пришел дядя Сейдамет Бариев с сумкой (богча), где были деньги. Он купил наш дом. Мы же переехали в дом Фатьмы алай – сестры отца.

В этом доме умер от тифа Сеит-Осман. Ему было около сорока лет. В этом же доме вскоре умер и мой дед Сеит-Халил, и тоже от тифа. Перед смертью он лежал в постели посредине собал уй (зал). Было ему 83 года. Рядом стояли отец, молла и другие. Его последним желанием было принести в постель внука. Я лег рядом с ним. Его маленькая борода (чорт сакал) касалась моей головы. Дед обнял меня обеими руками, погладил по телу, поцеловал в лоб, в лицо. Минут через пять сказал: «Алынъыз баланы»[47]. Меня забрали и отпустили на улицу гулять.

После смерти сестры отца Шерф-заде ее дочерей Пемпе и Шасне общественность мечети передала на воспитание нашей семье. Они жили с нами до выхода замуж. Тетя Пемпе вышла за Османа Исмаилова. Когда мы – отец, мама, Шасне и я – были в гостях у Ачкельди Асана, он зарезал гуся и позвал нас в гости. Тетя Шасне кормила меня гусиным мясом. Ачкельди Асан был братом отца. Пемпе и Шасне были дочерьми погибшего на фронте друга отца Ибадуллы.

Через месяц на мейдане сыграли свадьбу Пемпе и Османа. Мы вышли во двор и слушали музыку. Наших родственников не пригласили, так как Пемпе убежала замуж сама. В сентябре 1924 года в нашей семье появился еще один ребенок – мой братишка Джемиль.

Комитет бедноты, созданный из батраков Тав-Даира, в 1922–1923 годах не сидел сложа руки. Председатель комбеда – мой отец несколько раз ездил в Симферополь, в КрымЦИК, с требованием предоставить безземельным крестьянам Тав-Даира землю. Отцу очень помог муж сестры моей матери Эдие Абдураман. Он работал в наркомземе. Они вместе пошли к Вели Ибраимову[48], и он посоветовал поехать и посмотреть деревню Суюн-Аджи. Ознакомиться с хозяйством, если люди будут согласны – переехать туда и обрабатывать пустующие поля, сады и огороды. Посоветовал написать заявление, которое должны подписать все желающие переехать, и тогда КрымЦИК вынесет решение, а пока дал разрешительную бумагу на ознакомительную поездку.

Осенью 1924 года на четырех линейках человек двадцать пять батраков из Тав-Даира поехали в соседнюю деревню Суюн-Аджи. Она была в 4–5 километрах от Тав-Даира. На линейке был и я вместе с матерью и отцом. Ехали мы для ознакомления с деревней, ее хозяйством. Раньше Суюн-Аджи была чисто татарской деревней. Здесь жил Аджи Суюн, который и оставил деревне свое имя.

Так получилось, что эта деревня опустевала дважды. Первый раз после Крымской войны часть татар из сел Вейрат, Джанатай, Джафер-Берди, Терен-Айер, Суюн-Аджи, Юкары Мамак, не выдержав издевательств царских чиновников, покинули родные места и уехали в чужие края – в Османскую империю, со временем оказавшись жителями Болгарии, Румынии, Турции.

На освободившиеся земли поселили немецких колонистов, в основном из Швейцарии. Они снесли татарские дома и построили свои, добротные, высокие, рядом – коровники, конюшни, свинарники, молочно-товарные фермы. Колонисты наладили производство сыра, по каким-то своим технологиям, с добавлением удобрений стали обрабатывать поля и сады. Разразилась революция, которую они не поддержали и покинули свое село. В деревне их осталось всего четыре человека: Фриц с больной женой, Ганс и Эрнест Ивановичи. Они были очень старые. В саду жила еще одна семья сторожа Ибрама Шавли. Был он цыган и жил там со своей женой Гульзай, дочерью Курцай и сыновьями Абляй и Фирчай. Больше, кроме кошек и собак, никого в деревне не было.

Мы заехали в старый сад «Къарт бахча». Сторож Ибрам Шавли не хотел нас пускать, но когда увидел разрешительную справку, то обрадовался. Стал рассказывать и показывать все деревья. Угостил красным шафраном и кандилем. Яблоки были спрятаны под сеном в его шалаше. Урожай с деревьев уже был собран, так как дело было в октябре. Потом мы пошли в сад «Инвалид бахча». Там были сливы, абрикосы. Затем осмотрели два больших бывших помещичьих дома, сараи, коровники, фермы…

Всем, кто приехал с нами, сады, земли, добротные дома очень понравились. В садах еще висели на деревьях оставшиеся яблоки. Мы, кто сколько мог, насобирали их в свои сумки. Когда возвращались домой, линейки обгоняли друг друга, а люди весело кидались яблоками.

После того как руководство Крыма официально дало разрешение тавдаирским безземельным беднякам пере ехать на жительство в Суюн-Аджи, был составлен список желающих на переезд. Оказалось 25 семей.

В первой экономии был один большой квадратной формы дом из ракушечника, состоявший из многих комнат. Там разместились следующим образом. Одна угловая комната была оставлена под канцелярию, там жил и работал бухгалтер артели совместной обработки земли. Первоначально это был Килеев – казанский татарин с женой и дочерьми Райла и Рахила. Потом там жил бухгалтер Веджи Эффенди из Тав-Даира, а после него – Намаз асан Садовод с женой Шейде. На другом углу дома жила старушка Лейля Апти. У нее был сын Исмаил. Он служил командиром в Азербайджане. В этом доме также жили Осман Исмаилов с семьей, потом Бейтулла и Зейтулла с семьями.

Этот красивый дом был соединен коридором с другим домом, длинным, но менее удобным. В северном конце этого дома разместился Сеттаров Курт Молла, а рядом Пепи Асан, потом наша семья, а в другом конце жил Шурка Сидоренко. Во второй экономии, расположенной в 150 метрах от первой, разместились другие переселенцы. Там были два добротных дома, а также склады, кузня, небольшой коровник.

Помню имена некоторых жителей: Гафар Шемсединов – художник, его жена Акиме и дети Лейля и Ирфан; Умер Мирза Ширинский, Мустафа Абиев и его жена Соня. Немец Фриц с коклюшной женой. Учитель Садык оджа, Леман, Гаша Пастернак с дочерью Клавой, Ресуль Эсатов с женой Зейнеп.

В деревне было пять плодоносных садов. Три в основном были яблочными. В них росли шафран, кандиль, кандиль синап, просто синап, бумажный ранет, зимний, королевский кальвин, семеренко и другие сорта. Три гектара были засажены абрикосами, сорт – садовый крупный. Сливовый сад и небольшой малиновый. Вокруг каждого сада были посажены вишни крупных сортов.

Переселенцы решили сады обработать и сообща собрать урожай.

Поле для посева хлебов тоже обработать сообща (вспахать, засеять, собрать урожай), и только поливные земли под огороды разделили между собой из расчета на душу населения. Летом все вместе собирали с садов яблоки и груши. Приезжала бригада мужчин и девушек, которые сортировали фрукты на отправку за границу. Садоводом был назначен Асан Намаз, полеводом был Хайбулла Бенарифов. Мой отец Курт-Сеит был председателем артели и одновременно спецогородником.

К сожалению, только у Куртмоллы Сеттарова была одна корова, а у Сейдалли Бариева – одна лошадь, кобыла Маруся. Запрягали корову и лошадь в один плуг и пахали огородные земли.

Однажды отец, как обычно, уехал в Симферополь, а к вечеру вернулся на тракторе «Фордзон». Трактор остановился возле нашего дома. Трактористом был русский парень Гриша. У трактора собрался весь народ деревни – и стар и млад. Нюхали запах керосина-бензина, осторожно трогали трактор руками. Просили завести. Гриша снова и снова заводил и глушил. Было очень интересно. Ведь эти люди впервые видели железного коня. Спрашивали: кто будет плугатором? Гриша отвечал, что плугатора не надо, и, заведя машину, показывал, как поднимается и автоматически опускается в землю двухлемешный плуг. Один из сельчан сказал: «Ведь говорили же, что на небе будут летать железные птицы, а на земле будут ходить подводы без лошадей. Вот это оно и есть».

Утром следующего дня, когда Гриша завел трактор, все сельчане уже собрались, чтобы посмотреть, как пашет железный конь. Отец и Гриша сели на трактор и поехали на поле возле старого татарского кладбища, метрах в трехстах от деревни. Отец показал Грише границы поля, которое надо было вспахать. Все сельчане собрались около трактора и стояли в ожидании чуда.

Гриша сказал: «Ну, поехали!» Трактор тронулся, опустил плуг на землю. Двухлемешный плуг вонзился в землю, и валки вспаханной земли стали ложиться на стерню. Люди стар и млад, женщины и дети долго шли за трактором, пока он не сделал четыре-пять оборотов вокруг поля. Все надышались запахом бензина. Обед трактористу принесли в поле. К вечеру все поле было вспахано. Селяне говорили: «Вот это да!»

Вечером трактор пригнали к нашему дому. Гриша из бочки, которую привез с собой из Симферополя, заправил его керосином. Спал он на кровати, которую постелили прямо на улице возле нашего дома. Мама готовила ему еду. Я иногда ночевал рядом с ним. Самым любимым человеком в селе был тогда тракторист!

Всем переселенцам объявили, что государство с них в течение трех лет никакого налога брать не будет. Все работали вместе, а осенью все, что заработано, делили между собой. Огороды, сады, поля дали хороший урожай. В первый год работы на этой земле к зиме почти все купили коров, а некоторые даже лошадь и брички. Собрав по 1 рублю с каждого хозяина, артель за 24 рубля купила корову и подарила ее одинокой старушке Лиле, единственный сын которой служил в Баку в Красной армии. В селе его называли Исмаил-командир. Он каждый год приезжал к маме. Люди стали лучше одеваться, сытно есть. Суюнаджинские земли оказались очень плодородными. Колонисты-немцы в свое время держали скот, лошадей, свиней. У них были прекрасные молочные фермы, коровники, конюшни, свинарники. Весь навоз вывозили на поля и удобряли. Земля была мягкая, рыхлая, чистая, давала богатые урожаи. Через два года людей было не узнать. В деревню часто приезжали руководители республики и знакомились с положением дел. С их подсказки стали сеять табак, шалфей, лаванду, даже пробовали выращивать хлопок, но он не успевал созреть. Была организована артель «Яш кувет»[49]. Землю в основном пахали на собственных лошадях или волах.

Летом 1926 года когда я зашел домой покушать, то увидел, что рядом с отцом сидит хорошо одетый среднего роста мужчина. Я подошел к нему и сказал: «Хошкельдинъиз»[50] и поцеловал руку[51]. Он отложил в сторону чашечку, с которой пил кофе, и спросил меня: «У тебя такие-фес есть?» Я сказал, что есть. «Тогда неси свое такие сюда». Я принес. «Держи!» – сказал он и полез в свою сумку. В мою феску-такие он положил много конфет, почти дополна. «Иди гуляй», – сказал он после этого. Отец вопросительно взглянул на меня и дал понять, что нужно сказать в таких случаях. Я догадался и сказал: «Сав болунъыз, алла разы болсун»[52] и вышел к маме.

У мамы спросил: «Кто этот дядя, который мне дал так много конфет?»

Мама сказала, что его зовут дядя Умер, он наш родственник, с отцом вместе учился в Тав-Даирском медресе. Сейчас он известный писатель, живет в Акъмесджите[53].

Умер Ипчи[54] остался у нас на ночь. На следующий день отец ходил с ним по садам, огородам, показывал хозяйство артели. Когда он уехал, то остался забытый им фонарик на плоской батарейке.

Это было ночью в сентябре 1927 года[55]. Отец и мать спали вместе с братишкой Джемилем в спальне, а я спал в большом зале. После полуночи я проснулся от сильного гула с вейратской стороны. Подумал, что оттуда идут подводы-мажары четырехбиндюжные для перевозки сена, соломы, хлебов для обмолота. Через полсекунды начала трястись земля. Отец, мать с Джемилем выбежали на улицу, про меня в суматохе забыли. Между тем стена залы, где я спал, вывалилась в наружную сторону. Пришел отец и вынес меня из дома через ракушечник разрушенного коридора. К этому времени все соседи уже были во дворе возле дерева около нашего дома. Лаяли собаки, мявкали кошки, мычала скотина. Было много разрушенных строений, покрытых черепицей. Жертв не было. Добротные дома, построенные еще немцами, все выдержали стихию. Люди боялись возвращаться в дома и думали, что толчки продолжатся снова. Мой дядя Сейдалли Бариев велел в дома пока не возвращаться, так как через полчаса после первого толчка обычно бывает второй толчок. Он оказался прав. Ровно через полчаса загремел еще один сильный толчок. Снова из крыш домов с грохотом попадала черепица, заплакали люди, завыли собаки.

Ночь все провели на улице, во дворе. Из домов выносили одеяла, подушки, матрасы. Завтракали тоже во дворе. Отец поехал в город и из Симферополя привез комиссию из трех мужчин. Они все осмотрели, записали, поговорили с людьми. Предупредили, что в 14.00 будет еще один большой толчок, чтобы никто в дом не заходил. Они уехали, но не успели проехать и одного километра, как ровно в 2 часа дня действительно последовал еще один очень сильный толчок. Вновь был очень сильный пугающий гул. Все, что оставалось целым после первых толчков, было разрушено.

Остались целыми только помещичий дом и молочнотоварная ферма, построенная на железных столбах и швеллерах, покрытая мягким безволновым шифером. Все наши дома, сараи и коровники были разрушены.

Потом было еще много мелких толчков, но они уже никого не пугали. В Суюн-Аджи стали приезжать комиссии КрымЦИКа, Совнаркома… Однажды приехали землемеры. Отмерили участки по 0,25 гектара, наметили прямую дорогу от Русского Вейрата в Симферополь, оставили место под тротуары. Собрали сход жителей села, зачитали постановление Совнаркома о строительстве новой плановой деревни. Показали план участков. Сообщили, что государство даст ссуду безвозмездно тому, кто возьмет участок и сам себе построит дом. Все с радостью согласились. Пронумеровали участки, они уже были очерчены бороздой плуга, как и дорога до Симферополя. Ширина дороги предполагалась 8 метров. Нумерованные закрученные фантики бросили в одну торбу и перемешали. Каждый тянул свой жребий сам. Последним тянул мой отец. Оказался № 1. Там на первом участке уже в 1928 году мы и построили свой дом. Строили из камня, бута, глины. Крышу крыли черепицей. В деревню стали приходить новые люди: татары, русские, немцы. Как я уже писал, первоначально в Суюн-Аджи жили три немца, цыган и одна русская семья. Это был пчеловод Назар Степанович Сидоренко. У него была жена, страдавшая эпилепсией, а также два сына: Яков и уже женатый Александр.

Назар Степанович чисто говорил по-татарски. Его предки переехали в Крым из Орловской губернии еще до Крымской войны. С детства он рос среди татарских мальчишек, играл с ними в их игры. Когда я с ним общался, ему было уже 90 лет, но он помнил всех своих друзей-приятелей, которые теперь жили где-то на чужбине. Каждый год он давал нам меду. Его добротный каменный дом стоял рядом с нашим. Стоит он и сегодня, там живет его внук Виталий.

После того как многие построили себе дома, освободились старые квартиры в помещичьих домах. По всему Крыму прокатилась молва о том, что в Суюн-Аджи люди живут богато, что сады и земли очень плодородны, и в нашу деревню стали приходить люди с разных уголков Крыма, даже из Симферополя. Среди них Михаил Болотов с женой, Иван Наконечный, Яков Скреко, Семен Дубов, Дмитрий Сафронов, вдова Фурсенко с дочерьми Анной, Таисией и сыном Павлом, Анна Нечипуренко, семья Егая, а также немцы: Пацель – ветеринар, Штром, Зайлер. Из Симферополя приехали Умер Ширинский, Осман Муединов с сыновьями Умером, Меметом и Рустемом, а также Мустафа Абиев, Шабан Чибин, Асан Рамазан, Вели Рамазан.

Суинаджинцы сеяли пшеницу, ячмень, овес, кукурузу. Заготавливали сено для скота. Хлеб косили косарками, запрягая двух лошадей. Летом я гонял верхом лошадей на косарках. Сидел иногда и за косаркой. Собирал и скидывал валки в ряд. Это считалось тяжелой работой. Потом из валков делали копны. Через определенное время копны грузили в мажары. Все это возили на арман – очищенное от травы, натоптанное твердое место. Пшеницу равномерно стелили по арману и сверху на лошадях катили тяжелый каменный каток, и так много раз по кругу. Я верхом гонял этот каток. Мужчины периодически переворачивали и отбирали солому. Когда вся солома была выбрана, оставались пшеница и полова. Их собирали в кучу. Когда начинался ветер, зерно подкидывали деревянными куреками[56]вверх. Шкорлупа и полова отлетали в сторону, а чистая пшеница падала на землю. После этого пшеницу пропускали через веялку с двойным ситом. Лишь потом получалась чистая пшеница, а отходы назывались последом. Их раздавали колхозникам на трудодни.

В 1930 году стали молотить молотилкой с одним одноцилиндровым мотором. Шар мотора грели докрасна паяльной лампой, потом запускали двигатель, соединенный с молотилкой широким прорезиненным ремнем, который назывался пасом. Сверху на молотилку – в барабан кидали пшеницу с соломой с мажар. Молотилка отделяла пшеницу от соломы и полвы. Солому собирали в скирды, а пшеницу в стог, а потом в мешки. Чистую пшеницу сдавали государству. Это теперь называлось «госпоставки», а также отдавали в МТС[57] – в оплату за использование тракторов и другой техники. Это называлось натуроплата.

Во время школьных каникул я три года подряд работал высевщиком на молотьбе, вел учет намолоченного зерна, выписывал квитанции на отправку зерна государству и МТС. В МТС мне выплачивали зарплату и выдавали премию. В один год я тянул лошадьми солому для скирдования. Ночью вся деревня спала на соломе во время молотьбы.

У новых поселенцев не было своей техники для молотьбы выращенных хлебов, и они брали ее у соседей. В деревне Джанатай у них были молотилка и локомотив. Они давали нам свою технику и научили, как на ней работать, налаживать при поломках. Если мотор работал на нефти и керосине, то локомотив работал на соломе. Пар крутил колесо-шкив, на который надевали ремень-пас, который соединял со шкивом молотилки, и таким образом он работал.

В начале 30-х годов вместо мотора и локомотива молотилку стал крутить трактор. Арман обустроили не в деревне, где был кран для воды и водопой – ашлавы[58] для скота, а за деревней около двух ставков – бассейнов, которые заполняли водой из пяти-шести родников с очень прохладной и вкусной водой. Эти ставочки, один из которых был бетонирован, были окружены кустарниками и большими деревьями: тополя, карагач, ясень, дуб. Из Суюн-Аджи до ставка было около километра. Дорога была хорошая, по обеим сторонам росли ясеневые деревья, а за деревьями были сиреневые кусты и клумбы для роз и других цветов. Между дорогой в бассейны и садом был небольшой лес-карагачник, который снабжал сельчан дровами, там же росло несколько деревьев рябины, дающей вкусные плоды. Все это осталось от немцев, которые умели создавать себе уют. Вокруг сада, прилегающего к лесочку, росли высокие тополя, по канаве текла вода из ставков.

В селе появилась новая молотилка. Барабан крутил трактор ХТЗ с железными колесами на шипах. Принадлежал он МТС. Трактористом и одновременно молотильщиком был Федор Гаврилюк. Это был хорошо знающий свое дело мастер, которого все уважали. Молотилка работала бесперебойно, максимально используя хорошую погоду. Мажара за мажарой подъезжали к молотилке, рабочие – два человека – вилами подавали скошенную пшеницу или ячмень в барабан молотилки. Еще один человек тоже вилами равномерно бросал это в барабан молотилки. На этой работе часто был Алеша Фидрих – он же председатель товарищеского суда по Ивановскому сельскому совету. Жил он в Вейрате. Он почему-то очень боялся мышей. Кто-то из рабочих хотел пошутить и бросил на молотилку одну мышь, которых немало бегало вокруг. Увидев мышь рядом с собой, Алексей спрыгнул вниз и с вытаращенными глазами бросился бежать далеко в поле. Женщины бросились за ним и стали уговаривать, успокаивать. Догнали его только возле самой Ивановки. В этот день на работу он так и не вернулся. Это, конечно, была злая шутка. Недаром говорят: шутки шутками, а хвост на бок.

После того как закончилась трехлетняя безналоговая работа и крестьяне окрепли, стали немного богаче, поливные земли поделили между собой. Плодовые сады и поля для посева хлебов остались в общем пользовании. Нам достались 3 гектара поливных земель перед старым садом сразу за мостом через реку, где мы выращивали огурцы. С другого конца сада, где были две черешни, и за садом, где выращивали помидоры. Плюс к этому Умер Муединов отдал нам свой участок, так как не хотел его обрабатывать. Мне тогда было 13 лет. Полгектара огурцов я поливал ведрами, таская воду из реки. В одной руке гугум[59], в другой ведро. Иногда пользовался коромыслом, но тогда приходилось нести два ведра.

Земли в саду, где росли баклажаны и перец, а за садом помидоры, поливали арычной водой, протекающей со ставков. Был строго определенный порядок, в соответствии с которым каждый хозяин по очереди мог поливать в течение четырех часов. Наша очередь подходила всегда к ночи. Я один с четырехугольным фонарем в 2 километрах от дома поливал помидоры. Было очень темно. Фонарь я вешал на кол, пускал воду в арык, сам сидел в другом конце арыка, а босые ноги ставил в арык, иногда засыпал. Когда приходила вода и касалась моих ног, то я просыпался и пускал воду в другой арык.

У нас было три лошади и две коровы. В бричку запрягали две лошади. Выращенный на огородах урожай возили в Симферополь. Сдавали комиссионеру оптом. Сами не продавали. Отец меня оставлял возле нашей подводы и наказывал торгующему рядом шашлычнику, чтобы он мне давал столько шашлыков, сколько я захочу. Я брал одну французскую булку и четыре-пять шашлыков. Один шашлык стоил 3 копейки, булочка тоже 3 копейки. Шашлыки тогда жарили не на углях, а на кипящем в котле жиру, а котел стоял на мангалке с горячими углями. Запах шел на весь город.

Иногда я ел чебуреки. Их готовили где-то дома, а на базар выносили в давулах. Давул – это круглый барабан, в нижней части которого горел деревянный уголь, а сверху угля стояла круглая железная чаша, в которой размещались масло, а сверху чебуреки. В барабан входило до 100 чебуреков, и они всегда были горячими.

Однажды, когда я ел шашлык, к нашей бричке подошел наш сосед Мишка-тракторист. В руке у него была бутылка с вином. Он позвал чебуречника с давулом и спросил, сколько все это стоит. Чебуречник сказал, что один десяток – один рубль. Все чебуреки были сложены по десяткам.

– А сколько все будет стоить? – спросил Мишка.

Продавец-цыган усмехнулся:

– Если съешь все, отдам бесплатно, ни копейки не возьму, ну а если не съешь, то заплатишь за весь товар, за сто штук.

Они ударили по рукам. Миша налил в стакан вино, начал есть чебуреки и за полчаса съел все сто штук, а потом еще выпил масло, что было в сковороде.

Цыган вытаращил глаза, рассердился и сказал:

– Ты и давул скушай, твою мать.

Я не очень удивился увиденному, так как знал, что когда Мишка работал у нас в поле, то на обед ему несли ведро борща, килограмм мяса и полведра каши. Все это он съедал. Люди называли его Аю-Мишка[60].

Чтобы обработать свои огороды в 3 гектара, надо было много и упорно работать. Отец в те годы был руководителем артели «Красное знамя», что отнимало много времени, и потому на помощь приходили Сеит-Вели и Сеит Ибраим эмджи[61]. Они жили в Тав-Даире. В свою очередь они часто брали для временного пользования наших лошадей и повозку, просили ячменя.

Профсоюзная организация разрешила отцу нанимать людей, так как он был занят на общественной работе. У нас по найму два года в сезон работали украинские девушки Ксения и Анюта. Работали они очень добросовестно. Жили и ели вместе с нами. По окончании работ они получали расчет и уезжали к себе домой в Украину, обещая весной снова приехать. Таких девушек в селе бывало 10–12 человек, некоторые из них даже вышли замуж за татарских парней. Именно они завезли в Крым прекрасные украинские песни, которые знали и пели в каждом селе.

В 1929 году началась сплошная коллективизация. Отцу пришлось сдать в колхоз все три лошади, бричку, плуг, борону, линейку. По какому-то вопросу отец поссорился с председателем и вышел из колхоза. Пошел он работать заготовителем укопкомзага Бахчисарайского района. Я помог ему написать письмо о том, что мы просим, чтобы колхоз вернул нам все наше имущество – лошадей и технику. В газете прочитали статью Сталина «Головокружение от успехов» и решили, что работать можно и не в колхозе, а индивидуально, а государству лишь надо будет платить налог. Письмо я написал Калинину.

В ответном письме говорилось, что имущество вернуть невозможно, так как оно уже оприходовано, и предложили вновь вступить в колхоз, о чем они уже предупредили правление. Так отец опять стал колхозником. Назывался колхоз «Красное знамя». Отец выращивал помидоры, огурцы, перец, баклажаны. Мелкие огурчики направляли на консервирование, их называли корнишонами. Я часто помогал их собирать.

«Идет мой враг». Эту фразу однажды высказал, при всех работавших на молотилке, наш уважаемый тракторист-молотильщик Гаврилюк. Относилась она не к человеку, а к комбайну, которого таскал трактор НАТИ. Комбайн был направлен сюда Симферопольской МТС. В ту пору МТС находилась в том месте, где сейчас находится республиканская больница им. Семашко, на Битакской улице. Гаврилюк жил в своем домике рядом с МТС.

Комбайн в Суюн-Аджи прислали потому, что в хозяйстве были еще нескошенные хлеба на полях. Экипаж подъехал к Хирману. Все удивленно смотрели на новую технику, так как комбайн видели впервые. Это было в 1931 году. Недаром тогда пели песню «Комбайн косит, убирает…» и что-то там еще. Приехало начальство из МТС, чтобы посмотреть его в работе, – директор и начальник политотдела. Кто-то сообщил им о словах Гаврилюка, и на следующий день его арестовали.

Как я понимаю, под словами «мой враг» он имел в виду то, что комбайн делал ненужной его работу, так как одновременно собирал и обмолачивал зерно. Все искренне его жалели. Меня попросили сходить к нему домой и поподробней расспросить жену. Я быстро нашел его дом, вернее, не дом, а скотский сарайчик, в котором жила его семья. Жена встретила меня со слезами. Кушать им было нечего. Сказала, что мужа посадили на 10 лет. В его доме, кроме самодельной дощатой кровати, двух табуреток и столика, ничего не было. Постель – какие-то грязные тряпки. Я принес ей немного фруктов и помидоров, две-три лепешки. Она очень обрадовалась.

Приехал домой и все рассказал колхозникам. На следующий день меня посадили на лошадь, в торбу положили много еды: хлеба, фрукты и отправили к дому Гаврилюка, чтобы она что-нибудь отнесла ему в тюрьму.

Подходящего для школы здания в нашей деревне не было, и потому в одном маленьком доме одну из трех комнат выделили под школу. Откуда-то привезли парты. В первый класс я пошел в 1926 году. В одной комнате одновременно обучались первоклассники и второклассники. В каждом классе было по 12–14 учеников, преимущественно крымских татар.

Первой учительницей в нашей школе была Акиме Аблаевна Шемсединова. Она была очень хорошая. Родом из Тав-Даира, дочь Абла Моллы. Муж ее Гафар Шамсединов был из Евпатории. У них были дети: сын Ирфан (впоследствии стал художником, профессором в Киеве) и дочь Лиля, которая не так давно умерла в селе Левадки. Сам Гафар был художником. В Суюн-Аджи на силосной башне он очень красиво нарисовал корову.

Мы с Ирфаном росли и учились вместе, вместе играли, нас и одевали одинаково. Дружили и наши отцы.

В школе нас научили писать и читать арабским алфавитом. Была книжка «Туру-татар тили». В школу часто приходили проверяющие и интересовались тем, как мы учимся, что знаем. Учительница водила нас на экскурсию: в сады, на огороды.

После того как в Суюн-Аджи мы закончили два класса обучения, осенью 1929 года нас перевели в деревню Чокурча, где в большом добротном доме был интернат. Когда-то это была помещичья усадьба, имелся большой школьный двор, сад, аллея, дорожки и красивые деревья. Здесь мы учились в третьем и четвертом классах. Директором школы-интерната был Амедие. Он был нашим родственником. К нему часто приезжал младший брат Мамедие, который жил в Сейтлере[62]. Из Симферополя приходил учитель Сеттаров. Во дворе интерната располагался сельский совет. Председателем сельсовета был Зекерья агъа. Очень хороший человек. Он помогал нашему интернату.

В этом же дворе жила еще одна семья: Исмаил Муслядинов с матерью. Его брат стал мастером парашютного спорта. Работал в аэроклубе и был известным на всю страну человеком.

Здесь же жили мы – учащиеся, сам директор, здесь же находилась кухня, столовая. Нас часто водили на экскурсии. Однажды я наблюдал, как выкапывали из пещер мамонта[63].

Помимо ребят из Суюн-Аджи в интернате учились дети из Вейрата, Тав-Даира, Пятихатки и других мест. По выходным дням нам разрешали уезжать домой. На это отец специально оставлял мне деньги. Они звенели в моих карманах. Я часто пешком ходил в город, любил заходить в парикмахерскую. У меня были длинные волосы, которые я мазал репейным маслом. В нашем чокурчинском клубе часто крутили черно-белое кино. Молодежь ставила спектакли, скетчи. Активистами были Мамут Ага, Эмирсали и др. Помню, как комсомольцы и коммунисты сжигали книги и Коран из чокурчинской мечети. Сжигали ковры, скамейки. Видел, как Абляз Эсатов вынес Коран из мечети, пнул его ногой и бросил в костер. Вскоре Бог его за это наказал: его из-за ревности зарезал соседский парень.

После того как мы закончили четыре класса, нас перевели в другой интернат. В деревню Пастак, но где она находилась, я не помню[64]. После окончания пятого класса всех нас собрали вместе и спросили, в какое ФЗУ кто хочет пойти учиться. Многие выбрали кулинарное, а я пошел в строительное училище, так как хотел стать столяром, да и находилось оно на улице Битакской, что было ближе к моей деревне.

Время было очень голодное, и вот тогда нас выручали бывшие однокашники – кулинары. Мы приходили к ним в ФЗУ, и они украдкой угощали нас жареными котлетами, вареным мясом и другими продуктами, что позволило нам не умереть от голода.

Практические занятия по плотницкому делу вел инструктор Куртмоллаев. По столярному делу нас учил Павличенко. Занятия проходили в механических мастерских на улице Севастопольской, дом номер 8. Там мы делали двери, столы, скамейки… На летнюю практику нас повезли в Севастополь, где мы принимали участие в строительстве жилого дома на улице Карла Маркса (Жилкомбинат).

В Севастополе в одном скверике была столовая, в которой работала дочь нашего односельчанина Фатьма. Она давала мне усиленные порции, а мои талоны на обед возвращала мне назад, чтобы я мог поесть в другую смену, когда ее не было на работе. Особенно я любил жареную рыбу. На второе иногда давали мясо дельфина. Оно воняло, и есть его было трудно. Жили мы на улице Базарной, дом номер 3, недалеко от рынка и моря. Напротив общежития находился армянский клуб, там играли приятную, почти крымско-татарскую музыку. За хорошую работу меня премировали новым шерстяным джемпером. После прохождения двухмесячной производственной практики мы вернулись в Симферополь, и нам дали один месяц отпуска. Приехав домой, я не сидел без дела. Накосил сена, продал его и купил себе костюм.

1 сентября 1932 года снова вышел на учебу, но все мои вещи – костюм и ботинки – украли в общежитии. Я написал заявление директору ФЗУ Кудряшову, и он дал мне внеочередной отпуск. Я вновь в разных местах накосил сена и продал его. Таким образом, чуть-чуть приоделся, и зима мне была не страшна.

В ФЗУ был доктор, которого все звали коновалом. Когда у меня случился насморк и кашель, мои товарищи надо мной подшутили и сказали, чтобы я пошел к коновалу. Я не понимал значения этого слова. Открыв дверь медкомнаты, я увидел большого человека лет пятьдесят-шестьдесят и сказал:

– Здравствуйте, товарищ коновал.

Он ехидно улыбнулся. Сначала осмотрел меня, капнул что-то в нос и дал таблетку. Он понял, что я татарский мальчишка, который не знает значения этого слова. Спросил, кто меня к нему направил. Я ответил, что это сосед по общежитию Долгорученко. Тогда доктор в вежливой форме объяснил мне значение этого слова.

Теоретические занятия проходили в разных школах города, но чаще в школе рядом с Центральным почтамтом. На занятиях мы изучали географию, математику, химию, физику, литературу… Из учителей запомнилась учитель географии Орлова.

У своего сокурсника Шевкета Кубаева, который был из Корбекуля, я купил радиоприемник на кристаллах с наушниками. Обошелся он мне в 6 рублей. Он стал первым радиоприемником в нашей деревне. Собрались соседи, они не верили своим ушам.

Шевкет продал мне и пистолет «Монте-Кристо». Он стрелял малокалиберными пулями и стоил тоже 6 рублей. Все эти богатства были у Шевкета, вероятно, потому, что его родной брат был председателем КрымЦИКа[65].

В 1932 году вновь разразился голод. Нас кормили один раз в день и очень плохо. Я принял решение все бросить, вернулся домой и пошел работать плотником в колхоз. Плотницкая мастерская Чибин Шабана находилась в углу табачного сарая. На обед нам давали по одному черепку кукурузной баланды. Половину порции я ел сам, а вторую оставлял для семьи. В ту пору она состояла из девяти человек: отец, мать, мои братья и сестры: Джемиль, Наджие, Сабрие, Лиля, Гульнар, Шевкет и я. Вместе со мной работало четыре человека. В один пятилитровый чайник наливали четыре черпака баланды. Ели все с одной большой чашки, которая стояла на къоне[66]. Нас очень выручала корова, которая давала по 13–17 литров молока, но она внезапно сдохла. Ветеринар сказал, что из-за сибирской язвы, и запретил нам есть ее мясо. Вторую корову, яловую, мы вынуждены были зарезать.

Нас немного выручало то, что нашими соседями были два немца – Ганс и Эрнест. Они держали две коровы, которые давали по 45 литров молока. Они делали голландский сыр, который все называли кашкавал, а вот сыворотку, довольно жирную, с кусочками сыра они отдавали нам. В эту сыворотку мы бросали муку и кипятили. Получалась жирная баланда. Это нас поддерживало, но голод не тетка!

Однажды отец сказал нам с Джемилем, чтобы мы пошли по селам Джалман, Кильбурун, Мамут-Султан[67] и обменяли на муку или кукурузу мой новый костюм и севастопольский джемпер. Было жалко, но мы пошли по этим деревням. Заходили почти в каждый двор, но никто не хотел дать нам даже одного кочана кукурузы. Голод был везде.

Помню, однажды я пришел в мастерскую раньше, чем Шабан Чибин. В конюшне лежал мертвый лошонок – выкидыш. Сказал об этом мастеру. Он попросил меня никому ничего не говорить. Завернул лошонка в мешок и унес домой. Там его обработали, сварили, и тетя Гафре пригласила нас поесть мясо.

Однажды отец велел мне сходить к тете Пемпе в Тав-Даир. Она дала нам одну корзинку картошки, муку, кукурузу.

Мы работали с Джемилем в саду за речкой, как вдруг начался сильный дождь, который вызвал наводнение. Идти домой было невозможно, тогда мы с Джемилем пошли по полям в сторону Буры[68]. На полях лежало много картошки, смытой дождевой водой. Мы набрали ее за пазуху. Когда добрались домой и сварили ее, я так объелся и после этого несколько лет не мог смотреть на картошку.

Каждый раз, бывая в Симферополе, я смотрю на здание на углу улиц Пушкинской и Карла Маркса. В 30-х годах здесь находился Торгсин[69]. Это был магазин, на прилавках которого было все! Лучшая одежда, самые вкусные продукты, но все эти товары отпускались только за золото. Побывала там и наша семья. Мама сдала старинные фамильные ценности: дорогие браслеты, золотые цепочки, кольца, украшенный дорогими камнями пояс, старинные золотые дукаты, которые хранились в семье, вероятно, еще со времен Крымского ханства. Взамен всего этого богатства мы купили различные продукты. Впрочем, и их хватило не надолго, и тогда мама продала свою шубу и модные ботинки.

Вопрос о том, выживем мы или нет, стоял очень остро. Выход нашли в том, что решили обменять наш просторный дом на более маленький, но за это Мамут Османов дал нам 200 килограммов картошки, 500 литров молока, два мешка желудей дуба и 500 рублей. Мы переехали в его двухкомнатный дом. Так и пережили 1933 год. Осенью собирали колоски пшеницы после комбайна.

Лето 1934 года оказалось урожайным. В тот год я не учился и много работал на молотьбе, тягал солому на скирду, был весовщиком. Ходил на работу босиком, волосы обросли. Как-то в таком виде меня встретил Исмаил – сын сапожника Сеит-Бекира. Неодобрительно оглядев меня, сказал: «Не учишься, ФЗУ бросил. Если хочешь учиться, то завтра я поеду в Симферополь и отвезу тебя в одну хорошую школу».

Вечером я рассказал об этой встрече родителям, и они дали свое согласие. Меня искупали, мама дала чистую рубашку и штаны. На следующий день мы с Исмаилом пошли в Симферополь. Сначала зашли в общежитие сельхозинститута, где он учился, это было здание на улице Битакской, дом номер 2[70], а оттуда пошли на улицу Студенческую, дом номер 14. На углу стояло небольшое двухэтажное здание педагогического рабфака. Исмаил меня оставил у проходной, а сам пошел в дирекцию. Потом позвали меня, когда я вошел, заведующий учебной частью велел подойти к классной доске и написать мелом под диктовку какую-то фразу. Я все сделал без единой ошибки. Он предложил мне решить задачу, и тут у меня все вышло хорошо. Задал еще какие-то вопросы и, удовлетворенный ответами, сказал, что я молодец и с 1 сентября буду зачислен на первый курс педрабфака[71].

Разве мог я тогда подумать, что стану педагогом? Как и было сказано, 1 сентября 1934 года отец привел меня в педрабфак и сдал руководству. Мне дали место в общежитии. Было оно на втором этаже этого же здания, а на первом этаже были учебные классы. Показали мою кровать, выдали постельные принадлежности. В одной комнате жило шесть человек. Я попал по соседству с Билялом Муртазаевым. Он был круглым отличником. Очень умный и трудоспособный. Он помогал мне готовить уроки, терпеливо все объяснял. Билял учился на втором курсе, а я только на первом. Все студенты по вечерам шли в кино или в горсад на танцы, а мы Билялом сидели и учились. Я тоже стал круглым отличником. Когда мы пошли на зимние каникулы, то Билял меня проэкзаменовал и сказал, что я могу учиться вместе с ним на втором курсе.

В начале второго полугодия меня действительно проэкзаменовали по полной программе. Потом вызвали в бухгалтерию и сказали, что я переведен на второй курс. Я не поверил и сказал: «Брешете».

Присутствовавший там учитель неодобрительно сказал, что это нехорошее слово:

– Собаки брешут, а люди говорят.

Спасибо Билялу и нашему завучу Исмаилу Акки Сеит-Бекир оглы, которые помогли мне сэкономить целый год и вытащили из деревенской ямы. На педрабфаке я учился старательно. Был я тогда мал ростом, девки на меня не смотрели, да и я ими не интересовался.

Русский язык преподавала Паупертова, немецкий – Кофштей, биологию – Небиев, историю – Мустафаев. Он потом стал директором театрального техникума. Татарский язык и литературу – Аджи Асан[72] и Мумджи. Это были очень культурные и умные люди.

Спустя некоторое время мы узнали, что Аджи Асан и Мумджи арестованы, как члены партии «Милли фирка». Мы – студенты – очень жалели их. Они были хорошими людьми и настоящими знатоками языка и литературы нашего народа.

Нам сообщили, что педрабфак переводят в Евпаторию, но при университете[73] открываются подготовительные курсы. Я решил в Евпаторию не ехать и остался в Симферополе. В педрабфаке мне выдали документ со всеми отличными оценками за второй курс, и я отнес его на подготовительные курсы Эсаулову. Меня зачислили студентом подготовительного курса. Дали 40 рублей стипендии. Общежития подготовительного отделения и института находились в одном дворе. Здесь же находился и сам рабфак. Двор представлял собой замкнутый четырехугольник, по краям которого стояли одноэтажные здания. Внутри по обеим сторонам длинного коридора были расположены комнаты на четыре-шесть человек с контрамарками для обогрева. Были умывальники, водопровод. В юго-восточном углу размещался рабфак; в юго-западном – спортивный зал; в северо-восточном – кухня и столовая. В середине двора – волейбольная площадка. Возле входа, где хранились ключи от комнат, всегда сидел дежурный – караим Караев. В годы Крымской войны в этом здании был лазарет, что стало причиной для названия улицы Лазаретная. Совсем недавно ее переименовали в Студенческую.

В этом дворе я прожил с 1933 по 1939 год, там прошли лучшие годы моей жизни. Напротив общежития, в здании на втором этаже, находился клуб, где проходили собрания, лекции, концерты, танцы.

С 1 сентября начались занятия. Заведующий курсами Эсаулов преподавал нам русский язык, историю – Олейников. Все остальные предметы читали институтские[74] педагоги. Рядом с нашим учебным помещением располагалась фундаментальная библиотека.

Наши выпускные экзамены одновременно были и вступительными. Математику, физику, историю я сдал на «отлично», по остальным предметам получил только хорошие оценки и потому мог поступать на любой факультет института. Посоветоваться мне было не с кем. Родители тоже не знали, какие науки приоритетны. Деревня есть деревня. Я выбрал физико-математический факультет, но с началом учебы почувствовал, что мне будет тяжело, так как базовые знания были слабые. Кроме того, я никогда не учил тригонометрию, не знал, что такое интеграл, синус, косинус… Тем не менее занимался упорно, ходил на консультации. По сравнению с моими товарищами, с которыми я учился, у меня был хорошо подвешен язык, к тому я хорошо говорил по-русски. Все мои друзья-однокашники поступили на исторический факультет, хотя по-русски говорили и понимали плохо. Они постоянно мучались, будучи не в силах одолеть те или иные книги, которые их заставляли читать, и часто обращались ко мне за помощью и разъяснениями. Однажды большой компанией, человек семь, они пошли в учебную часть к завучу Нарциссову и уговорили его перевести меня на исторический. Он посмотрел мои документы и сказал написать заявление о переводе.

Было это в ноябре 1935 года. Учиться на историческом факультете стало для меня гораздо легче и интересней. Приходилось много читать, но мне это было в радость.

Древнюю историю преподавал К. Тодорский, средневековую историю – Филичкин, историю СССР – Федор Степанович Загородских. Он же был заведущим кафедрой. Историю педагогики преподавала Маркова, новейшую историю – Максимович, психологию – Белоусов, латинский язык – Поливанов, философию – Усеинов.

Все лекции я хорошо конспектировал. Мои конспекты были настолько хороши, что ими пользовались все мои товарищи по учебе. После окончания второго курса мы поехали в Москву и Ленинград на экскурсию. Осмотрели музеи, выставки, дворцы и парки. Семь дней были в Москве и семь в Ленинграде. Жили в общежитиях студентов, которые в тот период были на каникулах. В Ленинграде осмотрели Петергоф, Екатерининский дворец, дом Юсуповых, Царскосельский лицей. Были на месте дуэли Пушкина, в Эрмитаже, на реке Мойке, в Петропавловской крепости, видели фонтан Самсона…

В Москве посетили Исторический музей, Мавзолей Ленина, сельскохозяйственную выставку, Большой театр, ГУМ. Я купил много книг, а мои товарищи покупали туфли, рубашки, брюки. Дашевский купил радиоприемник СН-35, пристроил туда проигрыватель и по вечерам устраивал в общежитии танцы.

Вернувшись в Крым, я немного поработал в колхозе, и вновь началась учеба. Как-то друзья пригласили меня в городской сад, который находился рядом с институтом. На столбе в углу парка был установлен репродуктор, похожий на ведро. Он постоянно передавал музыку или какие-либо новости. Вокруг него обычно собиралось много людей.

Однажды нас, студентов, вывели на площадь перед Советом народных комиссаров и КрымЦИКом – современная площадь Советская. Оказалось, что приехал «всесоюзный староста» М. И. Калинин. Он вышел на балкон второго этажа и произнес речь, поздравил всех крымчан с трудовыми успехами и зачитал указ о награждении Крыма орденом Ленина. Сам же прикрепил этот орден к знамени. После этого он пожал руки Ильясу Тархану – председателю КрымЦИКа, Самединову – председателю Совнаркома и другим руководителям Крымской республики. После этого Калинин прочитал еще два указа о награждении Ильяса Тархана и Самединова орденами Ленина. Я находился в первых рядах стоявших на площади и четко видел Калинина, внимательно слушал его речь. Видел радость на лицах собравшихся. На балконе появился писатель Умер Ипчи, который на татарском языке прочитал стихотворение «Сизлергъе орденлер яраша»[75]. Были и другие выступления. Крым одним из первых в СССР получил такую награду.

Летом 1938 года мне дали путевку в дом отдыха «Учитель», который находился в Евпатории. Я думал, что буду отдыхать, но в гороно мне сразу же предложили занять должность заведующего. Я удивился, но согласился. Дом отдыха находился прямо на берегу моря. Отдыхающих было человек шестьдесят. Все кровати и постельные принадлежности я пересчитал и принял. Столовой не было. На каждого отдыхающего выделялись деньги на завтрак, обед, ужин из расчета по 10 рублей в день и еще по 3 рубля на кино или концерт. Я получал эти деньги наличными в кассе гороно и тратил по своему усмотрению: заказывал в ресторане «Дюльбер» завтраки, обеды, ужины, а отдыхающим раздавал талоны. Сам же покупал билеты в театр или кино и тоже раздавал отдыхающим. Все были довольны. Так прошло полмесяца моих каникул. С домом отдыха я полностью рассчитался, и даже осталась небольшая сумма за счет тех, кто не приходил завтракать или обедать.

Однажды мы все пошли на концерт Буси Гольдштейн в летний театр. Буся играл на скрипке Страдивари, которая до революции хранилась у самого царя Николая II, и говорят, что висела на гвозде в его спальне. Буся играл отлично, чарующие звуки скрипки великого мастера пленили сердца всех слушателей. На сцене появилась девушка. Она прочитала стихотворение «Две сестры». Потом пояснила: еще одна такая же скрипка висит в доме одного парижского банкира. Когда Буся выступал с концертом в Париже, то банкир предложил ему продать свою скрипку за миллион, когда Буся отказался – то за два и даже за три миллиона франков. Уговаривая, он сказал, что эти скрипки – сестры и они должны быть вместе. На что Буся ответил, что эта скрипка является собственностью Советского государства.

Студенческие годы были самыми прекрасными в моей трудной, кропотливой жизни. Появилось много друзей, товарищей. Незаметно в мою жизнь стали входить и девушки. Почти год я дружил с Айше Азизовой из Альма-Тархана. Она училась на литфаке. Я часто провожал ее на улицу Турецкую, где она жила у тети.

Потом дружил с Неджие Баталовой из с. Джермай-Кашик, которую впоследствии расстреляли фашисты вместе с Алиме Абденнановой[76]. С каждым новым набором студентов появлялись новые красивые девушки. Охотников за новичками было предостаточно, и меня тоже увлекло это заманчивое дело. Однажды вижу, как один черный, непривлекательный, уже довольно в годах человек под ручку ведет миловидную девушку. Это заметили и охотники за новичками, но отобрать девушку у старичка они не смогли. Это дело поручили мне. Не прошло и месяца, как я стал с ней встречаться, танцевать в клубе, ходить в спортзал, в кино. Это была Аджимелек Мустафаева из деревни Шума, студентка первого курса географического факультета. Тот, с кем она шла под руку, был Осман Мустафаев по кличке Каракурсак – бывший директор ялтинского педагогического техникума, где Аджимелек раньше училась. У нее был брат Рефат, который учился на химическом факультете.

Каждый Новый год устраивали карнавалы, надевали разные костюмы, танцевали, смотрели представления в клубах города. На 1 мая и 7 ноября надевали все лучшее и выходили на парад, который проходил на площади возле современного симферопольского стадиона у Центрального рынка.

Однажды на 1 мая 1938 года, возвращаясь из клуба, я пригласил девушку к себе в комнату в общежитие. Никого не было, так как все были на танцах в клубе. Мы выпили по стаканчику кагора, легли в постель… Было, было, было.

Потом часто встречались, она мне ничего не говорила, я только стал замечать, что она толстеет, но молчит. Больше мы это дело не повторяли – боялись. На каникулах 1938 года ко мне домой в Суюн-Аджи пришло письмо от Аджимелек, которая писала, что мать водила ее в больницу. Начались занятия на четвертом курсе, мы продолжали встречаться, но о беременности не было сказано ни слова. Встречаем Новый, 1939 год. Аджимелек жила в одной комнате с четырьмя гречанками. Я вернулся в свою комнату и лег спать. Ночью приходят девушки-гречанки и говорят, что Аджимелек увезла скорая помощь – в роддом. На следующий день после занятий я пошел в роддом, сегодня это больница имени Семашко. Мне сказали, что у меня родилась дочь. Я обо всем сообщил моему отцу и матери. Они сказали: хорошо, вы оба учитесь, а мы будем смотреть за ребенком. Как раз в эти дни в симферопольской больнице умер мой братишка Иззет, у матери еще было молоко, чтобы кормить свою внучку.

В день, когда мы забирали дочку из роддома, моя мама пришла в Симферополь к своей сестре, сын которой Асан работал хозяйственником в только что открытой 13-й школе. Забрали ребенка из больницы 15 февраля 1939 года. Я взял дочку в руки, открыл ей лицо. Она смотрела на меня, не плакала. Мы дошли до дверей географического факультета, вдруг все остановились. У меня на руках были три билета на автобус до Карасубазара. Билеты я купил на тот случай, если Аджимелек не захочет ехать к моей матери, а в Карасубазаре жила ее подруга-гречанка.

У дверей геофака она сказала мне позвать Фатиму, ее подругу. Ничего не подозревая, я пошел звать Фатиму, но ее нигде не было. Пришел на то место, где их оставил, а там уже никого не было. Захожу на факультет и не нахожу гречанок. Спрашиваю, где Аджимелек, где ребенок, но никто не знал. Я долго разыскивал, ходил к ее тете, которая жила возле пуговичной фабрики на Турецкой улице. Но ее нигде не было.

Я вернулся в общежитие, было уже темно. Устал морально и физически. Сразу заснул, даже не выключая свет. К 12 часам меня разбудили эти же гречанки и рассказали, что пришла Аджимелек, одна, без ребенка. Принесла одеяло, в которое был завернут ребенок. Ничего не сказала и легла спать. Прихожу к ней, бужу. Спрашиваю: что случилось, где наш ребенок? Молчит, молчит.

Я иду к парторгу института Мамину и рассказываю ему все, что случилось. Он тоже пытался что-либо выяснить. Но все напрасно – она молчит. Тогда Мамин по телефону вызвал милиционера. Он приходит, тоже хочет узнать, в чем дело, но она молчит. Милиционер забирает ее в отделение. Я иду с ней. Там все то же – она молчит. Меня отпускают домой. А ее оставляют, а затем отправляют в симферопольскую тюрьму. Там она пробыла около месяца. Следователь Петин – сосед ее семьи – освободил ее из тюрьмы на том основании, что после родов женщина может потерять сознание и не отвечать за свои поступки.

В течение этого месяца меня не раз вызывали следователи, показывали различных подкидышей, найденных в Салгире, в различных учреждениях и частных домах, но ни одна из этих девочек не была моей. Сама Аджимелек меня ни в чем не обвиняла, наоборот, говорила только хорошее. Девушки-гречанки тоже меня защищали, и даже автобусные билеты были подшиты к протоколу допросов. Только в газете «Крымский комсомолец» появилась статья, опорочивающая меня. Они были правы, ведь я был первым секретарем комсомола исторического факультета – 500 членов ВЛКСМ, вторым секретарем комитета комсомола института – 3000 комсомольцев. Первым секретарем был Куриленко, его заместителями – я и Мефаев Амет. Такие ошибки мне делать не полагалось.

Глава 2

Накануне

Незаметно пролетели шесть лет учебы. Выпускные экзамены и защиту диплома я провел на высшем уровне. Только по истории педагогики мне поставили «хорошо», все остальные экзамены я сдал на «отлично». При распределении на работу после окончания института я узнал, что могу поехать в аспирантуру в Поволжье – в Саратов или Куйбышев. Получив отпускные, поехал домой отдыхать. Правда, комиссия предлагала мне поехать учителем истории в Отузы[77], но я отказался, так как Раимова, окончившая наш факультет на год раньше меня, очень плохо отзывалась об Отузах, о школе и ее директоре, почему она и ушла из школы.

В начале августа 1939 года я пришел в наркомпрос республики, тогда он располагался рядом с госдрамтеатром. Заместителем наркома был Гани Акимов – выпускник истфака 1936 года. Женой его была Лена Бугаева. Оба они были уважаемые всеми люди, культурные, деловые. У дверей министерства меня встретил один горбатый человек и спросил, зачем я сюда пришел. Я рассказал о своей проблеме. Звали этого человека Керимов. Был он из города Саки, где работал инспектором районо по кадрам. Он предложил мне работу в сакской средней школе № 2, так как оттуда уволилась моя знакомая Селинская, тоже окончившая истфак, но годом раньше. Я неплохо знал ее как человека с очень сложным характером. Везде у нее возникали проблемы, происходили скандалы. Вероятно, это и было причиной ее увольнения. Мы с Керимовым зашли в кабинет Акимова. Он выслушал и тут же дал мне направление в сакский районо.

В тот же день вместе с Керимовым мы поехали в Саки. Переночевал у него дома, а на следующий день пришел в районо. Взяли мое направление и тут же написали приказ о назначении преподавателем истории во 2-ю школу. Директор школы Гольдштейн и завуч Иван Афанасьевич Спиваков радушно приняли меня. Включили в расписание уроков, сказали, что я зачисляюсь с 15 августа. Уроки буду вести в двух десятых, двух девятых и в трех восьмых классах. Если буду успевать, то можно будет взять часы и в седьмых классах, а также в вечерней школе. До начала учебного года я должен был сидеть в методкабинете: изучать методические пособия, готовиться к урокам.

Вместе с Керимовым пошли на улицу Курортную, дом номер 16, где раньше жила Селинская. Хозяева квартиры – Петр Иванович Хоменко и его жена Люба Целуйко – согласились принять меня в качестве квартиранта за оплату в 60 рублей в месяц. У них был сын Леонид 16 лет и годовалая дочь Галя. Петр Иванович работал бухгалтером в санатории «Саки». Оттуда он часто приносил домой бесплатные хорошие обеды. Он сильно хромал и ходил с костылем.

Я получил у директора школы разрешение и на три дня съездил в Суюн-Аджи. Предупредил родителей и привез в Саки свою постель и одежду. Город мне понравился сразу. По сравнению с моей деревней это действительно был город, райцентр! Из Симферополя в Евпаторию через него ходили поезда, был свой железнодорожный вокзал. От центра города до химзавода ходили вагонетки, дрезина на рельсах. Было много санаторно-курортных заведений. С вокзала до санаториев больных таскали на носилках. Автобусов, такси, автомобилей скорой помощи я тогда не видел. Через 10–15 дней люди, которых приносили на носилках, сами ходили по городу. Двери парка были огорожены высокой стеной. Пропускали в парк только по пропускам или санаторным книжкам. Пропуск с фотографией я получил дня через три в районо. Действовал он в течение одного месяца. Было строго. Просроченные пропуска отбирали и не пускали на танцы. Местная церковь была превращена в клуб. Здесь читали доклады, лекции, проводили собрания. Шел показ кинокартин. На столбе был установлен радио-громкоговоритель, который работал с утра до вечера. Современных зданий почты, РДК[78], монумента Ленину еще не было. Везде были одноэтажные татарские дома, крытые черепицей.

1 сентября 1939 года после торжественной линейки все разошлись по своим учебным классам. Мой первый урок состоялся в 9-м «а», потом я перешел в 9-й «б», после перерыва пошел в 10-й «а», а затем в 10-й «б». В первый день повторяли темы прошлого учебного года. Сообщил школьникам, какие темы будем изучать в этом году, какая имеется литература для изучения этой программы. Все следующие дни шли нормально, учащиеся и дирекция мною были очень довольны. Успеваемость учащихся повысилась. В конце первой четверти в одном только классе из 26 учеников 17 стали отличниками и 9 были хорошистами. Не было ни одного троечника! Такая же картина была и в других классах. Я даже подумал, что, может быть, завышаю оценки, и попросил прийти на экзамен завуча. Так он одну поставленную мною четверку исправил на «отлично». Обо всем этом завуч доложил на педсовете, где меня все хвалили. Я был рад.

Мне предложили вести уроки в трех восьмых классах, я согласился. Работать приходилось много. Вечерами сидел в методкабинете и готовился к урокам. В большом зале школы часто проводились культмассовые мероприятия, а также танцы. Время проходило весело. Несколько раз меня в свои дома приглашали в гости мои родственники. Они знали меня через моих родителей. Я же их раньше не знал и познакомился уже только в Саках. Их дома стояли как раз там, где сейчас цветочная клумба перед РДК. Там же жил Мустафа Салиев с женой. Раньше он учился в пединституте, но со второго курса ушел и стал учиться на зубного техника. Сейчас он работал в Саках. Он позвал меня в гости, угостил чебуреками и кофе. Чуть повыше, где сейчас автостанция, жил преподаватель географии Гафаров. Он увлекался фотографией, как-то сфотографировал меня с учениками. Мы пришли к нему домой попросить фотокарточку. Он затемнил комнату и при нас проявил фотографии. В темноте ученики и ученицы щупали друг друга и меня тоже не оставляли в покое.

Я стал на учет в военкомате, который тогда располагался между бывшей церковью и автостоянкой. Сотрудник военкомата Цибарт сказал, что я для них переросток и что скоро меня заберут в армию.

– А пока продолжай работать, когда будет надо – вызовем, – добавил он.

Поскольку так и не нашли преподавателя для вечерней школы, то предложили читать историю и конституцию мне. Два вечера в неделю – вторник с восьми вечера и до десяти часов, а также в четверг я должен был преподавать. В вечерней школе обучались в основном сотрудники сакских санаториев: повара, официанты, обслуживающий персонал. Я рассудил, что отказываться не стоит. Это были люди взрослые, на уроках вели себя очень хорошо, хотя частенько и засыпали на занятиях. Я их не трогал, так как понимал, что они устают на работе. В свою очередь они часто приносили мне жареные котлеты, мясо, пирожки, курятину. Между мной и вечерниками установилась настоящая дружба.

На квартире, которую я снимал, по тем временам было вполне уютно. Жил я в проходной комнате, спал на пружинной полутораспальной железной кровати. Ел в столовой, которая находилась возле дома. Обеды были хорошие: борщ, котлеты с гарниром и компот стоили полтора рубля. Позволял себе и стакан вина к обеду, который стоил один рубль. На ужин и завтрак Петр Иванович приносил в трехъярусных кастрюлях первое и второе, но по суммарной цене брал с меня один рубль за весь обед. Ему давали, как сотруднику санатория, а он брал и на меня. Часто я захаживал и в буфет. Для меня все это было недорого, так как зарплата в общей сложности превышала 700 рублей. Я стал помогать родителям. Покупал им готовую одежду, материю. В ту пору все было в дефиците. Прилавки магазинов были пусты. Даже рубашку, ботинки, фуражку трудно было купить. Записывались в очередь. Я осознавал свой неоплатный долг перед родителями, которые меня вырастили, дали возможность получить образование, и потому был благодарен им и намеревался помогать до конца своих дней.

В эти годы положение в нашей семье улучшилось. Многодетным семьям стали давать по 2000 рублей. На них мама купила корову, приоделась, запаслись продуктами. Все изменилось к лучшему.

В то время Гитлер уже стал во главе Германии и захватил Австрию, Венгрию, Чехословакию. Разгромил Францию, напал на Польшу. 17 сентября 1939 года наши войска освободили Западную Украину и Белоруссию. Началась польская война, в ходе которой польская армия была быстро разгромлена. Радио передавало странные новости: Риббентроп приезжает в Москву и заключает пакт о ненападении, который получил название «пакт Риббентроп-Молотов». Постоянно говорили об оси Рим – Берлин – Токио. Все это было загадочно, тревожно. Никто ничему не верил. В нашей стране почти всех героев, маршалов, многих партийных и государственных деятелей расстреляли. Было страшно! В воздухе пахло грозой, порохом. Надвигалась война.

15 ноября меня вызвали в военкомат, расспросили, все записали и отпустили домой. Прошел месяц, снова вызвали, но на этот раз дали повестку, на основании которой я должен был уволиться с работы. Я получил расчет около 3500 рублей. Военком отпустил меня на три дня, чтобы я из Тав-Даирского сельского совета принес какую-то справку. Я поехал в Симферополь к тете Айше, там был дядя Сеит-Ибрам. Вместе с ним мы пошли в Тав-Даир к тете Пемпе. Вместе с ней пошли в сельсовет и получили соответствующую справку. Потом я пошел домой в Суюн-Аджи, рассказал, что приготовленные подарки остались в Саках и пусть отец туда поедет и сам их заберет. Оставил родителям немного денег. Попрощался и пошел в Симферополь. Наша собака Сарман провожала меня до Муллиной балки. Я попрощался с Сарманом, пожал ему лапу и, вытирая слезы, пошел дальше. Потом мне рассказывали, что Сарман каждую субботу выходил в Муллину балку, часами ждал меня, а потом с грустью возвращался домой. Это было связано с тем, что когда я учился, то каждую субботу возвращался домой и каждый раз Сарман встречал меня на этом месте, а потом до этого же места провожал. Правду говорят, что собака – друг человека. Бедняжка не дожил до моего возвращения. Его зачем-то застрелил Сейдамет агъа.

24 декабря в большом зале школы специально для меня организовали прощальный вечер. Играла музыка, пели, танцевали. Я прощался с мирной жизнью. Иван Афанасьевич сказал мне тогда: «Танцуй с какой хочешь и делай что хочешь с этими девочками». Девочки и сами были нахальные.

Хозяин квартиры и его жена тоже устроили прощальный обед и даже вернули все деньги, которые я им выплачивал за квартиру и еду. Поблагодарили за честность, аккуратность, дружбу. Проводили до места отправки. Вместе со мной в армию забрали еще двух моих коллег – учителей Евгения Чеснокова и Рыкованова. На мое место приехал работать студент второго курса Лепехов.

Среди новобранцев прошел слух, что нас отправят в ДВК[79], но так как у нас не было теплой одежды, то оставили в ожидании новой команды, уже на запад. 25 декабря 1939 года нас погрузили в товарные вагоны. Довезли до Днепропетровска, где вагон отцепили. Мы перешли в вокзальное помещение. Там уже сидели новобранцы из Узбекистана и пили чай с кишмишем. У них были разноцветные чапаны – пальто. На головах тюбетейки – топу. Вскоре к ним присоединилось еще много новобранцев. Всех нас погрузили в эшелон и повезли в Выборг, мы поняли, что на Финскую войну. Потом почему-то повернули на Белоруссию, и мы приехали в город Витебск. Строем мы пришли в казармы воинской части, где нас накормили. Было очень холодно. Печки отапливались торфом. Все говорили только о войне, о штурме линии Маннергейма, о каких-то финских «кукушках». Через три дня нас снова погрузили в эшелон, мы опять подумали о Финляндии, но нас привезли в город Слоним, где разместили в старых царских казармах из жженого кирпича. Дней десять – двенадцать мы ждали, когда нам выдадут обмундирование. Оказалось, что эшелон с этим грузом где-то заблудился. Наконец нас одели и обули. Шинель и кирзовые сапоги мне попались очень большие. Потом я шинель перешил за свои деньги, а сапоги, тоже за деньги, обменял на более удобные. В общем, со временем аккуратно оделся.

Почти всех новичков зачислили в школу младших командиров. Командовал нами сержант Сухарев. Он начал надо мной издеваться, мучил меня физически, боролся со мной, приставал. Он был здоровее и сильнее меня, это было вроде дедовщины.

На четвертый день моего пребывания в школе меня вызвал в свой кабинет полковой комиссар. Обращался вежливо, все расспросил. Потом устроил экзамен по знанию Конституции, а в конце беседы сообщил, что командование присваивает мне звание заместителя политрука. Он дал мне по четыре треугольника и по две звезды на гимнастерку и на шинель. Все это я прикрепил к петлицам, а звезды пришил к рукавам. На построении перед всем личным составом он зачитал приказ о моем назначении политруком школы младших командиров.

Пробыл я на этой должности не долго, так как вскоре с новым призывом пришел парторг одного из заводов из России, и тогда назначили его. Человек он оказался малограмотный, в политике – ноль. Всю политпросветработу свел к читке газет. Беседами, выпуском стенгазет, оформлением ленинской комнаты занимался я.

После выпуска из школы младших командиров мы все вышли на учения в заснеженное холодное поле. Руководил практикой владения оружием в бою молодой, очень хороший лейтенант Кожухарь[80]. В марте 1940 года из Слонима нас перевели в город Барановичи, в 128-й стрелковый полк, которым командовал майор Ковалин[81]. В этом военном городке раньше стояли польские войска. Городок был хороший. Одноэтажные деревянные дома для солдат. Кухня, столовая, баня, штабной дом, склады и специальное здание, в котором содержались проститутки, которые обслуживали польских солдат. За здоровьем этих девушек и солдат следили врачи. Если солдат хорошо нес службу и не имел нарушений, то командир как поощрение давал ему талон в публичный дом. Солдаты всегда старались заслужить такое поощрение.

Здесь я узнал об окончании Финской войны. Кажется, это было 12 марта 1940 года. За несколько месяцев моего пребывания в Барановическом гарнизоне я трижды менял место жительства.

Моим первым местом службы стала 3-я пулеметная рота 3-го батальона 128-го мотострелкового полка 29-й мотострелковой дивизии[82], в которой я был назначен политруком роты.

Командовал батальоном капитан Пеков[83], а ротой – Иван Ненахов, родом он был из Борисоглебска. Старшиной роты был Петр Петрович Прохоров из подмосковного города Полотняный Завод. Жили мы дружно, уважали друг друга. Я часто дежурил по кухне, вместе со своими бойцами чистил картошку, заготавливал продукты для обедов, помогал поварам. Еда была хорошая, особенно консервированные, в больших банках огурики-корнишоны, которые оказались в польских складах и по наследству достались нам. Рядом со столовой была баня, в которой имелись ванные, душ. Я очень любил туда ходить.

Часто ходил в город. Тогда только появилась кинокартина «Истребители». Сначала я посмотрел ее сам, а потом повел всю роту. Одному по городу ходить было опасно. Убивали! Поляки на нас были злые. Кричали нам: «Ще Польша не згинело!» Много наших солдат они убили поодиночке. Однажды даже целое отделение. Заманили в комнату, накормили, напоили, отравили, а затем всех закопали в землю. Мне, как политруку, дали пропуск, по которому я имел право бывать в городе до 11 часов ночи. После 11 часов на проходной задерживали постовые. Однажды, провожая девушку, я просрочил время, и в часть пришлось возвращаться через дыру арыка под забором. Однажды я познакомился с артисткой областного театра, она была еврейка. Мы собрались в комнатке театра на чей-то день рождения. Все были хорошо одеты, на женщинах золотые украшения. Женщин – человек двадцать, мужчин только четверо. Закуски и напитки высшего класса. Ели, пили, гуляли. Из советских людей я был один. Слава богу, все обошлось хорошо, и я вовремя вернулся в казарму. На этом вечере я познакомился с артистками сестрами Уриновскими.

К нам в часть из Москвы прибыл политрук Свердлов. Он был очень маленький, но умный, аккуратный, всегда подтянутый. Очень много знал. До армии он работал председателем Осоавиахима одного из районов Москвы. Мы с ним подружились, часто вместе проводили время, ходили в рестораны.

После первомайских парадов нас вывели на летние учения в село Лесное, неподалеку от Барановичей. Занимались подготовкой к боевым действиям в полевых условиях. В десятых числах июля 1940 года перед самым обедом нас построили по боевой тревоге и вместо обеда дали из расчета по буханке хлеба на два бойца, и мы колонной пошли куда-то на север.

Нам ничего не объяснили. Идем молча, без разговоров. Жарко, хочется пить. Многие натерли себе ноги, разделись и идут босиком, побросали свои ботинки, портянки, обмотки. Только к 12 часам ночи в каком-то лесочке возле города Лида мы остановились на привал. Прошли с полной выкладкой 72 километра. Ранец, шинель, винтовка, противогаз… только боевых патронов не было. В лесочке мы отдохнули до рассвета, а в 6 часов утра вновь пошли на север в том же порядке. Опять без еды и воды. Вперед, только вперед! Многие бойцы падали без сознания. Павших грузили на грузовик ЗИС-5, который их подбирал. Их вывозили вперед километров на пять-шесть, там выгружали, и они опять присоединялись к нам.

В пункте назначения нас ждал духовой оркестр, который играл бодрые марши. К концу дня дали рыбный суп из сушеной тарани, которую топором не разрубишь. От нее пить захотелось еще больше. Дали еще по полбуханки хлеба и наконец привезли воду. Мы так и не могли понять – это учения или что-то серьезное. Наутро – снова в поход, и снова в боевом снаряжении. На третий день мы остановились неподалеку от литовской границы. После часового отдыха нам всем раздали боевые патроны, дали гранаты. Научили, как их бросать.

После обеда мы вышли непосредственно к советско-литовской границе возле Вильнюса. Нашу роту расположили у широкой асфальтированной дороги. Здесь же стояли ворота – въезд в Литву. Я был в числе первых, кто подошел к этим воротам. С обеих сторон стояли деревянные будки, в которых располагались часовые-пограничники: наш и литовский. На ночь ворота закрывались на замок. Вдоль границы были сделаны ограждения – проволока, но без колючек. Лес с советской стороны вдоль границы был вырублен метров на десять, а с литовской – нет. Во времена панской Польши по субботам и воскресеньям эта граница открывалась, и люди беспрепятственно ходили друг к другу в гости, за покупками. Кто не успевал вернуться вовремя, оставался там до следующей субботы.

Мы с нетерпением ждали приказа перейти границу. Наконец 20 июня 1940 года в 20.15 нам велели перейти литовскую границу. Перешли мирно. Литовские часовые побросали ружья и ушли. Нам сказали, что в Москве заседал Верховный Совет и делегаты от Литвы, Латвии и Эстонии подали заявление об их принятии в состав СССР. Их приняли. Вот почему наши войска на законном основании заняли территорию прибалтийских государств.

Сказали, что надо спешить, так как с моря сюда двигается какой-то шестидесятитысячный экспедиционный корпус. Из кого состоял этот корпус, не объясняли. Но я подумал, что, наверное, из англичан, французов и прочих капиталистов. И мы спешили. Шли днем и ночью, без нормальной еды и воды, без привалов. И так трое суток. На третий день пришли в городок Кайшадориус, который находился севернее Каунаса, тогдашней столицы Литвы. Утром на большом открытом поле вся наша дивизия мертвым сном спала. Никого сидячего или стоячего не было видно. Вижу, стоит легковая машина эмка, а в ней комиссар дивизии полковой комиссар Егоров, батальонный комиссар зама по комсомолу Толкачев, какой-то незнакомый полковник и шофер. Все спят. Устали. Неподалеку наша штабная машина, в которой тоже все спят. Я снова лег спать. День был тихий, без дождя и ветра.

В 12 часов дня нас всех построили, подсчитали, накормили и поротно развели по лесам, где мы отдыхали три-четыре дня. Потом, уже на грузовиках, правда стоя, под проливным дождем, длившимся на всем пути от Каунаса до Лесного, везли назад. Мы промокли до ниточки, даже адрес в смертном пистончике промок. Опять голодные. Машины часто буксовали, и мы их выталкивали. В Лесном мокрыми легли в постели из соломы.

После Прибалтийской кампании наш 128-й стрелковый полк стал дислоцироваться в местечке Жировичи, которое находилось в 10–12 километрах от города Слоним. В Жировичах проживало 12 тысяч граждан белорусской и польской национальности. В городе было пять храмов: православный, католический и других вероисповеданий. Ежегодно проходил крестный ход, на который собирались тысячи верующих. Люди были отовсюду, многие шли босиком. Наши власти попробовали помешать им: установили громкоговоритель и стали транслировать советские песни, марши. Пришел главный священник с протестом и угрозами. Наш полковник отдал приказ о прекращении радиодиверсии. Шествие проходило летом и продолжалось три дня и три ночи.

В Жировичах была почта, магазин, клуб. Нас разместили в одной из церквей, где уже были сколочены двухэтажные нары, оборудована столовая, кухня. Вероятно, до нас здесь уже размещалась какая-то воинская часть. В нашей пулеметной роте были лошади для пулеметных тачанок и верховой езды. Я, командир роты и старшина иногда совершали конные прогулки по окрестностям. Как-то мы выехали в поле и заметили, что за колючей проволокой сидят какие-то люди. Подъехали поближе и у часового спросили, кто они такие. Нам объяснили, что это польские офицеры бывшей их армии. Вокруг лагеря по углам стояли вышки, а на них – наши советские часовые. Нам стало жалко поляков, ведь они не были нашими врагами, так как Гитлер сам напал на них первым.

Жители на освобожденных территориях, и поляки, и белорусы, всегда открыто говорили, что скоро будет война и что немцы вышибут нас отсюда за два часа. Они еще никого не боялись. Во-первых, эти территории были польскими и сталинскую мясорубку они еще не пережили, во-вторых, до того, как сюда пришли советские войска, здесь уже побывали немцы, которые по договору с нами отступили за демаркационную линию. Уходя, немцы открыто говорили, что вернутся сюда через два года, то есть в 1941 году. С населением в ту пору у немцев были вполне хорошие отношения. К тому же все знали, что в Германии нет ни колхозов, ни коммунистов. Очень часто мы видели на стенах антисоветские листовки.

На полигоне за деревней проводились военные занятия, штыковой бой, атака, владение оружием. Стрельба была на полигоне, а муштра – на плацу. В клубе часто крутили кино, проводились концерты как профессиональных артистов, так и самодеятельности. Я стал играть в клубном оркестре на скрипке. Руководитель оркестра Кроль[84] пытался учить меня играть по нотам. В январе 1941 года меня назначили заместителем начальника клуба. Я нанимал артистов из Барановического театра. На это давались и деньги, и машина. На 23 февраля я привез артистов из Слонима, в их числе оказались сестры Уриновские. Они очень красиво танцевали какой-то полуакробатический танец, в клубе было холодно, а они полураздеты. Встретили их очень тепло и долго аплодировали.

Вскоре меня назначили начальником полковой библиотеки. Дали двух библиотекарей – Баркана Якова Исаковича и Шехтера. Мой предшественник, младший политрук Бутенков, был отправлен политруком дисциплинарного штрафного батальона. Такие батальоны в то время только создавались. Я стал спать вместе с поварами и музыкантами. Всеобщий подъем в 6 часов утра нас уже не касался. На утреннюю зарядку мы тоже не выходили.

Большим книголюбом был начальник продовольствия майор интендантской службы Злотников[85]. Он всегда рылся в книгах, брал домой, а дня через три-четыре менял на другие. Перечитывал все газеты. Мы подружились. Я ходил всегда аккуратно одетым. Шинель, гимнастерку, брюки портные мне подогнали. Купил польские хромовые сапоги, а русский мастер перешил их по моей ноге и по форме сапог советских командиров. У поляков голенище называют «халява». Оно несколько другой формы. У них есть даже поговорка: «Пана узнают по халяве».

Злотников всегда брал меня на пробу обедов. Сначала в столовой для командного состава, затем – для рядового. Обед раздавали только после того, как мы попробуем.

Несколько раз меня командировали в Минск для покупки подарков детям военнослужащих и их женам. Я делал все аккуратно, перерасхода не допускал, ну и присвоений тоже. В Минске я ходил на танцы в клуб имени Сталина, спал в казарме.

Меня вызвали в штаб полка. В кабинете комиссара Ракитина сидело трое гражданских. Эти люди раньше были подпольщиками-коммунистами, при панской Польше сидели в тюрьмах. Попросили дать лектора в деревню, поскольку они хотят организовать колхоз, но что это такое, не знают. Надо было рассказать жителям о советском строе, о колхозах. Ракитин сказал, что специально командируют меня. Они обеспечат мою безопасность, а потом привезут назад.

Мы поехали. Людей в зале собралось много. Меня представили. Я поздоровался, немного рассказал о себе. Потом спросил: что их интересует? Все гамузом ответили: колхозы! Я подробно рассказал, что знал на примере своей деревни. Вопросов каверзных было много. Не думаю, что мне удалось убедить людей вступать в колхоз. На их заявления о том, что в колхоз они не пойдут, я говорил, что это дело добровольное. Переночевал я у одной старушки. А утром меня привезли назад, в полк. Мне показалось, что эти крестьяне о нашей жизни, о наших колхозах знают больше, чем я. Они обо всем уже были информированы. Следующая встреча состоялась в другой деревне, там было то же самое. Слава богу, что все обошлось без инцидентов. Время было опасное, люди были настроены враждебно, ждали войну, прихода немцев.

На отчетно-выборном комсомольском собрании полка, несмотря на мои самоотводы, меня второй раз подряд избрали секретарем комсомольской организации. Секретарь Слонимского горкома комсомола попросил меня сделать доклад для учащихся девятых – десятых классов школ города. В назначенное время их всех собрали в большом зале. Я пришел туда, меня представили. Сделал доклад о ленинской молодежи, о комсомольской организации, ее роли в жизни общества. Познакомил с программой и уставом комсомола. Здесь тоже были антисоветские выступления, выкрики. После собрания на выходе из зала около выходных дверей увидел антикомсомольский плакат.

Слоним был небольшой, но очень чистый и красивый город. Когда я сюда прибыл, всего было полно. Почти у каждого дома были торговые точки – ларьки-окошки. В магазинах висели разного сорта колбасы, лежали сыры, торты, конфеты, булки…

В продаже были часы, бритвы, одежда – бери, сколько хочешь. Это было в конце 1939 – начале 1940 года. На городском рынке было то же самое – всего полно. Мне очень нравились моченые яблоки.

В начале 1940 года в наш полк прибыл еще один эшелон – пополнение из кавказских народов. Все они были черные, небритые. Они долго ждали обмундирования. Несмотря на запреты, они самовольно уходили в город, бродили по базару, заходили в ларьки, магазины и хватали все что попало, хотя и за деньги. Они позорили нас. Одели их лишь в конце января 1940 года и распределили по полкам нашей 29-й дивизии.

Вскоре никаких продуктов не осталось. Продажи стали осуществляться тайно. В магазинах – пусто. Все стало, как у нас в Союзе.

В городе была Татарская улица. Об этом мне сообщил политрук Свердлов. В кинотеатре мы познакомились с татарочкой. Она сказала, что их в Слониме много. Когда-то их сюда пригласил литовский князь Витовт. Они забыли свой родной язык. Изменились фамилии, но по национальности они все равно считают себя татарами.

15 февраля 1941 года меня командировали в Ямичненский сельсовет Бытенского района Барановической области. В состав команды входили четыре врача и шесть красноармейцев под общим командованием лейтенанта Кельдина. Мы должны были пропустить всех мужчин Ямичненского сельсовета через врачебную комиссию, отобрать у них старые, выданные еще польскими властями военные билеты и выдать новые – советские. Фактически это был походно-полевой военкомат. Врачи осматривали военнообязанных, писари выписывали документы, а я в специально оборудованном помещении в торжественной обстановке им вручал новые воинские книжки. В одной деревне оказалось 200 однофамильцев. Там я познакомился в клубе с женой местного милиционера. Несколько позже Иван Кельдин познакомил меня с Зиной, которая работала на спиртзаводе. Один поляк пригласил Кельдина, меня, Зину и полячку Зосю на ужин. Он пожарил картошку с мясом, сделал салат, а Зина принесла спирт. Мы сидели долго и там остались на ночь, спали кто с кем на переменку.

В нашем выездном военкомате мы часто устраивали танцы, концерты, молодежь охотно к нам тянулась. Успели создать прекрасный музыкальный ансамбль, даже скрипка у нас была. Длилось это почти месяц, а потом нас отозвали назад, в полк. Закончилась наша воля и приятное времяпровождение.

В десятых числах июня 1941 года прошел слух, что скоро мы выступим к государственной границе. Наш полковой художник на большом полотне рисовал карту границы. Когда работа уже была почти выполнена, политрук Иванов, внимательно рассмотрев карту, неожиданно сказал: «Нарисуй еще куст, под которым останется твоя голова». Мы удивленно спросили, почему он так говорит. Он ответил: «Будет война. Вряд ли кто из нас останется в живых».

12 июня 1941 года я зашел в парикмахерскую на территории части. В кресле сидел комиссар полка Ракитин. Он стригся наголо под машинку. Потом солдаты мне объяснили, что комиссар маскируется под рядового на случай, если попадет в плен. Говорили, что фашисты комиссаров и политруков будут расстреливать на месте, солдат же брать в плен. Все это нам рассказывало местное население. Мы знали, что жители свободно слушают немецкое радио.

14 июня 1941 года нам приказали готовиться к выходу к границе. 17 июня все наши новенькие полуторки перевезли полк севернее Бреста к демаркационной линии у реки Северный Буг. На той стороне были хорошо видны фашисты. 18–19 июня мы расположились в лесочке. Установили палатки. Я оставался в Слониме один, так как должен был подобрать литературу, которая будет нужна в усло виях войны, а 19-го за мной придет машина.

Я пошел в городскую фотографию, чтобы забрать свои фотокарточки на кандидатский билет члена ВКП(б). В фотосалоне встретил красивую женщину, это была жена командира роты Галя Гоголь. Пока фотограф заходил в темную лабораторию, чтобы проявить пленку и печатать фотографии, мы с Галей обнимались, целовались. Потом мы вместе пошли в казармы, где раньше стоял полк. Там и расстались.

18 июня последний день и последняя ночь моего пребывания в Жировичах. Поздно вечером прибыла машина ЗИС-5. Мои грузы были упакованы в снарядные ящики. Наутро я должен был выехать к границе, в свой полк. Поздно вечером я поднялся в чулан, в котором ночевал, долго не мог заснуть, думал о прошлом, о будущем.

Все дороги для меня были открыты. Только недавно я вернулся из Минска, где был делегатом комсомольской конференции нашей 10-й армии, которая проходила во дворце Красной армии. Меня рекомендовали в Военно-педагогическую академию, и надо было готовиться к вступительным экзаменам. Для этого надо было стать кандидатом в члены ВКП(б), иметь высшее образование, трехлетний пропагандистский опыт. Всем этим требованиям я уже соответствовал. Учиться предстояло в Ленинграде, куда я должен был выехать уже в августе этого года. Военно-педагогическую академию только собирались открыть, и мы должны были стать ее первыми слушателями. Потом – работа педагогом в военных училищах или даже в академиях. Рекомендации для вступления в партию мне дал инструктор пропаганды полка Врадий, а также мои земляки – председатель и парторг суинджинского колхоза. Об этом их попросил отец, который и переслал мне рекомендации.

Рано утром 20 июня мы выехали в расположение полка. Двигались почему-то все время по лесным дорогам. Везде я видел большие базы артиллерийских снарядов, склады продовольствия, боеприпасов, ящики с патронами, с винтовками. Наша армия готовилась к чему-то очень серьезному. К обеду нашли полк. Наши уже успели построить палатки и организовали «летний клуб». К деревьям прикрепили большие портреты членов Политбюро, а на полотне в рамке повесили киноэкран. Мне предложили жить в палатке начальника клуба Москаленко, поскольку я был его заместителем. В нашу клубную команду входили: радист Ставрунов, киномеханик Ярошевский, шофер Хренов, художник Иванов и два моих библиотекаря Баркан и Шехтер.

Вечером крутили кинокартину «Мужество», в которой рассказывалось о советском летчике и афганском шпионе. На следующий день, 21 июня ходили слухи, что в лесах полно шпионов. В деревнях они ходят открыто, переодевшись в форму советских милиционеров. Говорили, что они уже заняли почту, телеграф и берут на учет всех советских активистов.

Нашу дивизию построили, и с речью выступил командующий нашей 10-й армией генерал-полковник Павлов[86].

Сказал он следующие слова: «Не паникуйте, что будет война. Никакой войны не будет!.. Вашу мать! Я сейчас проверяю готовность своих войск. Сначала проверил свою артиллерию, потом танковые войска, а теперь проверяю вас, мотопехоту. Потом проверю авиацию. Если будете паниковать, то дам команду пешком прогнать вас до Минска и обратно! Так и знайте!»

До границы было всего 3 километра. Мы даже видели немцев. Они брились, пили кофе… Все было тихо.

Глава 3

Война

После показа кинокартины в лесном кинозале (все то же «Мужество», но уже для других подразделений), как обычно, был дан отбой. Легли спать с начальником клуба в двухместной палатке. В 3 часа ночи нас разбудил дежурный по полку и приказал убрать с летнего клуба портреты вождей (Сталина, Берии, Молотова, Кагановича и др.) и сжечь их. Мы не поверили своим ушам и опять легли спать. Дежурный снова пришел. Стал кричать и даже хотел расстрелять Москаленко за невыполнение приказа. Мы быстро встали. Собрали солдат, сняли с деревьев летнего клуба метровые портреты вождей, бросили их в ямы, накрыли сверху ветками и листьями, но сжечь побоялись. Снова легли, но спать уже не пришлось. В 3 часа 45 минут началась бомбежка Бреста. Мы поднялись. К нам пришел инструктор пропаганды майор Врадий и сказал, что началась война. Мы с Врадием поднялись на бугорок и увидели, как горел Брест, другие населенные пункты, деревни, городки, казармы.

Полк подняли по тревоге. Всем выдали новое обмундирование, дали покушать. Все старшие командиры куда-то ушли. Осталось только несколько лейтенантов.

Немцы походным маршем по шоссейным дорогам двигались в сторону Минска. Мы остались незамеченными в густом лесочке. Появился комиссар полка. Он поставил меня дежурить у радиорепродуктора в клубной машине. Приказал постоянно слушать Москву и записывать все, что передадут. Москва передавала обычную жизнь страны: о хлопке в Узбекистане, об успехах доярок. Передачу вели дикторы Герцог и Теунова. Только в 12 часов Теунова объявила, что будет выступать министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Все, кто был в лагере, собрались у клубной машины. Молотов сказал, что германский фашизм вероломно напал на Советский Союз, что победа будет за нами и что мы победим.

В это время немцы уже двигались на восток. Ехали на машинах, играли на губных гармошках и пели свои песни, не встречая никакого сопротивления с нашей стороны.

Зажигательными бомбами они сжигали деревянные дома, сараи, хлеба, скирды белорусских крестьян. Уже в 6 часов утра в небе над нами появилась первая партия немецких бомбардировщиков и истребителей с крестами на крыльях. В первой группе их было 90, во второй – 60, в третьей – 30 самолетов. Летели они не быстро и низко. Считать было не трудно. Один наш зенитчик из зенитки артполка нашей дивизии сбил фашистского стервятника, но, поскольку сделал он это без приказа, его тут же расстреляли. Нам сказали, что Москва, Сталин еще не дал приказ оказывать сопротивление, чтобы не обнаруживать себя.

Приказ стрелять дали значительно позже. Около 15 часов появился комиссар Ракитин и несколько средних командиров. Стали выдавать сухой паек: сухари и по 100 граммов колбасы. Вручили новые винтовки, патроны, гранаты. Артиллеристы стали получать снаряды, мины. К 17 часам полк и вся дивизия вышли к дороге на Брест и заняли позицию, чтобы напасть на беспечно едущих немцев. Около 19 часов 22 июня 1941 года наша 29-я дивизия открыла внезапный огонь. Дивизия растянулась на 10 километров. Минеры стали взрывать дороги. Бой длился до темноты.

Фашисты никак не ожидали сопротивления наших войск. Полковые орудия 128-го, 102-го и 106-го полков, 77-го артполка и минометные роты неожиданно открыли шквальный огонь. Фашисты заметались. Много грузовых машин было побито. Наши пехотинцы, автоматчики героически сражались с врагом. Бой продолжался до девяти вечера, пока не начало темнеть. До этого времени мы смогли парализовать движение фашистских войск. Противник вызвал авиацию. Нас беспрерывно бомбили. Почти весь наш полк был уничтожен.

Мы, работники клуба, были на левом крыле атаки, у всех нас забрали винтовки и только мне дали пистолет ТТ с одной обоймой в восемь патронов. Вторую обойму забрали. От смерти нас спасла наступившая темнота. Ночью немцы, как оказалось, не воюют, да и в лес заходить боялись.

Мы вернулись к своим палаткам. К нашей клубной машине пришли начальник штаба 1-го батальона лейтенант Базаров и старший лейтенант, командир 9-й роты. Всего нас собралось 11 человек.

Командиры – оба москвичи, участвовали в боях на озере Хасан и Халхин-Голе. У них был планшет, карта, компас. Первоначально мы ехали на нашей клубной машине. По лесным дорогам лежали трупы наших солдат, разбитая военная техника. Лежали и живые – без ног, без рук, плачущие, просящие помощи. Они были голодные, просили воды. Ужасная картина.

В одном месте по дороге были рассыпаны макароны, крупа и другие продукты из разбомбленного обоза. Очень много разбитой техники – машины, тракторы, танки. Всюду валялось оружие: пушки, пулеметы, винтовки. В лесах мы видели большие склады артиллерийских снарядов, мин, пулеметов, винтовок. Все это оставалось нетронутым и потом досталось немцам.

Подъехали к разбитому мосту. В болотах возле него застряли большие танки. Это были самые тяжелые в мире танки КВ – «Клим Ворошилов» из 17-й Алтайской танковой дивизии. Они шли к нам, но застряли в болотах. Я насчитал их двадцать! Возле озера на небольшой площадке стояла 76-мм пушка, весь расчет которой сгорел от термического снаряда, и их сгоревшие фигуры продолжали лежать рядом, а заряжающий даже продолжал стоять, совсем как живой. Из-за того что одежда сгорела, люди были голые, а у заряжающего даже член был в стоячем положении. Рядом лежали два подносчика снарядов, они были черные, как смола. Все это было очень страшно.

Мы положили на балки деревянного моста доски, и Хренов искусно провел машину на тот берег, хотя сам стоял на подножке, управляя одной рукой и готовый выпрыгнуть в любой миг. Мы уже переходили мост, как нас неожиданно обстреляли из миномета, ударил пулемет.

Под пулями мы бросились к машине. Несмотря на то что будка вся была в пробоинах, мы успели выехать из-под огня.

Машину спрятали в укрытие. Вокруг много окруженцев. Все они идут на восток, к своим. Все голодные. Мы нагнали колхозное стадо коров. Наши солдаты напали на коров и телок. Я сам видел, как они валили животных и рубили их, отрезали у еще живых животных куски мяса. Тут же разводили костры и жарили или варили в касках мясо. Вдруг начался обстрел. Опять из минометов и пулеметов. Мы бросили все и в панике побежали. Я даже не успел захватить свою плащ-палатку, о чем потом очень жалел. Из нашей команды, к счастью, никто не пострадал. Голодные, мы двинулись дальше. Заезжали в деревни, просили у крестьян хлеб, картошку, мясо, птицу. Нам давали, и мы сами готовили пищу. Стали выходить на большак и нападать на одиночные машины, брали из них продукты.

На перекрестках больших дорог фашисты высадили небольшой десант – маленький танк, несколько минометов, пулеметы и десяток солдат. Таким образом, они дважды нас основательно напугали. Так или иначе, но мы доехали до окраин Волковыска. Это был небольшой чистый городок в Западной Белоруссии. Окружен он лесами, полянами. В городе уже были немцы. Мы на своей летучке подъехали к городу и остановились, так как не знали, что делать дальше. Мосты были разбиты, а те, что сохранились, хорошо охранялись немцами. Вокруг было много тысяч советских солдат и командиров, которые не знали, куда им идти и что делать. Сверху пролетали немецкие самолеты, но нас не бомбили. Я сел в тень дерева, побрился и стал думать, что делать дальше.

В толпе все рядовые. Все политруки и командиры переоделись и тоже стали рядовыми. Я тоже хотел надеть старую гимнастерку, которая была в машине, но лейтенант Щепетков[87] запретил это делать.

Я только закончил бриться, как ко мне подошла группа солдат. Они сказали, что задержали подозрительного человека, скорее всего, шпиона. Хотели расстрелять, но он упросил, чтобы его допросил какой-нибудь политработник. Поскольку я был единственным, у кого на рукаве осталась красная звезда политрука, то они привели его ко мне. Задержанный сказал, что он – дивизионный комиссар, показал свой партийный билет. Все документы у него были спрятаны внутри подкладки сапога. По внешности он действительно был похож на шпиона. Я запомнил его имя – Яков. Вероятно, он был евреем.

Я объяснил солдатам, что это советский человек, к тому же большой начальник. Отправил их назад, а дивизионный комиссар остался с нами. В то время в листовках немцы писали о своих успехах на фронте и постоянно добавляли: «Бей жида политрука, морда – просит кирпича!»

Яков тепло поблагодарил меня и пошел дальше на восток. По рассказам солдат, под Волковыском был и посланный из Москвы самим Сталиным маршал Кулик. Направляли его к нам навести порядок, но вскоре он тоже оказался в нашем положении. Его сопровождала большая группа командиров. Я видел их, но именно маршала не разглядел. Говорили, что он был переодет в женское платье.

Потом я слышал, что ему удалось выйти из окружения, и он честно рассказал Сталину все, что было. Тому это не понравилось, и он разжаловал его до майора[88].

На большой поляне под Волковыском из окруженцев стали формировать батальоны и строить их в колонны, которые стали куда-то направлять. Одну такую колонну отправили на южную сторону, ее повели два полковника. Начали формировать еще один батальон. Я взял автомат с диском и стал в первый ряд. Подошел полковник и выкинул меня из строя. «Ты политрук – маленький, иди в последний ряд. Впереди строя должны стоять высокие ребята». Я обиделся и ушел. В этот момент послышались пулеметные очереди. Жирные полковники стали говорить: «Вот видите, ваши товарищи уничтожают фашистский десант, сброшенный сюда, чтобы уничтожить всех окруженцев». Отправилась вторая колонна, человек пятьсот. Через 20–25 минут снова началась стрельба из пулеметов, рвутся гранаты. На майдан вернулось два-три красноармейца, они рассказали, что нарвались на устроенную фашистами засаду, а эти полковники – переодетые диверсанты.

В это время вернулись полковники, которые увели первый батальон, чтобы набрать новых жертв. Что было дальше с ними, не знаю, так как наша группа пошла на восток самостоятельно. Вступать в бой с врагом, который, как правило, двигался в больших колоннах, не было никакой возможности. Нас было всего 11 человек. Тем не менее дважды мы нападали на одиночные машины. Закидывали их гранатами, стреляли, потом забирали все, чем можно было поживиться, прежде всего продукты, и уходили в лес. Отойдя от места нападения километров на десять, делали привал. Однажды напали на охрану железнодорожного переезда на магистрали Минск – Москва, южнее Орши. Уничтожили четырех немцев, забрали их оружие, продовольствие. В районе между городами Борисов и Орша, когда мы шли по лесной дороге, прямо на нас выехала легковая машина. Свет фар осветил нас, в том числе и меня. Фашисты схватились за оружие, но мы их опередили. Автоматной очередью я скосил водителя и полковника, который сидел рядом. На заднем сиденье было еще два офицера. Всех четверых мы убили, продукты забрали, оружие выбросили, а колеса прокололи. Через 15–20 минут начался какой-то шум. Оказалось, что неподалеку от этого места в деревушке находился штаб немецкого полка. Полковник ехал в свой штаб. Захваченный нами его портфель мы посмотрели на следующий день, естественно, ничего не поняли, а потом передали встреченному нами советскому полковнику. Тот отступал с группой в человек тридцать. С ним была его жена. Он предложил нам присоединиться к нему, но нам что-то в них не понравилось, и мы отказались.

В первые дни войны все наши бойцы и командиры были уверены, что старая граница хорошо укреплена и там враг обязательно будет остановлен. Накануне войны я несколько раз пересекал ее возле городка Негорелое, когда ездил в командировку в Минск. Теперь же, двигаясь по тылам врага, мы наконец дошли до старой, довоенной границы между СССР и панской Польшей. Существовала эта граница до 17 сентября 1939 года. Эти земли были захвачены поляками (Пилсудским) после Первой мировой войны. Поскольку отношения с Польшей у СССР были плохими, граница была укреплена: везде стояли доты и дзоты. В них были пушки, крупнокалиберные пулеметы, запасы снарядов, еды, патронов. Доты были построены в очень удобных для обороны местах – на возвышенностях и контролировали все дороги с запада.

Когда в июне 1941 года мы подошли к этим укреплениям, то увидели разбитые пушки, пулеметы, много боеприпасов и никого из бойцов. Стало очень обидно. Мы поняли, что зацепиться на старой границе Красной армии не удалось. С немецкого самолета сбросили листовки с фотографией, на которой сын Сталина Василий[89] в плену, слева и справа от него два немецких офицера. У Василия штаны без пояса, чтобы нельзя было бежать. Под фотографией была надпись: «Рус, сдавайся. Сын Сталина Василий Сталин добровольно сдался в плен. Сопротивление бесполезно». Такие листовки лежали повсюду.

На восток шли тысячи и тысячи командиров и красноармейцев. Среди них были и летчики. Они плакали от обиды. Накануне войны одну из частей нашего Белорусского особого военного округа перевели из глубины России в местечко Альбердин, что недалеко от города Слоним, который находился у самой границы. Командование распорядилось разобрать самолеты на профилактику, а самих летчиков отпустили в увольнение по бабам. А баб там было полно. Притом бесплатно и без церемоний – бери не хочу! На улицах городов и деревень горели красные лампочки публичных домов. Вот наши летчики и развлекались в этих заведениях. Когда началась война, они даже не успели воспользоваться своей авиатехникой. Враг все обдумал, рассчитал, а наши прошляпили. Молодые пилоты шли с нами на восток и переживали за все это. Они были уверены, что все это было сделано специально.

Что ждало нас впереди, никто не знал. Кого только не встретишь, отступая неорганизованно. Ведь нас обманули, что войны не будет. Мы победоносно освободили Западную Украину и Западную Белоруссию, прибалтийские страны, Молдавию. Все предполагали, что так будет и дальше.

Командиры рассказывали, как утром 22 июня фашисты разбомбили казармы войсковых частей в пограничной полосе. В одной казарме осталось в живых 11 человек, в другой – 30 человек. Это в нашей 10-й армии генерала Павлова[90]. Номера полков я забыл. Остались в живых те, кто в то время был вне казарм: на посту, в командировке, в разъездах, в увольнении.

Рассказывали, что перед началом войны по Западной Белоруссии ездили немецкие шпионы, переодетые в форму советских милиционеров и военнослужащих. Да и сами граждане недавно присоединенных западных областей Белоруссии были против советской власти. С момента их присоединения к СССР они открыто говорили нам о том, что в 1941 году будет война. «Немцы придут, а вы вылетите, как пробка из бутылки».

Вскоре машину пришлось бросить. Шли днем, ночью отдыхали, спали в лесу. Укрывались кто плащ-палаткой, кто шинелью. С правого берега Западного Буга мы вошли в Беловежскую Пущу, откуда взяли направление на Волковыск. Пришлось переплывать реку Россь – приток Немана, потом через Зельвянку, тоже приток Немана. Севернее города Зельвы дважды переплывали реку Щара. Севернее Слонима взяли курс в направлении города Городище, что севернее Барановичей. Оттуда мы направились в сторону Минска, в городок Кайдалово, что в 30 километрах от Минска. Не в сам городок, а в леса и села возле него. Немцы уже давно заняли эти места и сам Минск тоже. В городах их кишело, а в леса они не заглядывали, видимо, боялись. Как-то мы оказались южнее дороги Минск – Москва, в 40–50 километрах южнее Минска. Это был седьмой день начала войны. Хотели перейти на северную сторону дороги, где виднелась какая-то деревня. Дорога была свободной, было тихо, взошло солнышко, было часов семь утра. Как только мы сунулись на дорогу, как загудели моторы и в сторону Москвы двинулись машины, мы отступили метров на двадцать пять от магистрали и залегли в кустах. Место было болотистое, с тысячами комаров, от которых нам не было никакого спасу. Все тело, голова, лицо, глаза были искусаны… Мы прятались в плащ-палатку. Есть было нечего. Продолжалось это двое суток. Мимо нас на Москву шли подразделения танковой дивизии СС «Мертвая голова». Наконец все стихло. Мы поднялись и с трудом перешли дорогу. Ноги онемели, от голода и жажды у нас совершенно не было сил. На той стороне дороги нас встретил и позвал в свой хлев старый высокий белорус. Его жена принесла две буханки горячего ржаного хлеба. Всем нам раздала маленькими кусочками. Потом принесла еще одну буханку. Через 20 минут принесла ведро парного молока, прямо из-под коровы. Всем досталось по кружке. Мы хорошо подкрепились. Сказали тысячу благодарных слов этим добрым людям и пошли дальше.

Старый белорус, накормивший нас, ознакомил с обстановкой в деревне, показал направление нашего дальнейшего пути. Сказал, что вчера в сторону Москвы прошли два наших генерала, один был с автоматом. Мы пошли на восток севернее Борисова. Голод, а потом сытная еда надорвали наш желудок, и, справляя нужду, все мы очень страдали.

Около Борисова мы переплыли реку Березину, потом ее притоки Бобр, Свислочь и пошли в сторону городов Толочин, Коханово и дальше южнее Орши. Возле города Барань вышли к истоку реки Днепр. Лето закончилось, мы шли сентябрь, октябрь… Стало холодно. Партизанских отрядов мы нигде не встречали. Вероятно, они возникли позже. Наши командиры Щепетков и Базаров были москвичами и твердо намеревались перейти фронт. Наша большая группа им, видимо, казалась помехой, и они предложили нам расстаться. Мы согласились. Наши командиры пошли на восток, а мы повернули на юг.

Щепетков до войны был командиром 9-й роты нашего 128-го стрелкового полка, Базаров был начальником штаба 2-го батальона этого же полка 29-й стрелковой дивизии, которой на тот момент командовал генерал Бикжанов[91].

Если говорить по правде, они были правы, что покинули нас. Шла страшная война, жизнь и смерть шли рядом. Они были опытными командирами, повоевавшими на Хасане, Халкин-Голе, в Финской войне. Они сделали для нас все возможное, спасли наши жизни в самых первых схватках. Научили нас, как нападать на одиночные и небольшие обозы, одиночные автомобили, железнодорожные переезды. Так мы действовали на всем нашем пути от Бреста до самой Орши. Было тепло, немцы были беспечны. Теперь наступила осень, начались дожди, насыщенность немецкими войсками была запредельная. Да и стали они осторожнее, немцы, без надежной охраны уже по дорогам не ездили. Были мы не одни, таких небольших групп, действовавших в тылу врага, в ту пору было множество[92].

Когда мы попрощались с нашими командирами, выслушали их наказы и напутствия, нам было очень тяжело. Каждый плакал и молча вытирал слезы.

До сих пор всегда кто-то принимал решения за нас, теперь все надо было решать самим[93].

Теперь наша основная задача заключалась в том, чтобы переплыть Днепр, перейти через магистраль Минск – Москва на его южную сторону. Реку в мелком месте мы переплыли ночью, так как мосты и переправы хорошо охранялись. Дорогу перешли вечером, когда только стемнело. Местные жители наставляли нас, где и как переходить и как дальше двигаться в сторону Украины – на юг.

Направление выбрали на Быхов, а оттуда – на Рогачев. Шли днем прямо по дорогам. Немцы на нас не обращали внимания. Старосты деревень разрешали ночевать в колхозных помещениях или у местных жителей. Разрешали копать и брать себе для еды колхозную картошку. Да и жители деревень тоже были добрыми людьми. Они кормили, чем могли, жалели нас. В Белоруссии были села и целые районы, в которые даже не ступала нога фашистов.

В одном городке мы вышли на базар. У нас оставались советские деньги. К тому же на лесных дорогах мы встречали разбитые сейфы воинских частей и кучи денег. Бери, сколько хочешь. Конечно, брали. На базаре в два ряда на земле сидели продавцы. Они продавали сельхозпродукты, одежду, обувь. Когда дошли до конца этих рядов, то увидели наряженных, красивых девушек на табуретках, рядом с каждой девушкой сидела ее мать. Нам объяснили, что сегодня ежегодная ярмарка невест. Все, кто желал, мог выбрать себе девушку, и она станет его женой. Их можно понять. Ведь в этой большой деревне, кроме старых мужчин и малолетних мальчиков, ни одного мужика не было.

Нам предлагали: оставайтесь, а после войны уйдете, мы вас держать не будем. Зато дома чоловичий[94] голос будет, говорили они. Мы их не послушали. Как я потом жалел…

На этом же рынке мы купили себе одежду, обувь и, таким образом, полностью переоделись в гражданское. Оружия у нас уже не было, мы его попрятали. Документы зарыли еще перед Минском в сарае у одного человека, который нас приютил. Себе я оставил только метрику. Тем более что она была заполнена латинским шрифтом. Это мне здорово помогало потом. Малограмотные старосты и полицаи не раз останавливали меня, когда я шел уже один. Я показывал им метрику и говорил, что это пропуск, который выдали немцы. Они меня отпускали. Там же, перед Минском мы оставили и нашу автомашину, кинобудку и катушки с кинокартиной «Мужество».

У деревни Копысь мы переночевали в лесочке, а утром пошли по домам просить еду. Фашистов в Копысе не было. Добрые люди нас накормили, да еще на дорогу дали хлеба, сала, яиц. Деды подсказали, куда двигаться, чтобы не попасть в руки к немцам. Нас было еще семеро. От Копыси мы шли по большаку. Остановились в одной деревне, разошлись по домам попрошайничать. Затем снова собрались за деревней. Сидели около дороги и рассказывали, кто что поел и что с собой принес в вещевом мешке. Вдруг откуда-то появилась легковая машина, открытая. Около шофера сидел пожилой немецкий майор, сзади сидели четыре солдата. Мы продолжали сидеть. Майор приказал нас обыскать. Оружия у нас не было. У одного был перочинный складной нож. Да у меня бритва и часы. Майор спросил: кто мы такие и куда идем? Мы сказали, что были на базаре в Могилеве и теперь идем по домам. Он спросил, какие деревни будут дальше на юг. Мы назвали Речицу, Рогачев, Быхов, Жлобин. Он сверил с картой и, видимо, поверил нашим рассказам. Сказав, чтобы мы шли по большаку, уехал.

Со стороны Могилева были слышны разрывы артиллерийских снарядов, каждую ночь видны были трассирующие пули. Нас осталось пять человек. Баркан и Шехтер покинули нас в деревне. До этого нас троих задержали местные женщины, они заподозрили, что мы евреи. Заставили снять штаны и трусы. Увидели, что мы обрезанные. «Точно еврейчики, иуды!» – говорили они. Тут мои товарищи позвали наших командиров, тогда еще мы шли вместе. Командиры спасли нас от растерзания. Они объяснили, что я татарин из Крыма, мусульманин, что у нас такой обычай. Они не верили, не знали даже, что такое Крым, Ялта, Турция. Немецкая антиеврейская пропаганда, оказывается, давала свои плоды.

В лесу мы встретились с симферопольцем Орловым. На руках у него была маленькая красивая девочка двух лет. Рядом была его жена, молодая, красивая женщина. Мы разговорились. Он узнал, что я из Крыма, и попросил потом зайти в дом номер 16 на Железнодорожной улице в Симферополе и сообщить, что братья Орловы живы. Я спросил, а где брат, и он указал на человека, который сидел недалеко от нас, тоже со своей семьей. Я поинтересовался, как они оказались в Белоруссии. Он объяснил, что приехал в гости к брату, а тут началась война.

Мы решили идти на Быхов – небольшой город на южной стороне выбранного нами маршрута. Мы шли по дороге вдоль леса и на опушке встретили советских солдат. От них узнали, что где-то рядом есть группа во главе с майором. Нас было уже пятеро. Мы разыскали эту группу. Они отступали тоже от границы. Переговорили. То, что мы увидели, мне не понравилось. Майор установил себе палатку, из выходящих из окружения женщин выбрал себе жену. Все продукты у солдат забирал, а потом распределял по своему усмотрению. Боевых вылазок они не делали. Мы ушли от него ни с чем.

Продолжили движение по большаку в направлении Рогачева. В день шагали не менее 70 километров. Ночью спали в сараях для соломы. Иногда нас пускали переночевать в хаты. Неподалеку от Рогачева на опушке мы заметили советского капитана и лейтенанта. На них были новенькие командирские гимнастерки со знаками различия. Мы обрадовались и подумали, что опять обретем над собой командиров. Капитан и лейтенант были голодными, так как питались только тем, что находили в лесу. Заходить в деревни они боялись. Мы дали им хлеб, сало, чеснок, яйцо, то есть все, что было у нас в торбах.

Капитан был красивый, высокого роста. В отличие от нас он в окружении совсем недавно, так как их часть прибыла в Белоруссию уже после начала войны. Он огорошил нас словами о том, что если мы встретимся со своими войсками, то нас осудят как шпионов, дадут 10–15 лет и сошлют в Сибирь. Всех нас считают изменниками Родины, врагами.

На наш вопрос, как они здесь очутились, он рассказал, что их часть сюда прибыла уже после начала войны. Разместились они в болоте, оно всасывало людей. По их словам, почти вся их часть здесь погибла. Мы расстались с ними и пошли дальше.

В окрестностях Жлобина в лесочке стали слышны автоматные очереди, громкие голоса, ругань: «Рус, сдавайся…» Вероятно, там шел бой. У окраины города нам встретился мужчина и посоветовал в город не заходить. Рассказал, что каждого подозрительного избивают и отправляют в лагерь для военнопленных. Показал нам дорогу в село, где пока нет фашистов. Мы так и сделали и к вечеру остановились в Речице. Мы пятеро опять разошлись по домам. Я попал в дом, где мужик был в армии, в доме жила женщина и три ее дочери. Хозяйка накормила меня, напоила и в разговоре дала понять, что дому нужен мужчина: «Без мужика мы беззащитны. Можешь взять старшую дочь Надежду или среднюю Ганну и оставайся у нас». Младшей Ларисе было еще 13 лет. Мне понравилась Ганна. Она была пухленькая, симпатичная, улыбчивая. Недавно она закончила среднюю школу. Вечером в их доме собрались девчонки. Пели, танцевали, пили чай. Мне даже на миг показалось, что нет войны.

Со мною рядом на лавочке сидела Надежда. Она уже закончила пединститут и работала в Калинковичах учителем истории. Высказала свое отношение к фашистскому строю. Я сболтнул, что я тоже учитель истории. До сих пор всем говорил, что я столяр, и порой даже успевал ремонтировать окна, двери, забор, ворота, калитку…

Немцы учителей, особенно историков, подозревали. После сказанного у меня вдруг появилось внутреннее чувство испуга. Надежда проводила меня до хлева, где нам было разрешено спать на соломе. Там мы с ней обнялись, поцеловались и… простились. Если бы я сел рядом с Ганной и не было бы этого разговора, то, может быть, я бы и остался с Ганной.

Переспав на соломе в хлеву, утром следующего дня я опять зашел в этот дом. Меня пригласили на завтрак. Я снова увидел Ганну. К дому подошли все четверо моих спутников. Ганна спросила: «Пошто уходите? Не хотите со мной оставаться?»

Я ответил, что сердце так велит, товарищи меня ждут, надо идти к родным местам. Как я потом жалел!

До Калинковичей мы добрались рано. По дороге собрали торбу картошки из колхозного поля. Это было разрешено. Картошку отдали одной хозяйке, чтобы она сварила ее нам на ужин. Мы почистили эту картошку, а она положила в большой чугунный казан – макитру, посыпала солью и лопатой, почему-то вверх дном положила казан в горячую печь. Через полчаса картошка спеклась своим паром без воды. Она была почти красная и очень вкусная. Хлеб и чай дала сама хозяйка. Покушав, легли спать на соломе в хлеву. Хочу заметить, что белорусы хотя жили сытно, и люди они добрые, но их домашние условия были очень отсталыми. Только ближе к Украине в доме одной учительницы я увидел кровать и белую простыню. В основном я ночевал в домах, где была только одна комната, вместо кровати – бревна, вместо матраса – сено или солома, вместо простыни – тряпье самотканое из льна или конопли. Одеяла тоже самотканые из льна. Оно холодное, грубое и совсем не греет. Стены в домах были из бревен, между которыми был положен мох, чтобы не продувало. Жил там хозяин с семьей, а вместе с ними – собаки, теленок, поросенок. Такая картина была у большинства сельчан. В городах было по-другому. Когда приблизились к Украине и уже в самой Украине я такого не замечал.

Наутро встали, поели, нам дали с собой хлеба, и мы пошли в город Мозырь, который был в 90 километрах от Калинковичей. Дорога ровная, чистый асфальт. По обе стороны – лес, болота, ни одной деревни по сторонам. Деды нас предупредили, чтобы со шляха мы в лес не сходили: «Там такие болота, что сразу утонете». Мы шли быстро, останавливались только покушать и попить воду, которую взяли с собой. Болотная вода – вонючая. 90 километров прошли за один день. По дороге не встретили ни одной автомашины или повозки, ни одного человека. Тихо, спокойно, словно нет войны, воздух чистый. Это было уже в октябре 1941 года, шел пятый месяц войны, а мы все ходим, ходим и своим ничем помочь не можем. Придет же день, и Родина за все это спросит!

Возле Мозыря особых боев не было. Немцы оставили в городе свою комендатуру. Мы обошли его с восточной стороны. Нам посоветовали идти на город Малин. Мы всегда обходили деревни и города, в которых уже стояли фашисты. Малин был несколько в стороне от нашего маршрута, но мы все же пошли. Город оказался почти пустым. Один старик нам рассказал, что перед тем, как фашисты ворвались в город, смельчаки патриоты хотели устроить сюрприз фашистам. Одно подразделение красноармейцев со своим командиром забралось в чердаки домов. Фашисты спокойно вошли в город, стали обживаться, в это время на них и напали. Всех перебили, вывесили красный флаг над городским советом, а потом даже провели большой митинг[95].

На следующий день в город пришел карательный отряд. Началась расправа, убивали без разбору прямо на улицах. Спаслись только те, кто заранее ушел в другие деревни или в лес.

Возможно, мы ошибались, повернув на Малин. Ведь тогда мы совершенно не разбирались в обстановке, ничего не знали о положении на фронте, плохо знали местность, у нас не было карт. В основном мы опирались на советы стариков. Именно они указывали нам следующее направление нашего маршрута.

После Малина нам посоветовали идти на Термокивки, а оттуда на Чернобыль. На восточный берег реки Припять мы перешли по мосту совершенно свободно, так как никакой охраны не было. Шли два дня, в какой-то деревне остановились у одной женщины. Жила она бедно. Соседи сообща накормили нас, уложили спать всех пятерых в одной комнате. Матрасов и одеял не было. Принесли сено и постелили под низ, а сверху накрыли самотканой бязью из льна. На другом конце комнаты, также на сене, легли спать пять женщин. Вечером весь их разговор сводился к тому, что в конце их деревни живут четыре семьи татар. Мол, они едят конину, и это очень плохо, что они плохие люди, страшные. Я в разговор не вмешивался. Если бы узнали, что я татарин, то не знаю, что со мною было бы. Бабы были очень агрессивные.

Мы шли вдоль реки Припять на юг. В это время нас было шестеро. Вдруг из леса послышались автоматные очереди и крики: «Русские, сдавайтесь! Бандиты, сдавайтесь!» Это было совсем близко от нас. Вероятно, то были партизаны. Что делать? На противоположном берегу Припяти виднелись лодки, так как берег был высокий. Домов не было видно и людей тоже. Мы решили, что кто-то один переплывет реку, достанет лодку, приплывет назад и перевезет всех остальных на ту сторону. Оказалось, что никто из моих товарищей плавать не умел. Все говорили мне: «Ты старший, ты и спасай нас, плыви!» Я так и сделал. Разделся до трусов и поплыл. В середине реки был небольшой островок. Быстрое течение уносило меня. Я испугался, но продолжил плыть, течение сняло мои трусы, и они куда-то уплыли. Левую ногу взяла судорга, а через минуты – и левую руку. Тогда я до крови укусил левую руку. Плыть стало немного легче, а сведенную судорогой ногу стал тереть до крови. Сильное течение унесло меня далеко вперед от предполагаемого места, где были лодки. Наконец я выбрался на берег и без трусов – руки и ноги в крови, сам еле живой – пошел к лодкам. Оказалось, что все лодки, а их было штук тридцать, были замкнуты цепями и глубоко забитым колом. Дело – хана! Нашел одну свободную плоскодонку с одним веслом. Стал грести, но через шесть-семь метров лодка стала наполняться водой. Раньше я никогда не управлял лодкой и потому решил вернуться назад на тот же берег. Гляжу на своих товарищей на том берегу, они машут мне руками, ждут от меня помощи. К тому же там осталась моя одежда, обувь, фуражка, в козырьке которой были спрятаны золотые часы.

Стою у лодки голый, голодный, бессильный. Вижу: идет женщина с коромыслом и двумя ведрами. Смотрит, я голый стою, прикрываюсь руками. Говорю ей: «Спасай, тетка. Помоги, а то погибнем». Она все поняла. Велела подождать. Вскоре пришел маленький старичок. Я спросил, как называется эта деревня, он сказал: «Здутичи». Я объяснил ему обстановку и попросил помочь перевезти оставшихся на том берегу моих товарищей-красноармейцев. Он согласился. Взял ту же самую дырявую плоскодонку, дал мне ведро в руки и велел черпать воду. Старик так умело управлял одним веслом, что очень скоро мы достигли того берега, и я наконец оделся в свои вещи.

В роще по-прежнему была стрельба, крики. Мы поблагодарили лодочника и по дорожке поднялись вверх, где находилась деревня Здутичи. Вновь мы по одному разошлись по домам, чтобы покушать и попросить еды в дорогу. Люди здесь жили бедно и отнеслись к нам не так хорошо. Все же накормили, да и на дорогу дали хлеба, яиц, чеснока, вареной картошки. Мы обошли Чернобыль и взяли курс на Феневичи. Обошли его с запада. Там двое из нас – они были родом из Чернигова – попрощались с нами и пошли своим путем. Мы остались вчетвером и пошли к деревне Немышляево. Когда мы шли по лесу на юг, то за Немышляевом заметили небольшую деревню, точнее, хутор. Шел проливной дождь, было холодно, конец октября, уже начинались морозы. Мы вчетвером стали спинами к домику, чтобы вода с крыши не падала на нас. Никого не видно, не у кого что-либо спросить. Вдруг из одной хатенки вышла молодая пышная, красивая женщина. Она подошла к нам и сказала: «Ой, миленькие, вы же мокрые, замерзнете, куда вы пойдете. Идите ко мне в хату».

Мы вошли в хату. Она и ее мать накормили нас, угостили чаем. В комнате находился молодой красивый человек. Он назвался Алексеем, сказал, что был командиром роты, лейтенантом. Рота дралась под Минском, почти вся погибла, а он дошел до этих мест и остался в примаках. Предложил оставаться и нам. Места здесь тихие, немцы так далеко не суются. Партизан пока тоже нет.

К вечеру в хате собрались местные девушки, живущие в этом хуторе, человек шесть. Все красавицы на выданье. Мы пили чай, ели лесные орехи. Девушки пели. Рассказывали о чем-то. Потом хозяйка дома, женщина средних лет, оставила всех нас и сказала следующее: «Дети мои, молодежь, идет страшная война, гибнут тысячи. Волею судьбы вы остались живы. Куда вы теперь пойдете. Пропадете ни за что. Лучше дальше не идите, оставайтесь в нашем хуторе. Вот вам девки-красотки, выбирайте любую. Возьмите ее за руки и с ней идите к ней домой. Девушки и их матери согласны. Я с ними уже говорила об этом». Девушки смотрели на нас, улыбались, ждали от нас смелости и решительности, но мы, трусы, сидели молча, никто не решился остаться. Тогда бабка продолжила: «Не бойтесь, мы вас не привяжем, закончится война, смело поедете по домам своим, к своим родителям».

Вскоре обиженные девушки ушли к своим домам. Хозяйка принесла стопку сена и постелила нам на земельном полу, дала покрывало и велела лечь спать. Время было уже за полночь. Мы легли на сено, сверху хозяйка накрыла нас вытканным из конопли покрывалом, было холодно, одеяло не грело. Хозяйка потушила коптилку. Дочка сняла платье и легла в постель. Всю ночь мы слышали, как лейтенант-примак и дочь хозяйки наслаждались любовью. Я сожалел о своей нерешительности. До сих пор звенят в моих ушах слова хозяйки этого дома: «Не хотели спать в теплой постели с такими красотками в обнимку, теперь спите на твердой земле, под холодным покрывалом и обнимайте свои холодные колени. Так вам и надо!»

Утром она накормила нас хлебом, картошкой, молоком. Мы сердечно поблагодарили за хлеб, соль, за доброту. Я еще раз украдкой взглянул на ее дочь и подумал, что если бы не было лейтенанта-примака, то я бы остался жить с этой Галиной. Такие красавицы встречаются редко.

По лесным и проселочным дорогам мы вышли к Белой Церкви. Она гораздо южнее и западнее Киева. В Киеве уже были фашисты. Эти густонаселенные регионы мы прошли с большой осторожностью. Кругом стояли фашистские гарнизоны. Белую Церковь прошли днем, никого не боясь, прямо по центру города, даже мимо лагеря военнопленных. Наблюдали, как военнопленные ходят по лагерю. Пошли дальше на Кривой Рог. Останавливаться поблизости на ночлег нам не советовали – опасно. Вечером, когда уже стало темнеть, пришли в одну большую деревню, центральную усадьбу какого-то колхоза. Там было много людей. Мы стали проситься на ночлег. Никто домой брать не хотел, все посылали до старосты. Троим староста разрешил идти по домам с хозяевами, а я остался один. Спрашиваю, куда мне идти, а он в ответ:

– У нас евреям места нет! Им место на том свете, в крайнем случае в лагере.

– Господин староста, я не еврей, а татарин из Крыма, из города Симферополь. У нас есть города Симферополь, Севастополь, Ялта… слышали, наверное.

– А чем докажешь, что ты татарин?

Тогда я показал свою метрику, заполненную латинскими буквами, староста был неграмотный и ничего, естественно, не понял.

– Буквы-то немецкие, – сказал он. – Кто тебе ее дал? Немцы?

Я подтвердил. Тогда староста передал бумагу старшему полицейскому. Подошел колхозный бухгалтер, заглянул в метрику и уверенно сказал:

– Все правильно, он – крымский татарин из Симферополя. – И вернул метрику мне назад. – Храни ее, пригодится.

– Тогда забери его к себе на ночлег да накорми, – сказал староста полицейскому и ушел к себе домой.

– Пошли, – недовольно буркнул полицейский, и я поплелся за ним.

Через две улицы был его домик. Нас встретила его жена.

– Накорми этого военнопленного, – сказал он, – а потом положишь его спать.

Женщина положила на стол хлеб, сало, яйцо, отварную картошку, налила чай.

– Ешьте! Наверное, проголодались?

Да, я был очень голоден. Досыта поел, сразу после еды захотелось спать. Хата была небольшая, комната 2,5 на 4,5 метра. Закрытый коридор служил кухней, там стояла печь. Женщина постелила матрас возле окна, дала мне подушку и ватное одеяло. Для меня это было неожиданно. Настоящий комфорт. Хозяйка поинтересовалась: откуда и куда я иду, что умею делать? Я все, как есть, ей рассказал, только в отношении специальности – столяр. Окончил строительное ФЗУ в Симферополе. Делаю окна, двери, крыши чиню…

Хозяина не было. Я лег спать на полу у окна. В этой же комнате стояла кровать, на которую легла хозяйка. Слышу, она охнула. Я спросил ее:

– Вы чего-то боитесь?

– Да, – сказала она. – Жили мы вроде хорошо, спокойно. Тут началась война, всех мужиков забрали на фронт. Много народу погибло. Колхоз развалился. Работать некому, в деревне одни бабы. Фашисты и их пособники всех евреев, коммунистов, активистов, советских работников хватают и расстреливают. Чем люди виноваты? Такова была жизнь. Мои два брата погибли в боях под Киевом, а отец сейчас на фронте. Сама работала на молочной ферме, окончила 10 классов. Теперь муж, бывший бригадир, полевод – полицай. Я очень боюсь его и всего, что делается, и не могу понять, чем все это кончится. Разговаривая с вами, я поняла, что вы человек грамотный, много знаете.

Как говорится, мне тут же пришлось свой язык прикусить. Вскоре залаяла собака, значит, пришел хозяин. Жена окликнула:

– Мыкола! Это ты?

Она надела халат и вышла на кухню. Зажгла коптилку. Он сказал, что кушать не будет, так как поужинал у друзей.

Вскоре муж и жена разделись и легли спать. Уснул и я. Вдруг стук в окно. Я испугался, подумал, что это за мной и что поведут меня сейчас на расстрел. Хозяин вышел, переговорил с кем-то и ушел, хлопнув дверью. Хозяйка встала с постели, стала босыми ногами на мой матрас. Стала молиться, креститься, плакать. Ее слезы падали мне на одеяло. Мне стало ее жалко. Я протянул руки до ее ног, они были холодные. Я стал тереть ее ноги до колен. Она меня не оттолкнула. Нагнулась и взяла мои руки в свои. Я почувствовал теплоту женских рук, женский дух. Значит, она меня не осуждает. Жалеет, думал я.

– Давайте ляжем согреем друг друга, все равно сон не берет, – сказал я. – Не бойтесь, я вас не трону.

– А я и не боюсь этого. Уже давно двоих родила. Дети у мамы. Мыкола – мой второй муж. Нахально меня забрал у мамы. Мой муж пропал без вести. Пришла черная бумага в сельраду.

Мы легли.

– Повернись задом, – сказала она и обняла меня. Мне стало так тепло, хорошо. Запах женского тела опьянил меня. Она встала, закрыла двери на засовы, пришла и легла в постель, отвернулась от меня и сказала:

– Спи, как хочешь, он придет только утром.

Я обратился к ней:

– Милая, добрая, хорошенькая хозяюшка. Скажите, пожалуйста, как вас зовут. Вы меня накормили, уложили спать, дали немного ласки, свою женскую теплоту, а я до сих пор не знаю, как вас зовут.

Она повернулась ко мне и сказала:

– Гаша, многие кличут Гарпиною.

Я сказал, что меня зовут Юрий, а по-татарски – Нури. Так мы и познакомились, уже в постели полицейского. После этого Гарпина тихо сказала:

– Не бойся, делай со мной, что хочешь. Ведь ты же мужчина молодой. Да еще приятный кавказец.

Мыкола вернулся домой, когда уже рассвело. Услышав первые стуки в дверь и лай собаки, Гарпина толкнула меня в бок и направила к себе на матрас. Сказала: «Храпи!»

Хозяин не хотел ни есть, ни пить, а сразу разделся и лег в кровать. Он рассказал, что прямо с колгоспа их, трех полицаев, повезли в райцентр. Оттуда на груженных людьми машинах повезли в поле. Там уже были ямы, канавы. Все эти люди были евреями, коммунистами, активистами. Их выгрузили с машин, построили возле этих ям. Полковник-немец при фонаре прочитал какой-то приказ. Потом еще что-то сказал.

– Один офицер взял меня за руку и подвел к станковому пулемету. Как будет команда – стреляй. Убей этих людей, они враги вашего украинского народа. За свои заслуги ты получишь дейчмарки и еще самую красивую евреечку до самого утра.

– И ты все это сделал?

– Да, я нажал на спуск пулемета. Он отлично работал. Я наблюдал, как люди молча падали в яму. Это было интересное зрелище. Ведь я пользуюсь доверием немцев, новых властей, получаю их деньги, паек.

– А как с еврейкой? – спросила она.

– Все в порядке. Я исполнил свой мужской долг. Она кричала, проклинала, называла меня предателем своего народа.

Муж и жена долго шептались, не могли спать. Стало совсем светло. Петухи давно отпели. Люди уже ходили по деревне. Я не спал, думал о своих товарищах, ведь мы должны были утром встретиться у колхозной конторы.

Хозяйка тоже рано проснулась, но она лежала молча у стены от мужа, боясь перейти через него. Когда Мыкола встал, было уже 9 часов дня. У него был ужасный вид: небритый, отеки под глазами, хриплый голос. Он сделал самокрутку, закурил. Когда мы позавтракали, было уже 10 часов. День был ясный. Полицай сказал мне, что мы пойдем на то место, откуда он забрал меня на ночлег. Придя на место встречи, я своих товарищей не нашел. Стоявшие возле кладовки женщины сказали, что трое ребят стояли тут, ждали кого-то, а потом пошли в южную сторону.

Я понял, что остался один, и пошел в ту же сторону. В конце деревни встретил старика.

– Здравствуйте, дедушка.

– Здравствуй, молодой человек. Куда держите путь?

Я ему все объяснил, рассказал о старосте деревни и о том, что переночевал у полицая, а теперь иду один на свою родину, в Крым, что были со мной еще три хлопца, но они меня не дождались и пошли сами, что планирую выйти на Херсон, а уже оттуда – в Крым.

– Иди по деревням, где нет фашистов, о себе ничего не говори. Скажи, что был в гостях, в Белоруссии, а теперь идешь домой. Таких задерживают, проверяют и отпускают. Тебе холодно, наверное? Я дам тебе кое-что.

Он позвал меня в хату. Налил крынку теплого молока. Дал оранжевого цвета телогрейку, пару брезентовых туфель, носовая часть которых была обита кожей. Дал на дорогу хлеба, сала, яиц и чеснок.

– Я знаю, что такое голод! В 1932–1934 годах, когда у нас был голодомор, многие украинцы спаслись от смерти у вас в Крыму. Я тоже там побывал и потому остался в живых. Добрые люди там живут, особенно татары. Они делились последним куском хлеба. Был я в деревне Ах-Шейх, там жил такой человек Сеит-Аппаз, его мать Алиме из деревни Огуз-оглу. Я почти три месяца у них жил, работал в поле, немного заработал и даже домой кое-что привез. Голод был и у вас, но не такой страшный, как в Украине. Будешь в тех местах, передай всем от деда Артема привет.

Я взял путь на юг, на Снегиревку. На ночлег остановился в одной хате. Добрые люди пустили в дом, накормили, дали место поспать. Утром опять в путь. В день проходил по 70 километров. Теперь держал путь на Антоновку. Херсон и Крым становились ближе. По дороге перед Херсоном встретил такого же человека, как и я. Он назвался Петей. Жил в Борисовке, что между Одессой и Николаевом. Он украинец. Шли мы с ним вместе шесть суток. Когда заходили в деревню, то просили кушать. Ходил Петя, а я помалкивал. У него это много лучше получалось. Даже спрашивали: не глухонемой ли? Я согласно кивал, так как заметил, что когда говорил по-русски, то люди относились ко мне недоброжелательно и ничего не давали. Говорили: «Кацап поганый!»

Вскоре я тоже научился немного балакать по-хохляцки, но все равно выдавал акцент. Опять говорили, что я – еврей. Однажды я самостоятельно решил просить хлеба и зашел в приличный домик. Там стоял молодой парень лет двадцати – двадцати пяти. Увидев меня, он сказал: «Уходи быстрей. Я – еврей. Всю семью уже забрали, сейчас придут за мной. Прятаться негде и не у кого. Иди, а то заберут и тебя. Спасайся от этих зверей».

Я быстро ушел и скоро нашел своего спутника и спасителя Петю. Мы дошли до места, откуда главная дорога, ведущая в Херсон, встречается с магистралью, идущей в Николаев и Одессу. После Николаева на этой трассе стоит город Березовка. Петя сказал, что от этого места до его дома 100 километров. Предложил пойти сначала к нему, там отдохнуть, а уже потом идти в Крым.

Я долго сидел и думал, как поступить. Перед глазами возникли образы отца и матери, братишек, сестричек. Все клал на весы, и перетянул родной дом.

– Нет! – сказал я Петру.

Он пошел в свою сторону, оглянулся назад, поднял руку и сказал громко:

– Счастливо добраться тебе домой.

Петя до войны был матросом Черноморского флота, отслужил три года на корабле. Я, наверное, допустил ошибку, что не принял его предложение, и потом каялся. Надо было взять его домашний адрес, потом бы нашел его сам.

Переночевал в сарае вместе с такими же, как и я. Теперь уже втроем мы пошли в местечко Каланчак. Зашел в один двор. Хозяин пустил в дом, накормил. До вечера еще было время. В Каланчаке было очень страшно. Доносились какие-то крики, ругань, матерщина представителей новых властей – старосты, бургомистра, полицейских. Хозяин пояснил, что это бьют евреев, коммунистов, советских активистов. Сказал, что бургомистр очень вредный и злой человек, хуже фашистов.

При разговоре я сказал, что я плотник, и он попросил меня отремонтировать калитку у ворот двора, а также заменить одно стропило на крыше дома. Я охотно согласился. Хозяйка постелила постель. Меня поместили в проходной комнате. В зале – хозяин с женой. Я в проходной комнате, а справа от меня в отдельной комнате – дочь хозяина Нюра со своим шестимесячным сыном. Сын хозяина – муж этой молодой вдовы – был убит фашистами в бою недалеко от Каланчака. Вскоре я уснул и стал видеть страшные сны. Вдруг чувствую, как меня кто-то в бок толкает. Подымаю голову, думаю, что это полицаи пришли меня забрать, но оказалось, что это Нюра.

– Нэ бойся, это я – Нюра. Мэне не спыться. Иды до мене, – сказала она.

– А если узнают родители?

– Ничого не будэ, маманя знает! – И потянула за руку.

Я вошел в ее комнату. Долго лежали, разговаривали. Я еще раз почувствовал женское тело, ласки.

Быстро прошло время. Стало рассветать. Нюра просила, чтобы я остался с ней навсегда, стал ее мужем.

– Тепер иды до сэбэ, шо б тато не побачыв.

Трудно было уходить из теплой женской постели, а надо. До утра так и не смог уснуть в своей холодной постели. Утром позавтракали. Хозяин дал мне топор, пилу, молоток, гвозди. Я вышел ремонтировать поломанную калитку, а он пошел в центр поселка, чтобы узнать новости. Вскоре вернулся. Калитка уже была исправлена. Я спросил:

– Какие новости в деревне?

– Плохие, – сказал он. – Старосте стало известно, что у меня в доме скрывается военнопленный. Таких, как ты, в Каланчаке около двадцати человек. Он приказал всех собрать в контору и отвести в лагерь военнопленных. Полицаи пошли по домам искать. Ты лучше уходи сам, пока сюда не пришли. Я скажу, что ты еще утром ушел.

Маманя и Нюра быстро собрали мне еды на дорогу. Тяжело было мне расставаться с этими добрыми людьми, с Нюрочкой, а надо!

Куда идти? Бог знает. Пошел, как всегда, куда глаза глядят, куда ноги несут.

Оказался я в деревне Ново-Киевка. Там таких, как я, было много. Хозяйка, у которой я переночевал, попросила меня поехать с ее четырнадцатилетним сыном в поле за зерном. Откуда-то пригнала подводу-пистарку, запряженную двумя конями. Приехав в поле, я увидел, что скошенное, обмолоченное зерно с бункера комбайна было сброшено на землю. Лежало оно кучами. Каждый волок был облит керосином и подожжен. Зерно горело, воняло. Горело все поле, обмолоченная пшеница, ячмень. Зерно это стало негодным ни для питания людям, ни для корма скоту. Пригодно было только для мышей и крыс.

Поля, которые были не скошены – пшеница, ячмень, овес, – горели. Я выборочно стал брать понемногу зерна с каждой кучи, которое еще не пропиталось бензином. К вечеру кое-что собрали и поехали домой к хозяйке. Она поблагодарила, накормила и пустила в хату спать. Наутро она сказала:

– Иди своей дорогой. Ты мне больше не нужен.

Пришел я в Скадовск, точнее, в хутора возле него. Вдоль дороги увидел арбузное поле. Там девушки собирали арбузы и складывали их в кучи. Одна девочка подняла один арбуз правой рукой вверх, выше плеча, и крикнула: «Кавуна хотите?»

Я сказал, что хочу, и посмотрел на ее лицо. Она была очень красивая: чернобровая, глаза черные и волосы черные. Словно наша крымская татарка. Давно я мечтал их увидеть. Я ее спросил:

– Не татарка ли ты, красавица?

– Нет, – сказала она. – Я – болгарка.

Подошли и другие болгарки, угостили меня сладким арбузом. Я рассказал им о Крыме, о татарах, что болгарки очень похожи на наших девушек. Спросил, как называется их деревня, район. Оказалось, что это Голая Пристань, а Скадовск – это большой портовый город на юге, у самого моря, он и есть их райцентр.

Подошел мужчина в черной, как у нас, барашковой шапке. И по лицу, и по одежде он был очень похож на крымского татарина, но тоже был болгарином. Я уже понял, что идти дальше на юг мне не надо, и спросил, как мне добраться до моего Крыма. Он рассказал и показал, начертив на земле, где находятся Скадовск, Калачак, Херсон и другие места. Тут я понял, что все это время я блудил и ходил не по тем дорогам, которые ведут в Крым. Мужчина сказал, что надо возвращаться назад в Херсон, а уже оттуда идти в Поповку, перейти Днепр в Алешках (он перед войной был переименован в Цюрюпинск), а оттуда по железной дороге в Армянск. Это уже твоя родина!

Я знал, что Болгария находится в Европе, на Дунае, и поинтересовался, как они, болгары, оказались в этих местах. Ответил он так: «Это далекая история. Наши предки жили где-то у Волги, Камы. Называли нас волжскими или даже камскими болгарами. Наши корни переплелись с вашими. Поэтому крымские татары и болгары похожи друг на друга. В Крыму около Старого Крыма есть деревня Кишлав, я там бываю, в ней живут мои родственники. Это полностью болгарская деревня».

На обратном пути в Херсон в одной небольшой деревне я увидел разноцветно одетых, не похожих на здешних крестьян людей. Остановился возле одного дома. Люди эти были похожи на монголов. Разговаривали они на более или менее понятном мне языке. Оказалось, что это казахи. В 1929 году их раскулачили и выслали из их родных степей сюда. Раньше они жили в селе Самсарк, в современной Ташкентской области Узбекистана. Здесь их целый колхоз.

Я познакомился с председателем колхоза. Он пригласил меня в чайхану у себя во дворе. Угостил кокчаем, наложил лепешек. Рассказал, как их сюда пригнали, как до выселения жили в Узбекистане, там их объявили кулаками. Хорошо, что хоть выслали в теплые места, а не в Сибирь. Те, кто попал туда, писали, что там очень холодно и большинство высланных умерли. Предложил на ночь остаться в их таборе.

На ужин стали готовить бешбармак. На столе были арбузы, дыни, свежие лепешки. Совершенно не чувствовалось, что страна воюет с фашистскими захватчиками, что где-то рядом льется человеческая кровь. Немцы здесь побывали, все осмотрели, убедились, что военных нет. Никого не тронули и ушли дальше.

– Как жили до войны, так и живем, а в армию нас не брали, так как считают кулаками, – сказал председатель.

Стало холодать, и мы перешли в хату.

Я вспомнил, как в наш 128-й стрелковый полк, который в то время стоял в Жировичах, в 1940 году привезли новое пополнение – узбеков и казахов. По-русски они не понимали, и командование поручало мне проводить с ними политзанятия.

Наутро следующего дня по совету мужиков я пошел по направлению на Херсон. Остановился возле консервного завода. На высокой арке завода были видны портреты Молотова и Сталина. Меня удивило, что фашисты их не тронули. Стал искать место для ночлега. Сказали, что в го роде вряд ли кто пустит ночевать, лучше всего идти в Поповку: «Она близко, а утром перейдешь в Алешки-Цюрюпинск». Я их послушал. На дорогу они дали мне две банки заводского салата. В Поповке старушка пустила меня на ночлег. Она сказала, что ее два сына на войне с первого дня, вестей нет. Вместе со старухой мы поужинали. Легли спать. Наутро я умылся, позавтракал, сказал хозяйке «спасибо» и пошел дальше.

Село Антоновка было у самого Днепра. Добрые люди подсказали мне, где и как перейти по единственному в этих местах мосту. Это был деревянный, шириной в два метра, построенный немцами мост. Доски были совсем свежие. На обоих концах моста стояли часовые. Я долго не решался: идти или нет. Наконец достал свою метрику и, набравшись смелости, подошел прямо к часовому.

Сказал: «Гутен таг, комрад. Эрлаубензи геен». Он посмотрел на мою метрику, даже не стал ее читать и сказал по-русски: «Проходи». Я спокойно перешел через Днепр. На той стороне мне показали железнодорожное полотно, связывавшее Цюрюпинск с крымским городом Армянском. Посоветовали никуда не сворачивать и идти прямо по шпалам. Долго не думая, я так и пошел. Дождя и снега не было, но было прохладно. К полудню я проголодался и только хотел сойти с полотна и зайти в расположенную справа от дороги деревню, как меня окрикнула женщина лет сорока. Она предупредила, что в их деревне Великие Копаны злой староста. Сам он бывший сапожник, но все время скрывал, что он немец, а как пришли фашисты, так сразу заговорил. Сказал, что все двадцать лет собирал для них секретные сведения. Теперь он бургомистр. Сам ловит и избивает всех коммунистов, евреев, бывших активистов. У него даже своя тюрьма в деревне есть.

Она посоветовала мне посидеть здесь в кустах, а еду она сама принесет. Я сел и больше часа ждал. Она принесла мне еду и воду. Я поблагодарил добрую женщину и пошел дальше по шпалам. Думал, что к вечеру дойду до какого-нибудь села. Стало темнеть, с темнотой пришел и холод. Вокруг ни одной души. Наконец заметил какой-то сарай. Прошагав с полкилометра, понял, что это полевой стан. Кругом все закрыто, только посредине куча навоза и ничего более. Страшно одному в степи – если нападут шакалы или волки, то не отобьюсь, даже палки нет. Нет у меня и спичек, чтобы костер разжечь и погреться. Как дожить до утра? Решил я яму в навозе вырыть и в ней спать. Руками разгреб, залез в эту яму. Вонь страшная, уснуть не могу. Думал о том, что если придут волки или шакалы, то начнут меня есть с головы, так как я и руками отмахиваться не смогу. Да и бежать куда?

Начало светать. Я вышел на дорогу и пошел дальше. Показалась Брыловка. Нашел я добрую старушку, которая меня покормила и постирала мою одежду. Сам тоже искупался в холодной воде. Высушился и пошел дальше. Следующую ночь уже провел в деревне Ново-Алексеевке у деда Ивана Петровича Дидыха. Жил он дома с женой. Младший сын его погнал колхозное стадо на восток и не вернулся, старший был на фронте – замкомандира полка. Дочь с мужем жили в этой же деревне. После того как он меня накормил, его жена снова прокипятила всю мою одежду. Убила всех вшей и гнид и только после этого пустила в дом спать.

Иван Петрович держал меня в своем доме пять дней. Кормил хорошо. Когда я немного поправил свое здоровье, он сказал, что я могу идти дальше. Армянск был всего в 12 километрах. Прошагав этот путь, наконец я ступил на родную крымскую землю. Были видны развалины Армянска, над ними стелился дым. Города как такового не было, только одни глиняные стены. Видимо, здесь шли сильные бои. Сохранилось здание высокого элеватора, который тоже был окутан дымом. В нем горела обмолотая пшеница. Хотел набрать ее, но сразу почувствовал, что она пропиталась керосином. Все это было мне уже знакомо, везде было одно и то же.

В городе я не встретил ни одного человека и пошел дальше на юг. Справа показалось большое неубранное кукурузное поле, откуда доносилась какая-то вонь. Я вышел на это поле и увидел страшную картину. Внутри кукурузника лежали опухшие мертвые тела моряков, одетых в черные бушлаты, черные брюки и бескозырки. По всему полю бегали жирные крысы. Внимательно все осмотрев, я не увидел ни одной винтовки, автомата, гранат, не говоря уже о пулеметах и минометах. В руках у матросов были палки. Типа держаков к лопатам. Совсем новенькие, заводские. Был декабрь, а трупы никто так и не убрал[96]. Бедные моряки! Так бессмысленно отдали они свои жизни. Иду дальше, километров через десять вижу деревушку. Дома маленькие, низенькие. Заметил двоих таких же, как я, беженцев. Один назвался Федей, сказал, что он грек из Ялты. Уже вторые сутки они жили в пустом домике, где была печка. Питались сохранившимися в сумках убитых брикетами супов, каш. Рассказали, что матросы были переброшены в Крым из Одессы, но оружия для них не было, и потому им раздали палки.

Мои новые товарищи рассказали, что идти дальше на юг опасно, кругом стоят патрули, что Севастополь обороняется. Даже слышна была артиллерийская канонада. Со стороны Керчи по ночам летали советские самолеты.

Я сходил в соседний хутор и познакомился с хозяином. У него было семь дочерей и приветливая жена. Не так давно немцы даже назначили его старостой. Мы душевно поговорили с ним, его женой, и я вернулся к своим товарищам. Они тоже общались с людьми и принесли недобрую весть о том, что таких, как мы, оказывается, здесь более двадцати человек и есть приказ всех собрать и отправить в лагерь для военнопленных. Надо было что-то делать. Тогда я пошел к жене старосты и попросил принять меня в качестве зятя для старшей дочери. Она охотно согласилась. Я пошел к ее мужу, рассказал об этом и попросил его согласия, но он – ни в какую! Сказал, что все пойдут в комендатуру, а там – видно будет!

Глава 4

В оккупации

Пришли два немца и нас отконвоировали в Армянск, где на северо-западной окраине сохранился целым один дом, в котором и расположилась комендатура. Всех нас, каждого по отдельности, стали вызывать на допрос и устанавливать личность. Всего нас было человек пятьдесят.

Человек десять татар, которых сюда привезли копать противотанковый ров и которые не были военнослужащими, отпустили. Четверых отправили жить в соседнюю деревню Ново-Киевку, где я уже успел побывать. Нас же, сорок человек, признали военнослужащими и под конвоем отправили в Чаплынку, где был большой лагерь для военнопленных. Не доезжая до Чаплынки, остановились на ночлег. Нас загнали в большую конюшню, двери снаружи закрыли на замок. Выставили караульного. В сарае вонь страшная, блохи, мыши, крысы. Кругом вонючий навоз, нигде невозможно не то что лечь, но и присесть. Двое смельчаков пробили стенку и убежали. Их заметили, погнались за ними, открыли стрельбу. Наутро нас построили, посчитали и погнали в Чаплынку, где сдали лагерному начальству. Через неделю из этого лагеря погнали в Каховку. По пути женщины кидали нам куски хлеба, лук, сырую картошку, буряк – все, что у них было. Конвоиры с собаками их отгоняли. Мы были голодными, вшивыми, плохо одетыми. Мерзли от холода и мокли под дождем. В Каховке долго не задержались, так как нас погнали в Береслав. Это был большой город на правой стороне Днепра. В Береславском лагере полицаем оказался крымский цыган. Настоящий зверь – фашист! В руках он держал палку – чокъмар, которой бил по любому поводу и без повода. Крытого помещения не было, и люди сидели, лежали на открытом месте. Только охрана лагеря размещалась в комнатах.

К вечеру второго дня нашего пребывания в Береславском лагере на середину площадки вытащили шесть-семь парней. Фашисты объявили, что они евреи-иуды, что их надо убить. Спросили: есть ли среди вас еще евреи?

Кто-то крикнул: «Вот здесь есть». С другого края строя тоже послышался голос. Двух человек выволокли из строя. Они действительно были евреями – хорошие, здоровые, красивые ребята. Они кричали, что это ложь, что никакие они не евреи, что никому ничего плохого не сделали. Их никто не слушал. Их начали бить, а потом вывели за ворота лагеря и расстреляли. Мы слышали эти выстрелы.

Недалеко от меня лежал на земле парень из Ялты. Звали его Сулейман. На второй день после расстрела евреев двое выкормышей прицепились к Сулейману, вытащили его на площадку и стали кричать, что он еврей. Он действительно был похож на еврея: волосы черные, нос, глаза. Заставили снять штаны и, увидев, что он обрезанный, окончательно в это уверовали. Сулейман стал говорить, что он не еврей, а татарин, стал по-татарски звать на помощь. Человек десять татар бросились к нему и защитили. Рассказали, что обрезают не только евреев, но и татар.

Как-то я заметил очередь возле комендатуры. Смотрю, в ней стоят Федя и парень-грек. Очередь длинная, плотная, люди держат друг друга за пояс и никого не пропускают. Оттуда они сразу идут к воротам на выход. Я попытался просунуться между Федей и греком, но стоявшие сзади прогнали и пригрозили побить. Я пошел в хвост и занял очередь. Пока моя очередь подошла, бланки отпусков кончились. Сказали, что завтра привезут. На следующий день Федя и грек пришли к забору лагеря. Позвали меня. Спросили, получил ли я пропуск. Узнав, что я его не получил, хотел передать свой, но цыган увидел и сказал, что все равно не пропустит.

Федя предложил перелезть через забор, но я не решился, так как боялся цыгана. Через пару дней нас погнали на Херсон. По пути оказался сарайчик, где мы остановились отдохнуть. Рядом был маленький домик. У конвоира-румына попросил разрешение его осмотреть, он позволил. Там я нашел размельченную брынзу (размером она была как фасоль) да еще очищенные от скорлупы семечки. Я быстро наполнил свои карманы и сумку от противогаза. Колонна уже пошла. Румын стал кричать, ругаться и пару раз выстрелил в мою сторону. Я быстро догнал колонну. К вечеру пришли в Херсон. Лил холодный дождь.

Никак не могли найти место, где нас разместить. Загнали в маленькое помещение водопровода. Половина людей осталась во дворе под дождем. В самом помещении тоже не рай. Вода брызжет со всех захудалых труб. Только один из нас приспособился сесть на доску, как на качели, которая была выше брызг воды. Я тогда ему завидовал. Нас не кормили. К вечеру погнали на вокзал, погрузили в открытые вагоны. Всю ночь шел дождь. Рядом со мной стоял человек, который над головой держал кусок толи. Я пристал к нему, пряча голову от дождя. Он оказался моим земляком, крымским татарином из Таракташа[97]. Звали его Аблялимов Усеин Самот.

Самым крупным лагерем для военнопленных считался Николаевский, в который нас наконец привезли[98]. В нем было 35 тысяч советских военнопленных. Товарная станция, на которой мы выгрузились, была далеко от города. Нас построили в колонну по пять человек в шеренге и погнали в рабочий городок, где раньше жили рабочие судостроительного завода. Здесь были двухэтажные дома в каждом ряду. В левом разместили украинцев, в двух следующих заселили русских, а в крайнем – азиатов, кавказцев, татар. Каждые три дома составляли отдельный, изолированный от других блок. Все окружала колючая проволока высотой в 3 метра и клеткой в 20 сантиметров. У каждого блока были свои ворота, калитка на замке, охрана.

Украинцев брали на работу в склады, столовые, пекарни и другие работы, где можно было что-то поесть. Иногда на такие же престижные работы брали и русских, а нас, азиатов и кавказцев, – нет. Кавказцев почему-то называли «сталинцами» и гоняли только на копку туалетов, строительные работы, ремонт дорог. Было очень холодно, температура была 10–15 градусов мороза. Как-то я попал на разгрузку вагонов на железнодорожном вокзале. Разгружали картошку, морковь. Тогда я вдоволь наелся моркови. Там же ко мне подошла маленькая девочка.

– Дяденька, возьми! – И протянула мне серого хлеба и кусочек голландского сыра.

Я сказал ей «спасибо». Она ответила: «Не за что!» – и убежала.

Все это я с удовольствием съел и мысленно благодарил эту добрую девочку и людей, которые ее послали.

Человек семьдесят пленных погнали на разгрузку вагонов, всех конвоировал только один немец. На вокзале он распределил нас по вагонам, а сам сел в удобном месте и наблюдал, как мы работаем. Убежать было легко, но куда? Ловят практически всех, наказывают и направляют обратно в лагерь, где сажают на восемь – десять дней в карцер, а это – верная смерть. Карцер – это сырое помещение 4 на 5 метров, огороженное проволокой и чем-то прикрытое сверху. Морозы 18–20 градусов, злые ветры – никто оттуда живым не выходил.

Однажды во дворе нашего сектора румыны заставили нас копать траншею для туалета. Глубина уже была 3 метра, а длина – около 10 метров. Земля была замерзшая. Ударишь ломом или киркой – отлетает только кусочек земли величиной с грецкий орех. Конвоир-румын бил сверху кнутом по головам и кричал, чтобы быстрее работали и не стояли. Я замерз, устал, а тут он плеткой ударил меня по голове, и я потерял сознание. Румын приказал вынести меня из ямы. Пленные земляки вынесли меня и положили на кирпичи. Часа через два-три я очнулся. Смотрю, никого уже нет. Про меня просто забыли, думали, что мне капут. Когда стало темнеть и все собрались в бараке, мой друг Усеин заметил, что место, где я сплю, пусто. Он спросил, где Нури, и ребята сказали, что бросили меня на кирпичах возле барака. Усеин с двумя товарищами нашел меня и отнес в комнату. Сходил в азербайджанский барак, купил там баланды, кусок мяса и хлеб. Покормил меня. Я открыл глаза, мне стало лучше.

Усеин видел, что на ногах у меня брезентовые туфли, а на плечах – дряхлая красная фуфайка. Тогда из своих ватных брюк он вытащил спрятанные там тысячу рублей и повел меня на стадион, где выдавали еду и чай. Там пленные приносили на продажу разные вещи, одежду, папиросы, табак. Усеин купил мне солдатские крепкие ботинки, теплую шапку-ушанку, шинель и полотенце. Как я был благодарен этому человеку, моему спасителю. У него в телогрейке оставались спрятанными еще 1300 рублей. При шмоне[99] их не нашли. Потом мы их потратили на еду. Ко гда деньги кончились, Усеин стал переживать. Он был заядлым курильщиком, а покупать сигареты, табак или махорку было не за что.

Видя муки Усеина, я сказал ему: теперь моя очередь тебя обрадовать. Дело в том, что еще на свободе в козырьке фуражки я спрятал часики, которые в сороковом году купил во время службы в городе Слоним.

– Забери их и продай.

Усеин обрадовался, быстро нашел покупателя в украинском бараке, который дал ему за них 3000 рублей, тысячу сигарет, буханку белого хлеба и одну банку рыбных консервов, потом даже накинул пачку табака. Довольные таким обменом, мы вернулись в свой барак.

Суюн[100] решил часть сигарет и табак перепродать. Продажу мы осуществляли там же на стадионе, где все толкались в ожидании раздачи баланды на обед и ужин. Сигареты и самокрутки шли по 10 рублей за штуку.

За торговлю куревом немцы наказывали. На первый раз били палкой по рукам, за второй – все отнимали и избивали нагайкой. Тем не менее бизнес наш процветал. У знакомых украинцев мы покупали сигареты оптом по 5 рублей, а продавали по 10. В общем, спекулировали, как могли. Скопили немного денег и купили себе одежды, стали прикупать мясо, хлеб. Оба поправились. У меня вокруг обеих ног были привязаны по 3000 рублей, их мы держали на черный день. Вот что значит грамотная торговля! Отец Суюна до войны работал председателем райпотребсоюза и нередко приобщал Суюна к своим делам.

Курение, как и алкоголизм, – большое зло! В лагере курильщиков было много. Они собирали «бычки» и докуривали их. Умудрялись крутить сигареты из высохшего лошадиного навоза. Часто меняли свою порцию хлеба или баланды на одну сигарету. Были и такие, кто отдавал свою шинель или ботинки за папироску, а потом полураздетым ходил по лагерю в лютый мороз.

«Оставь сорок, умираю, дай затянуть!» – эти слова часто можно было услышать. В конечном итоге курильщики лишались всего. Худели, болели, а потом преждевременно умирали.

В лагерь стали привозить новых пленных из других лагерей. Среди них оказались земляки из моей деревни Суюн-Аджи. Исмаил – сын сапожника Сеит-Бекира, Люман – муж Злыхы, Осман Абляз – муж Маринки.

В феврале 1942 года пришел еще один этап. Были сильные морозы, и на работу нас не вывели. Сидели в бараках. Один человек открывал каждую дверь и спрашивал: «Суюнаджинские, тавдаирские есть?» Обычно отвечали, что нет. Наконец он дошел до нашей комнаты. Я сразу узнал его голос и сказал, чтобы он шел к нам.

Это был Осман Исмаилов – муж Пемпе-ала. Пемпе-ала была дочерью сестры моего отца Шерф-заде из Тав-Даира. Мы подвинулись, и он сел возле нас. Смотрю – он без обуви, ноги обмотаны полотенцем и перевязаны шпагатом, сам дрожит от холода и голода. В таком виде он прошел 3 километра от железнодорожного вокзала в Николаеве до лагеря. Шел босыми ногами по льду при двадцатиградусном морозе. Мы с Суюном тут же пошли в азербайджанский барак и там купили ему ботинки и котелок пшенной каши с куском конины. Он покушал, обулся, пришел в себя. Потом рассказал, когда и как попал в плен. Румынские солдаты отняли у него ботинки и все деньги, что были при нем, да еще и избили. До войны Осман Исмаилов был председателем Тав-Даирского сельсовета, членом партии.

В нашей комнате были два человека, у которых во рту были золотые коронки. Этим людям не позавидуешь. Однажды ночью, когда все уже спали, я услышал шаги по коридору. Двое зашли к нам в комнату, подошли к этим двоим. Тогда все спали ногами к стенке, а головой к проходу. Вошедшие сапогами ударили спящим по зубам. Схватили золотые коронки и сразу же убежали. Оказывается, они давно присматривали за этими людьми. Те и ахнуть не успели. Жаловаться некому. С тех пор я дал себе слово никогда не иметь золотых коронок.

Как-то всех нас выгнали на стадион. Я стоял довольно близко и надеялся получить баланду одним из первых. Вдруг деревянные двери открыли, и под напором толпы все стоявшие в первом ряду попадали. Я закрыл голову руками, и по нам, лежащим на плацу, прошли сотни людей. Нас затоптали солдатскими сапогами и ботинками. Когда они прошли, нас подняли. У меня все обошлось, а один человек умер сразу, у других были сломаны руки.

После этого во избежание давки нас загоняли между проволочными ограждениями, и мы входили по пять человек. На всю пятерку давали буханку хлеба. У раздаточной бочки стоял немец и проверял, чистые ли у нас котелки. У меня он обнаружил следы отрубей. Вывел меня из строя и стал бить своей плеткой по голове, лицу, плечам. После этого велел идти мыть котелок. Воды нигде не было. С трудом нашел бочку с водой, вынул пробку, а там сильный напор. Весь облился, но котелок помыл.

Вдоль проволоки всегда стояли охранники, которые регулировали, какой шеренге идти, а какой ждать. Я не заметил вытянутой руки, означавшей остановиться, и пошел дальше. Охранник рассердился и стал бить меня плеткой. Я согнулся и молча принимал удары. К таким побоям я уже привык и особо не реагировал. Вся голова, шея, плечи от этих ударов были покрыты рубцами, как мозоли. После одного раза я почувствовал боль в глазу. Мои товарищи сказали, что левый глаз после удара вышел из орбиты. Рядом оказался кто-то из врачей. Он аккуратно уложил глаз на место, и особой боли я не чувствовал.

Обед раздавали с трех точек. Раздатчики тоже были из военнопленных. В руках у них были длинные палки, к которым привязана пол-литровая консервная банка. Раздатчик не глядя черпал из бочки и наливал в наши котелки, миски, банки. Накладывал, что кому попадет! Кому просто вода, кому пшено, кому отруби, а кому и мясо.

После раздачи баланды нас выгоняли на работы. Мы выходили на узкую дорогу между проволокой, которая вела в город. Там нас ждали вербовщики. В своих руках они держали длинные палки, как у чабанов для поимки овец. Ими они захватывали понравившегося военнопленного и тащили к себе, загоняли в машину и везли на работу. Выбирали тех, кто выглядел поздоровее.

Одну такую группу отправили в Румынию, где раздали крестьянам в качестве батраков. Сначала мы им завидовали, но потом, когда узнали, что их всех кастрировали, только ахнули и по возможности избегали таких наборов.

Мои земляки из Суюн-Аджи и Тав-Даира жили в другом бараке. Исмаил Бекиров еще до войны болел туберкулезом, и поэтому ему было особенно трудно. Я видел, как его под руки вели за баландой. Общался я с ним только один раз. Он сказал, что служил в полковом оркестре. Перед началом боев свою скрипку оставил у одного знакомого, в надежде после победы забрать ее назад. Потом я узнал, что Исмаил умер прямо в бараке.

Общее число военнопленных на стадионе достигало 20 тысяч человек. В основном это были русские, украинцы, в меньшей степени – кавказцы, узбеки.

Однажды увидел узбека из моей роты. Узнав меня, он радостно бросился мне навстречу с криком: «Товарищ, замполит!»

Мы с Суюном закрыли ему рукой рот и попросили, чтобы он больше никогда и никому не говорил эти страшные слова, так как среди военнопленных было немало стукачей.

В середине февраля 1942 года всех крымских татар, которые находились в Николаевском лагере военнопленных, собрали в Доме культуры завода. Было очень холодно. Люди были полураздеты, плохо обуты, обмотанные, небритые. Собрали нас человек триста. На сцену поднялся немецкий офицер и какой-то гражданский. Офицер на чистом русском языке объявил, что с нами будет говорить представитель Крымского мусульманского комитета Иляс эфенди[101]. После этого ушел из зала, оставив нас с представителем мусульманского комитета одних.

Иляс эфенди поздоровался, прочитал молитву. Мы, подняв ладони, тоже молились. Просили Всевышнего помочь нам освободиться от вражеского плена, спасти наши души. После молитвы Иляс эфенди сказал, что мусульманский комитет ведет переговоры с немецким командованием о том, чтобы вас освободить и вернуть в Крым к своим семьям. От радости все заплакали. Далее он рассказал о положении в Крыму после прихода немцев. Добавил, что «если мы вас отсюда не заберем, то вы все здесь помрете», что в лагере начался брюшной тиф. Ежедневно умирает по 180 человек. Многие татары тоже умерли от голода, холода, болезней. Сейчас он уедет в Крым и как только получит разрешение от немецкого командования, то снова приедет и заберет нас домой. Он еще раз прочитал молитву, попрощался и ушел. Некоторые останавливали его, задавали вопросы о войне, о Крыме, о своих семьях. Мы долго не расходились, говорили между собой, мечтали о семьях. Ведь среди военнопленных были люди, которым было 50–55 лет. Они имели семьи, дочерей, сыновей.

В начале мая 1942 года нас вновь собрали в этом же зале бывшего Дворца культуры судостроительного завода. На этот раз Иляс агъа был не один. С ним приехал Къазан Молла. Немецкий офицер представил их и объявил, что немецкое командование разрешило изъявившим желание мусульманам поехать в Крым. Вагоны для отправки готовы. После этого он сошел со сцены и куда-то ушел.

Выступил Иляс эфенди. Прочитал молитву. Рассказал о положении в Крыму, о работе мусульманского комитета, о том, что сегодня нас погрузят в вагоны, которые поедут в Крым. Затем с длинной речью выступил Къазан Молла. Он также прочитал молитву. Сказал, что приехал от духовного управления мусульман[102]. Сказал, что вместе с крымскими татарами в Крым могут поехать все мусульмане этого лагеря: казанские татары, башкиры, казахи, узбеки, туркмены, таджики, азербайджанцы. Все были довольны услышанным и кричали: Алла акбар.

После этого всех стали вызывать на выход. В дверях клуба на шею вешали картонный номерок на шпагате. На мою шею повесили номер 128. Когда всех вывели с номерками, то оказалось нас человек шестьсот. Строем погнали на товарную станцию, погрузили в товарные вагоны. Тем, кто был бос, дали немецкие сапоги с шипами, советские кирзовые сапоги или ботинки. Было видно, что эта обувь была снята с мертвых солдат. Дали паек на один день. Простояв около шести часов на станции, наконец тронулись в путь. До Крыма ехали трое суток. Ночами долго стояли. Приехали не в Армянск, а на какую-то другую станцию. Ночью со стороны Керченского пролива прилетали советские самолеты. Была слышна то ли бомбежка, то ли артиллерийская канонада. Некоторые взрывы были совсем рядом. Мы поняли, что борьба за освобождение Крыма уже идет, что нас недаром сюда везут, что фашисты хотят нас как-то использовать. Такие мысли не покидали меня все время. Когда двери вагона открылись, то я принял решение бежать. Уйти удалось, но пробыл на свободе я совсем недолго, так как полицаи схватили меня и вернули назад, в эшелон. Сопровождавший нас офицер приказал дать мне 25 ударов плеткой и вновь кинуть в вагон. Меня подвели к вагону, заставили снять штаны и при всех дали 25 ударов кнутом, сделанным из члена быка. Объявили, что так будет с каждым, кто попытается убежать.

Мы поняли, что никакой свободы не будет, что все это обман и мы по-прежнему пленные. Один солдат по фамилии Тынчеров сказал:

– Ребята! Нас везут сюда, чтобы мы друг друга грызли!

Он был прав.

На пятые сутки нас привезли во Владиславовку. Там нас ждали «покупатели». Немцы разобрали нас по своим частям на разные хозяйственные работы. Человек двенадцать, в том числе и меня, повезли в деревню Байрач[103], завели в конюшню и сказали, что каждый будет обслуживать по четыре лошади. Все эти лошади недавно были в Красной армии и были взяты в качестве трофеев. Мы их кормили, поили, чистили, убирали навоз. В Байраче оказалась моя знакомая из Чокурчи. Это была Саиде апа – жена Полтара Суина. Она вдова. У нее были собственный сын и приемный. Это был немецкий мальчик по фамилии Шнейдер. Имена подростков я не помнил.

Саиде взяла меня к себе домой, а все остальные жили в одном доме. Немцы давали нам продукты, а женщина готовила. В июне 1942 года было приказано идти в деревню Узюмовку[104]. Старшим среди нас был Халил, немцы его называли Кали. Вышли утром и через несколько часов подошли к деревне Джума-Эли[105]. Это была большая чисто татарская деревня. Нас хорошо приняли, накормили. Вечером уложили спать. Тут я узнал, что в Джума-Эли до войны учителем работал мой родственник Иззет Эмиров. С началом войны его призвали в армию. На следующий день мы вышли на дорогу и пошли через болгарскую деревню Кишлав[106]. Деревня мне очень понравилась. Кругом были деревья, вода-чокрак[107], водопойные желобы для скота, вежливые, добрые люди. Наконец пришли в Узюмовку. Нас свели в одну конюшню, опять закрепили за лошадьми. В конце деревни дали комнату для жилья. Четыре человека должны были дежурить в конюшне ночами, остальные – работать в ней днем. Однажды я получил задание съездить на повозке с моими лошадьми во Владиславовку и оттуда привезти зерно для корма лошадей. Такая же поездка была и в Коктебель. Это тоже была болгарская деревня. Там я вдоволь наелся жаренной в сливочном масле хамсы и другой рыбы, которую покупали у местных жителей. На третьи сутки мою повозку загрузили продуктами, и мы поехали обратно в Узюмовку. Проезжали мимо Насипкоя[108], справа от дороги Феодосия – Симферополь я заметил деревянные кресты на могилах немецких солдат. Их было много.

После этой поездки у меня появились чирьи на левой руке и шее. От работы меня освободили. Чирьи росли, из них шел гной. Меня осмотрел немецкий врач, заморозил рану и сделал операцию. Перевязал, отпустил. Через три дня он снова вызвал меня в медпункт, снял повязку, протер раны, намазал мазью и опять забинтовал. Сказал: «Гут, носи драй таге иляорен»[109].

Через три дня снял повязку, обработал рану, перевязал: «Аллес гут. Арбайт!»

Я снова пошел в конюшню к своим лошадям. Потом нас перегнали в село Розенталь[110]. Туда прибыла немецкая артиллерийская часть. Мы поняли, что ухаживали за запасными лошадьми этой части. На ночь нас разместили в саду. Я попросил разрешения, чтобы меня на сутки отпустили домой проведать родителей. Мне выписали пропуск и дали коня. Было еще светло, когда я въехал в центр села. Остановился в центре у родника, чтобы напоить коня и попить самому, и тут ко мне подошла моя младшая сестра Наджие. Она крикнула: «Агъай»[111]. Мы обнялись, целовались, от радости плакали. Ведь прошло три года, как я ее не видел. Она стала взрослая, красивая. Потом мы пошли в крайний маленький домик, где жили мои родители. Повидались, обнялись, радовались. Пришли соседи, родственники: из Тав-Даира Фатьма алла и совершенно случайно брат моей мамы Сеит-Вели из Кипчака. Он искал по лагерям военнопленных трех своих сыновей[112]. В указанное время я вернулся в Розенталь. По дороге встретил своих товарищей по конюшне. Вместе с артиллеристами они ехали в Ангару[113]. Я присоединился к ним. Меня провожал братишка Джемиль. Он стал просить отпустить меня домой, говорил, что он сам останется и вместо меня будет ухаживать за лошадьми. Я отправил его домой, и мы поехали в Ангару. Я узнал, что в Суюн-Аджи тоже находилась такая же группа пленных, которые, как и мы, ухаживали там за лошадьми. Среди них был Абдулла из Семеиза. Он попросил немецкого гаутвахмайстера отправить его вместо меня. Немец не возражал, и они поехали дальше к побережью, в сторону Семеиза, а меня повезли в Суюн-Аджи. Там первым меня встретил Шабан Чибин, потом Земине тезе и ее муж Сеит-Мемет. На следующий день я пошел в сад, где было около ста трофейных лошадей и 12 человек военнопленных. Старший немец дал мне подводу, на которой находилась большая черная бочка для воды. Я обязан был ездить к Малому Салгиру, который протекал через Суюн-Аджи, набирать в бочку воду и везти на стоянку – поить лошадей.

В саду был участок, в котором росли большие старые деревья – груши сорта кок-сув. Они поспевали осенью, были очень сочные и сладкие. Мы, жители Суюн-Аджи, всегда ждали их поспевания. Все мероприятия в саду проходили под этими деревьями – сбор плодов, сортировка, отправка.

Всех военнопленных неожиданно отправили в Бахчисарай. Собрали нас человек шестьдесят. Были мы без охраны. В каком-то дворе продержали нас почти двое суток. По вечерам я выходил на улицу гулять. Встретил знакомых девушек из пединститута – Асие Куркчи и Асанову, которые учились на биофаке. С Асие в годы учебы мы даже встречались, так как я ей нравился. Она пригласила меня домой, угостила кофе со сладостями. На следующий день с одним другом мы пошли в деревню Альма-Тархан[114], которая славилась на весь Крым[115].

Наше пребывание в Бахчисарае закончилось тем, что всех нас погнали пешком в сторону деревни Бодрак. Оказалось, что есть два Бодрака: Тав-Бодрак[116], в котором живут татары, и Русский Бодрак[117]. За этими деревнями уже ближе к лесу располагалась деревня Мангуш[118]. Там нас встретили «покупатели» и разобрали по частям. В каждой группе было человек по восемь – десять. Я попал в Русский Бодрак. Нас привели в сад, где была стоянка лошадей. Вновь меня прикрепили к коням. Определили место для жилья, выдали паек, прикрепили русскую женщину, которая должна была нам готовить еду.

Этот сад и огороды принадлежали жителям Мангуша. Все они приходили сюда работать в огороде. В основном это были девушки и женщины. Среди них оказалась школьная учительница и одна красивая толстушка. От них я узнал, что в лесу есть партизаны. Верхом на коне поехал в лес их искать, но, проблуждав, никого не встретил.

Однажды сижу вечером в конюшне. Пацаны привели мальчишку лет шестнадцати и сказали, что поймали партизана. Пацаны – все русские, лет по четырнадцать – пятнадцать каждому. Партизан тоже русский. Он боится, дрожит, голодный, оборванный. Я отправил мальчишек по домам, пообещав разобраться. Партизан признался, что он из отряда, голодает, находиться дальше в лесу не может. Я его успокоил, накормил, напоил чаем. Он сказал, что жил в деревне недалеко от Бахчисарая. Его торбу я забросил в кусты, дал какую-то рубашку. Он успокоился, принял вид обычного деревенского мальчишки. К тому же он был рыжим. Пришел немец-надсмотрщик. Спросил, кто этот мальчишка. Я сказал, что деревенский, очень любит лошадей и хочет мне помогать. Немец сказал «Гут» и ушел.

Я дал мальчишке денег, научил, что говорить при встрече с немцами. Наказал никому не говорить, что он был в лесу, так как среди сельчан много стукачей. Я уже знал, что немцы расстреливали и самого партизана, и его родственников. Мальчишка ожил прямо на глазах. Когда прощались, он снял с руки часы и протянул мне. Часы были немецкие, во время прочеса местности он снял их с убитого.

В селе жила учительница. Имя ее я не запомнил. Жила она одна, возле колодца, дом стоял посередине улицы. К себе она никого не подпускала. Мы с ней встречались несколько раз, говорили о войне, о партизанах, о том, что творилось на фронте. Думали о том, как вести себя в этой ситуации. О любви не было ни слова.

Вскоре нас опять построили и повезли в Симферополь. Разместили в доме за центральным почтамтом, недалеко от Салгира. Там были конюшни и лошади. Мы с моим другом Усеином всегда были вместе. В Симферополе встретили наших деревенских девушек Гульпери Кадырову и Абибе Асанову. Они жили на Пушкинской, 8. Ходили с Усеином к ним в гости. Однажды вместе выпили бутылку шнапса. К Гульпери приходила прелестная девушка Зина. Поздно вечером я ее проводил до дома на улицу Калинина, 8. Это было довольно далеко от центра. Ничего плохого между нами не было.

Гульпери предлагала мне знакомство с хорошенькой вдовушкой, которая жила недалеко от нее. Я мог с ней жить, она была одинокая, муж погиб на войне, но я отказался из-за Зины, и сделал ошибку.

За все время пребывания в Симферополе я вместе с другими ездил за дровами в лес возле деревни Тавель[119]. Там познакомился с Василием Васильевичем, его жена работала зубным врачом. Он отвел меня в ее кабинет, и она пролечила меня.

Караева, караима по национальности, я знал еще по общежитию пединститута, в котором он работал вахтером. Был он вахтером и сейчас. Он объяснил мне, что часть эта резервная, поэтому нас и гоняют по всему Крыму. Я по-прежнему ходил в обычной одежде и поэтому при встрече со знакомыми чувствовал себя вполне нормально. Неожиданно объявили, что нашу часть переводят в Северную Африку к генералу Роммелю и будет она воевать против англичан. Нас вызвали в штаб и предложили ехать с ними. Все отказались. Тогда нам выдали справки – аусвайс о том, что мы освобождены из плена и можем идти по своим домам.

Настала пора прощаться с Усеином. Он все время вспоминал о своей возлюбленной из Таракташа Фатме Шерфе. Рассказывал о ее красоте, что они дали друг другу слово, что будут ждать друг друга. Он часто видел ее во сне и рассказывал мне об этом. У Усеина были живы родители, братья и сестры, все они ждали его. Когда мы получили пропуска и справки об освобождении из плена, то очень обрадовались. Вышли на Феодосийское шоссе – на угол сельхозинститута напротив Куйбышевского рынка. С этого места мне надо было идти на юг, а Усеину на восток. Я уговаривал его сперва пойти ко мне домой, погостить, а уже потом отправляться в свой Таракташ, но он отказался.

Мы крепко обнялись, попрощались. Я подождал, пока он сел в попутную машину, и пошел домой через села Битак[120], Мамак[121] в Суюн-Аджи. Прибыв домой, я повстречался со всеми родственниками, друзьями, соседями. Мне было очень тяжело. Сердце разрывалось, я плакал и сам себя не мог остановить. Меня не могла успокоить ни холодная вода, ни таблетки, ни уговоры родителей. Минут через сорок я сам по себе успокоился. Стал разговаривать, выпил воды, поел. Это мое сердце отплакало все те беды и несчастья, которые я пережил с самого первого дня этой страшной войны до дня освобождения из-под неволи.

Сердце предчувствовало, что впереди меня ждут не менее тяжелые испытания, ведь был всего лишь ноябрь 1942 года. Все еще было впереди. Я стал думать, что делать дальше. Война продолжается, Гитлер вряд ли победит. Он уже получил поражение под Москвой, что-то грандиозное происходит в Сталинграде. Мне было ясно, что Советы победят и тогда у каждого спросят, что он сделал лично для победы над врагом. Строго спросят и с меня. Ведь я принимал присягу.

Наконец у меня появилась реальная возможность уйти к партизанам. Наученный горьким опытом, я решил не действовать опрометчиво, а изучить обстановку, установить нужные контакты. В декабре под видом заготовки дров поехал в Тернаирский лес. Долго бродил по лесным массивам, но никого не встретил и под вечер вернулся домой.

Однажды меня вызвал в общинную контору бухгалтер Стародубцев и предложил работать в конторе счетоводом. Я согласился. Несколько дней я возился с бумагами. Между делом Яков Петрович показал мне фотографию своего отца и других родственников в офицерской и даже генеральской форме еще царских времен. Этим он меня очень напугал, но он сказал: «Не бойся. Я просто хотел, чтобы ты знал, кто я».

В Ивановском волостном совете старшим полицейским был молодой парень Иван Новиков. Он был не из местных. Однажды к вечеру меня вызвали из дома в контору. Когда я вошел, там уже сидели старший полицай и секретарь сельсовета девушка Фаня, которая вела протокол допроса. Полицай в грубой форме стал меня допрашивать. Задавал вопросы о моей биографии, а Фаня все записывала. Он добивался, чтобы я признался, что был секретарем комсомольской организации пединститута. Я понял, что кто-то все это ему рассказал, но все равно отрицал и говорил, что был обыкновенным студентом. Откуда-то он знал и о том, что я член или кандидат в члены партии.

– Что ты врешь! – кричал он. – Все знают, что тебе председатель колхоза Ушаков давал рекомендацию в партию!

Я твердо продолжал все отрицать. Он разозлился и несколько раз ударил меня резиновой плеткой (камса с лапшой в конце). Было больно, и я стал кричать. Узнав, что меня бьют, мой братишка Джемиль собрал человек двенадцать деревенских мальчишек, и они ворвались в помещение, требуя освободить меня от издевательств. Секретарша сельсовета Фаина тоже стала уговаривать полицая, чтобы меня отпустили. У пацанов в руках были палки. Они кричали, ругались и говорили: «Кто ты такой, зачем издеваешься над невинным человеком. Мы его защитим». Полицай опешил, а потом сказал: «Ладно, на сегодня хватит. Разговор продолжим в следующий раз». На что Джемиль ему крикнул: «Следующего раза не будет!» Он оказался прав.

На следующий день я все подробно рассказал Якову Петровичу. Подумав, он сказал: «Ничего не бойся. Я ему хвост прижму. Работай спокойно». Через несколько дней Яков Петрович пригласил меня домой. Когда я вошел, он с женой ел мамалыгу с молоком и угостил меня. Я не стал отказываться. Было вкусно. В те трудные годы кукурузная каша мамалыга была самой распространенной пищей, так как население на оккупированной территории сильно голодало.

Он предложил мне работу главного бухгалтера в Вейратской общине, вместо уходящего оттуда Асана Чергеева. Выбрав день, мы пошли пешком в Вейрат поговорить с людьми. Встретились с другом моего отца Асаном Черги Оджа и вернулись домой.

Налаживать связи с партизанами было не так легко и очень опасно, так как за мной следили. Я был единственным в деревне человеком с высшим образованием. Во время учебы в институте был на комсомольской работе, преподавал историю. Для вступления в кандидаты в члены ВКП(б) в колхозе брал рекомендацию. Кроме того, мои фотографии со знаками замполитрука на петлицах и звездами на рукаве были у некоторых девушек деревни. Обо всем этом мне напомнил старший полицай волости Иван Новиков.

Знакомые сказали мне, что Сафронов связан с партизанами. Я спросил своего отца об этом, он подтвердил. Вечером я пошел к Сафронову домой. Мы вышли во двор. Я рассказал ему о своем желании идти в партизаны, но предварительно хотел переговорить с кем-нибудь из них. Немного подумав, он мне сказал: «Жди, придут из леса ребята. Я тебя позову, и мы с ними переговорим».

Не прошло и недели, как Сафронов вызвал меня из отцовского дома. Сказал: «Пойдем, пришли».

Мы пошли к силосной башне, перешли через мостик озера и зашли в густой вишенник вокруг сада. Там стояли трое парней. Один высокий, в солдатской шинели. Назвался Иваном. Подав мне руку, сразу сказал: «Нури, тебе привет от Ямпольского Петра Романовича».

Второй, чуть ниже ростом, плотненький. Здороваясь, тоже подал руку и назвал себя Меметом. Рукопожатие было и с третьим партизаном, имени которого я не запомнил.

Сафронов меня представил. Мы начали разговор. Оказалось, что Петр Романович Ямпольский, бывший третий секретарь Крымского обкома партии, меня знал. Прислал мне задание: что делать, какую вести разведку, как помогать лесу. Все это было написано в письме, которое мне сказали уничтожить сразу же после прочтения.

– В лес пойдешь, когда скажем. Пока ты нужен здесь.

Сафронов передал им хлеб и другие продукты. Теперь моей работой в подполье должен был руководить он. Мы разошлись по домам около 4 часов утра. Уснул я, когда уже начало светать.

В наших краях был страшный голод, а до нового урожая еще было далеко. Мой дядя Сеит-Мемет задумал поехать в Ах-Шейх[122], так как сам он был родом из деревни Ах-Шейхского района. В Симферополе, на улице Курцовской, 23, жил еще один бывший житель Ах-Шейха – его родственник Хаяли. Перед самой войной в Ах-Шейхе работал и мой отец. Тогда он получил там много пшеницы и ячменя. Это зерно он закопал в яму. С началом войны отец с семьей вернулся в Суюн-Аджи. Когда показалось, что все более или менее наладилось, он уговорил Сеит-Мемета поехать в Ах-Шейх на подводе. Он нашел свое зерно и погрузил 20 мешков. Неподалеку от Сак их остановили полицейские. Пшеницу и лошадей забрали, а отца и Сеит-Мемета закрыли в подвал. Ночью они прорыли подкоп в земляном полу и убежали домой. Если бы не этот случай, то наша семья бы не голодала. Теперь отец вновь загорелся идеей послать в Ах-Шейх меня. Якуб Челебиев организовал автомашину. Я, Сеит-Мемет и Хаяли поехали на полуторке в Ах-Шейх обходными дорогами, минуя пункты расположения немецких войск. Наконец приехали по назначению. С собой мы привезли девять бутылей вина. Вокруг машины быстро собрались люди. Меняли из расчета одна бутыль на мешок пшеницы. Бутыли у нас тут же разобрали.

Договорились организовать вечер и зарезать барана. В этот же день мы собрались в доме одного хозяина. Посредине большой круглый стол – къона, а на нем чего только не было: жареная баранина, хлеб къалакъай[123], къавурма[124], катык[125], брынза, каймак[126], кофе, чай. В общем, все, что душа хочет. Вино пили большими стаканами. Закусывали солениями и къавурмой. После хорошей выпивки и еды все повеселели. Откуда-то принесли скрипку, и я стал играть. Веселились всю ночь. На следующий вечер меня пригласили в другой дом, потом в третий… Так продолжалось целую неделю. Пора было возвращаться домой. Я разыскал муллу, во дворе которого отец спрятал зерно, но он сказал, что даст мне только один мешок ячменя – все остальное отец уже забрал. К этому времени я обменял на мешок зерна часы, которые мне подарил партизан. Жалко было покидать такой сытный край, но надо было возвращаться домой. Через неделю после меня вернулся дядя Сеит-Мемет, он также привез много продуктов, что окончательно спасло нашу семью от голода.

Как-то я сходил в гости в соседнее село Тав-Даир, где погостил два дня. По вечерам собиралась молодежь. Играли в различные игры, пели, танцевали. Ели фундук, джевиз[127]. Эти посиделки продолжались далеко за полночь. Ни у кого не было плохих намерений. При играх в телефон девчонки всегда меня задевали, особенно дочь Акима. Очень хорошо пела Зарифе апте. Она часто пела песню «Рустем». Рустем был ее первым мужем, отцом ее дочери Наджие. Все эти вечеринки проходили очень весело, мы забывали о войне. Молодость – сладкая пора.

Война войной, а жизнь продолжается, у нее свои законы и правила. Кто-то лежал в окопах в холоде и голоде под бомбами и артиллерийскими снарядами, шел в атаку, а другие в это же время женились, размножались.

В нашем селе состоялся праздник по случаю обрезания двенадцати мальчиков и двух взрослых парней. Собралось много гостей со всей округи. Пили кофе, ели сладости, кипели котлы. Мужчины собирались отдельно от женщин в одной комнате, а женщины и девушки – в другой комнате этого же дома. Женщины были красиво одеты, все в национальной одежде. Особо выделялась женщина из Симферополя – жена Сотки Сулеймана. Ее лицо, фигура, золотые украшения восхищали всех. Очень красивы наши женщины в национальных одеждах.

Среди присутствующих мужчин среднего возраста почти не было, так все были на войне. Только старики и подростки. Организаторы праздника не смогли найти музыкантов. Кто-то вспомнил, что я умею пиликать на скрипке. Сразу нашлась и сама скрипка, ее принес Абильваап, а сам он хорошо играл на даре[128]. Получился дуэт: кемане[129] – даре. Мы попробовали играть вместе, получилось неплохо. После этого нас часто стали приглашать на различные праздники то к мужчинам, то к женщинам. Было интересно наблюдать, как люди танцевали, особенно если они были в национальных нарядах. За годы учебы, службы в армии, плена я был лишен всего этого, и потому увиденное было для меня откровением.

В мужской половине пили кофе, чай, бузу. Танцевали в основном «Агъыр ава» и «Хайтарму». Танцующим «лепи ли»[130] деньги: советские рубли, немецкие марки. После окончания танца деньги передавали нам, музыкантам. В женской половине также играли «Агъыр ава» и «Хайтарму», а потом другие мелодии. Одних танцующих сменяли другие. Все хотели развлечься, показать себя, посмотреть других. Денег «лепили» много. Веселились, как могли, но водки и вина не было. Муллы запрещали это делать.

Жена Сотки Сулеймана танцевала более десяти раз и каждый раз «лепила» мне деньги. Посмотрев мне в глаза, подмигнула и сунула в карман моего пиджака сотню. Пожала мне руку. У меня забилось сердце, задрожал смычок на струнах. Заметив мое состояние, Абильваап стал сильнее бить по даре, чтобы не было заметно мое состояние.

Какой был у этой женщины пронзительный взгляд! Ее ресницы, словно стрелы, вонзались в мое сердце. Теплота ее маленьких рук поразила меня, я почувствовал какую-то радость. До этого я наблюдал только за девочками, а на женщин не обращал внимания. Теперь все перевернулось. Мне шел двадцать пятый год, а ей было около тридцати, но была она в самом соку. Хорошая женщина – это целое богатство, целый мир счастья!

А ведь тогда я совсем не думал об этом, не имел женского тепла, внимания. Такое было время. Много десятилетий спустя я услышал песню со словами: «Ах, какая женщина…» Все в песне правильно сказано.

Пришло время угощать гостей. На столе появились вкусные ароматные супы, татарские пловы – пилав, сарма-далма, соления-туршу, яблоки, груши, брынза… Всех пригласили к обеду. Женщин в одну комнату, а мужчинам накрыли во дворе. Пили кошаф-компот.

После еды мы вновь играли. Заказов было много. Исполняли народные песни. Некоторые мелодии мы не знали и лишь подыгрывали певцу. От мужской компании перешли к женской. Везде наши родные мелодии, песни, танцы. Потом нас провели в комнату, в которой лежали мальчики, которым сделали обрезание. Сыграв пару мелодий и повеселив их, мы ушли. Праздник продолжался, как вдруг раздался взрыв. Оказалось, что мальчишки нашли артиллерийский снаряд и пытались его разобрать. Делали это на горе Тавбаш между Тав-Даиром и Ивановкой. На месте взрыва нашли только отдельные куски тел. Погибло пять мальчишек. Все плакали, молла прочитал молитву. Всех похоронили в одной могиле.

Поздно вечером, когда мы оказались дома, то посчитали заработанные деньги и поделили поровну. Получилось каждому по 5 тысяч.

У моего дяди Якуба Челебиева от второй его жены Зенифе был единственный сын Айдер. Сам Якуб эмде был видным, авторитетным человеком. До войны его назначали на ответственные посты, последняя его должность – директор Дома крестьянина в Симферополе. Это было большое двухэтажное здание, которое стояло в центре города на месте современного Украинского театра. Хозяйственный двор выходил на улицу Севастопольскую, на этом месте сейчас здание Совета министров.

В этот дом со всего Крыма приезжали люди со своими товарами или по различным делам. Часто приезжали на подводах, автомобилях, а сами ночевали в этом Доме крестьянина. Там же была хорошая столовая, в которой готовили недорогие обеды, играла музыка.

Перед своей свадьбой дядя Якуб побывал у нас дома и занял 4000 рублей. Пригласил нас с отцом. В назначенный день мы пришли в дом Якуба на Севастопольской улице в Симферополе. Народу было много, играл ансамбль известных музыкантов: Аппаз уста – скрипка, Зияди уста – кларнет, а также бубен, даул, труба, еще одна скрипка. Было весело. Началась къонушма – выкачивание денег. Я сидел в конце стола. Во время проведения къонушмы остановили танцы, и один человек в кожаном пальто по имени Феми брал себе партнершу, заказывал музыку и каждый раз протягивал музыкантам по 100 рублей или немецкую марку. Со мной рядом сидел Джелял из Чокурчи – мой родственник. Я спросил у него: «Кто это и почему он не дает никому слова?» Джелял ответил, что это начальник полиции в старой части города. Здесь же сидел его отец Билял агъа.

Я устал сидеть и попросил Азиме, сестру жены Якуба, чтобы она проводила меня в комнату, где бы я мог поспать. Не успел уснуть, как меня разбудили и пригласили за стол на къонушму. Все оставшиеся у меня деньги я отдал аякчи[131]. Они три раза подходили ко мне с подносом, на котором стояла рюмка водки и закуски. Первый раз я положил на поднос 100 рублей, второй и третий раз по 75 рублей. Только после того, как деньги кончились, от меня отстали.

На следующее утро, как заведено, собрались родственники хозяина. Поздравляют, пьют, едят, играют музыканты, танцуют, поют. Дядя Якуб играл на фисгармонии, как вдруг Билял Ака стал на всех кричать, вероятно, он на что-то обиделся. Он поднялся с места, а сидел он во главе стола, на самом почетном месте, поднял руки вверх и, показывая восемь золотых браслетов на каждой руке, кричал: «Вы знаете, кто я такой?» Он кинул на стол два листа белой плотной бумаги, на которых сверху был орел со свастикой, а внизу надпись с фашистскими печатями и подписями. Он сказал, что еще в 1918 году немцы оставили его в Крыму как резидента и что теперь он наконец их дождался.

Семья у нас была большая. Состояла из девяти едоков: отец Курт-Сеит, мать Гульзаде, я, мои братья Джемиль и Шевкет, а также сестры Наджие, Сабрие, Лиля, Гульнар. 1942 год был очень голодный. Все, что было в селе – запасы зерна, барашек и крупный рогатый скот, – большевики увезли за пределы Крыма, сожгли на полях или на элеваторе. Засевать поля не разрешили, так как не хотели, чтобы будущий урожай достался врагу. Как результат – в городах и деревнях Крыма был страшный голод.

Особо трудно было многодетным семьям. Нам говорили, что из нашей семьи двух-трех человек, чтобы они не умерли с голоду, надо отправить на работу в Германию. Мы уже слышали от других семей, что десятки девушек уже были там. Они либо помогали немецким бауэрам вести хозяйство, либо работали на заводах. Производили снаряды, бомбы, патроны и все другое, что потом обрушивалось на наши головы, а немцы, которые высвобождались от этих работ, шли на фронт и воевали против нас. После войны эти «остарбайтеры» стали считаться узниками фашизма, получили статус участника войны, пользуются льготами, а те, кто работал на советских заводах, фабриках, трудился в колхозах и совхозах, никаких льгот не имеют. Кроме того, эти «узники» получили огромные деньги от немецкого государства в дойчмарках. Другое дело с узниками немецких конц лагерей: Освенцим, Дахау, Майданек и других лагерей смерти, лагерей для военнопленных.

Моим сестрам Наджие, Сабрие и братишке Джемилю принесли повестки на отправку в Германию. Их даже повезли на медосмотр в Симферополь. С ними оказалась Эбзаде Ганиева. Она была дочерью чабана Абдурефи из деревни Баксан. Было ей 16 лет, она успела закончить семь классов. Это была полненькая, очень красивая девушка, и, когда стало известно, что ее отправляют на рабский труд в Германию, я, не спросив согласия ее отца, взял ее себе в жены.

Ее отец не стал упрекать меня, а отдал свою черную барашковую каракулевую шапку – колпак, чтобы я обменял ее у Мухтара на картошку и совершил никях – обряд венчания. Я так и сделал. Обряд совершил кашиф-шериф. Все оформили по закону – по шариату.

Через некоторое время тетя Гаша сварила из ячменя и сухофруктов самогон, и мы сделали маленький вечер-свадьбу. Играл Асан Черги. Он подарил мне скрипку, правда, без футляра. Спасибо доброму человеку.

В эти тревожные дни я отправил сестер Наджие и Сабрие к родственникам в Тав-Даир. Разбежались и все остальные, над кем нависла опасность быть отправленным в Германию.

13 февраля 1943 года староста деревни Дмитрий Афанасьевич Жесткий дал нам комнату в общем доме, забрав ее у Темиркая, дал поливную землю под огород, да еще и брошенную землю около реки возле Русского Вейрата.

В нашей деревне жили два узбека – Саид Расулов и Рахим Садыков. Не знаю, как они здесь оказались. Говорили, что Рахим бежал из плена вместе с нашим Мухтаром, который привел его в свою деревню, а потом женил на вдове Рефика Амета-оджа[132]. Рахим сапожничал, а вот Саид Расулов мало общался с людьми, как все, работал в общине. Потом женился на дочери Юнуса из Тав-Даира Алтын Айше. Он также получил в те дни 25 соток поливной земли и занялся своим огородом.

Только наладились мои семейные дела, как в нашу комнату постучал незнакомый молодой человек. Он сказал, что меня вызывает комендант. Я испугался и даже подумал бежать из деревни, но жалко было оставлять молодую любимую жену. Через час этот же человек пришел ко мне уже с винтовкой на плече и в черной полицейской шинели.

– Дядя Нури! Не бойтесь! Коменданту нужен человек, который бы мог переводить с русского на татарский и с татарского на русский.

Набравшись храбрости, я пошел. Уже было темно. Открыл дверь. Там сидел немец лет шестидесяти в офицерской форме. Он вежливо меня поприветствовал, предложил сесть.

– Когда нас, комендантов, распределяли, то мне не хватило переводчика. Сам я немного говорю по-русски, но мне нужен человек, знающий русский, татарский и немецкий языки. Староста общины, да и другие люди рекомендовали тебя. Подумай, обижен не будешь.

Я спросил у коменданта его имя, звание, специальность. Он ответил, что имя его Герхард Гертель, звание зондерфюрер, по специальности он агроном, ему 59 лет. Будет заниматься сельским хозяйством в Ивановской волости.

Я сказал, что подумаю и спрошу совета отца. Пришел домой, когда было совсем темно. Это было 16 февраля 1943 года. Легли спать, но не спалось, на душе тревога, боязнь. Рано утром, когда я еще спал, в мою дверь постучали. Открываю, вижу, стоят два брата Сидоренко – Шура и Яков. Шура протягивает мне бумагу. Просит перевести и на обратной стороне написать перевод.

Сам он с 1914 года был в немецком плену и потому неплохо знал немецкий язык. Я же смотрю на эту запись коменданта и ничего понять не могу. Тогда Шурка мне говорит, что там написано Тавбашскому лесничеству отпустить Ивановскому опорному пункту 2 кубометра дров для отопления комендатуры в деревне Суюн-Аджи. Стоит число и подпись. Я быстро написал все это по-русски на обороте записки, и Сидоренко с ней уехал. К обеду он привез в комендатуру полную подводу сухих дров. Уже на следующий день все знали, что я переводчик. Староста деревни, бухгалтер и многие другие одобряли и просили, чтобы я согласился. В 1942 году при другом коменданте тоже был переводчик, так он был вредный, грубый.

– Ты же свой, хоть чем-то поможешь людям! – говорили они.

Я очень боялся, что народ посчитает меня предателем, и прямо сказал об этом Сафронову. Через неделю он сообщил, что в лесу мое назначение одобрили, и я могу спокойно работать.

Комендатура размещалась в центре Суюн-Аджи в двух домах: в одноэтажном доме немца Пастеля, ветеринарного врача, высланного в начале войны, и в доме Дмитрия Яковлевича Сафронова. Работал комендант пять дней в неделю, спал в доме Пастеля. Его по очереди охраняли два человека из деревни. На субботу и воскресенье он уезжал в Симферополь. К коменданту была прикреплена линейка с двумя лошадьми и кучером Василием Фридрихом.

С начала оккупации в этом опорном пункте был другой комендант. Полицейским был Шабан Чибин. Из больших событий того периода было убийство агронома Колесниченко, и на работу в Германию насильно были отправлены наши девушки Найле, Акиме, Мусфире. Из односельчан у немцев служили в добровольческих частях Михаил Болотов, Сергей Ляльченко, Фролов, Павел Босов, Николай Борзов и Рамазан Вели.

Каждый понедельник комендант собирал старост деревень Ивановской волости и обсуждал вопросы посева зерновых, овощей, картофеля, кукурузы, садового дела. В опорный пункт комендатуры входили села Ивановской волости: Верхний, Средний и Нижний Мамак – староста Жесткий; Тернаир, Бура – староста Заикин; Джафер-Берды[133] – староста Дмитров; Ивановка – староста Фомин; Вейрат – староста Алексей Фридрих; Суюн-Аджи – староста Дмитрий Афанасьевич Жесткий. Старостой всей Ивановской волости был другой Жесткий – Юрий Иванович.

Хочу отметить: в этот период все нации жили очень дружно, никто никого не обзывал и не обижал.

Гертель часто выезжал на линейке осматривать посевы, но на этот раз сказал, что мы пойдем пешком. Мы пошли в сливник, а оттуда по речке – в сторону Вейрата. В речке я видел чистую, как слеза, воду. Остановился, лег животом вниз и до пуза пил воду, она была очень вкусная. Комендант подождал, посмотрел на меня и сказал: «Лошадь».

Мы вышли в поле, он часто останавливался и брал в ладони землю, нюхал ее, наслаждался запахом и всегда говорил одно и то же слово: «Гумус!» Поскольку был он высок, сыт, то шагал быстро, то мне трудно было за ним успевать.

В конце февраля он исчез и только кучеру сказал, что приедет в Суюн-Аджи дней через десять. Когда комендант отсутствовал, я ездил к родным в Тав-Даир, к Сеит-Вели даи[134] или просто сидел дома и отдыхал.

По возвращении комендант собрал всех старост и сообщил, что ездил в Украину, привез вагон ячменя, картофеля, кукурузы для посева. Старосты послали на Симферопольский вокзал подводы и забрали эти богатства. Вечером того же дня на подводах привезли в деревню пшеницу, ячмень, кукурузу, картофель. Всем семьям по ведомости раздали продукты из расчета на душу населения. Никто обижен не был. При этом Гертель сказал: «Хотите – ешьте, хотите – сажайте, я вас ругать не буду. Это вам подарок от Украины, притом все бесплатно». Этот подарок Украины Крыму спас от голодной смерти многих крымчан. «Спасибо, Украина», – говорили все, кто получил помощь. Часть полученного от Гертеля зерна тут же пустили на еду, а часть все же посеяли.

В это время происходили многочисленные кражи продовольствия и скота в наших деревнях. Приезжали ночью на машинах, приходили пешком. Это могли быть и румыны, и партизаны, и просто любители чужого добра. Списывали же все на партизан. В общине был бугай-производитель. Он был очень большой, жирный. Еле двигался. Весь оставшийся колхозный скот люди поделили, остались в сарае один бугай и одна дикая телочка. Они не давали себя поймать, и люди боялись попасть им на рога.

Однажды ночью меня разбудил полицай Николай Черняк и сказал, что бандиты уводят колхозного быка. «Собирай ребят, будем отбивать». Я вышел, позвал Джемиля, Джеппара. Вместе с Николаем нас было человек пять, все с винтовками. Вышли из своих домов и другие мужчины. Прошли метров двести и заметили грабителей. Мы стороной подошли к погонщикам. Ночь была темная. Черняк выстрелил в заднего погонщика. Они сразу испугались и бросились бежать в сторону Симферополя. Нас они приняли за партизан. Подошел Сафронов и отогнал бугая в сарай.

В деревне Тернаир[135] пропало зерно ячменя. Потом выяснилось, что его забрали немецкие солдаты, чтобы кормить своих тяжелых бесхвостых лошадей – битюгов. Кто-то протравил ячмень ядом – «парижской зеленью». Четыре лошади сразу же умерли. Комендант сказал, что преступника поймали.

Мой сосед Темиркай жил немного богаче, чем другие. Он, его жена, дочь много трудились и сделали неплохой запас продуктов на зиму: картошки, фасоли, кукурузы, муки. Все это спрятали в погребе в 3 метрах от своего дома. В 2 часа ночи меня разбудили. Вышел во двор. Смотрю, собралась толпа. Грабители были одеты и в гражданскую, и в военную одежду: советскую, румынскую, немецкую. Говорили на ломаном русском языке, на шапках были красные ленты, винтовки – советские трехлинейки. На дороге стояла уже загруженная мешками полуторка. Сафронов приказал стрелять по колесам, грабители разбежались. Мы вернули украденные продукты назад Темиркаю. Стрелять по людям не стали, так как боялись, что это могут оказаться румыны, а за каждого убитого военного расстреливали по 50 человек жителей, 25 человек за убитого добровольца. Были ли это партизаны? С находя щимися в Зуйских лесах партизанами у Сафронова была связь, он постоянно им помогал продуктами, ну а если это были залетные из другого района, то уж тут разбираться не приходилось. Примечательно, что через трое суток, также ночью, кто-то приехал за машиной и отбуксировал ее в Симферополь.

После возвращения из Украины Гертель заболел и до мая 1943 года пролежал в госпитале в Симферополе. Его заменял агроном Федяшев. На своей бедарке он ездил по полям, садам, огородам, встречался со старостами, но никогда не собирал их в комендатуре. Гертель вернулся в опорный пункт и привез с собой радиоприемник, работавший на аккумуляторе. Когда он уезжал с пятницы до понедельника в Симферополь, мы с поварихой Аней Босовой включали и слушали советское радио: сообщения Совинформбюро, сводки с фронтов, а потом все это рассказывали знакомым и родным. Было, конечно, очень опасно, так как стукачей было много. Кухарка Аня в конце концов испугалась и ушла с работы. На ее место взяли Надю Болотову, муж которой, Михаил, служил добровольцем у немцев где-то под Севастополем. Она готовила коменданту еду и убирала в доме, а еще одна женщина, она приехала из Симферополя, доила коров и ухаживала за всей живностью коменданта.

Вскоре Гертель уехал в отпуск в Германию. Новый комендант Рихтер никого не вызывал, ни с кем не говорил. Целыми днями писал письма себе домой в Германию. Через неделю уехал насовсем. На его место приехал другой немец со своей женой – переводчицей Лизой Данишевской из Симферополя. Она была красивая, пухленькая, веселая, носила красивые платья и богатые украшения из золота. Новый комендант был 45–50 лет, бодрый, деловой. Часто Лиза включала радиоприемник. Передачи были хоть и на русском языке, но только об успехах немецкой армии. Иногда она ловила и советские радиостанции. Однажды комендант, Лиза и я на линейке Василия Фридриха поехали в Симферополь. Заехали к Лизе домой. Жила она на Сергеевке, возле современного Куйбышевского рынка. Дома были ее мать и сестра.

Летом – осенью 1943 года в Крыму вырос очень богатый урожай и на полях, и в садах, и на огородах. Лишнюю обмолоченную пшеницу собирали в общий амбар в бывшем табачном сарае. Овощи и фрукты продавали или раздавали крестьянам. На личных огородах также был небывалый урожай. Люди разбогатели, забыли о голоде. Только я со своего огорода в 25 соток поливной земли собрал 1 мешок фасоли, 10 мешков картофеля, около тонны кукурузы, 200 штук тыкв. От четырех моих кур выросло 50 больших цыплят. Из гнилых яблок я выгнал две двадцатилитровые бутыли самогона. Сделал пресс и выжал 10 двадцатилитровых бутылей сока. Зерно для помола на хлеб дала община. Ешь, живи, радуйся, но у войны свои законы.

Наступил конец сентября 1943 года. Уборка полей и огородов почти завершилась. Комендант вернулся в очень плохом настроении и рассказал о печальных делах на Восточном фронте. Он был гуманный человек. Никого никогда не обижал, если кто-то просил разрешение куда-либо съездить, даже на Украину, то никогда не отказывал и выписывал нужный пропуск. Если просили разрешения на убой коровы, телки или барана – разрешал.

«Удивительные ваши люди! – говорил Гертель. – Постоянно жалуются друг на друга. Откуда нам, германцам, знать ваши междоусобные дела, вы же сами предаете друг друга. А полиция этим пользуется. Я не полицай и политическими делами не занимаюсь. Идите в Симферополь. Полиция разберется с вашими жалобами».

На другой день с жалобой на старосту приехали на подводе две женщины, одну из них звали Нурие. Он их выслушал и сказал, что Мамут-Султан не его участок: «Ваш комендант Глезицкий, к нему и обращайтесь».

Были люди, которые шли к нему жаловаться друг на друга. Таких жалобщиков он прогонял, а одного даже сапогом пнул, чтобы больше не приходил жаловаться на своих.

Вскоре мы поехали в Мамут-Султан к коменданту Глезицкому. Пообедали у него. При этом Гертель заплатил за себя и меня. Они долго говорили между собой. Я же сидел на лавке вместе с кучером. Глезицкий по национальности поляк. Он тоже был очень добрым человеком. Старался никого не обижать. Так мне говорили люди, с которыми приходилось беседовать.

Через пару дней поехали в Курцы[136]. Там хозяйничал друг Гертеля. До революции Курцы были имением богатого русского помещика. Находилось оно на возвышенности, окруженной со всех сторон большими деревьями. Есть источник чистой горной воды, садовые насаждения. Воздух чистый, настоящий курорт. Я еще до войны хотел побывать в Курцах. Ведь мой дядя Сеит-Мемет и тетя Айше жили в Симферополе на улице Курцовской, 23. Пока немцы говорили между собой, я наслаждался красотами природы. Однажды Гертель вызвал меня, и мы поехали в деревню Кызыл-Коба[137]. Нашли старосту Сефер-Ага, отошли в незаметное место, сели на камни. Комендант спросил Сефера: ты партизанам помогаешь? Вот на этой бумаге всё написано, стоит восемь подписей ваших сельчан. Сефер сказал: «Приходили ночью, просили продукты. Люди голодные. Иногда картошку, соль, муку даем».

«Понятно», – сказал комендант. Он протянул жалобу в мои руки. На листе форматной бумаги на одной стороне было написано по-русски, а на другой – перевод по-немецки. Я зачитал русский текст и все восемь фамилий жалобщиков.

«Запомни этих людей, – сказал комендант. – Они твои враги, а я политикой не занимаюсь. Я – агроном». Потом комендант приказал мне дать Сеферу спички и сжечь жалобу. Я так и сделал. Сефер облегченно вздохнул. Он был сильно напуган.

Из Кызыл-Кобы мы сразу поехали в село Ангара. Нашли старосту Дмитрова. Пошли в глубь сада, сели на пни. Повторилось то же самое. Гертель вынул из кармана такую же бумагу – жалобу на старосту о том, что он помогает партизанам. Подписали ее четыре человека, которые конкретно указывали, когда и что давал партизанам староста, и просили назначить другого.

Он испугался, но тоже не отрицал, что отдал бычка, мешок муки, картошку…

Комендант вновь сказал: «Запомни фамилии своих врагов, а эту жалобу сожги». Староста боялся сжигать. Дрожащей рукой держал он жалобу над огнем, пока она не сгорела. От радости он вытирал слезы.

Я уже упоминал о том, что урожай 1943 года был очень хороший. Комендант вызвал старост со сведениями о количестве жителей, о наличии скота в каждом хозяйстве, о наличии зерна в амбарах общин. Старосты приехали со своими бухгалтерами, которые имели сведения по всем этим вопросам. В ходе совещания все подсчитали и решили раздать находящееся в амбарах зерно своим сельчанам из расчета 12 килограммов на едока. Родителям и детям одинаково, а также для лошадей из расчета по 2 килограмма в день, а для барашек – по 1 килограмму ячменя, овса. Если в некоторых селах зерна не хватало, то разницу разрешали покрывать из общего амбара в Суюн-Аджи. Не хватало зерна в Вейрате и Кызыл-Кобе. Они должны были передать в Суюн-Аджи яблоки из своих садов. Так и сделали. Все были довольны.

Мы невольно сравнивали происходящее с тем, как было при Советах. Будучи студентом, я работал весовщиком в Симферопольской МТС. Одну партию отправили государству в счет госпоставок, другую отдавали МТС за работу тракторов и комбайнов. Таким образом, весь урожай уходил из села. На трудодни оставалась одна чернушка, которую даже куры не ели. Для муки, хлеба она не годилась. Хорошо помню, как нам раздавали по 125 граммов чернушки (семена сорняков) на трудодень. Колхозники работали как крепостные, но ничего не получали. Вот такая была наша родная Страна Советов. Поработители-немцы поступали совсем по-другому. Комментировать не буду.

Однажды к осени в наше село приехали землемеры. По списку бухгалтерии при участии агронома и старосты села необрабатываемые земли в сторону Муллынной балки разделили по 3 гектара каждому крестьянину. В том числе и мне тоже. Все члены общины, у кого был скот, уже давно скосили сено для своего скота. Сенокосные поля были распределены между сельчанами. Мне тоже захотелось скосить пару копен сена для продажи. Обратился к старосте. Он мне посоветовал места между деревьями в сторону лесочка возле ставка, так как там никто не хотел косить из-за деревьев и кустарника.

Я приступил к работе: косил, сушил, убирал сено в копны. Потом привез все в абрикосник и сложил в скирду. Вскоре я продал это сено одному казанскому татарину из Симферополя за 3000 рублей. На 2000 из этих денег я купил себе новый коверкотовый костюм.

Немцы, кажется, уже предвидели, что скоро им будет конец. Стали с простыми людьми общаться помягче. Однажды комендант собрал старост, бухгалтеров, бригадиров и других активистов. Было это на пригорке возле комендатуры. «Я вас буду угощать», – сказал он. Это было во второй половине октября 1943 года. В назначенный день после обеда собрались люди со всего Ивановского сельсовета. Было тепло, безветренно, земля сухая. Комендант привез из Симферополя водку, колбасу, хлеб – все это в ящиках. Раздал старостам. Сказал, что это благодарность за хорошую работу, за богатый урожай и хорошую посевную кампанию для урожая будущего года. Потом все собрались по группам и стали пить и закусывать. Играла гармонь. Так прошел этот вечер, а на следующий день комендант уехал в Симферополь, а комендатуру закрыли до весны следующего года.

К уходу в лес я готовился загодя. Однажды через Суюн-Аджи проезжали повозки румын. Везли они русские винтовки, гранаты, патроны. Остановились у водопоя. Было у них шесть подвод по две лошади в каждой и по два человека на подводе. Они спросили коменданта, люди позвали меня. Я подошел и спросил: «Чу фачи, коморад».

Старший спросил, где комендант. Я ответил, что комендант живет в Симферополе, здесь бывает редко. В деревню часто приходят партизаны, а оружия у нас нет, поэтому он и боится здесь ночевать, каждый раз уезжает в город и попросил у них оружия.

Румыны посовещались и говорят: «Вам нужны русские винтовки для охраны коменданта?»

Я ответил, что, конечно, нужны. Румыны предложили обмен: три мешка кукурузы на шесть винтовок. Я согласился. Два солдата принесли шесть винтовок, один ящик патронов и пол-ящика гранат-лимонок.

Мы пошли в отцовский дом, где они набрали кукурузы. Я рассказал Сафронову о том, что у нас появилось оружие. Он одобрил мои действия и поблагодарил. Встал вопрос: куда его спрятать? Немного подумав, он сказал, что есть надежное место в кустах сливных полос абрикосового сада, недалеко от его дома. Ночью того же дня мы вдвоем перетаскали и забазировали наше оружие. Надо сказать, что в сарае коменданта уже были две винтовки, ящик патронов и пол-ящика гранат. Эти винтовки он выдавал охранявшим его людям, когда оставался с ночевкой.

Приехав из Симферополя, комендант сказал, что на фронтах дела плохие, немцы хотят уходить из Крыма. Он приказал зарезать всех своих пять кур и стал собирать вещи. Мы зарезали и потрошили кур, варили, жарили, сколько могли, а потом складывали ему в линейку. Он уехал, а оружие так и осталось в кладовке.

28 октября 1943 года меня вызвали в контору общины. Там были староста Жесткий, Сафронов и еще два незнакомых мне человека. Они сказали мне поехать в Симферополь и вызвать коменданта. Дали записку с подписью и печатью старосты общины. В записке было написано: «Господин комендант, приезжайте и заберите 500 штук яиц и тонну яблок. Боимся, что их заберут партизаны». Я тут же поехал в город и отнес записку в районную комендатуру. Коменданта там не было. Делопроизводитель фрау Сагарату прочла записку и сказала погулять, так как комендант придет в 3 часа. «Все, что он скажет, я напишу на обороте вашего письма». В 15.30 я получил ответ. На письме было написано число: «1 ноября 1943 г.».

Письмо я передал Сафронову. Прочитав его, он сказал: «Будем убивать фрица». Я не сразу понял и спросил: «Какого фрица?»

«Коменданта! – ответил он. – В деревню пришли около пятидесяти партизан. Они прячутся в доме, в сарае и на чердаке у Сейдамета Бариева. Дом Сейдамета находится через дорогу напротив дома повара коменданта Нади Болотовой. Обычно возле ее дома он останавливается, берет ключи и едет к себе. Вот там его и убьют».

Командир партизан приказал всем жителям уходить в лес к партизанам, чтобы в момент нападения никого из жителей уже в деревне не было, иначе всех перестреляют фашисты.

Я вырыл большую яму возле родительского дома и закопал шесть мешков картошки, фасоль. В отдельную яму положил свой новый костюм, туфли. Свой чемодан и дедушкин сундук погрузил в тележку. Туда же положил вещи и продукты на несколько дней. Забрал все винтовки – и те шесть, что выменял у румын, и две комендантские. Одну корову коменданта отдал Гаше Пастернак, другую – Стеше Борисенко.

О том, что потом произошло в деревне, я узнал от Николая Черняка. В обед к дому Болотовой подъехала легковая машина, в которой сидели все три коменданта и еще какой-то офицер. За рулем – Николай Черняк. За легковой машиной остановился крытый грузовик, внутри которого было шестеро солдат, а в кабине сидели офицер и шофер. Гертель вышел из машины и стал кричать: «Надя! Дай ключи». В этот момент партизаны открыли автоматный огонь. Немцы попытались сопротивляться, но бесполезно. Вскоре все фашисты были убиты. Погрузив тела убитых в кузов, партизаны увезли их в обрыв за деревней и сбросили с машины. Николая партизаны взяли с собой в лес, в 19-й отряд. Через месяц он убежал от них в Симферополь и стал предавать партизан.

Немцы сожгли деревню. Тех, кто не ушел в лес к партизанам, каратели собрали на расстрел, били. Партизаны примчались на чехословацком грузовике «шкода», открыв огонь на ходу. Каратели испугались и убежали. Через день они вернулись и сожгли всю деревню, схватили тех, кто не успел уйти в лес. Народ разбежался кто куда, а молодежь пошла в лес к партизанам.

После двух-трех дней пребывания в симферопольской тюрьме ивановских арестантов стали выпускать. По одному вызывали на допрос. Главный вопрос, который задавали каждому: «Халилова Курт-Сеита знаешь? Он отец Нури, который организовал убийство суюнаджинского коменданта».

Ни один из 90 опрошенных не сказал, что Халилов Курт-Сеит находится среди них. Все до единого говорили, что его среди них нет и что он давно ушел в лес к партизанам вместе со своими детьми. Именно так они заранее договорились говорить. Все арестованные боялись только одного человека – Менвапа. Он был немного чокнутый. Все знали об этом. На допрос его вызвали последним. Допрашивающие сразу заметили, что он не совсем нормальный, и выгнали его из кабинета. Отец вместе с другими вернулся в Ивановку к своей семье.

В одну из ночей после возвращения из тюрьмы, родители решили уйти из Ивановки в Суюн-Аджи и посмотреть свой сгоревший дом. Они уже были там, когда в деревню снова пришли немцы. Стали ловить людей. На наше счастье, здесь оказался наш дядя Сеит-Мемет, он быстро посадил на свою подводу отца, маму, моих младших братьев и погнал лошадь в город. Фашисты стали стрелять по ним, но догонять не стали, так как были заняты задержанием других. Дядя Сеит-Мемет привез моих родителей с детьми в свой дом, дал им одну комнату и кое-что из тряпок, чтобы можно было постелить и укрыться. Этот дом был в Симферополе, на улице Курцовской, 23.

Я же накануне этих ужасных событий поехал через Джанатай[138], на Тернаир и далее, на Долгоруковскую яйлу. Смотрю, за мной тянутся и другие односельчане. С Тернаира начинались горы. Ехали долго. К середине ночи уже внутри леса достигли деревни Бура. Пройдя метров пятьсот, остановил подводу на открытом месте в урочище Учалан. Расположился. Подъехали односельчане: Рамазан Шабан, Чибин с семьями. На другой день пришли семьи из Розенталя, Новой Бурульчи. Нас стало много. К нам пришел командир Северного соединения партизан Ямпольский[139]. Провел собрание. Молодежь взяли во вновь созданный 21-й отряд, а меня назначили командиром гражданского лагеря, где собралось 335 человек. Это были отцы, матери, жены, дети бойцов 21-го отряда. Отряд базировался в 4–5 километрах от нашего семейного лагеря напротив Яманташа, на левом берегу реки Бурульча.

Охрану лагеря по очереди несли шесть человек. Из бесхозных лошадей я организовал две подводы. На опушке леса, возле Долгоруковской яйлы, поймали отару барашек, около сорока штук. Сам пригнал их к лагерю. Раздал каждой семье по одному на мясо. Вскоре в разных местах леса мои ребятишки стали находить оружие: винтовки, полуавтоматы Симонова. Оружие осталось после голодной смерти партизан в 1941–1942 годах. Всего у меня набралось 21 винтовка и патроны к ним. Мои бойцы попросились съездить ночью в село и из своих домов забрать одежду и еду. Я тоже решил поехать с ними. Запряг две подводы. Взяли 12 вооруженных винтовками людей, а всего поехали 30 человек. Восемь человек с оружием оставили на охрану лагеря. В час ночи мы были в Розентале. Через час все вернулись к подводам, а к утру мы были уже в лагере. Обошлось без ЧП. Потом мы проделали это еще дважды. В последний раз, обезоружив охрану – румын, захватили восемь мешков белой муки из розенталевской мельницы. С нами в лес ушла жена командира румынского батальона – Зоя. Она была беременна. Через несколько дней за ней пришел и сам майор. Их обоих отправили на Большую землю самолетом, и судьба их мне неизвестна.

Командир нашего отряда Сырьев[140] и комиссар Грабовецкий[141] отругали меня за самовольные действия: «Ты рискуешь жизнью людей!»

Через пару дней ко мне пригнали стадо коров и бычков. Наш отряд отбил их у фашистов, которые хотели угнать их в Германию. Я их принял, сделал загон и назначил пастухов. Теперь у нас было мясо и молоко для детей. Так, относительно спокойно мы жили до конца декабря 1943 года, если не считать прочес нашего леса фашистами 17 ноября и в начале декабря. Тогда их атаки отбили отряды нашей бригады. У нас тогда была одна пушка и три-четыре переносные ручные «катюши».

Жители Суюн-Аджи – муж моей тети Сеит-Мемет и шестнадцатилетний Дилявер – во время трагедии в нашем селе оказались в гостях в Тав-Даире. Узнав о том, что случилось, они задержались еще на несколько дней. Возвращаться решили не по дороге, а лесными тропами. Уже на подходе к селу их схватили. Они рассказали, что являются жителями села Суюн-Аджи, были в гостях в Тав-Даире и теперь возвращаются домой. Им не поверили, тогда Сеит-Мемет предложил отвести их в сельсовет, где любой это подтвердит. Немцы вызвали секретаря сельсовета Голубева и спросили его, знает ли он этих людей. Голубев твердо сказал, что видит первый раз.

Дилявер сказал: «Дядя Сафрон, мы же у вас в сельсовете записаны, а немцы думают, что мы партизаны. Умоляю вас, скажите им правду, а то они нас расстреляют, скажите им правду». Сафрон Голубев почему-то ответил, что он их не знает. Недолго думая фашисты их расстреляли, а трупы бросили в яму силосной башни.

Всю эту картину наблюдала счетовод общины Мерьем Тунакаева, которая потом все и рассказала нам. Когда об этом стало известно в лесу, то я взял с собой четырех партизан и пришел в Суюн-Аджи. Мы спустились на дно силосной ямы, но ничего там не нашли. Вероятно, трупы уже кто-то забрал и перезахоронил. Пусть земля им будет пухом, а небо одеялом. Алланы рахметинде олсунлар[142].

На четвертый день моего пребывания в лесу нас сильно бомбили шесть фашистских стервятников. Они бросали бомбы нам на головы. Я приказал всем своим подопечным спрятаться в пещерах, и потому ни один человек не пострадал. Сам же стоял и стрелял по самолетам трассирующими и зажигательными пулями. Попадать попадал, так как они летели очень низко, метров пятьдесят над землей, но никого не сбил. Особенно запомнился венгерский кукурузник. Было отчетливо видно, как сидящий сзади пилот рукой кидал вниз бомбы.

Особенно опасны были кассетные бомбы. Было видно, как с самолета падала бомба, похожая на большую трубу, в воздухе она открывалась, и из нее сыпались мелкие бомбы.

Как я уже писал, для отряда нужно было оружие. Основой арсенала послужили привезенные мною винтовки. Людей-бойцов набрали быстро. Люди шли в лес каждый день. Молодых зачисляли в боевой отряд, а стариков, бабушек и детей – в гражданский лагерь.

Командовал 21-м отрядом лейтенант Иван Сырьев, комиссаром был Эммануил Грабовецкий, а начальником штаба – Панин. Они решили обменять мои шесть винтовок на два автомата ППД с диском на 72 патрона. Таким образом, в отряде было два автомата и две винтовки, гранаты и много патронов.

Решили напасть на румынский батальон, расквартированный в деревне Розенталь (Шабан-оба). Более половины бойцов из нашего отряда были из Розенталя или из соседней деревни Новая Бурульча. Они хорошо знали местность, а также все скрытые подходы, расположение войск, их вооружение.

План нападения был такой. Из гражданского лагеря отобрали 60 подростков постарше, их разбили на две группы по 30 человек, а с ними по 20 партизан. В каждой группе – по одному автомату и одной винтовке, а также гранаты и личное охотничье оружие. Главная цель – захват оружия, лошадей, продуктов питания, муки из мельницы. С нами потянулись и женщины, старики, чтобы забрать из деревни свои вещи.

Когда-то Розенталь была татарской деревней, но после ухода ее жителей в Турцию ее заселили немецкими колонистами. Старое название заменили на Розенталь. По обеим сторонам дороги колонисты построили прекрасные дома, развели очень хорошие сады, поставили большую мельницу. Деревня начиналась от центральной магистрали Симферополь – Феодосия и тянулась до самого леса, а мельница находилась почти в лесу.

Когда стемнело и румыны, закончив свои дела, легли спать, мы вошли в деревню. Ровно в 2 часа ночи командир пустил зеленую ракету. Все стали кричать: «Ура! Ура!» Открыли огонь наши автоматчики. Перепуганные румыны выбегали в одних кальсонах, в трусах, босиком и бросались бежать в сторону Симферополя. На заснеженном поле все это было хорошо видно.

Специально выделенная группа быстро запрягла лошадей на уже погруженные румынами подводы. На них уже было оружие, продукты, одеяла. Другие захватывали оружие в домах. Также успешно все прошло на мельнице, где мы захватили 20 мешков белой муки. В небе появилась красная ракета, которая означала конец операции, которая длилась всего 20 минут. Все быстро собрались в заранее условленном месте. Потерь не было.

Утром следующего дня все собрались в расположении 21-го отряда. Нас поздравляли, хвалили. По приказу командира бригады лошадей раздали по другим отрядам на мясо. Лишнее оружие тоже. Прибывшие в отряд семьи приводили и свой скот – коров-кормилиц. Таких в нашем отряде было 12 голов. Потом добавились коровы, которых угнали у немцев, когда те гнали скот на мясокомбинат. Это было еще голов тридцать. Кроме того, были еще шесть лошадей, три подводы и одна верховая лошадь Орлик, которую отняли у румын. Чтобы содержать такое количество скота, его нужно было кормить, поить, охранять. Мы сделали специальный загон, выделили охрану, назначили пастухов.

Чтобы кормить 335 человек боевого отряда и гражданского лагеря, надо было ежедневно резать одну скотину. Моими резчиками были Шабан Чибин, Рамазан Асан, Александров, Никулин. Они сами выбирали из стада очередную скотину на убой. Мясо потом разделывали и по списку раздавали по группам. Из кожи зарезанной коровы или быка делали постолы или покрывали ими верха шалашей.

Постоянно нужно было искать средства к существованию. Я направил все три подводы по сожженным деревням. В Баксане мы открыли придворовые ямы, откуда достали картофель и фасоль. Из другой деревни привезли целый ящик фарфоровой посуды: тарелки, блюда, подносы, ложки, вилки. Появились терки для помола зерна на муку и крупы. Посоветовавшись со стариками, решили построить один большой навес, в котором хранить продукты и некоторое имущество. Все это быстро построили из нарубленных деревьев, накрыли шкурами.

Из моего лагеря получился настоящий колхоз. Сейчас много говорят о голоде среди партизан, это – правда, но так было не всегда. В конце 1943 года, вероятно, был самый лучший период. Ко мне в хозяйственный лагерь часто приходили гости. Первым был лесничий из Тав-Даира Сугей, сын Къали. Знали мы друг друга еще до войны. Он пришел ко мне в шалаш. Мы поговорили о семье, о знакомых. Эльза приготовила чебуреки, поставила чай. Поблагодарив за гостеприимство, он ушел.

Потом меня проведал мой братишка Джемиль. Он тоже был в 21-м отряде, но его группа располагалась на Чуянской заставе. Она находилась на перекрестке лесных дорог Тав-Кипчак – Баксан. Эта была наша последняя встреча. Его также угостили чебуреками. Переночевав в нашем шалаше, он ушел на заставу, где командиром группы был матрос Алексей Калашников[143].

Сильный прочес был 17 ноября 1943 года. Все началось с обстрела леса из пушек и минометов. В небе появилось с десяток самолетов, которые, израсходовав свой боезапас и топливо, улетали, а потом возвращались вновь. Особенно было страшно, когда над лесом появлялась «рама». Это специальный самолет-корректировщик. Ее летчик все видит и передает по радио, куда надо стрелять, что надо бомбить. «Рама» летает невысоко, плавно. Сбить ее невозможно, так как она бронирована. На ней установлены оптические приборы.

Обстрел леса был сильный, но в глубь леса пехота противника не шла. На одном участке леса я заметил переносные ручные «катюши». Подошел к командиру, человеку 45–50 лет. Он назвался Степановым[144]. Они готовились выпустить очередной залп по фашистскому танку, который нас обстреливал.

«Катюша» выстрелила, и было видно, что в танк попали. Он загорелся. Другая такая же установка дала залп по другой огневой точке – 77-мм пушке. Тоже было точное попадание. Сгорела и пушка, и ее расчет. Эти и другие «катюши» были переброшены к нам в лес с Большой земли с аэродрома Пашкова под Краснодаром.

Таких прочесов было много, но в глубь леса партизаны карателей не пускали.

В начале декабря 1943 года ко мне в гражданский лагерь пришли командир 21-го отряда Иван Сырьев и комиссар Эммануил Грабовецкий. Они собрали моих людей, поговорили о делах. Посмотрели наше хозяйство. Остались очень довольны. Их покормили чебуреками.

Наряду с обычными гостями, были и необычные – представители НКВД, Смерша. Они вежливо расспрашивали меня, все подробно записывали. Искали темные пятна в моей биографии. Ничего плохого мне не сказали и не сделали. Как пришли, так и ушли. Приходили они, как правило, по два-три человека. Осматривали мое хозяйство, беседовали с людьми. Эти люди были в новенькой армейской форме с погонами от старшего лейтенанта до капитана. Было видно, что они прилетели с Большой земли.

Ту картошку и зерно, которое мы взяли в деревне Баксан, девать было некуда. Мы решили организовать еще одну базу, у самой реки Бурульчи. Заведующим этой базой я назначил сестренку Наджие.

Когда я вернулся с очередной продовольственной операции, мне сказали, что приходили из Центрального штаба, проводили собрание. Сказали, что надо избрать председателя Розентальского лесного сельского совета. Все выдвинули мою кандидатуру, а потом и проголосовали.

Через балку на южной стороне расположился гражданский лагерь 19-го отряда, которым командовал Сакович[145], а гражданским лагерем – майор Харченко[146]. У них жизнь была намного тяжелее. Если доставали продукты, то раздавали по граммам. Скота и лошадей у них не было, подвод тоже. По деревням в поисках продуктов они не ездили. Все партизаны были в основном из деревень Суюн-Аджи, Бура, Ивановка, Мамак. Деревни эти были бедные, да и организатора хорошего не было. Все завидовали мне. Иногда просились, чтобы я взял их с собой в поход за продуктами. Дважды я брал по пять-шесть человек в походы на Баксан и Розенталь. Из Суюн-Аджи в их отряде были Аня Босова, Николай Черняк, Рустем Исмаилов, а в гражданском лагере – семья Мамута и Халиля Османовых, моего тестя Абдурефия, сапожника Сеит-Бекира, плотника Джафера Курукчи.

Для охраны лагеря у меня было две винтовки и ружья. Как-то подростки, бродя по лесу, нашли пять полуавтоматов Симонова. Рядом лежали мертвые тела партизан, погибших от голода в зиму 1941/42 года. Винтовки поржавели, но мы их почистили и проверели на годность – годные!

Пять человек я послал в Тернаир устроить там засаду. Вскоре они увидели румынскую повозку, к которой была привязана оседланная лошадь. В бидарке лежали офицер, сержант и двое повозочных. Мальчишки неожиданно их обстреляли. Всех четверых убили сразу. Повозку с пятью винтовками и патронами пригнали в лагерь. Кроме этого, они забрали себе наган командира и его личные вещи. Потом пацаны откуда-то притащили еще несколько винтовок. Количество оружия в хозлагере достигло 22 единиц. Можно было вооружить целый отряд. Теперь, отправляясь на продовольственную операцию, мы представляли внушительную силу. Вооружены были даже кучеры. Ездовую лошадь я оставил себе. Она была стриженая, серая и очень умная, обученная верховой езде.

Меня вызвал к себе в штаб командир отряда и предупредил, чтобы я при выходе на продоперации ставил в известность его или комиссара, что они могут дать мне в поддержку взвод или группу. Я с ними охотно согласился.

9 декабря 1943 года мы участвовали в Зуйской операции. Проводилась она силами 1-й и нашей 5-й бригады под общим командованием командира 1-й бригады Федора Федоренко[147]. Были хорошо изучены подходы к селу, а уже в нем – местонахождение комендатуры, тюрьмы, размещение войск. К каждому объекту был прикреплен специальный отряд. Каждый боец знал свою задачу.

К обеду этого же дня я с двумя повозками поехал в Баксан за продуктами. На пути меня встретил командир отряда Сырьев и спросил, куда я еду. Я ответил, что в Баксан за картошкой. Он приказал остановиться и ждать. Принесли минометы, на каждую нашу бричку погрузили по два миномета и мины к ним. Подождали до темноты, а потом поехали к намеченным пунктам возле Зуи. Там ждали команды. К 2 часам ночи все отряды заняли намеченные места, откуда они должны были атаковать. Минеры заминировали дорогу Симферополь – Феодосия и телеграфные столбы. В 2 часа ночи на небе показалась зеленая ракета, и все пришло в движение. Сначала взорвали телеграфные столбы, напали на двухэтажную школу, которую немцы превратили в казарму. Напали на тюрьму, где находилось 39 граждан, приговоренных к смерти, на комендатуру. Особенно упорное сопротивление оказал карательный батальон в школе. Ее штурмовали бойцы двух отрядов. Первый этаж был освобожден, но на втором оказывали сильное сопротивление. Тех, кто выпрыгивал, убивали сразу же. Только к 3 часам ночи школу удалось захватить. Из тюрьмы были освобождены все заключенные, и их забрали с собой в лес. Была захвачена комендатура, но самому коменданту Альберту удалось бежать через окно. По дворам жителей мы раскидали наши листовки и газеты с Большой земли. Когда показалась красная ракета, все вновь собрались в намеченные для отхода пункты. Проверил наличие бойцов. У нас был один убит и один ранен. Фашисты же потеряли не менее 50 человек.

В начале декабря в село Баксан немцы на четырех автомашинах приехали за дровами. Зима стояла холодная, и дрова были нужны и для обогрева, и для готовки пищи. Через все село течет речка Бурульча. С левой стороны ее в лес ведет хорошая дорога, по которой можно свободно ехать на машине или подводе до самой Васильковской балки или Яманташа[148].

В Баксане фашисты разделились на две группы и пошли в лес по обе стороны реки. Идут, постреливают. Приступили к рубке леса. Наши дозорные на Кайнаутской скале их заметили, прибежали в отряд и сообщили об этом. Командир бригады по тревоге поднял отряды и поставил боевую задачу. Лесными тропами мы обошли лесорубов и вышли им в тыл к самому Баксану. Неожиданно открыли огонь. Две машины успели уехать, а две остались с простреленными колесами. Бой длился почти час. Фашисты оставили шесть человек убитыми. Партизаны потерь не имели, но раненые были.

В 21-м отряде было два матроса Черноморского флота – Саша Балацкий[149] и Алексей Калашников. Оба очень высокие, красивые ребята. Их все уважали. При сдаче Севастополя они попали в плен, убежали из лагеря и добрались до Зуйских лесов, где стали партизанами. Саша был командиром группы, а Алексей – командиром заставы.

Однажды в середине декабря 1943 года по заданию штаба группа Саши Балацкого шла в деревню Баксан. Туда же за дровами приехала машина, на которой было человек двенадцать солдат с пилами и топорами, ну и, конечно, с оружием.

Товарищи уговаривали Сашу не вступать в бой, а идти на выполнение задания, но он приказал своей группе, а их было всего четверо, напасть на немцев. Они сразу же уничтожили шесть человек и троих ранили, но остальные начали отстреливаться. Двоих наших тяжело ранили, а Балацкий погиб сразу. Только четвертый разведчик, раненный в руку, истекая кровью, пришел на заставу и рассказал о случившемся. Отряд по тревоге подняли и побежали на помощь. Нашли трупы трех партизан, забрали их оружие. Ребят похоронили.

На следующий день построили весь отряд – 130 человек. Командир разобрал этот бой и сказал, что не следовало вступать в бой, а надо было выполнять поставленную задачу. Потом политрук Петренко сказал, что автомат Балацкого по решению командования отряда передается лучшему бойцу Нури Халилову. Приказал мне выйти из строя и вручил его. Сказал, что уверен, что я буду таким же храбрым бойцом, как и предыдущий владелец. Мой немецкий карабин у меня тут же кто-то забрал. Я взял автомат в руки, поцеловал приклад и сказал: «Служу Советскому Союзу! Буду воевать с врагами так же, как сражался Саша Балацкий, и не опозорю его память».

27 декабря 1943 года мы с тремя подводами поехали в Баксан за продовольствием. Нашли продовольственную яму, стали грузить картошку, когда появился комиссар 6-го баксанского отряда Амет Бекиров[150]. Он был здоровый, красивый, на шее его тоже висел автомат. Он подошел ко мне и громко сказал: «Уходите отсюда! Ничего не берите! Это наш партизанский район!»

Я сказал, что Баксан – тоже наш район и мы не уйдем, пока все не погрузим. Он рассердился и позвал своих подчиненных, которых было человек шесть. Я тоже позвал своих, которых со мной было восемь, и все вооружены. Попробуй вытурить нас отсюда! Он помолчал, а потом приказал своим людям идти на погрузку продуктов из других ям. Люди молча ушли.

Я сказал примирительно: «Деревня большая. Ям много. Копай, бери, сколько хочешь. Не я – другой возьмет. Или добро просто сгниет, пропадет».

Он ничего не ответил и пошел к своим бойцам. После того как мои брички были загружены, мы двинулись в обратный путь. Остановились у Чуюнчинской заставы, где с Калашниковым были Джемиль и еще семь бойцов. Джемиль предложил заночевать у них на заставе. Мы зарезали корову и стали жарить на ужин мясо. Долго беседовал с Джемилем, словно чувствовал, что это была последняя встреча. Сердце чувствовало. Ведь он просил остаться, чтобы поговорить о семье, о делах, о сестрах, о брате Шевкете. Утром 28 декабря мы позавтракали, попрощались и поехали в свой гражданский лагерь. Это была моя последняя встреча с любимым братом.

В лесу регулярно проводились партийные собрания. Были они и в нашей 5-й бригаде. На них приглашали и меня, так как я был кандидатом в члены партии. Я присутствовал на двух таких собраниях и даже писал их протоколы. Обсуждались проведенные отрядами и бригадой боевые операции. Принимали в партию новых членов.

В Зуйских лесах были 1-я и 5-я бригады, в которые входили 2, 3, 17, 18, 19, 20, 21, 24-й партизанские отряды[151].

Фашисты ни одного дня нам покоя не давали. Ежедневно над нашим маленьким Зуйским лесом (12 на 12 километров) летали три-четыре самолета. Либо «мессершмитты», либо «юнкерсы».

Один «юнкерс» с двумя высшими офицерами был сбит нашей заставой в середине декабря 1943 года. Джемиль говорил мне, что сбил именно он. Пуля его шкодовского пулемета попала в бензобак двухмоторного самолета, когда тот разворачивался. Самолет загорелся и упал, экипаж погиб. 28 декабря Джемиль показал мне укрепленный на дереве пулемет, огнем которого был сбит этот самолет.

История со сбитым самолетом этим не кончилась. Рассказывали, что в наш 21-й отряд пришел бывший заядлый полицай Скрынский с сыном. Он клялся, что будет верно служить советской власти. Его приняли в отряд. После того как сбили самолет, они внезапно исчезли. Первоначально на это не обратили внимания, но вдруг послышалась сильная стрельба, немцы неожиданно напали на отряд. Как потом выяснилось, Скрынский по одному подходил к нашим часовым, просил закурить и неожиданно бил ножом. Таким образом, он снял четырех дозорных. Одна группа немцев атаковала партизан, а другая вышла к самолету, извлекла тела офицеров и увезла их.

Дело предателя Скрынского на этом не закончилось. Как начальник полиции Зуйского района, он сделал много преступлений против партизан и простых граждан. Людей арестовывал, избивал, расстреливал. Потом он бежал вместе с немцами, но был пойман на территории Румынии в мае 1944 года. Об этом я успел прочитать в газете незадолго до депортации.

После того как я попрощался с Джемилем на Чуюнчинской заставе, 28 декабря 1943 года мы вернулись в расположение своего отряда. На одной подводе была бочка меда. Я решил раздать его детям, чтобы они отпраздновали Новый год. 29 декабря поступил приказ всем моим людям быть в отряде. Разбил их на группы, назначил старших. Насколько возможно, вооружил. Продукты сказал брать, кто сколько может унести.

По совету старейшин зарезали пять коров. Я распустил им животы, и мы укрыли их ветками, листвой. Разбив людей на группы по 10 семей, мы вышли из лагеря. Когда мы выполняли эту работу, в лес уже летели снаряды. Были слышны автоматные очереди, а в небе кружили самолеты. Надо было быстро уводить людей под защиту боевых отрядов. Все 30 групп я привел на Яманташ, где сосредоточилось командование и все три бригады – 1, 5 и 6-я. Командир сказал, что свое дело я сделал, а теперь буду командиром разведгруппы.

Каратели начали окружать наш небольшой по территории Зуйский партизанский лес. По краям леса были две яйлы: Караби и Долгоруковская, а в центре – открытое поле, куда боевая техника заходила свободно. У нас было три аэродрома, на которые садились советские самолеты из Краснодара. Поэтому Зуйские леса были особенно опасны для оккупантов.

По сравнению с Зуйским, который был 12 на 12 километров, Ялтинский партизанский лес составлял 50 на 50 километров. Он тянулся от Алуштинской дороги до Севастополя. Окружить такую большую территорию было практически невозможно. Партизанам было где маневрировать в случае прочеса.

Первое задание я получил 29 декабря 1943 года. Нужно было найти штаб бригады, передать донесение и получить ответ. Штаб я нашел на крутой горе на правом берегу Бурульчи, неподалеку от Яманташа. «Яман» в переводе «плохой», «злой». Подниматься на него со стороны Бурульчи очень трудно, подъем крутой, градусов сорок пять, человек еще пройдет, а лошади нет.

С самого утра и дотемна нас бомбили фашистские самолеты, сменяя друг друга. Проклятые «мессершмитты», «юнкерсы» и даже венгерские кукурузники. Они бросали кассетные, осколочные, зажигательные бомбы, мины. Летали группами по шесть штук непрерывно. Артиллерия и танки обстреливали лес со всех сторон. Действия артиллерии с воздуха координировала «рама», снабженная оптическими приборами.

Спасаясь от осколков, я зашел в одну из пещер. Туда же вошел человек в армейской форме. В руке его был наган. Он наставил его на меня и закричал: «Уходи отсюда – это моя пещера!» Я вышел и нашел себе другое убежище. Слышу, кто-то из бойцов кричит: «Казенбаш, ты не ранен?» Тот отвечает, что все нормально.

Дождавшись затишья, я пошел по косогору и нашел штаб бригады. Отдал письмо, получил ответ. 30 декабря мне дали группу в составе: Марцовенко Катя и Николай, Павлик Семедляев, Эбзаде и Сабрие Халиловы, Рустем Тонкаев, Мустафа Чебышев, Дробязов и еще несколько человек.

Как стало потом известно, против партизан были брошены 1-я и 2-я румынские горнострелковые дивизии, обученные воевать в горных условиях, а также немецкие и полицейские части. Крупнокалиберные пулеметы косили деревья. Всё гремело, всё горело. Было страшно.

Если раньше мы держали оборону отрядами, взводами, группами, то на этот раз командование приняло решение вести настоящую партизанскую войну. Все должны были разбиться на мелкие группы. Назначили старших групп. Снабдили боеприпасами, по возможности продуктами питания. Всем сказали: «Найдите врага, разбейте его и убегайте. Ищите другого, дайте бой и снова убегайте». Общий сбор был назначен 12 января на Яманташе. 31 декабря 1943 года приступили к выполнению приказа.

Я, Сабрие и Эбзаде пошли на север от Васильковской балки. По левой стороне Бурульчи вдоль реки тянулась главная дорога от Баксана к Яманташу. Прислушивались, где галоголят каратели, где взрываются снаряды и бомбы. Когда стемнело, мы подошли к небольшой балке. Смотрим, внизу румыны сидят возле большого костра, пьют чай или кофе, кушают, винтовки сложили в козлы. Двое на вертеле жарят утку для встречи Нового, 1944 года. Некоторые с оружием ходят по балке, видимо, дежурят. Уловив удобный момент, мы бросили три гранаты в сторону костра. Они открыли пулеметный огонь. Поднялся переполох. Были убитые и раненые. Мы начали отходить. Сквозь летящие со свистом вражеские пули мы смогли убежать в спокойное место. Было морозно, холодно. Снега не было. Когда ходишь по замерзшей листве, она шуршит, все слышно, особенно ночью, но ночью фашисты, к счастью, не воевали.

Выбрав удобное местечко, я, Сабрие и Эбзаде прижались друг к другу, чтобы не замерзнуть. Небо ясное. Смотрели на звезды. У меня в кармане был топленый говяжий жир. Я дал каждому по кусочку, размером с бараний сажик[152]. Мимо нас пробежал дикий кабан. Он сильно испугал нас. На небе появился советский самолет. По гулу узнали. Он сбросил гондолу. Парашют повис на дереве. Гондола большая, тяжелая. Надо было подняться на дерево и срезать канаты. Мы решили дождаться утра.

На рассвете показались восемь румын. Они тоже увидели парашют. На наших глазах сняли его и разрезали гондолу. Когда все они скучились, разбирая содержимое небесного подарка, я ползком подобрался поближе и в подходящий момент бросил несколько гранат. Открыл автоматный огонь. Все восемь карателей остались лежать мертвыми. Они тоже получили новогодний подарок от партизан 1 января 1944 года.

Встретили гряду невысоких скал, за которыми можно было укрыться от бомб и снарядов. Сверху было удобно наблюдать, как каратели гнали наш скот, лошадей, барашек по дороге вдоль Бурульчи. Было жалко. Я выстрелил по погонщику, но попасть было невозможно, слишком далеко. Хотелось что-то сделать. Вышли на дорогу. Там, хромая, шел какой-то боец. Когда его догнали, то оказалось, что это Якуб Асанов, сын Рефиде. Он был ранен в живот. С левой стороны висели его кишки, которые он поддерживал рукой. Эльза порвала свою рубашку и, как могла, сделала ему перевязку. Он сказал, что вся его группа погибла. Мы пошли вместе. Я ножиком отрезал ему кусочек жира от своего НЗ. Он взял его в рот. Жир придал ему некоторую силу, и он пошел быстрее. Смотрим, стоит еще один наш боец с автоматом на шее. Он был бледный, усталый, голодный. Это был Петя, командир группы 3-го Суатского отряда нашей бригады. Его группа тоже погибла возле Васильковской балки. Уже пятый день как он ничего не ел и не пил. Пришлось и ему отрезать жира. Сунул ему в рот, и он ожил.

Спросил его, куда он собирался идти, так как эта дорога ведет прямо к немцам, было хорошо слышно, как они там шумели.

Петя ответил, что ему уже все равно. Он слышал от кого-то, что тех, кто сдается добровольно в плен, прощают, не наказывают, а отпускают, куда кто хочет.

– Брось, Петя, свои песни. Пойдем со мной, не пропадешь. Выживем! Уже седьмой день прочеса. Стрельба и голоса слышны уже на краю леса, скот уже угнали, скоро они уйдут.

Петя согласился и пошел с нами. В стороне от дороги мы заметили брезентовую палатку и обошли ее с восточной стороны. Видимо, это была фашистская застава. В бой вступать не стали, так как были слишком слабы.

В одной лощине на голой безлесной поляне под теплыми ватными одеялами лежали старики, женщины, дети, среди них были из Суюн-Аджи. Мамут и Халил Османовы с семьями, Надя с семьей. Одна женщина сидела на камне и поила свою двухгодовалую внучку. Нам нужно было быстро бежать отсюда, так как сверху уже шли каратели. Они окружили лежащих. Кричали по-русски, матерились. Били их плетками, заставляли вставать в колонны.

Дальше идти было опасно, так как мы плохо знали лес, расположение вражеских сил, а главное – были слишком слабы. Неподалеку от Чуюнчи мы добрались до треугольника дорог, там были густые дубовые кустарники с неопавшими листьями. Здесь мы спрятались и провели две ночи. Стали наблюдать, как фашисты вдоль Бурульчи гонят скот, барашек в сторону Баксана. Потом румыны погнали захваченных в плен членов партизанских семей. Возле нас румыны сделали привал. Люди стали оправляться, писать прямо на нас. Мы лежали не дыша. Терпели эту вонь. Они стали рвать листья с дубовика. Пытались разжечь костры, но не успели. Румыны погнали их дальше. Мы по голосам даже узнавали некоторых знакомых. На перекрестке дорог румыны поставили крупнокалиберный пулемет. Он частенько строчил без адреса, в небо пускали светящиеся ракеты. На наш треугольник солдаты не обращали никакого внимания. Хорошо все разведав, я решил уничтожить эту огневую точку. 9 января, когда стемнело, мы подползли ближе к посту. Румыны отдыхали. Мы открыли по палатке автоматный огонь и бросили две гранаты. Дело сделано. Ни один каратель не встал с места. Боясь преследования, мы вышли с лесочка на большую поляну и стали идти вниз, к Бурульче в сторону Яманташа. Вдруг слышим крик: «Товарищи, спасайте. Я ранен в ногу, истекаю кровью. Спасайте!» Кто-то из моих сказал: «Надо партизана спасать!»

«Нас самих спасать надо!» – подумал я. Подождем, посмотрим. Через 20–30 минут там, откуда слышались крики, возникла стрельба. Я сообразил, что это кукушка-ловушка. Мы решили уничтожить этого предателя-кукушку. Обходным маневром подошли ближе к его палатке метров на пятнадцать. Бросили две последние гранаты и открыли огонь из автоматов. Когда подошли совсем близко, то увидели двух солдат и одного полицая.

Двигаясь к реке Бурульче, дошли до второй казармы, где река Суат впадает в Бурульчу. Берег был низкий, а река широкая. Лежа стали пить воду. Напились вдоволь впервые за 10 дней. Было 9 января, холодно, а реку надо было переходить вброд. Воды было по колено. Метрах в двадцати на том берегу было видно что-то непонятное. Мы насторожились. В конце концов, я перешел реку и приблизился метров на десять. Окликнул по-русски. Молчит. По-татарски. Молчит! По-румынски. Молчит! Подхожу ближе и вижу, что это лошадь. Вызвал своих, и они перешли Бурульчу. Вышли на дорогу и пошли в сторону Яманташа. Заметили свет в каком-то окошке. В казарме горела коптилка. Одна женщина с грудным ребенком варила кукурузную баланду. Узнав, что все кругом спокойно, сели отдыхать. В комнате тепло, есть сено, на котором можно лежать. Рядом со мной мальчик лет семи, он весь в пухе, как птица. Женщина сказала, что привела его с Васильковской балки, что он 10 дней лежал возле своего раненого отца из 18-го отряда под навесом, где было пятьдесят раненых. Некоторые к тому времени уже умерли от ран и голода. Все эти дни мальчик не ел, не пил. Потом эта женщина дала нам по кружечке кукурузного супа – баланды. Мы снова ожили, окрепли, погрелись. Спасибо ей. Ведь мы с 28 декабря по 9 января почти 12 суток ничего не ели.

Утром, когда проснулись, я осмотрелся, куда мы попали. Это была небольшая ровная поляна, на которой на высоком бетонном фундаменте стоял небольшой домик 6 на 4 метра. Раньше в этом домике паром обрабатывали детали бричек, подвод и другие изделия. По сторонам лежали колеса, а в домике жили сами рабочие. Находилась казарма неподалеку от печально известной Васильковской балки.

Покормившая нас женщина сказала, чтобы мы взяли мальчика с собой и шли на Яманташ, где опять собираются наши. Я погрузил его на лошадь, и мы пошли к Яманташу. Потом этого мальчишку я отдал комиссару.

Стали оглядываться и заметили, что вокруг лежит много мертвых: бойцов, детей, женщин. Узнали некоторых наших из Суюн-Аджи: тетю Рефиде – жену сапожника Сеит-Бекира, мать Якуба Асанова – тоже Рефиде, двух детей Джемиль ага – плотника колхоза. Мы нашли разные тряпки и накрыли их тела. Потом нашли картошку, соль и сварили ее с луком. Съели и подкрепились.

На Яманташ стали подниматься и другие партизаны. Собралось человек двадцать пять. Среди них комиссар Амет с двумя своими бойцами. Он стал формировать группу для прорыва. Всех построил в шеренгу. Встали и мы. Посмотрев на меня и, видимо, вспомнив нашу стычку в Баксане, сказал: «Тебя и этих женщин я не возьму. Оставайтесь здесь».

Тогда все мои люди вышли из строя, а группа во главе с Аметом Бекировым пошла в сторону Караби.

После обеда мы услышали стрельбу в стороне Васильковской балки и спрятались в ямах косой горы. Это два больших дерева, которые, падая, корнями образовали две воронки. Минут через двадцать – тридцать стрельба прекратилась. Мы увидели, как румыны садились в свои автомобили и танкетки и поехали в сторону Баксана.

Потом мы узнали, что каратели расстреляли 50 раненых партизан, которые к этому времени еще были живы. Зашли они и в казарму, в которой мы ночевали, все обшарили и ушли. Женщину не тронули. Задержись мы там, попали бы к ним в руки. На окраине леса по-прежнему стояли немецкие и румынские войска, которые блокировали все выходы и ловили партизан, которые хотели спрятаться в деревнях.

На 18 января, как я уже писал, был назначен общий сбор на Яманташе. Те, кто пришел позже, считались дезертирами. За это был расстрелян боец 21-го отряда Сибаев[153], который пришел на четыре дня позже.

На западной стороне Яманташа возле большого костра собирались бойцы нашего отряда. Когда подошло к концу назначенное для сбора время и всех подсчитали, то из 132 бойцов 21-го отряда явилось только 34 человека. Остальные или погибли, или не успели вернуться. К вечеру собрались и остальные отряды 5-й и 6-й бригад.

Поступил приказ уходить с Яманташа. Мы должны были преодолеть открытую яйлу и перейти на Тырке. Был глубокий снег, пурга, злой ветер, ничего не видно было. В то же время пурга и снег спасали нас от преследования врага. Фашисты не выдержали такого холода, грелись у костров, прятались в палатках, машинах. Наши командиры пробивали дорогу под полуметровым снегом. Ночью вели нас под светом фонарей. Остановиться и сидеть было нельзя – сразу замерзнешь. Один мальчик, сын нашего соседа, так и замерз. Шесть километров пути от Зуйского леса до Тырке мы прошли за сутки. Голодные, плохо одетые, но прошли. На новом месте мы остановились в районе горы Дедов Курень[154]. Есть было нечего, и я со своей группой пошел на продоперацию в ближайшую деревню. Все, что удавалось найти, сдавалось «в общий котел». Я спрятал в противогазной сумке кусочек мяса и кукурузу, а потом подкармливал Эльзу и Сабрие. Однажды медсестра накормила голодную Эльзу вареным мясом, сказала, что это мясо коровы. Через полчаса она вновь пришла и, шутя, спросила Эльзу: «Знаешь, что ты съела? Это была лошадь». Тут Эльза сразу вырвала все, что ела. Медсестра поняла свою ошибку и сразу ушла, принесла воды и кочан кукурузы, чтобы накормить Эльзу.

Каждая группа разжигала свой костер и возле него грелась. Здесь мы нашли старые землянки, построенные в 1941 году. Из-за сырости спать в них было невозможно. Дважды ходили по ближайшим деревням за продуктами. Через неделю наш отряд вновь вернулся на старое место.

Ночью по упавшему дереву переходили через бурную Бурульчу. Партизанка Лида свалилась с бревна и упала в реку. Кто-то из ребят, обращаясь к Мише Гомонову, пошутил: «Вытащишь – твоя будет!» Он полез в воду и стал ее вытаскивать. Потом я узнал, что сразу после выхода из леса они действительно поженились.

Когда я наконец пришел в свой шалаш, то увидел, что он почти развалился. Все, что осталось, было мокрое, замерзшее. Наутро отряд построился. Дали задание каждой группе. Моей разведгруппе – узнать положение в соседних деревнях и добыть продукты питания. Я пошел в свой гражданский лагерь. Там в свое время были спрятаны картофель, кукуруза, пшеница… Но ничего не осталось. Нашли одну тушу коровы, забитую мною в конце декабря. Это и спасло нас от голода.

Мне было интересно знать, что случилось с моим хозяйством во время прочеса. Я попросил разрешения у командира, но он посоветовал идти не одному, а с разведчицей Шурой. Это была веселая крепкая женщина лет тридцати пяти. Командир попросил поискать соли. Мы пришли к прежним стоянкам, но там ничего не было. Все зерно, муку, фасоль, картошку, мед фашисты забрали. Шалаши и постройки сожгли. Мы пошли по пещерам, но и там было пусто. Ни крошки соли не нашли. Из зарезанных мною коров нашли под снегом только две. Одну забрали, а другую оставили под снегом. Вернулись в отряд, сообщили начальству. Командир дал людей, чтобы они сходили за второй коровой. Одну ляжку от коровы отправили в штаб соединения Ямпольскому.

Еще в начале прочеса я заметил заброшенную посуду, полную соли. Тогда я спрятал этот таз под деревом и сверху закидал листьями. На дереве сделал топором пометку. Рядом нашел свежую голову коровы, которую тоже спрятал. После возвращения я разыскал этот клад. Голову разрубили, и Эльза сварила из нее суп. Несколько дней, благодаря этому, мы горя не знали.

Шел третий день, как мы вернулись из Тырке. Мне пока задания не давали. Чистил оружие, протирал патроны и гранаты. Проходя по лесу, заметил трупы наших товарищей. Особенно много их было вдоль троп и дорог. Они уже начали разлагаться. «Почему их не убирают?» – думал я.

И вот меня вызвали к командиру и зачитали приказ по бригаде о назначении начальником похоронной команды соединения. Дали 20 бойцов. К работе я приступил сразу. Пошел в Васильковскую балку и все осмотрел. Она очень широкая, большая. Тянется вдоль течения реки Бурульчи до самого Колан-Баира на Долгоруковской яйле. От середины направо и налево тянутся две небольшие балочки. Посредине балки протекал ручей. Кругом валялись трупы: женщины, дети, старики – человек триста. Кроме них, много трупов погибших партизан, прежде всего раненые из госпиталя.

Оказалось, что там уже работали люди. Были вырыты три ямы под братские могилы. Одна 3 на 3 метра и две по 2 на 2 метра. Рядом была платформа с навесом черепицы, на которой лежали раненые бойцы 18-го отряда комиссара Клемпарского. Их расстреляли 10 января, когда прочес уже закончился[155]. По всей балке и маленьким балочкам лежали убитые старики, женщины, дети. Плоская часть уже была освобождена от трупов. Мы увидели могилу, на которой было написано: «Завадский».

Копать на голодный желудок было очень тяжело. Еда – в день один котелок кукурузной похлебки. Первыми положили мертвецов из-под навеса – человек пятьдесят бойцов из 18-го отряда и еще двадцать человек принесли из разных мест. Яму закрыли землей. В ней было 72 человека. На рядом стоявшем дереве сделали надпись и поставили число.

Стали заполнять вторую яму. В нее стали стаскивать трупы с горных ущелий. Мои люди были голодные, бессильные. Поднять и перенести труп на руках было невозможно. Мы их привязывали веревкой или проволокой и тянули по снегу до ямы. Все трупы замерзли и приняли различные изогнутые формы.

Перед переходом из южной стороны на северную сторону балки, где были могилы, был брод через канаву. Внутри этой неглубокой канавки протекала вода из одного ручейка. При перетаскивании через ручей мы наступали одной ногой на большой камень в середине воды. К концу января потеплело, и лед стал таять. Только тогда я с удивлением увидел, что камень, по которому мы перебирались с берега на берег, – это тело мужчины без головы, ног, рук. Собрались все мои бойцы. Смотрели, плакали, молились. Какая человеческая ненависть могла сделать такое чудовищное преступление? За что? Кому он так мешал?

Мы положили его на плащ-палатку и отнесли во вторую яму. Трупов было по-прежнему очень много. В основном это были люди из гражданского лагеря. Командование думало, что здесь они укроются, а получилось наоборот. Васильковская балка стала для всех смертельной ловушкой.

Среди трупов, лежавших по бокам ущелья, в щелях или под кустами, мы узнавали некоторых своих земляков. Из Суюн-Аджи лежала Лида Борзова. Она была ранена в обе коленки и умерла, истекая кровью. Рассказывали, что она сильно кричала и просила о помощи. Кто кому поможет в этой обстановке! Лиде было 17 лет. Она прекрасно пела, была общительной девушкой. Нашли труп Нади Жесткой – дочери старосты. Она лежала на ровном месте в верхней части балки и была почему-то одета в мужские кальсоны. Ее отец жил в деревне Эски-Орда[156]. Как она попала сюда, непонятно.

Одна женщина – Фекла, жена дяди Евгея, так и осталась в моей памяти с ребенком, который сосал ее грудь и так и умер. Другая девочка сидела на ее левом колене и тоже умерла сидя. Как скульптура, они сидели под кустом. Ранений у них не обнаружили. Они умерли или от голода, или замерзли. Мои бойцы узнавали других людей, но я их имена не запомнил.

Мы засыпали вторую яму, как к вечеру 29 января с косогора балки пришел посыльный и дал мне записку. В ней было написано: «Халилов, бросайте всё. Срочно в отряд. Лобанов»[157]. Я дал команду быстро взять автоматы и идти за мной. Не успели подняться на бок балки, как в нас начали стрелять каратели. Стреляли уже с балки. Мы благополучно вышли на горку. Еще бы одна минута задержки, и мы все, двадцать человек, были бы расстреляны на месте.

Когда мы пришли в отряд, там уже никого не было. Было совсем темно. Посередине дороги стояло ведро с теплым конским мясом, а на нем записка: «Халилов! Следуйте за нами». Мы мясо по кусочкам разделили, съели. Прибавилось немного сил. Шел мелкий и теплый, пушистый снег. Мы пошли по следам отряда. Нашли. Доложили командиру о прибытии.

На Тырке наш 21-й отряд, как и другие отряды бригады, стоял на косогоре крутой балки. Не цепляясь за дерево или кустарник, стоять было невозможно – скользишь вниз. Две лошади соскользнули и покатились вниз, там и остались. Одна из них – мой Орлик. На переходе от Зуйских лесов к Тырке стоял пост карателей, горел костер. Было очень холодно, дул сильный ветер, пурга. Фашисты часто меняли свои караулы у костра. Когда одни уходили, а приходили другие, наши командиры выпускали по 10–12 человек, чтобы пробежать это расстояние и попасть в Тырке. В первый день я пробежался под свистящими пулями фашистов при ярком свете ракет на висящих парашютах. Я был последний из десятки. Еле догнал своих.

В этот день после меня переход прекратился. Фашисты постоянно стояли у костра. Остальные бойцы, в том числе Сабрие и Эбзаде, перешли только в следующую ночь. Бедные, как они стояли еще двадцать четыре часа на этом косогоре в лютый мороз, с голодным желудком!

21-й отряд назвали комендантским и поставили на охрану штаба соединения. Кругом расставили заставы, блокпосты. Дежурили по очереди, как в армии. Расположился отряд опять в Дедовом Курене. Недалеко от нас была Карадагская метеостанция, аэродром. Эбзаде и Сабрие охраняли аэродром, стояли на постах. Я со своей группой ходил в разведку в разные деревни. Добывал сведения о враге и одновременно приносил продукты питания.

После прочеса у нас не хватало оружия для вновь прибывших. Командир приказал забрать его у женщин. У Эльзы и Сабрие отобрали удобные немецкие карабины, а вместо них выдали длинные иранские винтовки 1913 года выпуска. Они были выше человеческого роста. Вместо шомпола для чистки канала ствола у них была цепь. Чистить винтовку можно было только вдвоем. Один тянул цепь туда-сюда, а другой держал ее. Винтовки были очень тяжелые, особенно для женщин. С ними Сабрие и Эльза ходили на охрану аэродрома на Караби. Им приходилось стоять по колено в снегу на открытом месте.

Однажды проверяющий хотел скрыто к ней подойти, но Сабрие выстрелила из своей иранской винтовки. Проверяющим оказался начальник штаба бригады. Он похвалил Сабрие за бдительность. Вскоре эти винтовки у них изъяли и вновь дали легкие немецкие карабины.

С Большой земли авиаторы привезли много новых автоматов. Это были рожковые ППШ. Каждый боец и командир мог заменить свой ППД или винтовку на новенький легкий автомат. Все они еще были в густой смазке. В нашем отряде только я и Павлик Семедляев отказались их брать.

Я не хотел расставаться с автоматом Балацкого, а Павлик тоже из каких-то своих соображений. Было это в десятых числах февраля 1944 года. На второй день после замены оружия произошел бой. Батальон румын вышел с Карадага[158], снял наших постовых и тихо добрался до заставы – шалаша, в котором было восемь бойцов. Половину их каратели перебили сразу. Четверо оставшихся в живых прибежали в штаб отряда и подняли тревогу. Был глубокий снег. На буковых деревьях, на ветках тоже снег. Каратели открыли огонь с легких и крупнокалиберных пулеметов и автоматов. Густая смазка новых автоматов не давала нашим бойцам стрелять очередями. Я занимал левое крыло обороны и переживал, что так неудачно все складывалось. Автоматы работали плохо. Пули противника бьют по веткам деревьев, и снег большими комьями падает сверху нам на головы. Это пугает и даже ранит бойцов, деморализует.

Я приказал Павлу Семедляеву незаметно для противника по склону пробраться к штабу румын и забросать их гранатами. Сам укрылся за деревом и взял на мушку своего автомата наблюдателя и корректировщика крупнокалиберного пулемета – румынского офицера, который стоял у дерева спиной ко мне. Враг был внизу, а мы были наверху небольшой горы. Вражеские пулеметы стреляли и по нашим бойцам, и по деревьям. Срезанные ветки падали вместе со снегом нам на голову, и было довольно страшно. Наш единственный шкодовский пулемет с рожками молчал: кончились патроны. Моя пятнадцатилетняя сестренка Сабрие принесла в мешочке патроны, и пулемет зара ботал. Вскоре пулеметчик Мальков был ранен в руку. За пулемет села Сабрие. Положение наше стало аховое. Автоматы новые, стреляли одиночными выстрелами, да и то не все. Выручали гранаты и геройство бойцов. Когда Павлик ползком по снегу добрался с тыла до противника и бросил три гранаты в шалаш, где был штаб, то одновременно с ним я снял наблюдателя автоматной очередью и открыл огонь по расчету пулемета перед штабом. Всех троих уложил. После этого каратели стали быстро уходить, раненых и убитых сажали на лошадей. Мы же преследовали их до скалы Карадаг.

После окончания боя на заставе состоялся разбор операции. Меня и Павлика похвалили, решили представить к правительственной награде – меня к ордену Красной Звезды. Весь отряд поздравлял нас.

Рядом с деревней Баксан была другая деревня – Кайнаут[159]. В конце деревни были высокие и большие скалы. Верхняя часть одной скалы была ровная, там даже была земля и трава. С нее хорошо просматривалось все до самой магистрали Симферополь – Феодосия. Там был наш наблюдательный пункт. Отсюда мы смотрели, не идут ли в лес каратели. Считали проходящие машины, потом писали отчет. Обычно дежурили по два человека. Однажды я оплошал. Где-то нашел маленькую бутылочку, понюхал, что это такое, и… на два часа уснул, так как это оказался эфир. Слава богу, все обошлось без последствий.

В отряде было четыре человека минеров. Это были молодые, крепкие ребята. Командир принял решение заминировать тропы, по которым к нам пришли каратели. В трех точках мины заложили успешно, а в четвертой случилась беда. Из-за неосторожности мина взорвалась в их руках. Услышав взрыв, я побежал к ним. Картина была страшная. Лица их были полностью изуродованы. Быстро соорудили носилки и понесли минеров на аэродром, чтобы отправить на Большую землю. Двое умерли сразу, а двоих удалось доставить в Краснодар. Потом узнали, что после длительного лечения в живых остался только один, но – слепым!

Одно время моя группа была в охране штаба. Однажды в одном из своих шалашей я заметил постороннего человека. Он был высокий, с небритой густой бородой. Сидел у костра и грел руки. Внимательно на него посмотрев, я узнал преподавателя химии пединститута доцента Касымова[160]. Поговорил с ним. Он рассказал, что жил в Кучук Узене[161], что его хотели арестовать, избили, но он ушел к партизанам. Он был еще слаб, и на задания его пока не брали. Я доложил о нем командиру, и его отправили на Большую землю. Сразу после освобождения я встретил его в городе, он шел по улице Субхи, был в офицерской военной форме при погонах.

Мы ходили в Мамак, Чокурчу[162], Джанатай просить продукты. Насильно брать или красть запрещалось. За это строго наказывали. Если кто-то давал козу, телку или барана, то он же должен был дать и письменное разрешение. После прихода советской власти хозяину, отдавшему скот партизанам, должны были вернуть то, что у него взяли. Мы давали ему расписку, заверенную подписью начальника разведки. Был случай, когда один партизан без бумаги пригнал из Чокурчи козу. Ему приказали отвести ее назад хозяину, что он и сделал.

Еще на Тырке мною начал интересоваться начальник разведки отряда старший лейтенант Дмитрий Еремеев. Он раза три допрашивал меня, до ниточки копался в моей биографии, начиная от детства и включая учебу в Симферополе. Особо интересовался тем, кто из моих земляков, знакомых живет в городе, где они работают в данное время. Он все подробно записывал, потом читал записанное и давал мне подписать.

Я спросил: «Зачем вы меня так допрашиваете? Я подсудимый?» На это он ответил, что я им нужен для другой, очень ответственной работы.

После этих проверок меня вызвали начальник особого отдела 5-й бригады майор Валиулин[163] и начальник особого отдела Северного соединения майор Сашников.

Когда мы были с Валиулиным в землянке одни, он неожиданно сказал мне: «Нури! Дела татар плохи! На Кавказе начали выселять мусульман. Говорят, что это же ждет и татар Крыма. Мы тебя по важному делу хотим отправить в Симферополь. Хотя вряд ли это поможет татарскому делу».

Я уже знал, что немцы сбрасывали листовки, в которых обращались к «татарам Крыма». В них они рассказывали, что части НКВД выслали с родных мест мусульман Кавказа – чеченцев, ингушей, карачаевцев и других, что скоро очередь дойдет и до крымских татар. Заканчивались листовки обращением: «Одумайтесь, пока не поздно. Бросайте оружие, переходите на нашу сторону. Мы – немцы – вас простим». Читать эти листовки было опасно, но в лесу они валялись тысячами. Мы, конечно, читали, но старались об этом не думать.

Командование знало, что в нашем отряде только я хорошо знаю деревни Мамак, Чокурча, Ивановка. Мамак фактически объединял три деревни, соединенные друг с другом. В Верхнем Мамаке жили русские, поэтому он и назывался Русский Мамак. Через него из нашей округи шла единственная дорога в Симферополь. Средний и Нижний Мамак были расположены ниже этой дороги. Посредине деревни течет речушка Малый Салгир. Раньше в этих двух деревнях жили крымские татары, но они ушли из родных мест на чужбину, а в их типичных татарских домах уже жило много русских семей.

В центре села, в самом живописном месте стоял трехэтажный дворец Кесслера-младшего, одного из потомков ученого Кесслера. Посредине деревни стояла мечеть с минаретом, рядом с которой жили мои родственники. В 1929 году их раскулачили, и они уехали в Мелитополь. В 1943 году они вернулись в свой родной дом. До войны в Чокурче был колхоз «Гюль», председателем которого был Мустафа Чолпан. Колхоз славился на весь Крым. В Чокурче в основном жили татары.

Вот в эту деревню меня и послали на продовольственную операцию. Со мной было восемь человек. Возле Чокурчи заметили идущих в нашу сторону двух полицейских. Мы спрятались, а потом их захватили. Они говорили, что идут на связь с 19-м отрядом. Показали письменное донесение. Старший полицейский попросил отпустить его, так как ему заступать на дежурство и если он не явится, то это вызовет подозрение. Он предложил забрать в лес его напарника, а его отпустить. Я подумал и согласился. Полицейского оставил с часовым, а сами пошли на задание.

В деревне залаяли собаки. На том конце деревни стояла румынская воинская часть. Они открыли стрельбу, пустили осветительные ракеты на парашютах. Стало страшно. Мы залегли под каменным забором. По дороге прошли патрули. Когда все немного утихло, мы разошлись по дворам. Стучим, но двери никто не открывает. Каждый дом – это крепость со злой собакой. Мне удалось войти в один дом – татарский. Пустили в хату. Сидят люди, празднуют оразу. Старик дал мне четыре горячих чебурека на блюдечке. Я их съел. Потом он в мою сумку положил картошку, лук, соль, фасоль. Я поблагодарил его и вышел со двора. Во многие дворы мы бросали газеты, сводки Совинформбюро. Собрались в конце деревни. Мои ребята тоже принесли кое-что. По пути назад зашли в 19-й отряд, где сделали остановку, чтобы отдохнуть. Начальник штаба отряда Саркисян, увидев задержанного полицейского, отобрал его у нас. Мы отдохнули немного и пошли в свой отряд. Доложили, как было. Меня очень ругали, что отдал пленного 19-му отряду. «Это ведь наша работа!» – говорил Еремеев, на что я ответил, что бригада у нас одна.

Через пару дней меня с группой послали в Мамак. Задача та же: раздавать газеты и листовки, просить продукты. На обратном пути зашли к моим односельчанам. В одном доме жило сразу несколько семей, спали на полу, так как их дома в Суюн-Аджи были сожжены немцами в ноябре 1943 года. Все эти люди были в гражданском лагере 19-го отряда. Во время прочеса попали в плен, но из лагеря были отпущены по своим деревням. Поскольку идти им некуда, пока поселились у родственников.

Они нас хорошо приняли, угостили чаем с хлебом. Один из них, Яков Скрека, попросил меня взять его с собой в лес. «Хочу еще повоевать с фашистами», – сказал он. Мои бойцы согласились. На рассвете мы вышли на дорогу и, когда уже было светло, поднялись на Тернаирскую гору. Теперь нам ничего не было страшно. Пришли в свой отряд к обеду. Доложили все, как было, начальству. Они одобрили. Якова Скреку я сдал в штаб, где его допросили и зачислили в одну из групп.

На третий день Яков исчез. Не было его и на четвертый день. Мы испугались, что он приведет карателей. Меня решили послать с группой партизан к нему домой. Я ответил, что буду только проводником, а командиром пусть назначат кого-нибудь другого. Предупредил, что Яков – человек хитрый. Командование со мной согласилось. Выделили четырех бойцов, а командиром назначили Иванова – партизана с 1941 года, пришедшего в лес с остатками 51-й армии.

Пришли мы в Мамак в дом Якова. Яков угостил нас чаем, дал по куску лепешки. Я спросил, почему он самовольно ушел из отряда. Яков спокойно ответил, что пошел в лес, чтобы забрать спрятанные там домашние вещи.

Мы уже собрались уходить назад в лес, как Яков попросился по нужде во двор. Иванов вышел его сопровождать, но во дворе Яков как-то его обманул и исчез. Мы пошли искать его по другим дворам, лазали на чердаки, заглядывали в подвалы, но так и не нашли. Вернулись назад с пустыми руками, конечно, за это нам спасибо не сказали.

Новый комиссар 21-го отряда Позывай[164] пришел ко мне в шалаш: «Подними свою группу. Будет бой с карателями. Снова пришли, паразиты».

Собрались быстро. С нами было еще три группы. Всего человек сорок. Все при полном вооружении, взяли с собой боеприпасы. Спустились к Бурульче. Не доходя до 2-й казармы, поднялись на высоту, чтобы был виден домик во 2-й казарме и бетонный бункер, где паром обрабатывали детали сельхозинвентаря.

Пошел густой снег. Издали по реке был слышен немецкий говор. Мы заняли оборону. Комиссар сказал мне: «Пойдем проверим часового, как он там нас охраняет».

Мы вдвоем спустились с горки вниз и пошли вдоль реки к 2-й казарме. На дороге стоял разбитый грузовик ЗИС-5. На подножке сидя спал наш часовой Мустафа Тонкаев[165]. Комиссар взял из его рук винтовку. Он все спал. Тогда комиссар ударил его сапогом, потом кулаком в голову. Только тогда часовой очнулся. Сказал, что замерз и потому заснул. Мы пошли по реке дальше. Внизу был виден свет костра, слышна была немецкая речь. Они, по-видимому, остановились на ночлег, установили посты и грелись у костра. Мы вернулись к своим на горку. Часть бойцов оставили бодрствовать, а сами легли на мокрые листья и стали ждать утра. Снег продолжал идти, я заснул. Проснулся, когда уже было совсем светло. Меня засыпало снегом сантиметров на шестьдесят.

Везде тихо, фашисты молчат, и мы тоже молчим. В полдень погода стала хорошая. Видим, к бункеру идет человек в гражданской одежде. Все взяли его на мушку, уже хотели его валить. В самом деле, откуда он? Если партизан, то где его оружие? Если из гражданского лагеря, то теперь таких нет. В общем, вопросов много, ответов нет. Вдруг я узнаю в этом человеке нашего бухгалтера Стародубцева. Быстро сказал об этом командиру. Окликнул Стародубцева. Он подошел, узнал меня, обрадовался. Сказал, что заблудился. Так случайная встреча спасла Якову Петровичу жизнь, так как мы уже хотели в него стрелять.

Мы простояли в засаде до вечера, пока не выяснили, что каратели ушли. Меня послали в Мамак на разведку, когда уходил, то встретил Эбзаде. Она стояла с автоматом на охране штаба соединения у большого дерева. Я попрощался с ней и пошел дальше. Нас было трое. Мы проходили через расположение 19-го отряда. К вечеру пришли в Тернаир. Спрятались в скалах. Там случайно увидели троих бойцов 19-го отряда во главе с Щегловым. Я знал его еще до войны как лучшего тракториста и комбайнера района. Это был очень уважаемый человек.

На следующий день, выполнив свою работу, мы возвращались к себе, но по пути вновь зашли в 19-й отряд Саковича, где и заночевали. К нам подошли мои односельчане Аня Босова и Рустем Исмаилов. Они рассказали, что Щеглова[166] и его двух товарищей расстреляли перед строем.

– За что? – удивился я.

Оказалось, что они получили задание взорвать железнодорожное полотно под Сарабузом, но задание не выполнили, а доложили в штаб, что полотно взорвали и поезд пошел под откос. В действительности они три дня и три ночи лежали и отдыхали в скалах. Военный трибунал приговорил всех троих к расстрелу. Расстреляли на глазах бойцов отряда.

Вернувшись в свой отряд, я стал искать жену и сестренку. Начальник особого отдела Еремеев позвал меня и сказал, что Эбзаде и Сабрие отправлены на Большую землю – в Краснодар самолетом, так как у них отморожены ноги. «Пусть в госпитале их полечат. Теперь твои руки и ноги свободны. Теперь ты можешь пойти на более серьезное задание во вражеский тыл».

Я понял, почему меня так тщательно допрашивали и почему мою семью так срочно отправили в Краснодар: меня ждали серьезные испытания.

После этого свою сестренку Эбзаде я уже никогда не видел. В составе Красной армии она освобождала Керчь, потом была депортирована и умерла в Узбекистане, в Чинабадской больнице, в 1945 году.

Наши разведчики пришли в Новую Бурульчу и решили там остаться на следующий день и ночь. Они спрятались в скалах. Их было четверо во главе с Бардусом. Как назло, на следующий день в деревню пришли каратели. Делали обход домов. Одна маленькая собачка пошла в сторону скал к пещере и там начала гавкать. Каратели пошли за дворняжкой к пещере. Хотели залезть внутрь, но партизаны стали стрелять. Одного фашиста убили. Выйти из пещеры не согласились. Тогда каратели принесли солому, сложили у дверей пещеры и подожгли. Три человека отравились дымом и умерли. Полуживого, без сознания, Бардуса вытащили из пещеры и отвезли в Симферополь.

Вся подпольная работа на этом участке прервалась. Для восстановления связей с подпольной организацией и получения сведений о противнике командование послало меня.

10 марта после обеда мы с моим проводником Борисом Оведяном пошли на задание. Путь лежал через Баксан, Кайнаут и далее по степи. По ту сторону магистрали Симферополь – Феодосия была деревня Новая Бурульча[167], куда нам надо было прийти. Там жила жена Бориса и двое его детей. Борис сказал, что прямо в деревню мы не пойдем, так как останутся следы, а обойдем стороной с востока по Валибайской дороге. В 15 часов мы подошли к шоссе. Услышали топот лошадей и спрятались за кусты можжевельника. Через пару минут на дороге появились казаки на больших черных конях, на головах кубанки, на плечах кавказские бурки. У них автоматы. Они курили и весело разговаривали.

Мы пошли дальше в сторону Феодосии. Через 20 минут появилась еще одна группа таких же казаков: по три коня в шеренге, по двенадцать в ряду. Все они сытые, смелые, гордые, а мы – бедные, замерзшие, голодные, лежим на снегу под кустами. Выбрав момент, незаметно перешли дорогу. Дошли до труб, проведенных для полива огородов, по ним кое-как перебрались на другой берег, но попали в болото. Я завяз в нем, но помог Борис, который вытянул меня на твердую почву.

На следующий день по нашему вызову пришел староста. Оказывается, он и был нашим главным резидентом! Я узнал многое из того, что меня интересовало, ознакомил его с тем, что нам надо узнать дополнительно. Он выслушал и сказал, что даст ответ к вечеру. Обещал послать своих разведчиков в Зую и Карасубазар[168].

Днем в деревню пришли каратели, они долго шарили по домам, сараям. У дверей нашего дома их встретил сам староста и сказал, что здесь никого нет. Заглянув в хату через двери, фашисты ушли. Оказывается, такой обход они делают ежедневно. Мы с Борисом вышли из подвала. Нас накормили. К вечеру пришел староста и рассказал все, что он собрал по разведке. Кое-что я запомнил наизусть, что-то записал на папиросной бумаге. В случае чего я должен был ее проглотить. Староста и Борис Оведян были армянами, а жена Бориса – русская.

Выполнив задание, набрав кое-что из продуктов, к вечеру, когда стемнело, мы незаметно вышли на дорогу и за ночь благополучно пришли в свой отряд. На следующий день доложили командованию о проделанной работе. Получили за это благодарность.

Наконец пришло мое время идти в Симферополь – в логово фашистского зверя, в город, в котором сосредоточили свои разведсети гестапо, СА, жандармерия, сигуранца… На последнем инструктаже Еремеев и Валиулин предупредили меня, что я иду на очень опасное дело.

«Хочешь – иди, хочешь остаться – дело добровольное! В городе тебя многие знают, там живут твои родители, сестры, и если ты попадешь в руки врага, то их всех расстреляют».

Я все же решил идти. Во имя Родины! Мне дали время постричься, побриться, смыть грязь. Выдали фуражку, чистую рубашку, синий костюм железнодорожника. Своим офицерским поясным ремнем я подвязал брюки. Еще раз вызвали в особый отдел. Расписался на двух листках задания о том, что я все выполню. Мне дали денег: 3000 рублей и 2000 марок.

Кроме меня, в Симферополь пошли из нашего отряда порознь еще два человека: Маркарян и Науменко. Перед уходом Науменко латал свою куртку и брюки парашютной ниткой, я посоветовал ему этого не делать, но он махнул рукой – ерунда.

После обеда 16 марта 1944 года я вышел на дорогу. Когда стемнело, зашел в Верхний Мамак. Нашел дом тети Стеши Борисенко. Она дала мне три пустые керосиновые банки, которые я положил в сетку. Дала корзину. На дно корзины я уложил 10 американских магнитных мин. Сверху корзины положил капусту и свеклу, листы которых были на виду.

На рассвете 16 марта вышел из Мамака и степью дошел до Битака. Там встретил знакомого чабана из Вейрата. Попросил его, чтобы он молчал о том, что видел меня. Пошел дальше. При переходе через Салгир в сторону Собачьей балки[169] увидел взвод фашистов, идущих строем. Я подождал, пока они подойдут ближе, поднял правую руку и крикнул: «Хайль Гитлер!» Они хором ответили и продолжили идти дальше в сторону Алушты. Я пошел по Собачьей балке, вышел к улицам Красноармейской, Артиллерийской. По дороге купил один горячий янтык[170], съел. Пошел на Курцовскую улицу, дом номер 23, где жили мои родители.

С испугом встретила меня тетя Айше. Позвала маму. Мама ввела меня в хату. Накормила, выкупала, сменила белье. Я лег под кровать, чтобы соседи по общему двору не видели меня. Вскоре пришел отец. Я ему все рассказал. Пошли на улицу Нижне-Госпитальную, 33, где жила сестра моей матери Эмине с сыном Исмаилом. Их дома не было. Мы подождали. Встретили Урмус из Суюн-Аджи. Предупредили ее, чтобы она молчала. Наконец приехал на линейке дядя Исмаил. Я рассказал ему, что мне нужно встретиться с Маметом Муединовым[171].

«Мамет на свадьбе. Я сейчас поеду туда, а ты жди». Он запер меня снаружи и уехал. Ушел и отец. Приблизительно в 10 часов вечера дядя Исмаил и его жена Эсма вернулись со свадьбы и сказали, что Мамет придет завтра, 17 марта, в 10 часов утра.

Закрыли окна, зажгли коптилку – светомаскировка. Вдруг в дверь начали сильно стучать. Мы открыли. В комнату вошли четыре полицая в черных шинелях, с автоматами в руках, с наградами на мундирах. Я подумал, что они пришли за мной, испугался. Оказалось, что они заметили огонь в доме и выругали за плохую светомаскировку.

Один из них поставил на стол бутылку и велел хозяину дать какую-нибудь закуску. Тетя Эсма выставила на стол хлеб, соленья, рюмочки. Непрошеные гости сели за стол, налили. Налили и мне. Пригласили сесть. Один спросил, откуда я. Я ответил, что из Ах-Шейха, что приехал на один день в гости и завтра возвращаюсь обратно.

– Оставаться здесь опасно, боюсь партизан, – сказал я.

– Не бойся. Мы ходили на прочес и всех партизан уничтожили. Так что живи спокойно, не бойся.

Я выпил рюмку водки и немного успокоился. Полицаи допили бутылку и ушли.

Тетя Эсма рассказала, что в их доме ночует немецкий офицер.

– Он приходит ночью и открывает своим ключом парадную дверь. Ложится спать, а рано утром уходит. Мы его почти не видим. Зовут его Ганс, он ремонтирует разбитые танки, автомобили и другую технику. Сегодня ты будешь спать на его кровати, а он ляжет в другой комнате. Мы же ляжем на полу в коридоре и предупредим его, чтобы он лег в другой комнате.

Так случилось, что когда Ганс вернулся ночью в квартиру, то все крепко спали. Он аккуратно перешагнул через квартирных хозяев и, не потревожив их, прошел в свою комнату. Я уже глубоко спал, когда почувствовал, что какое-то голое тело лезет ко мне в постель. Не сон ли это? Ганс тоже почувствовал что-то неладное. Встал, зажег фонарик. Луч света в мое лицо сразу меня пробудил. Я окончательно проснулся и говорю: «Гер Ганс ду муашлафен дорт маль им Андре кровать»[172].

В это время проснулась и тетя Эсма. Она отвела Ганса в другую спальню. Больше я его не увидел. Все закончилось благополучно.

После завтрака пришел Мамет Муединов. Он рассказал, что вчера на свадьбе в махале[173] (сунет тан)[174] дядя Исмаил крикнул, что пришел Нури и хочет меня видеть. Рассказал, что очень испугался, подошел к нему и рукой закрыл рот, чтобы он не болтал, так как он был совсем пьян.

Мамет рассказал, что из Югославии приехало много специалистов по контрразведке, многих подпольщиков арестовали. Некоторых расстреливают сразу. Его уже дважды вызывали на допрос, пропустили через фильтр.

Выглядел Мамет очень хорошо. Лицо свежее, белое. На нем был надет новый пушистый полушубок, хорошие туфли.

Я ему рассказал цель своего визита. Он согласился сотрудничать с партизанами. Как мог, ответил на мои вопросы. Получил от меня задания. Первое было таким. Рано или поздно фашисты уйдут из Крыма, но обязательно оставят свою агентуру, шпионов, диверсантов, осведомителей. Надо узнать, кого они для этого вербуют.

Он ответил, что это очень сложный вопрос, но постарается что-то узнать. Спросил о том, как будет осуществляться связь и насколько надежны эти люди. Доверяю ли я им.

Я подумал и ответил, что связь он будет осуществлять только с моей сестрой Наджие, которую он хорошо знает.

Мамет знал, что Наджие была в 21-м отряде и уже в самом конце прочеса 14 января 1944 года попала в плен, но из лагеря ее выкупили, и теперь она живет с родителями.

Второе задание заключалось в следующем. Я объяснил, что нам нужны чистые бланки Мусульманского комитета, но с печатью и подписью председателя.

Мамет полез в свой карман и сразу вытащил две справки:

– Такие?

Я посмотрел и убедился, что это то, что надо.

– Бери пока эти, а завтра принесу еще штук шесть и отдам Наджие, все равно я домой иду мимо вашей сестры.

Действительно, на следующий вечер он передал еще шесть готовых бланков с подписями и печатью Мусульманского комитета – без фамилий. Эти бланки давали право гражданину, дом которого сгорел, переезжать в другой населенный пункт на новое место жительства. Такие документы были очень нужны нашим разведчикам. Взять сразу часовые мины (они были очень похожи на туалетное мыло) он отказался. Сказал, что подберет специальных ребят, и уже они заберут.

Я предупредил Мамета, что моя подпись заверена особым отделом.

– Если все наши задания ты выполнишь, то я дам тебе документ, и после прихода советской власти никто тебя не тронет.

Он сказал, что его два раза вызывали на допрос в гестапо, один раз сделали обыск в редакции, где он работает корректором.

– Они что-то подозревают. Хотя пока я нейтральный человек.

Он рассказал, что на Пушкинской улице в окнах госдрамтеатра сделали выставку одежды пойманных партизан, и среди них – Амета Бекирова. Было написано, что он сдался в плен и призывает к этому других партизан.

Я сразу же вспомнил нашу стычку с Аметом во время продовольственной операции в Баксане и о том, как он уходил с группой с Яманташа и отказался взять меня. Я не верил, что он мог сдаться. Скорее всего, просто погиб. Он был комиссаром 6-го отряда, сформированного из жителей Баксана. После его гибели отряд перестал существовать, что стало очередным козырем в руках врагов татар. На партийном собрании зачитывали обращение баксанского старосты Куртвейса к партизанам с призывом к крымским татарам не воевать против немцев.

Дядя Исмаил и тетя Эсма спрятали меня в своем дворике, в деревянной будке, сделанной из досок для туалета. Снаружи повесили замок. Часто открывали, и я заходил в дом. Слышались радиопередачи фашистов. Они восхваляли свою военную мощь. Отступление, сдачу позиций советским войскам объясняли выравниванием фронта перед решительным наступлением. Часто сообщали, что у них есть новое оружие, которое все изменит.

В этот же день почти рядом, в соседнем угловом доме, поймали партизана. Свой наган он бросил в туалет. Его, бедного, заставили лезть туда и достать. Потом он умылся, и его увели в гестапо. Собрался народ. Ходила смотреть и тетя Эсма.

В 5 часов дня пришла сестренка Наджие. Все собрали меня в дорогу. В мою корзину положили бутылку вина и 0,75 литра коньяка, 5 килограммов манной крупы, 2 килограмма кукурузной крупы, 2 килограмма сахара, соль, хлеб. В сетке я нес три бутылки керосина. Попрощавшись с родными, мы с Наджие вышли на дорогу. Шли под ручку, как влюбленные. У самых дверей общежития пединститута на улице Студенческой меня заметил Риза Ислямов, который стоял со своей женой Усние – оба бывшие студенты естественного факультета пединститута. В студенческие годы в духовом оркестре Риза играл на кларнете. Он стал кричать мне, хотел остановить, даже побежал за мной, но я ускорил шаг и махнул ему рукой: «Отстань. Сейчас не могу!» Он недоуменно остановился и вернулся в свою будку торговать чем-то дальше.

Мы с Наджие дошли до Собачьей балки. Взявшись под руки, прошли через румынский блокпост, а потом через Салгир вошли в Битак. Начинало темнеть. Я отпустил Наджие домой и около часа просидел в яме. Когда совсем стемнело, пошел в Мамак к тете Стеше. Отдохнув у нее, пошел в лес, в отряд.

Весь путь из Симферополя в отряд составил 30 километров. Утром 18 марта написал отчет на двух листах. В штабе поставили на нем 10 подписей. Ответил на вопросы командиров и особиста. Отдал им коньяк, сахар, крупы. Все были довольны. Из принесенных мною вещей большую бутылку Еремеев отдал майору. Себе оставил поллитра водки. Продукты тоже делили всем понемногу. Мне тоже что-то досталось. Очень были довольны справками. Мне дали четыре дня отдыха. Еремеев сказал:

– Отдыхай, я командира и комиссара предупрежу, чтоб тебя не трогали.

Я ушел отсыпаться в свой шалаш. Шли дни. Маркарян и Науменко так и не возвратились. Было жалко их. У каждого из них в Симферополе были жены, дети. С этими ребятами-разведчиками я жил в одном шалаше. Разведка – дело опасное.

До 10 апреля 1944 года я продолжал ходить на боевые и продовольственные операции, охранял штаб, аэродром. Еще раз был в Джанатае, Чокурчи, Мамаке. Приносил продукты, разбрасывал по дворам газеты, листовки, сводки Совинформбюро.

10 апреля 1944 года меня вызвали в штаб отряда и сказали, чтобы я взял с собой восемь человек автоматчиков, боевых, смелых ребят, зарядил диски патронами, взял по две гранаты каждому. К вечеру нужно было пойти в Симферополь, чтобы освободить 70 советских военнопленных, работавших у немцев на железнодорожном вокзале. С нами пошли Шура и Александров – шестнадцатилетний парнишка. Они должны были 11 апреля встретить пленных на улице Битакской, 2, у здания сельхозинститута. 10-го вечером мы пришли в Верхний Мамак и там заночевали у Сейдамета Бариева, а Шура и Александров пошли на вокзал к военнопленным. Они заранее договорились, что 70 человек пленных должны были приехать к нам на немецких машинах. Мы, автоматчики, должны были сидеть сзади и отстреливаться в случае погони. Утром 11 апреля мы были на условленном месте. Они не пришли, но и немцев мы не видели. Мы пошли в каменоломни между Битаком и Чокурчой и там переночевали. Опять пришли на условленное место. Никого нет. Кругом тихо. Мы осмелели. Пошли на место, где сейчас Куйбышевский рынок. Увидели гражданского. Он сказал, что немцев в городе нет, бросили все и ушли в Севастополь. Потом встретили одного партизанского командира. Он сказал, чтобы мы шли в свой отряд.

В отряд пригнали 12 человек задержанных. Обнаружили их под мостом, где они пытались спрятаться. Командир приказал мне их обыскать. Я взял человек двенадцать партизан с автоматами и выстроил задержанных. Приказал всем сдать пистолеты, ножи, бритвы, часы. Постелил для этого платок. Некоторые стали кидать на него свои вещи. Потом я приказал двум бойцам провести обыск. Нашли еще спрятанные ножи, бритвы и один наган. Все это я отнес в штаб, при этом забрал себе три бритвы, часы и карманный нож, а остальное отдал начальнику штаба.

К вечеру мы сделали палатки. Я, Рустем и комсорг отряда Лариса Ирих[175] легли спать в одной брезентовой палатке. Не успели мы заснуть, как ко мне подошел дежурный и передал приказ взять Рустема и идти в Баксан на то место, где мы были вчера. Мы с Рустемом удивились и спросили: «Зачем?» Он объяснил, что туда придет 17-й отряд, а вы его встретите и приведете сюда.

Мы лежали и думали, что такого не может быть! Тут какой-то злой умысел. Комсорг Лариса тоже не поверила этой версии. Сказала: «Ребята, будьте осторожны, они что-то замышляют против вас».

Через 20 минут дежурный снова забегает в нашу палатку и кричит: «Если вы не пойдете туда, то сейчас же за невыполнение приказа командира, по условиям военного времени, трибунал! Вы будете расстреляны!»

Мы встали, оделись, взяли свои автоматы, сели на две лошади и доложили, что мы уходим. Ехали не спеша, прислушиваясь к каждому шороху, фырканью лошадей. Ближе к Верхнему Кайнауту услышали русский говор. Мы привязали лошадей в укромном месте к дереву. Взяли автоматы в руки и тихо по лесочку приблизились к ним на расстояние видимости. Стали прислушиваться, смотреть. Горел большой костер. На земле стояли бутылки, хлеб, консервы. Говорили все по-русски. Пили, ели, что-то рассказывали. Просили прощения, обнимались. Уже начало рассветать. Начался день 14 апреля 1944 года.

Вдруг они все встали на ноги, взяли друг друга за плечи, потом попарно обнялись, попрощались друг с другом. Неожиданно для нас началась стрельба. Они друг друга расстреливали в упор. Последний сам себе пустил пулю в лоб. Все стихло. Убедившись, что вокруг никого нет, мы подошли ближе. Все 10 человек лежали по кругу потухшего костра, головой к костру. Все мертвые, раненых нет. Бутылки пустые, закуски нет. Мы посмотрели на униформу: ни наград, ни документов. Их они сожгли еще на костре. На рукаве кителей был знак РОА[176]. Теперь мы поняли, что это были власовцы, которые не захотели сдаваться советским властям и устроили себе прощальный вечер, убежав из частей своих отступающих хозяев. Ни их наганы, ни автоматы мы брать не стали. Приехали в свой отряд, доложили обо всем начальству, но они – ноль внимания.

Немного позже я рассказал об этом майору НКВД Исмаилу Валиулину. Он подумал недолго и сказал, что, скорее всего, новое командование 21-го отряда захотело избавиться от двух активных партизан – крымских татар. Подставить вас власовцам, а потом еще и обвинить в предательстве. Все это – страшное наследие Мокроусова[177] и Мартынова[178].

14 апреля отряд вошел в деревню Новая Бурульча. Был митинг. Выступили командир отряда, комиссар, потом бывший председатель колхоза Аветян. Командир рассказал, что Аветян постоянно помогал партизанам, и предложил вновь избрать его председателем колхоза.

Мы построились в колонну и двинулись на Симферополь. Откуда-то появилось много разных начальников. Райкомовские, райисполкомовские работники. Один из них очень хотел въехать в город верхом на лошади и стал просить ее у меня. Лошадь моя и правда была красивая: упитанная, с новым седлом. Я отказывался, но в конце концов лошадь у меня забрали, а я сел на трофейную румынскую пушку. Сзади меня шло человек четыреста румынских солдат. Их даже никто не охранял. В Симферополе нас разместили в школе на улице Гоголя, напротив обкома партии. Там, на Гоголевской, я случайно встретил своего дорогого отца. Мы обнялись, прослезились.

– Все хорошо, – сказал отец. – Но нет моего дорогого сыночка Джемиля.

Я уже знал про судьбу моего братишки Джемиля. В самом начале прочеса командир заставы Калашников решил присоединиться к отряду, который самовольно ушел в фео досийские леса. С ним пошли семь его бойцов. Джемиль и Юрий Болотов уходить без приказа отказались и остались на заставе. Когда этот отряд вернулся в наши леса, то от Ани Босовой и Рустема Исмаилова я узнал, что они видели труп Джемиля. На его руке был перстень с изображением Крыма. Это был мой подарок любимому брату. Только через несколько лет мне передали рассказ об обстоятельствах его гибели. Василий Фридрих и Николай Борзов, которые были нашими соседями в Суюн-Аджи, стали предлагать Джемилю и Болотову сдаться и перейти к немцам. Джемиль знал, что Борзов не только служит немцам с 1941 года, но и был командиром у добровольцев. В его отряде только из Суюн-Аджи было шесть человек.

Видя, что Джемиль не соглашается, Николай Борзов пошел на хитрость и предложил перекурить. Сказал, что сигареты есть, а спичек нет. Полез за сигаретами, а сам вытащил пистолет и застрелил Джемиля и Юру. Забрал их автоматы и отнес немцам. Там он рассказал, как убил двух партизан, назвал их имена. Это слышали захваченные в плен жители, они потом и рассказали.

Сразу после войны Борзов и Фридрих были осуждены, получили по 25 лет. Во время хрущевской оттепели вышли на свободу. Однажды Николай Борзов приехал в родное село к своей жене. Об этом узнал брат Юрия Болотова. Он ворвался к нему в дом, жестоко избил и чуть не зарезал. Борзов бежал в окно и больше в селе не появлялся. Говорили, что он жил в Курмане[179].

15 апреля из здания школы нас перевели на улицу Битакскую, 2, в здание сельхозинститута. Нам объявили, что в течение пяти суток мы можем отдыхать. Мы ходили по городу, заходили к родным, знакомым или просто отдыхали в комнатах или в тени деревьев парка (современный детский парк). Я успел повидать всех родственников.

Дмитрий Еремеев, начальник особого отдела нашего отряда, попросил меня попытаться узнать, что стало с невернувшимися разведчиками. Я исколесил весь город, но безрезультатно.

В штабе появился мой дядя Сейдамет Бариев. Он собирал подписи партизан, которым он оказывал помощь. Расписался и я. Он заверил это печатью. Надо сказать, сделал умно и вовремя.

Наш политрук на каждого партизана выписал отдельную справку, где было указано: Ф. И. О., с какого времени в отряде, должность и откуда пришел. Мне и моим людям он предложил, чтобы я писал сам. Я поленился и продолжал валяться. Потом очень жалел.

20 апреля нас, партизан Крыма в количестве 3997 человек, выстроили во дворе сельхозинститута. Туда же прибыло руководство автономии, командиры армейских частей. Состоялся митинг, приветствия, поздравления. После этого повели в здание правительства на улице Шмидта, дом номер 3. Там снова состоялся короткий митинг. Выступил глава Крымской автономии Исмаил Сейфуллаев. Также выступили Ямпольский, Македонский и др.

Сообщили, что 3002 партизана передаются в действующую армию. Строем пошли к месту, где сейчас находится Симферопольский городской совет. Тогда на этом месте находился красивый дом, в котором жила сестра моей матери. Ее муж Абдурахман работал в Верховном Совете Крыма, но был репрессирован в 1937 году.

Нам предложили сдать свое оружие. Я с грустью положил автомат Балацкого. Ко мне подошел отец и сказал, что мы пойдем к Эдие и она нас будет угощать. Я подошел к старшему, показал дом, назвал квартиру, и он меня отпустил на один час. Это был не тот дом, где они жили до ареста, а квартирка рядом, в самом конце улицы Горького.

Тетя Эдие сварила вкусные пельмени. На столе был черный перец, катык. В стаканах – компот. Пельмени из жирной баранины были очень вкусными, особенно после партизанской кукурузы и баланды. Час пролетел очень быстро. Поблагодарив тетю за вкусное угощение, мы вышли из дома. Отец сдал меня офицеру, который меня отпускал. Мы попрощались. Кто знал, что это была моя последняя встреча с моим любимым, дорогим отцом…

Глава 5

Депортация

Командиры воинских частей, которым предстояло сражаться за освобождение Севастополя, в тот же час разобрали нас по различным воинским подразделениям. Я вместе с Рустемом попал в 94-й противотанковый артиллерийский полк. Он размещался в маленькой деревушке Емельяновке в 5 километрах от Симферополя, севернее дороги Симферополь – Бахчисарай. Нас учили стрелять из противотанковых пушек. Обучал сержант Казак. Это был маленький, но умный, очень хорошо знающий свое дело младший командир. Полк хорошо потрепали фашисты. В нашем подразделении из 160 человек, участвовавших в боях за Крым, осталось только 34 артиллериста. Потери пополнили нашими партизанами, которых пришло 125 человек.

Приняли нас в полку хорошо, даже, можно сказать, своеобразно. Каждый бывший партизан мог получить на одни сутки увольнительную, если принесет командиру роты бутылку водки и закуску. В начале мая пошел в увольнение и я. Повидался с родными: мамой, сестрами, братиком Шевкетом. Отец в это время был в деревне.

Утром я пошел в штаб партизан на Битакской, 2. Там было полно людей. Начальник штаба Северного соединения Саркисян, ранее бывший начальником штаба 19-го отряда, был очень вредный человек и не хотел выдавать людям справки, особенно тем, кто не входил в боевые отряды, а находился в лесу под защитой партизан. Требовал, чтобы такую справку давал командир, а он подпишет.

В коридоре оказалось много людей из моего гражданского лагеря. Увидев меня, они чуть ли не на руках принесли меня в его кабинет. Саркисян дал мне бумагу, ручку. Я составил список всех, кто был в гражданском лагере. Включил в него и тех, кого в этот день там не было. Набралось 160 человек взрослых, кроме их детей. Под списком я поставил дату и свою подпись: Халилов Нури, командир гражданского лагеря 21-го отряда 5-й бригады Северного соединения.

После этого я пошел к тете Пемпе, и она дала мне бутылку коньяка для моего командира. На следующий день я пошел в свою часть. По дороге меня остановил патруль, обыскал и отобрал коньяк. Когда я рассказал об этом командиру, он меня сильно обругал.

15 мая, ровно в 2 часа дня, в мою часть пришли жена Эбладе и сестра Наджие. К вечеру Наджие ушла, а жена осталась. На следующий день я нашел арбу и проводил ее домой, в Симферополь.

Проклятое слово «депортация» я впервые услышал ночью от товарищей по палатке в Емельяновке. В ночь с 17 на 18 мая они были в Симферополе и услышали это страшное слово. Не сразу я осознал, что татар выгоняют из Крыма! Они рассказали, что кругом стоят груженные татарами автомашины, которые везут их на вокзал, а уж оттуда – в Сибирь. Из города без проверки никого не выпускают. Я тут же вышел из палатки и увидел, что вокруг села стоят часовые.

В 6 часов утра всех нас, военнослужащих из числа татар, греков, болгар, собрали в штабе нашей части. Составили списки. Все наши временные партизанские справки отобрали. Сказали, что мы пойдем в Феодосию, в военкомат, а там получим партизанские книжки. Майор показал образец такой книжки. Мы поверили. Нас набралось: татар – 123 человека, греков – 16 человек, болгар – 11 человек. Дали нам по 100 граммов колбасы и по полбуханки хлеба. Старшим назначили лейтенанта, который повел нас в Феодосию. Даже завтраком не накормили.

Мы шли строем, но произвольно. Перед нами была железная дорога. Мы увидели поезд из Бахчисарая. Красные товарные вагоны были закрыты. Мы остановились, чтобы пропустить эшелон. Когда состав приблизился и пошел мимо нас, мы услышали плач и крики людей, загнанных в эти скотские вагоны. Плакали дети, женщины. Куда везут, за что наказывают мой бедный народ?.. Стало страшно, сердце разрывалось, в глазах не пересыхали слезы.

Мы вышли на Севастопольскую улицу Симферополя, потом пошли по Салгирной[180], без остановок вышли на Сергеевку и снова мимо здания сельхозинститута пошли по Феодосийскому тракту. С двух сторон нас уже патрулировали какие-то солдаты. Они предупредили, что в случае побега будут стрелять без предупреждения. Один человек из нашего строя все же попытался бежать. За ним в погоню бросилось пять-шесть солдат. Его, бедного, поймали и куда-то увели. Солдаты сопровождали нас до Чокурчи.

Дальше, на Зую, нас повел лейтенант один. Мы обратили внимание на крытые «студебеккеры», которые один за одним ехали в сторону Симферополя. Внутри машин сидели татары. В кажой машине у борта находилось по два автоматчика. Я понял, что их везли на вокзал.

К вечеру мы вошли в Зую. Там увидели ужасную картину. Все татарские дома были разграблены. Постели, матрацы, пуховики, подушки были распороты. Везде летал пух, вата, шерсть. Видимо, искали золото и деньги. Во всех дворах лаяли голодные собаки. Кое-кто перетаскивал в свои дворы шкафы, стулья, столы. Все остальное растащили с утра. На левой стороне дороги виднелись три домика, где были жители. Уже вечерело. Мы были голодными. Надо было что-то покушать. Лейтенант пошел в эти домики просить хлеб, но ему ничего не дали. В покинутых домах татар ничего съестного мы не нашли. Тогда в дело включились болгары и греки. Они стали обращаться к жителям, говорить, что мы партизаны и идем в Феодосийский военкомат для дальнейшей службы в армии. Пристращали тем, что их могут наказать за разграбленные татарские дома. Перепугавшись, жители отдали нам только что зарезанных кур и дали полмешка муки. Среди нас нашелся повар, который сварил куриный суп с галушками. Готовили мы в больших татарских казанах. Потом напекли лепешки и разбрелись по пустым домам спать.

Утром пошли на Карасубазар. К вечеру, усталые, остановились на окраине города. Снова голодные. Переспали под каким-то навесом. В 7 часов утра снова в путь. Шли на Солхат. Проходили село Бахчи-Эли. Там была очень красивая местность. Большие фруктовые сады, по краям густой лес, вода. Все это была земля моих предков, которую они обрабатывали, лелеяли, защищали.

Я подумал: разрешили бы мне пожить здесь пять лет, а потом – расстрел! Я бы согласился! В Солхате лейтенант распределил нас на ночлег. Кого в школу, кого в контору колхоза. Узнав, что мы – татары, местные бабы напали на нас. Стали ругать, проклинать. Оказалось, что в Солхате[181] перед самым освобождением случилась большая трагедия. Немецкие части проходили через Старый Крым и никого не трогали. Один из жителей открыл по ним огонь и убил двоих мотоциклистов. Немцы быстро его схватили и, установив, что он житель Старого Крыма, начали расстреливать местных жителей. Погибло человек пятьсот, в том числе и 17 крымских татар.

Мы прошли Юзюмовку, Насибкой и наконец пришли в Феодосию. Там меня увидели бывшие бойцы 21-го отряда Миша Гомонов и Лида, та самая, что при переправе через Бурульчу свалилась в воду. Тогда Мишка ее вытащил, а теперь они муж и жена. Оба служат в феодосийской милиции. Они стали звать меня к себе в гости и, как я понял, искренне не могли понять, что происходит. Для них я по-прежнему оставался их командиром.

Нас привели в военный городок. Никакой охраны пока не было. Ворота – настежь. Разместили под навесом. Пришел какой-то офицер, побеседовал, обращался вежливо. Говорил слово «товарищи».

Утром просыпаемся, а на воротах уже стоит часовой и никуда не выпускает. Пришел офицер НКВД и обратился уже со словом «граждане», а не «товарищи», как вчера. Я понял, что вновь являюсь заключенным, теперь, правда, уже у своих. Офицер объяснил, что здесь мы будем проходить госпроверку, после чего определят: кого в армию, кого домой, а кого за решетку. Это – проверочно-фильтрационный лагерь № 189. В последующие дни стали привозить и приводить много новых людей: и гражданских, и военных. Был даже один подполковник. Всего нас было 4 тысячи человек. Кормили один раз в день.

В одном из зданий казармы разместили кабинеты для следователей. На каждого подследственного заводили папку, в которую записывали все: от рождения до самых последних дней. Дотошно расспрашивали о родителях, родственниках. Постоянно задавали вопрос о том, не спрятал ли кто из родственников татар оружие в лесу, чтобы потом вести борьбу против советской власти. В свободное время я стал помогать одному парикмахеру стричь людей. Вскоре я заболел чесоткой, появились вши. Меня положили в больницу, которую оборудовали тут же в лагере. Вылечили.

В больнице рядом со мной лежал лейтенант Демин. Он спросил, не знаю ли я Аджимелек Мустафаеву из деревни Шума. Стал рассказывать, как водил ее в ресторан, как ездил к ней домой в Шуму, какие у него были с ней близкие отношения… Я ответил, что она моя бывшая жена, что у нас была дочь, которую она кому-то отдала.

По вечерам мы пели свои родные крымско-татарские старинные песни: «Атымтекерленди», «Варнляч», «Шомпол» и другие. Очень хорошо пел Муханов, который до войны был оперным певцом. Привезли татар из Ялты, Алушты и других городов. Среди них был и директор Массандры Бекир Босый, секретарь Балаклавского райкома комсомола Талыпов.

Находившиеся в лагере греки и болгары стали говорить, что во всем виноваты татары: «Это у них были добровольцы, это они помогали немцам, поэтому их и выселили, а мы невиновные, мы – чистые». В конце концов такие разговоры закончились дракой. Этих крикунов мы побили и в сердцах предупредили, что скоро настанет и их час. Как в воду глядели! Ровно через месяц после трагедии 18 мая, 18 июня мы проснулись от какого-то шума в городе. Оказалось, что выселяют болгар и греков. Причем действуют точно такими же методами, как и с крымскими татарами.

Многие греки в эти часы бежали из лагеря и… присоединялись к своим семьям. Их оттуда вылавливали и возвращали назад, в лагерь. В Феодосии и ее округе жило очень много болгар и греков.

В начале июля нас – крымских татар, болгар и греков – погрузили в тюремные вагоны. В каждом купе – одна клетка с арматурой и окошечком. На нарах миллион клопов. Кормили через окошечко один раз в день. Пища – баланда, 200 граммов хлеба и пол-литра воды. В туалет ходили под конвоем. Когда поезд покидал территорию Крыма и въезжал в Украину, я плакал и молился, так как не знал – увижу ли снова родную землю.

Через трое суток мы приехали на Харьковский вокзал. Там нас встретили солдаты НКВД с овчарками и повели строем в поселок Лосево. Два охранника сзади, два спереди и четыре по сторонам. Все с собаками. Предупредили, что шаг вперед, шаг назад, шаг в сторону из строя считается бегством, и потому будут стрелять. Под дулом автоматов, под лай собак нас, 250 крымских татар, пригнали в проверочно-фильтрационный лагерь № 258.

Через полчаса к нам пришел начальник лагеря майор Косянов. Обращаясь, он сказал: «Здравствуйте, крымские товарищи. Вас сюда привезли, чтобы пропустить через фильтр, узнать о деятельности каждого во время войны. Срок проверки от шести месяцев до одного года. Питание – один обед, а вечером – чай. В свободное от проверок время будете работать на восстановлении ХТЗ и на заводе Укрстанкстрой имени Молотова. Мы хорошо знаем, что крымские татары трудолюбивый народ. Здесь вы и покажите и свое трудолюбие, и свою организованность».

Вечером нас пропустили через баню и дезкамеру. В дезкамере мою одежду украли. У меня остались только ботинки, шапка, пояс и кошелек, который я отказался сдавать. Я стоял совершенно голый. Даже без трусов. Кто-то дал мне кальсоны. Нас повели в бараки, где были только голые нары со множеством клопов.

До нас здесь был лагерь для немецких военнопленных, а до них здесь же содержались советские военнопленные. Было двойное ограждение, а между ним – мертвая зона, посыпанная мелкой крошкой, на которой даже птицы оставляли свои следы. По углам лагеря стояли вышки с автоматчиками. Было понятно, что убежать не получится, да и зачем, куда?

По краям площади были расположены одноэтажные бараки. В середине пищеблок. Возле ворот пропускной пункт и караульная. Чуть дальше УРО двухэтажный дом с кабинетами для следователей. В самом углу медпункт, больница, хоздвор. Там же были и столярные мастерские.

Я совсем голый спал на голых нарах. Ребят повели на работу в ХТЗ, откуда они приносили в вещмешках семечки. Я у них покупал по 5 рублей за стакан и стал продавать по 10 рублей и таким образом немного заработал. Вскоре меня назначили командиром сотни. В ней было 120 человек. Я распределял их на работу, а вечером проверял по списку. Нам платили на ХТЗ зарплату. Когда ее выдавали, то я стоял рядом с кассиром и называл фамилию, так как никаких документов у нас не было. Иногда находились мошенники, которые пытались получить деньги за других людей.

Через неделю нас стали вызывать в кабинеты следователей. Меня вызвал капитан Михаил Коростелев. Он подробно расспрашивал от рождения до последних дней. Где родился, учился, работал, служил, кем был, как попал в окружение, в плен, в партизаны, в армию. То же самое – о моих родителях, родных, близких. Он был вежлив, часто шутил.

Видимо, я ему понравился. Он познакомил меня со своей женой Марией, которая стояла на раздаче обедов в столовой, и приказал ей давать мне двойную порцию с мясом и побольше хлеба. Однажды он принес мне ручную немецкую машинку для стрижки волос. Сказал, что машинка его соседа. Он просит за нее 500 рублей. «Заработаешь, отдашь», – сказал он.

Я заработал их в первый же день. Постриг 100 человек. Машинка была «нулевка», на шариках сверху. Я вернул ему 500 рублей и показал свою руку – она опухла от стрижки. Он искренне удивился: «Зачем было так спешить, мог и через неделю отдать».

На следующий день я не мог стричь, но машинку давал моему земляку Муюнову за 50 процентов от выручки. Так собрал немного денег.

Я написал письмо в Суюн-Аджи Анне Босовой, моей соседке и бывшей партизанке. Оказалось, что ей же написала и моя теща из Паркента. Так я узнал, что моя жена уже находится в Наманганской области, Чинабадский район, село Коклабад. Она там очень болела, а потом они сделали какой-то размен, и она объединилась с родными. Из писем я узнал, что мама болеет, лежит в больнице. Лиля, Гульнар и Шевкет голодают. Отец почему-то попал на Урал. В общем, положение семьи было катастрофическое. Надо было как-то им помогать. Обо всем этом я рассказал Коростелеву. Он предложил отправить маме немного денег. Принес бланк для перевода. Первый перевод я сделал на 500 рублей. Жена Коростелева отправила с почты и дала мне квитанцию. Тогда мама, кажется, еще была жива.

Пришло письмо от моей дорогой сестренки Наджие. Она писала, что там, где она живет, татары умирают целыми семьями. Хоронить некому. Все люди голодные. Сообщила, что с Урала приехал отец, но маму он уже не застал, так как она умерла от голода. Писала, что с приездом отца стало немного лучше. Он косит сено, зарабатывает деньги. Второй денежный перевод я сделал на 400 рублей. Его получил уже отец. Он даже купил одну лепешку и 100 граммов водки. Сказал чайханщику: «Это от сына!»

В лагере я постепенно научился стричь и брить людей. Дополнительно к машинке купил помазок, так бритвы у меня были.

Я всегда любовался тем, как брил людей мой приятель Науменко. Он делал длинные движения бритвой – от виска до подбородка одним махом. Очень быстро брил. Другие брадобреи делали движения бритвой мелкими. Науменко говорил, что его бритва из шведской стали Swisstal – лучшая в мире сталь для таких вещей.

Однажды я сказал ему, что если когда-нибудь он задумает ее продавать, то я первый на нее покупатель. Такой случай подвернулся очень скоро. Возвращаясь в лагерь из увольнения, я встретил Науменко. Его под конвоем вели в тюрьму. Он остановился и сказал, что хочет продать бритву, спросил: сколько у меня с собой денег? Я сказал, что 130 рублей, да еще в мешке буханка хлеба. Он вынул из кармана бритву и черный оселок. Лизнул его языком, направил бритву, провел по ногтю большого пальца и отдал бритву мне.

– В тюрьме бритву все равно отберут, а оселок мне дороже всего – он бельгийский.

Забрав хлеб и деньги, он пошел в город вместе с конвоиром.

Между поселком Лосево, где располагался наш лагерь, и поселком Фрунзе в трехэтажном доме тоже был лагерь, но для немецких военнопленных. Он был больше похож на общежитие. Их почти не охраняли. Кормили по седьмой армейской норме пять раз в сутки. Давали молоко, кофе, компот. На обед было первое и второе блюда. Когда мы проходили мимо их дома, то улавливали вкусные запахи. Все было не так, как у нас: суп-баланда и чай из мяты, да полбуханки хлеба на весь день. Я невольно вспоминал о том, как кормили меня в немецком лагере.

Каждый божий день извозчик на белой лошади, запряженной в повозку, вывозил из морга нашего лагеря мертвецов, причем делал это иногда по нескольку раз в день. Говорили, что он сбрасывал их в большую, длинную яму. Эти трупы почему-то называли «сухариками». Бывало, что он вывозил по 50 «сухариков» в день. В марте – апреле в лагере разразился брюшной тиф.

После убийства командующего фронтом генерала Черняховского со всей округи, где было совершено нападение, было принято решение в целях профилактики эвакуировать все население в возрасте от 16 до 60 лет. Один эшелон этих людей привезли в наш лагерь. Их было около 2 тысяч. Большинство из них были женщины. Как и нас, их пропустили через баню, дезкамеру.

Со мной очень дружил начальник медицинской службы лагеря, капитан медслужбы. Это был высокий, красивый, вежливый человек. Я всегда брил ему голову. По этому поводу он пригласил меня со своим инструментом в баню. Мы вдвоем осматривали волосы головы, подмышки и лобки голых женщин и девушек. При обнаружении вшей, гнид стригли все волосы. Только после осмотра их пускали в баню. Баня была большая, вместимостью до 100 человек.

Среди этих женщин были полячки, русские, немки, голландки, француженки и другие. Все были очень красивые, фигуристые. Эти красивые женщины были женами немецких офицеров. Они их брали с захваченных территорий, с ними жили, а потом отсылали к своим родителям ждать окончания войны и возвращения домой. После выхода из бани они собирались в ожидании своей одежды из дезинфекции. После купания они казались еще приятнее и красивее. Любо на них было смотреть.

Наряду с этим было обнаружено восемь женщин, больных сифилисом. Их, бедняжек, держали возле проходной под навесом, со всех четырех сторон огороженной колючей проволочной сеткой. Все подходили и с презрением на них смотрели. Затем их отвезли на лечение в Харьков.

По вечерам во дворе перед бараком устраивали танцы под гармошку. Место было огорожено проволочной сеткой. Через двери туда никого не пускали. Кое-как я иногда проникал туда и иногда танцевал. Меня поместили в новый барак, в маленькую комнату с двухъярусными железными кроватями. Спал я с врачами. В этом же корпусе спали женщины, там же был медпункт и кухня.

Поваров в корпуса, где жили иностранцы, подобрал я. В нашем корпусе я выбрал Сейдамета – бывшего шеф-повара ялтинской гостиницы «Ореадна». Во второй корпус, рядом с торцовой стороной, предложил Абдуллу – до войны шеф-повара евпаторийского ресторана «Дюльбер». Все татары были в моей сотне. Начальство знало о чистоплотности и честности татар и потому предложило мне подобрать двух поваров для иностранцев. Когда мы их позвали и сказали о будущей работе, они обрадовались. Капитан медслужбы согласовал их назначение с лагерным начальством, и они приступили к работе. Иностранцев обслуживали так же, как и немецких военнопленных, по седьмой норме. Сейдамет и Абдулла даже готовили для них чебуреки. Мы с капитаном ели, что хотели, когда хотели и сколько хотели.

Очень часто приезжали иностранные комиссии из Красного Креста. Они были под крышей иностранных государств, и потому наши старались им угодить. Продуктов не жалели. Лишь бы не жаловались. Не то что наши бедолаги.

Среди них были и артистки с длинными черными толстыми косами. Парикмахер Курбанов постриг их налысо, а их косы сохранил и придал им форму парика. Смотрелись они прекрасно.

Среди мужчин-иностранцев был очень оригинальный человек. Звали его Вася. Он был высокий, худой, ходил в кепке, по национальности он был поляк. Люди ходили за ним толпой. Дело в том, что он умел гадать. Да что там гадать. Однажды его вызвали в УРО, где были все военачальники. Он их всех усыпил на два часа, а сам ушел. Ради интереса у одного начальника он спер портфель с деньгами, а потом вернул. Еще у него был такой трюк. Кинет вверх шапку и задает вопрос, а шапка отвечает. Крикнет в открытую дверь какого-нибудь помещения, а оттуда идет ответ.

Он говорил нам, что их в мире таких людей двое: он и еще один в Англии. Я спросил его, когда попаду домой. За 50 рублей он провел со мной сеанс усыпания. Я побывал со своими родными, поговорил с ними. Когда я проснулся, он назвал мне точную дату. Потом оказалось, что все совпало день в день. Его быстро отпустили, боялись долго держать. Он был простой, безобидный человек.

В нашем лагере оказались два картежника из Симферополя: Бабченко и Тахтаров. Макс был моим другом, его досрочно освободили, и он жил на воле в поселке Фрунзе. Знакомил меня со своими товарищами.

Одно время мне приходилось работать на заводе Укрстанкострой, в литейном цехе. Очищал литые в земле детали от шлаков. Одно время жил в общежитии на территории завода, обедали в заводской столовой. День Победы 9 мая 1945 года я встретил на этом заводе. Потом мы вернулись в свой лагерь. Постепенно людей начали отпускать. Сначала иностранцев. Их забирали представители их государств.

15 июля 1945 года 15 человек крымских татар вызвали к начальству, вручили список и проездные документы до Ташкента. Каждому дали талоны на продукты. Повели в бухгалтерию лагеря на улице Бассейной, 4 и выдали заработанные деньги.

Когда мы приехали в Ташкент и на вокзале стали кушать, одна женщина попросила у меня кусочек копченой рыбы. Разговорились. Узнав, что мы из Крыма, она сказала, что ее муж из Севастополя, что он хорошо знает крымских татар, хвалит и уважает их. Пригласила познакомиться с мужем. Пошли мы к ней вдвоем: я и повар Абдулла. Ее дом был рядом с вокзалом, недалеко от церкви. Это был общий двор. Ее муж собирался идти на работу в свою смену. Он был слесарем на железной дороге. Дядя Вася тепло нас принял, поговорили по душам, вспомнили Крым, Севастополь, войну и многое другое, выпили чай. Прощаясь, хозяин сказал, что, если будем в Ташкенте, можем приходить в любое время. Добрые они люди – Брусковские Василий и Люда. Еще у них был сынок Вова.

Первый свой официальный визит мы нанесли генералу Зайцеву. Он прочитал наше направление, в котором было написано: «Направляются для дальнейшего прохождения службы». Мы добавили на словах, что хотим служить в Советской армии, но он покачал головой и сказал, что наша служба уже закончилась:

– Идите к коменданту и возьмите направления туда, где ваши семьи, там станете на комендантский учет.

Тут же позвонил коменданту, чтобы он выдал нам направления.

Мы пошли в комендатуру, но сразу подниматься к коменданту не стали. Дело в том, что там, во дворе, стали встречаться крымчане. Мы их расспрашивали, узнавали о положении в местах проживания. Среди знакомых оказалась наша родственница Зарифе Хайбулаева. Она рассказала, что в Наманганской, Андижанской, да и других областях люди умирают семьями. Туда ехать не стоит. Немного лучше в Янгиюле – это около Ташкента. Мы слушали и никак не решались, что делать дальше.

Сначала закончились выданные на дорогу продукты, а потом и деньги. Нужно было как-то кормиться, да и ехать домой не на что. Тогда мой знакомый Джемай стал прямо на тротуаре показывать людям фокусы. Он на среднюю по величине иголку надел черную двойную нитку. Иголку с ниткой пропускал через щеку. Потом это делал в обратную сторону через рот. Собирались прохожие. Бросали деньги в его шапку. Таким бизнесом он занимался несколько дней, во всяком случае, на лепешку и чай нам хватало.

Наконец удача улыбнулась и мне. Расположившись на том же тротуаре во дворе комендатуры, я задумал побриться. Открыл свой чемодан с инструментами и только разложился, как подходит один мужчина и просит его побрить. Побрил. Он оставил 5 рублей. Потом какой-то сержант привел целое отделение. Оставил 50 рублей и приказал всех побрить. Брить было легко: ребята молодые, бороды – пушочек. Быстро их обслужил, потом пришли еще другие люди. Никто меня не ругал и не прогонял. За три-четыре часа заработал около 400 рублей. На следующий день еще столько же. После долгих раздумий мы решили брать направление и ехать к своим семьям.

Областной комендант встретил приветливо. Предложил нам пойти на работу на ташкентский абразивный или инструментальный заводы. Рассказал, что там требуется рабочая сила, дадут жилье. Рекомендовал сначала устроиться самим, а уже потом забирать свои семьи. К сожалению, мы его не послушали.

Комендант быстро заполнил нам направления, и мы ушли. Для того чтобы попасть в Паркент, надо было на трамвае ехать в Койлюк, а уже там останавливать попутные машины, идущие в колхозы района. Я так и сделал. За 50 рублей шофер согласился нас довезти. Платил я, так как у Джемая денег не было. Мы приехали в райцентр Паркент к обеду. У встретившихся татар узнали, где живут наши семьи. Джемай пошел за речку Сай в колхоз имени Юсупова, где жили его родители, а я – в колхоз «Коммуна». Мне сказали, что мои живут возле больницы.

Там я наконец встретил жену, тещу и ее семью – Абляза, Абдурамана, Аблямита. Рустемчик к этому времени умер. Было это 5 августа 1945 года.

Элиза очень обрадовалась моему приезду. Она и Абляз уже говорили между собой на узбекском языке. Мы пошли на базар, купили виноград, лепешку. Заварили чай. Домик, где они жили, был маленький. Одна комната 2 на 3 метра и проходная, крыша протекала. Спали все на соломе. Укрывались мы ночью моей шинелью. Кушать было нечего.

На следующий день я пошел в комендатуру. Комендант Озеров поставил меня на учет и рассказал о моих правах и обязанностях. Оказывается, я могу получить паек – 8 килограммов пшеницы. Пошел на склад в райпо. Мне дали мешок, но в нем один мусор: если отсеять, окажется только 3–4 килограмма половинчатой пшеницы. Брать надо, так как дома кушать нечего. Голод – не тетка! Один килограмм муки тогда стоил 125 рублей. Одна буханка хлеба – 105–110 рублей. Откуда брать деньги, если нет работы?!

Нужно было трудоустраиваться. Работать учителем я не мог, так как потерял диплом, к тому же учителем истории меня, крымского татарина, в те годы никто бы не назначил. Учителей из крымских татар тогда демонстративно изгоняли из школ. Я пошел в совхоз «Каракалпак», который был на границе Паркентского и Верхнечирчикского районов. Предложили быть заведующим складом. Оклад 400 рублей и четыре буханки хлеба в месяц.

Через пару дней встретился с Джемаем. Он познакомил со своим односельчанином Решатом Алиевым. Он торговал в ларечке на базаре вином. Угостил нас по стаканчику. Джемай рассказал, что я хороший парикмахер, что у меня есть необходимый инструмент. Немного подумав, Решат сказал, что у них в местпроме пустует будка с парикмахерским креслом. Прежний парикмахер после окончания войны уехал в свою Одессу. Какое-то время там работал один узбек, но уволился. Решат повел меня к своему директору Кашипову. Тот дал согласие, только спросил: «У тебя машинка есть?» Я ответил, что даже две: нулевка и второй номер.

– Тогда пиши заявление и принеси разрешение от коменданта.

Мы с Решатом пошли к коменданту Озерову. Он сразу же дал разрешение. Кашипов подписал приказ и дал мне ключи от парикмахерской будки. Так я стал парикмахером Паркентского местпрома.

К работе приступил в 17.00 8 августа 1945 года. Первый клиент был узбеком, который за бритье бороды дал 10 рублей. Второй – за бритье головы и бороды – 30 рублей. Работал я до самого вечера и домой принес буханку серого хлеба. Все очень обрадовались. За второй день заработал 330 рублей. Месячный план сдачи выручки был 2000 рублей. Ежедневно надо было сдавать по 70 рублей. План я выполнил и себе оставил. В конце квартала состоялось общее собрание местпрома. Собралось человек пятьдесят, которые работали в самых разных цехах. Меня поставили в пример за стопроцентное выполнение плана. Дали подарок – коробку спичек в бумажном пакете и черные нитки метров двести без катушек, а также 3 метра боз для подшивки штанов.

Я не хотел брать этот боз. Сказал, чтобы отдали Пулат ака. Он, наверное, очень бедный. Пулат ака сидел на полу и был одет в бозовую рубашку, штаны у него были из плохой выкройки. Люди стали возражать и сказали, что он очень богат. Имеет свой дом, сад, 125 коз, барашек и одного верблюда.

Кассиром в местпроме была Шарипа Исмаилова, мне в парикмахерскую тоже назначили кассира – родственницу Решата – Шевкие. Она стала мне помогать, когда я уходил обедать или по делам: брила и стригла, а деньги отдавала мне.

Рядом со мной, тоже в будке, водкой на разлив торговала Хаир апа, а рядом продавали воду с сиропом «Къизил Су»[182]. Мужчины иногда покупали водку в чайник и заходили ко мне в парикмахерскую, где мы беседовали, выпивали.

Познакомился с Билялом Измайловым. Он помог получить государственную помощь в 5000 рублей, из которой 400 рублей я отдал ему за услугу.

Сразу же по приезде в Паркент я написал заявление коменданту с просьбой встретиться с отцом. Смотрю, мой сосед Мамут агъа за неделю получил такое разрешение, а у меня все нет. Спросил у Мамута, в чем дело. Он сказал: «Бери четверть водки (3 литра в бутыле) и поставь на стол коменданту, тогда уже через неделю получишь ответ». Я так и сделал. Он тут же нашел мое старое заявление и сказал прийти в понедельник за разрешением. Получил я его 10 февраля 1946 года, а 13 февраля отец умер. Было ему 60 лет. Говорят, что причиной была кишечная дизентерия.

Из письма Наджие я узнал, что отец работал завхозом детского дома в Андижане, где уже находился мой братишка Шевкет, который стал сиротой. Получив письмо, я тут же отправил Наджие 900 рублей на расходы, связанные с похоронами, а сам, собрав все необходимые справки, поехал в Андижан. По приезде выяснилось, что никаких денег она не получила. Я пошел на почту и показал квитанцию, но там стали уверять, что деньги вручены. Тогда мой дядя Сеит Ибраим надел гимнастерку со всеми орденами и пошел со мной к начальнику почты. Только тогда мне вернули деньги. Мы провели дува – поминки отца, матери, сестренки.

Комендант в Андижане Самединов сказал, что подготовит документы через два дня. Я не хотел терять времени и принял решение съездить в деревню, где жила и умерла мама. Это была деревня Коклабад Чинабадского района Наманганской области. Поехали вместе с Наджие. Быстро нашли дом, в котором жила мама. Это был сарай. Потолок из камыша, комната черная от дыма, окон нет. Стены небеленые. Внутри жгли костер, а дым выходил через дыру в потолке. Пол – земля. Матрасов не было, ястык[183] – нет. Укрываться тоже было нечем. Я с грустью думал о том, что в Крыму наш дом сожгли фашисты, а то, что осталось, отняли коммунисты. Поэтому в депортацию люди приехали без всего необходимого. Без денег, без еды, и, как результат, были обречены на смерть.

В бывшей комнате мамы теперь жила одинокая старушка Ребия апте. Она нас тепло приняла. Сварила чай, а мы принесли с собой лепешки.

Мы зашли в дом соседа Алымджана ака. У него было две жены. Сам он был парикмахером. Он купил у меня те бритвы, что я забрал у полицаев, еще будучи партизаном.

Потом мы пошли на кладбище. Это было открытое поле без единого деревца или кустарника. Только бугорки желто-бурой земли, и ни единого могильного камня или дощечки. Почти все могилы разрыты голодными шакалами, волками, собаками. Везде валялись черепа, кости из татарских могил. Копать глубокие могилы у людей не было сил.

Не найдя могилы матери, мы прочитали молитвы, которые знали. Поплакали и поехали в Чинабад. Нам показали больницу, в которой лежала и умерла Сабрие. Сходили на кладбище, но найти могилу не смогли и там. Мы прочитали молитву и попросили Всевышнего, чтобы он взял наших родных под свою защиту.

В Чинабаде мы сказали, что пришли к Шевкету. Дети с криком побежали за ним. Он сразу же прибежал к нам. Мы обняли его, приласкали и сказали, что заберем отсюда. Потом пошли к директору и предъявили документы.

Пока в конторе оформляли документы на Шевкета, мы зашли в актовый зал, где услышали татарскую музыку. Кто-то играл на рояле. При нашем приходе музыка прекратилась. Нам рассказали, что на днях один из работников детского дома играл на рояле песню «Варирач», а остальные ее пели: «Ай Акъярда ай Акх Яр турмадаменим къаршимда…»[184] Эта песня была запрещена. Всех шестерых посадили за решетку. Среди арестованных была сестра моего друга Шевкета Халитова. До войны они жили во дворе 13-й образцовой татарской школы, в которой его отец работал извозчиком на одноконке.

Забрав Шевкета, мы втроем вернулись в Андижан. К этому времени уже пришли наши документы из Ташкента о разрешении на выезд в Паркент. При этом комендант Самединов снова предложил мне остаться. Я подумал, но все же решил возвращаться в Паркент.

Купил пять билетов на поезд: два взрослых и три детских. Билеты дали в вагон, в котором ехали депутаты на сессию в Ташкент. Всех выгоняли, пропускали депутатов, а потом уже нас, бедолаг. Кое-как я затолкал Лилю, Шевкета и Гульнар, а Наджие сесть не смогла. Поезд тронулся, тогда я нажал на стоп-кран. Он остановился, но снова тронулся. Я трижды нажимал на стоп-кран, пока с подножки не затащил в вагон Наджие. К этому времени подоспел дядя Сеит-Мемет. Он подал мне наш мешок-багаж. В нем был казан, шесть ложек и несколько мисок, чемодан с моим инструментом остался на перроне, дядя забрал его с собой. За ним мне пришлось ездить еще раз.

Денег на всю эту поездку мне хватило. В Андижане на рынке купил сестре новое красивое платье за 200 рублей. Ей тогда было 20 лет. Она была красивая девушка, а ходила в очень старом платье. Это она спасла от голодной смерти своих сестер и братишку, похоронила Сабрие и маму.

В пути нас оштрафовали за детские билеты, так как только Шевкет выглядел на девять лет, а все остальные были старше. Пришлось заплатить 90 рублей. Кое-как доехали до Ташкента. С вокзала на трамвае в Куйлюк, а оттуда на грузовике до Паркента. Было около 2 часов дня, конец февраля. Было сухо, солнечно, тепло. Встречные знакомые спрашивают, где мой багаж, а я им показываю свой мешок с его нехитрым богатством: казан, миски и ложки. Они удивленно спрашивают: «Как же вы будете жить?»

– Как-нибудь!

Я привел детей в дом тещи. На каждого приходилось 0,75 м^2. Все спали на полу на соломе. Мою шинель распороли и из нее сделали одеяло. Как потеплело, стали спать во дворе под орешиной.

У Гульнары ночью стащили фуфайку. На базаре мы поймали воровку, которая ее продавала. Пошли в милицию. Несмотря на то что на фуфайке было написано «Гульнар ФЗУ[185] Андижан», милиционер вернул фуфайку воровке-узбечке, а нас выгнал. Я понял, что здесь мы, крымские татары, полностью бесправны.

Однажды вечером, когда семьи и моя, и тещи собрались вместе, я обратился к жене с такими словами:

– Я привез своих младших сестер и братишку. Это очень большая нагрузка. Вам будет трудно. Ты молодая, красивая, еще можешь создать новую семью. Я не буду возражать и обижаться. Эти дети остались без отца и матери. Единственная их опора – это я. Я им и отец, и мать и буду их содержать, обучать, выдавать замуж, женить, охра нять.

Эльза сказала, что она никуда не пойдет и на все согласна.

Так началась новая жизнь моей большой семьи. С утра до вечера упорно работал. Очень выручала моя белая бритва. Появилось много друзей. Я сделал запас пшеницы на случай голода. Летом Наджие и Лиля пошли в горы копать таран[186] в организацию «Дубигель» от кожзавода. Шевкет и Гульнар пошли в школу. Мы стали жить отдельно от тещи, скоро приехал тесть Абдурефи.

Местпром закрыли. Нас перевели в новую парикмахерскую райкомхоза и назвали КБО – Комбинат бытового обслуживания. Эльзу я оформил учетчицей. Работа шла хорошо, только квартиру меняли часто. Директор комбината Бирман дал мне комнату в недостроенном домике прямо в центре. Я ее отремонтировал и вселился туда. Крыша была покрыта камышом и при дожде или снеге протекала. Сложил плиту, сделал дымоход, провел электричество. Отапливались дровами. Покупали янтоган – колючки. Обед варили на керогазе или примусе. Это был очень большой дефицит. Я долго стоял в очереди, пока смог его купить.

Наджие зимой ездила в Ташкент и работала там на кожзаводе. Им давали зарплату, предоставляли общежитие, кормили. Скоро ее засватал Исмаил Кудусов – фронтовик из Мамут-Султана. Мы сделали маленький вечер, дува, никях, и она вышла замуж.

У одной еврейки, которая уезжала из эвакуации домой, я купил кровать, стол, два стула, табуретку и канистру для керосина. У нас создался некий уют. Зарабатывал я до 500 рублей в день, а план был 70 рублей. На новом месте заработок стал поменьше, но нам хватало, и я даже откладывал про запас.

Кроме того, я еще подрабатывал на выездах. Каждую неделю ходил в паркентский винпункт, где брил и стриг винодела Балта Ходжаева и директора Акбарова. За это они мне бесплатно наливали вино в мой пятилитровый чайник.

Ходил в детский дом и тоже стриг детей, за что директор платил мне 150 рублей. Ездил в дом отдыха «Сукок», где стриг и брил отдыхающих. Кроме того, ко мне прямо домой приходили горняки из Кумышкана. Раз в два месяца они спускались с гор. Были совершенно обросшими и с длинными бородами. За стрижку и бритье они платили 150–200 рублей. Они получали по 4,5 тысячи и деньги таскали с собой в мешках и торбах. В карман не лезли. Были и такие, у кого набегало по 8–10 тысяч. Они эти деньги пропивали, а потом снова уходили в горы на работу.

Дома кушать и пить хватало. Немного приоделись. Беспокоил унизительный комендантский режим. Два раза в месяц ходили на подпись. Многое зависело от личных качеств того или иного коменданта. Первым комендантом Паркента был Николай Озеров, который ставил меня на учет. Потом его сменил Самандаров. При нем стали ходить на подпись два раза в месяц, а некоторых он заставлял делать это еженедельно.

Начальником милиции был майор Астанов – хороший человек. К нам он всегда обращался так: «Крымские товарищи». Был очень вежлив. Однажды майор собрал актив крымских татар в читальном зале Дома культуры. Предупредил: «По решению органов власти вы остаетесь в местах выселения навсегда. Поэтому разрешено давать вам земельные участки. Берите землю, стройте себе дома».

Слово попросил Мустафа Чолпан, бывший председатель колхоза «Гуль» в деревне Чокурчи. Он сказал очень плохие слова в адрес нашего народа, что татары недостойно вели себя в годы войны, что среди них были предатели, добровольцы, полицаи, старосты, которые помогали фашистам и т. д. Сидевшие в зале соотечественники от стыда прилипли к столам, а при выходе из зала ему сказали: «Мы тебе покажем!» На следующий день Чолпана арестовали. Только после смерти Сталина в 1956 году он вернулся из лагерей.

Потом прислали нового коменданта Францева. Это был очень плохой человек. Кричал, ругал матом. Жил он со мной по соседству, учился играть на скрипке, часто выпивал. Жена и брат его были порядочными людьми. Францев стал мешать мужу моей сестры Исмаилу устроиться на работу. Наказывал ни за что. Исмаил Куддусов[187] с первого дня воевал на фронте, имел боевые награды. В Берлине расписался на Рейхстаге. Был членом КПСС, сейчас работал бухгалтером.

Однажды Францев приехал в Чеборгат подышать горным воздухом. Там на руднике работало много крымских татар. Была специальная комната, в которой он их принимал. Был он пьян, кричал, оскорблял, издевался. В присутствии людей выхватил наган и ударил Исмаила по голове. Тогда тот толкнул коменданта, тот упал на плиту, ударился и даже повредил себе бедро. Исмаил и Шевкет Джеппаров отобрали у него наган и заперли в помещении снаружи. Составили протокол, который подписали все присутствовавшие. Исмаил взял справку у врача о полученных побоях и поехал в Паркент к начальнику милиции майору Астанову. Тот позвонил в Ташкент, и Францева разжаловали. Один месяц он даже отсидел в тюрьме, потом приехал в Паркент, забрал семью и куда-то уехал.

Нам назначили нового коменданта Мухамедова. Однажды он вызвал меня к себе. Там же находился и начальник милиции майор Астанов Джора ака. Он дал мне письмо, написанное на двух листах печатной бумаги. Сказал:

– Читай!

Не спеша, все по порядку я прочитал. Очень страшно было узнать то, что творилось у нас в районе.

– Ты спокойно перепиши эти бумаги. В этом районе я только тебе доверяю. Всем остальным нет, все равно подведут, продадут. Я тебя давно изучаю, ты не подведешь! Если мы этого не сделаем, то пострадают очень многие.

До этого письма мы уже знали, что брат секретаря райкома Сайфа Рахматулаев служил добровольцем у немцев, был офицером. Получил 25 лет лагерей. Секретарь Паркентского райкома партии Сатар Рахматулаев выкупил брата за 50 тысяч рублей из иркутского лагеря. Об этом говорил весь город.

Когда Сайфи заходил ко мне в парикмахерскую, все крымские татары замолкали, так как до смерти его боялись. Он по-немецки кричал «айнн, цвай» и что-то еще. Поскольку его брат был секретарем райкома партии, то считал, что ему все дозволено. Все это в голове не укладывалось! Оказывается, за деньги можно было вытащить из тюрьмы и немецкого офицера – предателя своего народа!

Сам Сатар ака был крупным человеком, носил коричневую кожанку. Когда он проходил пешком по центру города, узбеки кланялись ему до земли. Все его боялись. Он был и царь и бог. Кого хотел, отправлял на войну, кого хотел – оставлял. Когда моя тетя Шасне захотела переехать с Урала ко мне в Паркент, он почему-то отказал.

В конце концов обо всем этом люди написали в обком. Однажды приехало много областного начальства, состоялся пленум райкома. Рахматулаева освободили от должности, а его брата снова отправили в тюрьму досиживать свой срок.

Вскоре после своей отставки Сатар заболел туберкулезом. Ездил лечиться в Ялту, но ничего не помогало. Дважды я был у него дома и стриг его. Было страшно брить больного туберкулезом человека. Вскоре он умер. У него было две жены, девять дочерей и один сын. В день его смерти все гробокопатели разбежались, так как никто не хотел копать ему могилу.

Однажды к парикмахеру Ибраим ака зашел клиент. Оказалось, что он из Крыма, из Алушты. Во время войны работал в Ташкенте на авиазаводе, а теперь директор заводского дома отдыха «Сукок». Еще до войны он знал Ибраима Эминова и вот теперь вновь встретил здесь. Его фамилия была Апальков. Он пригласил Ибраима в дом отдыха. Я тоже поехал с ним. Там познакомился с земляками Абильваитом, Асие, Аблямитом, Разие и другими. В доме отдыха работал фотограф из Ташкента. Я очень любил фотографию и хотел научиться этому делу. Вскоре случай представился. Группа отдыхающих играла в шашки, с ними играл и фотограф Равкат. Это были какие-то соревнования, и он обыграл всех. Потом объявили, что тот, кто победит Равката, получит бутылку коньяка. Я тоже решил попробовать свои силы и выиграл. Равкат просит сыграть еще раз – я опять выиграл! Он настаивает на третьей партии, и снова победа моя. После этого он признал свое поражение, но я отказался от приза в его пользу с условием, что он научит меня фотографировать. Он согласился, и я начал помогать ему в его фотолаборатории. Составлял проявители для пленки, для бумаги, составлял фиксаж. Потом научился заряжать кассеты. Стал печатать на контактном станке. Особое внимание Равкат обращал на съемку людей, на кадрирование, на композицию, на комбинацию диафрагмы и выдержки, на экспозицию. Когда пришло время закрываться дому отдыха на зиму, Равкат стал просить меня устроить его на работу в Паркенте. Я поговорил с председателем артели, и он дал согласие принять его на работу. Нашли ему место в центре, оформили документы. Равкат привез из Ташкента большую будку – павильон с лабораторией, съемочным залом на дневной свет с отражателем. Дело пошло. Когда Равкат уезжал домой, то в павильоне работал я.

Мне нужен был свой фотоаппарат, и Равкат помог мне купить немецкий фотокор[188] 9 на 12 с шестью кассетами. Им было удобно работать в павильоне, а на выезде приходилось таскать с собой штатив, покрывало, кассеты. В продаже появился фотоаппарат «Зоркий» на 36 кадров.

У себя во дворе построил павильон-лабораторию. Печатное устройство сделал на дневной свет. Это было очень удобно тем, кто спешит получить фото на паспорт или другие документы. Все это я сразу же делал у себя дома. В павильон водил в исключительных случаях, так как боялся начальника райфинотдела базара Нурова.

О своем желании купить малоформатный фотоаппарат я поделился с Героем Советского Союза Сигбатулиным[189], который жил в Паркенте. Он посоветовал мне купить «Киев-4», который появился в продаже. В нем был экспонометр, что позволяло выбрать правильную экспозицию, и все снимки получались одинаково резкими. Я так и сделал. Вся моя дальнейшая жизнь была связана с фотографией.

По профессии я учитель истории, и работать парикмахером было мне совсем не по душе, хотя работа была прибыльной, зимой в тепле, летом в прохладе. Эта работа дала мне возможность прокормить, одеть, обучить всю мою большую семью, так как в Паркенте я бы не смог тогда найти работу.

Наши советские деньги стали обесцениваться, появилось много фальшивых. Кроме этого, сами денежные купюры были очень большими, например, достоинством 100 и 50 рублей были размером как лист печатной бумаги. К тому же многие купюры были сильно изодраны, были похожи на тряпки. В декабре 1948 года объявили, что будет обмен денег по курсу 10: 1. За 10 рублей дадут 1 рубль. За 100 рублей сданной в кассу выручки дадут 33 процента от сданных денег.

Мой хороший клиент – директор Сбербанка Нуритдин пришел ко мне в парикмахерскую и посоветовал немедленно положить все мои сбережения на книжку, так как завтра будет уже поздно. Я положил, сколько можно, заодно и плановую выручку сдал вместо 2000 рублей – 3000.

Бухгалтер Дубигеля (чех) попросил у меня взаймы 300 рублей, у него была недостача в банке.

На следующий день объявили постановление Совмина СССР об обмене денег. Все же я кое-что выиграл: на сберкнижке у меня было 3000 рублей и зарплату получил 600 рублей.

После смерти Сталина в 1953 году началась хрущевская оттепель. Сперва нам обменяли паспорта, и мы перестали ходить на подпись в пресловутую спецкомендатуру. Открылась возможность ездить по родственникам, родным и близким, не спрашивая у коменданта разрешения. Можно было переезжать и прописываться в любом населенном пункте Советского Союза, кроме нашей родины – Крыма.

В 1955 году мы вместе с Эбзаде посетили Пахту, где жил с семьей брат отца Эбзаде Ибраим с женой Незире и своими детьми. Он зарезал козу, приготовил плов, позвал гостей. Играл на боразане[190] и дауле[191]. Танцевали, пели. Они устроили очень хороший прием для нас.

На следующий год мы поехали в поселок Кугай Наманганской области. В Кугае жил Мамут – младший сын брата моей матери Сеит-Вели. После смерти Мамине – матери его детей – он жил в яблочном саду Кугая со своей второй женой Алиме. Сеит-Вели даи хорошо принял нас. Зарезал кур, приготовил другую еду. Ночевали мы в шалаше. Весь вечер говорили о родных и близких, о своей судьбе на высылке.

На следующий день вместе пришли в Кугай к Мамуту. Он нас хорошо принял, а к вечеру поехали в Ленинабад, где жили его другие сыновья: Сеит-Асан с женой Нурие, Сеит-Яя с женой Женей и дочерью Софа, Сеит-Нафе – Герой Советского Союза со своей семьей. Кроме них, в Ленинабаде жило еще много других моих родственников. Мы не знали их точных адресов и надеялись на русскую пословицу: «Язык до Киева доведет». Так оно и вышло. Расспрашивая людей, мы нашли улицу Ванцети, дом номер 127. До революции в нем была мечеть, а теперь жил Сеит-Асан с женой и сыном. Нурие пела, танцевала, играла на мандолине, но уже тогда она болела и вскоре умерла. Мы гостили в Ленинабаде три дня, и все родственники принимали нас очень хорошо.

Года через три я снова приезжал к ним. Из Ванцети Сеит-Асан переехал в новый дом в Советабад, где получил новую квартиру. Ленинабад называли добытчиком атомной руды. Поэтому в нем были очень хорошие магазины, город строился, появлялись современные кварталы, люди получали удобные по тому времени квартиры.

Рефат водил меня по городу. Зашли в исторический музей. Увидел там бронзовую статую Александра Македонского, который, оказывается, бывал в этих местах. Все родственники вечером встретились на пельмени. Я всех сфотографировал на память.

Особо запомнился следующий приезд в Ленинабад. В тот период была какая-то очередная партийная кампания по борьбе с нетрудовыми доходами, и некоторые люди выбрасывли из квартир на улицу незаконно приобретенные ковры.

В Андижане на улице Карла Маркса жил мой дядя Сеит-Мемет с женой Хатидже и двумя дочерми Зоре и Фатиме. Вместе с ними жила Айше алай – сестра его отца. Я был очень благодарен дяде Сеит-Мемету, так как он очень помог моей семье выжить в годы войны.

В Бекабаде жили сыновья и дочери сестры матери Эбзаде. Туда мы ездили на все свадьбы. Естественно, что начался поток гостей и в нашу сторону. Не буду всех их ни перечислять, ни описывать, а только скажу, что счет шел на десятки. Люди приезжали на несколько дней, а отдельные по необходимости жили и дольше. Точнее – сколько надо. Многое предопределяла близость Ташкента.

Паркент перестал быть районным центром, так как наш район объединили с Верхнечирчикским. Центром района стал Янгибазар (Верхний Чирчик). Иногда меня стали посылать туда на работу. Как-то даже на целый месяц.

В 1960 году мы переехали жить в Янгибазар, в дом Якуба по улице Жданова. Сам Якуб перевез свою семью в Самарканд. За собой он временно оставил детскую комнату. Я тогда работал в янгибазарской парикмахерской, был председателем профсоюза райкомхоза. Два года был членом пленума Ташкентского обкома профсоюзов работников коммунальных предприятий. Хорошо наладил работу профсоюзов района: райкомхоза, пожарной команды, райводхоза. Все стали получать деньги по больничным листам, путевки в санатории и дома отдыха, регулярно проходили собрания, выпускались стенные газеты. С моим уходом все это сразу же развалилось.

Работать парикмахером в Янгибазаре было гораздо легче, чем в Паркенте. Здесь в основном жили корейцы и казахи. Бороды у них жидкие, редкие, их легко брить. Платили они за бритье 40 копеек, а за голову и бороду – 1 рубль. В Паркенте у узбеков и таджиков очень твердые и густые бороды и волосы на голове. Их брить очень трудно и долго. Там за бритье головы давали 60 копеек, за бритье бороды – 30 копеек. Накопить что-либо с такими заработками было очень сложно. В Янгибазаре, кроме плана, можно было собрать еще около 300 рублей.

Как-то мой товарищ Авнер меня спросил: сколько я накопил денег? Я честно сказал: «Ни копейки». И в ответ услышал: «Дурак!» Сам Авнер имел на «черный день» 1500 рублей.

Я задумался. У меня дома был посылочный ящик, в котором я сделал щель и превратил его в копилку, в которую стал кидать деньги. Когда я его открыл, там было 25 тысяч рублей. На эти деньги в 1956 году я купил себе дом. Спасибо Авнеру за то, что открыл мне глаза.

Потом я опять расслабился. Я жил за столовой, когда проходил мимо, то там меня уже поджидали мои приятели Сеитабла, Шевкет и другие. Там продавали бочковое свежее пиво. Я покупал всем по кружке, а они покупали рыбу. Все мои деньги уходили неизвестно на что.

Сестру и братишку я не обижал. Они были сыты, одеты, обуты. До переезда в Ташкент братишка работал в райводхозе гидротехником.

Прошла денежная реформа 1961 года. О ней говорили загодя, к ней готовились. У меня запасов денег было мало, так как я купил себе дом с участком в районе МТС за 28 тысяч рублей. Там было два домика и по 0,7 гектара земли. Каждый дом с виноградником. Один дом оформил на себя, другой на брата Шевкета.

На работу устроиться не мог. Заврайкомунхоза, по национальности кореец, меня на работу не брал. Еще два месяца продолжал работать в Янгибазаре, а семья жила в Ташкенте, на улице Калинина, потом ее переименовали в улицу Хусанбаева. Ко мне пришел парикмахер Маликов. Он до меня работал здесь, а сейчас работает в своей будке в Ташкенте, в районе тракторного завода возле школы. Он предложил обменяться местами. Я согласился и переехал в Луначарск. Меня оформили парикмахером дурменского сельпо. Будка стала моей собственной, так как я заплатил за нее 300 рублей. Будка была новой, специально построенная под парикмахерскую из расчета на одного мастера. Она стояла в очень удобном месте: по пути на кирпичный завод, рядом остановка автобуса, школа. Работа пошла. Собрал много новых клиентов.

В полуподвале одного жилого дома за бывшей музыкальной школой тракторного завода, «Дома быта» открылась парикмахерская: мужской зал на четыре кресла и женский кабинет на четыре кресла. Всех мастеров-одиночек собрали туда. Со мной работали: Левяков Василий – он был заведующий, Татали Мустафа и полячка Вафли. В женском зале – Лиза, Соня и два мальчика. Все они были бухарскими евреями.

Работать в полуподвале было неплохо: летом прохладно, зимой тепло, была горячая и холодная вода. Нас обслуживала уборщица. Клиентов тоже было достаточно, но заработки были маленькие.

В селе Дермен построили большой павильон на три рабочих места: приемный пункт химчистки, швейная мастерская и парикмахерская. Работал там старый мастер, но он частенько выпивал на работе. Никто из наших идти работать туда не хотел, а я подумал-подумал и согласился. Заведующий дома быта Василий Левяков дал мне все для оборудования мастерской: парикмахерский туалет с зеркалом 80 на 120 сантиметров с раковиной и двумя тумбочками, стоячую вешалку, алюминиевую большую кастрюлю, ведро, веник. Все это я расставил по местам, провел водопровод в раковину, сделал сливную яму. На пол постелил линолеум, на окна – занавески. Получилось очень красиво и уютно. Люди были очень довольны: в деревню пришла культура. Сразу стало много клиентов, стал хорошо зарабатывать. К столетнему юбилею Ленина меня наградили медалью. За время работы в Дермене подготовил трех учеников. Один из них стал призером конкурса в Ташкенте и принимал участие в конкурсе в Москве.

Рядом находилась автобаза колхоза имени Маткабулова, и они просили меня подстроить свой график работы под них, то есть работать допоздна.

Вот уж действительно: требование клиента – закон! Они действительно приходили стричься и бриться ко мне после работы. Отношения стали настолько дружескими, что если коллектив автобазы выезжал на отдых в горы Чимган, то обязательно приглашали и меня.

Как-то неожиданно вспомнили о том, что по первой профессии я педагог. При райбыткомбинате открыли филиал Ташкентского учебно-производственного комбината по подготовке швейников всех специальностей, фотографов, парикмахеров и других специалистов. Заведующим филиала был Василий Прокофьевич Левяков – директор нашего райбыткомбината. Он пригласил меня стать преподавателем групп фотографов и парикмахеров. Решающим фактором было то, что у меня было высшее педагогическое образование и опыт работы по указанным специальностям.

В ту пору я очень хорошо зарабатывал и помимо зарплаты. Обещанная зарплата в 200 рублей не шла с этим ни в какое сравнение, но мне было интересно, и я согласился.

С парикмахерами работалось легко, хотя по теории я ничего раньше не знал. Материаловедение, санитарию, гигиену парикмахерского дела пришлось изучать с нуля. Трудность была в полном отсутствии учебников и пособий. Пришлось ехать в Ташкент и все это искать, покупать, а потом сидеть ночами и изучать, делать конспекты, составлять планы уроков.

Еще труднее было с фотографами. Оказалось, что фотография – это целая наука. Я умел снимать, проявлять, печатать, но работал как фотолюбитель. Теория фотографирования предусматривала 60 часов на фотосъемки, 90 часов на технологию и химию фотопроцессов, 60 часов на материаловедение, 40 часов на ретушь и большое количество часов на практику.

Теория фотографирования, фотокомпозиция, ракурс, использование света и цвета… все это был для меня темный лес! Пришлось покупать книги и опять сидеть ночами, изучать, конспектировать, составлять планы уроков.

За этим занятием я просиживал до 3 часов ночи. Похудел, щеки ввалились. Первые два года курсы были шестимесячными. После окончания теоретического курса парикмахеров раздавал на двухмесячную практику по парикмахерским салонам района, а фотографов по фотосалонам. Учащиеся сдавали экзамены, а потом я их трудоустраивал. Все это делалось по приказам учебно-производственного комбината, директором которого стал Ильхам Хашимович Саидов. Через два года УПК[192] закрыли, так как не смогли набрать новую группу. Тем не менее обо мне руководство комбината отзывалось очень хорошо, и меня пригласили на аналогичную работу в Ташкент.

В 1974 году меня избрали председателем профкома ТашгорУПК. Председателем обкома профсоюзов работала Мамлакат Саидовна, которая потом стала секретарем Кировского райкома партии. В 1978 году через Кировский райком партии я получил право на покупку автомобиля «жигули» ВАЗ-21011. Быстро прошел обучение и получил удостоверение водителя.

В 1975 году широко отмечалось тридцатилетие Победы. В основном собрались руководители колхозов и совхозов района и участники войны. Потом был праздничный обед – плов и т. д. Все эти мероприятия фотографировал я, но на этом ничего не зарабатывал. Начальство не умеет давать – оно умеет только брать!

В ту пору, когда я еще жил в Паркенте, жена моего друга фотографа как-то упрекнула меня в том, что, кроме домов отдыха «Сукок» и «Кибрай», я нигде не бывал, ничего не видел да и вообще не выезжал за пределы Узбекистана. Меня это сильно задело. Честно говоря, было мне не до поездок. Благоустраивался сам, устраивал жизнь сестер, братишки. Девять раз переезжал с квартиры на квартиру. Только приведу в порядок и благоустрою съемную комнату у узбеков, как они тут же говорят: «Съезжай! Тут теперь мой сын жить будет».

Только после того, как жизнь относительно наладилась, в 1964 году я впервые поехал в Крым. Первый раз без путевки, в Евпаторию. Остановился на улице Металлистов. Утром ходил на море купаться, вечарами в кино или на концерты. Наконец собрался с духом и поехал в Суюн-Аджи. Талят (Толик), сын Сеит-Ибрама и Гаши Пастернак, жил с женой Клавой в нашем старом доме, отремонтированном после того, как его подожгли фашисты в 1943 году. Ко мне пришел Шура Сидоренко, увидел жену Сафронова Наташу, его сына Василия и его жену Любу. В Суюн-Аджи жила дочь Пепи Асана Мерзие с мужем Ризой из Битака. Их прописали по просьбе жителей деревни за то, что ее сестра была подпольщица и ее расстреляли фашисты. Случайно встретил внучку Юры Борисенко.

На следующий день я поехал в Алушту. Сначала я поселился на частной квартире. Из разговора с хозяйкой выяснилось, что она родственница Юры Борисенко. Она проводила меня к нему, мы сразу узнали друг друга, на радостях обнялись. Юра забрал меня к себе домой. Он построил двухэтажный дом, у него была машина «жигули». Каждый вечер у него собиралась компания. Ели, пили, гуляли. Весело проводили время.

Днем я пил газированное сухое вино из автоматов. Объездил весь Южный берег Крыма на пароходах, катерах, автомобилях. В Алупке пришел к бюсту Аметхана Султана, был в Воронцовском дворце, Ливадийском дворце Николая Второго.

Во время экскурсии в Судак кто-то спросил экскурсовода: сколько процентов татар служили немцам? Он ответил, что около 5 процентов, а выселили всех поголовно. Другой экскурсант спросил о том, служили ли крымские татары в Советской армии. Ответ экскурсовода меня приятно поразил. Он спокойно рассказал, что, как и все советские граждане, крымские татары от 18 до 55 лет служили в Красной армии, сражались в партизанских отрядах. Из их числа были командиры и комиссары отрядов, а в армии были и генералы, полковники, комиссары, что они командовали дивизиями, полками, батальонами. Из крымских татар вышло шесть Героев Советского Союза и один дважды Герой.

Мечта о возвращении в родной край, в землю моих предков, в места, где я родился, вырос, работал, никогда не давала мне покоя. Днем и ночью думал о родине, о Крыме, о родных очагах моих предков.

Однажды во время работы ко мне подошел мой коллега и спросил: «Почему о вас так плохо говорят?» Я не понял и переспросил, кто говорит и что именно говорят.

Оказывается, наша секретарь-машинистка Нина Сеитмуратова рассказывала, что в одной деревне возле Феодосии татары зарезали около пятисот русских. Нина Сеитмуратова была русской. Откуда у нее татарская фамилия, мне неизвестно. Я сразу пошел к ней. Она подтвердила, что действително говорила эти слова. Я ее отругал и написал жалобу директору УПК, чтобы он принял к клеветнице меры. Копию жалобы направил в государственную комиссию по делам крымских татар при узбекском правительстве под руководством Усманходжаева.

Директор тут же собрал коллектив, зачитал мое заявление, дал мне выступить. Нине он сказал, что она поступила некрасиво и оскорбила целый народ, не зная ничего об этом факте. Отругали ее за разжигание межнациональной розни и сотрудники. Предложили ей извиниться. Она долго сопротивлялась. Наконец попросила прощения. Я его принял, но почему-то при этом сказал, что Бог ее накажет.

Мне кажется, что эту клеветническую информацию Нина распространяла не по своей инициативе, а выполняла чей-то приказ. Дело в том, что в это время крымские татары особенно упорно требовали возвращения на свою историческую родину в Крым. Устраивали пикеты, проводили демонстрации, шествия. Подобные акции были в Ташкенте, Чирчике, Фергане, Андижане и даже в Москве, на Красной площади. В ЦК КПСС, в Совмин направлялись сотни тысяч писем. Об этом писали правозащитники, писатели, поэты.

В 1980-х годах советские и партийные органы распространяли среди населения Узбекистана информацию, опорочивающую крымско-татарский народ. Противопоставляли крымских татар местному населению. Представляли нас как паршивых головорезов, бандитов, убийц. Таким образом они надеялись опорочить национальное движение, воспрепятствовать возвращению на родину.

После пресловутого сообщения ТАСС от 1987 года давление на татар еще больше усилилось. Знакомые при встрече стали отворачиваться, не здоровались. Соседи по улице стали смотреть косо, перестали общаться. Стало опасным в одиночку ходить по улицам.

Однажды я пришел на работу, а от меня все отворачиваются, никто не здоровается, но и ничего не говорит. Обычно мы все вместе обедали в одной комнате, а тут они меня не пригласили. Встречаю библиотекаршу, и она мне рассказывает, что по всему Ташкенту ходят слухи о том, что завтра крымские татары будут в школах резать детей ножами. Поэтому никто своих детей в этот день в школу не пустил.

Я спросил ее: верит ли она в это? Она ответила: да, верю, раз об этом говорит весь город!

Между моим и соседским участками была калитка, через которую мы ходили в гости друг к другу. Отношения у нас были очень хорошие, внуки и внучки всегда играли вместе, то в моем дворе, то в его. Они были таджиками, а мы – крымскими татарами. В один день перед Первомаем меня позвала жена и показала на калитку. Она была закрыта и с его стороны закручена проволокой. При встрече на улице мой сосед Мунавар ака со мной не поздоровался. То же самое сделала и его жена. Я был вынужден прямо спросить его: в чем дело? Он сказал мне, что весь город говорит о том, что 1 мая крымские татары будут резать людей, и особенно детей. Все верят этому и боятся пускать детей в школу. Об этом же говорили во всех узбекских и таджикских семьях.

Первомайские праздники прошли совершенно спокойно, и люди немного успокоились.

Глава 6

На родину, в Крым!

В национальном движении за возвращение в Крым я непосредственно не участвовал, но душой был с ними. Бывал на собраниях инициативников в Ташкенте, помогал деньгами, когда надо было отправлять делегатов в Москву. Из Бекабада мне привозили письма, а я передавал их нашим делегатам. Аким Эсатов привозил их мне, а я через своих людей передавал их поездами в Москву.

Бывал на совещании инициативных групп в доме Акима Джемилева.

Мы собрались на сороковой день после смерти Мустафы Селимова[193], в ту ночь там собрались руководители всех инициативных групп со всего Узбекистана. Было много выступлений. Мне наиболее запомнились слова Халия Мустафаева – старого учителя из Ташкента: «Кто дрожащей рукой дает три или пять рублей, то от него эти слезные деньги не берите и плюньте ему в глаза. Ему Родина, Крым не нужен. Именно такие несознательные люди говорят, что едущие от имени народа в Москву оттуда привозят ковры и другие ценности, за счет собранных народом денег. Я – инвалид, мне 90 лет. Моя жена тоже инвалид, она слепа на оба глаза, но каждый раз мы даем по 100 рублей. В Москву ездить и требовать возвращения домой надо, чего бы это ни стоило!» Когда совещание закончилось, все 24 участника расходились по одному.

Наша инициативная группа, которой руководил Рефат Годженов, обратилась в ЦК Компартии Узбекистана к Усманходжаеву с просьбой о приеме. В морозный вечер 1987 года нас, восемь человек, принял один из заместителей Усманходжаева. Было это на третьем этаже стеклянного высотного здания ЦК. Мы высказали свои требования о том, чтобы помогли нам вернуться в Крым, что у крымских татар, кроме Крыма, другой родины нет. Нас принимал молодой русский парень лет тридцати пяти. Выслушал вежливо, каждому дал возможность выступить и сказать свое мнение. С нами соглашался, но сказал, что вопрос этот сложный и решение его в Москве. Взял наше письменное обращение и сказал, что передаст его первому секретарю, доложит о том, как прошел прием. В составе нашей делегации были Рефат Годженов, Риза Усеинов, сын и сноха Мустафы Селимова, я – Нури Халилов, сын артистки Зейнеб Люмановой – Руслан Люманов.

Нам сказали, что через неделю сообщат о принятом решении, так как завтра Усманходжаев летит в Москву и заберет с собой наше письмо.

Через неделю мы снова пришли в ЦК, нас пропустили, приняли, но сказали, что ответа пока нет. С тем мы и ушли.

Добились приема представителей крымских татар в Верховном Совете Узбекистана. Были назначены день и время приема. Собралось нас человек сорок. Начальник охраны приказал отойти от здания и ждать. Появился наряд милиции, к нам подошли два майора. Мы испугались и подумали, что нас сейчас арестуют, но майоры пригласили нас в приемную Верховного Совета. Всех посадили за отдельные столики, каждому дали по блокноту и ручку. Объявили, что нас примут заместитель председателя Верховного Совета Беккульбекова, член президиума академик Юсупов и завотделом агитации и пропаганды, фамилию которого я забыл. Его назначили на эту должность после того, как сын его предшественницы Абдуллаевой зарезал на Алайском базаре армянина.

Нас приняли вежливо, сказали, что всех выслушают, постараются помочь. Приняв от нас письмо, секретарь по пропаганде прочитал его вслух. Указал на одну ошибку. В письме было написано: «Обратно переселить нас в Крым». Вас туда никто не переселит. Пишите: «Требуем разрешения на возвращение в родные места в Крым, откуда нас депортировали». Не просите, а требуйте! Все с ним согласились.

Однажды меня нашел мой дядя Якуб Куртиев и сказал, что из Америки приехала наша односельчанка Эсма. Остановилась она у своей сестры Сафие и хочет со мной повидаться. От знакомых я уже слышал, что Эсма живет в Нью-Йорке. Кто-то даже рассказал мне ее историю. Летом 1942 года ее увезли в Германию. Работала она на аккумуляторном заводе. В 1945 году этот город освободили войска союзников. Истощенная, голодная, больная, она сидела на скамейке, не зная, что делать. Какой-то американский солдат привел ее к своему командиру, а тот помог ей уехать в Америку. Там она вышла замуж за крымского татарина, работала, создала семью. У них свой дом. Сейчас она на пенсии и приехала в Узбекистан повидать родных.

Мы с Эбзаде пришли по указанному адресу, но там сидела незнакомая русская женщина. Она сказала, что Эсма и Сафие скоро придут, предложила нам кофе. Приехала Эсма с сестрой. Мы долго разговаривали, вспоминали, расспрашивали ее о жизни в США. Она сравнивала цены на продукты в Ташкенте и Нью-Йорке, и с ее слов мы поняли, что живем не хуже. Русская женщина в разговор не вмешивалась, но внимательно слушала. Мне показалось, что она из КГБ.

На следующий день, когда я возвращался после работы домой, меня догнал знакомый казах и сказал следующее: «Нури ака, ихтиат болымыз кетинизге адам тушти»[194]. Он быстро ушел вперед, чтобы нас не видели вместе. Не сообразив, в чем дело, я сразу обернулся, но никого нигде не было.

Я не сразу понял, что за мной начали следить. Сначала в мой дом пришли из домкома, уличного комитета, махалинского[195] комитета. Они вели со мной беседы на разные темы. Стал часто мне попадаться на глаза один русский парень. Приезжал он на белых «жигулях». Пытался разговорить меня о Крыме, о национальном движении, о том, что я думаю обо всем этом. Потом подключился еще один человек. Он вызвал меня к себе в кабинет. Задавал разные вопросы, унижал наш народ, называл крымских татар предателями. Предупредил меня, чтобы я не участвовал ни в каких пикетах, не принимал участия в демонстрациях. Я очень часто встречал его то на пути на свою работу, то в другом месте. Мне сказали, что он работает в КГБ. Все это было очень неприятно.

Каждый божий день дома были разговоры о Крыме. Эбзаде ночами не спала, думала, мечтала, воображала наше возвращение. К ней присоединился шестилетний внук Дилявер. Они друг у друга отнимали газеты, карты, где было написано о Крыме. По настоянию жены и сына в феврале 1989 года я дал объявление в газету о продаже своего дома. Я делал такую попытку еще в 1988 году. Развесил на столбах объявление, но продать не смог. Просил 60 тысяч, этого должно было хватить, чтобы купить дом в Крыму, так как тогда они там были еще дешевыми.

Я подал заявление об увольнении и, как оказалось, немного поторопился. Дело в том, что я стоял в очереди на автомобиль при Кировском райисполкоме, и ровно через месяц, как я уволился, на мое имя пришло извещение о том, что я могу купить «Москвич-2141». В мое отсутствие его получил следующий по очереди.

Мы договорились с Надыром Куртиевым, сыном дядя Якуба, чтобы совместно на двух машинах выехать в Крым через Красноводск. Мы с Эльзой и сыном объездили попрощаться всех родственников в Паркенте, Янгибазаре, Чирчике, Чигирике, попрощались с соседями.

27 марта 1989 года рано утром проехали мимо ипподрома и взяли курс на Туркмению. Впереди ехал на своей «шестерке» Надыр. Он знал дорогу, так как в 1988 году ездил по ней в Волгоградскую область к родственникам жены. Дорога была свободная. Скорость давали 90–100 километров в час. Бензозаправки с обеих сторон дороги, бензина полно по всей Туркмении. На пароме переехали реку. Вечером первого дня пути остановились возле заправочного пункта. Останавливаться просто на дороге было опасно, так как боялись грабителей. На примусах приготовили себе ужин. К нам подъехали пограничники и проверили паспорта, документы на машину.

Дул сильный ветер. Перед самым городом Красноводском дорога была очень плохая, каменистая, узкая. Я почувствовал что-то неладное в управлении, остановился. Стал осматривать машину и увидел, что заднее правое колесо вышло из оси. Еще метров двадцать – тридцать, и оно бы отвалилось. Надыр, далеко уехавший вперед, вернулся. Он и Энвер сняли колесо и полуось, заклепали ее, поставили на место, и мы поехали дальше. Все это делали на очень сильном ветру и холоде. На дороге был страшный ветер. Он чуть не оторвал дверцу нашей машины, а одного «запорожца» даже опрокинул.

Из Красноводска, вернее с морского вокзала, отправлялся паром через Каспийское море. Их было четыре. Мы заехали на «Абхазию». Паром – это очень большой грузовой пароход. Задний его корпус – борт, который открывается, и туда заезжают автомобили, несколько сот штук. На другую палубу по рельсам въезжали товарные вагоны в четыре ряда, повсюду стояли тракторы, прицепы, грузовые автомобили. На первый паром мы не успели и взяли билеты на второй. Очередь была огромная. Предъявив удостоверение участника Великой Отечественной, я без очереди взял талон на погрузку двух автомобилей и на четыре места в гостиницу.

Чтобы немного подкрепиться горячей пищей, я зашел в столовую на пароме. Взял порцию харчо – одна вода желтого цвета, ни картошки, ни крупы и только маленький кусочек мяса неизвестного животного. Вкуса нет. Похлебка эта стоила 3 рубля, когда буханка хлеба стоила 20 копеек.

В каюте было относительно тепло. Мы с Надыром побрились его электробритвой «Микма» и легли спать. Наутро следующего дня, когда мы проснулись, паром стоял уже на западном берегу Каспия, на азербайджанской территории. Мы с Таней и Эльзой ждали, пока Надыр и Энвер пригонят машины, и до костей замерзли на холодном ветру. Никаких укрытий не было. Первыми разгружали железнодорожные составы, потом выезжали грузовые автомобили, тракторы, и только потом открывали нижний трюм и выезжали легковые автомобили. Часов в 12 дня показались наши автомашины, наконец мы достали теплые вещи и оделись. Таня и Надыр в фуфайки, теплые ботинки, шапки, а у нас ничего этого не было – обычная летняя одежда.

В Нагорном Карабахе в это время шла война. В Сумгаите была резня армян азербайджанцами. Нам надо было ехать именно мимо Сумгаита. По всей дороге стояли вооруженные солдаты-автоматчики. Нас не тронули, пропустили. Мы держали путь на Краснодар. Проехали мимо Махачкалы и повернули в сторону Пятигорска. Проехали Усть-Лабинск, Ессентуки. Направились в город Абинск. Там в доме Санне и Энвера остановились на ночлег. Санне и Энвер хорошо приняли нас. Мы отогрелись, поужинали и легли спать. Утром следующего дня, позавтракав, двинулись в Крым. Проехали через городок Крымск, где жило много крымских татар. В Тамани заняли очередь на паром. Не прошло и часа, как мы были на родной крымской земле.

Долго думали: куда ехать, где остановиться. Где купить такой дом, чтобы были газ, вода, электричество. В Феодосии мне не понравилось – в тех домах, что мы видели, не было воды, а лучшего нам не предлагали. В Старом Крыму сделали остановку, но ничего подходящего не нашли. Минуя Симферополь, сразу поехали на Евпаторию. Вспомнил, что в Саках уже обосновался Эскендер Билялов, нашли его дом на улице Мира. Он тепло нас встретил, дал комнату для жилья, пока мы не купим себе дом.

1 апреля прилетела Эльза с внуком Дилявером. Из Ташкента их провожал мой братишка Шевкет. В аэропорту, когда мы с Энвером их встречали, было множество знакомых лиц. Из радиоприемников и магнитофонов звучала татарская музыка. У всех были радостные лица – под ногами родная земля!

Первоначально мы хотели купить дом в самом городе, но люди боялись продавать крымским татарам. Если кто-то и решался, то его ругали не только власти, но и соседи. Были проблемы с нотариальным оформлением, но еще труднее было прописаться. Требовалось, чтобы на каждого человека было 13,5 м^2 жилплощади. Еженедельно заседала комиссия райисполкома по прописке. Словно как через суд проходила эта процедура. По городу ходили агитаторы-глашатаи и всех предупреждали, чтобы татарам дома не продавали. В то же время раздавали земельные участки для дач, чтобы эти земли не достались татарам.

Мы с Юсупом как-то стояли в центре города, возле церкви. Мимо проехали три-четыре закрытые машины. Рядом стоящие женщины, видимо, подумали, что мы русские. Юсуп был светловолосым. Они стали говорить следующее: «Смотрите, что делают сволочи – татары! На этих крытых машинах они привозят оружие: пулеметы, автоматы, гранаты – и раздают своим. Скоро татары всех русских перережут. Откуда только они взялись на нашу голову? Их понаехало очень много, скоро отберут наш храм. Куда нам деваться?»

Я уже отчаялся найти дом в Саках. К тому же мне нужен был такой, чтобы могли жить сразу две семьи: я с женой и сын с женой и двумя детьми. Что-то похожее мы нашли в селе Михайловка. Восемь соток земли и на них два дома. Один – переселенческий из четырех комнат и с пристроенной кухней с коридорчиком. Отопление было печное. Вода во дворе. Еще была большая времянка из трех комнатушек с ванной. Второй дом совсем большой из шести комнат и с пристроенным гаражом. Во дворе колодец. В саду две черешни, пять вишен, один абрикос и один ананас.

Я привез Эльзу, ей понравилось. Дом я купил за 44 тысячи рублей у Ивана Ильича Бондаренко. Возникли проблемы с земельным участком. Дом – мой, а земля, оказывается, совхозная. Это значит, что в любую минуту мне могут сказать: «Убирайся куда хочешь!» К тому же второй дом не был правильно оформлен и не внесен в домовую книгу. С помощью директора совхоза «Саки» Кубрака в течение месяца все вопросы решил и наконец прописался. Сына Энвера прописывать ко мне отказывались. В то время по существовавшему законодательству родителей к детям прописывали, а детей к родителям – нет! Пришлось делать к дому пристройку. Все это продолжалось три месяца. Без прописки нельзя было устроиться на работу, получить пенсию, пособия…

В Михайловку из Сак ходил автобус. Конечная остановка в 50 метрах от нас. Автобусы ходили часто, каждые 30 минут. Цена билета – 5 копеек.

Цены на базаре были низкие: картофель – 12 копеек, мясо было, но обилия продуктов не было. Риса, гречки, пшена в продаже не было, но я, как ветеран войны, стал все это получать по райисполкомовскому списку.

После того как пришел из Ташкента контейнер, жить стало легче. К тому же из Ташкента мы привезли батареи водяного отопления и трубы. В Симферополе купили котел для водяного отопления, бак для солярки. На кухне установили плиту, которая работала от баллона. Плиту привезли из Ташкента. В Крыму все это было немыслимый дефицит.

Энвер стал работать водителем в автобусном парке. Заработок был хороший. Мы завели кур, кроликов, семь баранов, двух бугаев. Казалось, что жизнь наладилась, но начались проблемы с подачей электричества, перестал ходить автобус. Мы вновь нацелились на переезд в Саки. Нашли полдома на улице Девяти Героев. Платить уже пришлось в долларах – 3,5 тысячи. Помимо дома в Михайловке пришлось продать и автомобиль с прицепом. Три месяца делали ремонт, и суммарно дом обошелся нам в 5 тысяч. В это время Эльзу положили в больницу, и, когда ее выписали, мы привезли ее уже в Саки. Ей очень понравилось. Рядом был базар, центр, везде тротуары. Можно обходиться без транспорта. Жизнь снова наладилась.

Я не привык сидеть дома сложа руки. Попробовал устроиться педагогом в Михайловскую школу, но не вышло. Подрабатывал фотографом на свадьбах и праздниках. Однажды, когда на празднике фотографировал музыкальный ансамбль с музыкантами и артистками, они пригласили меня в РДК. Мне дали помещение для работы фотокружка, оформили на полставки. Успел выпустить три группы. Потом финансирование прекратилось. Уволили меня, уволили музыкантов…

Послесловие

В 1970 году тема крымских партизан впервые вошла в мою жизнь. В ту пору я только что вернулся со срочной службы, женился, родилась дочь, заочно поступил в институт. Проблем хватало, но, работая в окружении старых водителей, я невольно стал обрастать информацией о работниках автопарка, которые погибли на войне. Кто-то на фронте, кто-то в партизанах. Именно тогда я впервые услышал о последнем довоенном директоре «Союзтранса» – автобусного парка той поры – Поскребове.

Уже сам факт, что этот человек встретил на этом посту войну, выделял его в моих глазах из числа прочих. Старые водители рассказывали мне, что Поскребов поработал в парке очень мало, но был «большой человек», впоследствии даже генерал-лейтенант, а жена его и сейчас «большая шишка» – начальник автотранспортного управления в Сочи.

В Крымском краеведческом музее, куда я с детства любил захаживать, на одном из стендов я вдруг увидел знакомую фамилию: «Подскребов Андрей Власович. Парторг ЦК Завода имени Войкова в Керчи». Фамилия была несколько иная, но водители произносили ее на слух и это «д» могли просто забыть. Я подошел к заведующему отделом музея Ивану Михайловичу Кочетову и попросил рассказать о нашем бывшем директоре, генерал-лейтенанте Подскребове. Кочетов недоуменно переспросил: «С чего это вы взяли, что Подскребов генерал-лейтенант?» Вопрос застал врасплох, и я неуверенно промямлил: «Люди говорят».

– Люди говорят! – сердито продолжил Кочетов. – Люди из любого предателя такого героя сделают, что потом позора не оберешься!

– Разве Подскребов предатель? – не на шутку перепугался я.

– Нет, конечно. Людей опрашивать нужно. Люди знают многое, но перепроверять надо обязательно, и документы еще никто не отменял, а то у нас что ни участник войны, так минимум Герой Советского Союза или полный кавалер. А тут, видишь ли, генерал, да еще лейтенант. Генерал-майор им даже мало!

Это был мой первый урок на пути поиска. Ни я, ни мой наставник не знали, что я, молодой механик автобусного парка, стою лишь у самого начала дороги, дороги, которая на целые десятилетия полностью займет мою жизнь, мои помыслы. Начав поиск погибших в Великую Отечественную войну работников автобусного парка, я установлю их имена, но среди них окажется водитель Вадим Лобовиков, и на многие месяцы я уйду в неведомые страницы симферопольского подполья 1942–1943 годов. Я познакомлюсь с водителем Василием Новичковым и «заболею» дивизией, сформированной из жителей Симферополя. Знакомство с судьбой Андрея Власовича Подскребова уведет меня в крымские леса, к безвестной братской могиле 42 партизан, и долгие годы уйдут на то, чтобы восстановить каждое имя. Весь этот труд выльется в два памятника, две мемориальных доски, несколько книг, докторскую диссертацию.

Наверное, это было такое время. Когда впервые прозвучала песня «За того парня», то друзья и родные в шутку говорили, что эта песня про меня. Книга Анатолия Рыбакова «Неизвестный солдат» поразила схожестью с судьбой главного героя. По-видимому, это время востребовало людей, которые должны были начать «собирать камни», камни, разбросанные в далеком сорок первом.

Выволочка, устроенная мне в самом начале моего поиска, была очень своевременна. Уже потом я встречал и явных лгунов, и откровенных «Ноздревых», которые так упоительно врали о своем героическом прошлом, что только диву даешься. Все это будет потом, а в тот день из уст И. М. Кочетова я узнал, что А. В. Подскребов до войны занимал очень высокий пост заворга Крымского обкома партии. Почему он оказался в автобусном парке, зав. отделом музея не знал. От кого-то он слышал, что в войну Подскребов погиб в партизанах, у нас в крымских горах.

В те годы наш автопарк соревновался с сочинцами. Иногда даже обменивались делегациями. Поскольку в Сочи жила жена А. В. Подскребова, я упросил включить в состав делегации меня и бригадира комсомольско-молодежной бригады, одного из моих помощников по поиску Толю Иванова. Надо сказать, что о моем поиске в парке уже знали многие, но относились по-разному: большинство безразлично, а одна старая работница брезгливо сказала: «И как вам не противно копаться в чужом грязном белье». Справедливость сказанного я понял лишь много лет спустя. Толя Иванов был первым, кто подошел ко мне и предложил свою помощь.

Поздней осенью, когда уже закончился курортный сезон, мы выехали в Сочи. Анна Михайловна Подскребова приняла нас доброжелательно, но ни мы ей, ни она нам ничего нового сообщить не могли. «Погиб в партизанах!» На этом и наша, и ее информация исчерпывалась. По возвращении мы участвовали в крымском слете поисковых отрядов. Наша работа была отмечена грамотой ЦК комсомола. Шурик Алдушин, который в тот час дежурил у стенда, рассказал о том, что керченские комсомольцы, увидев фотографию А. В. Подскребова, рассказали, что, по их сведениям, А. В. Подскребов – делегат III съезда комсомола.

Современному читателю, наверное, не понять, какой в те годы был ажиотаж вокруг III съезда. Ни первый, ни какой-нибудь пятый, а вот именно третий был в самом центре внимания. И все потому, что там выступал В. И. Ленин и там будто бы сказал свою знаменитую фразу «Учиться, учиться и учиться», хотя уже тогда ходили слухи, что эту фразу он вроде бы и не говорил.

В 1968 году, когда я был секретарем комсомольской организации одной из частей Тихоокеанского флота, исполнилось ровно 50 лет со дня проведения этого съезда. Hа одной из комсомольских конференций заместитель по комсомолу ТОФ капитан-лейтенант Славский рассказывал нам, что на юбилейный съезд решили пригласить оставшихся в живых делегатов III съезда. По обкомам дали соответствующее распоряжение, но когда подошла пора, то оказалось, что по Советскому Союзу делегатов съезда зарегистрировано втрое больше, чем их было в Москве 50 лет назад. Тогда же выяснилось, что около тысячи человек официально зарегистрированы как люди, которые вместе с Лениным несли знаменитое бревно на субботнике.

Крымский областной партархив сообщил, что «А. В. Подскребов участвовал в обороне Севастополя, попал в плен, бежал. С ноября 1943 года в партизанах. Погиб в январе 1944 года в 21-м отряде Северного соединения».

В секции партизан и подпольщиков Крыма я выписал адреса всех бывших бойцов 21-го отряда, проживающих в Симферополе. Было их человек двадцать. В свободное от работы время стал встречаться с ними. Подскребова не помнил никто.

Комиссар отряда – известный крымский художник Эммануил Грабовецкий – запальчиво уверял меня, что такого бойца в отряде никогда не было. Честно говоря, было от чего растеряться. Я подумал, что, может быть, спустя четверть века люди не могут вспомнить фамилию, тем более что был А. В. Подскребов в лесу всего два месяца.

Толя Захарцев, в ту пору механик автобусного парка и «фирменный фотограф» группы «Поиск», размножил фотографию А. В. Подскребова, и теперь, отправляясь к бывшим партизанам, я или мои ребята-поисковики больше надеялись на нее. И вот наконец удача. Ученик токаря Игорь Дмитриев сообщил: Ольга Игнатьевна Кутищева, которая была поварихой отряда, помнит его. Говорит, что похоронен он в Васильковской балке, что там даже есть братская могила.

Мы сварили памятник – обычный пик, который устанавливают на воинских захоронениях. Из нержавейки была сделана табличка, на которой радист парка Володя Бранопуло выгравировал: «Здесь в братской могиле партизан 6-й бригады Северного соединения похоронен делегат III съезда комсомола, участник обороны Севастополя, член партии с 1920 года Подскребов Андрей Власович. 1902–1944».

За день до похода выяснилось, что 21-й отряд входил не в 6-ю бригаду, а в 5-ю. На улице Карла Маркса я нашел граверную мастерскую и попросил исправить ошибку. Гравер, мужчина в мотоциклетной куртке, тут же сделал из шестерки красивую, витиеватую пятерку. Когда я протянул ему деньги – он взять отказался.

Весной 1972 года мы выехали в лес. За рулем автобуса Толя Иванов, в салоне бывший командир 5-й бригады Северного соединения Филипп Степанович Соловей, бывший разведчик 21-го отряда Алексей Пантелеевич Калашников и мои друзья по автобусному парку: Толя Захарцев с неизменным баяном, Петя Ваулин, Шурик Алдушин, Наташа Михальченко, Люба Морозовская, Саша Горбаневич, а также молодые рабочие, имена которых, к сожалению, не сохранила память. Следом за нами шел грузовой автомобиль, в кузове которого стоял изготовленный нами памятник.

Мы доехали до села Межгорье Белогорского района. Именно тогда из уст Ф. С. Соловья я впервые услышал слово «Баксан» – так, оказывается, называлось село раньше. После того как автобус чуть не застрял между двух деревьев, его отогнали назад, в Межгорье, а сами пошли пешком. В грузовик сложили рюкзаки, палатки, продовольствие. Поляна, где Ф. С. Соловей предложил остановиться на ночлег, была великолепной! Возле речки Бурульчи стояла беседка, по-видимому сделанная лесниками. О лучшем месте для ночлега нечего было и мечтать. Я приказал ставить палатки, а Шурик Алдушин, Саша Горбаневич и Алексей Пантелеевич Калашников пошли куда-то вверх по ручью. Минут через сорок ребята вернулись.

– Могилу нашли! – сообщил Шурик Алдушин. – Но грузовик туда не пройдет!

Оставив Алдушина с девчонками готовить ужин, мы взгромоздили памятник себе на плечи: Петя Ваулин, Толя Захарцев, Толя Иванов, Саша Горбаневич и я. Четверо несут, пятый отдыхает. Поочередно меняясь, двигаемся вперед. Памятник очень тяжел. Дорога сменяется то крутыми подъемами, то спусками. Неожиданно оказались в царстве борщевника, который был выше человеческого роста. Дважды пришлось по колено в воде переходить какую-то речушку. Сколько еще идти? Ребята обернулись минут за сорок, а мы идем уже около часа? Наконец вижу сидящего на каких-то развалинах Алексея Пантелеевича. Рядом длинный холмик. На нем стоит деревянный, давно не крашенный, заостренный сверху столбик с табличкой «Слава советским партизанам». Табличка пробита дробью. Видимо, развлекался кто-то из охотников. Мы поставили памятник в изголовье могилы.

– Некрасиво! – обронил Петя Ваулин.

– Давайте на валуны поставим, – предложил Алексей Пантелеевич.

Идея всем понравилась. Стали скатывать к могиле большие валуны. Как-то получилось, что главным архитектором и прорабом стал Петя Ваулин. Камни решили врыть в землю. Первый же удар саперной лопатой – и показались две стреляные гильзы. Разворачиваем валун и находим кандалы из проволоки. У ручья натыкаемся на ствол винтовки.

Наконец памятник готов. Петя любовно обкладывает валуны зеленым мхом. Я же с тревогой поглядываю, как быстро темнеет в лесу. Но вот все готово. Как-то интуитивно даю команду построиться. Наш маленький отряд замер вдоль могилы. Минутой молчания предлагаю почтить память погибших. Это была наша первая «Минута молчания». Мы еще не знали, что только закладываем традиции. Мы не знали, что следующий поход мы назовем «походом невест», так как смешливые и симпатичные девушки, которых приведут Виталий Шейко, Толя Захарцев, Саша Горбаневич и Петя Ваулин, очень скоро станут их женами. Не знали, что в следующих походах с нами будет жена Андрея Власовича – Анна Михайловна, которая, несмотря на возраст, пройдет весь путь, чтобы припасть к могиле мужа. В другой год пойдут его дети – Владимир и Майя.

Никогда не забуду, как Володя Подскребов – полковник Советской армии, стоя у могилы отца, поразился тому, что сейчас ему столько же лет, сколько было отцу в год его гибели.

Я еще не знал, что через Васильковскую балку пройдет четыре выпуска моих учеников из автотранспортного техникума, а потом многие мои друзья-ученики из 37-й школы. Все это было впереди, а в тот вечер мы сидели у костра. Толя Захарцев играл на баяне. Мы пели. От усталости, свежего воздуха, выпитой водки кружилась голова. Далеко за полночь, когда казалось, что звезды вот-вот упадут нам на голову, когда уже не было никакого желания ни петь, ни говорить, мы слушали партизан.

Они были очень разные. Немногословный, похожий на колобка Филипп Степанович и косая сажень в плечах, высоченный, обладающий тонким юмором Алексей Пантелеевич.

Сначала, наверное по старшинству, заговорил Филипп Степанович Соловей. Оказалось, что еще до войны он был командиром погранзаставы, сам создавал отряд и, с небольшим перерывом в Сочи, прошел с ним всю партизанскую эпопею.

Не помню, в какой связи он стал рассказывать о голоде. О том страшном голоде, который пережили партизаны. Сначала люди худели, превращаясь буквально в скелеты, а потом начинали пухнуть.

То, что партизаны, оказывается, голодали, для нас было откровением. Ничего подобного в книгах в ту пору не писали. Сорок лет спустя, уже работая над докторской диссертацией по партизанскому движению в Крыму, я обнаружил следующую запись в отчете главного партизанского врача П. В. Михайленко: «Ф. С. Соловей – состояние тяжелое. Отеки обеих конечностей. Первоначально решили, что у него спонтанная гангрена – кожа обеих конечностей была багрово-синего цвета». Вот в таком состоянии он был эвакуирован самолетом в Сочи в октябре 1942 года.

Алексей Калашников пришел в партизаны много позже. В Севастополе он попал в плен. Пригнали их в «Картофельный городок». Никто из ребят, включая меня, первоначально не понял, что речь идет о концентрационном лагере в Симферополе, а узнав, удивились, так как и Толя Иванов, и Шурик Алдушин работали водителями именно на 9-м маршруте, остановка которого была прямо напротив «Картофельного городка». Но вернемся к рассказу Алексея Пантелеевича:

«Нас – несколько сот пленных солдат и матросов построили во дворе. Появился офицер: «Кто работал забойщиками скота, поднимите руки».

Мой друг Саша Балацкий толкнул меня под бок и поднял руку. То же самое сделал и я. Нас посадили в машину и куда-то повезли. Когда вышли из темной будки, то оказалось, что находимся на мясокомбинате. Рабочие с интересом и состраданием смотрели на нас – двух моряков. Увидев, что офицер куда-то ушел, Саша попросил пожилого рабочего рассказать, как надо забивать быков.

Когда появился уже знакомый офицер, а с ним кто-то из местных чиновников, то теоретически мы уже кое-что знали.

– Расскажи, как будешь забивать быка! – приказал местный.

Алексей слово в слово повторил то, что услышал только что. Начальство осталось довольным, и их оставили на мясокомбинате.

С каждым днем чувствовалось, как возвращаются силы. За кусок мяса я выменял у кого-то гитару».

При этих словах слушающие его ребята почему-то засмеялись.

«С нами подружился мастер Литвиненко, который, как оказалось, был связан с подпольем. Под его руководством мы потихоньку стали заниматься «мелкими пакостями» – портить оборудование, гноить или «пускать налево» готовую продукцию.

Об этом что-то стало известно руководству, и нас арестовали. Содержали не в городской тюрьме или гестапо, а там же, на мясокомбинате. Через знакомого Балацкому передали вазелин. Утром перед первым допросом велел мне сделать одну нехитрую процедуру.

Когда в камеру пришел офицер, Саша снял штаны и, сокрушаясь, показал, как «гной» (вазелин) лезет наружу из самого интимного органа. Офицер в панике бросился вон. Я тоже стал снимать штаны, чтобы показать, что я тоже больной, но куда там – офицера и след простыл. С этой минуты охрана боялась нас хуже чумных. На следующий день мы разобрали стенку в туалете и убежали в лес».

Когда мы возвращались вдоль Бурульчи в Межгорье, Алексей Пантелеевич показал нам место, где похоронен Саша Балацкий. Увы, тогда я не придал этому никакого значения, а сейчас помню лишь приблизительно.

Наутро, уже всем нашим поисковым отрядом, мы вновь сходили к памятнику. В найденной от зенитного пулемета гильзе оставили записку с нашими именами. Саму гильзу, как казалось, надежно спрятали среди камней памятника. Каково же было мое удивление, когда через год в гильзе лежал десяток чужих записок. Оказалось, что вдоль Бурульчи постоянно проходили туристы, а с установкой памятника инструкторы включили его в свой маршрут.

Во втором походе к нам присоединились Олег Рябков с супругой, который стал нашим кинооператором; Володя Гудошник, Виталий Шейко, Гена Приходько…

После похода меня долго не покидало чувство неудовлетворенности. Со слов Филиппа Степановича я понял, что могила была братская, а памятник мы поставили одному Андрею Власовичу Подскребову!

Надо было устанавливать имена остальных. Когда дома я все это рассказал жене, она только всплеснула руками. Опять за старое! Казалось бы, наконец нашел могилу Подскребова, так угомонись, поставь точку и займись наконец семьей, огородом, аспирантурой, в конце концов! Моя супруга, как всегда, была абсолютно права! Но я уже заболел Васильковской балкой. Вновь ходил по квартирам бывших партизан, но уже всего Северного соединения и каждому задавал один и тот же вопрос: «Вы можете рассказать что-нибудь о Васильковской балке?»

Встреч были десятки. Наиболее запомнились две. На улице Пушкинской, в кабинете управляющего мясомолтреста, так, по-моему, называлась эта контора, сидел в недавнем прошлом не то секретарь горкома партии, не то предисполкома, а в 1943 году краснофлотец и партизан Федор Мазурец.

Узнав о цели моего визита, он вновь, как-то по-иному взглянул на меня и повернулся к окну, видимо что-то вспоминая. Я не повторю дословно, что говорил Мазурец, но смысл заключался в том, что такого, что творилось в те дни начала 44-го года, он не видел никогда. Отрядов как таковых не было. Спасались каждый, как мог. Узнав, что Филипп Степанович был с нами в походе, он тепло о нем отозвался, назвал «рабочей лошадкой», на которой все пахали, и сказал, что бригада Соловья в те дни приняла на себя главный удар.

Другая, не менее поразившая меня встреча была с бывшим командиром 17-го отряда Октябрем Козиным. Он уже был тяжело болен. Разговаривая со мной, вспоминая, может быть, о главных днях своей жизни, он как будто вдохнул свежего воздуха. Что мне запомнилось больше всего и поразило – это его наказ не доверять рассказам людей, которые пришли в лес в конце сорок третьего года. Уже потом из мемуаров знаменитого партизана Алексея Федорова я узнал, что, оказывается, существует даже специальный термин «партизан сорок третьего года». Это о тех, кто стал партизаном буквально накануне прихода советских войск.

Ни тогда, ни сейчас я не ставлю под сомнение ни патриотизм, ни вклад в победу людей, которые стали партизанами именно накануне освобождения. Но в чем, безусловно, был прав О. А. Козин, верить на слово – нельзя! Встретившись с десятками людей, сопоставляя услышанное, я с горечью убеждался: в лучшем случае лукавят!

От встречи к встрече, от судьбы к судьбе моя записная книжка пополнялась новыми именами похороненных в Васильковской балке. Если кто-либо из бывших партизан называл имя, то это был либо его родственник, либо самый близкий друг. Имена остальных, как правило, забывались. Совершенно неожиданно узнал, что в могиле находятся и два словака. Проверил по партархиву, вновь перечитал книгу Николая Дмитриевича Лугового «Побратимы» – везде они числятся пропавшими без вести, хотя двое из мной опрошенных уверяли, что видели их в госпитале среди раненых. Наконец узнал их имена: Венделин Новак и Франтишек Шмидт.

Круг проживавших в Крыму партизан, от которых еще можно было что-либо узнать, исчерпался. Все чаще случалось так, что я приходил по адресу и узнавал: партизан умер!

«Пришло время собирать камни». Список похороненных в Васильковской балке составлял уже более двух десятков человек, и надежд на его пополнение уже почти не было. Вместе с Николаем Дмитриевичем Луговым мы разработали эскиз памятника: приподнятая раскрытая книга, а сзади стела. На левой странице общий текст, рассказывающий о произошедшей 3 января 1944 года в Васильковской балке трагедии, а на правой – фамилии, имена, отчества, даты жизни всех похороненных в братской могиле людей, имена которых нам удалось восстановить.

Самое деятельное участие в изготовлении памятника принял мой товарищ, токарь автобусного парка Виталий Шейко, который к этому времени сменил меня и стал секретарем комсомольской организации автобусного парка. Виталий сумел отлить страницы памятника на Заводе продовольственного машиностроения имени Куйбышева. До сих пор удивляюсь, где он нашел нужный металл, как сделал матрицу, как сумел заинтересовать литейщиков. Казалось, что все хорошо и можно приступить к монтажу памятника, но в дело вмешалось управление лесного хозяйства, которое запретило проведение каких-либо работ. Виталий Шейко уехал «за длинным рублем» в Якутию, думал, на пару лет, а оказалось, на всю жизнь.

Закончив заочно Киевский автодорожный институт, с должности главного инженера автобзы «Крымсельстрой» в 1977 году я перешел работать преподавателем в автотранспортный техникум и уже там решил завершить эпопею с памятником. Не ставя никого в известность, вывез на неделю в лес самых надежных своих студентов: Володю Гавриша, Андрея Ошкодера, Виталия Куликова и Олега Васина. Поставил им туристскую палатку, завез продукты. Работали они вахтовым методом, через неделю их сменили уже другие мои ребята. На сохранившейся фотографии монтажа памятника вижу Лешу Буйлова, Саню Бахмата, Бабешу, Сашу Невдаху…

Секретарь комсомольской организации соседнего колхоза «Победа» Белогорского района Николай Кузьмичук полностью включился в наш проект, фактически став главным прорабом. Он обеспечил завоз бетона, строительной арматуры, опалубку. Я же только приезжал к моим ребятам с субботы на воскресенье. Совместными усилиями памятник был изготовлен.

Расположили его на поляне, где мы обычно устанавливали свой палаточный лагерь. Стоял он на видном месте, красивый, ухоженный. А могила со скромным памятником А. В. Подскребову осталась в глубине Васильковской балки, скрытая от постороннего глаза.

На торжественное открытие на многочисленных автобусах приехали бывшие партизаны, учащиеся моего техникума, школьники из соседней школы, жители окрестных сел, местное начальство.

Казавшаяся ранее огромной, поляна стала маленькой и перенаселенной. Слева принимали в пионеры, в центре принимали в комсомол, справа партизаны и высокое начальство принимали очередные сто граммов.

За импровизированным столом бывший комиссар одного из отрядов что-то с жаром рассказывал. Я же смотрел на него и вспоминал округленные от ужаса глаза моих друзей, слушающих его пьяный монолог о том, как зимой сорок четвертого он поймал возле лагеря мальчишку-татарчонка. Малый отказался признать, что его подослали «добровольцы», он плакал и просил отпустить домой. «Шпиона» раздели и привязали босого к дереву. К утру он умер.

Мне было грустно. Наверное, это происходило потому, что я слишком много знал! Поляна была завалена бутылками, окурками, банками. Неизвестно зачем сорванными и тут же брошенными цветами. Впервые я подумал о том, что, наверное, лесники были правы, пытаясь воспрепятствовать установке памятника.

Оставшись один у могилы А. В. Подскребова, я подумал о том, что и мне уже столько же лет, сколько было Андрею Власовичу, когда он погиб.

Ночью я смотрел на знакомые очертания гор, любовался водопадом звезд и вспоминал партизан – мертвых и живых: тех, с кем подружился в Васильковской балке, и тех, кого никогда не знал и кто погиб еще за два года до моего рождения, но навсегда вошел в мою жизнь.

В те годы вместе с нами в Васильковскую балку приходили такие известные партизаны, как Н. Д. Луговой, Ф. С. Соловей, Н. О. Сорока, А. С. Ваднев, А. П. Калашников, Д. Г. Еремеев, П. Е. Шпорт…

Шли годы. Партизан становилось все меньше, и потому каково же было мое изумление, когда в 2007 году судьба подарила мне встречу с последним из участников тех трагических событий, с человеком, который непосредственно руководил обустройством братских могил жертв Васильковской балки.

Вероятно, это судьбы. Знак свыше! Ничем иным я не могу объяснить то, что Нури Халилов в возрасте 90 лет (!!!) 28 апреля 2007 года пошел с нами в Васильковскую балку и в непогоду, в дождь, преодолевая разлившуюся Бурульчу, прошел весь маршрут в 12 километров! Тогда Нури-Ага передал мне свои воспоминания. Дождь немного намочил их, но их ценность от этого не пострадала. В ту пору я работал директором 37-й школы в своем родном Симферополе. Мои ученики – участники похода с изумлением и нежностью смотрели на этого человека, который в свои 90 лет вместе с ними упорно шел по горам, шел к своей молодости. Они бережно переносили его через Бурульчу, поддерживали на крутых подъемах и… заряжались от него энергией, любовью к людям, к родному краю, к Родине.

Весь обратный путь, все 6 километров, как когда-то мы на своих руках несли памятник в Васильковскую балку, так и они, сменяя друг друга, несли на своих руках Нури-Ага до самого автобуса, который по традиции «Подскребовских походов» ждал нас в Межгорье. По приезде в Симферополь психологу школы Анжелике Лучинкиной – моему другу и помощнику хватило мудрости уговорить встречавшего ее на своей машине мужа отвести Нури-Ага в Саки и с рук на руки передать его семье.

Полгода спустя мы с ней проводили занятия в Саках на каких-то курсах повышения квалификации и решили зайти к Нури-Ага домой, благо жил он в самом центре города. Он тепло нас встретил, но, как сразу же мы почувствовали, в Анжелике Ильиничне, он не узнал ту учительницу, которая была с ним в Васильковской балке. Только после того, как я фактически по новой представил ее ему, он расцеловал ее, уже как старого друга. Друга, который выручил его в трудную минуту и который прошел с ним Васильковскую балку.

Уже за столом произошел примечательный эпизод. Супруга Нури-Ага Эбзаде-ханум стала вспоминать о скитаниях в Васильковской балке, о том, как на восьмые сутки голодных и холодных мытарств она взмолилась оставить ее на берегу Бурульчи и дать возможность спокойно умереть, так как никаких сил идти дальше у нее уже не было. Нури спокойным, но каким-то магическим голосом, глядя ей в глаза, сказал: «Эльза! Закончится эта проклятая война, где бы ты ни была – я найду тебя. Ты родишь мне сына, мы будем жить долго и счастливо, а теперь вставай, пойдем дальше». Я поднялась и пошла, даже не знаю, откуда только силы появились».

К этому времени я уже несколько раз перечитал оставленные мне воспоминания Нури Халилова, где он подробно описывал и свои скитания во время прочеса, но об этом эпизоде там не было ни слова.

– Нури-Ага! Почему вы об этом ничего не написали в воспоминаниях? – спросил я.

Он немного подумал и ответил:

– Забыл, наверное!

Мы все расхохотались.

Во дворе его дома я увидел медицинские весы, которые находились явно в рабочем состоянии. Поскольку семейство Халиловых во всех трех поколениях – люди стройные и проблемами лишнего веса явно не были озабочены, я удивленно взглянул на весы. Нури-Ага пояснил, что утром он выносит их за калитку и за умеренную плату взвешивает проходящих мимо курортников. От желающих нет отбоя. При этом, тонкий психолог, он позволил себе небольшое лукавство – подкрутил весы килограмма на три в сторону уменьшения веса. Зачем портить людям настроение на отдыхе!

Все те два десятилетия, которые не попали в его письменные воспоминания, он прожил очень интересно и насыщенно. Ежегодно ездил на партизанские маевки, где, как я понял по сохранившимся в семейном альбоме фотографиям, встречался с комиссаром их отряда Эммануилом Грабовецким, со своим начальником разведки Дмитрием Еремеевым, даже ездил на встречу однополчан в Белоруссию.

Однажды я написал в Петербург своему другу – военному историку Александру Соловьеву о своем знакомстве с Нури Халиловым и получил ответ, что военные историки, занимающиеся первыми днями войны, оказывается, знают этого человека и уже брали у него интервью о драматических событиях, свидетелем и участником которых он был.

Так получилось, что в Красную армию Нури Халилов уходил из города Саки, туда же он вернулся из мест депортации. Я был приятно поражен, когда узнал, что 12 июня 2008 года Нури Халилову решением 23-й сессии Сакского городского совета V созыва было присвоено звание «Почетный гражданин города Саки», накануне 11 апреля 2008 года в номинации «Человек-легенда» он был признан «Человек года – 2007».

Работая над темой диссертации по партизанскому движению в Крыму, я обнаружил в архиве наградной лист на разведчика, командира группы 21-го отряда Нури Халилова. Командованием отряда, бригады, соединения, он был представлен к ордену Красной Звезды; указывалось, что «участвовал в Зуйском, Баксанском, Розентальском боях. Имеет на своем счету двадцать убитых румыно-немецких захватчиков»[196].

Работая директором школы, которая находилась в микрорайоне с самобытным названием Украинка, мы открыли при школе шахматный класс, шахматный клуб, часто устраивали турниры – команда школы против сборной жителей микрорайона. За команду жителей часто играл Шевкет-ага – младший брат Нури Халилова. У него останавливался на ночь Нури-Ага перед нашей поездкой в Васильковскую балку.

Уже работая над этой книгой, я встретился с сыном Нури-Ага Энвером Халиловым. Первоначально я собирался приехать в Саки, чтобы на месте отобрать фотографии для книги. Мы уже договорились о моем приезде, как вдруг он позвонил сам: «Дядя Володя, в субботу я по делам буду в Симферополе. Давайте я привезу все альбомы, а вы уж сами выберете все, что вам надо».

Меня приятно удивило обращение «дядя Володя». Невольно вспомнилось, что именно так я обращался к фронтовым друзьям своего отца.

Энвер передал мне привет от Шевкета. Ему стало трудно жить одному, дочка по-прежнему в Узбекистане, и потому Энвер забрал его к себе, где он, окруженный заботой, живет в кругу его семьи.

Я вспомнил, как сам Нури всю свою жизнь заботился о своем отце, о матери, о младшем братишке, о сестренках. Как он, находясь в лагере, посылал им деньги, как спас братишке жизнь, забрав его из детского дома. Своим примером, действуя самым благородным из фронтовых принципов «Делай, как я!», он воспитал прекрасного сына – Энвера Нуриевича Халилова.

Недавно на конкурсе работ школьников Крыма «Семейные реликвии» первое место заняла работа Заремы Халиловой – внучки Нури-Ага.

Жизнь продолжается.

В. Е. Поляков

Приложение

Перечень топонимов, используемых в воспоминаниях, и их соответствие топонимике 2007 года

Примечания

1

Покрышкин А. И. Крылья истребителя. М.: Воениздат, 1944. 80 с.

2

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич. Род. в 1902 г. Начальник Центрального штаба партизанского движения (1942–1944). Генерал-лейтенант (1942). Умер в 1984 г.

3

Федоренко Ф. И. Годы партизанские, 1941–1944. Симферополь: Таврия, 1990. С. 75.

4

Батов П. И. В боях и походах. М.: Воениздат, 1962.

5

Горбатов А. В. Годы и войны. М.: Воениздат, 1965.

6

Сандалов Л. М. Пережитое. М.: Воениздат, 1966.

7

Нюрнбергский процесс: Сб. мат-лов: В 8 т. Т. 4. М.: Юридическая литература, 1990. С. 283–284.

8

Крым в Великой Отечественной войне Советского Союза 1941–1945: Сб. статей. Симферополь: Крымиздат, 1963. С. 151.

9

Басов А. В. Крым в Великой Отечественной войне 1941–1945. М.: Наука, 1987.

10

Партизанское движение в Крыму в период Великой Отечественной войны: Сб. док-тов и мат-лов. 1941–1942 / Сост.: А. В. Мальгин, Л. П. Кравцова, Л. Л. Сергиенко. Симферополь: СОНААТ, 2006.

11

Вергасов Илья Захарович. 1914 г. р. Командир 33-го истребительного батальона. В партизанах с 01.11.41 по 02.07.42. Начальник штаба 4-го партизанского района (01.11.41–04.02.42); командир 4-го района (04.02.42–19.03.42). Эвакуирован.

12

Хаяли Р. И. Правде истории вопреки // Ученые записки Крымского государственного инженерно-педагогического университета: [К 10-летию КГИПУ]. 2003. Вып. 4. С. 146–150.

13

Государственный архив Республики Крым (ГАРК). Ф. 1. Д. 2068. Л. 75.

14

Генов И. Г. Дневник партизана. Симферополь: Крымиздат, 1983. С. 31.

15

ГАРК. Ф. П. 151. Крымский штаб партизанского движения. Оп. 1. Д. 47. Л. 159.

16

Личный архив Полякова В. Е. Дементьев Николай Иванович. Воспоминания. 43 с. 2009 г.

17

Поляков В. Е. Партизанское движение в Крыму. 1941–1944 гг. Симферополь: АРИАЛ, 2013. С. 165.

18

ГАРК. Ф. П. 151. Оп. 1. Д. 21. Л. 96.

19

Германские документы о борьбе с крымскими партизанами в 1941–1942 // Москва – Крым. М., 2000. Вып. 1. С. 281–295.

20

Вергасов И. З. В горах Таврии. М.: Воениздат, 1949. С. 169.

21

Алдаров Галимзян Сахиярович (1911–1942). Командир 56-го зенитного дивизиона 434-го артиллерийского полка 156-й стрелковой дивизии. В партизанах с 01.11.41 по 10.04.42. Командир Кировского партизанского отряда. Необоснованно расстрелян по обвинению в дезертирстве в 1942 г.

22

Лобов Михаил Тихонович. Род. в 1901 г. Начальник штаба 48-й кавалерийской дивизии. В партизанах с 10.11.41 по 10.10.42. Начальник штаба 2-го партизанского района (15.11.41 – апрель 1942). Командующий партизанскими отрядами Крыма (06.07.42–10.10.42). Эвакуирован.

23

Булатов Владимир Семенович. Род. в 1910 г. 1-й секретарь Крымского обкома ВКП(б); член военного совета Крымского фронта, уполномоченный Центрального штаба партизанского движения по Крыму (ноябрь 1942 – июль 1943). Начальник Крымского штаба партизанского движения (15.07.43–20.04.44).

24

ГАРК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 61.

25

Партизанское движение в Крыму в период Великой Отечественной войны… С. 268.

26

ГАРК. Ф. П. 151. Оп. 1. Д. 620.

27

ГАРК. Ф. П. 151. Оп. 1. Д. 484.

28

Бугай Н. Ф. Депортация народов Крыма: Документы. Факты. Комментарии. М.: Инсан, 2002.

29

ГАРК. Ф. П. 151. Оп. 1. Д. 198.

30

Сермуль Андрей Андреевич. Род. в 1922 г. Работник симферопольского мотоклуба. В партизанах с 01.11.41 по 20.04.44. Боец комендантской группы 3-го района (01.11.41–10.01.42); разведчик 1-го отряда 1-го сектора (10.01.42–10.11.43); комиссар 6-го отряда 4-й бригады Южного соединения. Автор воспоминаний.

31

Луговой Николай Дмитриевич. Род. в 1908 г. Секретарь Зуйского райкома ВКП(б). В партизанах с 01.11.41 по 20.04.44. Комиссар Зуйского отряда (01.11.41–06.07.42); секретарь подпольного обкома ВКП(б), комиссар 2-го района (20.06.42 – июль 1942 г.); и. о. комиссара партизанского движения Крыма (25.10.42–19.06.43); командир 2-го сектора (19.06.43–15.07.43); командир 1-й бригады (18.07.43–25.11.43); начальник политотдела Центральной оперативной группы (ЦОГ) (25.11.43–29.01.44); начальник политотдела Северного соединения. (29.01.44–20.04.44).

32

Дементьев Николай Иванович. Род. в 1920 г. Краснофлотец с крейсера «Красный Крым», боец 25-й стрелковой дивизии. В партизанах с 01.11.41 по 20.04.44. Разведчик 3-го района; командир 6-го отряда 4-й бригады Центральной оперативной группы; командир 6-го отряда 4-й бригады Южного соединения.

33

Сермуль А. А. 900 дней в горах Крыма. Симферополь: СОНАТ, 2004.

34

Тюляев Павел Федорович (1905–1946). Секретарь Крымского обкома с 14.06.44 по 1946 г.

35

Березкин Василий Александрович. Род. в 1901 г. Секретарь Крымского ОК ВКП(б) (1944).

36

Кабанов Александр Федорович (1899–1975). С мая 1944 по июнь 1945 г. – председатель СНК Крымской АССР. С июня 1945 по апрель 1946 г. – председатель Крымского облисполкома.

37

Щербатая О. Сталинская национальная политика в годы Великой Отечественной войны. [Электронный ресурс] http://proza.ru/2009/03/20/643.

38

Тав-Даир – ныне село Лесноселье Мазанского сельсовета Симферопольского района.

39

В скобках, вероятно, указаны лагапы – сельские клички.

40

Джами – мечеть.

41

Арман – гумно, ток.

42

Аким агъай – в данном случае «агъай» – указание на уважительное отношение к уже немолодому человеку по имени Аким.

43

Курт-Сеит Сеит-Халил огълу – т. е. Курт-Сеит, сын Сеит-Халиля.

44

Тав-Кипчак – ныне с. Лесное Мазанского сельсовета Симферопольского района.

45

Улица Толстого, 14.

46

Дува – моление с приглашением муллы.

47

Возьмите ребенка.

48

Ибраимов Вели (1888–1928). Председатель Совета народных комиссаров Крымской АССР. Стремился проводить независимую от центра политику. Препятствовал заселению Крыма еврейскими переселенцами. Был обвинен в шпионаже в пользу Турции, бандитизме. Расстрелян. Реабилитирован посмертно.

49

«Молодая сила».

50

Добро пожаловать.

51

Крымско-татарский обычай, в соответствии с которым дети целуют взрослым тыльную сторону ладоней.

52

Будьте здоровы. Да поможет вам Аллах.

53

Симферополь.

54

Умер Ипчи (1897–1955). Поэт, журналист, драматург. Работал директором крымско-татарского театра. В 1937 г. был обвинен в «национализме». Умер в заключении в психиатрической больнице.

55

Крымские землетрясения 1927 года – серия из двух землетрясений на Крымском полуострове, произошедших 26 июня и в ночь с 11 на 12 сентября 1927 года.

56

Лопатами.

57

МТС – машинно-тракторная станция.

58

Место кормежки скота.

59

Гугум – кувшин.

60

Аю, аюв – медведь.

61

Эмдже – дядя по отцу.

62

Сейтлер – ныне пгт Нижнегорский Нижнегорского района.

63

24 марта 1928 г. состоялось заседание ТОИАЭ – Таврического общества истории, археологии и этнографии, на котором был заслушан сенсационный доклад члена этого общества, работника Центрального музея Тавриды Сергея Ивановича Забнина о раскопках близ деревни Чокурча в гроте, на который он впервые обратил внимание в 1927 г. по подсказке местного врача Лоренца.

64

Вероятно, речь идет об имении Пастака, современная северная окраина Симферополя.

65

Кубаев Мемет (1883–1937). Председатель ЦИК Крымской АССР. В феврале 1931 г. на партконференции Джанкойского района заявил, что «Москва проводит политику великодержавного шовинизма, разоряет трудовые массы Крыма и, прежде всего, татар…» Это выступление расценено как «контрреволюционное». Кубаев был немедленно снят с поста председателя ЦИК, а затем репрессирован. Реабилитирован посмертно.

66

Невысокий стол.

67

Ныне села Краснолесье, Горки, Доброе Симферопольского района.

68

Бура – село Лазаревка Симферопольского района.

69

Торгсин – торговля с иностранцами.

70

Улица Битакская – современная улица Киевская на участке от Куйбышевского рынка до гостиницы «Москва».

71

Рабфак – рабочий факультет. Своего рода подготовительное отделение при учебном заведении, занимающиеся на котором пользовались всеми правами студентов.

72

Аджи-Асан Умер (1898–1949). Учился в Зынджирлы медресе, Симферопольской учительской семинарии, Крымском университете. Работал директором школы, в Крымском наркомпросе, в Симферопольском педтехникуме, театральном техникуме. Автор учебников крымско-татарского языка для начальных школ. В 1937 г. был обвинен в том, что «придерживался методологии буржуазной лигвистики». На суде виновным себя не признал. Был осужден на восемь лет. После отбытия срока заключения умер в депортации.

73

В данном случае автор воспоминаний допускает неточность в наименовании статуса учебного заведения, которое действительно часто менялось: Таврический университет (1918–1921); Крымский университет им. М. В. Фрунзе (1921–1925); Крымский государственный педагогический институт им. М. В. Фрунзе (1925–1972); Симферопольский государственный университет им. М. В. Фрунзе (1972–1999); Таврический Национальный университет им. В. И. Вернадского (1999–2015); Таврический федеральный университет им. В. И. Вернадского (2015 – по н. в.).

74

Поскольку рабфак был при Крымском педагогическом институте, то студенты различали педагогов на тех, кто работал только с ними, и тех, кто преподавал в институте.

75

«Ордена вас украшают».

76

Абденнанова Алиме (1924–1944). Советская разведчица. Казнена оккупантами. Герой России (2014).

77

Отузы – ныне село Щебетовка Судакского района.

78

РДК – районный Дом культуры.

79

ДВК – вероятно, Дальневосточная Краснознаменная армия.

80

Кожухарь Петр Яковлевич (1916–1941). Уроженец Днепропетровской области, Покровский район, село Язычкино. Служил в 106-м мотострелковом полку 29-й мотострелковой дивизии. Пропал без вести.

81

Ковалин Степан Федорович (1900–1941). Командуя 444-м стрелковым полком 108-й стрелковой дивизии, пропал без вести в боях под Вязьмой.

82

Дивизия сформирована 28 сентября 1920 г. в Омске на базе воинских частей Ново-Николаевска, Омска и Семипалатинска как 4-я стрелковая дивизия; 26 октября 1920 г. переименована в 1-ю Сибирскую стрелковую дивизию; с 30 ноября 1921 г. – 29-я Вятская стрелковая дивизия. В 1923 г. передислоцировалась в Западный военный округ; с 4 июня 1940 г. – 29-я Вятская имени Финляндского пролетариата моторизованная дивизия. 19 сентября 1941 г. расформирована.

83

Пеков Игнат Митрофанович. Род. в 1906 г. Уроженец села Россошь Дубровненского района Витебской области. Капитан, командир батальона 128-го стрелкового полка 209-й стрелковой дивизии. С 1941 по 1943 г. находился в плену Stalag XIII D. Далее судьба неизвестна.

84

Кроль Борис Лазаревич. Род. в 1910 г. Уроженец города Ново-Борисов (Белоруссия). Капельмейстер оркестра 128-го стрелкового полка 29-й стрелковой дивизии. Узник концлагеря Заксенхаузен.

85

Злотников Лев Борисович. Род. в 1905 г. Уроженец Смоленской области, с. Шумич. Еврей. Техник-интендант второго ранга, начальник продовольственной службы 128-го стрелкового полка 29-й стрелковой дивизии. Пропал без вести в июне 1941 г.

86

Вероятно, ошибка памяти. 10-й армией в тот период командовал генерал-майор Голубев Константин Дмитриевич (1896–1956). В годы войны командовал 10, 13, 43-й армиями. С 1944 г. – 1-й заместитель уполномоченного СССР по делам репарации советских граждан. Генерал-лейтенант.

87

Щепетков Николай Терентьевич. Род. в 1910 г. Призывался Краснопресненским РВК Москвы. Командир взвода 128-го стрелкового полка 29-й стрелковой дивизии. С 1941 г. числится пропавшим без вести.

88

В действительности все было не совсем так. Маршал Г. И. Кулик продолжал командовать войсками, был представителем Ставки, в 1942 г. был понижен в звании и должности. Расстреляли его уже после войны, скорее всего, за его брюзжание в адрес Сталина. Сохранилась докладная начальника 3-го отдела 10-й армии полкового комиссара Лося от 13 июля 1941 г. «Непонятно поведение зам. наркома обороны маршала Кулик. Он приказал всем снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду и сам переоделся в крестьянскую одежду. Мотивировал он это тем, что если попадемся к противнику, он примет нас за крестьян и отпустит».

89

Немцы разбрасывали листовки с фотографией другого сына Сталина – Якова Джугашвили.

90

Генерал армии Д. Г. Павлов (1897–1941) командовал Особым Белорусским округом. Был расстрелян в 1941 г. Посмертно реабилитирован.

91

Бикжанов Ибрагим (1895–1988), генерал-майор. Командир 29-й стрелковой дивизии. Пытался выйти из окружения, но под Бобруйском попал в плен. Освобожден в 1945 г., был восстановлен в звании и продолжил службу в Советской армии.

92

30 июня 1941 г. под Слонимом попал в плен старший лейтенант 29-й стрелковой дивизии А. А. Ющенко (1919–1992) – отец третьего президента Украины. Узник Освенцима и других немецких концентрационных лагерей. После войны преподавал английский язык в школе.

93

По базе данных «Мемориал» Н. Т. Щепетков числится пропавшим без вести с 1941 по 1943 г., а затем упоминается 1 января 1944 г. как отличившийся при взятии города Виноград, за что он был награжден орденом Красной Звезды. Примечательно, как в наградном листе указана его должность – командир роты 1194-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта, а воинское звание – красноармеец.

94

Мужской (укр. яз.).

95

Пгт Малин Житомирской области Украины. Как указывается в официальной истории города, в начале июля 1941 г. упорные бои с оккупантами завязались на железнодорожной станции, которая четыре раза переходила из рук в руки. Оборона города длилась месяц. Малин обороняла 1-я противотанковая артиллерийская бригада, 215-я механизированная дивизия, 32-й железнодорожный батальон из состава 5-й армии генерала Павлова.

96

Бои шли в конце октября 1941 г.

97

Таракташ – ныне село Дачное Судакского района Республики Крым.

98

Николаевский лагерь официально именовался Stalag 364.

99

Шмон – обыск.

100

Суюн – укороченная форма имени Усеин.

101

Керменчикли Ильми – сын известного просветителя крымско-татарского народа Керменчикли Якуба, репрессированного органами НКВД по обвинению в пропаганде идей Исмаила Гаспринского. Обучался в Симферопольском аэроклубе в одной группе с Аметханом Султаном, был отчислен. С ноября 1941 г. – заместитель председателя мусульманского комитета. После освобождения Крыма репрессирован. Отсидев 11 лет, жил в городе Бегавате, Узбекская ССР, работал прорабом.

102

В этот период духовного управления мусульман не существовало.

103

Байрач – ныне село Журавки Кировского района.

104

Узюмовка – ныне Изюмовка, Кировский район. Во времена Крымского ханства село носило название Тамгаджи. После вхождения Крыма в состав Российской империи все его жители эмигрировали, и брошенное село было в 1784 г. заселено отставными солдатами Изюмского гусарского полка, отсюда произошло современное название – Изюмовка.

105

Джума-Эли – также известно как село Гейльбрун, в настоящее время – село Приветное Кировского района.

106

Кишлав – ныне село Курское Белогорского района.

107

Чокрак – родник.

108

Насипкой – ныне село Насыпное Феодосийского городского совета.

109

Носи два дня (нем.).

110

Розенталь – ныне село Ароматное Белогорского района.

111

Агъай – брат.

112

Один из них – старшина-артиллерист Сеит-Велиев Сеит-Нафе (1919–1983). Указом от 25 сентября 1944 г. удостоен звания Героя Советского Союза.

113

Ангара – ныне село Перевальное Симферопольского района.

114

Альма-Тархан – ныне пгт Песачное Бахчисарайского района.

115

В Альминской долине раньше всех в Крыму созревали овощи.

116

Тав-Бодрак – ныне село Скалистое Бахчисарайского района.

117

Новый Бодрак – ныне село Трудолюбовка Бахчисарайского района.

118

Мангуш – ныне село Партизанское Бахчисарайского района.

119

Тавель – ныне село Краснолесье Симферопольского района.

120

Битак – ныне в черте Симферополя, современный микрорайон близ автовокзала.

121

Мамак – ныне село Строгоновка Симферопольского района.

122

Ак-Шейх – ныне районный центр Раздольное.

123

Хлеб къалакъай. Тесто на къалакъай замешивается очень жирное, на топленом масле. Можно добавить в тесто лук, который, оказываясь на поверхности и подпекаясь, придает пресной выпечке особый вкус. Обязательно должны быть ромбикообразные надсечки, их делают перед тем, как отправить форму в печь. Хлеб получается круглый.

124

Къавурма – мелко нарубленное и поджаренное мясо.

125

Катык – кисломолочный напиток.

126

Каймак – молочный продукт, густые сливки консистенции от сметаны до сливочного масла.

127

Джевиз – грецкий орех.

128

Даре – ударный инструмент, похожий на барабан.

129

Кемане – скрипка.

130

«Лепить деньги» – крымско-татарский обычай, в соответствии с которым танцующий выходит в круг с деньгами в руках, которые по завершении танца передает музыкантам.

131

Аякчи – человек, который собирает на свадьбе деньги для молодоженов.

132

Амет-оджа – учитель Амет.

133

Джафер-Берды – ныне село Дружное Симферопольского района.

134

Даи – дядя по матери.

135

Тернаир – ныне село Глубокое Симферопольского района.

136

Курцы – ныне село Украинка Симферопольского района.

137

Кызыл-Коба – ныне село Краснопещерное Симферопольского района.

138

Джанатай – ныне село Ивановка Симферопольского района.

139

В этот период партизанских соединений еще не было, а П. Р. Ямпольский возглавлял Центральную оперативную группу.

140

Сырьев Иван Егорович. Род. в 1919 г. Служил в РККА. В партизанах с ноября 1941 г. Первый командир 21-го отряда 1-й бригады. После освобождения Крыма погиб, подорвавшись на мине.

141

Грабовецкий Эммануил Маркович. Род. в 1912 г. Механик-водитель танка в 172-й стрелковой дивизии. В партизанах с 06.11.41 по 06.10.42 и с 14.08.43 по 06.02.44. 2-й красноармейский отряд, 3-й отряд. Политрук группы (06.11.41–06.10.42). Комиссар 21-го отряда 5-й бригады (14.08.43–06.02.44). Эвакуирован по ранению. Умер в Симферополе в 2007 г.

142

Да упокоит их души Аллах.

143

Калашников Алексей Пантелеевич. Род. в 1911 г. Матрос, военнопленный. В партизанах с 06.11.43 по 20.04.44. Командир группы 21-го отряда Северного соединения.

144

Степанов Евгений Петрович. Род. в 1909 г. Редактор газеты «Красный Крым». В партизанах с 16.03.43 по 20.04.44. Комиссар 1-й бригады Центральной оперативной группы (16.03.43–29.01.44), комиссар 1-й бригады Северного соединения (29.01.44–20.04.44).

145

Сакович Яков Матвеевич. Род. в 1917 г., старший сержант. В партизанах с 01.11.41 по 20.04.44. Политрук группы Зуйского отряда; командир диверсионной группы 5-го отряда 2-го сектора (06.11.41–25.11.43); командир 19-го отряда 1-й бригады ЦОГ (25.11.43–28.01.44); командир 19-го отряда 1-й бригады Северного соединения (29.01.44–20.04.44).

146

Харченко Илья Васильевич. Род. в 1910 г. Майор НКВД. В партизанах с 01.11.41 по 31.07.42 и с 25.11.43 по 20.04.44. Боец Зуйского отряда (01.11.41–12.03.42); и. о. командира Зуйского отряда (12.03.42–25.03.42); командир 20-го отряда 2-го сектора; уполномоченный ОО Зуйского отряда (25.03.42–23.05.42); уполномоченный ОО Биюк-Онларского отряда, 2-го района (23.05.42–20.07.42); уполномоченный ОО 2-го района (20.07.42–31.07.42). Эвакуирован в Краснодар. Начальник спецгруппы (25.11.43–20.04.44).

147

Федоренко Федор Иванович. Род. в 1921 г. Лейтенант. Начальник особого отдела. В партизанах с 01.11.41 по 20.04.44. Командир группы Ак-Мечетского отряда, командир комендантского взвода, командир 18-го Красноармейского отряда (08.09.42–27.10.42); командир 4-го партизанского отряда 2-го сектора (25.10.42–06.08.43); командир 1-й бригады ЦОГ (25.11.43–28.01.44); командир 1-й бригады Северного соединения (29.01.44–20.04.44). Скончался в Москве в звании генерал-майора.

148

Гора Яман-Таш, высота 826 м. Находится 7 км южнее села Межгорья Белогорского района.

149

Балацкий Александр Андреевич. Род. в 1920 г. Служил в 7-й бригаде морской пехоты. Участник обороны Севастополя. Попал в плен, бежал из концлагеря. В партизанах с 08.11.43. Командир группы 21-го отряда 5-й бригады Северного соединения. Погиб в 1944 г. в бою при селе Баксан.

150

Аметов Бекир (1908–1944). Секретарь РК ВКП(б). Комиссар 6-го отряда 1-й бригады (26.04.43 – январь 1944 г.). Погиб в бою.

151

С 25.11.43 по 28.01.44 в Зуйских лесах дислоцировались 1, 5 и 6-я бригады.

152

Сажик – экскременты.

153

Сибаев Евгений Иванович (1922–1944). Боец 21-го отряда (07.11. 43–13.01.44). По данным архива – пропал без вести.

154

Гора Дедов Курень, 1016 м, 5,5 км на восток от села Перевального Симферопольского района.

155

В госпитале находились бойцы и командиры из всех отрядов 1, 5 и 6-й бригад.

156

Эски-Орда – ныне село Лозовое Симферопольского района.

157

Лобанов Афанасий Прокопьевич. Род. в 1910 г. В партизанах с февраля 1943 г. по 20.04.44. Зам. командира 23-го отряда 5-й бригады; командир 21-го отряда 5-й бригады Северного соединения.

158

Гора Кара-Даг, она же Кара-Оба, 566 м. Хребет. Караби-Яйла, 2,5 км на юго-восток от села Межгорья Белогорского района.

159

Кайнаут – ныне село Овражки Белогорского района.

160

Касимов Асан. Род. в 1907 г. Член ВКП(б). Политрук группы 20-го, затем 17-го отряда, 5-й бригады (09.10.43–20.04.44).

161

Кучук-Узень – ныне село Малореченское. В настоящее время входит в городской округ Алушты.

162

Чокурча – в настоящее время микрорайон Луговое в черте Симферополя.

163

Валиулин Низам Гизович. Род. в 1905 г. Сотрудник Судакского НКВД. В партизанах с 04.11.41 по 25.10.42. Эвакуирован. Вновь в лесу с ноября 1943 г., занимался организацией разведки в 5-й бригаде Северного соединения. После войны продолжил службу в Башкирии.

164

Позывай Степан Андреевич. Род. в 1904 г. Старший политрук 56-й зенитной батареи. В партизанах с 07.11.41, был рядовым бойцом, затем комиссаром Феодосийского отряда. С 10.09.42 – командир Судакского отряда, командир 6-го отряда 2-го сектора. С 18.07.43 по 25.11.43. Эвакуирован. С 25.11.43 командир 23-го отряда 6-й бригады ЦОГ, после расформирования отряда – комиссар 21-го отряда имени Сталина.

165

Томкаев Куртамет. Род. в 1923 г. Боец 20-го отряда 5-й бригады (28.10.43–1944). Расстрелян за сон на посту.

166

Щеглов Иван Степанович. Род. в 1919 г. Тракторист с. Тернаир. В партизанах с 01.11.43 по 07.03.44. Командир отделения. Расстрелян за измену Родине.

167

Новая Бурульча – ныне село Цветочное Белогорского района.

168

Карасубазар – ныне районный центр город Белогорск.

169

Собачья балка – ныне Петровская балка. Окраина Симферополя.

170

Янтык – пирожок.

171

Муединов Мамет (1913–1999). Поэт, журналист. В 1942–1944 гг. редактировал газету «Азат Крым».

172

Герр Ганс, вы спите в кровати Андре.

173

Махале – квартал в городе.

174

Сунет тан – обряд обрезания.

175

Ирих Дияра Осиповна (1921–2003). Родилась в с. Кореиз Ялтинского района Крымской АССР. В партизанах с 28.12.43 по 20.04.44. Заместитель комиссара 20-го отряда 5-й бригады Северного соединения по комсомолу.

176

РОА – Русская освободительная армия.

177

Мокроусов Алексей Васильевич. Род. в 1887 г. Директор Крымского государственного заповедника. В партизанах с 91.11.41 по 06.07.42. Руководитель партизанского движения в Крыму (01.11.41–06.07.42). Эвакуирован.

178

Мартынов Серафим Владимирович. Род. в 1903 г. Секретарь Симферопольского горкома ВКП(б). В партизанах с 01.11.41 по 06.07.42. Комиссар партизанских отрядов Крыма (01.11.41–06.07.42). Эвакуирован.

179

Курман – ныне пгт Гвардейское.

180

Салгирная – современный проспект Кирова в Симферополе.

181

Солхат – татарское название Старого Крыма.

182

Красная вода.

183

Подушка.

184

Ах, Ах-Яр (Севастополь), не стой у меня перед глазами.

185

ФЗУ – фабрично-заводское училище.

186

Таран аянский (Aconogonon ajanense). Растение до 30 см высотой. Стебли прямостоячие, обычно разветвленные. Листовые пластинки нижних и средних листьев широколанцетные или продолговато-ланцетные, обычно 2,5–6 см длиной и 0,4–1,5 см шириной, у основания широко клиновидные, волосистые. Плоды трехгранные, темно-бурые, немного блестящие. Цветение происходит в июле – августе.

187

Кудусов Исмаил. Род. в 1919 г. в с. Мамут-Султан. В Красной армии с 1939 г. Член ВКП(б) с 1944 г. Командир отделения связи 370-го артполка 230-й стрелковой дивизии. Сержант. Участвовал в боях на Северо-Кавказском, Южном, 4-м Украинском, 3-м Украинском, 1-м Белорусском фронтах. Награжден орденами Отечественной войны I и II степеней. Участник штурма Берлина.

188

«Фотокор № 1» – советский пластиночный складной фотоаппарат 1930–1940-х гг. Представлял собой универсальную прямоугольную камеру формата 9×12 см с откладной передней стенкой и двойным растяжением меха. Первый советский массовый фотоаппарат. За 11 лет производства (с 1930 по 1941 г. включительно) выпущено более 1 млн экземпляров.

189

Сибагатуллин Лутфулла Сибаевич (15.03.1912–06.10.1978). С 1946 г. капитан Л. С. Сибагатуллин – в запасе. Жил в селе Паркент Верхнечирчикского района Ташкентской области Узбекской ССР. Работал директором винсовхоза «Шампань». Вел активную общественную работу, избирался председателем Ташкентского областного комитета содействия военно-патриотическому воспитанию молодежи, работал в комитете народного контроля. Похоронен в Паркенте.

190

Боразан – большая зурна. Зурна – язычковый деревянный духовой музыкальный инструмент с двойной тростью, распространенный на Ближнем и Среднем Востоке, Кавказе, Индии, Малой Азии, Балканах, Средней Азии. Представляет собой деревянную трубку с раструбом и несколькими (обычно 8–9) отверстиями.

191

Даул – ударный музыкальный инструмент, похожий на барабан.

192

УПК – учебно-производственный комбинат.

193

Селимов Мустафа Вейс. Род. в 1910 г. Секретарь Ялтинского райкома ВКП(б). В партизанах с 26.06.43 по 20.04.44. Комиссар 7-го отряда, ЦОГ (26.06.43–18.07.43), комиссар 1-го автономного отряда 4-й бригады ЦОГ (21.11.43–29.01.44), комиссар Южного соединения.

194

Дядя Нури, за тобой следит какой-то человек.

195

Квартального комитета.

196

Д. 235. Л. 114.

Content

Нури Халилов
Долгая дорога домой. Воспоминания крымского татарина об участии в Великой Отечественной войне. 1941–1944

Предисловие

Глава 1 О, юность моя!

Глава 2 Накануне

Глава 3 Война

Глава 4 В оккупации

Глава 5 Депортация

Глава 6 На родину, в Крым!

Послесловие

Приложение

Примечания