Наум Синдаловский

История Петербурга в преданиях и легендах

От автора

ВПЕРВЫЕ КНИГА ПОД НАЗВАНИЕМ «История Санкт-Петербурга в преданиях и легендах» вышла в свет в 1997 году. Однако за пять лет после появления в печати материал, собранный автором, значительно расширился. Всё это позволило автору значительно переработать и дополнить книгу, а издательству – предложить её читателям под другим названием и в новом оформлении. Достаточно сказать, что если в первое издание было включено около 900 легенд и преданий, то в новую книгу – более 1500, а список литературных источников и фамилий носителей фольклора увеличился с 302 до 448. Второе издание, озаглавленное «Санкт-Петербург. История в преданиях и легендах» готовилось к печати в 2000 году, а на прилавках магазинов появилось в 2002 году. Книга настолько полюбились читателю, что в книжных магазинах давно уже не найти ни первого её издания, ни второго.

Между тем и минувшие со времени выхода второго издания более десяти лет не прошли для автора даром. Поиски продолжались, картотека постоянно пополнялась новыми интересными находками и малоизвестными материалами, без которых легендарная история Петербурга может показаться недостаточно полной. За прошедшие годы собрание увеличилось на 1000 с лишним единиц, то есть сегодня в распоряжении автора более 2500 легенд и преданий. Значительно расширился список письменных и устных источников фольклора, а количество персонажей петербургской истории составило уже около 1300 человек. В этих условиях автор счёл возможным предложить читателю новую, заметно дополненную и незначительно исправленную версию книги, объём которой увеличился почти вдвое. У неё несколько изменилось и название. Неизменным осталось только ключевое слово «История» в сочетании с именем нашего города. Фактически это варианты одного и того же названия. Однако для автора даже незначительное изменение названия имеет принципиальное значение. По его твёрдому убеждению, такой нехитрый прием поможет читателю правильно сориентироваться в выборе книги: предлагаемое третье издание является наиболее полным по сравнению с предыдущими.

От книги, название которой начинается словом «история», читатель вправе ожидать известной систематичности изложения и достоверности фактов. И, скорее всего, он удивится, не найдя в ней всего этого в полной мере. Что же представляет собой данная книга?

Это действительно история Санкт-Петербурга, но в том виде, как её отразили легенды и предания. История, в каком-то смысле «параллельная» официальной. Конечно же, в ней по-другому расставлены акценты. Иногда на первый план выдвинуты события, не столь уж важные для исторических судеб города, но ярко запечатлевшиеся в сознании и памяти его жителей. В то же время в книгу не попали некоторые факты, сыгравшие значительную роль в жизни Петербурга, но по тем или иным причинам «проигнорированные» городским фольклором.

Изложенные в этой книге легенды, предания и исторические анекдоты – неотъемлемая часть истории нашего города. Кстати, у словосочетания «исторический анекдот» есть ещё одно значение, современному читателю уже, быть может, незнакомое. Это короткий рассказ о каком-либо историческом лице или событии. Вспомним пушкинское: «Но дней минувших анекдоты,/ От Ромула до наших дней, / Хранил он в памяти своей». Ведь издавна существовала традиция преподносить историю в виде занимательных и легко запоминающихся рассказов. Другое дело, что в этой книге собраны истории не только действительные, но и вымышленные. Более того, иногда из-за прихотливости повествования трудно даже понять, где проходит граница между исторической реальностью, легендой и авторской версией событий. Кому-то такой сплав может показаться сомнительным. Между тем подобный подход расширяет наше представление об истории города, заставляет взглянуть на неё по-новому. Повторимся, читателю предлагается «другая» история или, точнее, та же самая, но интерпретированная иначе, чем это представлено в официальных документах.

И ещё одно обстоятельство, о котором хочется сказать особо, несмотря на то, что автор уже неоднократно высказывался на эту тему в печати и при многочисленных личных встречах с читателями. Героями этой книги, особенно последних её глав, являются политические, общественные или культурные деятели, как ныне, слава Богу, живущие и здравствующие, так и ушедшие от нас столь недавно, что память о них оберегается их ближайшими родственниками подчас до того ревностно, что всякое прикосновение к их именам может быть воспринято как оскорбление, кощунство или обида. И это понятно. Но в данном случае мы имеем дело с фольклором, а фольклор отличается двумя важными особенностями. Во-первых, он избирателен и поэтому своим вниманием удостаивает далеко не всякого. Героями фольклора становятся люди яркие, цельные и выразительные. Внимание фольклора дорогого стоит, и если о ком-то в фольклоре сохранилась легенда, частушка или анекдот, этим можно только гордиться. И, во-вторых, что, может быть, особенно важно – фольклор существует независимо от того, хотим мы этого или нет.

Количество легенд и преданий, сохранённых в памяти петербуржцев, уже сегодня поражает воображение. Кажется, нет такого факта в истории нашего города, который не нашел бы отражения в фольклоре. А если учесть, что плотность исторических событий, приходящихся на каждую календарную дату, в Петербурге продолжает оставаться невероятно высокой, то можно с уверенностью сказать, что параллельная история, которую пишет петербургский городской фольклор, будет продолжаться столь долго, сколь долго стоять на земле граду Петрову. Нам остается только внимательно вслушиваться в его голос, пристально всматриваться в его тексты и сосредоточенно вчитываться в его оценки и комментарии.

Наум Синдаловский

Петровскии Петербург 1703-1725

До Петербурга

27 ФЕВРАЛЯ 1617 ГОДА В ДЕРЕВНЕ Столбово под Тихвином, в специально по этому случаю возведённом здании, так называемом «Даниловом острожке», был подписан долгожданный и так необходимый тогдашней России мирный договор со Швецией. Это был, по сути дела, первый значительный внешнеполитический акт Михаила Фёдоровича – первого русского царя из дома Романовых, избранного на московский престол в 1613 году На переговоры со шведами московские послы прибыли со списком, специально снятым с Тихвинской иконы Богоматери.

В истории России есть две православные святыни, сыгравшие значительную роль в судьбах страны в её наиболее драматические периоды. Одна из них – Казанская икона Богоматери, о которой мы будем говорить в своё время, вторая – Тихвинская икона Божией Матери. По преданию, эта икона написана святым евангелистом Лукой. В V веке она была перенесена в Константинополь, в построенный для неё Влахернский храм. За несколько лет до захвата Константинополя турками икона исчезла и, «окруженная небесным сиянием», явилась в России близ города Тихвина. На месте её явления по приказу Ивана Грозного был устроен мужской монастырь во имя Успения Божией Матери. Чудеса, творимые иконой, начались сразу. Так, местные жители начали строить первоначальную церковь на правом берегу реки Тихвинки, но однажды утром увидели, что все строительные материалы каким-то невероятным образом оказались перенесёнными на левый берег. Жители сочли это знамением и возвели храм на правом берегу. Затем одному из строителей явилась Богородица и сказала, что на храм следует поставить деревянный крест, потому что «именно на деревянном кресте распяли Христа». Строителю не поверили, и попытались установить железный крест, но тот сдуло мощным порывом ветра.

В 1613 году шведы подошли к Тихвинскому монастырю. Иноки испугались и решили бежать, захватив с собой икону. Но не смогли сдвинуть её с места. Чудо остановило монахов, они остались в монастыре и отстояли его, обратив в бегство намного превосходящего их врага.

После революции 1917 года Тихвинский монастырь был разорён и разграблен, а в 1936 году закрыт. Икону удалось спасти благодаря архиепископу Иоанну, но в 1944 году вновь, как и накануне разорения Константинополя в XIV веке, она вместе со своим спасителем покинула Тихвин и оказалась в Америке. Только в 2004 году, после восстановления монастыря и передачи его верующим, Тихвинская икона Богоматери вернулась на своё место.

Но вернемся в 1617 год. С подписанием мирного договора завершался долгий мучительный период внутренних смут, лжецарей и междуцарствий, польского и шведского нашествий, итогом которых стала оккупация огромных территорий исконно русских земель на северо-западе. В результате непростых, длившихся чуть ли не два месяца переговоров, Россия сумела вернуть Новгород и Старую Руссу, Порхов и Ладогу, однако вынуждена была согласиться с потерей Копорья, Ивангорода, Орешка, устья Невы и южного побережья Финского залива. Подписав договор, русский царь официально признал владением Швеции земли, издревле принадлежавшие Руси, испокон веков входившие в Водскую пятину Великого Новгорода. Это было серьёзной потерей для страны, которая в одночасье оказалась оторванной от Балтики.

Единственной точкой соприкосновения огромной страны с внешним миром на море отныне становился Архангельск – порт, в силу климатических условий открытый для навигации не более трёх-четырёх месяцев в году и находившийся вдали от экономически развитых районов России, расположенных вдоль Волги. В результате Столбовского мирного договора Россия неожиданно оказалась в экономической западне. Балтийское море на западе, откуда, кстати говоря, путь в Западную Европу был чуть ли не вдвое короче и во много раз дешевле, чем из Архангельска, и Чёрное море на юге были закрыты для внешней торговли. Возвращение стране выхода к этим морям стало задачей последующих русских царей.

Дело продвигалось неспешно; основным направлением внешнеполитической деятельности было избрано южное. В 1654 году, при царе Алексее Михайловиче, произошло воссоединение России с Украиной, чуть позже удалось возвратить исконно русские Смоленск и Чернигов; затем, при царе Фёдоре Алексеевиче, в 1681 году, было заключено двадцатилетнее перемирие с Турцией; и, наконец, в 1686 году правительница Софья подписала «вечный мир» с Польшей.

В 1696 году, после смерти единокровного брата Иоанна Алексеевича, единодержавным царём на Руси становится Пётр I. Он продолжил традиционную московскую политику, пытаясь завершить вновь начавшуюся в 1686 году войну с Турцией. Однако его знаменитые Азовские походы хоть и выдавались на Руси за победы, на самом деле закончились неудачей. Несмотря на взятие Азова, России не удалось выйти к Черному морю. А в 1711 году, согласно условиям вынужденного Прутского договора, Азов вообще был возвращен Турции. Главная внешнеполитическая задача – непосредственная связь с Европой по морю – решена не была.

Император Пётр I

Петр начинает понимать, что путь к решению этой проблемы следует искать на северо-западе. Похоже, другого выхода у России не было. В 1700 году Пётр I объявляет войну Швеции – войну за возвращение древних русских земель, войну за выход к Балтийскому морю. Правда, мифы и легенды аборигенов этого края утверждают, что война началась за обладание некой «волшебной мельницей Сампо – источником магических знаний и долголетия», которая, как рассказывали старики, была спрятана под землёй, на месте будущего Петербурга. Два могучих правителя Европы – русский и шведский – столкнулись в невиданном поединке. Казалось, все козыри были на руках шведского короля: и болото, которое поглощало всё построенное Петром; и море, которое посылало наводнение за наводнением.

Однако фольклор приписывает именно Петру «черты первопредка и мага». Согласно одной из легенд, Пётр использует «магический рожок», при звуках которого воды Ладоги поглощают шведское войско. Но и на этом волшебство и магия не кончаются. В одной из малоизвестных легенд рассказывается о бесславной смерти злейшего врага Петра, 26-летнего короля Швеции Карла XII. Оказывается, он погиб от обыкновенной пуговицы. Известно, что в Древней Руси пуговицы считались оберегами, слова «пуговица» и «пугать» – однокоренные. Шведский король якобы знал об этом, потому будто бы и велел срезать пуговицы с мундиров мертвых преображенцев и пришивать на свой мундир. После этого он считал себя заговорённым. Однако, согласно легендам, мог и погибнуть, но только от своей пуговицы. Один пленный русский солдат узнал об этом, каким-то образом добыл пуговицу с мундира Карла, залил её свинцом и использовал в качестве пыжа, когда шведский король неосторожно высунулся из траншеи при инспектировании норвежской крепости.

Война со Швецией продлится более двух десятилетий и закончится 30 августа 1721 года славным Ништадтским миром. Она войдет в историю Европы под названием Северной. Швеция, а за ней и весь мир, признает Россию как могучую морскую державу, с которой необходимо считаться.

Но это будет потом. Начало же войны, по мнению многих современников, не сулило ничего хорошего. Надежды обрести давно сложившиеся и хорошо оснащённые порты Риги, Таллина, Выборга не оправдывались, хотя Пётр и не терял надежды на это. Среди современных историков даже бытует легенда о том, что и началу войны якобы предшествовала странная просьба Петра отдать ему один из городов на Финском заливе – Нарву или Выборг. Карл XII просьбу проигнорировал. Существует легенда, что при осаде Выборга на скале, где находилась штаб-квартира Ф.М. Апраксина и откуда царь осматривал позиции шведов, им самолично были высечены собственный вензель и православный крест. Да, надежды он не терял. Кстати, в сражении под Выборгом получил боевое крещение лейб-гвардии Кексгольмский полк. Впоследствии в память об этом был учрежден специальный полковой знак. По форме он напоминал тот легендарный наскальный крест, выбитый якобы собственноручно императором.

Между тем русская армия терпела поражение за поражением. Только весной 1703 года, после ряда жестоких потерь, прижатый к восточному берегу Финского залива, к самому устью Невы, увязая в непроходимых болотах и теряясь в дремучих лесах, практически на одном энтузиазме да благодаря фанатической преданности немногих сподвижников, Пётр наконец одержал долгожданную викторию. 1 мая 1703 года войска под командованием генерал-адмирала Апраксина овладели шведской крепостью Ниеншанц. Неписаные законы войны требовали либо укрепить захваченную крепость, либо сравнять её с землёй. Пётр выбрал последнее. Ибо, как записано в его походном журнале, Ниеншанц «мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры».

Через две недели, 16 мая 1703 года, почти в самом устье Невы, на удобно расположенном небольшом островке Енисаари Пётр заложил крепость, вскоре получившую название Санкт-Питербурх. Возле этой крепости, под её защитой, постепенно возник город, который через короткое время превращается сначала в морской торговый и военный порт, а затем и в новую столицу России.

Первые легенды о новом городе имели, как нам кажется, скорее официальное, нежели народное, происхождение. Их целью было идеологическое оправдание того факта, что древняя Москва, имевшая более чем пятисотлетнюю историю, лишалась столичного статуса. Столица евроазиатского государства переносилась на его западную окраину, в город, только вырастающий на гиблых ингерманландских болотах, в город без корней, без традиций, да и, как казалось тогда многим, не русский по своей сути.

Между тем, если верить легендам, о появлении здесь в далёком будущем столичного города было знамение ещё в I веке от Рождества Христова. Будто бы один из двенадцати апостолов, Андрей Первозванный, проповедуя христианство в восточных землях Европы, дошёл до самого острова Валаама и водрузил там крест. Путь его пролегал через будущий Петербург предположительно в районе современного Московского шоссе, там, где, по предложению скульптора Альберта Чаркина, собираются установить памятник апостолу. Вот как о путешествии Андрея Первозванного рассказывается в анонимном произведении XVIII века «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга»: «По вознесении Господнем на небеса, апостол Христов святый Андрей Первозванный на пустых Киевских горах, где ныне град Киев, водрузил святый крест и предвозвестил о здании града Киева и о благочестии, а по пришествии в великий Славенск (Новгород), от великого Славенска святый апостол, следуя к стране Санктпетербургской, отошед около 60 верст <…> водрузил жезл свой в Друзино (Грузино). <…> От Друзина святый апостол Христов Андрей Первозванный имел шествие рекою Волховом и озером Невом и рекою Невою сквозь места царствующего града Санктпетербурга в Варяжское море, и в шествие оные места, где царствующий град Санктпетербург, не без благословлений его апостольского, были. Ибо <…> издревле на оных местах многажды видимо было света сияние».

Этот мистический сюжет через много веков получил неожиданное продолжение. Местные легенды утверждают, что в год начала Северной войны «чудесный свет, издревле игравший над островами невской дельты, необыкновенно усилился».

В сказочном созидании Петербурга роль Андрея Первозванного велика. Не случайно, по легенде, Пётр Великий обнаруживает мощи святого Андрея, который, согласно христианской традиции, мученически кончил свою жизнь в греческом городе Патры, где был распят на кресте, имевшем форму буквы «X» (так называемый Андреевский крест).

Через полтора тысячелетия после легендарного северного путешествия Андрея Первозванного французский астролог Мишель Нострадамус в своих знаменитых «Столетиях» якобы предсказал появление великого государя и его новой столицы:

Усилиями Аквилона дерзкого

И будет к океану дверь прорублена,

На острове же царство будет прибыльным,

Но Лондон задрожит, увидев парус их.

Современные толкователи Нострадамуса склонны видеть в этом известном катрене предсказание строительства сильного флота, чем и в самом деле всерьёз будет впоследствии обеспокоена Британия, и возникновения новой столицы («нового царства») на пустынных берегах Невы («на острове»).

Примерно в ту же эпоху, в 1595 году, некий «славный физик и математик» Иоанн Латоциний за 126 лет до принятия Петром Великим императорского титула и наименования России империей, написал: «Известно есть, что зело храбрый принц придет от норда во Европе и в 1700 году начнет войну и по воле Божией глубоким своим умом и поспешностию и ведением получит места, лежащие за зюйд и вест, под власть свою и напоследок наречется император».

Как это ни удивительно, но, как и предсказывал Иоанн Латоциний, в 1700 году началась война. Петру в то время было двадцать восемь лет. Но вот малоизвестное пророчество великого святителя Митрофана Воронежского, будто бы сделанное им десятилетнему Петру Алексеевичу в 1682 году, когда царевичу не могло прийти в голову даже мысли о новой столице на балтийском побережье. Митрофан сказал юному Петру: «Ты воздвигнешь великий город в честь святого апостола Петра. Это будет новая столица. Бог благословляет тебя на это. Казанская икона будет покровом города и народа твоего. До тех пор, пока икона Казанская будет в столице и перед нею будут православные, в город не ступит вражеская нога».

Всё сбудется. В 1710 году Пётр повелел перевезти в новую столицу чудотворную Казанскую икону Божией Матери, впервые явленную русским воинам в Казани в 1579 году. О том, как она служила покровом городу в середине XX века, будет рассказано в своё время.

Между тем в 1682 году до основания Петербурга было ещё далеко. Невские берега оставались ареной борьбы между Россией и её исконным врагом Швецией, на протяжении веков много раз пытавшейся навязать русским католическую веру, ещё в 1240 году шведский король Эрик послал на завоевание Новгорода сильное войско под командованием своего зятя, ярла Биргера. При впадении в Неву реки Ижоры его встретил князь Александр Ярославич с дружиной. 15 июля произошла знаменитая Невская битва, в которой шведы были разгромлены. Причем фольклорная традиция придаёт этой победе столь высокое значение, что на протяжении столетий статус предводителя шведских войск в легендах несколько раз меняется в пользу его повышения. Если в ранних источниках это был просто «князь», то в более поздних – ярл Биргер, а затем и сам шведский король. Неслучайно одним из самых значительных эпизодов большинства преданий об этой битве было ранение, полученное шведским полководцем от копья самого Александра Ярославича. Одержав блестящую победу, князь Александр получил прозвище Невский.

Несмотря на очевидность того исторического факта, что знаменитая битва произошла при впадении реки Ижоры в Неву, позднее предание переносит его гораздо ниже по течению Невы, к устью Чёрной речки, ныне Монастырки, – туда, где Петру угодно было основать Александро-Невский монастырь. Умышленная ошибка Петра Великого? Скорее всего, да. Возведение монастыря на предполагаемом месте Невской битвы должно было продемонстрировать всему миру преемственность государей в борьбе России за выход к морю. В качестве аргументации этой «умышленной ошибки» петербургские историки и бытописатели приводят местную легенду о том, что ещё «старые купцы, которые со шведами торговали», называли Чёрную речку «Викторы», переиначивая на русский лад ещё более древнее финское или шведское имя. По другой легенде, вдоль Чёрной речки стояла «деревня Вихтула, которую первоначально описыватели местности Петербурга, по слуху, с чего-то назвали Викторы, приурочивая к ней место боя Александра Невского с Биргером». Уже потом, при Петре Великом, этому названию «Викторы» придали его высокое латинское значение – «Победа».

Согласно одной из многочисленных легенд, Александро-Невский монастырь построен на том месте, где перед сражением со шведами старейшина земли Ижорской легендарный Пелконен, в крещении Филипп Пелгусий, увидел во сне святых Бориса и Глеба, которые будто бы сказали ему, что «спешат на помощь своему сроднику», то есть Александру. Во время самой битвы, согласно другой старинной легенде, произошло немало необъяснимых с точки зрения логики «чудес», которые представляют собой своеобразное отражение конкретной исторической реальности в народной фантазии. Так, если верить летописям, хотя Александр со своей дружиной бил шведов на левом берегу Ижоры, после битвы множество мертвых шведов было обнаружено на противоположном, правом берегу реки, что, по мнению летописца, не могло произойти без вмешательства высших небесных сил.

Таким образом, закладка монастыря на легендарном месте исторической Невской битвы, по замыслу Петра, позволяла Петербургу приобрести небесного покровителя, задолго до того канонизированного церковью, – Александра Невского, святого, ничуть не менее значительного для Петербурга, чем, скажем, Георгий Победоносец для Москвы. И если святой Александр уступал святому Георгию в возрасте, то при этом обладал неоспоримым преимуществом: был реальной исторической личностью, что приобретало неоценимое значение в борьбе с противниками реформ.

Александр был сыном князя Ярослава Всеволодовича. Он родился в 1221 году, за год до страшного землетрясения, случившегося на Руси. Современники увидели в этих событиях два предзнаменования: во-первых, на Русь обрушатся страшные бедствия, и, во-вторых, князь будет успешно с ними бороться.

Александро-Невский монастырь в начале XVIII в.

В значительной степени образ Александра Невского, сложившийся в представлении многих поколений русского общества, связан с Невской битвой. Накануне сражения со шведами будто бы была сказана Александром и знаменитая фраза, ставшая со временем крылатой: «Не в силе Бог, а в правде». Между тем есть мнение, что она придумана в 1938 году создателем кинофильма «Александр Невский» Сергеем Эйзенштейном. В то же время среди монахов староладожской Георгиевской церкви до сих пор живёт легенда о том, как юный князь Александр Ярославович, которому в то время едва исполнилось двадцать лет, перед битвой со шведами заехал в Старую Ладогу, чтобы пополнить дружину воинами и помолиться перед битвой за благополучный её исход. Молился в церкви, стоя вблизи фрески греческого письма, изображавшей святого Георгия Победоносца. На фреске Георгий выглядел юным и не очень могучим, чем-то напоминавшим молодого князя Александра. Это сходство не ускользнуло от внимания одного монаха, и он обратился к Александру: «Можно ли победить шведов, находясь в такой малой силе, да ещё и с такой малочисленной дружиной?» Тогда-то будто бы и ответил ему Александр: «Не в силе Бог, а в правде».

Князь Александр Невский скончался 14 ноября 1263 года, в возрасте сорока двух лет, по пути из Золотой Орды, откуда он возвращался на родину. Смерть его окутана тайной и до сих пор порождает немало легенд. По одной из них, он был отравлен своими дружинниками: некоторые из них видели в Александре изменника, сотрудничавшего с ордынскими завоевателями. Не будем забывать, что Александр за свою сравнительно короткую жизнь четыре раза ездил в Орду, что в глазах многих выглядело более чем странно. По другой легенде, Александр был отравлен ордынцами, считавшими его опасным. Сохранилась легенда, будто Батый сказал прибывшему к нему Александру: «Пройди сквозь огонь и поклонись моему идолу». И Александр ответил: «Нет, я христианин и не могу кланяться всякой твари». На это татарский хан будто бы с усмешкой ответил: «Ты настоящий князь». И выдал ему очередной ярлык на княжение. Александр уехал. А по дороге скончался. Яд был медленнодействующий, потому и кончина князя выглядела естественной, как от заболевания. Предчувствуя скорую смерть, Александр принял постриг с именем Алексия. Между прочим, до Петра Александра изображали в монашеской одежде, и только Пётр приказал изображать князя в воинских доспехах.

Первоначально Александр был погребен в церкви Рождественского монастыря во Владимире. Во время похорон митрополит подошел ко гробу, чтобы положить разрешительную молитву. Как утверждает легенда, пальцы князя разжались, приняли молитву и снова сжались. В 1380 году его мощи были найдены нетленными. В 1547 году Александр Невский был канонизирован русской православной церковью, а в начале XVIII века Петр I возвел его в чин небесного покровителя Санкт-Петербурга.

В августе 1724 года, за полгода до кончины Петра, мощи святого Александра Невского были вновь вскрыты. При этом, как утверждает городской фольклор, произошло чудо, о котором долго говорили в столице. Первый американский посланник в Петербурге Дж. К. Адамс 11 сентября 1885 года записал в своем дневнике легенду, услышанную им более чем через 150 лет после описываемых событий: «Когда была вскрыта могила Александра Невского, вспыхнуло пламя и уничтожило гроб. Вследствие этого был изготовлен великолепный серебряный саркофаг, в который были положены его кости, с этого времени лица, прикоснувшиеся к нему, исцеляются». С большой помпой раку с мощами перевезли из Владимира в Санкт-Петербург. По значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Караван, на котором раку доставили в Петербург, царь с ближайшими сановниками встретил у Шлиссельбурга и, согласно преданиям, сам стал у руля галеры. При этом бывшие с ним сановные приближённые сели за весла.

Воинствующий атеизм послереволюционных лет породил легенду о том, что на самом деле никаких мощей в Александро-Невской лавре не было. Будто останки Александра Невского (если только они вообще сохранились в каком-либо виде, наставительно добавляет легенда) сгорели во Владимире во время пожара. Вместо мощей Петру I привезли несколько обгорелых костей, которые, согласно легендам, пришлось «реставрировать», чтобы представить царю в «надлежащем виде». По другой, столь же маловероятной легенде, в Колпине, куда Пётр специально выехал для встречи мощей, он велел вскрыть раку. Рака оказалась пустой. Тогда царь «приказал набрать разных костей, что валялись на берегу». Кости сложили в раку, вновь погрузили на корабль и повезли в Петербург, где их встречали духовенство, войска и народ.

Серебряная гробница Александра Невского

Во избежание толков и пересудов Пётр будто бы запер гробницу на ключ. Легенда эта включает фрагмент старинного предания, бытовавшего среди раскольников, которые считали Петра Антихристом, а Петербург – городом Антихриста, городом, проклятым Богом. По этому преданию Пётр дважды привозил мощи святого Александра в Петербург, и всякий раз они не хотели лежать в городе дьявола и уходили на старое место, во Владимир. Когда их привезли в третий раз, царь самолично запер раку на ключ, а ключ бросил в воду. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, о котором с мистическим страхом не один год говорили петербуржцы. Когда Пётр в торжественной тишине запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в чёрном.

Впоследствии императрица Елизавета Петровна приказала соорудить для мощей Александра Невского специальный серебряный саркофаг. Эту гробницу весом в 90 пудов изготовили мастера Сестрорецкого оружейного завода. 170 лет она простояла в Александро-Невской лавре. Слева от неё находилась икона Владимирской Богоматери, которая, по преданию, принадлежала самому Александру Невскому. По свидетельству современников, ещё при Елизавете Петровне в Петербурге сложился обычай класть на раку монетку «в залог того, о чём просят святого. И ещё одна традиция стала общероссийской. Ежегодно 30 августа по старому стилю от Казанского собора к Александро-Невской лавре совершался крестный ход в память перенесения мощей святого князя. В нём принимали участие все кавалеры ордена Александра Невского.

В 1922 году раку изъяли из Александро-Невской лавры и передали в Эрмитаж, где она находится до сих пор, а сами мощи – в Музей истории религии и атеизма, находившийся в то время в Казанском соборе. В 1989 году мощи святого Александра Невского были возвращены в Троицкий собор Александро-Невской лавры.

Накануне революции 1917 года некий монах из Александро-Невской лавры предсказал, что возрождение Петербурга после утрат советского периода начнется лишь тогда, когда в бывшей столице империи воздвигнут пятый конный памятник императору. Предсказание сбылось. Правда, это был памятник не императору, а небесному покровителю города Александру Невскому. Он был установлен в 2002 году на площади, перед входом в Александро-Невскую лавру.

Но вернемся к последовательности нашего рассказа. В начале XVII века Швеция предприняла ещё одну попытку овладеть приневскими землями. Во главе шведского войска стоял знаменитый полководец граф Якоб Понтус Делагарди, слывший «вечным победителем русских». О нём напоминает гора Понтус в районе Кавголова, у подножия которой шведский полководец будто бы разбил лагерь. По воспоминаниям Дмитрия Сергеевича Лихачева, на этой горе мальчишки «находили шведские монеты, пуговицы, лезвия ножей».

О последней попытке шведов одолеть русских рассказывает одна из легенд, вошедшая в труды многих историков. По ней, в 1611 году Делагарди сделал привал на левом берегу Невы, в двенадцати верстах от Шлиссельбурга, в роще, которую аборигены этого края считали священной. Место это называлось «урочище Красные Сосны». Во сне Делагарди увидел, как на его шее выросла сосна. С великим трудом и только с помощью злого духа он освободился от неё. В ужасе проснувшись и истолковав случившееся как предвестие близкой и насильственной смерти, Делагарди приказал поднять войско по тревоге и навсегда покинул это место. Больше на Руси он не появлялся.

Многочисленные следы шведского присутствия в Приневье переплетаются в фольклоре с метами, оставленными древними новгородцами – давними хозяевами этих земель. Предания, рассказанные М.И. Пыляевым, связаны со старинной Шлиссельбургской крепостью. По некоторым легендам, она была основана шведами, хотя на самом деле возводилась новгородцами ещё в 1323 году и называлась тогда Орешком. Исследование деревьев, использованных при строительстве, показало, что спилены они ещё в XVI веке, когда остров принадлежал русским.

В Шлиссельбурге ежегодно 8 июля праздновался день Казанской иконы Божией Матери. Чудотворный образ находился в тамошнем храме и был знаменит своей древностью и замечательной судьбой. Эта православная святыня вместе с другой иконой – образом святого Иоанна Крестителя – была обнаружена вскоре после завоевания крепости русскими войсками.

Она находилась в стене бывшей там шведской кирхи, которая была возведена на месте православной церкви, построенной во время пребывания в Орешке новгородского архиепископа Василия. По преданиям, обе иконы были заложены в стену русскими во время уже известного нам похода Делагарди в 1611 году Икону обнаружили благодаря чудесному свечению, исходившему от стены, в которой она была замурована. Там же, в Шлиссельбургской крепости, утверждает одно из преданий, есть башня, называемая флажной: на ней установлен флагшток, а в подвалах этой башни – подземный ход протяженностью двенадцать верст, ведущий в прибрежную липовую рощу, к остаткам древних пещер. Народная молва относит устройство этого потайного хода ко временам новгородцев. Согласно бытующей в Шлиссельбурге легенде, есть в крепости и другой подземный ход, он проложен под руслом Невы. Там же находилась и камера, в которой будто бы «утонула несчастная княжна Тараканова, а в Петропавловской крепости погибла какая-то другая женщина».

Старинными преданиями овеян Красный замок в Румболовском парке города Всеволожска. Говорят, что замок был построен неким шведом для того, чтобы войска могли в нем отдохнуть перед последним броском к острову Орехову и к крепости Ниеншанц, а в случае отступления и укрыться здесь от неприятеля. Правда, по другой легенде, Красный замок когда-то был придорожной лютеранской кирхой, где воины Делагарди молились перед походом на Орехов.

Древней легендой отмечено и место Фарфорового завода, основанного повелением императрицы Елизаветы Петровны в 1756 году. При Петре здесь было небольшое поселение невских рыбаков и стоял деревянный храм, позднее перестроенный в каменную церковь. В этой церкви был старинный колокол весом около тридцати пудов. «По рассказам, колокол был найден в земле при постройке каменной церкви, на месте которой в старину стояла шведская кирха, – пишет М.И. Пыляев в книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга». – По другим преданиям, колокол висел на башне конторы кирпичных заводов, устроенных Петром I „для созывания рабочих“. Контора находилась на другом берегу Невы…»

В имении графа Ф.М. Апраксина в Суйде, которое ему пожаловал Пётр I после освобождения края от шведов, есть пруд, выкопанный будто бы пленными неприятельскими солдатами. Очертания его имеют форму натянутого лука. По местному преданию, такая необычная форма пруду была придана сознательно, чтобы «лук» был направлен в сторону Швеции.

Крепость Бип в Павловске

Заметные остатки шведских укреплений сохранились и в Павловске. При слиянии реки Славянки с ручьем Тызвой и сегодня возвышаются редкие в этих местах холмы, на одном из которых при Павле I, в 1795–1797 годах, архитектор Винченцо Бренна построил романтический средневековый замок Бип – крепость, название которой в народе превратили в аббревиатуру и расшифровывали то как «Бастион Императора Павла», то как «Большая Игрушка Павла» (БИП). Говорят, что построена она здесь не случайно. Если верить преданию, под этими холмами погребены развалины фортификационных сооружений шведского генерала Крониорта, над которым именно здесь одержал победу генерал-адмирал граф Апраксин. Легенда это или исторический факт – до сих пор неизвестно. Мнения историков по этому поводу разнятся. Но на въездных воротах крепости Бип в своё время была укреплена памятная доска с героическим мемориальным текстом: «Вал сей остаток укрепления, сделанного шведским генералом Крониортом в 1702 году, когда он, будучи разбит окольничим Апраксиным, ретировался через сей пост к Дудоровой горе».

На Неве, за Александро-Невской лаврой, в своё время находилась дача светлейшего князя Потёмкина, пожалованная ему Екатериной II. В лесу, окружавшем дачу, было два озера, от которых место это и получило название Озерки. Одно из этих озер – в районе нынешнего Глухоозёрного переулка – так и называлось: Глухое. По преданию, в нем шведы затопили при отступлении свои медные пушки.

До сих пор мы говорили о конкретных, реальных, зримых следах шведского присутствия в Приневье. Но есть и другие, невидимые меты их пребывания. Легенды рассказывают о том, что в 1300 году, во время основания в устье Охты шведской крепости Ландскроны, солдаты убили деревенского колдуна и принесли в жертву дьяволу несколько местных карелок. Как рассказывают легенды, «едва святотатство свершилось, по ночному лесу разнесся ужасающий хохот, и внезапно поднявшимся вихрем с корнем опрокинуло огромную ель». Долгое время это место было неизвестно. Просто из поколения в поколение передавали, что шведы «осквернили древнее капище» и место стало проклятым, хотя повторимся, никто не знал, где оно находится. Но вот в самом начале XIX века, при рытье Обводного канала вблизи Волкова кладбища, строители отказались работать, ссылаясь на «нехорошие слухи» об этих местах. Говорят, генерал-лейтенант Герард только силой сумел заставить рабочих возобновить строительство, примерно и публично наказав одних и сослав на каторгу других.

А ещё через сто лет на участке Обводного канала от Борового моста до устья реки Волковки вообще стали происходить странные и необъяснимые явления. Все мосты на этом участке канала стали излюбленными местами городских самоубийц. По городу поползли слухи, что дух Обводного канала будет требовать жертвы каждые три года. И действительно, по статистике большинство самоубийств случалось в год, который оканчивается на цифру «три», или кратен трем. В языческом арсенале старинных финских поверий цифра три самая мистическая. По преданиям, в районе Обводного канала в древние времена находились два лабиринта, или «узелки», как их называли финны. В их верованиях «узелки» связывают богов с миром живых и миром мертвых. Самоубийства происходили с поразительной регулярностью, и их количество росло от года к году. А в 1923 году в районе современного автовокзала на Обводном канале строители наткнулись под землёй на странные, испещрённые непонятными надписями, гранитные плиты, расположенные в виде круга. Возможно, это и были следы древнего капища, осквернённого некогда шведскими солдатами.

Эта легенда вполне согласуется с поверьями о монолитной глыбе, найденной неподалеку от посёлка Волосово, название которого старинные предания связывают с мифическим богом древних славян Волосом. Так вот, эту глыбу с высеченным на ней геометрическим рисунком местные легенды считают священным местом, где предки современных славян совершали языческие обряды.

Природа Приневского края сурова. Дикие непроходимые леса, бесконечные топкие болота, низкое беспросветное небо. Одна из многочисленных версий о происхождении гидронима Невы выводит его из финского корня «нево», что значит «болото, топь, трясина». Правда, есть и другая версия, которая утверждает, что название Невы произошло от древнего финского имени Ладожского озера – Нево, что, впрочем, для наших рассуждений ничего не меняет. Количество ясных, безоблачных дней в году, как подсчитали много позже метеорологи, в районе Петербурга в среднем составляет всего 31. И всё это усугубляется катастрофическими наводнениями, с удручающим постоянством накатывающими с моря. По преданиям финских рыбаков, подобные наводнения повторялись каждые пять лет. Если верить легендам, Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы вода доходила даже до Пулковских высот.

Существует предание, что несколько веков тому назад Финский залив вообще простирался до самой крепости Копорье, построенной якобы шведами, а на самом деле новгородцами в конце XIII века и затем кардинально перестроенной мастерами, присланными из Москвы в 1520–1525 годах. Тому, что Копорье находилось у самого моря, есть свидетельства в фольклоре. Согласно ему, шведы обороняли Копорье от русских до тех пор, пока не поняли, что шведские корабли, которых они ожидали, не придут. Перед уходом они будто бы закопали золотую карету и королевскую корону, надеясь скоро сюда вернуться. Теперь крепость находится более чем в 12 километрах от кромки залива.

Даже сравнительно недавние легенды о местах, ныне занятых Петербургом, говорят о некогда опасной близости моря. Так, по одной из них, берег Финского залива в старину был гораздо ближе к дачам вдоль Петергофской дороги вплоть до Сергиевой пустыни. По другой легенде, деревня Щемиловка, некогда располагавшаяся на территории Невского района Петербурга, находилась в бывшем русле древней реки, куда в своё время свободно входили речные суда. Там же находилось и село Ивановское. По утверждению Пыляева, в XIX веке и его, лежавшее уже тогда далеко от залива, в народе называли гаванью – здесь будто бы в давние времена и в самом деле была морская гавань. В пойме древнего Козлова ручья, как передают из уст в уста старожилы, находится и известная Куракина дача. Ручей этот впадал в Неву и был судоходным. По преданию, первые обитатели прибрежья Невы не строили прочных домов, а только небольшие избушки, которые, с приближением бурной погоды, тотчас разбирали, превращая их в удобные плоты, складывали на них нехитрый скарб, привязывали к деревьям, а сами спасались на Дудерову гору. А когда вода спадала, вновь возвращались в родные места.

Земли эти были вполне обжитые. Задолго до Великого Новгорода здесь обитали финно-прибалтийские племена ижора, карела, водь, а всё Приневье на местных языках называлось Inkerinmaa (земля Инкери), то есть земля вдоль реки Ижоры (финское – Inkerejri). Кстати, древние славяне этот край так и называли – Ижорская земля, то есть земля вдоль реки Ижоры, по-фински: Inkerejki. Позже, когда Приневье стало провинцией Шведского королевства, появилось название Ингерманланд, которое широко бытовало в первой четверти XVIII века. По поводу этого шведского названия Приневского края существует одна красивая легенда. Будто бы «Ingermanland» – это «Земля людей Ингегерд». То есть людей шведской принцессы Ингегерд, дочери конуга Олава Шведского, которая была выдана замуж за великого князя киевского Ярослава Мудрого. Она-де и получила в удел весь этот край с городом Ладогой в качестве свадебного подарка от русского князя. Позже Ладогу шведы переименовали в Альдейгьюборг, а Ингеред – в Анну. После смерти её даже канонизировали, а земля Инкери (Inkerinmaa) превратилась в страну Ингерд – Ингерманландию.

Впрочем, и на этом не кончаются попытки народной интерпретации топонима. По одной из легенд, этимология Ингерманландии восходит к имени князя Игоря. Правда, в легенде не уточняется, какого Игоря – то ли великого князя Киевского, правившего в IX веке, то ли Игоря Святославича, новгород-северского князя, совершившего в 1185 году неудачный поход против половцев и ставшего, благодаря этому, героем «Слова о полку Игореве». Так или иначе, но все известные нам легенды о происхождении финского топонима «Ингерманландия» связаны как с финнами, так и с русскими князьями и княжнами.

Между тем именно финны являются аборигенами этого края. В очень давние времена они покинули свою прародину в Алтайских горах и двинулись на северо-запад. Две тысячи лет назад финно-угорские племена пересекли Уральский хребет и расселились на огромной территории Восточной Европы, навеки метя географические реалии нового ареала расселения топонимическими метами с финно-угорскими корнями. Напомним, что только на территории современного Петербурга и Ленинградской области абсолютное большинство названий рек, озер и возвышенностей имеет финское происхождение. Этимология топонимов Нева, Нарва, Охта, Вуокса, Ладожское озеро и Лахтинский залив, Пулковские, Лемболовские и Дудергофские высоты до сих пор напоминает о давнем финском присутствии в Приневье.

Кроме топонимических следов, многочисленные напоминания об аборигенах этого края присутствуют в низовой культуре. Например, ещё в 1930-х годах среди местных ижорцев строго соблюдался «старинный обычай брить наголо волосы жене перед первой брачной ночью». Он связан с предками современных ижорцев – гуннами, вождь которых, великий Аттила, по преданию, умер от руки готской девушки, задушившей его в первую брачную ночь своими волосами. Напомним, что ижорцы свято верят в то, что они прямые потомки тех самых гуннов и что не раз одерживали блестящие победы над великим Римом. Современное название своего народа они выводят из безупречной, как они утверждают, лингвистической цепочки: Хунны – Гунны – Угры – Ингры – Инкери – Ижоры.

О древности местных народов говорят и свидетельства об их языческом прошлом. Так, вблизи города Сосновый Бор ещё недавно был известен так называемый «звонкий валун». При ударе по нему другим камнем будто бы «исполнялись желания». Оставалось только найти этот «звонкий валун». Видимо, такие валуны долгое время были фетишами. Подобный «камень счастья» известен и в Кингисеппском районе. Согласно верованиям местных жителей, этот камень надо было «ласково погладить ладонями и попросить о помощи». Тогда камень «запоёт и все исполнит». Далее легенда приобретает драматический характер. Однажды появился «жадный русский» и, хотя в доме у него всего было вдоволь, стал требовать от камня золото. Но камень молчал. «Тогда русский развёл огромный костёр и вылил на камень воды. Треснул камень и не поёт с тех пор, пропало крестьянское счастье на ингрийском берегу».

В устье Вуоксы, на территории современного Приозерска, древние карелы ещё семьсот лет назад основали город-крепость Кякисалми, что в переводе означает «Кукушкин пролив». Если верить местному фольклору, крепость была вдоль и поперек изрезана подземными ходами, которые вели в некий подземный город. По преданию, строить крепость там, «где трижды прокукует кукушка», было указано свыше. В Новгородской летописи крепость упоминается по имени народа, издревле населявшие эти места, – Корела.

Русские появились в Ингрии почти одновременно с норманнами, в VIII–IX веках. Тогда же по этим местам был проложен знаменитый торговый путь «из варяг в греки» с новгородскими сторожевыми постами вдоль всего пути. Но впоследствии земля Инкери была оккупирована шведами. Северная война, по убеждению политически прозорливого Петра I, должна была восстановить историческую справедливость. Многие эпизоды этой войны нашли своеобразное отражение в устном народном творчестве, превратившись в незабываемые героические и романтические легенды. Вот некоторые из них.

На окраине города Кировска чуть ли не сто лет стоял памятник Петру I, сооруженный в XIX веке четырьмя братьями – Николаем, Михаилом, Афанасием и Никитой Кирилловыми по завещанию их отца, мастерового Спиридона, в молодости лично знавшего Петра I. К сожалению, памятник не сохранился. В Великую Отечественную войну, во время ожесточенных боев на Невском пятачке, он был разрушен. Среди местных жителей бытует предание о причинах появления памятника. Согласно ему, в 1702 году, направляясь с войском к Нотебургу, как называли шведы древний Орешек, Пётр решил лично разведать обстановку и для этого вознамерился залезть с подзорной трубой на самую высокую сосну. Но один из солдат Преображенского полка опередил царя, и сам полез на сосну. Откуда-то грянул выстрел – и солдат замертво упал на землю. По случаю чудесного спасения жизни государя и заложили будто бы памятник.

Невдалеке от знаменитых Путиловских ломок, плитняк из которых широко использовался при строительстве Петербурга, в конце XIX века ещё стояла так называемая Красная сосна. Согласно местному преданию, под этой сосной Пётр Великий провел последнюю ночь перед «взятием Нотебурга, а Россия, – как напыщенно писал журнал «Живописная Россия», – последнюю ночь перед своим возвращением к новой жизни».

Шведский гарнизон Нотебурга капитулировал 12 октября 1702 года. Этому предшествовали десятидневная осада и жестокая артиллерийская бомбардировка крепости.

Крепость Орешек

Вот легенда, записанная в наши дни известной собирательницей фольклора Н.А. Криничной:

«Долго и безуспешно осаждали русские войска крепость Орешек. Царь Пётр употреблял все способы, чтобы поскорей овладеть твердыней. <…> Порешили усилить канонаду, направляя орудия преимущественно в один пункт, чтобы разбить стены и потом в образовавшуюся брешь направить штурмующие колонны.

Несколько дней стреляли беспрерывно. Наконец с батарей донесли, что стена разрушена. Русские возликовали и, так как дело было к вечеру, решили на следующее утро напасть на крепость.

Рано утром Пётр с другими военачальниками поднялся на холм взглянуть на бреши и был поражён, увидев, что разбитые стены стоят, как ни в чем не бывало, даже чуть новее стали.

Разгневался царь ужасно и хотел было всех пленных шведов предать лютой казни, но тут один из них выступил вперёд и вызвался объяснить, в чем дело.

– Ваше величество, – сказал он, – русские войска уже не раз разрушали стены крепости, но мои соотечественники каждый раз пускались на хитрость. За ночь они сшивали рогожи, красили их под цвет камня и закрывали ими проломы в стене. Издали казалось, будто и впрямь новая стена возведена…

– Хорошо же, – возразил Пётр, – мы перехитрим шведов.

Он приказал пленных отвести в место, где они содержались, а войскам наделать побольше чучел из соломы, одеть их в солдатскую форму и разместить на плотах. Управлять плотами назначил несколько человек охотников.

Незадолго до полудня плоты двинулись по Неве к крепости. Шведы открыли адский огонь. Несколько плотов было разбито калёными ядрами, но уцелевшие подвигались всё вперёд и вперёд. Ужас охватил мужественный гарнизон при виде надвигавшихся на них русских солдат, бесстрашно идущих под градом свинца.

Плоты приблизились, обезумевшие от страха шведы поспешили вынести ключи и сдаться на полную волю царя. В то время как городские власти изъявляли русскому государю покорность, на крепостной башне пробило полдень. Пётр снял шляпу и перекрестился.

В память взятия Орешка с того самого дня и до сих пор ровно в полдень производится торжественный звон колоколов».

Есть и другое, ещё более героическое предание о штурме этой крепости. Оно гласит, что через несколько часов после начала штурма даже «решительный и бескомпромиссный Пётр» засомневался в целесообразности продолжения боя. Солдаты гибли во множестве, а успеха это никакого не приносило. Пётр послал гонца к командующему Голицыну с требованием прекратить осаду крепости. Согласно преданию, в ответ на требование царя Михаил Михайлович Голицын будто бы ответил: «Передай государю, что отныне я принадлежу Господу». И не только не прекратил штурм, но, как рассказывают легенды, велел оттолкнуть от берега лодки, чтобы солдаты по слабости или малодушию не могли ими воспользоваться.

В легендах и преданиях сохранились и другие свидетельства героизма русских солдат. В одном из исторических преданий рассказывается об одноруком коменданте Нишлотской крепости Кузьмине, который в ответ на требование шведов сдать крепость будто бы ответил: «Рад бы отворить ворота, но у меня одна рука, да и в той шпага».

Важнейшим событием Северной войны в преддверии основания Петербурга стало взятие шведской крепости Ниеншанц. История крепости на левом берегу реки Охты, при впадении её в Неву, началась в те стародавние времена, когда на древнем торговом пути «из варяг в греки» новгородцы построили сторожевой пост, вокруг которого возникло поселение под названием Канец. По некоторым финским легендам, на месте этого поселения, которое финны именовали Хированиеми, в дофинские времена находилось языческое капище древних славян. Это будто бы подтверждалось топонимом Хированиеми, «сходным по звучанию с названием древнеславянских культовых мест – Хореев, известных в Европе».

В 1300 году, как об этом свидетельствует Софийская летопись, этот сторожевой пост захватили шведы и переименовали в Ландскрону. В 1301 году сын Александра Невского Андрей отвоевал его у шведов, но через два с половиной столетия шведы вновь возвратили себе этот важный стратегический пост. Теперь они возвели здесь портовый город Ниен и крепость для его защиты – Ниеншанц. К началу XVIII века крепость представляла собой пятиугольное укрепление с бастионами и равелинами, орудия которых контролировали оба невских берега.

Как мы знаем, в ночь на 1 мая 1703 года русские войска овладели Ниеншанцем. По одной из легенд, взятию крепости способствовал не то русский лазутчик, вошедший в доверие к шведам, не то некий швед, предавший своих соотечественников. Во всяком случае, ворота крепости, едва к ним подошли русские солдаты, неожиданно распахнулись настежь. Может быть, именно эта внезапность появления петровских войск внутри крепости породила другую легенду, согласно которой шведы не успели спасти несметные «сокровища Ниена». Будто бы сразу после начала осады они начали рыть подземный ход, чтобы либо вывезти драгоценности за пределы крепости, либо спрятать их в подземелье до лучших времен. Однако «вмешались пресловутые петербургские грунты», и сундуки с золотом затопило невской водой. Добраться до них шведы уже не успевали, и поэтому смогли только «искусно замаскировать следы подземных работ».

Если верить фольклору, через пару дней после взятия Ниеншанца Пётр приказал сравнять его с землёй, будто бы сказав при этом: «Чтобы шведского духа тут не было». Ныне о некогда неуязвимой шведской крепости напоминает бронзовый мемориал, повторяющий в миниатюре один из бастионов Ниеншанца с подлинными орудиями того времени.

Некогда на развалинах поверженного Ниеншанца рос древний дуб, который Петр I будто бы лично посадил на братской могиле воинов, погибших при взятии крепости. Ограда вокруг него была сделана из пушек, извлечённых со дна реки Охты. Легенда эта документального подтверждения не находит. Однако в старом Петербурге ей настолько верили, что к 200-летию города была даже выпущена юбилейная почтовая открытка с изображением мемориального дуба и надписью: «Дуб Петра Великого, посаженный в 1704 году на Мал. Охте». Насколько нам известно, это единственное изображение старого дуба. Правда, многие утверждают, что петровский дуб давно погиб, а на его месте находится дуб более позднего происхождения, да, говорят, и надмогильного холма вообще будто бы никогда и не было. Так ли это – автор не знает. Пусть дуб на территории исчезнувшей крепости Ниеншанц будет ещё одной легендой нашего города.

По другой легенде, Пётр на месте разрушенного Ниеншанца посадил четыре мачтовых дерева, «в знак выхода России к четырем морям».

В геральдической символике современных ингерманландцев, ведущих своё происхождение от древнего народа, населявшего Ижорский край, преобладают три цвета: жёлтый – цвет хлебного поля, означающий изобилие; голубой – цвет воды: Невы, озер; и, наконец, красный цвет, символизирующий власть. По преданию, весьма популярному среди современных коренных жителей Всеволожского района и Карельского перешейка, крепостные стены Ниеншанца были красного цвета.

Как помнит читатель, 1 мая 1703 года Ниеншанц пал. Великодушно позволив шведскому гарнизону, сохраняя боевые порядки, с оружием и знаменами покинуть город, Пётр превратил стены крепости в руины. По некоторым сведениям, это был первый строительный материал для Петербурга. Хотя есть и другие легенды. По одной из них, Меншиков предложил использовать для строительства Петербурга брёвна погибших в огне войны домов ближайших слобод. Но и от этого Пётр отказался, приказав для строительства рубить лес. Он хотел, чтобы новый город начинался с чистого листа.

До основания города оставалось пятнадцать дней.

Основание Санкт-Петербурга

СТРОГО ГОВОРЯ, ТОТ ОФИЦИАЛЬНО признанный факт, что Петербург был основан 16 мая 1703 года, является не более чем легендой. На самом деле речь шла только о закладке крепости, и нет никаких доказательств, что одновременно с крепостью предполагалось строительство какого-либо поселения. Нет, как утверждают ученые, и никакого царского указа об основании нового города.

В своей книге «Время Петра Великого», изданной к 200-летию Петербурга, С. Князьков приводит предание о том, что мысль построить после падения Ниеншанца крепость в отвоеванном крае подал Петру его ближайший сподвижник, граф Фёдор Алексеевич Головин – генерал, отвечавший за внешнюю политику России. По мнению Головина, мощная крепость с корабельной гаванью при ней должна была прервать сообщение между Финляндией и Лифляндией, разъединив шведские войска. К тому же, устроив в крепости склады армейских припасов и сосредоточив в её стенах большие воинские силы, можно было бы направлять их отсюда в обе стороны – на запад и на север – против шведов.

Возможно, именно тогда в походном журнале Петра появилась запись о непригодности для этой цели бывшего Ниеншанца. Выбор пал на расположенный почти у самого залива остров Енисаари, что в переводе с финского языка на русский означает «Заячий остров». Правда, русские легенды утверждают, что это название родилось при Петре I от зайца, которого царь будто бы первым увидел на острове, едва ступил на него. Позже появилась другая легенда о зайце. Якобы однажды Петр, недовольный ходом строительства Петропавловской крепости, разгневался на плотников и прибыл на остров, чтобы примерно их наказать. Но как только ступил на остров, навстречу ему выбежал заяц и стал тереться о ботфорт царского сапога. Пётр рассмеялся, поднял зайца на руки, сказал, что возьмёт его во дворец для царевны, а плотников простил. К 300-летию Петербурга этому легендарному зайцу поставили памятник. Маленький зайчишка пристроился на деревянной свае Иоанновского моста. Автор памятника – скульптор Владимир Петровичев. Но вернемся в начало XVIII века.

Памятник Зайчику

Очертания Заячьего острова поразительно напоминали очертания боевого судна, рассекающего водную гладь. Остальное дорисовывало воображение. Согласно местным преданиям, ещё в XVII веке этим островом владел некий швед, который превратил его в место для увеселений. Остров так и назвали Люстгольм – Веселый. Но природа, если верить легендам, распорядилась иначе. Во время одного из наводнений всё, что было построено на острове, смыло. С тех пор остров прозвали Чёртовым, и он пребывал в полном запустении. Однако в самом конце XVII века сюда вновь стали наезжать шведские офицеры. Они прибывали на лодках и устраивали пирушки на грубо сколоченных столах, ножками которым служили сосновые пеньки. Согласно преданиям, впервые прибыв на этот остров, Пётр устроил совет именно за этими столами. «Быть крепости здесь», – будто бы сказал царь, и в это время, согласно другой легенде, над островом стал парить орел.

Петр утвердил выбор места для крепости и уехал – скорее всего, на Олонецкую верфь.

Итак, при закладке крепости Пётр отсутствовал. Во всяком случае, так считают некоторые историки. Правда, другие исследователи утверждают обратное. Они выстраивают сложную цепочку доказательств в пользу личного присутствия Петра при основании Петербурга. История эта довольно путаная, но, так или иначе, фольклор без тени сомнения приписывает акт торжественной закладки крепости 16 мая 1703 года лично Петру I. Вот как об этом рассказывает уже цитированный нами апокриф «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга».

«По прибытии на остров Люистранд и по освящении воды и по прочтении молитвы на основание града и по окроплении святою водою, взяв заступ, [царь] начал копать ров. Тогда орел с великим шумом парения крыл от высоты опустился и парил над оным островом. Царское величество, отошед мало, вырезал три дерна и изволил принесть ко означенному месту. В то время зачатого рва выкопано было земли около двух аршин глубины и в нем был поставлен четвероугольный ящик, высеченный из камня, и по окроплении того ящика святою водою изволил поставить в тот ящик ковчег золотой, в нем мощи святого апостола Андрея Первозванного, и покрыть каменною накрышкою, на которой вырезано было: „По воплощении Иисус Христове 1703 майя 16 основан царствующий град Санкт-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем Всероссийским“. И изволил на накрышку онаго ящика полагать реченные три дерна с глаголом: „Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан царствующий град Санкт-Петербург“».

До недавнего времени были основания полагать, что эта легенда, давно уже ставшая канонической и в различных вариантах кочующая из книги в книгу, – единственная, повествующая о первых мгновениях жизни нового города. Но вот совсем недавно автору довелось услышать другую легенду. Принципиально иную. Согласно ей, то место, где течет «большая река Нева, очень понравилось царю-батюшке Петру. И он решил на берегах реки построить город, а реку в гранит одеть. Он собрал люд работящий, стал молиться Богу, а потом вскочил на коня и крикнул: „Богово и моё!“ – и перелетел Неву. Второй раз крикнул: „Богово и моё!“ – и опять перепрыгнул Неву. В третий раз крикнул царь: „Моё и Богово!“… и не долетел – шлёпнулся вместе с конем в воду. Народ же гудел и радовался. Царь вышел из воды, снял свой треух, поклонился на все четыре стороны и объявил: „Люд православный! Прежде Богово, а потом уж наше! Начнём! С Богом!“.

А через несколько лет царица-матушка Екатерина повелела на том месте поставить памятник Петру и его коню. Бают, что он и сейчас стоит, а в известный день в году летает над Невой».

Нетрудно заметить разницу между высоким «штилем» официальной литературы в первом случае и непритязательным слогом народного сказа – во втором. Мы ещё встретимся с противоречием между «моё» и «Боговым», безошибочно подмеченным фольклором. Но это будет в другое время и по другому поводу.

Одновременно с крепостью, согласно фольклорной традиции, царь закладывает Петропавловский собор и крепостные ворота. При закладке храма царь опять, как утверждают легенды, под шум крыльев парящего орла, «взяв у солдата багинет и вырезав два дерна, положил дерн на дерн крестообразно и, сделав крест из дерева и водружая в реченные дерны, изволил говорить: „Во имя Иисус Христово на сем месте будет церковь во имя верховных апостолов Петра и Павла“». Затем «царское величество, отошед к протоку, который течение имеет меж Санктпетербургом и кронверком, по отслужении литии и окроплении того места святою водою, изволил обложить другой роскат. Тогда была вторишная пушечная пальба, и между теми двумя роскатами изволил размерить, где быть воротам, велел пробить в землю две дыры и, вырубив две березы тонкие, но длинныя, и вершины тех берез свертев, а конца поставлял в пробитые дыры в землю на подобие ворот. И когда первую березу в землю утвердил, а другую поставлял, тогда орел, опустясь от высоты, сел на оных воротах». Говорят, этот орёл был ручным и долго жил, по одним сведениям, на Петербургской стороне, по другим, – на острове Котлин, в Александровой крепости, на гауптвахте. И имел этот необыкновенный орёл, говорят, комендантское звание.

Первоначальный Петропавловский собор представлял собой деревянную соборную церковь, в основание которой, согласно другой легенде, Пётр зарыл золотой ковчег с частью мощей апостола Андрея Первозванного.

Забегая вперёд, отметим, что крепость строилась с «таким поспешанием», что это самым серьёзным образом повлияло на ход войны в Приневье. По одному из преданий, однажды шведы, дойдя до Каменного острова, послали своих лазутчиков в строящийся Петербург. Те вскоре вернулись и доложили, что можно поворачивать обратно, атаковать бесполезно, там уже стоит крепость. И действительно, со второй половины 1703 года и вплоть до самого окончания войны, а она, напомним, закончилась только в 1721 году, никаких серьёзных попыток овладеть Петербургом со стороны шведов не предпринималось.

Тем временем, заложив крепость, Пётр переехал на соседний остров, известный в то время как Берёзовый, а ныне – Петроградский. Проходя мимо одного ракитового куста, почему-то особенно привлекшего монаршее внимание, царь срубил его, а пройдя ещё несколько шагов, увидел другой ракитовый куст и тоже его срубил. И вот, утверждает старое предание, на месте этих двух кустов «возник Троицкий собор и первоначальный дворец Петра Великого», известный теперь как Домик Петра I.

По поводу строительства знаменитого Домика существует несколько легенд. По одной из них, Домик стоит на месте старинного поселения Янисаари и представляет собой перестроенную чухонскую хижину, по другой – никакой хижины не было, Пётр сам срубил для себя дом. Согласно же официальной истории, Домик Петра I – первое жилое здание Петербурга – был построен солдатами Преображенского полка за три дня, с 24 по 26 мая 1703 года, хотя известный современный петербургский историк Ю.Н. Беспятых и это считает легендой.

Троицкая площадь во времена Петра

Собор назвали в честь Святой Троицы, праздник которой пришелся на день основания Петербурга. Долгое время Троицкий собор был главным храмом новой столицы. Важнейшие государственные акты при Петре были так или иначе связаны с этим храмом. Здесь объявлялись царские указы. На площади перед собором, тоже названной Троицкой, устраивались смотры и парады войск, гулянья и маскарады. Здесь в 1721 году был организован грандиозный праздник по случаю окончания Северной войны и заключения мира со Швецией. Здесь Петру был пожалован титул императора. На колокольне собора, увенчанной высоким шпилем, укрепили часы, снятые с Сухаревой башни в Москве. Это было глубоко символично: московские часы стали показывать петербургское время.

За свою более чем двухвековую историю Троицкий собор несколько раз горел. Его восстанавливали, постоянно изменяя первоначальный облик. Последний раз, после пожара 1913 года, его восстановили в 1928 году. Однако уже через пять лет закрыли и в том же 1933 году снесли.

28 мая 1703 года Петр I справлял новоселье в своем Домике – бревенчатой избе, в три дня, как мы уже говорили, построенной для него солдатами. Однако в документах того времени эта крестьянская с виду изба в две светлицы с низкими потолками называлась «красными хоромами». Названная впоследствии, хотя и с большой буквы, но Домиком, она удостоилась поистине царских почестей. В 1723 году первый архитектор города Доменико Трезини построил над Домиком футляр-павильон с галереей. Это было сделано по желанию самого Петра I, который хотел сохранить для потомков первый жилой дом Петербурга. При Екатерине II Домик накрыли каменным «чехлом», а в 1844 году архитектор Р.И. Кузьмин заменил старый чехол новым, сохранившимся до сих пор.

Домик Петра I

Императрица Елизавета Петровна повелела открыть в Домике Петра I часовню. В центре иконостаса помещалась икона Христа Спасителя, которая всегда сопровождала Петра в военных походах. По преданию, она была написана для царя Алексея Михайловича и перешла к его сыну по наследству. Царственные особы из дома Романовых, городские вельможи, купцы и мещане Петербурга приходили поклониться чудотворному образу и помянуть в молитвах своих того, кто некогда положил начало городу.

Петровский токарь и изобретатель Андрей Нартов впоследствии рассказывал, что царь, возвращаясь однажды со строительства крепости и садясь в шлюпку, будто бы сказал, взглянув на свой домик: «От малой хижины возрастает город. Где прежде жили рыбаки, тут сооружается столица Петра. Всему время при помощи Божией».

На пространстве между Троицким собором и Домиком Петра кипела жизнь. Здесь строились дома ближайших приближённых Петра, появились первые общественные здания. Здесь проводили солдатские учения, устраивали городские праздники, здесь же шла бойкая торговля товарами первой необходимости. Именно здесь, на Троицкой площади, возник первый городской рынок. Он назывался Обжорным. Чуть позже, «пожарного страха ради», рынок перенесли на другое место и присвоили более благозвучное название. Он стал называться Сытным, или Ситным. Существует несколько версий происхождения этих названий. По одной из них, сюда любил захаживать первый губернатор Петербурга князь Александр Данилович Меншиков. Покупал свои любимые пирожки с зайчатиной, тут же ел и приговаривал: «Ах, как сытно!». Вот так будто бы и стал рынок Сытным.

Но есть другие легенды. В старину на рынке, рассказывает одна из них, торговали мукой, предварительно, прямо на глазах покупателей просеивая её через сита. Тут же продавали и сами сита. Потому и рынок Ситный. Но другие уверяют, что всё-таки «Сытный» и что название это произошло от слова «сыта» – вода, подслащённая медом. В специальные «конные дни», когда на рынке торговали лошадьми, женщины продавали любимый простым народом овсяный кисель, а «для прихлёбки давали сыту».

Как бы банально это ни звучало, но Пётр влюбился в свой «парадиз» однажды и безоговорочно. Этому, кроме хорошо известных подтверждений документального характера, есть множество свидетельств полулегендарных, а то и просто легендарных. Так, пленённый в ходе Северной войны швед Ларе Юхан Эренмальм в своем описании Петербурга рассказывает, что «царь так привязался своим сердцем и чувствами к Петербургу, что добровольно и без сильного принуждения вряд ли сможет с ним расстаться». Неоднократно, пишет далее Эренмальм, царь будто бы говорил, целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург.

Петербург для Петра был не только дерзким вызовом ненавистной ему старобоярской Москве, но и демонстрацией своего заинтересованного отношения к Европе. И Пётр постоянно подчеркивал это, хотя и не скрывал критического отношения к бездумному заимствованию. Уже упомянутый нами Нартов рассказывает, как по случаю вновь учрежденных в Петербурге ассамблей, или, как их высокопарно называли, съездов, между господами «похваляемы были в присутствии государя парижское обхождение, обычай и обряды», на что отвечал он так: «Добро перенимать у французов художества и науки. Сие желал бы я видеть у себя, а в прочем Париж воняет».

Существует предание, что годы спустя, посетив Францию, Пётр так возмущен был роскошью Парижа и Версаля по сравнению с ужасающей нищетой французских деревень, что якобы сказал: «Если я замечу подобное за моим Петербургом, то первый зажгу его с четырёх углов».

Он любил свой город и гордился им. Вопреки пророчествам и предсказаниям, вопреки логике и здравому смыслу, Петербург стремительно поднимался «из тьмы лесов и топи блат». Правда, цена этой стремительности была чудовищно высока. По утверждению авторитетнейшего историка В.О. Ключевского, «едва ли найдётся в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте». Для петербургской мифологии эта тема была всегда болезненной и мучительной. В середине XIX века её попытался сформулировать Яков Полонский в стихотворении «Миазм». Смысл его сводится к тому, что в одном богатом доме близ Мойки внезапно тяжело заболевает ребенок. В отчаянье мать обращает к Богу своё извечное: «За что?». И слышит в ответ… но не от Бога, а из подпола:

«Это я, голубка, глупый мужичонко,

На меня гневись…»

В ужасе хозяйка жмурится, читает

«Да воскреснет Бог!»

«Няня, няня! Люди! Кто ты? – вопрошает, —

Как войти ты мог?»

«А сквозь щель, голубка! Ведь твоё жилище

На моих костях.

Новый дом твой давит старое кладбище —

Наш отпетый прах.

Вызваны мы были при Петре Великом…

Как пришел указ».

Да, Петербург возводился на костях его первых строителей. По некоторым данным, за время правления Петра I население России уменьшилось чуть ли не в четыре раза. И можно предположить, что значительная часть безвременно умерших и погибших положена в основание новой столицы Российской империи. Судя по фольклору, за это приходилось расплачиваться.

Между тем город рос так быстро, что просто глазам не верилось. Среди матросов на Троицкой пристани и торговцев Обжорного рынка из уст в уста передавалась финская легенда о том, что на таком топком гибельном болоте невозможно построить большой город. Видать, говорили люди, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом.

П.Н. Столпянский рассказывает эту легенду так: «Петербург строил богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города – пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом – та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом – и третий дом съедает злая пучина. Тогда богатырь задумался, нахмурил свои чёрные брови, наморщил свой широкий лоб, а в чёрных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел».

В середине XIX века эту романтическую легенду вложил в уста героя своей повести «Саламандра» писатель князь Владимир Одоевский. Вот как она трансформировалась в повести. «Вокруг него [Петра] только песок морской, да голые камни, да топь, да болота. Царь собрал своих вейнелейсов [так финны в старину называли русских] и говорит им: „Постройте мне город, где бы мне жить было можно, пока я корабль построю“. И стали строить город, но что положат камень, то всосёт болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото всё в себя принимает и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет ещё города. „Ничего вы не умеете делать“, – сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю». По большому счёту, так оно и было. В отличие от абсолютного большинства городов мира, на становление которых были отпущены столетия, Петербург действительно возник сразу, практически на пустом месте. Легенды из ничего не рождаются. Для их появления должны быть основания.

Строительство Петербурга при Петре I

МЫ УЖЕ ЗНАЕМ ЛЕГЕНДУ о финской деревушке Вихтолы, переиначенной в Викторы, и предание о том, что Пётр I, осматривая в 1710 году окрестности Петербурга, обратил внимание на якобы то место, где великий князь Александр Невский разбил шведов. Царь назвал это место латинским словом «Виктори», что значит «победа», и велел построить здесь мужской монастырь во имя Пресвятой Троицы и Благоверного князя Александра Невского. Митрополит Феодосий водрузил крест с надписью: «На сем месте созидатися монастырю».

Первоначальный проект замкнутой монастырской территории, окружённой келейными корпусами и соборным храмом в центре, разработал в 1713–1715 годах первый архитектор Петербурга Доменико Трезини. Тогда же началось и строительство, которое по различным причинам растянулось на весь XVIII век. Несомненной градостроительной удачей следует считать связь архитектурного пространства монастыря с собственно городом, включение его в городскую черту. С этим прекрасно справился архитектор Иван Егорович Старов. Он как бы продолжил перспективу Невского проспекта внутрь монастыря, создав замечательные ворота с надвратной церковью, ведущие в глубину монастырской территории, и площадь между монастырём и проспектом. Выход на эту площадь со стороны Невского Старов оформил двумя скромной архитектуры домами, как бы вводящими в круг архитектурных образов монастыря. Так блестяще завершилось художественное воплощение политической идеи Петра: соединить периферийно расположенный Александро-Невский монастырь – духовный центр строящегося Петербурга – с его логическим, административным, политическим, военным и градообразующим центром – Адмиралтейством.

Какое значение в истории Петербурга придавалось Адмиралтейству, можно понять по недавней находке, обнаруженной в кирпичной кладке под въездными воротами. В глухом замурованном помещении была найдена чугунная плита, в центре которой была отлита солидных размеров «точка» с надписью под ней: «Центр Петербурга».

Адмиралтейство при Петре

Широко известна необычная для континентальной России любовь нового императора к морю. Она зародилась ещё в детстве и сохранялась на протяжении всей жизни Петра. Всё, связанное с морем, приводило его в неподдельное восхищение. Известно предание, как, будучи в Англии, он посетил специально в его честь устроенную «примерную морскую баталию». «Если бы я не был царем, – будто бы задумчиво пробормотал Петр, – то желал бы быть адмиралом великобританским». А вернувшись в Россию, чуть ли не главным пунктом своей внутренней политики провозгласил создание собственного русского военного и торгового флота.

Адмиралтейство, или, как тогда говорили, Адмиралтейский двор, с крепостной стеной на случай возможного нападения шведов и верфью для строительства судов заложили 5 ноября 1704 года по чертежам самого Петра I. Уже к осени следующего, 1705 года в основном строительство было закончено. Вокруг стапелей появились литейные мастерские и кузницы, амбары для «верчения канатов» и различные склады, а 29 апреля 1706 года со стапелей Адмиралтейства был спущен первый корабль – 18-пушечное судно, проект которого, по преданию, составил сам Петр.

Адмиралтейство

В 1719 году была предпринята первая перестройка Адмиралтейства под руководством «шпицного и плотницкого мастера» Германа ван Болеса. Тогда-то над въездными воротами и установили высокий «шпиц с яблоком» и корабликом на самом острие «шпица». С тех пор ни одна перестройка (а их было две: в 1727–1738 годах по проекту И.К. Коробова и через сто лет, в 1806–1823 годах, по чертежам А.Д. Захарова) не посягнула на эту удивительную идею ван Болеса. За два с половиной столетия Адмиралтейский шпиль с корабликом превратился в наиболее известную эмблему Петербурга. Уже в XVIII веке вокруг кораблика началось мифотворчество, поскольку ни один корабль, построенный Петром до 1719 года, ничего общего с корабликом на «шпице» Адмиралтейства не имел. Родилась легенда о том, что прообразом его был первый русский военный корабль, построенный при царе Алексее Михайловиче.

Действительно, «тишайший» царь Алексей Михайлович построил в 1668 году боевой корабль «Орёл». Размером он был невелик – чуть более двадцати метров в длину и шесть с половиной в ширину. На нём впервые был поднят русский морской флаг. «Орёл» строился на Оке, и первое своё плавание под командованием капитана голландца Давида Бутлера совершил по Волге, от села Деденёво до Астрахани. Однако там он был захвачен ватагой Степана Разина и сожжён. Сохранилось изображение этого «прадедушки русского флота», сделанное неким голландцем. И, пожалуй, есть некоторое сходство кораблика на Адмиралтействе с изображённым на рисунке.

С 1886 года подлинный кораблик находится в экспозиции Военно-морского музея, а на его месте, на Адмиралтейском шпиле, установлена точная копия.

Вокруг знаменитого кораблика витает множество мифов. Одни говорили, что внутри позолоченного шара под ним находится круглая кубышка из чистого золота, а в кубышке будто бы сложены образцы всех золотых монет, отчеканенных с момента основания Петербурга. Но открыть её сложно, потому что тайна секретного поворота, открывающего кубышку, якобы безвозвратно утеряна. Другие утверждали, что никаких монет в кубышке нет, зато все три флага на мачтах кораблика уж точно сделаны из червонного золота. А в носовой части кораблика хранится личная буссоль Петра I. Строились догадки и фантастические предположения о названии кораблика.

Одним удалось будто бы прочитать: «Не тронь меня», другим: «Бурям навстречу». На парусах кораблика действительно есть текст. На них выгравировано: «Возобновлен в 1864 году октября 1 дня архитектором Риглером, смотритель капитан 1 ранга Тегелев, помощник – штабс-капитан Степан Кирсанов». Шар же, или, как его называют, «яблоко», действительно полый. Внутри находится шкатулка, хотя и не золотая. В шкатулке хранятся сообщения обо всех ремонтах шпиля и кораблика, имена мастеров, участвовавших в ремонтах, несколько петербургских газет XIX века, ленинградские газеты и документы о капитальных ремонтах 1929, 1977 и 1999 годов.

Пётр заботился не только об оснащении военно-морского флота кораблями, но и о внешнем виде моряков. По преданиям, появляясь на судне, любил говорить: «Пекарей и лекарей с палубы долой!». Они были единственными, у кого повседневной одеждой были не форменные матросские рубахи, а партикулярные белые халаты.

Известно, что необычный покрой флотских брюк, расклешенных к низу, и с клапаном вместо ширинки, был введен в середине XIX века. Предполагалось, что так моряку легче их сбросить, не снимая обуви, при попадании в воду. Однако городской фольклор связывает появление клапана с именем Петра I. Будто бы однажды, гуляя по Летнему саду, император заметил в кустах голую задницу. Подойдя ближе, он увидел матроса со спущенными штанами, лежащего на девке. «Сия голая задница позорит флот российский», – проворчал император и ввел вскоре на флоте форменные брюки с клапаном, что позволяло матросам заниматься любовью, не снимая при этом брюк.

Размышляя о путях просвещения и распространения знаний в России, Пётр I обратился за советом к немецкому философу-идеалисту Готфриду Вильгельму Лейбницу. Одним из таких путей Лейбниц считал собирание всяческих редкостей и создание на основе таких коллекций музеев. Эта идея настолько захватила царя, что претворение её в жизнь стало не только государственным, но и глубоко личным делом Петра. Приводя в суеверный ужас невежд и ретроградов, Пётр издал указ «О принесении родившихся уродов». Коллекция начала складываться ещё в допетербургский период в Москве, куда свозились приобретённые царём и подаренные ему необычные вещи, инструменты, книги – всё то, что, по мнению Лейбница, «может наставлять и нравиться», а по выражению Петра, «зело старо и необыкновенно». В 1714 году коллекцию перевезли в Петербург и разместили в Летнем дворце, в специально выделенном для этого помещении, названном «Куншткамерой», что в переводе с немецкого означает «кабинет редкостей». Однако коллекция стремительно разрасталась и очень скоро была готова вытеснить из Летнего дворца его обитателей. В 1719 году её перевели в палаты опального к тому времени Александра Кикина на Береговую линию, вскоре переименованную в Шпалерную. Здесь, в Кикиных палатах, и открылся первый в России общедоступный музей.

Кикины палаты

Всю свою жизнь Пётр лично заботился о пополнении музея экспонатами. Так, по его распоряжению в Кунсткамеру было передано чучело павшего любимого коня императора, а также скелет его выездного лакея Николая Буржуа, необыкновенный рост которого равнялся двум метрам и почти тридцати сантиметрам. Пётр увидел этого человека, находясь во Франции. Уговорил приехать в Россию и сделал его гайдуком, или, проще говоря, личным лакеем. Через несколько лет он подобрал великану жену, чухонку из Лифляндии, которая, по некоторым свидетельствам, была ещё выше.

В 1724 году Николай Буржуа умер, и его скелет был передан в Кунсткамеру. Та же участь постигла и жену великана. Во всяком случае, голландский медик Джон Кук, живший в России с 1736 по 1750 год и оставивший воспоминания, пишет о посещении Кунсткамеры: «В одной из галерей в застекленном шкафу хранится кожа некоего француза – выдубленная и набитая. Это был самый высокий человек, какого я когда-либо видел. В другом шкафу был его скелет и штаны, изготовленные из кожи его жены, тоже выделанной».

О скелете Буржуа до сих пор в Кунсткамере рассказывают легенды. Однажды во время пожара, случившегося в музее, пропал череп этого скелета. Со временем ему был подобран более или менее подходящий череп. Однако с тех пор, как утверждают музейные смотрители, по ночам скелет Буржуа покидает своё место и бродит по Кунсткамере в поисках своего черепа.

Кунсткамера

Однажды, как рассказывает старинное предание, Пётр пришел в Кунсткамеру в сопровождении знатнейших людей. Указав на выставленные там редкости, царь будто бы сказал: «Теперь представляется полная возможность знакомить всех как с устройством тела человека и животных, так и с породами множества насекомых. Пусть народ наглядно видит богатство обитателей земного шара». Генерал-прокурор Сената граф Павел Иванович Ягужинский, имея в виду, что Кунсткамере нужна финансовая поддержка, чтобы приобретать новые редкости, предложил Петру взымать с посетителей плату по одному рублю. Это предложение не понравилось Петру «Нет, Павел Иванович, – сказал он Ягужинскому, – чем брать, я скорее соглашусь угощать каждого пришедшего чаем, кофе или водкой».

И действительно, вскоре главному смотрителю Кунсткамеры выделили 400 рублей в год на угощение посетителей. Этот обычай просуществовал долго. Как уверяет Якоб Штелин, ещё при императрице Анне Иоанновне посетителей угощали по желанию кофе, бутербродом или водкой, и Кунсткамера была открыта для всех без исключения сословий.

Но удаленность Кикиных палат от центра Петербурга снижала то значение, которое придавал Кунсткамере Пётр I. Поэтому одновременно с переносом коллекции из Летнего дворца в палаты казнённого Кикина начали подыскивать место для строительства специального здания. Однажды, согласно легенде, прогуливаясь по Васильевскому острову, Пётр наткнулся на две необыкновенные сосны. Ветвь одной из них так вросла в ствол другой, что было невозможно определить, какой из двух сосен она принадлежит. Такой раритет будто бы и подал Петру мысль именно на этом месте выстроить музей редкостей.

Кунсткамеру возвели по проекту архитектора Георга Маттарнови. В строительстве принимали участие и такие известные зодчие, как Н. Гербель, Г. Киавери и М. Земцов. Открытие нового музея состоялось в 1728 году. Говорят, достойное место в его экспозиции занял кусок той необыкновенной сосновой ветви.

Всемирно известная ясность планировки, четкость градостроительных линий и композиционная простота Петербурга удались далеко не сразу. До сих пор жива легенда о том, что Петербург возводился по единому плану с заранее продуманной сетью прямолинейных улиц, обе стороны которых застроены дворцами для знати и «образцовыми» домами для обывателей. Откуда Петру было известно о таких городах? Подсмотрел в Европе? Привиделось в мечтах и грёзах о своем парадизе, или земном рае? В народе жила легенда о колдунах из местных жителей, которые ведали о неком «святом месте – лабиринте, который помогал видеть будущее». Волхвы разводили вокруг лабиринта три костра и читали заклинания. И тогда «небо над лабиринтом разверзалось и превращалось в экран, отражающий будущее». Колдунов силой привели к царю и заставили произвести таинственный обряд. И когда небо над волшебным лабиринтом разверзлось, Пётр с удивлением увидел будущий Петербург, с улицами и проспектами, площадями и набережными, реками и каналами. Оставалось только запомнить и воплотить в жизнь. Вот почему, утверждает эта сказочная легенда, Пётр собственноручно вычерчивал планы и чертежи, «словно срисовывал все это начисто с какого-то черновика», сам руководил строительством и ревниво следил за ходом работ.

Угрозы в адрес не желавших строиться «по чертежу» повторялись раз за разом в многочисленных указах, с помощью которых Пётр пытался регламентировать застройку города. Плотницкие артели соревновались между собой за подряды на строительство в новой столице. Сохранилась легенда о трёх подрядчиках. Один из них объявил, что за свой труд возьмет всего десять копеек на рубль. Второй – только пять копеек, третий вообще вызвался начать строительство бесплатно, только из усердия к царю. Когда об этом доложили Петру, то он будто бы ответил: «Отдать подряд тому, кто берет по гривне на рубль, другому отказать, из-за пяти копеек нечего и трудиться, а третьего, как плута отдать на два месяца на галеры, сказав ему, что государь побогаче его».

Тем не менее, строиться не желали, строиться не умели, на строительство не хватало ни средств, ни материалов. К середине второго десятилетия XVIII века Петербург представлял собой огромную по тем временам территорию, застроенную в основном беспорядочно разбросанными деревянными домами. Однако Петра не покидала давняя мечта о городе, подчинённом единому плану. Хотя он и понимал, что для этого придется снести все уже возведенные постройки в Адмиралтейской части и на Петербургской стороне. В этих условиях ещё не освоенный Васильевский остров представлял собой заманчивую строительную площадку. В конце 1715 года у Петра созрело решение именно на Васильевском острове возводить центр города. Здание Двенадцати коллегий, строительство которого началось в 1722 году по проекту Доменико Трезини, должно было сформировать западную границу предполагаемой центральной площади столицы. Вот почему плоский непрезентабельный торец этого величественного государственного учреждения выходит к Неве, диссонируя с торжественной застройкой всей набережной.

Вид на здание Двенадцати коллегий с левого берега Невы

Так было на самом деле. Но фольклор дает этому иное объяснение. Согласно одному из преданий, собираясь уехать однажды из Петербурга, Пётр поручил Меншикову начать строительство здания Двенадцати коллегий вдоль набережной Невы. Оно должно было стать как бы продолжением Кунсткамеры. А в награду Пётр разрешил своему любимому Данилычу использовать под собственный дворец всю землю, что останется сбоку от Коллегий. Сообразительный Меншиков рассудил, что если возвести такое длинное здание вдоль Невы, то царский подарок превратится в горсть никому не нужной землицы. И он решил выстроить здание Коллегий не вдоль набережной, а перпендикулярно ей. Вернувшийся из поездки Пётр пришёл в ярость. Таская Алексашку за шиворот вдоль всего здания, он останавливался около каждой коллегии и бил его своей знаменитой дубинкой. Но изменить что-нибудь уже не мог. А к западу от Двенадцати коллегий и в самом деле раскинулась обширная усадьба Меншикова.

Мы ещё не однажды встретимся с этой вошедшей в историю царской дубинкой, ставшей в петербургском фольклоре символом высшей справедливости, знаком царского, а значит – Божьего, суда. Кстати, в Петербурге поговаривали, что поскольку Меншиков «мужик здоровый» и простой палкой уму-разуму его не научить, то специально для своего любимца Пётр держал обтёсанный, гладкий от частого употребления, ствол молодой сосны.

Усадьба А.Д. Меншикова. Гравюра начала XVIII в.

Реализуя захватившую Петра идею создания центра Петербурга на Васильевском острове, французский архитектор Ж.Б. Леблон, работавший в России с 1716 по 1719 год, разработал уникальный проект. На его Генеральном плане город окружен крепостной стеной в виде правильного эллипса, а Васильевский остров прорезан сетью каналов, которые должны были заменить собой улицы. В условиях продолжавшейся в то время Северной войны эти каналы предполагалось устроить так, что если бы неприятелю удалось взять первый ряд укреплений, то, открыв шлюзы, можно было захваченные укрепления затопить. Глубина каналов должна была позволить им принимать самые большие морские корабли того времени. Весь этот грандиозный замысел остался неосуществленным. Согласно одной легенде, произошло следующее.

Завидуя талантливому французу, Меншиков якобы решил помешать его планам. Он велел рыть каналы и уже, и мельче тех, что задумал Леблон. И когда царь приехал однажды осматривать работы, то оказалось, что исправить дело уже нельзя. Придя в неистовую ярость, царь в очередной раз прогулялся своей дубинкой по спине всесильного князя. Каналы же распорядился засыпать. От проекта остались только названия линий Васильевского острова, каждое из которых обозначает предполагавшуюся по проекту сторону канала, да старинная легенда о том, как рухнула юношеская мечта Петра создать в Петербурге уголок Амстердама или Венеции. Рассказывают, что царь раздобыл карту Амстердама, лично измерял ширину амстердамских каналов, пока не убедился в том, что идея загублена окончательно. А вскоре в Петербурге начали поговаривать, что Меншиков построил что-то не то. И добавляли при этом, что «не то» – это и есть собственный дворец, который светлейший князь выстроил на деньги, выделенные для строительства каналов.

В 1712 году по проекту Доменико Трезини на Заячьем острове, на месте деревянной церкви святых апостолов Петра и Павла, возведенной ещё в 1703 году, началось строительство каменного Петропавловского собора. Уже при жизни Петра I взметнулась на 106-метровую высоту его многоярусная колокольня, увенчанная золоченым шпилем с фигурой Ангела. По одной из городских легенд, шпиль установлен по приказу Петра I над тем местом, где похоронен царевич Алексей, дабы крамола никогда не восстала из земли и не распространилась по Руси. По другой легенде, Пётр велел похоронить сына в Петропавловском соборе, чтобы все ходили и топтали прах предателя дела своего отца.

Давние отголоски староверческих преданий слышатся в легенде о том, что поднятая к небу рука Ангела вот-вот подхватит посланную свыше «иерихонскую трубу», которая возвестит о конце мира. Согласно другой легенде, скорее всего, того же происхождения, по мысли нечестивого и практичного Петра, фигура Ангела должна была выполнять не только декоративную, но и прикладную функцию: служить флюгером. Однако В.Я. Курбатов утверждает, что флюгером Ангел стал только при Екатерине II. Таким он был выполнен по рисунку архитектора Антонио Ринальди после катастрофического урагана 1777 года, во время которого укрепленная неподвижно фигура рухнула, не выдержав чудовищного напора ветра. Вероятно, именно тогда родилась легенда о том, что если в Петербурге когда-нибудь построят что-нибудь выше Ангела Петропавловского собора, то город перестанут охранять небесные ангелы и им овладеют злые силы.

Есть и ещё одна весьма любопытная легенда, рассказанная одним из современных потомков первого архитектора Петербурга. Будто бы Трезини создал своеобразный памятник первому русскому императору, сделав колокольню внешне весьма напоминающей фигуру Петра Великого. И в этом, кажется, что-то есть.

В иконостасе Петропавловского собора среди сорока трёх икон итальянского письма, выполненных артелью московских иконописцев под руководством А. Меркурьева, есть одна, представляющая наибольший интерес. Эта икона по одну из сторон Царских врат изображает Богоматерь с Младенцем. Молва приписывает лику Богоматери сходство с лицом супруги Петра I, императрицы Екатерины I.

Петропавловский собор

Мрачные застенки Петропавловской крепости на протяжении всего своего существования рождали легенды о судьбах несчастных обитателей этих казематов. Согласно одной из них, «в Алексеевском равелине был заключён, умер и похоронен царевич Алексей Петрович, вследствие чего равелин этот и получил будто бы своё название. Однако это не так. Алексеевского равелина в то время не существовало, а царевич был заключен и умер в Трубецком раскате, по соседству с которым был позже выстроен Алексеевский равелин. Кроме Алексеевского, в Петропавловской крепости был ещё другой равелин – св. Иоанна, в честь царя Ивана Алексеевича, заложенный каменным зданием в 1731 году Надо полагать, что названия двух равелинов: Алексеевский и Иоанновский – наводят на мысль о судьбе не только царевича, но и несчастного императора. Похоже, это обстоятельство и дало основание для предания о том, что и царевич Алексей, и царь Иоанн Антонович похоронены в Алексеевском равелине. Внутри равелина расположен маленький треугольный садик, овеянный загадочными легендами. По местному преданию здесь находится могила княжны Таракановой».

Строительство Петропавловской крепости ещё продолжалось, когда осенью 1704 года на противоположном берегу Невы, как мы уже знаем, была заложена Адмиралтейская судостроительная верфь, положившая начало освоению новых территорий. Нехотя, под страхом «лишения живота», переселялись на Адмиралтейский остров чиновники и офицеры, занятые на строительстве флота. Кроме принудительных мер, на которые Пётр был скор и изобретателен, ему приходилось идти на всякие ухищрения, в том числе и на демонстрацию своей личной заинтересованности в освоении левобережья Невы. Пыляев записывает старинное предание о том, что Летний дворец в одноименном саду был построен Петром с единственной целью «возбудить в первоначальных обывателях Петербурга охоту строиться на Адмиралтейской стороне, потому что до того времени все строились в заречных частях города».

Летний дворец представляет собой двухэтажное каменное здание с высокой, «на голландский манир», крышей. Дворец строился по проекту Доменико Трезини при последующем участии архитектора А. Шлютера. Внутренняя планировка Летнего дворца отличалась сравнительной скромностью. Комнаты были небольшие, с невысокими потолками. Известно, что Пётр не любил высоких палат и предпочитал жить в тесных уютных покоях. Как утверждает молва, в тех случаях, когда ему приходилось останавливаться в просторных помещениях, он приказывал с помощью парусины занижать потолки и перегораживать комнаты легкими выгородками.

Одна из комнат на первом этаже служила Петру приёмной, куда мог прийти любой человек всякого звания. Здесь Пётр обычно выслушивал просьбы и жалобы. Рядом с приёмной находился карцер, куда Петр, как говорят, собственноручно запирал провинившихся. В гардеробной дворца стоял большой деревянный шкаф, который, по преданию, император смастерил сам. Впрочем, в фольклоре сохранилось много рассказов о предметах быта, изготовленных царём лично. Согласно одному старинному преданию, Пётр смастерил большое трюмо в резной деревянной раме, которое сохранилось в тронном зале Летнего дворца. На раме вырезаны имя «Peter», русская буква «П» и год окончания работы. По другой легенде, Пётр собственными руками построил лодку-верейку, которая, кстати, до сих пор бережно хранится внутри футляра его Домика.

До середины XVIII века на половинках двери, ведущей в токарню, можно было увидеть изображение солдата с ружьём, написанное масляными красками. Сохранилось предание о том, как появилась эта картина. Однажды Петр, встав за токарный станок, велел часовому никого к нему не пускать. Явившийся в это время во дворец Меншиков оттолкнул часового. Верный страж, выхватив штык и приставив его к груди светлейшего, закричал: «Отойди, не то приколю на месте!». Пётр услыхал шум и отворил дверь. Меншиков стал жаловаться ему на часового. Но Петр, выслушав солдата, вручил ему червонец за верную службу, а Меншикову сказал: «Он, брат Данилыч, более знает свою должность, нежели ты». Этого часового будто бы и запечатлел придворный живописец на створках двери в царскую токарню.

Летний сад при Петре

За окнами Летнего дворца зеленел молодыми посадками любимый Петром Летний сад, разбитый в 1704 году на месте старинной, ещё допетербургской, усадьбы шведского майора Конау. В 1719 году по личному проекту Петра в саду был выкопан так называемый Менажерейный пруд с беседкой в центре. Если верить легендам, именно сюда ревнивый Пётр однажды незаметно подплыл на лодке и «застукал свою невесту в объятиях с любовником». С тех пор пруд называли «Прудом измены».

Увлекшись просветительскими идеями Готфрида Лейбница, Пётр хотел, чтобы Летний сад, как и Кунсткамера, служил просвещению. Штелин, приехавший в Петербург в 1735 году, записал любопытное предание:

«Шведский садовник Шредер, отделывая прекрасный сад при Летнем дворце, между прочим, сделал две куртины, или небольшие парки, окруженные высокими шпалерами, с местами для сидений. Государь часто приходил смотреть его работу и, увидавши сии парки, тотчас вздумал сделать в сем увеселительном месте что-нибудь поучительное. Он приказал позвать садовника и сказал ему: „Я очень доволен твоею работою и изрядными украшениями. Однако не прогневайся, что прикажу тебе боковые куртины переделать. Я желал бы, чтобы люди, которые будут гулять здесь в саду, находили в нем что-нибудь поучительное. Как же нам это сделать?“ – „Я не знаю, как это иначе сделать, – отвечал садовник, – разве ваше величество прикажете разложить по местам книги, прикрывши их от дождя, чтобы гуляющие, садясь, могли их читать“. Государь смеялся сему предложению и сказал: „Ты почти угадал; однако читать книги в публичном саду неловко. Моя выдумка лучше. Я думаю поместить здесь изображения Езоповых басен“. <…> В каждом углу сделан был фонтан, представляющий какую-нибудь Езопову басню. <…> Все изображенные животные сделаны были по большей части в натуральной величине из свинца и позолочены. <…> Таких фонтанов сделано было более шестидесяти; при входе же поставлена свинцовая вызолоченная статуя горбатого Езопа. <…> Государь приказал подле каждого фонтана поставить столб с белой жестью, на котором четким русским письмом написана была каждая басня с толкованием».

Екатерингоф при Петре

Остается только сожалеть, что всё это великолепие погибло в результате разрушительных наводнений 1777 и 1824 годов.

В 1711 году на взморье вблизи устья Фонтанки, там, где 7 мая 1703 года была одержана первая морская победа над шведами, Пётр построил загородный дворец для своей жены, Екатерины Алексеевны. Екатерингофский дворец простоял до 1924 года, когда, после постигшего его пожара, был разобран. Во дворце находилась простая, сколоченная из сосновых досок кровать, которую, по преданию, царь смастерил собственными руками.

А на одной из стен, как пишет М.И. Пыляев, висела большая карта Азиатской России, выполненная на холсте. Карта эта была явно шуточная. На ней все страны света были перемещены. Северный Ледовитый океан был нарисован внизу, а «море Индейское» – наверху. Камчатка была изображена на западе, а «царство Гилянское» (Иранское) – на берегу Амура. Здесь же была курьезная надпись: «До сего места Александр Македонский доходил, ружья спрятал, колокол оставил». По преданию, рассказанному Пыляевым, по этой необыкновенной карте Пётр ради смеха экзаменовал своих пенсионеров, нетвёрдо знавших географию.

В том же 1711 году начинает формироваться основа градостроительной структуры Петербурга – его знаменитый трезубец, образованный впоследствии Гороховой улицей, Вознесенским и Невским проспектами с Адмиралтейством в основании.

Левую часть этого трезубца – Невский проспект – начали прокладывать одновременно с двух сторон: пленные шведы от Адмиралтейства и монахи со стороны Александро-Невского монастыря. Предполагалось, что они встретятся у Большой Новгородской дороги – будущего Лиговского проспекта. Согласно известному старинному преданию, при прокладке трассы ошиблись как те, так и другие, и Невский проспект, вопреки логике петербургского строительства, оказался не прямым, а с изломом. Говорят, узнав об этой ошибке, Пётр так разгневался, что велел уложить всех монахов, а в их вине он ни чуточки не сомневался, на месте образовавшегося излома и примерно высечь. Если верить легенде, царь лично присутствовал при этой экзекуции и старательно следил за правильным исполнением своего приговора. Впрочем, истории хорошо известна личная неприязнь царя к «племени монахов».

Между тем есть версия, что излом Невского был заранее предопределен. Задуманное равенство углов между будущими Гороховой улицей и Вознесенским проспектом с одной стороны и между Невским проспектом и Гороховой улицей – с другой не позволяло «Невской прешпективе» напрямую выйти к Александро-Невскому монастырю. А это разрушало одну из главных политических концепций застройки Петербурга. Пришлось якобы согласиться на «кривой» Невский проспект. В этой связи, может быть, отнюдь не случайным выглядит появление в петербургской микротопонимике такого названия, как «Старо-Невский», призрачная самостоятельность которого в какой-то степени как бы сняла с официального Невского его «вину» за свою кривизну или, если можно так выразиться, избавила его от некоего комплекса неполноценности. Да и появление самого топонима «Старо-Невский» связано с неудачной попыткой выпрямить Невский проспект. Его участком от Лиговского проспекта до Александро-Невского монастыря должны были стать Гончарная и Тележная улицы. Этот любопытный замысел осуществлен не был, улицы были впоследствии разделены жилой застройкой.

Народная традиция связывает с именем Петра I и основание некоторых церквей. Так, церковь во имя Святого митрополита Петра в Ульянке, по преданию, заложена по его повелению. Здесь Пётр якобы получил известие о победе над шведами и повелел поставить «обыденную» церковь в виде палатки. Затем вместо палатки царь указал выстроить деревянную церковь. В народе её называли Ульянковской, Юлианковской или «церковью за Красным кабачком».

В 1711 году, во время неудачного Прутского похода, русская армия во главе с Петром I попала в неприятельское окружение. Только благодаря чудом заключенному Прутскому миру, в результате которого Россия, как мы уже знаем, возвращала Турции Азов и обязывалась срыть крепость Таганрог, удалось спасти армию, да и самого царя. Существует предание, что Екатерина, бывшая в походе вместе с Петром, пожертвовала все свои личные драгоценности для подкупа турецкого визиря, чтобы тот согласился на заключение мира, и тем самым спасла своего супруга от угрозы пленения. Вернувшись в Петербург, Пётр I воздвиг, согласно другому преданию, храм в благодарность Всевышнему за мир, заключенный с Портой при Пруте, где он со своей армией был спасен, как витиевато выражается Павел Сви-ньин, «единственно благим промыслом от неминуемой гибели». Храм этот, названный Церковью Воскресения Христова, находился во дворце сестры царя Натальи Алексеевны в так называемой Русской слободе на Шпалерной улице.

Там же, во дворце Натальи Алексеевны, в комнате между алтарем Воскресенской церкви и покоями царевны, по преданию, был устроен временный кабинет, в котором царь, часто посещавший любимую сестру, занимался чертежами.

Наталья Алексеевна переселилась из Москвы в Петербург около 1710 года, а в 1716 году она безвременно скончалась. Согласно преданию, Лазаревская церковь в Александро-Невском монастыре была устроена Петром над её могилой. Только впоследствии останки Натальи Алексеевны были перенесены в Благовещенскую церковь, где и покоятся до сих пор.

При Вдовьем доме Смольного монастыря до 1919 года существовала церковь во имя Святых Захария и Елизаветы. Церковь имела полотняный иконостас, который, если верить старинному преданию, принадлежал Петру I и сопровождал его в походах. Его будто бы пожертвовала церкви незадолго до своей кончины дочь Петра императрица Елизавета.

Существует предание, что и Никольский собор, заложенный в 1753 году и освященный в 1762 году, связан с именем Петра I. Будто бы в бытность свою в 1722 году в Астрахани, Пётр пленился красотой тамошнего собора и пожелал иметь такой же в Петербурге. И только смерть помешала осуществлению этого замысла. Мечту Петра воплотила в жизнь его дочь, императрица Елизавета.

Рассказывают старинную легенду и о стрельнинской церкви. Якобы Пётр I после бракосочетания своего в «маленькой екатерингофской церкви» повелел перенести её в Стрельну. Из этой церкви, продолжает легенда, теперь устроен придел в нынешнем стрельнинском храме. Здесь долго сохранялись Царские врата, многие иконы и сосуды петровского времени. По преданию, сам Пётр участвовал в рубке стрельнинской церкви. По другим рассказам, она была прежде немецкой кирхой, по приказу государя превращенной в православный храм. Помимо исторического иконостаса, здесь хранился стул готического стиля с вышитой золотой полосой на спинке. На этом стуле, говорят, сидел Пётр I, ожидая свою невесту.

В народной традиции Пётр являет собой не только строителя Петербурга первых двух десятилетий. Фольклорный Пётр провидит в Петербурге город будущего, Петербург завтрашний. В этой связи любопытна загадочная легенда о земляном холмике, считающемся своеобразным памятником Петру I. Он находится на юго-западном склоне Пулковских высот, возле здания сейсмической лаборатории. На месте нынешнего здания Главной обсерватории в начале XVIII века стоял построенный для Екатерины деревянный дворец, в котором любил бывать Пётр. Недалеко от этого дворца по указу царя якобы была насыпана горка, в основание которой, как гласит легенда, заложили капсулу с царским указом о постройке здесь, «как случится возможность», первой русской обсерватории. Но не только. По одной из версий той же легенды, Пётр I, устраивая «валунную горку» на Пулковской горе, хотел обозначить точку для обозрения своего «парадиза».

Как известно, Петербург не избалован разнообразием географического рельефа. Равнинная территория раскинулась на многие десятки километров. И только две живописные возвышенности украшают её противоположные границы, перекликаясь друг с другом: Пулковская гора с юга и Поклонная – с севера. Обе горы отмечены городским фольклором. О Пулковской, с вершины которой Пётр любовался своим Петербургом, мы уже знаем. К концу второго десятилетия своего существования Петербург был в полной безопасности, ему ничто не грозило. Но в народе жила легенда, связанная с другой горой, противоположной Пулковской, с русским названием Поклонная. Некоторые историки связывают этот топоним с обычаем древних карелов класть поклоны языческим богам в молельнях, устроенных на возвышенных местах. Но бытует в Петербурге и другая легенда, согласно которой Поклонная гора названа так в память об окончании Северной войны. Будто бы шведы, окончательно отчаявшись стереть Петербург с лица земли, посылали с этой горы своих послов на поклон Петру I, прося мира.

Повседневная жизнь петровского Петербурга

ЗАДАННЫЙ С САМОГО НАЧАЛА стремительный ритм строительства Петербурга определил и пульс его деловой жизни. На Троицкой площади, рядом с Домиком Петра, возникает первый петербургский порт, к причалам которого швартуются иностранные суда. По преданию, Пётр в качестве кормчего сам привёл первое торговое голландское судно с товарами и угостил обедом шкипера, который никак не мог себе представить, что находится в жилище царя, и обходился с Петром, как с равным. Пыляев рассказывает широко распространённую легенду о том, как Пётр, заметив, что шкипер не понимает, где находится, представил ему свою жену. Голландец подарил ей сыр, заметив при этом, что ей, конечно, никогда не приходилось есть такого сыра. Затем он преподнес ей кусок полотна на рубашки. И Пётр воскликнул: «Ну, Катя, ты теперь будешь нарядная, как императрица! Тебе бы век не видать таких рубашек!». Шкипер просил поцеловать его за подарок. «В эту минуту, – рассказывает легенда, – вошел к царю Меншиков в орденах и, ничего не подозревая, стал докладывать почтительно о делах. Шкипер смутился. Но царь приказал Меншикову выйти и убедил голландца, что в Петербурге господа со звёздами и лентами нередко являются с любезностями ко всякому, кто имеет деньги, чтобы занять у него, и советовал беречься таких людей. Голландский купец поверил царю и стал продавать ему свои товары. И только под конец, когда к царю явился капитан с рапортом о смене, купец понял шутку царя, упал к его ногам и просил извинения. Пётр милостиво поднял его, купил все его товары и вдобавок пожаловал ему многие привилегии на будущее время».

По другой версии того же предания, Пётр в одежде простого лоцмана вышел на шлюпке навстречу голландскому кораблю, которое с трудом пробиралось среди опасных мелей залива. На хорошем голландском языке он сказал, что прибыл по поручению губернатора Петербурга и предложил безопасно провести корабль в порт. На берегу их встречал Александр Данилович Меншиков, который пригласил заморских моряков к обеденному столу. Только там, к своему величайшему изумлению, голландцы узнали, что «искусный лоцман – это сам царь».

В той же легенде рассказывается о том, как Пётр одаривал первых иностранных купцов, прокладывавших морские пути в новую столицу России. Особенно он благоволил к голландцам. В этой связи любопытна легенда о корабле с золотом, которое Пётр хотел передать дружественной стране в виде займа. Корабль будто бы затонул, застигнутый бурей где-то за Кронштадтом. До сих пор этот эпизод из жизни раннего Петербурга будоражит умы кладоискателей всего мира.

Согласно другой легенде, рассказанной Свиньиным, однажды Пётр спросил голландского шкипера, где ему кажется лучше: в Архангельске или в Петербурге. «Всё бы хорошо здесь, – ответил тот, – да нет оладьев». И государь в тот же день угостил его у себя оладьями и велел всегда готовить их для голландских шкиперов.

Известно, что давней и страстной мечтой Петра I было перенести основной объем внешнеторговых морских перевозок из Архангельска в Петербург. Он радовался каждому новому иностранному судну. В самом устье Невы, на крохотном островке, ещё совсем недавно находился так называемый Подзорный дворец, или Морская обсерватория, откуда, по преданию, царь любил подолгу наблюдать за прибытием в Петербург иностранных кораблей. Подзорный дворец бесследно исчез в результате строительства и расширения Адмиралтейских верфей.

Мы уже говорили о закладке в 1704 году Адмиралтейского дома со стапелями для строительства судов. Пётр никогда не упускал возможности лично присутствовать при спуске на воду очередного корабля. Он благодарил строителей, а главный мастер получал из рук государя на специальном серебряном блюде по три рубля серебром за каждую корабельную пушку. Говорят, этот обычай со смертью государя прекратился. Но тогда же родилась другая, на этот раз печальная традиция. Несколько лет после кончины императора корабельный мастер в день спуска построенного им корабля одевался в чёрную траурную одежду.

Едва ли не с первых дней создания российского флота Пётр задумывался о его символах, и в первую очередь о русском военно-морском флаге. Каким должен быть этот морской знак государства? Какого цвета? И какой формы? Известно, что с 1699 года, за четыре года до основания Петербурга, им стал Андреевский флаг – диагональный небесно-голубой крест на фоне прямоугольного ослепительно белого полотнища. Однако существует петербургская легенда о происхождении знаменитого флага. Будто бы однажды Пётр размышлял о флаге, находясь в собственном домике на Петербургском острове. Размашисто шагал по покою, от окна к двери… от двери к окну. Неожиданно остановился и выглянул в окошко. А там, на земле, распласталась тёмная тень от оконных переплётов. Пётр вздрогнул, почувствовав в этом какое-то знамение. Тень от окна напоминала Андреевский крест. Впрочем, есть и другая версия появления на Руси Андреевского флага. Как известно, флаг представляет собой точную копию государственного символа Шотландии. Если верить фольклору, его предложил использовать для России ближайший сподвижник Петра Яков Брюс, по происхождению шотландец.

Для ремонта судов по указу Петра в Галерной гавани на Васильевском острове создается так называемый Ковш. Ковш будто бы выложен морёным дубом, который со временем приобретает всё большую прочность и ценность. Говорят, уже в наше время американцы предложили купить этот, как им казалось, не нужный современным петербуржцам дуб. И только вмешательство первого мэра Петербурга Анатолия Собчака, который с возмущением отказался от такой сделки, спасло историческую реликвию.

Мы уже говорили о страсти Петра к морю, хотя ещё при жизни императора бытовали рассказы о том, что в детстве его преследовал страх перед водой. В то же время сохранилось немало легенд, опровергающих эти рассказы. Старинные лоцманские наставления содержат легенду о том, как однажды, во время исследования Петром Ладожского озера, его корабль потерпел кораблекрушение на подводных камнях вблизи Новой Ладоги. Ничуть не испугавшись, царь будто бы в гневе воскликнул: «Пусть тут будет сухо!». С тех пор каждое проходившее в этом месте военное или торговое судно должно было сбрасывать в воды Ладоги по одному гранитному камню. Их возили сюда даже зимой и сбрасывали в полыньи. Так будто бы и возник карликовый остров с названием Сухо.

Да и простой народ не хотел верить в водобоязнь царя. Рассказывали легенды о том, как однажды «Пётр укротил плетью бурное Ладожское озеро. Сама природа ему повинуется. Царь Пётр знал всё на свете». У него не сходили с рук мозоли, ибо, как говорил народ, всякую крестьянскую работу он знал и исполнял. «Вот только лаптей не умел плесть», – с сожалением констатирует фольклор. Об этом есть даже северные легенды, записанные Н.А. Криничной. Одна из них рассказывает, как Петру захотелось однажды «подешевле чтоб обувь была на армию, лаптей наплести. Ну, а нанять там некого было… А Пётр, значит: „Давай сам наплету!“. И он попробовал плести, плёл-плёл, не мог ничего сделать. Как затеял лапоть плести, так и остался недоплетён».

Другой рассказчик добавляет, что этот недоплетённый лапоть и теперь ещё «где-то там в Питере во дворце али в музее висится».

В 1710 году для нужд Адмиралтейства в лесу на реке Ижоре строится пильная мельница, положившая начало знаменитому Ижорскому заводу и городу Колпино. Этимология топонима «Колпино» восходит к балтийско-славянскому слову «колп» в значении «лебедь». Однако городской фольклор предлагает свою версию. По легенде, искать место для строительства завода Пётр отправился в сопровождении итальянца Пино. Берега Ижоры Петру так понравились, что он в нетерпении воскликнул: «Вот здесь и будем строить!» И показал на приглянувшееся ему место. «А здесь и удобнее, и лучше», – возразил строптивый иностранец, показал в другую сторону и в сердцах воткнул в землю свою трость. Пётр искренне расхохотался, взглянул на трость Пино и, давясь от смеха, добавил: «Хорошо. Пусть будет город там, где кол Пино. И назовем его Колпино».

Работу Ижорского завода Пётр инспектировал лично и не раз приезжал сюда. Эти царские посещения нашли отражение в местном фольклоре. Колпинцы охотно показывают ограду своего завода, которая производит довольно внушительное впечатление. Существует предание, что один из участков этой ограды сделан из стволов пушек. Говорят, кто-то из управляющих допустил брак при литье, за что был наказан самим государем. Испорченные же пушечные стволы царь велел в назидание потомкам установить в ограде. На самом же деле «пушки» – это бывшие вытяжные трубы многочисленных малых кузниц, что ковали корабельные цепи.

Старые предания приписывали Петру и сооружение деревянных судостроительных доков на Охте, хотя на самом деле их строительство специалисты датируют серединой XIX века. Между тем основания для таких преданий и в самом деле были. На территории современной Охты Петром I была основана матросская слобода, «вольные плотники» которой, согнанные сюда из северных губерний России, должны были обслуживать основанную в 1721 году охтинскую верфь, пильные и канатные заводы.

Отрезанная от Петербурга широкой Невой, Охта долгое время представляла собой как бы самостоятельный провинциальный городок с заводом, судостроительной школой, церковью, со своим укладом и, говоря современным языком, собственной специализацией. Так, довольно развитое на Охте молочное животноводство ввело в петербургский обиход поэтический образ охтинки-молочницы. О начале этого весьма выгодного промысла есть предание, которое мы находим в седьмом выпуске «Историко-статистических сведений о Санкт-Петербургской епархии». В нём говорится, что «сам Пётр Великий выписал для охтинок холмогорских, голландских и других породистых коров, чтобы они снабжали новую столицу молочными продуктами». Это предание принимает характер вероятного, если сопоставить с ним указ Петра о наделе охтян громадным количеством выгонной земли. Впрочем, как бы то ни было, но охтинки издавна снабжали Петербург молоком. Торговля эта не ограничивалась продажей молока собственных коров. Так называемая Горушка на Большой Охте представляла собой молочный рынок, куда ранним утром ежедневно съезжались окрестные чухонцы с молоком и молочными продуктами, которые охтинки перекупали и разносили на своих плечах во все концы Петербурга.

Старинные предания, легенды и мифы Санкт-Петербурга, словно летописи, воспроизводят сложную и многообразную политическую, общественную и просто обывательскую жизнь молодой столицы. Легендарные и полулегендарные события тех давних лет, запечатлённые в фольклоре, до сих пор сохраняют острый и неповторимый аромат той эпохи. И хотя эти предания не могут служить документами, они способны пролить свет на документы подлинные. А уж как ярко вспыхивает в этом свете обыкновенная реальность давно минувших дней!

Вот строчки указа, приписываемого народной молвой Петру: «Нами замечено, что на Невской першпективе и в ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламента штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину полицмейстеру Санкт-Петербурха указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, также на вопли наказуемых».

В то же время известная простота и скромность Петра в быту не должна была служить примером для подчиненных. Оставляя за собой право «щеголять» в простой поношенной одежде, император требовал от своих сановников, чтобы сами они одевались пышно и нарядно. Его приближённые обязаны были жить на широкую ногу, устраивать приёмы, пиры и увеселения. Рассказывали, что Пётр, наблюдая пиршество в доме Меншикова, всегда с удовольствием говорил: «Вот как Данилыч веселится!».

И действительно, несмотря на известную нам по историческим источникам непрерывную череду ассамблей с питьём, танцами и весельем, которым Пётр, кажется, придавал более политическое, нежели житейское значение, сам император предпочитал сравнительно тихий отдых в подзорных и путевых дворцах, за шахматным столом или токарным станком.

Ещё одним новшеством, якобы завезённым Петром из Голландии, был бильярд. Причём первоначально он предназначался исключительно для развлечения дам. «Катать шарики» считалось в те времена занятием, не приличествующим мужчинам. Только спустя много времени бильярдные столы появились в офицерских собраниях – для «заполнения досуга и сокращения количества дуэлей». С тех пор и повелось считать бильярд мужской игрой.

На десятой версте по дороге в Ригу при Петре ещё сохранялась священная роща, бывшая в древности языческим культовым центром. Известно, что в ночь на Ивана Купалу сюда, под шатер, образованный ветвями гигантской липы, собирались местные девушки-ижорки. Здесь они разводили костры и под древние заклинания и медленные ритуальные танцы приносили в жертву белого петуха. По старинному петербургскому преданию, это место, к которому окрестное население испытывало суеверное почтение, притягивало и Петра I. Здесь он любил отдыхать.

В то же время Пётр был крайне нетерпим к суевериям и боролся с ними всеми доступными ему средствами. Однажды во время его отсутствия в Петербурге разнесся слух, что в церкви на Петербургском острове большой образ Богородицы проливает слёзы. Туда стало собираться множество народа. Говорили, что Матерь Божия опечалена и что её слезы предвещают великое несчастье новому городу, а может быть, и всему государству. Вот что произошло далее по Я. Штелину: «Петр Великий, немедленно прибывши в Петербург, тотчас пошел в упомянутую церковь. Государь, рассматривая некоторое время образ весьма пристально, приметил нечто подозрительное. И скоро нашел в глазах у образа весьма малые и почти неприметные дырочки. Оборотивши доску и отодрав оклад, открыл обман и источник слез: а именно в доске против глаз у образа сделаны ямки, в которые положено было несколько густого деревянного масла. „Вот источник чудесных слез!“ – сказал государь. Каждый из присутствующих должен был подойти, видеть своими глазами сей хитрый обман».

Штелин литературно обработал услышанное в своё время от неизвестного нам рассказчика. Изустная легенда, дошедшая до наших дней, более откровенна. Согласно ей, гнев императора, раскрывшего тайну плачущего образа, был неописуем. Он размахивал иконой Богородицы перед носом испуганного не на шутку настоятеля, приговаривая: «Если иконы ещё раз заплачут маслом, жопы попов заплачут кровью».

Между тем чудотворные иконы на Руси чтились. По случаю тех или иных чудес, совершаемых ими, устанавливались местные праздники. Так, в Колпине, при Ижорских заводах, ежегодно чуть ли не два столетия отмечался день 9 мая. Бесчисленные толпы богомольцев стекались в этот день к церкви, что стояла посреди селения. Праздник установлен был в честь иконы святого Николая Чудотворца. Икона эта в золотой оправе и серебряной раме известна как чудотворная по следующему преданию. Глубокой осенью 1713 года рабочие первой ижорской лесопильной мельницы подверглись неизвестной повальной болезни. Однажды одному умирающему явился во сне древний образ святого Николая, никем до того не виданный. «Когда по настойчивому желанию больного этот образ нашли на чердаке, то рабочие выздоровели, и болезнь прекратилась».

В 1930-х годах старинная Троицкая церковь в Колпине была закрыта, а затем и снесена. Чудотворный образ святого Николая, будто бы исцеливший некогда ижорских рабочих, вместе с другими иконами был отправлен в один из цехов завода для сожжения. Однако чудом уцелел. Он был найден в мусоре рабочим и тайком передан на хранение в Троицкую церковь в Петербурге, известную в народе под именем «Кулич и Пасха». Здесь икона находится и поныне.

Отделение от православной церкви части верующих, не признававших реформ патриарха Никона, вызвало в России мощное движение, известное как Раскол. Раскол надолго стал знаменем антиреформаторских сил, противостоявших стремлению Петра повернуть Россию лицом к Европе. Множество следов этого противостояния мы находим в городском фольклоре. Уже известный нам Штелин рассказывает следующий исторический анекдот. Однажды, когда Пётр, проводив гостей, возвращался через переднюю Летнего дворца в свои покои, незнакомец с мешком, сшитым из разноцветных лоскутков, преградил ему дорогу Из мешка выпал длинный нож, завёрнутый в рогожу Когда незнакомца схватили, Пёетр спросил у него, кто он такой и что собирался делать. «Убить тебя», – ответил тот. «За что? Разве я чем-нибудь тебя обидел?» – спросил Пётр. «Нет, ты ничего худого мне не сделал, но сделал много зла моим единоверцам и нашей вере», – ответил злоумышленник, который оказался раскольником. «Хорошо, – сказал царь, – мы разыщем это. Отведите его теперь под караул и не делайте ему ничего худого, а завтра сам я расспрошу его обо всем». О дальнейшей судьбе злоумышленника анекдот умалчивает, а в других источниках нет вообще никаких упоминаний о попытке покушения раскольника на царя, однако, действительно, по указу Петра I все раскольники обязаны были носить на одежде особую мету: лоскут красного сукна с жёлтой нашивкой. Эти меты стали называть на Руси козырями. Они прочно вошли в петербургский фольклор, и не только в легенды. В XIX веке Владимир Даль записывает пословицу: «Лоскут на ворот, а кнут на спину».

Но в народе была известна и относительная терпимость Петра в вопросах веры. Так, появлению масонства в России способствовал не кто иной, как Пётр. По возвращении из Англии он будто бы основал в Москве, при Школе навигацких и математических наук, масонскую ложу, «мастером которой был Лефорт, главным надзирателем Гордон, а младшим надзирателем лично государь». Первая масонская ложа в Петербурге, по преданию, была основана им же в Кронштадте после его возвращения из второго заграничного путешествия 1717 года. Якобы именно тогда он вывез из Европы масонский статут. Может быть, поэтому Пётр I пользовался в XVIII веке необыкновенным уважением у русских масонов. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру Великому», сочиненную Державиным. Впрочем, многие исследователи считают, что эта легенда не имеет под собой никакого основания, кроме желания связать Петра с европейским масонством. Будучи в Англии, Пётр действительно познакомился с известным британским архитектором К. Реном, который считался «великим мастером оперативного масонства». Но из этого вовсе не вытекает интерес Петра к тайному обществу, и уж тем более вступление русского царя в ложу.

Отрицательным было отношение Петра к проживанию в Петербурге цыган и евреев, хотя, например, евреи были в самом близком окружении императора. Среди них – первый государственный вице-канцлер П.П. Шафиров и первый генерал-полицмейстер Петербурга А.М. Девьер. Легенда о том, как однажды Пётр праздновал еврейскую пасху вместе с Шафировым, Девьером и шутом Лакостой не имеет под собой никаких оснований и, скорее всего, является чистым вымыслом. Потом, правда, была придумана легенда о том, будто это само провидение позаботилось о том, чтобы евреи не жили в Петербурге, так как в период белых ночей невозможно установить время вечерней и утренней молитв, которое определяется по восходу и заходу солнца. И уж совсем невероятной кажется старообрядческая легенда о том, что Петра во время его пребывания в Голландии подменили на еврея.

О первом и неудачном появлении в Петербурге цыган сохранилось предание, записанное Столпянским. Когда Петру доложили, что в Петербург приехали «плясуны, балансёры и фокусники, представляющие разные удивительные штуки», то царь будто бы сказал полицмейстеру Девьеру: «Здесь надобны художники, а не фигляры. Я видел в Париже множество шарлатанов на площадях. Петербург не Париж: пусть чиновные смотрят дурачества такие неделю, только с каждого зеваки брать не больше гривны, а для простого народа выставить сих бродяг безденежно перед моим садом на лугу; потом выслать из города вон. К таким празднествам приучать не должно. У меня и своих фигляров между матросами довольно, которые на корабельных снастях пляшут, головами вниз становятся на мачтовом верхнем месте. Пришельцам-шатунам сорить деньги без пользы – грех».

И цыган выслали «из города вон», на правый берег Невы. Там они расположились табором, горланили по ночам песни и веселились. Говорили, что Пётр ссылал туда из Петербурга безнадёжных пьяниц. А посёлок прозвали Весёлым.

И в дальнейшем цыганские меты городского фольклора не раз оставались на страницах петербургской истории. Так, при Екатерине II родилась легенда о цыганке Маше, поразившей своим необыкновенным голосом знаменитую итальянскую певицу Анжелику Каталани. От пения Маши она пришла в полный восторг, сняла с плеч шаль, подаренную ей самим папой Римским, и бросила её к ногам цыганки. А затем исчезла из России, сказав на прощание: «Пока есть такая певица, как Маша, делать мне здесь нечего».

Через сто лет появилась легенда о другой цыганской певице, Степаниде, или Стеше, как её называли в таборе. Голос у неё был такой необыкновенный, что сам Наполеон отправил за ней карету и личного посланника, чтобы привезти в Париж. Но Стеша отказалась. Тогда Наполеон сказал, что если она не идёт к нему, то он сам пойдёт к ней. И во главе армии двинулся на восток. Дошёл до Москвы и снова послал за Стешей. В это время она жила в Бессарабии. И снова Наполеон услышал отказ. В гневе он сжёг Москву и двинулся в Бессарабию, чтобы хоть раз услышать её голос. Но был настигнут русскими войсками и разбит при Березине.

Однако вернёмся к последовательности нашего рассказа. Долгое время в Петербурге сохранялись традиции, заложенные Петром. Так, с 1700 года праздник Нового года стали отмечать не 1 сентября от сотворения мира, а 1 января от Рождества Христова. На Новый год Пётр повелел жечь костры, пускать фейерверки и украшать дома вечнозелёными ёлками. От Петра, если верить легендам, пошел на Руси и Дед Мороз. Будто бы, обнародовав указ о Новом годе, Пётр пошёл проверять его исполнение. И обнаружил одного ослушника – какого-то пьяного боярина. Велел одеть его в шутовской наряд и приказал ходить по домам и напоминать о царском указе. Так якобы и зародилась традиция Дедов Морозов. Надо сказать, что после смерти Петра обычай ставить ёлки сохранили только трактирщики. Свои заведения они продолжали украшать ёлками, не убирая их в течение целого года. Понятно, что хвоя осыпалась и через какое-то время деревья представляли собой колючие палки. Говорят, отсюда пошло выражение «ёлки-палки».

Другая традиция, введённая Петром, связана с храмовым праздником Петропавловского собора, так называемым Петровым днем, когда в Комендантском доме давались ежегодные обеды для причта. На этих обедах «непременно являлись громадные осётры на деревянных лотках, четверо лакеев не без усилий обносили гостей лакомым блюдом». По преданию, Пётр Великий, предоставив коменданту рыбные ловли около крепости, завещал ему к обеденным столам в местные праздники крепости подавать целого осетра и притом «изловленного не в какой другой реке, а непременно в Неве или Ладожском озере». С середины XIX века поймать в Неве осетра к определенному сроку становилось всё труднее. Однако традиция сохранялась, и коменданты в праздничные дни всегда посылали духовенству собора сто рублей в конверте с надписью: «На осетра».

На петербургских улицах время от времени можно было встретить свободно гуляющего арабского скакуна – любимого коня Петра I по кличке Лизетта. Лошадь была необычайно привязана к своему хозяину. Об этом в Петербурге слагались легенды. Рассказывали, что если царь долго не навещал его, то она убегала из стойла и сама разыскивала своего хозяина. Будь то в палатке или на открытом воздухе, во время отдыха или застолья, лошадь подходила к Петру, охотно ела из рук его приближённых. Если случалось по какой-либо причине откладывать намеченную ранее поездку и осёдланную лошадь уводили обратно в конюшню, она, «как бы будучи тем обижена, потупляла вниз голову и казалась печальною до такой степени, что слёзы из глаз её выкатывались».

В Петербурге есть место, якобы связанное с Лизеттой. При входе в Екатерингофский парк со стороны Лифляндской улицы, на берегу Таракановки стоит хорошо отполированная колонна, предположительно установленная здесь по проекту архитектора Монферрана. В народе её называют Молвинским столпом, по имени купца Молво, который в XVIII веке построил здесь два завода – водочный и сахарный. С Молвинским столпом связано несколько легенд, с которыми мы познакомимся позже. Но одна из них относится к Лизетте. Легенда утверждает, что на берегу Таракановки будто бы захоронены останки любимого царского скакуна. Никаких указаний на это нет. Но в верхней части колонны легко заметить прямоугольное гнездо, якобы от утраченного некогда барельефа с изображением Лизетты. Люди уверяют, что Молвинский столп – не что иное, как памятник на могиле Лизетты. Хотя мы увидим, что он же считается памятником иным событиям петербургской истории.

Молвинский столп

За благоустройством Петербурга, или «парадиза», Пётр следил зорко и не спускал ни малейшей провинности даже такому расторопному и старательному человеку, как первый обер-полицмейстер Петербурга Девьер, которого он очень ценил.

Антуан Де Виер, или, как называли его в России, Антон Мануйлович Девьер, родился в Голландии, в семье крещёного португальского еврея, прибывшего в Амстердам в середине XVI столетия. Это обстоятельство внесло некоторую разноголосицу в определение географических корней Девьера. Иногда его называют португальским евреем, иногда – голландским. Небезызвестный камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, современник нашего героя, оставивший любопытные записки о посещении России, вообще считает Девьера выходцем из Италии.

Если верить семейным преданиям, в юности Антуан занимался пиратством, но к пятнадцати годам вроде бы остепенился и поступил на государственную службу, юнгой на голландский парусник. В это время, согласно официальной биографии Девьера, его и заметил Пётр I, находившийся тогда в Голландии в составе знаменитого Великого посольства. Молодой юнга выгодно отличился в «потешном» морском бою, устроенном голландскими властями по случаю прибытия русского государя. Пётр предложил юноше службу в России, и тот с охотой согласился.

Есть, правда, легенда, которую М.И. Пыляев, осторожно называя её версией, приводит в примечаниях к своей книге «Забытое прошлое окрестностей Санкт-Петербурга». Согласно этой «версии», Пётр вывез Девьера не из Голландии, а из Англии. Его, «как хорошего каютного служителя», будто бы подарил ему адмирал Михель. Пётр приблизил молодого человека и сделал своим денщиком. Так или иначе, дальнейшая карьера юного Девьера, оказалась тесно связанной с его новой родиной – Россией и с её государем Петром I. По свидетельству современников, Девьер был «смышлён, вкрадчив, бескорыстен, неутомим, обладал живым, весёлым характером», да к тому же владел несколькими иностранными языками. В короткое время он получает одно звание за другим и привлекается даже к обучению царских детей.

Стремительное восхождение царского денщика по карьерной лестнице вызывало и зависть, и уважение одновременно. Зависти было больше. К тому же Девьер осмелился посягнуть на родство со вторым человеком в государстве – самим Александром Даниловичем Меншиковым. В 1710 году он пришел к Меншикову и официально попросил руки его сестры Анны Даниловны. Говорят, что как раз этого и не смог простить ему всесильный герцог Курляндский. Возмущенный дерзким предложением юного нахала, Меншиков велел своим слугам примерно наказать Девьера. Его избили до полусмерти и выбросили на улицу.

Но и это, если верить городскому фольклору, пошло только на пользу стройному красавцу. Он пожаловался царю на грубое поведение его любимца, и Пётр принял сторону Девьера. Согласно легенде, чтобы в дальнейшем оградить Антуана от рукоприкладства невоздержанного и грубого Меншикова, он специально придумал должность обер-полицмейстера Петербурга. И назначил на неё Девьера. Кроме того, Пётр будто бы преследовал и другую мысль. Так, по мнению самодержца, Девьеру легче было добиться руки своей избранницы.

Между тем описываемые нами романтические события происходили в 1710 году, а должность петербургского обер-полицмейстера впервые была учреждена царским указом только в 1718-м. Но легенда оказалась настолько живучей, что со временем приобрела статус едва ли не исторического факта. Может быть, потому что цель и в самом деле оправдала средства. Антуан Мануйлович стал-таки мужем Анны Даниловны, а Петербург получил нового и, судя по свидетельствам историков, весьма достойного хозяина.

Впрочем, друга в лице Данилыча Девьер так и не приобрёл, а, напротив, ожесточил его против себя до такой степени, что в конце концов это сыграло самую зловещую роль в его дальнейшей судьбе. В 1727 году, как раз накануне смерти Екатерины I, Меншикову удалось отомстить юному карьеристу. Он сумел оклеветать Девьера, будто бы тот в пьяном виде веселился вблизи покоев смертельно больной государыни. И та подписала указ о лишении обер-полицмейстера всех чинов и званий и ссылке его в Сибирь. На следующий день императрица скончалась, а по городу из уст в уста пронеслась фантастическая легенда о некой «обсахаренной груше», насквозь пропитанной смертельным ядом, которую подал Екатерине не кто иной, как Девьер. Кто был автором этой невероятной легенды – можно только догадываться.

Вернулся Девьер из ссылки через много лет, при императрице Елизавете Петровне. Она с детства помнила обходительного молодого человека, пытавшегося обучить её иностранным языкам. В 1744 году Антон Девьер был вновь назначен обер-полицмейстером Петербурга. Если верить фольклору, почтительный страх перед любым полицейским чином и трепетное уважение к полиции вообще, которые долгое время культивировались в дореволюционной России, велись от строгого, добросовестного и справедливого Антона Мануйловича Девьера, первого обер-полицмейстера Санкт-Петербурга, при одном имени которого будто бы «дрожали обыватели».

Напомним, что круг обязанностей обер-полицмейстера, определенный лично Петром I, уже тогда мало чем отличался от обязанностей сегодняшних градоначальников. Но в первой четверти XVIII века выполнение служебного долга многократно усложнялось ещё и тем, что подобного рода обязанности вводились в городе впервые, а за их соблюдением следил сам государь. Заслуги Девьера в их определении велики. Он впервые «устроил пожарную команду», следил за освещением улиц и каменным мощением дорог, организовал систематический вывоз нечистот, учредил надзор за доброкачественностью продаваемых съестных припасов, установил регистрацию населения и строго спрашивал за «принятие на работу беспаспортных». Он сам каждый день объезжал город. И нёс личную ответственность за всё, что в нём происходило. Широко известен исторический анекдот о том, как однажды Девьер на себе испытал тяжесть царской дубинки за то, что одна доска была выломана из дощатого настила моста через Мойку, по которому Пётр изволил проехать в сопровождении любимого обер-полицмейстера. Государь приказал своему денщику сдвинуть оставшиеся доски, чтобы можно было переехать, а сам между тем принялся «гладить» дубиной генерал-полицмейстера, приговаривая: «Это лучше прибавит тебе памяти о попечении и содержании мостов в порядке: будешь сам осматривать».

Скончался Девьер в Петербурге, в возрасте 63 лет. Прах первого обер-полицмейстера нашего города был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. В XIX веке место захоронения Девьера было утрачено.

Сампсониевский собор

Привычные нам городские кладбища в Петербурге появились не сразу. По обыкновению хоронили в оградах приходских церквей, а иногда даже во дворах собственных домов. После освящения Сампсониевской церкви на Выборгской стороне, заложенной в память Полтавской битвы, которая произошла в день святого Сампсония Странноприимца, Петру пришла в голову оригинальная мысль: в Петербурге жили в большинстве своем люди пришлые, из других «стран», то есть странники, и кому как не им покоиться после кончины под защитой странноприимца Сампсония. Это соображение, как гласит народное предание, и навело «остроумного государя» на мысль «назначить кладбище у св. Сампсония». Напомним, что в первой трети XVIII века Сампсониевская церковь была одной из крупнейших в Петербурге. Одно время на её колокольне было 14 колоколов. Все они почитались чудодейственными. Считалось, что тот, кто ударит хотя бы в один из них, избавится от физических и душевных страданий.

Кладбище у Сампсониевского собора было первым петербургским общегородским погостом. В 1719 году появилось ещё одно кладбище – Волковское, или Волково. Кладбище было приписано к Крестовоздвиженской церкви Ямской слободы, которая располагалась на берегу Лиговского канала. Через три года на вновь созданном кладбище было выделено место для захоронения лиц лютеранского вероисповедания. Затем появились Старообрядческое и Единоверческое кладбища, вошедшие в единый огромный комплекс под общим названием Волково, или Волковское, кладбище. В народе оно известно как «Волкуша». В 1827 году здесь же, на берегу реки Волковки, по ходатайству военного муллы петербургского гвардейского корпуса был выделен участок для мусульманского кладбища. Место выбрали неслучайно. По некоторым легендам, здесь ещё в екатерининские времена находилось так называемое турецкое кладбище для погребения военнопленных турок, а кладбище для петербуржцев мусульманского вероисповедания, по преданию, ещё при Петре I было открыто на Выборгской стороне, да со временем затерялось.

Фольклор Волкова кладбища начал складываться уже в XVIII веке. Несмотря на то что этимология названия кладбища была довольно проста и понятна: от Волковой деревни, петербуржцы долго не могли с этим примириться. Они были уверены, что название погоста ведется от волков, «приходивших туда каждую ночь доканчивать» тех, кого не пощадили их же собратья, бросив «с пренебрежением на кладбище, где трупы не зарывались». Впрочем, есть и другая версия происхождения названия кладбища. В XVIII веке Старообрядческое кладбище принадлежало старообрядцам-беспоповцам, а первым беспоповцем, получившим в 1770 году участок для погребения на берегу Волковки, рядом с Лютеранским кладбищем, согласно преданиям, был некий петербургский купец Волков. От его имени будто бы и пошло название.

Одно из последних кладбищ – Северное, основанное в 1874 году в Парголове, на землях, принадлежавших графу А.П. Шувалову, согласно бытующему до сих пор преданию, тоже имеет очень давнюю историю: на этом месте во время Северной войны хоронили погибших в боях петровских солдат.

Напомним: чуть ли не два десятилетия строительство Петербурга проходило в условиях непрекращающейся Северной войны. Мир был заключен только в 1721 году. Не случайно фольклор первых десятилетий истории Петербурга буквально пестрит упоминаниями о ней. Порой это изустный, из поколения в поколение передаваемый легендарный или полулегендарный рассказ, или, как тогда говорили, анекдот, со вполне сложившимся сюжетом, художественно переданным диалогом и обязательной «моралью» в конце. К счастью, некоторые из таких исторических анекдотов сохранились в записях. Вот один из них:

«Во время Шведской войны, в Петербурге, для большей осторожности, зимою через Неву ставились рогатки с Выборгской и Московской стороны. Они охранялись часовыми, которым было приказано после вечерней зари не пропускать никого ни в Петербург, ни из Петербурга. Однажды Пётр Великий был в театре, находившемся на Литейном проспекте, недалеко от дома кумы генеральши Настасьи Васильевны Бобрищевой-Пушкиной. Она тоже была в театре и просила государя приехать после представления к ней на вечер. После спектакля Пётр незаметно вышел из театра и с одним денщиком в маленьких санях заехал со стороны Охты к упомянутой куме. Подъехав к часовому, стоявшему со стороны Литейного двора с Московской стороны и назвавшись петербургским купцом, запоздавшим на Охте, просил его пропустить.

– Не велено пропускать, – отвечал часовой, – поезжай назад!

Государь предлагает ему рубль и, прибавляя по стольку же, доходит до десяти рублей. Часовой, видя его упорство, сказал:

– Вижу, что ты человек добрый, так, пожалуйста, поезжай назад; буде же ещё станешь упорствовать, то я или принуждён буду тебя застрелить, или, выстрелив из ружья, дать знать гауптвахте, и тебя возьмут под караул как шпиона.

Тогда государь поехал к часовому, стоявшему с Выборгской стороны, и снова, сказавшись купцом, просил пропустить. Этот часовой пропустил его за два рубля. Пробираясь по Неве к дому Бобрищевой-Пушкиной, государь попал в полынью и был едва выхвачен из неё денщиком, а лошадь сама выпрыгнула на лёд. Пётр приехал к куме весь мокрый. Увидев его в таком виде и услышав, что случилось, все присутствовавшие пришли в ужас.

– И зачем, батюшка, – пеняла государю хозяйка, – самому тебе так трудиться? Разве не мог ты послать для осмотра караулов кого-нибудь другого?

– Когда часовые могут изменять, то кто же лучше испытать-то может, как не я сам? – отвечал Петр.

На другой день состоялся приказ по полку: часового-изменника повесить и, „провертя два взятых им за пропуск рубля, навязать их ему на шею, а другого часового произвести в капралы и пожаловать десятью рублями, предложенными ему накануне“.

Надо сказать, самыми фантастическими слухами в те времена полнились не только Петербург и Россия. Так, в Швеции о русских и об их новой столице тоже ходили невероятные небылицы. Одно время в Швеции развелось много волков. Они подходили прямо к домам обывателей и наводили на них не просто обыкновенный животный страх, но невероятный мистический ужас. В народе говорили, что это пленные шведские солдаты, которых русские, как это у них принято, оборотили в волков, а затем отпустили, чтобы те вернулись за душами жён и детей. Рассказывали, что одного такого волка подстрелили, содрали шкуру, а под ней… обнаружили рубашку, которую узнала одна шведка. Она будто бы её вышила, отправляя своего мужа на войну с русскими. В этом нет ничего удивительного. Согласно древней европейской средневековой традиции, волки считались прародителями славян. Да и в славянской языческой мифологии человек-оборотень обладал сверхъестественной способностью превращаться в волка. Ритуал переодевания в волчьи шкуры до сих пор сохраняется в традиционном наборе зимних деревенских развлечений.

Между тем хорошо известно, что шведы, отбывавшие свой плен в Петербурге, пользовались известным уважением. Они становились учителями европейских манер, их приглашали на петровские ассамблеи. Не говоря уже о том, что они были в числе первых строителей Петербурга.

Едва закончилась Северная война, как к Петру явились представители духовенства с петицией, в которой настоятельно просили императора вернуть им металл для восстановления колоколов, перелитых в своё время по его приказу на ядра и пушки. Петр, рассказывают, на петиции наложил резолюцию: «Получите х..!» В дальнейшем эта легенда получила продолжение, если, конечно, не была вообще сочинена в более позднее время. Говорят, что сразу после смерти Петра духовенство обратилось к его вдове императрице Екатерине I с той же петицией. Императрица прочитала резолюцию Петра и, мило улыбнувшись, доверительно проговорила: «А я и этого дать не могу».

Скорый и решительный на расправу Пётр раздавал по заслугам всем и каждому. Фольклор чаще всего интерпретировал это по-своему. В 1719 году после пристрастных допросов в пыточных камерах была казнена за детоубийство фаворитка Петра, камер-фрейлина Екатерины I Мария Даниловна Гамильтон, или «девка Марья Гамонтова», как она проходила в допросных листах, её обвинили в том, что она «двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третьего удавила». Попутно ей приписали кражу «алмазов и золота у императрицы». Однако в народе были уверены, что казнили Марью за то, что она изменила монарху с его денщиком, от которого и прижила тех самых «ребенков». Если верить фольклору, Пётр собственноручно отрубил ей голову, потом поцеловал в уста, а затем приказал голову заспиртовать и передать в Кунсткамеру. Едва ли не сразу вокруг зловещего экспоната родилась легенда, которую охотно рассказывали посетителям музея. Будто бы жила в Петербурге необыкновенная красавица, которую однажды увидел государь. Пораженный её красотой, он «приказал отрубить ей голову и поставить в спирт в Кунсткамере, на вечные времена, чтоб все во все времена могли видеть, какие красавицы родятся на Руси».

Дальнейшая судьба этого жуткого экспоната связана с императрицей Екатериной II. Когда ей показали голову, она приказала предать её земле. Голову «первой красавицы петровского времени» вместе с отрубленной головой другого петровского преступника, Виллима Монса, будто бы закопали тут же, в погребе первого русского музея. Правда, многие считают, что головы не погребены, а тайно хранятся где-то в музейных кладовых «и способны ещё при случае сыграть свою роковую роль».

Привычным явлением в петровские времена была ссылка неугодных и провинившихся. Причём, согласно одному из устных преданий, ссылали, как правило, в северные карельские леса. На месте выросшего таким образом поселения ссыльных впоследствии образовался город, получивший название Кемь. Название же это, по преданию, есть не что иное, как аббревиатура и расшифровывается просто: к е… матери. Так якобы писал на полях соответствующих указов Петр, отправляя петербуржцев в далекую ссылку. Хотя на самом деле этот карельский город, расположенный в устье одноименной реки, известен ещё с XV века.

Невозможно представить себе жизнь Петербурга и быт его обитателей без наводнений, первое из которых произошло уже через три месяца после основания города. Дикие набеги стихии и в дальнейшем с чудовищным постоянством сопутствовали всей истории города. Множество мифов, легенд и преданий о петербургских наводнениях рассыпано в мемуарной и бытописательской литературе. Мы ещё не раз вернемся к фольклору, связанному с этим грозным явлением. Сейчас приведем только две легенды петровского Петербурга. Одна из них рассказывает, что, посетив после очередного наводнения Пулково, Пётр сказал: «Пулкову не угрожает вода», на что живший на мызе чухонец ответил царю, что его дед помнит наводнение, во время которого вода доходила до ветви дуба, стоящего неподалеку, близ подошвы горы. Тогда Пётр будто бы «сошёл к тому дубу и топором отсёк его ветвь».

Вторую легенду включил в свои «Воспоминания молодости» известный государственный и общественный деятель К.А. Скальковский. Он рассказывает о некоем купце, дом которого находился близ Невы. Этот купец во время наводнения, боясь воровства, бил палкой по рукам горожан, которые пытались спастись, взобравшись на его забор. За это Пётр приказал повесить купцу на шею медаль из чугуна, весом в два пуда с надписью: «За спасение погибавших».

Не обошел вниманием фольклор и реформаторскую деятельность Петра в области русского правописания. Как известно, Пётр смело вводил в повседневный оборот новые и чаще всего иностранные слова. По утверждению авторитетного современного историка Е.В. Анисимова, из двадцати тысяч иностранных слов, используемых в русском языке в настоящее время, четыре тысячи ввел Пётр I. Задумал он и реформу письменности. Если верить преданию, эскизы рисунков гражданского шрифта Пётр делал сам. Говорят, буква «ять», которая долгие века была предметом непреодолимых мук учащихся всех российских школ, осталась в русском гражданском алфавите благодаря обыкновенному курьёзу. Согласно легенде, Пётр I, беспощадно вычеркивавший все, как ему казалось, лишние знаки, был неожиданно прерван именно тогда, когда собирался вычеркнуть букву «ять». С тех пор к этой букве привыкли настолько, что, когда в очередной раз над ней нависала опасность, грамотные люди молили Бога оставить им ее. Это наша родовая частица «фон», говаривали они. Букву «ять» оставили, и она ещё целых два столетия мучила не только школяров, но и многих взрослых людей. Если верить фольклору, однажды, уже в середине XIX столетия, император Николай I, встретившись с известным литератором Николаем Ивановичем Гречем на улице, спросил его: «Скажи, пожалуйста, Греч, к чему служит в русском языке буква „ять“?» – «Она служит, Ваше Величество, – ответил Греч, не задумываясь, – как знак отличия грамотных от неграмотных».

Ранняя петербургская топонимика

В ПОПЫТКЕ ОБЪЯСНИТЬ СМЫСЛ какого-либо географического названия, как правило, заложено не что иное, как неистребимое стремление к самоутверждению. Неслучайно поэтому огромное количество городских легенд связано с местной топонимикой. Петербург в этом смысле исключением не был. В 1703 году для первых петербуржцев, а это в основном были солдаты, пленные шведы да работные люди, согнанные сюда практически со всех концов тогдашней России, территория невской дельты была в полном смысле terra incognita – таинственной неизвестной землёй. Они её узнавали. И не в последнюю очередь через имена. Вокруг имён слагались красивые романтические легенды. Они предлагали такие толкования названий, которые, как правило, не имели ничего общего с реальностью. Но в этом и состояла их прелесть.

Один из островов дельты Невы – Елагин – получил своё название после 1777 года, когда владельцем его стал обер-гофмейстер императорского двора Иван Перфильевич Елагин. До этого остров несколько раз менял своё название. Но первоначально, в 1703 году, он был известен как Мишин, или Михайлин. На старинных шведских и финских картах он называется Мистуласаари, что в переводе как раз и означает «Медвежий остров». Возможно, название это было дано финскими охотниками, так же как и названия других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне Васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), Вороний (ныне Аптекарский) и так далее.

Дикий животный мир приневских лесов и в более поздний, петербургский период истории напоминал о своём существовании, оставляя по себе память в городской топонимике: река Волковка, Волково поле, Волкова деревня, Волково кладбище. Описания Петербурга первых десятилетий пестрят рассказами о волках, нападавших на собак, лошадей и даже людей. До наших дней дошли предания о солдате, разорванном среди бела дня перед Литейным двором, женщине, съеденной прямо перед дворцом Меншикова на Васильевском острове. Древний мир лесной фауны нехотя уступал человеку своё жизненное пространство. И человеку приходилось либо бежать от него, либо мириться с ним, приспосабливаясь к совместному существованию. Сохранилась даже курьёзная легенда, будто Петербург был основан Петром, потому что он смертельно боялся тараканов, которых в Москве было много. Пётр надеялся, что в новом городе их не будет.

Но вернемся к Елагину острову. Вот как объясняет его первоначальное название легенда, пересказанная Столпянским.

«В одну из светлых майских ночей 1703 года маленький отряд преображенцев делал рекогносцировку на островах дельты Невы. Осторожно шли русские солдаты по небольшому крайнему к взморью островку, пробираясь с трудом в болотистом лесу. Вдруг послышался какой-то треск. Солдаты остановились, взяли ружья на приклад и стали всматриваться в едва зеленеющие кусты, стараясь разглядеть, где же притаились шведы. И вдруг из-за большого повалившегося дерева, из кучи бурелома, с рёвом поднялась фигура большого серого медведя. „Фу, ты, пропасть, – вырвалось у одного из русских, – думали шведа увидеть, а на мишку напоролись, значит, остров этот не шведский, а Мишкин“».

Южнее Елагина расположен не менее знаменитый Крестовский остров, который на старинных картах допетербургского периода называется Ристи-саари, что переводится как Крест-остров. Вероятно, правы те исследователи, которые предполагают, что это название связано с придорожными надмогильными крестами, которые в давние времена служили ориентирами для путешественников. К идее креста сводятся и многочисленные легенды о происхождении названия острова. «Одни связывали это название с крестообразной формой озера, якобы находившегося здесь, другие указывали на находку на острове какого-то большого креста, третьи полагали, что поводом для наименования острова послужила часовня с крестом, упоминаемая в писцовой книге XVI века». Сохранилось предание и о некой первой каменной постройке на острове, будто бы имевшей форму Андреевского креста. Кроме того, в те далекие времена на острове в непроходимом лесу были якобы проложены в виде огромного креста две просеки – одна вдоль, другая поперек. Это-то, как уверяют, и дало название острову.

И наконец, третий из этой группы наиболее популярных петербургских островов – Каменный – назван так, согласно одному из преданий, по огромному валуну, поднимавшемуся из невских вод напротив его южного берега. Его старинное, допетербургское название тоже Каменный, только по-фински: Кивисаари. Это и понятно. Камней, оставленных древними ледниками в этих краях, было много. В стародавние времена практически всю территорию, раскинувшуюся вдоль Большой Невки, включая Старую и Новую Деревни, называли Каменкой.

Одна из легенд связывает название Васильевского острова с именем его давнего владельца – новгородского посадника Василия Селезня, казненного великим московским князем Иваном III ещё в XV веке. Во всяком случае, такое название острова упоминается в 1500 году в переписной окладной книге Водской пятины Великого Новгорода. Правда, в это же время на других картах остров имел иное, финское, название: Лосиный, по-фински – Хирвисаари. Вместе с тем существуют всевозможные легенды, по-своему толкующие современное название острова. По одной из них, оно происходит от имени некоего рыбака Василия, когда-то проживавшего здесь со своей женой Василисой. До сих пор среди петербуржцев бытует убеждение, что эти легендарные аборигены изображены в скульптурах у подножий Ростральных колонн. Их в народе так и называют: Василий и Василиса. По другим преданиям, остров назван в память Василия Дмитриевича Корчмина, в первые дни основания Петербурга командовавшего здесь артиллерийской батареей. Пётр I будто бы посылал ему приказы по адресу: «Василию – на остров». Ко всему сказанному добавим, что, если верить фольклору, Василиев, будто бы оставивших своё имя в названии острова, было несколько: языческий князь, ратник Ивана Грозного, первый купец, поселившийся на острове и так далее. Так что Василий, памятник которому в 2003 году был установлен на 6-й линии, скорее всего, образ собирательный.

С этим именем связана не только топонимика самого острова, но и просторечное название района 17-й и 18-й линий. В фольклоре кварталы этих улиц зовутся «Васиной деревней». По одной из легенд, название происходит от фамилии торговца и скупщика старых вещей, некоего Васильева, который ходил по дворам и кричал: «Кости-тряпки!». По другой легенде «Васина», или «Васькина», деревня звалась по имени гуляки и головореза Васьки, «наводившего ужас на всю местность, прилегавшую к Гавани и Смоленскому кладбищу».

Впрочем, легенды не только объясняли старинные топонимы. Они создавали новую, уже петербургскую народную топонимическую карту города. Так, местность, расположенная к юго-западу от современного Большого проспекта на Васильевском острове, в первой четверти XVIII века была застроена складами для хранения пеньки. В тех же складах хранили запасы муки, которая во время частых наводнений подмокала и слеживалась. Муку приходилось разбивать специальными колотушками – «чекушами». Вот почему весь этот район и сегодня называется Чекушами.

В 1713 году один из самых крупных островов в дельте Невы был назван Петровским, так как здесь строились «два увеселительных домика» для Петра I, и остров с этого времени считался собственностью монарха. Однако ещё с допетровских времен он был известен как Столбовой. По одной из легенд, это объясняется тем, что остров имеет узкую вытянутую форму, в плане напоминающую межевой столб.

Есть своё предание и у Матисова острова. Этот небольшой островок в дельте Большой Невы, ныне полностью занятый производственными корпусами Адмиралтейского завода, в начале XVIII века был заселен отставными солдатами, среди которых жил в собственной слободке некий мельник Матис. Во время Северной войны Матис неоднократно оказывал услуги Петру, донося ему о действиях и перемещениях шведских войск, за что Пётр якобы выдал услужливому мельнику охранную грамоту на остров. С тех пор остров будто бы и зовется Матисовым.

Долгое время оставался пустынным небольшой низменный островок в устье Малой Невы. Как свидетельствуют современники, на нем разрешалась так называемая вольная охота. Потому будто бы и остров впоследствии назвали Вольным.

Не менее примечательны попытки фольклора истолковать названия петербургских рек и каналов. Один из историков Петербурга А.И. Богданов писал по поводу реки Мойки, что названа она «от прежней её нечистоты, поскольку сквозного протока не имела, а вода в ней была тинистая и мутная». От глагола «мыть» будто бы и произошло название Мойки. По некоторым же преданиям, это название восходит к тем временам, когда по берегам этой реки якобы стояли общественные бани. Кстати, в старину Мойка называлась Мья и, как об этом пишут в старинных источниках, служила «единственно для мытья белья».

По преданию, извлеченному нами из «Историко-статистических сведений о Санкт-Петербургской епархии», современное название реки Смоленки возникло в первой четверти XVIII века, когда на строительство новой столицы из Смоленска пришла рабочая артель. Смоляне поселились на Васильевском острове, но вскоре непривычный климат и тяжкий труд свели их всех в могилу. Умерших свозили на берег ближайшей Чёрной речки и там предавали земле. С тех пор будто бы эта речка, до того называвшаяся Чёрной, и стала называться Смоленкой. Это было разумно, потому что рек и речушек с названием «Чёрная» было в то время на территории Петербурга несколько. Смоленским окрестили и стихийно образовавшееся православное кладбище с церковью, которую при строительстве посвятили Смоленской иконе Божией Матери.

В полюбившейся Петру Стрелиной мызе, или, как её стали называть, Стрельне, течет река с красивым славянским именем Стрелка, что по-старославянски означает «движение». Однако, как об этом сообщает Павел Свиньин, в XVIII веке многие считали, что названа река не по быстрому её течению, а в память «о переведении (т. е. уничтожении. – Н. С.) стрелецкого воинства Петром I», так свежи ещё были в народе воспоминания о бунте московских стрельцов.

Петроградский и Аптекарский острова разделяет река Карповка, старинное название которой восходит к финскому Korpi, что переводится по одним источникам как «Лесная речка», по другим – «Воронья». Однако первые петербуржцы предпочитали связывать это название с неким поселянином по имени Карп или с каким-то неизвестным Карповым. Этот Карпов попал даже в художественную литературу о той давней поре освоения Приневья. В повести «Быль 1703 года» К.П. Масальский рассказывает захватывающую историю о любви юной шведской красавицы Христины и русского боевого офицера подполковника Карпова. После падения Ниеншанца Христина, ссылаясь на приказ генерал-губернатора Меншикова о защите и покровительстве местного населения, не ушла вместе со шведским гарнизоном, а рискнула остаться в завоеванном русскими крае. Она вышла замуж за своего подполковника, и влюблённые поселились на собственной мызе невесты на берегу безвестной глухой речки. Если верить этой романтической истории, то речка именно с тех пор и называется Карповкой.

Среди исторических анекдотов XVIII столетия сохранилась полумифическая история о том, почему Крюков канал, прорытый ещё при Петре I, называется именно так, а не иначе. «Назван он этим именем вот почему, – рассказывает один такой анекдот. – Пётр Великий, как покровитель наук и искусств, ежегодно отправлял за границу несколько молодых людей для изучения той или другой науки, того или другого искусства. Был в том числе послан за границу художник И.Н. Никитин. Возвратившемуся в Россию Никитину приходилось весьма жутко вследствие непонимания покупателями его картин. Когда узнал об этом Пётр I, он посетил квартиру художника и предложил ему на другой день явиться во дворец с картинами. Никитин явился и увидел во дворце много собравшейся знати. Государь показал им картины художника. Две-три из них сейчас же были куплены за ничтожную сумму. Тогда Пётр объявил, что остальные картины продает с аукциона. Одна была куплена за двести рублей, другая за триста, дороже, чем за четыреста рублей, не продали ни одной картины. Государь сказал:

– Но эту картину (последнюю) купит тот, кто меня больше любит.

– Даю пятьсот, – крикнул Меншиков.

– Восемьсот, – крикнул Головин.

– Тысячу, – возразил Апраксин.

– Две, – прибавил Меншиков.

– Две тысячи, – заорал Балакирев, присутствовавший при аукционе.

– Три тысячи! – закричал дородный Крюков, подрядчик, прорывавший канал в Санкт-Петербурге. Государь дал знак об окончании аукциона. Картина осталась за Крюковым. Государь подошел к нему, поцеловал его в лоб и сказал ему, что канал, прорываемый им в Петербурге, будет назван его именем».

Упомянутый Балакирев был шутом Петра I и немало преуспел в этом непростом деле. Чтобы рассмешить царя и тем самым смягчить его гнев, грозивший обрушиться на приближенных, приходилось изощряться и каждый раз придумывать всё новые шутки. Рассказывают, как однажды Балакирев привел к Екатерине свою жену, заранее предупредив каждую из них, что другая плохо слышит. Громкие крики разговаривающих женщин так рассмешили Петра, что он тут же забыл причину своего гнева.

В реку Охту впадает малоизвестная в Петербурге речка Луппа, которая за пределами города, в верхнем своем течении, имеет другое, и тоже официальное, название – Лубья. Факт сам по себе удивительный, потому что встретить на карте одну реку с двумя названиями – большая редкость. Лубья – название более древнее, и историки связывают его с именем некоего Лубика, чья мельница в очень давние времена находилась в верховьях реки. А вот вокруг названия Луппа сложилась оригинальная легенда. При Петре I на Охте были построены большие Пороховые заводы, на которых работали крепостные крестьяне. Селились они вблизи заводов по берегам рек Охты и Лубьи. На берегу Лубьи для них были поставлены деревянные бани. Возле одной из бань устроили место для телесных наказаний. Провинившегося привязывали к особой скамье и били батогами и розгами так, что кожа начинала трескаться и лупиться. Именно от слова «лупить», согласно легенде, река Лубья в районе Пороховых заводов и получила своё второе название.

Старинные, допетербургские топонимы исследованы недостаточно. Во всяком случае, по поводу большинства из них высказываются разные предположения. Может быть, поэтому так много легенд сопутствует этим исследованиям. Так, например, топоним «Охта» предположительно переводится с финского как «закат», «запад». В то же время некоторые историки считают, что название реки Охты по-фински значит «Медвежья речка». Не мудрствуя лукаво, фольклор предлагает свои варианты. Охта? Пожалуйста.

Во время осады Ниеншанца, рассказывает героическая легенда времен Северной войны, Петр I стоял на левом берегу Невы и грозил кулаком той, то есть противоположной стороне, которую долго не мог взять: «ОХ, ТА сторона!».

Живёт в Петербурге и другая легенда. Будто бы однажды царь на лодке перебрался на правый берег Невы, где поселились работные люди Партикулярной верфи, обслуживавшие пильные, гонтовые и другие заводы. Едва он вылез из лодки и вышел на одну из недавно появившихся здесь улиц, как провалился в грязь. Когда же вернулся во дворец и рассказывал своим приближенным о случившемся, то шутливо ворчал, скидывая промокшую одежду: «ОХ, ТА сторона!». С тех пор, мол, и стали называть эту городскую окраину Охтой.

Петербургские старожилы рассказывают и третью легенду. На Охте один из проспектов был выложен булыжником, да так, что лучше бы остался не мощеным. Весь он был в рытвинах, ухабах, яминах и колдобинах. Охта потому так и называется, что, пока проедешь по ней, не раз подпрыгнешь да воскликнешь: «Ох! Ты! ОХ! ТА!».

И, видимо, вариантов подобных толкований множество. Как, впрочем, и у другого старинного петербургского топонима – Парголово.

Считается, что он происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от финского имени Парко. В то же время древняя легенда выводила название Парголово из финского слова «пергана» – чёрт. Рассказывали, что эта местность в старину была сплошь покрыта дремучим лесом, наводившим на жителей суеверный страх и порождавшим зловещие легенды. Между тем петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Посёлок Парголово, как известно, делится на Первое, Второе и Третье Парголово, так как в своё время образовался путем естественного слияния трёх старинных деревенек. По легенде, деревни эти получили своё название оттого, что здесь трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.

Но есть ещё одно предание. Согласно ему, во время сражения Пётр якобы почувствовал себя плохо. У него так закружилась голова, что он не мог «мыслить и соображать». Тогда он собрал своих военачальников и признался: «У меня ПАР в ГОЛОВЕ». От этих слов и ведет-де Парголово своё непривычное для русского слуха название.

Недалеко от лесистого и холмистого Парголова возвышается заметный холм, с верхней точки которого хорошо просматривается Петербург. С давних времен место это зовется Поклонной горой. Как мы уже говорили, попытки объяснить это название практически сводятся к двум допетербургским преданиям, связанным с обычаями, уходящими в глубокую древность. Согласно одному из них, древние обитатели этих мест, карелы, по традиции предков устраивали на возвышенных местах молельни и в праздничные дни приходили к ним поклониться языческим богам. Одна такая молельня находилась будто бы на Поклонной горе. Согласно другому преданию, название это своим возникновением обязано старому русскому обычаю при въезде в город и выезде из него класть земные поклоны. Чаще всего это делали на какой-нибудь горе, расположенной вблизи дороги. Но, как мы помним, есть ещё одно предание, согласно которому именно отсюда, с этой горы, побеждённые шведы посылали своих послов на поклон к Петру I.

С началом освоения приневских земель связаны ещё две легенды. В одной рассказывается, что село Мурино, которое давно уже вошло в черту города, называлось так потому, что первые переселенцы привезены были сюда из Муринского уезда Московской губернии. А Красное Село, живописно раскинувшееся на холмах Ижорской возвышенности и всегда считавшееся красивым, то есть красным, по утверждению другой легенды, названо так по имени подмосковного Красного Села, крестьяне которого были переведены сюда Петром I якобы для «усиления русского элемента» в завоеванной им Ингерманландской области.

На южной окраине современного Петербурга в начале XVIII века лежало старинное село с финским названием Купейно, известное по шведским картам ещё с 1676 года. При Петре оно было отдано в собственность сначала Александро-Невскому монастырю, а затем царевичу Алексею. Почти сразу финское название села было русифицировано. Его стали называть Купчино, и объясняли это тем, что некогда здесь селились купцы. Позже появилась ещё одна легенда, согласно которой окрестные крестьяне сюда пригоняли скот для питерских скотобоен, именно на этом месте заключали договоры, или, как тогда говорили, купчие крепости на продажу.

По одной из легенд, Уткина заводь, раскинувшаяся на правом берегу Невы, вдоль берегов её притока Утки, названа по фамилии местного землевладельца Уткина. По другой, – от дикой утки, которую будто бы кто-то когда-то здесь подстрелил. Однако ещё в допетербургские времена река называлась Сорсийоки, что в переводе с финского значит «Утиная река», что вполне соответствует древней топонимической традиции давать географические имена, соответствующие названиям птиц и животных, о чём мы уже не раз говорили.

Несмотря на кажущуюся ясность происхождения Гороховой улицы от фамилии русского купца, молва приписывает рождение этого названия другим обстоятельствам. Будто бы при Петре I в Петербурге обретался заезжий иноземец Гаррах, фамилию которого в народе переиначили в «Горох». А затем уж и улицу назвали Гороховой.

Сегодня мало кто догадывается, что Зеленина улица на Петроградской стороне никакого отношения к фамилии Зеленин не имеет. На самом деле это всего лишь искажённое название Зелейной улицы. Так она называлась в самом начале XVIII века, потому что вела к Пороховым заводам, переведенным в Петербург из Москвы Петром I. А порох в старину назывался зельем. Со временем появились Большая, Малая и Глухая Зеленины улицы. Незнакомые с историей петербургской топонимики чиновники благословили появление адресных табличек с сокращенными до инициалов первыми частями составных названий. Так появились улицы Б., М. и Г. Зеленина. Топонимическая комиссия при администрации Петербурга, говорят, не может отбиться от вопросов, чем же так отличились братья Борис, Михаил и Георгий Зеленины, что их именами назвали сразу три улицы.

Имеет свою легенду и одна из старейших петербургских улиц – Миллионная. Согласно ей, этот топоним произошёл от слова «миллионщик». Так в Петербурге XVIII века принято было называть богатых людей.

Богата легендами и знаменитая Коломна – огромная городская территория, ограниченная Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом. Рассказывали, что первыми жителями и строителями этой части Петербурга были «работные люди», переведенные сюда из подмосковного села Коломенского. Будто бы они и назвали слободу Коломной, в память о своей родине. Другие говорили, что это иностранцы, селившиеся в первые годы Петербурга, как правило, обособленно, по национальному признаку, образовывая так называемые колонии. Одна из них находилась в районе Козьего болота за рекой Мойкой. Постепенно иностранное слово «колония» превратилось в русскую Коломну. Третьи пересказывали предание о том, как итальянский архитектор Доменико Трезини, прорубая в болотистом лесу просеки для будущих улиц, называл их колоннами (columna), а уж местные жители превратили «колонны» в «Коломну». Наконец, и И.Г. Георги в своем «Описании столичного города Санкт-Петербурга» утверждает, что название произошло от немецкого слова Kolonie, что значит «селение», так как здесь селились адмиралтейские служители в специально построенных для этого деревянных домах.

Ко всем этим легендам можно добавить ещё одну, рассказанную автору современным потомком Доменико Трезини. Как известно, верстовые столбы в Петербурге начинались не от главного почтамта, а от границы города. Такой столб в начале XVIII века стоял на берегу Мойки, бывшей в то время границей Петербурга. Столб был деревянным, и Доменико Трезини, проезжая каждый день на строительные работы, называл его по-итальянски Columna (межа, граница). За этой деревянной колонной начинался огромный болотистый район, планировкой и застройкой которого он занимался. Так в разговорах Трезини и называл этот район: «За колонной». Будто бы от этого его «За колонной» и повелось название Коломны.

Мы уже упоминали о заложенной Петром I в честь победы над шведами Юлианковской церкви. В народе это имя упростили, и церковь стали называть «Ульянковская церковь», от чего многие выводили и название селения вокруг этой церкви. На самом деле название Ульянка ученые возводят к имени древней финской деревушки Уляла, которая, согласно «Географическому чертежу Ижорской земли», находилась «в Дудергофском погосте, восточнее Стрелиной мызы», приблизительно на том месте, где расположена нынешняя Ульянка. Но есть и легенды. По одной из них, на обочине Петергофской дороги, на краю безымянной деревушки в несколько дворов, при Петре I некая Ульяна завела кабачок, пользовавшийся популярностью у путешественников. Знатные вельможи и офицерская молодежь со всего Петербурга любили специально приезжать к этой Ульяне на уху. От этой легендарной Ульяны будто бы и пошло название известного района Петербурга. По другой, более традиционной легенде, Ульяна была первой бабой, которую встретил Пётр I, проезжая однажды мимо деревни. «Кто ты, красавица?» – будто бы спросил царь. – «Ульяна», – ответила та, смутившись. «Ну, значит, Ульянка!» – воскликнул Пётр и приказал кучеру трогать.

Соратники и приближённые Петра I

В ГЕРОИ ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОРОДСКОГО фольклора славной петровской поры попали немногие. Очень немногие. Но вовсе не потому петербургский фольклор начала XVIII века так беден героями, что у основателя Петербурга было больше врагов и завистников, чем друзей и доброжелателей. Хотя, действительно, несмотря на широчайший размах деятельности Петра, по большому счёту, он был одинок. Просто в сознании современников, да и потомков тоже, заслуга возведения Петербурга принадлежит исключительно одному Петру. С ним связана история основания города и первые два десятилетия его жизни. В расчёт не принимался даже тот факт, что Пётр бывал в Петербурге нечасто, наездами и надолго в нём не задерживался. Но именно его кипучая энергия, его неукротимый энтузиазм, его железная воля стали теми приводными ремнями, которые приводили в движение гигантский механизм строительства новой столицы.

Тем не менее у царя были и верные помощники, и преданные любимцы, и умные единомышленники. О некоторых из них до сих пор слагаются легенды. В первую очередь, конечно, о Меншикове. Происхождение Меншикова окружено легендами, самые популярные из которых рассказывают о том, что он был сыном придворного конюха и торговал пирожками. Однако есть и менее известные легенды о княжеском происхождении светлейшего князя. Будто бы его далёкие предки принадлежали к старинному литовскому роду, один из представителей которого остался в Москве после Ливонской войны. Так или иначе, ставший впоследствии первым русским генералиссимусом, обласканный Петром и им же не раз битый, Меншиков оставил значительный след в истории Петербурга. Он был его первым генерал-губернатором и фактически руководил строительством Петербурга в его первые годы. В этом качестве мы уже встречались с Данилычем, как ласково называл царь Александра Даниловича Меншикова.

Александр Данилович Меншиков

А вот как они впервые встретились, по легенде, записанной Н.А. Криничной.

«Вот поехал раз Пётр Первый на охоту. Едет на лошади, и как-то потерял подкову. А лошадь у него была богатырская. Без подковы нельзя ездить.

Подъезжает он к одной кузнице и видит – там куют отец с сыном. Паренёк у кузнеца что надо.

– Вот что, – говорит, – подкуй мне лошадь.

Сковал парень подкову, царь за шипаки и разогнул.

– Стой, – говорит, – это не подкова. Она мне не годится.

Начинает он ковать другую. Взял Пётр и вторую разогнул.

– И эта подкова неладна.

Сковал он третью. Пётр схватил раз, другой – ничего не мог сделать.

Подковали лошадь. Пётр подает ему рубль серебряный за подкову. Берёт он рубль, на два пальца нажал, рубль только зазвенел. Подаёт ему другой, и другой тем же манером.

Царь изумился.

Вот нашла коса на камень.

Смекнул, достаёт ему пять рублей золотом.

Поломал, поломал парень – и не смог сломать. Царь записал его имя и фамилию. А это был Меншиков. И царь, как приехал домой, так сразу его к себе и призвал. И стал он у него главный управитель».

Жил Меншиков широко и был сказочно богат. Достаточно сказать, что его дворец на Васильевском острове, и сейчас внушающий своим видом почтительное уважение, в своё время слыл самым большим и роскошным зданием в Петербурге. Знаменитые петровские ассамблеи, шумные пиры и празднества в присутствии царского двора, дипломатического корпуса и огромного количества приглашенных часто проходили, за неимением другого подобного помещения, именно во дворце светлейшего князя. Мы уже рассказывали о том, как Петр, глядя на пиршество в доме своего любимца, с неподдельной гордостью говорил: «Вот как Данилыч веселится!» В покоях светлейшего были штофные и гобеленовые обои, большие венецианские зеркала в золоченых рамах, хрустальные люстры с золотыми и серебряными украшениями, стулья и диваны с княжескими гербами на высоких спинках, инкрустированные столы на вызолоченных ножках.

Но вот легенда, рассказанная гольштейн-готторпским резидентом в Петербурге Г.Ф. Бассевичем и пересказанная М.И. Пыляевым. Когда Пётр однажды не на шутку разгневался на своего любимца и пытался заставить его заплатить двести тысяч рублей штрафа, вдруг из дворца Меншикова как по волшебству исчезло все богатое убранство. Государь, увидев такую перемену, изумился и потребовал объяснения. «Я принужден был, – отвечал Меншиков, – продать свои гобелены и штофы, чтобы хотя несколько удовлетворить казенные взыскания!» – «Прощай, – сказал Пётр с гневом, – в первый твой приёмный день, если найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатить ещё двести тысяч рублей». Царь действительно зашел вскоре к Меншикову и нашёл все по-прежнему; он любовался богатым убранством и не сказал ни слова о прошедшем.

Характер любимца императора был далеко не простым. Меншиков был хитроват и лицемерен. Известно, что в Петербурге супружеская жизнь Меншикова ставилась в пример. Знали и то, что, отбывая в частые отлучки, светлейший каждый день писал успокоительные письма жене. В то же время все в столице знали, что вряд ли кто нарушает супружескую верность чаще, чем Меншиков. А про его личные отношения с Петром вообще говорили шёпотом и с оглядкой. Известно дело каптенармуса Преображенского полка Владимира Бояркинского, который, проезжая однажды мимо дворца генерал-губернатора, неосторожно попытался объяснить своему родственнику, отчего так богат Александр Данилович. «Оттого, что царь живёт с Данилычем блядно». То, что родственник несчастного каптенармуса оказался доносчиком, к нашему рассказу отношения не имеет.

Из «птенцов гнезда Петрова» чрезвычайной популярностью у современников пользовался Яков Вилимович Брюс – один из образованнейших людей своего времени, блестящий сподвижник Петра, математик и астроном, сенатор, президент Берг– и Мануфактур-коллегий. Он происходил из старинного рода, который корнями уходил в древнюю историю Нормандии. своё начало род ведёт от ирландских и шотландских королей. В смутные времена Кромвеля, чуть ли не за сто лет до основания Петербурга, его предки прибыли в Россию и поступили на службу к царю Алексею Михайловичу. Брюс был вместе с Петром во всех его главных военных походах, а в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Брюс вошёл в историю как автор первого в России календаря, получившего в народе название Брюсова, хотя, согласно одной малоизвестной легенде, календарь этот не имел к Брюсу никакого отношения. Он был просто его издателем, так как ведал Московской гражданской типографией.

Яков Виллимович Брюс

В Москве, где Брюс руководил старейшим военно-морским учебным заведением, основанным Петром I, – Школой математических и навигацких наук, расположенной в знаменитой Сухаревой башне, до сих пор живёт легенда о некой старинной «чёрной книге из семи дощечек», которую Брюс, маг, затворник и чернокнижник, замуровал в Сухаревой башне. Книга будто бы принадлежала самому царю Соломону. По легенде, обладатель этой книги может овладеть миром, и Брюс якобы боялся, что она может попасть в недобросовестные руки.

Здесь же, в Сухаревой башне, Брюс собрал самую большую в тогдашней России библиотеку. По преданию, перед смертью он велел и её замуровать в стене с потайной дверью. У двери тогда же выставили часового. Пост будто бы просуществовал вплоть до царствования Александра I. Затем библиотеку вскрыли и якобы по приказанию императора перевезли в Петербург, в Зимний дворец. Однажды Александр попытался даже прочесть некоторые книги, но ничего в них не понял и велел уничтожить.

В Москве Брюса называли «Колдуном Сухаревой башни». По одной из тамошних легенд, Брюс «летал к звёздам на подзорной трубе». По другим преданиям, он мог безошибочно сказать, сколько звёзд на небе. К этому же циклу относится легенда о том, как однажды Брюс повстречался с огнедышащим драконом. Тот не выдержал его взгляда и упал замертво. Брюс оживил его мёртвой водой и приручил. Держал дракона на чердаке Сухаревой башни, а по ночам, пугая запоздалых обывателей, летал на нем над Москвой.

О Брюсовых чудесах рассказывали небылицы. Так, сохранилась легенда, как однажды, в разгар жаркого лета, на глазах изумлённой толпы, Брюс превратил пруд в каток, надел коньки и долго катался, выписывая узоры на гладком льду.

И в Петербурге Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые «знал и делал он, додумался и до того, что хотел живого человека сотворить. Заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускал. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека. Совсем сготовил – из цветов – тело женское… Осталось только душу вложить, и это от его рук не отбилось бы, да на беду его – подсмотрела в щёлочку жена Брюса и, как увидела свою соперницу, вышибла дверь, ворвалась в хоромы, ударила сделанную из цветов девушку, та и разрушилась».

До наших дней дошло предание о механической кукле, которую Брюс изготовил для Петра. Кукла могла двигаться и говорить. Ни чертежей, ни самой куклы не сохранилось, но живёт легенда о том, что лунными ночами Брюс разговаривал с ней, и она ему отвечала.

Брюс умер в 1735 году, на десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег историческим фактом ради ещё одного штриха в характеристике этого необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру склянки с живой и мёртвой водой. Говорят, чтобы испытать изобретённые им эликсиры жизни, Брюс убил своего престарелого слугу и разрубил тело его на куски. Затем окропил их мёртвой водой. Куски срослись, и тело ожило. Вслед за этим Брюс окропил тело слуги живой водой, и старик на глазах помолодел.

Согласно одной из народных сказок, Брюс испытал однажды своё изобретение и на самом Петре. Будто бы в одном из сражений со шведами Пётр был изрублен врагами на мелкие куски. Узнав об этом, Брюс велел привезти в Москву, в Сухареву башню, где он в то время служил, все, что осталось: руки, ноги, тело. Сложил всё вместе, полил мёртвой водой, и части срослись, полил живой, и Пётр ожил.

Эти склянки и вручил Брюс Петру. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп его этой водой. Прошло несколько лет, и Пётр вспомнил о брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу всех присутствовавших, оказалось, что покойник лежит в могиле словно живой. У него даже выросли длинные волосы на голове и борода. Царь был так поражен этим, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил. Правда, согласно одному из вариантов этой легенды, оживление не состоялось по другой причине. Будто бы царь был с похмелья, склянка в его руке дрогнула, и вся жидкость пролилась в землю.

Младший брат Якова Брюса Роман Вилимович традиционно считается первым комендантом Петропавловской крепости, хотя на самом деле был вторым, сменив пробывшего на этом посту менее года Карла Эвальда Рейна. На эту должность Брюс был назначен в мае 1704 года. В то время комендант Петропавловской крепости считался третьим лицом в Санкт-Петербурге, и поэтому в отсутствие императора и губернатора Брюс отвечал не только за крепость, но и за весь город, особенно за его строительство. Брюс вступил в должность коменданта в звании полковника и умер в этой должности в 1720 году, будучи уже членом государственной военной коллегии и в чине генерал-лейтенанта.

Похороны Брюса положили начало традиции захоронения комендантов Петропавловской крепости на специальном кладбище рядом с Петропавловским собором, у его алтарной стены. Позднее кладбище стало называться Комендантским. Здесь преданы земле девятнадцать из тридцати двух комендантов крепости. И первым был Брюс.

Долгое время Роман Брюс вниманием городского фольклора не пользовался, оставаясь в тени своего старшего брата. Но вот в 1970-х годах на Комендантском кладбище начались археологические раскопки, и неожиданно родилась легенда, весьма близкая по своему содержанию ко многим мистическим рассказам о Якове Брюсе. Согласно этой легенде, когда археологи открыли гроб Романа Брюса, то обнаружили, что тело его не было тронуто тлением, а на груди коменданта «лежала роза, с виду тоже живая». Археологи замерли от неожиданности, но через секунду видение исчезло, а тело Брюса и роза на их глазах рассыпались в прах.

Одним из ближайших сподвижников Петра был известный государственный деятель и дипломат, вице-канцлер Пётр Павлович Шафиров. Он был сыном польского еврея из Смоленского воеводства по имени Шафир, что с польского переводится как сапфир. После присоединения Польши к России Шафир перебрался в Москву и принял православие под именем Павла Филипповича Шафирова. Занимался торговлей. Если верить преданиям, однажды в его лавку заглянул Пётр I. Там он и приметил расторопного сына хозяина лавки, юного паренька, стоявшего за прилавком. Царь разговорился и выяснил, что молодой человек обладает недюжинными лингвистическими способностями. Вскоре он назначил его переводчиком в Посольский приказ. Так началась государственная карьера Петра Шафирова. В 1703 году он уже служит тайным секретарем у Ф.А. Головина, в 1710-м – получает баронский титул, а в 1722-м – назначается в сенаторы.

Однако в 1723 году карьера Шафирова оборвалась. Его обвинили в казнокрадстве и приговорили к смертной казни. Правда, если верить фольклору, основной причиной этого стало не мздоимство, а более тяжкий по тем временам грех: Шафирова заподозрили в тайном исповедании иудаизма.

Прилюдная казнь должна была состояться 15 февраля того же 1723 года. Шафиров взошел на эшафот и, как утверждает фольклор, прежде чем опуститься на колени, широко перекрестился на все стоявшие вокруг православные церкви. Только затем положил голову на плаху Трудно сказать, намеренно или чисто механически сделал он это, но, говорят, именно этот христианский жест смягчил сердце присутствовавшего на казни Петра. В последний момент, когда топор палача был уже занесен над жертвой, он простил Шафирова и заменил смерть на ссылку. Фольклор утверждает, что палач не успел отвести топор, и тот только по чистой случайности опустился на плаху буквально рядом с головой бывшего вице-канцлера.

После смерти Петра I, Шафиров был возвращен из ссылки. При Анне Иоанновне он возглавлял коммерц-коллегию.

Если верить «русской версии» происхождения одного из приближенных Петра I, Григория Дмитриевича Строганова, то род его ведется от русских купцов и промышленников, известных на Руси с XV века. Они будто бы были выходцами, по одним легендам, из поморских крестьян, по другим, «из разряда новгородских помещиков». Но есть и «татарская версия» родословной Строгановых, изложенная А.Б. Лакиером в известном исследовании, посвященном русской геральдике. Лакиер приводит формулировку диплома на графское достоинство, выданного камер-юнкеру Александру Сергеевичу Строганову императором Священной Римской империи Францем I в 1761 году. Там Строганов назван «выезжим из татар».

Строгановы владели сказочным богатством. Предания гласят, что именно они сумели выкупить из татарского плена московского князя Василия Тёмного. На деньги Строгановых в XVI веке была снаряжена дружина Ермака, и фактически они способствовали присоединению Сибири к России. Григорий Дмитриевич Строганов неоднократно ссужал Петра I деньгами для успешного ведения войны со шведами. Рассказывают, что делал он это весьма своеобразно. Так, однажды, угощая царя обедом, он преподнес Петру на десерт бочонок с золотом, прибавив при этом, что «потчует своего господина и благодетеля вполовину и просит смотреть на бочку как на часть угощения». О роли Строгановых в истории Петербурга мы ещё расскажем.

Одной из самых мрачных личностей в окружении Петра был небезызвестный «князь-кесарь» Фёдор Юрьевич Ромодановский. Он был верным и преданным сторожевым псом монархии. Невероятной жестокостью и кровожадной беспощадностью к инакомыслящим отличался возглавляемый им страшный Преображенский приказ, вселявший во всех трепет и ужас. Ромодановский был вечно пьян, взгляд его был дик, а голос страшен. И, несмотря на все это, он считался одним из самых влиятельных государственных деятелей эпохи, хотя Петра частенько коробило от средневековых методов работы своего «заплечных дел мастера». В отсутствие царя не кто иной, как «князь-кесарь» был фактическим правителем страны.

Вскоре после постройки загородного дворца в Ропше Пётр подарил его Ромодановскому. Старые предания гласят, что там часто лилась кровь невинных людей, по несчастью попавших в руки страшного владельца.

Во дворце, по рассказам старожилов, преступники содержались под караулом ручной медведицы. Вроде бы она им не причиняла никакого вреда, только не выпускала их из темницы ни на шаг.

К соратникам Петра следует отнести и Александра Васильевича Кикина, который был обвинён в участии в заговоре царевича Алексея и казнён. Сохранилось предание, как в застенке Сыскного приказа его посетил Пётр I. «Как ты, умный человек, мог пойти против меня?» – будто бы спросил его царь. «Какой я умный! – ответил ему Кикин. – Ум любит простор, а у тебя ему тесно».

Обер-кухмистером Петра I был Иван Иванович Фельтен, датчанин, служивший царю с 1704 года. Фельтен был объектом постоянных шуток, до которых Пётр, как известно, был весьма охоч. Благодаря Штелину, до нас дошли многие анекдоты, связанные с любимым поваром императора.

В Петергофе, в западной галерее Монплезира и сегодня находится картина, которую Пётр будто бы заказал в Голландии только затем, чтобы всласть посмеяться над «мундкохом Яном». На этом полотне изображена романтическая сцена: женщина с любовником, а рядом трубач, подвязанный поварским передником. В любовнике современники легко узнавали Петра, ласкающего жену своего повара под музыку играющего на трубе Фельтена. Говорят, Пётр заказал эту картину, когда узнал, будто Фельтен в очередной раз разболтал, или «раструбил», о том, что кто-то наставил ему рога.

Несмотря на то что Пётр любил своего обер-кухмистера и доверял ему, он редко прощал проступки, «сделанные с намерением или по небрежению». Однажды, уже после смерти императора, Фельтен посетил Кунсткамеру, «где хранится изображение Петра Великого в собственном его платье со многими другими вещами, которые государь употреблял, и, увидев, между прочим, государеву трость, стоявшую в углу, сказал господину Шумахеру, своему зятю: „Эту мебель, зятюшка, можно бы и спрятать, чтобы она не всякому в глаза попадалась, может быть у многих, так же как и у меня, зачешется спина, когда они вспомнят, как она прежде у них по спине танцевала“».

Фамилия Фельтен знакома петербуржцам. Герой многочисленных легенд и преданий, обер-кухмистер Фельтен был дядей знаменитого архитектора с той же фамилией – автора всемирно известной ограды Летнего сада, мостика через Зимнюю канавку, Старого Эрмитажа, Каменноостровского дворца, Чесменского дворца и церкви при нем и многих других сооружений в Петербурге и его пригородах.

Есть легенда и о другом архитекторе, европейски знаменитом Жане Батисте Леблоне, авторе первого Генерального плана Петербурга с центром на Васильевском острове с уникальной сеткой каналов, о чем мы уже говорили. Леблон приехал в Петербург в 1716 году по приглашению Петра I. В 1719 году архитектор скончался. Согласно легендам, от того, что был до смерти избит Петром по ложному доносу Меншикова за якобы вырубленные по приказу Леблона деревья, «взращенные Петром в Петергофе».

Пригороды

С ВЫСОКОЙ СТЕПЕНЬЮ ВЕРОЯТНОСТИ можно утверждать, что само понятие «пригород» обязано своим возникновением Петербургу. Во всяком случае, аналоги этому удивительному явлению в допетровской Руси найти трудно, если вообще возможно. В самом деле, издревле существовал на Руси ГОРОД, беспорядочные постройки которого окружались рвами и обносились (ОГОРАЖИВАЛИСЬ) крепостными стенами. Далеко за ними, разбросанные в бескрайних пространствах, существовали поселения, служившие заГОРОДными резиденциями царей, князей и знати. Поселения эти чаще всего были наследственными, родовыми, принадлежали фамилии и потому назывались имениями, приГОРОДов же как таковых не было. Пётр должен был выехать со своим «Великим посольством» из азиатской Московии в Европу, посетить сказочный Версаль, чтобы однажды впасть в случайную сентиментальность и высказать сокровенное: «Если проживу три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Сказано это было на одной из знаменитых петровских ассамблей в Летнем саду. Утром Пётр собственноручно набросал указ о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Днём присутствовал при исполнении публичной казни на эшафоте Обжорного рынка на Троицкой площади. Позже самолично полустриг-полувырывал бороды несговорчивым купцам. Забивал на смерть… Перешагивал через трупы… Время было такое. Места для сентиментальности в этом времени не было. И всё-таки: «…буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».

Что это? Царственная прихоть? Юношеский максимализм – застарелая болезнь, от которой Петру так и не удалось излечиться? Азарт игрока (лучше, чем у французского короля)? Или же, наконец, отчаянная, неосознанная попытка примириться с собственной совестью?

Так или иначе, началась эпоха пригородного строительства.

Петергоф. Гравюра начала XVIII в.

Петергоф в Походном журнале Петра I упоминается уже в сентябре 1705 года. По преданию, своим появлением он обязан супруге Петра, Екатерине Алексеевне. Пётр, озабоченный строительством Кронштадтской крепости, которая должна была защищать возводимый Петербург от вторжения неприятеля с моря, часто посещал остров Котлин. И так как поездки совершались морем, что представляло, особенно в бурную осеннюю непогоду, постоянную опасность, то Екатерина будто бы уговорила Петра построить на берегу Финского залива, напротив острова, заезжий дом, или путевой дворец, где можно было бы переждать ненастье. Такие «попутные светлицы» якобы стояли на краю Фабричного канала, напротив первоначальной Знаменской церкви. По преданию, Пётр Великий, бывая впоследствии в Петергофе, посещал эту церковь и даже пел на клиросе. Место для возведения «попутных светлиц» на возвышенности между старинными чухонскими деревушками Похиоки и Кусоя Пётр, говорят, выбрал лично. Если верить преданиям, здесь же им была устроена и «алмазная мельница», которая, правда, вскоре сгорела. Вероятно, вместе с мельницей сгорела и первая деревянная Знаменская церковь, отстроенная заново уже при императрице Елизавете Петровне.

Годом основания Петергофа принято считать 1714-й, когда на самой кромке залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир, хотя мысль о строительстве Петергофа появилась задолго до этого. В одном из документов того времени можно прочитать, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».

До окончания Северной войны оставалось ещё целых десять лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле. Мы знаем, что строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера. Тогда чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости, можно объяснить появление в разгар войны загородной резиденции с весёлыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами?

Пётр сам принимал участие в планировке и строительстве Петергофа, ещё в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, который не раз видел царя, неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода для фонтанов Верхнего сада и Нижнего парка Петергофа. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, «вымерял землю для своего Петергофа». Старый чухонец хранил как святыню серебряный рубль, пожалованный ему государем за работу. Правда, как утверждает Пыляев, Таицкий водовод, о котором, скорее всего, речь идёт в предыдущей легенде, проведён на средства Демидова, владевшего в то время мызой Тайцы. Но Пыляев же и опровергает эту легенду, указывая, что в дворцовых документах обозначены расходы на проведение водовода.

Среди многочисленных помещений Петергофского дворца особое место принадлежит Кабинету Петра I. Он создан по проекту архитектора Жана Батиста Леблона в 1718–1720 годах. Стены Кабинета сверху донизу отделаны резным дубом. Существует предание, что некоторые части дубовой обшивки император вырезал сам.

За окнами Кабинета раскинулась величественная панорама необозримого морского простора, соединенного с Дворцом грандиозным гидротехническим сооружением – Большим каскадом. В представлении склонного к символам и аллегориям человека XVIII столетия каскад олицетворял выход России к морю – делу всей жизни Петра. Каскад представляет собой композицию из семнадцати водопадных ступеней, украшенных сорока одной бронзовой золоченой статуей, двадцатью девятью барельефами, четырьмя бюстами, семью маскаронами и ста сорока двумя звенящими струями бьющей в небо хрустальной воды.

В центре всей этой фантастической композиции высится скульптурная группа «Самсон, раздирающий пасть льва», установленная едва ли не позже всех скульптур каскада – в честь 25-летия Полтавской битвы. Сохранилась легенда, что Самсон был сооружен в 1725 году повелением Екатерины I. Именно она будто бы задумала увековечить Полтавскую победу в виде аллегорических фигур – Самсона и льва: Самсон символизировал Россию, а лев – побежденную Швецию. По другим преданиям, Самсон установлен ещё при Петре I, в 1715 году, в память Гангутского морского сражения.

Петергоф. Большой каскад и Морской канал

К концу XVIII века большинство первоначальных, выполненных из свинца скульптур Большого каскада из-за недолговечности материала пришло в негодность. В 1799 году их решили заменить бронзовыми. Для этого были привлечены лучшие скульпторы того времени, в том числе Ф.Ф. Щедрин и И.П. Прокофьев. Первый из них выполнил скульптуру «Нева», второй – «Волхов». Установленные по обе стороны Большого каскада, фигуры тут же породили замысловатую легенду, кочующую с тех пор по литературным источникам. Будто бы скульптурная группа первоначально была выполнена одним автором и представляла собой единую композицию, но затем «была расчленена на две отдельные фигуры».

Среди местных жителей бытуют легенды о том, что некоторые фонтаны Петергофа придуманы лично императором. Например, по его проекту якобы выстроен фонтан «Пирамида».

Петру будто бы принадлежит идея создания четырёх так называемых фабольных, по мотивам фабол, то есть басен Эзопа и Лафонтена, фонтанов, один из которых – фонтан «Фаворитка» – сохранился до сих пор. Фонтан представляет собой небольшой круглый бассейн, по периметру которого плывут четыре крякающих утки и вдогонку за ними лающая собачка. Из клювов уток и пасти собачки бьют веселые струйки воды. В XVIII веке, кроме развлекательного, фонтан имел ещё и просветительское, нравоучительное значение. Рядом с бассейном была укреплена табличка с сюжетом соответствующей басни Лафонтена и моралью, которая из неё вытекает. Первоначально фигуры плавающих зверюшек были выточены из дерева. В 1730 году их заменили на медные, вычеканенные по моделям скульптора Пино. Вероятно, тогда же родилась легенда о том, что фонтан создан по приказу императрицы Елизаветы Петровны в честь её собачки Фаворитки. Позже появилась другая легенда, утверждающая, что фонтан – это памятник любимой левретке Екатерины II, Земире.

Львиный каскад

Согласно местным легендам, петергофским фонтанам покровительствует нимфа Аганиппа. Как древние греки верили в то, что эта богиня, подобно Гиппокрене, вдохновляла поэтов, пивших воду из её источника у подножья горы Геликон, так современные посетители петергофских парков допускают, будто бы именно она ежедневно запускает многочисленные механизмы, рождающие водяные струи. В 1720 году архитектор Н. Микетти разработал проект Львиного каскада в виде колоннады, в центре которой находилась бронзовая скульптура нимфы Аганиппы, льющей воду из кувшина. Однако идея каскада была реализована только в самом конце XVIII века по проекту уже другого архитектора – А.Н. Воронихина. Каскад был украшен фигурами бронзовых львов, исполненных по модели скульптора И.П. Прокофьева. Но из-за разрушения пудожского известняка, из которого каскад был изготовлен, уже в середине XIX века его пришлось разобрать.

Новый каскад по проекту архитектора А.И. Штакеншнейдера был сооружен в 1854–1857 годах. Он представлял собой замкнутую четырёхугольную ионическую колоннаду, между четырнадцатью колоннами которой установлены беломраморные плоские круглые фонтанные чаши с бьющими из них мощными струями воды. Внутренняя часть колоннады была превращена в бассейн, вода из которого вытекала через разверстые пасти маскаронов, укрепленных на внешней стороне цоколя колоннады. По её сторонам были установлены бронзовые львы, которые поднятыми лапами удерживали шары, а в центре – фигура легендарной нимфы Аганиппы, отлитая по модели Ф. Толстого. Во время Великой Отечественной войны и оккупации Петродворца фашистскими войсками Львиный каскад был взорван, а скульптурное убранство похищено. В настоящее время Каскад полностью восстановлен.

На мраморной террасе Монплезира стоит бронзовая статуя Нептуна, менее всего напоминающая греческого бога морей и потоков с трезубцем и более – ярославского мужика с вилами. Известно, что Нептун отлит в 1716 году на Московском литейном заводе по рисунку Петра I. На этот счет живёт в Петергофе стародавнее предание. Будто бы у Петра был хороший знакомый, богатый купец из местных жителей, часто посещавший государя в Монплезире. Рассказывают, что купец был застенчив как красная девица, и, когда Пётр водил его по залам своего «голландского домика», приходил в замешательство, смущался и не знал, куда деться от стыда, видя обнажённые тела на картинах. Петра это приводило в неподдельный восторг. И вот однажды, рассказывает легенда, ему пришла в голову вздорная мысль подшутить над простодушным провинциалом. Пётр набрасывает рисунок… и образ стыдливого мужика, выполненный в лучших традициях древнерусской деревянной скульптуры, запечатлевается в бронзе. Правда, снисходительный Пётр оставил на бёдрах несчастного что-то вроде повязки, опять же весьма далёкой от античных образцов.

Монплезир был одной из наиболее любимых построек Петра в Петергофе. Он часто бывал здесь, любуясь морским простором Финского залива. В спальне бережно хранилась его постель, согласно преданию, поставленная им самим таким образом, чтобы при пробуждении «первым предметом глазам его представился Кронштадт, ясно отсюда видимый».

Стараясь ни в чем не отставать от своего повелителя, всесильный герцог Ижорский Александр Данилович Меншиков заложил на южном берегу Финского залива, напротив Кронштадта, дворцовый комплекс, положивший начало городу Ораниенбауму и великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине XVIII века благодаря праздничной архитектуре Антонио Ринальди. Дворец стоял на возвышенной террасе, а внизу более чем на версту тянулись к морю болота, поросшие камышом и высокой травой. Для сообщения с морем был прорыт так называемый Морской канал. Сохранилось предание, что дворец и канал были построены по просьбе Екатерины I. Как и в случае с «путевыми светлицами» в Петергофе, о чём мы уже рассказывали, заботливая Екатерина считала, что Пётр непременно на обратном пути заедет к своему любимцу, а от него уже сможет вернуться в Петербург берегом на лошадях. Так она беспокоилась о безопасности супруга во время его поездок в Кронштадт в бурную погоду, что канал, по преданию, вырыли всего за три дня девять тысяч крепостных Меншикова, пригнанных для этого со всех строек светлейшего.

По другому преданию, канал был прорыт по иному случаю. Однажды Меншиков ожидал царя на дороге, ведущей из Петербурга в Ораниенбаум.

Ораниенбаум во времена Петра

Но Пётр решил отправиться к нему по заливу в шлюпке. Однако мелководная прибрежная полоса, заросшая камышом, не дала лодке подойти к берегу Рассерженный царь велел поворачивать обратно. Тогда-то Меншиков прервал на три дня все строительные работы в Кронштадте, чтобы прорыть канал к Нижнему саду Ораниенбаума. Проехав по нему, Пётр будто бы сказал: «Дело знатное, хотя, должно быть, немного и коштовато». Герцог Ижорский, замечает Пыляев, «не любил скупиться, когда дело требовало издержек». Как мы знаем, сам император был равнодушен к роскоши, но поощрял страсть к ней в других.

В 1780 году, через пятьдесят один год после смерти Меншикова, городу Ораниенбауму, только что возведенному в ранг уездного, был пожалован герб. Загадочная и необычная для русской геральдики символика его – померанцевое дерево с плодами на серебряном поле – восходит к первому десятилетию XVIII века, когда Меншикову для обязательной застройки были пожалованы Петром земли вдоль южного берега Финского залива. Скорее всего, этот герб первоначально относился к меншиковской усадьбе. Во всяком случае, ещё в 1761 году, задолго до утверждения герба, на гравюре Ф. Внукова и Н. Челнокова по рисунку М.И. Махаева «Проспект Ораниенбаума, увеселительного дворца её императорского величества при Финляндском заливе против Кронштадта», уже изображен геральдический знак с померанцевым деревом в кадке. На той же гравюре, слева от дворца, хорошо видна не сохранившаяся до наших дней Померанцевая галерея, в которой, кроме лимонов, винограда, ранних овощей и ягод к столу хозяина, выращивались декоративные померанцевые деревья. Существует предание, что «при первом прибытии сюда русских было найдено оранжевое дерево».

Экзотическое название города Ораниенбаума всегда вызывало повышенный интерес и вполне понятное любопытство обывателей. Немецкое Orange (апельсин) плюс Baum (дерево) – сочетание вполне понятное и ясное – тем не менее, не всегда удовлетворяло пытливый русский ум. Появлялись другие версии. В 1703 году Пётр посетил усадьбу Меншикова вблизи Воронежа и будто бы назвал её Ораниенбургом, вполне в соответствии с тогдашней модой на немецкие названия городов. А Меншиков, желая польстить царю, слегка изменив это имя, назвал свой приморский дворец на берегу Финского залива Ораниенбаумом.

Есть и другие легенды. Так, по одной из них, Пётр, прогуливаясь однажды по усадьбе своего любимца, наткнулся на оранжерею с различными деревьями в кадках, с разъяснениями на специальных табличках. Дойдя до таблички «Oranienbaum», Пётр прочитал её и расхохотался. Меншиков поддержал его веселым смехом. Так будто бы и родилось название имения. По другой легенде, загородную усадьбу Меншикова назвали в честь кумира Петра I, английского короля Вильгельма III Оранского.

Основной пласт легенд и преданий, посвященных ещё одной летней царской резиденции – Царскому Селу – приходится на «золотой век» Екатерины II. Здесь же уместно вспомнить о тех из них, которые имеют отношение к основанию блестящего пригорода Петербурга.

В начале XVIII века единственная дорога из Петербурга в будущее Царское Село, минуя Пулковскую гору, поворачивала направо, шла вдоль огромного лесного массива и затем, резко повернув на юго-восток, пробиваясь сквозь дремучий лес, заканчивалась при въезде на бывшую шведскую мызу Saris hoff, что значило «возвышенное место». Правда, легенды возводили это название к имени какой-то «госпожи Сарры» – по одной версии, и «старой голландки Сарры» – по другой. Легенда вполне логичная, поскольку в начале XVIII века название царской резиденции писали через букву «С» – Сарское Село. К этой мифической Сарре Пётр якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком. В 1710 году мызу на сухом возвышенном месте Пётр пожаловал Меншикову, но через какое-то время передал её во владение ливонской пленнице Марте Скавронской – будущей своей жене Екатерине Алексеевне. В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превратилась в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина жила здесь простой помещицей в деревянном доме, окружённом хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжал царь, любивший в этой уединённой усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные домашние пирушки с близкими друзьями.

Только в 1718 году Екатерина начала строить каменный дом, с которым связана одна сентиментальная легенда, записанная Штелиным. Приводим её в пересказе И. Грабаря.

«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для неё Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по её имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица предложила будто бы своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать её и целовать её руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, – сказал он».

Здесь следует упомянуть об одной легенде, целый цикл которых мы приведем гораздо позже. Это легенды о знаменитой Янтарной комнате Екатерининского дворца в Царском Селе. Там она появилась только в середине XVIII века, её перевезли в Царское Село из Зимнего дворца, когда началась его перестройка. Но в России Янтарная комната находилась с 1717 года. По официальной версии её подарил Петру I Фридрих Вильгельм I. Но есть легенда о том, что Пётр, находясь в гостях у германского императора, просто «выклянчил у него это янтарное чудо».

Происхождение названия острова Котлин, на котором расположен город Кронштадт, историками не раскрывается. На шведских и финских картах в разное время он был и Риссертом, и Риттусаари, и Кеттусаари, и Рычретом. Однако в грамотах XIII века остров упоминается под названием, очень близким к современному – Котлинген. Впрочем, и Финский залив в старину назывался Котлинским озером. На этот счет фольклор более однозначен, чем историки. Он толкует название острова следующим образом. Когда к острову в сопровождении галиота впервые подошла яхта Петра I, солдаты шведского сторожевого отряда, завидев русские корабли, бросились к лодкам и скрылись. Бегство их было столь поспешным, что на неприятельском привале остался гореть костер, на котором в котле варилась еда. «По сему происшествию остров назван Котлиным», – писал первый историк Балтийского флота Н.А. Бестужев, изложивший это предание.

Кронштадсткая крепость. Гравюра XVIII в.

Кстати, современные кронштадтцы не без удовольствия рассказывают легенду о появлении на Руси понятия «шведский стол». Это, утверждают они, как раз та ещё не успевшая остыть еда, которую в панике оставили шведы, стремительно убегая при появлении русских, и которой с лихвой хватило на всех прибывших с Петром I солдат.

В 1730 году мифический котёл с дымящейся гречневой кашей попадает и на герб Кронштадта, опубликованный в «Знаменном гербовнике» с соответствующим описанием: «Щит разделен надвое вертикально, одно поле красное, а другое голубое, на голубом караульная высокая башня с фонарем, наверху корона, а на красном поле чёрный котел, кругом острова вода». В 1789 году этот герб без каких-либо изменений был высочайше утверждён.

В переводе с немецкого Кронштадт – это «Венецград» (Krone – «венец» или «корона», Stadt – «город»). Тем не менее среди современных марийцев живёт легенда о том, что в далекие времена это финно-угорское племя населяло Приневье. Одно время во главе племени стоял князь Кронша, который управлял своим народом с острова посреди Финского залива. Затем, теснимые славянами, марийцы ушли на восток да там и остались. Однако, утверждают марийцы, память о тех временах сохранилась в названии города на том самом острове.

Строительство Кронштадта Пётр поручил Меншикову, однако не оставил своим вниманием этот важнейший для того времени военный объект. Зимой 1704 года, не щадя ни себя, ни подчинённых, Пётр не раз выходил в ледяное море, собственноручно замеряя глубины, и намечал место строительства крепости на южной оконечности Котлина. Из Воронежа, куда вскоре ему пришлось отправиться, Пётр срочно прислал Меншикову собственный проект крепости. Едва появившись в Петербурге, он тут же вновь отправился на строительство Кронштадта. По преданию, в районе Лесной гавани Кронштадта для Петра специально был выстроен дворец, называвшийся Подзорным, «из коего он мог видеть всякое приходящее с моря судно».

Сохранилась в Кронштадте героическая легенда о неудачной попытке шведов разрушить русские укрепления на острове. Согласно ей, поздней осенью 1704 года шведский отряд в сопровождении проводников из местных жителей по льду из Выборга отправился на остров. Но сбился с пути и прошёл мимо. По легенде, один из проводников повторил подвиг Ивана Сусанина и сознательно увёл врага в другую сторону.

И ещё один петербургский обычай современный кронштадтский фольклор связывает с островом. Однажды в Кронштадт неожиданно прибыл Пётр I. Потребовал к себе главного подрядчика. Но тот оказался на обеде. «Хорошо, – недовольно проворчал царь, – подожду, пока он отобедает». Когда же тот появился, царь нетерпеливо велел позвать другого строителя. И услышал в ответ: «Он, государь, только что пошел обедать». – «Ладно, потерпим», – едва сдерживая гнев, произнёс Пётр. Но когда эти двое, отобедав, пришли к Петру, оказалось, что необходимый ему третий человек тоже пошел перекусить. «Да что же это! – в сердцах воскликнул государь. – Пусть же отныне все обедают одновременно». – «Да, как же это сделать? – взмолились присутствовавшие. – Часов же у нас нет». И тогда Пётр приказал, чтобы впредь ровно в полдень с крепостной стены палила пушка. Обычай понравился. Уже потом, говорят кронштадтцы, его в Петербурге переняли.

В 1703 году у реки Сестры Петром I была разгромлена шведская армия. Убегая, шведы будто бы зарыли армейскую кассу с гульденами и кронами под одним из дубов на Дубковском мысу Финского залива. Они собирались сюда вернуться. Прошло несколько лет. Трудно сказать, знал Пётр об этом кладе или нет, но в 1714 году, возвращаясь после битвы при Гангуте, он сюда вернулся. С небольшим отрядом высадился в Дубках. Согласно легендам, когда шлюпки шли к берегу, над заливом парил сокол. В когтях он держал золотую ветвь. Сделав несколько взмахов крыльями, сокол приблизился к берегу и выпустил ветку. Она упала к ногам Петра, золотая пыль покрыла сапоги царя, и в воде залива появилось отражение здания. «Посему быть тут моему дворцу, – решил Петр, – место красиво и благородно». Так будто бы возник город Сестрорецк. А тот золотой клад, если верить сестрорецкому фольклору, до сих пор лежит под каким-то дубом в тенистой дубовой роще Петра I.

Сестрорецк раскинулся на берегах старинной речки с, казалось бы, этимологически прозрачным и понятным названием Сестра. Однако всё не так просто. Этот топоним появился задолго до Петербурга. По-фински он известен как «Siestar», что переводится как «чёрная смородина». По местным легендам, речка названа так за цвет своей воды, напоминающим цвет этой садовой ягоды.

И ещё несколько легенд, строго говоря, к пригородам, в нашем понимании этого слова, прямого отношения не имеющих. Это разноудалённые от Петербурга города и местечки, легенды и предания которых тесным образом связаны с именем основателя Петербурга. В разное время он или проезжал мимо этих поселений, или отдавал распоряжения, оставившие заметные следы в местном фольклоре.

В 1704 году, с началом строительства Новой Ладоги, начала терять своё административное значение Старая Ладога. Крупный торговый город, возраст которого к тому времени насчитывал не одно столетие, и в котором находится даже «Рюриков замок», до XVIII столетия считался одним из красивейших в России. В нем было семь монастырей и около двадцати церквей. Согласно старинным легендам, в I веке здесь побывал апостол Андрей Первозванный, и количество храмов местный фольклор связывает с «избытком щедрости благодатной», пролившейся на город после этого события. Если верить фольклору, упадок города начался после того, как из Старой Ладоги по распоряжению Петра была перевезена деревянная Климентовская церковь. Она стояла на главной улице нового города, пока в 1740-х годах её не заменили на существующую и поныне каменную.

В 1718 году начинается сооружение канала, который должен был обеспечить безопасный переход строящегося на Ладоге галерного флота в Петербург. Позднее канал был назван Петровским. По преданию, при закладке канала Пётр «лично вывез три тачки земли».

Вблизи Ладожского озера, на левом берегу Невы, раскинулось село Путилово. Оно широко известно богатыми залежами известняка – прекрасного строительного материала, из которого ещё в XV столетии были возведены стены крепости Орешек. В XVIII веке путиловский известняк широко использовался в петербургском строительстве. Им выкладывали тротуары, из него изготавливали лестничные ступени, облицовывали фасады и вырубали колонны. Путиловские каменоломни однажды посетил Пётр. Местное предание гласит, что, осматривая окрестности, он сказал: «Не жаль земли, жаль Путиловской горы».

На бывшей Ириновской железной дороге, недалеко от станции Мельничный Ручей есть небольшая станция Дунай. Каким образом пришло это южное название в северные широты? Местные жители рассказывают, будто сам Пётр I, проезжая однажды бескрайними северными болотами, воскликнул, глядя на непроходимые топи: «Это что ещё за Дунай?»

На месте современного поселка Ольгино под Петербургом при Петре стояла деревушка, у старосты которой была дочь, красавица Ольга. Пётр однажды посетил эту деревушку, познакомился с девицей. Что там было дальше – никому не известно, но с тех пор будто бы деревушку и называют Ольгином, в честь той самой счастливицы. Примечательно Ольгино и тем, что есть в нем «огромный камень», на котором, если верить местным преданиям, стоял Пётр в 1724 году, руководя спасением тонущих моряков.

Рядом с Ольгином раскинулся поселок Лахта, известный тем, что здесь, в собственной усадьбе «Ближние дубки» не раз бывал Пётр I. От царской усадьбы сохранилась только дубовая роща да старинный камень, с которого Пётр I, будто бы «взойдя на него, обозревал окрестности». В конце девяностых годов XX века в посёлке была открыта таверна «Старая подкова», будто бы в честь подписания Петром I указа о строительстве первой в Петербурге пивоварни. Если верить местному фольклору, это событие произошло как раз в Лахте.

Среди жителей посёлка Токсово живёт легенда, что Пётр I собственноручно высек свой вензель на гранитном валуне у подножия Чайной горы. С тех пор валун среди местных финнов известен как «Pietari Sunren Kivi», или «Камень Петра Великого».

В Гатчинском районе есть любопытная деревня Лампово. Далеко за пределами района она известна своими избами, украшенными деревянной резьбой. По местному преданию, искусство филигранно тонкой резьбы завезли сюда ещё при Петре I раскольники, изгнанные царём из Петербурга.

В Тихвинском районе протекает малоизвестная речка Соминка. Местные жители уверены, что её название связано с царём Петром I. Будто бы однажды во время привала Пётр выловил из этой речки огромного сома.

А в Лужском районе есть маленькое селенье Осьмино. По преданию, такое название селу дал лично Пётр I. Не раз и не два пришлось ему поменять ось в карете, пока сумел государь добраться сюда по осеннему бездорожью.

Известны и некоторые постройки, приписываемые фольклором Петру. Так, согласно местным преданиям, Покровский храм во Всеволожском районе построен будто бы по его проекту.

С именем Петра связаны и более дальние окрестности. Так, название старинного, известного аж с 1137 года вологодского города Тотьма местный фольклор относит к легенде о посещении его Петром I. Будто бы, путешествуя на галерах по северным русским городам по реке Сухоне, Пётр увидел, как жители одной деревушки приветствовали его, стоя на крутом берегу в позе, так низко склонённой к земле, что издали видны были одни задницы. Пётр недоуменно повернулся к Меншикову: «ТО ТЬМА жоп, что ли, Данилыч?». Меншиков посмотрел в подзорную трубу: «Точно, Ваше Величество, ТО ТЬМА жоп на горах». Таким образом, если верить фольклору, Пётр не то дал название городку, не то подтвердил его.

Личная и семейная жизнь Петра

30 МАЯ 1672 ГОДА, В ДЕНЬ поминовения Исаакия Далматского, византийского монаха, причисленного к лику святых, родился четырнадцатый ребенок царя Алексея Михайловича. Матерью мальчика была вторая жена царя, Наталья Кирилловна Нарышкина. Если верить старинным родословным книгам, она происходила от крымского татарина Нарышки, выехавшего в Москву в 1463 году. По другим легендам, род Нарышкиных происходит от обедневших прусских князей, перебравшихся в Россию в XIV или XV веке. Между тем наступивший в это время пост заставил отложить крестины. Царевич был крещён только через месяц после рождения, 29 июня в Петров день, и наречён, соответственно, именем этого святого – Петром. Но дело, если верить фольклору, не только в начавшемся посте. Есть одна довольно странная деталь в легенде о предсказании Симеона Полоцкого, легенде, которую мы подробно изложим ниже. Так вот, в одном из вариантов этой легенды рассказывается, что Симеон Полоцкий, предсказав за девять месяцев до рождения появление наследника, тут же предложил Алексею Михайловичу назвать младенца Петром. Так что Петрова дня, скорее всего, ожидали не только из-за наступившего поста. Этим двум христианским святым – Исаакию, в день памяти которого родился будущий император, и Петру, в день которого он был крещён, – Петербург обязан двумя важнейшими фактами своей биографии. Во-первых, своим именем. Вопреки расхожему мнению, что город назван в честь императора Петра I, он носит имя святого апостола Петра. Во-вторых, появлением в нем церкви, посвященной святому Исаакию Далматскому.

Церковь Св. Исаакия Далматского

Как мы уже говорили, существует легенда, что рождение Петра было предсказано за девять месяцев по звёздам Симеоном Полоцким. Будто бы, наблюдая каждую ночь положение светил, Симеон заметил, что недалеко от Марса 28 августа 1671 года появилась необыкновенно светлая звезда. Наутро Симеон пошел к царю Алексею Михайловичу и поздравил его с сыном, зачатым в прошлую ночь. Родиться царевич, по Симеону, должен был 30 мая следующего года. 28 мая, когда Симеон Полоцкий пришел во дворец, царица, повествует предание, уже мучилась в родах. Симеон утешил царя и сказал, что, согласно звёздам, царица будет страдать ещё двое суток. Наконец царица Наталья Кирилловна так ослабела, что её пришлось даже причастить Святых Тайн. Но Симеон был твёрд и успокоил царя: царица будет жива и через пять часов родит царевича. Через четыре часа Симеон Полоцкий стал на колени и начал громко молить Бога, чтобы царица ещё час не разрешалась от бремени. «Тишайший царь» Алексей Михайлович не на шутку рассердился: «О чём ты молишь? Царица уже без чувств и почти мертва». Но Симеон отвечал: «Великий государь! Если царевич родится в первую половину часа, то будет жить около пятидесяти лет, а если во вторую – то достигнет семидесяти». Во время этого разговора и родился царевич.

Исключительный драматизм ситуации, возможно, и сознательно нагнетаемый рассказчиками, становится в дальнейшем основной особенностью практически всех легенд о рождении императора. «Над нами царствует ныне не наш государь Пётр Алексеевич, но Лефортов сын, – говорится в одной легенде. – Блаженной памяти государь-царь Алексей Михайлович говорил жене своей, царице: “Ежели сына не родишь, то учиню тебе некоторое озлобление”. И она, государыня, родила дщерь, а Лефорт сына, и за помянутым страхом, втайне от царя, разменялись – и тот, Лефортов сын, и ныне царствует!»

Другой рассказ извлечён из допросных листов пыточных застенков Тайной канцелярии. Схваченный по «Слову и делу» некий несчастный, растянутый на дыбе, показал, что довелось ему слышать в Архангельске от «немчина», что государь Пётр Алексеевич природы не русской. Этот «немчин» рассказывал, что, так как царица Наталья Кирилловна родила царевну, то начали искать той замену В то время в Немецкой слободе нашли младенца мужского пола и подменили. Да ведь и понятно. Государь «лучше жалует иноземцев и добрее до них, нежели до русских». А то ещё поговаривали, что был тот Пётр рождён не от царя Алексея Михайловича, а от патриарха Никона. Ведь и сам проговаривался не раз, называя патриарха: «Отец мой духовный», а духовный ли, не духовный, поди, узнай.

Мысль о подмене русского царя иноземцем, «немчином», прочно вошла в фольклор. Если не при рождении, то позже, но всё-таки подменили. Не мог же русский человек быть Антихристом. Рассказывали, что во время поездки Петра за границу он был пленён в Швеции и там «закладен в столб», а на Русь вместо него был выпущен царствовать «немчин». По другому варианту той же легенды, Пётр был не «закладен в столб», а посажен в бочку и брошен в море. Но одновременно существовал рассказ, что в бочке за Петра погиб «верный старец», а Пётр жив и скоро вернётся на Русь и прогонит самозванца-немчина.

Весь 1698 год на Руси ожидали появления Антихриста. Об этом свидетельствовали звёзды, заглядывая в кельи учёных монахов, об этом бессвязно вопили юродивые на папертях церквей и кладбищах, об этом возвещали старообрядцы, всё чаще подвергавшие себя самосожжению. Приближался роковой 1699 год. Царство Антихриста должно было наступить 1 сентября (напомним, Новый год до 1700 года начинался с 1 сентября). А 25 августа, за пять дней до этой даты, из-за границы в Москву возвратился царь Пётр. Не заезжая в Кремль и не поклонившись, по обычаям предков, мощам чудотворцев, не постояв у гробов родителей в Архангельском соборе, Пётр проехал в Немецкую слободу и полночи пировал у своего друга Лефорта. Остальную часть ночи провел у верных ему преображенцев.

И пошли по Москве слухи. За границу уехал царь, да царь ли вернулся? Стали рассказывать такую сказку. «Как государь и его ближние люди были за морем и ходил он по немецким землям и был в Стекольном (т. е. в Стокгольме), а в немецкой земле стекольное царство держит девица, а та девица над государем ругалась, ставила его на горячую сковородку и, сняв со сковороды, велела его бросить в темницу. И как та девица была именинница, и в то время князья её и бояре стали ей говорить: „Пожалуй, государыня, ради такого своего дня выпусти его, государыня“. И она им сказала: „Подите посмотрите, – буде он жив валяется, и для вашего прошения выпущу“. И князья, и бояре, посмотря его, государя, сказали ей: „Томен, государыня!“. И она им сказала: „Коли томен, и вы его выньте!“. И они его, вынув, отпустили. И он пришел к нашим боярам; бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья, и в ту бочку хотели его положить, и про то увидал стрелец и, прибежав к государю к постели, говорил: „Царь государь, изволь встать и выйти, ничего ты не ведаешь, что над тобой чинится!“. И он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели охватя и положа в ту бочку, бросили в море». А царь скрылся, резюмирует рассказчик, и на его место пришел немчин и царствует.

Императрица Екатерина I

Первой женой Петра была Евдокия Лопухина, повенчанная с царем в 1689 году. Воспитанная в старозаветном московском духе, к тому же выбранная в невесты Петру его матерью, Евдокия никаких чувств, кроме неприязни, у мужа не вызывала. В 1698 году под именем Елены она была насильственно пострижена в монахини в Суздальском Покровском монастыре. Между прочим, народ сочувствовал заточённой Евдокии, упорно называл её царицей, и, когда в Суздале звонил монастырский колокол, говорили: «Царица плачет».

В 1703 году, находясь однажды в доме Меншикова, Пётр увидел девицу Марту, бывшую в услужении у Данилыча. К тому времени Марта Скавронская, дочь литовского крестьянина, успела уже поменять нескольких хозяев. Она находилась в услужении у пастора Глюка, потом вышла замуж за шведского драгуна. При взятии русскими Мариенбурга попала в плен. Однажды её приметил в солдатском обозе Борис Петрович Шереметев и взял к себе в услужение. По другой легенде, юную пленницу, на которой не было ничего, кроме сорочки, привели к командующему солдаты. Борис Петрович накинул на неё шинель и дал выкуп в несколько монет. Спустя какое-то время красивая полнотелая «ливонская пленница» была буквально отобрана у генерал-фельдмаршала всесильным князем Меншиковым, в доме которого она и попалась на глаза царю.

Вскоре Марта сделалась наложницей царя, а затем фактически стала его женой. В начале 1712 года Пётр обвенчался с бывшей «ливонской пленницей», принявшей после крещения по православному обряду имя Екатерины Алексеевны. После венчания сыграли пышную свадьбу. Устраивая свадебную церемонию не в Москве, как предписывала традиция, а в Петербурге, Пётр недвусмысленно давал понять, что считает юный город на Неве столицей России. Никаких указов по этому поводу издано не было. Официальной столицей государства оставалась Москва, значительная часть дипломатического корпуса по-прежнему находилась в Первопрестольной. Свадьба государя, хотя и не всеми одобряемая, должна была положить конец этой двойственности. Принято считать, что именно с этого, 1712, года Петербург официально стал столицей России.

Сохранилось несколько легенд, связанных со свадьбой Петра и Екатерины. По одной из них, за несколько лет до публичного венчания состоялось тайное. Как передает молва, оно совершилось в 1707 году, в часовне на Троицкой площади на Петербургской стороне. Пётр вместе с Екатериной, в сопровождении верного Брюса, приехал туда в один из сумрачных и холодных ноябрьских вечеров.

Но есть другое предание, опубликованное Башуцким в 1830-х годах. Согласно ему, «это достопамятное событие, если верить показаниям, выдаваемым за современные и истинные, – оговаривается Башуцкий, – происходило следующим образом. В сумерках, неизвестно какого числа, Пётр, остановившийся по обыкновению в скромном своем домике, подле крепости, приказал подать сани, сел в них с Екатериною и, велев стать позади Брюсу, поехал через покрытую льдом Неву в узкое, лесистое, самое уединенное под Петербургом место, лежащее у взморья, за устьем Фонтанки. Доехав туда, сани остановились у небольшой деревянной церкви, более походившей на часовню и почти занесенной снегом. Брюс привёл священника, который при бледном мерцании лампады совершил брачный ритуал. «В какой именно церкви, в чьё имя, кем и когда она сооружена, когда перестроена или сама разрушилась от времени, – добавляет от себя Башуцкий, – всё сие остается такою же тайной, как тайно совершен был брак Петра с Екатериной».

На самом деле место, о котором идёт речь в легенде, – это пересечение современных Петергофского и Рижского проспектов. В 1707 году здесь появилась первая деревянная церковь во имя Святой великомученицы Екатерины. Затем, в 1831 году, по проекту молодого архитектора Константина Андреевича Тона вместо деревянной церкви возвели каменный храм в новом для того времени византийском стиле. Эта Екатерининская, как её называли в народе, церковь породила множество подражаний, как в Петербурге, так и по всей России. Архитектор стал необыкновенно популярным. К сожалению, в 1929 году церковь была снесена, и через несколько лет на её месте построили кинотеатр «Москва».

О загадочном венчании императора сохранилась ещё одна легенда. Согласно ей, это «таинственное дело» произошло на берегу Таракановки. Здесь якобы стояла деревянная часовенка, в которой и обвенчались Пётр и Екатерина. Часовню через какое-то время как памятную святыню будто бы перенесли в Стрельну, в Сергиевскую пустынь, о чём мы уже упоминали. Но поскольку мемориальной была не только часовня, но и земля, на которой она стояла, то на этой земле, по легенде, поставили колонну, потом уже названную Молвинским столпом.

Говоря современным языком, Екатерина была образцовой женой. Она хорошо изучила необузданный и непредсказуемый характер Петра. Никогда не вмешиваясь в государственные дела, она, тем не менее умела в нужный момент проявить участие и понимание. Екатерина не раз оказывала Петру услуги, в которых он нуждался. Но однажды и в их отношениях образовалась трещина. Это было печально известное дело камергера Виллима Монса, якобы любовника императрицы. В деле были замешаны многие из приближённых Екатерины; они обвинялись в «обогащении себя чрез злоупотребление доверием императрицы». И следствие, и суд были скоротечны и продолжались всего восемь дней. Кого били кнутом. Кому рвали ноздри. Кого сослали в Сибирь. Красавцу камергеру отрубили голову.

Екатерина всячески старалась смягчить гнев своего супруга, но напрасно. Рассказывают, что её постоянные просьбы об облегчении участи обвиняемых вывели, наконец, императора из терпения. Уже известный нам граф Бассевич передаёт диалог, состоявшийся между супругами. В этот момент они находились в Зимнем дворце, у окна с венецианскими стеклами. «Император будто бы сказал Екатерине: „Видишь ли ты это стекло, которое прежде было ничтожным материалом, а теперь, облагороженное огнём, стало украшением дворца? Достаточно одного удара моей руки, чтоб обратить его в прежнее ничтожество“. И с этими словами он разбил его. „Но неужели разрушение это, – сказала она ему со вздохом, – есть подвиг, достойный вас, и стал ли от этого дворец ваш красивее?“ Император обнял её и удалился. Вечером он прислал ей протокол о допросе преступников, а на другой день, катаясь с нею в фаэтоне, проехал очень близко от столба, к которому пригвождена была голова Монса». По другому преданию, жестокий Пётр приказал посадить Монса на кол, а голову отрезать, положить в банку со спиртом и поставить её в покоях Екатерины. К этому моменту Екатерина будто бы уже овладела собой и спокойно сказала, глядя на банку: «Вот, господа, до чего доводит разврат придворных».

Бывшая солдатская портомоя, волею судьбы вознесённая на вершину славы, хорошо понимала намеки. Оставалось только молиться и надеяться. Суеверная Екатерина вспомнила, что за две недели до ареста несчастного Монса она видела страшный сон. Постель её внезапно покрылась змеями. Одна из них, самая большая, бросилась на нее, обвила кольцами все её тело и стала душить. Отчаянно защищаясь, Екатерина с трудом задушила змею.

Тогда и все остальные змеи поспешно скатились с её постели. Проснувшись, она, как всегда, попыталась истолковать этот необычный сон. И немного успокоилась, когда поняла, что, согласно её толкованию, ей будут грозить большие опасности, но она останется при этом невредимой. Похоже, обстоятельства подтвердили толкование. Гроза миновала.

Более того. Старинное предание утверждает, что «в виду своего любимого загородного дворца первая владелица Екатерингофа созидает памятник не кому другому, как своему преданному камергеру, быть может, за неё сложившему во цвете лет и красоты свою голову на эшафоте». И на этот раз легенда имеет в виду всё тот же загадочный Молвинский столп. Но теперь уже в качестве памятника Виллиму Монсу, унесшему в могилу мучительную тайну любви государыни императрицы. В Петербурге поговаривали, что в день казни юного камергера Екатерина находилась в своем Екатерингофе, вблизи эшафота, рядом с несчастным юношей.

Поистине античным драматизмом отличается история взаимоотношений царя Петра и его сына и наследника царевича Алексея. Чуть ли не с самого рождения Алексея отец и сын были друг другу чужими людьми. Старший сын царя от нелюбимой Евдокии Лопухиной до восьми лет воспитывался матерью и с детства впитал враждебность родителей друг к другу. Семейная жизнь царевича тоже не сложилась. Он женился на немецкой принцессе Шарлотте Софии, судьба которой в России сложилась драматично.

Пётр I сам подыскал невесту своему сыну в одном из немецких княжеств. Молодые люди познакомились в 1710 году, и Алексей сразу невзлюбил Шарлотту. Он слёзно просил отца подобрать ему другую невесту, но Пётр был непреклонен. Дело закончилось подписанием брачного контракта, после чего, по словам Костомарова, «придали этому вид, будто царевич избрал себе супругу добровольно». Всё это не могло не сказаться на судьбе юной принцессы. Супруги оставались чужими друг другу людьми. Алексей был груб и, как свидетельствуют современники, с женой обращался дурно.

В России Шарлотта оставалась лютеранкой, отказавшись принять православие. Вероятно, благодаря этому обстоятельству, её называли «Шведкой». Шарлотта родила Алексею дочь Наталью, умершую в раннем возрасте, и сына Петра, будущего императора Петра II. Однако накануне вторых родов заболела скоротечной чахоткой и через две недели после рождения сына в 1715 году скончалась. По официальным данным, Шарлотту торжественно, в полном соответствии с титулом кронпринцессы великой княгини наследницы, данным ей Петром I ещё в 1713 году, похоронили в Петропавловском соборе.

Царевич Алексей Петрович

Дальнейшая история Шарлотты приобретает черты легенд, мифов и вымыслов. В 1771 году в парижском предместье в весьма преклонном возрасте скончалась некая госпожа Д’Обан. Неожиданно разнёсся слух, что это никто иная, как невестка русского царя Петра I, которую «долго мучил муж-тиран, пытавшийся даже отравить ее». В некоторых источниках называется даже количество таких попыток – девять раз. И каждый раз принцесса выживала исключительно благодаря противоядию, даваемому ей преданным лекарем. По некоторым сведениям, Алексей Петрович хотел избавиться от законной супруги, чтобы жениться на «русской барышне из рода Нарышкиных». В конце концов, принцесса, не выдержав издевательств, после рождения сына прикинулась мёртвой и при помощи верной графини Кенигсмарк смогла бежать из России. Сначала она жила в Европе, затем переехала в Америку, где «вышла замуж за капитана Д’Обана». В конце жизни она покинула Америку и переехала в Париж, где и скончалась.

Масла в огонь разгорающихся слухов подлил прусский король, до которого дошли легенды о его соотечественнице. В одном из писем он писал: «Поверьте, в России убивать умеют, и если при дворе кого-то отправляют на тот свет, ему уже не воскреснуть». В пользу того, что легенда о бедной немецкой принцессе имела в Европе широкое распространение, говорит и тот факт, что она дошла до Вольтера, который, впрочем, назвал её басней.

Ко всему сказанному надо добавить, что захоронение Шарлотты в Петропавловском соборе утеряно.

Но вернемся к судьбе царевича. Алексей активно выступал против всех преобразований отца в области политики, экономики и просвещения, чем вызывал ещё большую его ненависть. Их отношения с каждым годом всё обострялись, что неминуемо должно было привести к трагической развязке.

Страшась отцовского гнева, Алексей вместе со своей любовницей Ефросиньей бежал за границу. Но и там его настигла властная рука отца и монарха. Во что бы то ни стало вернуть царевича в Россию Пётр поручил одному из умнейших своих дипломатов – хитроумному и беспринципному Петру Андреевичу Толстому, Иуде Толстому, как его называли современники, человеку, готовому оказывать Петру любые услуги, только бы умалить перед ним свою старую вину за участие в стрелецком мятеже. Толстой обыскал всю Европу и нашел-таки царевича, чтобы затем хитростью и посулами, шантажом и обманом вернуть его в Петербург.

Алексея заточили в Петропавловскую крепость, где он в 1718 году, после нечеловеческих пыток скончался. По одному из малоизвестных преданий, усадьба Набоковых в Рождествене, в середине 1990-х сгоревшая от якобы случайного пожара, была построена на развалинах дворца, где Пётр I, «знавший толк в отвратительном тиранстве», как пишет об этом сам В. Набоков, содержал арестованного Алексея. Ещё по одному преданию, в ночь перед казнью царевича Пётр позвал нескольких близких людей и, «обливаясь слезами, приказал умертвить наследника». При этом присутствовала и верная подруга царя – Екатерина. Как утверждает легенда, она всячески старалась облегчить тяжкую участь царя, «приносившего на алтарь отечества страшную жертву – своего сына».

Так или иначе, Алексей скончался. По указанию Петра он был похоронен в недостроенном Петропавловском соборе. Как мы уже говорили, вскоре родилась легенда о том, что Пётр приказал установить над могилой сына гигантский шпиль, дабы крамола, исходящая от праха царевича, не распространилась по Руси. А вокруг смерти Алексея рождались слухи и слагались легенды. Говорили, что его «тихо придушили по указанию отца. И событие это надолго стало предметом взволнованных пересудов среди жителей Петербурга». ещё одну легенду записывает в своих «Table talk» Пушкин. «Царевича Алексея положено было отравить ядом. Денщик Петра Первого Ведель заказал оный аптекарю Беру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав, для чего требуется яд, разбил склянку об пол. Денщик взял на себя убиение царевича и вонзил ему тесак в сердце». Жива легенда, будто бы царевичу отрубили голову. И сделал это будто бы сам Пётр.

Никто не верил в естественную смерть Алексея. Может быть, поэтому в легендах о ней так много конкретных, претендующих на достоверность, деталей.

Наконец, сохранилась зловещая легенда о том, что Пётр принес своего старшего сына в жертву Петербургу. Убийство прямого наследника открывало путь к престолу его второму сыну, малолетнему Петру Петровичу, который не прервал бы, как верилось царю, дела отца после его смерти.

Пётр Петрович, на которого Пётр I возлагал все свои надежды, родился в 1715 году, в самый пик обострения его отношений с царевичем Алексеем. Кроме того, его матерью была любимая царем Екатерина. К тому же, она родила его в браке, через три года после официального венчания с Петром. Это придавало наследнику абсолютную легитимность. Радость, которую испытывал по поводу рождения младенца счастливый отец, полностью разделял и народ, вполне осведомлённый о сложностях семейной жизни императора. В фольклоре сохранилось предание, рассказанное П.П. Свиньиным в его «Достопамятностях Санктпетербурга…»:

«В ту же минуту послал царь своего генерал-адъютанта в крепость для возвещения о сем народу пушечными выстрелами. Но как перед тем строго было дано от государя повеление не впускать в крепость никого после пробития вечерней зори, то стоявший на часах при входе в крепость солдат остановил посланного сими словами: „Поди прочь, не велено никого впускать“. Генерал-адъютант уверил, что его сам государь послал за важным делом. „Я того не знаю, – ответствовал солдат, – а знаю только то, что мне не велено никого впускать и застрелю тебя, если не отойдешь“. Нечего было делать. Посланный возвращается к государю и доносит о сем. Нетерпеливый монарх в сюртуке, без всяких отличий, идет сам в крепость и говорит тому же часовому: „Господин часовой, впусти меня“. – „Не впущу“, – ответствует солдат. „Я прошу тебя“. – „Не впущу“, – повторяет часовой. „Я приказываю''. – „А я не слушаю". – „Да знаешь ли ты меня? " – „Нет". – „Я государь твой". – „Не знаю, а знаю только то, что он же велел никого не впускать". – „Да мне нужда есть". – „Ничего я слышать не хочу". – „Бог даровал мне сына, и я спешу обрадовать народ пушечными выстрелами". – „Наследника? – вскричал часовой с восхищением. – Поди, пусть меня расстреляют завтра, а ты обрадуй народ сею вестью сегодня"».

Но и второй сын вскоре умирает. Согласно преданию, во время его отпевания в Троицком соборе кто-то произнес зловещие слова: «Петр, твоя свеча погасла!».

Героизация личности Петра началась задолго до его кончины. Она умело направлялась сверху и находила безоговорочную поддержку снизу. Смерть выдающегося монарха, Отца Отечества, Петра Великого не могла произойти от заурядных причин, тем более, если эти причины по сути своей низкие. И хотя медики ещё в 1714 году считали Петра безнадежно больным «вследствие несоблюдения диетических правил и неумеренного употребления горячих напитков», от чего у него был испорчен желудок, опухали ноги и случались приливы крови к голове, официальная версия, ставшая впоследствии красивой легендой, утверждала, будто он простудился, когда, стоя по пояс в воде, спасал во время бури тонущих моряков. Простой же народ прочно связал смерть Петра, как, впрочем, и последовавшую вскоре ссылку Меншикова, с крупным петербургским наводнением 1724 года. Якобы это Бог прислал волну за душами «антихристов».

Зимний дворец Петра I

Думал ли Петр I о смерти? Скорее всего, нет. Просто было не до того, столько дел и забот навалилось на него. Однако смерть о себе время от времени напоминала. Мы уже рассказывали легенду о раскольнике, покушавшемся на императора. Были и другие свидетельства. Так, во время Полтавской битвы, если верить фольклору, смерть трижды пыталась прибрать его к себе. Один раз пуля попала в шляпу, второй раз – в седло, третий – в нательный крестик или, по некоторым легендам, в иконку Саввы Сторожевского, которую царь носил на груди. Пуля его не брала.

По преданиям, ещё в детстве к нему будто бы явился старик, который сказал, что «смерть придёт к нему в виде дерева, посаженного вверх корнями». Пётр вспомнил об этом предсказании через много лет, когда увидел, как в Летнем саду какой-то садовник посадил молодой дубок ветками в землю. Вспомнил ещё потому, что совсем недавно он сам сажал в землю желуди. Кто-то из стоящих рядом улыбнулся, и Пётр гневно промолвил: «Понимаю. Ты мнишь, что не доживу я до матерых дубов. Это правда. Но ты дурак. Я оставлю сим пример, чтоб потомки, делая то ж, со временем из них строили корабли». Такая легенда.

Умирал Пётр долго и тяжело. По преданию, когда говорить он уже не мог, то потребовал аспидную доску. Умирающий император вывел на ней два слова: «Отдайте все…» Дальше рука уже не повиновалась и царапала каракули. Пётр позвал старшую дочь Анну, но та пришла слишком поздно – Пётр не смог произнести ни слова. После пятнадцати часов страшных мучений Пётр умер на руках Екатерины, унеся с собой в могилу волнующую тайну двух нацарапанных на доске слов. Напомним, что легенда о недописанном на аспидной доске завещании впервые появилась не сразу после смерти императора и не в России. Об этом написал Вольтер. Только потом её повторил историк Соловьев в «Истории России с древнейших времен». Но легенда существовала.

По другому народному преданию, перед самой кончиной Пётр держал в руках древнюю родовую икону дома Романовых – образ Знамения Божией Матери и благословил ею свою дочь Елизавету. С той минуты цесаревна особенно чтила эту икону, и, говорят, молилась перед нею в ночь государственного переворота, доставившего ей престол.

Скончался Пётр Великий в Зимнем дворце. По преданию, широко бытовавшему в XIX веке, его комната находилась «в последних трёх окнах к Эрмитажу». Сегодня на месте Зимнего дворца, где умер Пётр I, находится Эрмитажный театр.

Как-то в газете «24 часа» появилась статья некоего А. Крылова, в которой излагается следующая легендарная, на наш взгляд, версия смерти Петра I.

Не успела Екатерина Алексеевна стать самодержавной правительницей России, как из дома в дом, из уст в уста полетел тёмный слух: царя отравили. Будто бы ему предложили отведать новый сорт конфет, присланных в подарок. Через несколько часов Пётр почувствовал себя плохо. У него началась рвота, появился выраженный цианоз ногтей, онемение рук, жжение в животе, всё это будто бы и привело к смерти императора. К отравлению Петра, считает автор статьи, мог быть причастен его любимец А.Д. Ментиков, чья жизнь в тот момент буквально висела на волоске. В очередной, уже который раз обвиненный в казнокрадстве, он ждал неминуемого наказания, которое, судя по всему, должно было быть суровым. Кстати, спустя два года точно такой же приступ случился у Екатерины I, тоже отведавшей конфет. И закончился он также смертью царицы. И именно в это время, по мнению автора статьи, она не просто стала не нужна Меншикову, а начала мешать его политической игре.

Похоронили основателя Петербурга и первого петербуржца Петра Великого в Петропавловском соборе. Затем родилась посмертная легенда о том, что по ночам Пётр покидает склеп. Стуча по каменным плитам своими сапогами с ботфортами и «поскрипывая исполинской дубинкой», в мундире Преображенского полка и простреленной треуголке обходит свой город и только утром, с последним боем курантов на Петропавловской крепости, возвращается в свою могилу.

Памятник

В НОВОЙ СТОЛИЦЕ БРОДИЛИ тёмные слухи. Из уст в уста передавались мрачные легенды о царе-Антихристе. Господь, разгневанный на людей за их грехи и вероотступничество, отвернулся от чад своих. Воспользовавшись этим, на землю в образе Петра I явился Антихрист с градом своим, названным его именем, то есть Петербургом. Свершилось древнее пророчество. Антихрист колеблет веру, посягает на освящённые церковью традиции, разрушает храмы, поклоняется иноземцам. И так будет до тех пор, пока народ не укрепится в вере, не сотрет с лица земли град его. Староверы называли Петра «окаянным, лютым, змееподобным, зверем, гордым князем мира сего, губителем, миру всему явленным, хищником и разбойником церковным, гордым и лютым ловителем». Но он не просто зверь, а «зверь двоеглавый», так как присвоил себе главенство и над церковью и над государством. «Из чисел, связанных с его царствованием, – пишет Н.П. Анциферов, – вывели „звериное число“ 666. Дела Петра – деяния Антихриста. Происхождение Петра от второй жены “тишайшего царя” почиталось за блудное. Ему приписывались чудеса богомерзкие».

Вспоминались и зловещие предсказания. Будто бы ещё в 1703 году местный рыбак, показывая Петру I на Заячьем острове берёзу с зарубками, до которых доходила вода во время наводнений, предупреждал, что здесь жить нельзя, что со временем ему «воздастся за дерзость». Ответ монарха был, как всегда, скор и категоричен: «Берёзу срубить, крепость строить».

Другая легенда повествует о древней ольхе, росшей на Фомином острове, у будущей Троицкой пристани, задолго до основания города. Финны, жившие в этих местах, рассказывали, что ещё в 1701 году произошло чудо: в сочельник на ольхе зажглось множество свечей, а когда люди стали рубить ее, чтобы достать свечи, они погасли, а на стволе остался рубец. Девятнадцать лет спустя, в 1720 году, на Петербургском острове явился некий пророк и стал уверять народ, что скоро на Петербург хлынет вода. Она затопит весь город до метки, оставленной топором на чудесном дереве. Многие поверили этой выдумке и стали переселяться с низменных мест на более высокие. Пётр, как всегда, действовал энергично: вывел на берег Невы роту гвардейского Преображенского полка, «волшебное» дерево велел срубить, а «пророка» наказать кнутом у оставшегося пня.

И еще. По старинному преданию, около крепости стояла древняя ива, под которой в первые годы существования невской столицы какой-то старец, босой, с голой грудью, с громадной седой бородой и всклокоченными волосами, проповедовал первым обитателям Петербурга, что Господь разгневается и потопит столицу Антихриста. Разверзнутся хляби небесные, вспять побежит Нева и поднимутся воды морские выше этой старой ивы. И старец предсказывал день и час грядущего наводнения. Про эти речи узнал Пётр. По его приказанию старца приковали железной цепью к той самой иве, под которой он проповедовал и которую, по его словам, должно было затопить при наводнении. Наступил день, предсказанный старцем, но наводнения не случилось. На другой день неудачливого пророка наказали батогами под той же ивой.

Рассказывали в старом Петербурге и легенду о трёх чухонских старцах, языческих жрецах, которые по священной сосне, стоявшей на берегу Невы, «определяли время грядущих бедствий, наводнений и других природных катаклизмов». Но так как эта сосна мешала строительству, Пётр лично, «кряхтя и матерясь при этом», срубил её. Если верить фольклору, жрецы в ответ на поругание святыни ответили проклятием строящемуся городу и предсказали ему «чёрную судьбу». Пётр молча выслушал жрецов и приказал отрубить им головы.

С неизменным постоянством такие предсказания будут сопутствовать всей истории Петербурга, и мы ещё встретимся с ними, особенно на рубеже XX столетия. Но тогда, почти через двести лет, они будут носить более театральный, игровой характер, рассчитанный на яркое впечатление. В начале же XVIII века, во всяком случае, для огромной массы тёмного, невежественного народа, всё выглядело иначе.

Одним из наиболее ранних документов, зафиксировавших легенду о грядущем исчезновении Петербурга, было собственноручное показание опального царевича Алексея во время следствия по его делу. Однажды, писал царевич, он встретился с царевной Марьей Алексеевной, которая рассказала ему о видении, посетившем будто бы его мать в монастыре. Авдотье привиделось, что Пётр вернулся к ней, оставив дела по преобразованию, и они теперь будут вместе. И ещё передавала Марья слова монахини: «Петербург не устоит. Быть ему пусту».

Быть Петербургу пусту! Пророчество это приписывают Евдокии Лопухиной. Но действительно ли она подарила этот знаменный клич противникам Петра, или он пробился к ней в заточение сквозь толщу монастырских стен, значения в данном случае не имеет. Тем более что, например, М.И. Семевский на основании тех же документов Тайной канцелярии рассказывает легенду о фольклорном происхождении знаменитого пророчества:

«Ночь на 9 декабря 1722 года проходила спокойно: перед часовым Троицкой церкви лежала пустая площадь; в австериях и вольных домах (тогдашних трактирах и кабаках) потухли огни, умолкли брань и песни бражников, и на соборной колокольне ординарные часы пробили полночь.

Еще последний удар часового колокола не успел замереть в морозном воздухе, как Данилов с ужасом заслышал странные звуки. По деревянной лестнице, тяжелыми шагами, привидение перебрасывало с места на место разные вещи. „Великий стук с жестоким страхом, подобием бегания“ то умолкал, то снова начинался… Так продолжалось с час… Испуганный часовой не оставил своего поста, он дождался заутрени, но зато лишь только явился псаломщик Дмитрий Матвеев благовестить, солдат поспешил передать ему о слышанном.

Дмитрий стал оглядывать колокольню и скоро усмотрел, что стремянка – лестница, по которой карабкались обыкновенно для осмотра к самым верхним колоколам, оторвана и брошена наземь; „порозжий“ канат перенесён с одного места на другое, наконец, веревка, спущенная для благовесту в церковь с нижнего конца на трапезе, на прикладе обёрнута вчетверо.

Псаломщик передал о виденном и слышанном всему соборному причту; утреня и обедня проведены были в толках о странном привидении.

– Никто другой, как кикимора, – говорил поп Герасим Титов, относясь к дьякону Федосееву.

Тот расходился в мнениях по этому предмету:

– Не кикимора, – говорил он, – а возится в той трапезе… черт.

– Что ж, с чего возиться-то черту в трапезе?

– Да вот, с чего возиться в ней черту… Санкт-Петербургу пустеть будет.

Дело получает огласку. И вот молва о том, что объявилась-де на Троицкой колокольне кикимора, не к добру-де она, Петербург запустеет, электрической искрою пробежала по площади и задворкам столицы».

И, как пишет об этом Алексей Николаевич Толстой, эта мрачная петербургская легенда пошла от того самого испуганного дьячка, который, спускаясь с колокольни Троицкого собора, впотьмах увидел «кикимору – худую бабу и простоволосую, – сильно испугался и затем кричал в кабаке: „Петербургу, мол, быть пусту“, за что был схвачен, доставлен в Тайную канцелярию и бит кнутом нещадно».

Памятник Петру I (ск. К. Растрелли)

Дмитрий Толстой, современный потомок того самого услужливого Петра Андреевича Толстого, обманом доставившего царевича Алексея в Петербург, рассказывает семейное предание о том, что, умирая мучительной смертью, царевич Алексей проклял обманувшего его Петра Андреевича и весь род его до двадцать второго колена. Проклятие царевича сбылось. В 1729 году, сосланный в Соловецкий монастырь, в каменном мешке – узкой келье, вырубленной в монастырской стене, Пётр Андреевич скончался восьмидесяти лет от роду. Говорят, проклятие роду Толстых сказалось в том, что время от времени, примерно раза два в столетие, рождается слабоумный или совершенно аморальный Толстой, как, например, известный своими похождениями Фёдор Толстой, прозванный Американцем. Следствием этого проклятия Толстые считают и то, что именно Петербург стал «колыбелью революции», и страшные девятьсот дней блокады, пережитые Ленинградом в XX веке. Алексей, умирая, будто бы вслед за матерью повторил то страшное пророчество: «Петербургу быть пусту!».

И всё-таки, несмотря на проклятия, пророчества и предсказания гибели, к концу царствования Петра I город простирался на огромной территории от Сампсониевского собора на севере до Ульянки на юго-западе и от Александро-Невского монастыря на востоке до Адмиралтейства и набережной Васильевского острова на западе. Практически, пользуясь сегодня привычным фразеологизмом «старый город», мы говорим о петровском Петербурге. И говорим о нем как о памятнике его основателю.

Памятников в нашем понимании этого слова в допетровской Руси не было. Значительные события в истории государства увековечивались возведением церквей в память святых, в дни поминовения которых эти события происходили. Либо там, где эти события случались, либо в других местах. Появление первого в России скульптурного памятника связано с именем Петра. Существует предание, что он лично заказал скульптору Бартоломео Карло Растрелли, отцу знаменитого архитектора, собственный конный монумент для установки на месте великой Полтавской битвы. И действительно, Растрелли над таким памятником работал и даже использовал гипсовую маску, снятую с лица живого Петра, но закончил памятник уже после смерти императора. Пытаясь придать памятнику символический характер, Растрелли будто бы обул правую ногу Петрова коня в нечто, похожее на сапог. Это, по мнению скульптора, должно было символизировать твёрдость и устойчивость монаршей власти на русской земле. Не забудем, что памятник предназначался для установки на месте Полтавской битвы.

Судьба памятника определилась не сразу. От первоначального места установки после смерти Петра отказались. В Петербурге его собирались установить на предполагаемой площади перед зданием Двенадцати коллегий. Но и этот замысел реализован не был. Через много лет, подаренный зачем-то Екатериной II графу Орлову, он долгое время хранился в специально для него сооруженном сарае перед строившимся в то время Мраморным дворцом. И только в 1800 году император Павел I установил его перед Михайловским замком. Но это уже другая история.

Сразу после смерти Петра тот же Растрелли вылепил и жутковатую «восковую персону», или, как тогда говорили, «автомат Петра» с натуральными, Петровыми, волосами и в его собственной одежде. Первоначально «восковая персона» хранилась в Кунсткамере, и этот Пётр ещё долго наводил страх на своих бывших «птенцов». Вот как изобразил Ю. Тынянов встречу генерал-прокурора Павла Ягужинского с чучелом императора.

«Влетев в портретную, Ягужинский остановился, шатнулся и вдруг пожелтел. И, сняв шляпу, он стал подходить. Тогда зашипело и заурчало, как в часах перед боем, и, сотрясшись, воск встал, мало склонив голову, и сделал ему благоволение рукой, как будто сказал:

– Здравствуй.

Этого генерал-прокурор не ожидал. И, отступя, он растерялся, поклонился нетвёрдо и зашёл влево. И воск повернулся тогда на длинных и слабых ногах, которые сидели столько времени и отмерли, – голова откинулась, а рука протянулась и указала на дверь:

– Вон.

<…> И Павел Ягужинский стал говорить, и он стал жаловаться. <…> И воск, склонив голову в жёстких Петровых волосах, слушал Ягужинского. И Ягужинский отступил. Тогда воск упал на кресло со стуком, голова откинулась и руки повисли. Подошёл Яков, шестипалый, и сложил эти слабые руки на локотники».

Сейчас эта замечательная восковая фигура находится в одном из залов Эрмитажа. Но и это ещё не памятник.

С определенной долей условности можно считать первыми памятниками Петру многочисленные деревья, якобы посаженные им собственноручно, о чём вот уже около трёхсот лет из поколения в поколение передаются предания и легенды. Если верить некоторым подсчетам, таких деревьев по России около двухсот. Почти все они овеяны народными легендами. Одна из самых известных – легенда о могучем дубе на Каменном острове, обнесённом специальной оградой, окруженном почётом и охраняемом государством. Согласно легенде, Пётр посадил этот дуб, находясь однажды в гостях у канцлера Головина, которому в то время принадлежал остров. Сегодня на этом памятном месте растет уже третий по счету «дуб Петра I». Старый дуб погиб в конце прошлого века. К празднованию 300-летия города, в 2003 году, решили посадить новое дерево, выращенное из желудя дуба Екатерининского парка в Царском Селе, однако спустя несколько лет преемник «охранителя Каменного острова» пал жертвой вандалов. В считаные дни было принято решение, что легендарное дерево необходимо Северной столице, и субботним утром октября 2010 года губернатор Санкт-Петербураг и писатель Даниил Гранин «возродили одну из утраченных достопримечательностей».

На Малой Охте, на территории Петрозавода, растет ещё один древний дуб, о котором мы уже упоминали. Петр I будто бы лично посадил его на братской могиле воинов, погибших при взятии Ниеншанца. Ограда вокруг него сооружена из пушек, извлеченных со дна реки Охты.

В 1924 году в Лахте упала от старости сосна, по рассказам старожилов посаженная самим Петром I. Многие десятилетия местные жители из уст в уста передавали легенду об этой сосне. В июле 2000 года, в дни празднования 500-летия первого упоминания посёлка в писцовых книгах, на месте этой сосны было высажено молодое деревце.

Сохранилась в Удельном парке, окруженная невысокой оградой, старая, разветвлённая, отживающая свой век сосна, которую в народе издавна называют Петровской.

Курбатов сообщает, что при постройке Троицкого моста был уничтожен старый тополь, посаженный, по народному преданию, Петром Великим в самые ранние годы Петербурга.

У Вильчковского, в описании Царского Села, мы находим рассказ о Рыбном канале, вдоль берегов которого, как рассказывают старые предания, самим Петром I были посажены великолепные сосны. Во время последней войны они были вырублены немецкими оккупантами.

Вадим Андреев, сын писателя Леонида Андреева, вспоминает о грандиозных пикниках, которые его отец устраивал в Листвинице – мачтовом лесу, посаженном, по местному преданию, основателем Петербурга.

В Осиновой Роще, подаренной Петром генерал-адмиралу Ф.М. Апраксину, ещё до революции сохранялся легендарный дуб, будто бы посаженный Петром во время одного из посещений Апраксина.

Одним из самых любимых пригородов Петра I была Стрельна, где почти в самом устье реки Стрелки Пётр построил «для себя» Путевой деревянный дворец. По преданию, в прошлом здесь находилась богатая шведская мыза с садом и водяной мельницей. Павел Свиньин в одном из ранних описаний Стрельны уделяет достаточно много внимания деревьям. Рассказывает он и об огромной липе возрастом в несколько сотен лет. Липа росла возле оранжереи. «При Петре Великом построена на ней была беседка, в которую вела высокая круглая лестница. Здесь часто монарх сиживал и кушал чай, наслаждаясь зрелищем столь любимой им стихии – моря. Сюда Пётр приглашал иногда голландских шкиперов и угощал их чаем. Близ сей липы находится большой ильм, который тоже заслуживает внимания: Петр, отбывши в Курляндию, заметил, что из дерева сего делают многие прочные вещи, а как его не было в окрестностях Петербурга, то, отправляясь из Митавы, приказал он вырыть небольшой ильм с корнем и привязать сзади своего экипажа. Таким образом, он привёз его сюда и собственными руками посадил на сем месте».

Стараниями Петра в Стрельне была заведена так называемая «древесная школа» для молодых дубов, вязов, клёнов, лип и других дерев и плодоносных кустарников. Здесь неутомимый хозяин сам сажал семена, собранные им во время путешествий. Они называются «Петровыми питомцами и старательно сохраняются». Считается, что из этого замечательного рассадника высажено много деревьев в Петергофе и Царском Селе.

Стрельна была не только «древесной школой». Если верить легендам, именно здесь, в Стрельне, были высажены первые клубни картофеля, подаренные Петру I голландцами. Другое дело, что экзотический заморский корнеплод вблизи моря не прижился. Уже позже «голландский подарок» начали культивировать в Новгородской губернии, откуда он и распространился по всей России.

У Курбатова находим упоминание о круглом островке в Стрельне, сосны на котором, по преданию, тоже посажены Петром.

Легко допустить, что в огромном Петербурге и его окрестностях есть ещё деревья, так или иначе связанные с именем основателя города, местные легенды о которых нам просто пока неизвестны.

Своеобразный памятник первому русскому императору можно обнаружить на территории Ленинградской области. На её просторах издревле разбросаны так называемые камни-следовики. Это валуны с естественными углублениями, в которых скапливается вода, считающаяся у местных жителей святой или целебной. Рядом с углублениями зачастую располагаются отпечатки, чаще всего искусственного происхождения. Иногда – это кресты, иногда следы человеческого тела, по легендам, принадлежащие то Иисусу Христу, то Богородице, то тем или иным православным святым. Как утверждают исследователи культовых камней, существует и отпечаток руки Петра Великого.

Но, строго говоря, и это ещё не памятники.

Медный всадник

Первый памятник Петру будет открыт только в 1782 году императрицей Екатериной II. По разным причинам она откажется использовать скульптуру, созданную при жизни Петра итальянцем Растрелли, и закажет французскому скульптору Фальконе новый монумент. Вокруг этого монумента родится несметное количество легенд. В своё время о них мы расскажем. Но есть легенды, в которых так тесно сплетены петровское, екатерининское, да и сегодняшнее времена, что порою создаётся впечатление, что памятник Петру начал созидаться ещё в начале Северной войны, и продолжает совершенствоваться в наши дни. Ни один жанр литературы не знает такого откровенного, подчёркнутого смещения времени и пространства, какое позволяет себе фольклор. Однако не в этом ли именно и состоит очарование всякой легенды? Соединить несоединимое, связать несвязуемое, с простодушной непосредственностью перепутать даты, превратить истину в вымысел, а правдоподобие в правду и предстать, наконец, в поэтическом образе народной легенды.

Вот эти легенды о памятнике Петру Великому. Характерно, что многие из них записаны не в Петербурге.

«Когда была война со шведами, – рассказывает северная легенда, – то Пётр ездил на коне. Раз шведы поймали нашего генерала и стали с него с живого кожу драть. Донесли об этом царю, а он горячий был, сейчас же поскакал на коне, а и забыл, что кожу-то с генерала дерут на другой стороне реки, нужно Неву перескочить. Вот, чтобы ловчее скок сделать, он и направил коня на этот камень, который теперь под конем, и с камня думал махнуть через Неву. И махнул бы, да Бог его спас. Как только хотел конь с камня махнуть, вдруг появилась на камне большая змея, как будто ждала, обвилась в одну секунду кругом задних ног, сжала ноги, как клещами, коня ужалила – и конь ни с места, так и остался на дыбах. Конь этот от укушения и сдох в тот же день. Пётр Великий на память приказал сделать из коня чучело, а после, когда отливали памятник, то весь размер и взяли из чучела».

И ещё одна легенда на ту же тему, записанная в Сибири.

«Петр заболел, смерть подходит. В горячке встал, Нева шумит, а ему почудилось: шведы и финны идут Питер брать. Из дворца вышел в одной рубахе, часовые не видели. Сел на коня, хотел в воду прыгать. А тут змей коню ноги обмотал, как удавка. Он там в пещере на берегу жил. Не дал прыгнуть, спас. Я на Кубани такого змея видел. Ему голову отрубят, а хвост варят – на сало, на мазь, кожу – на кушаки. Он любого зверя к дереву привяжет и даже всадника с лошадью может обмотать. Вот памятник и поставлен, как змей Петра спас».

В главе об основании Петербурга мы уже рассказывали легенду о попытке Петра I перескочить через Неву на своем арабском скакуне. Помните, как разгоряченный император, не долетев до середины, плюхнулся в воду, понял свою ошибку, проговорил «Божье и моё» и начал строить город. Но вот уже в наше время со слов некоего старообрядца петербургский писатель Владимир Бахтин записал ещё один вариант той же легенды. В ней всё, как в первой, за исключением вывода. Два раза Пётр восклицает: «Все Божье и моё!» и оба раза прыжок через Неву удается. А на третий раз хотел прыгнуть и сказал: «Все моё и Божье!». Да так и окаменел с поднятой рукой. Наказан был за гордыню.

А в одном из северных вариантов этой легенды противопоставления «моего» и «Богова» нет. Есть просто самоуверенность и похвальба, за которые будто бы и поплатился Петр. Похвастался, что перескочит через «какую-то широкую речку», да и был наказан за похвальбу – окаменел в то самое время, как передние ноги коня отделились уже от земли для скачка.

Примечательная деталь присутствует в легенде, опубликованной И. Беловым. Пётр Великий «не умер, как умирают все люди: он окаменел на коне».

На побережье Финского залива, у поселка Лахта, о котором мы уже упоминали, среди дремучих лесов и непроходимых болот, с древнейших времен высилась гигантская гранитная скала. Когда-то во время грозы в скалу ударила молния, образовав в ней трещину. С той поры эту скалу в народе назвали «Гром-камень» или «Камень-гром». О камне знали только местные жители. Глубоко вросший в землю, он был покрыт мхом и лишайником и походил на холм. По преданию, во время войны со шведами на него поднимался Петр I и следил за передвижением войск. А когда стали подыскивать камень для памятника Петру, то и вспомнили об этой гранитной глыбе.

Перетаскивание Гром-камня

Особым вниманием периферийного, провинциального фольклора пользовался конь, на котором изображен Пётр Великий. В северных легендах этот великолепный конь не персидской породы, каким был на самом деле личный конь императора, но местный, заонежский. С некоторыми сокращениями приводим две легенды.

«В Заонежье у крестьянина вызрел жеребец: копытища с плетёну тарелку-чарушу, сам, что стог! Весной, перед пахотой отпустил коня в луга, а он и затерялся. Погоревал, а что станешь делать? Однажды пошел мужик в Питер плотничать. Стоит он, знаешь, на бережке Невы-реки, видит: человек на коне, как гора на горе. Кто таков? Великий Петр, кому и быть. Коня, главно дело, узнал.

– Карюшка, Карий, – зовёт.

И конь подошел, кижанину голову на плечо положил.

– Осударь! – Он коня за уздечку берёт. – Ведь я при Боге и царе белым днем под ясным солнышком вора поймал.

– Ну! Что у тебя украли? – Пётр сердится, гремит, как вешний гром. Не любит воров да пьяниц.

– Коня, на котором твоя милость вершником сидит.

– Чем докажешь?

– На копытах приметная насечка есть.

– Не я увел. Слуги по усердию. За обиду прости.

– Мне, конешно, пахать, семью кормить, тебе подати платить. Да ведь и у тебя забота немалая. Россию поднимать. Владей конём!

Не восемьдесят ли золотых дал Пётр за коня? Или сто. Да “спасибо” впридачу. Побежал мужик в Заонежье с придатком.

Мы в Ленинград придем – наперво на площадь идем. Туда, где медный Пётр на Карюшке, мужицком коне, сидит.

– Наш ведь конь-то. Заонежский! – насечки на копыте ищем. Должны быть».

И вторая северная легенда о коне Петра I.

«Пётр Великий и весом был великий, нас троих бы он на весах перетянул. Кони его возить не могли: проедет верхом версты две, три на коне – и хоть пешком иди, лошадь устанет, спотыкается, а бежать совсем не может.

Вот царь и приказал достать такого коня, на котором бы ездить ему можно было. Понятно, все стали искать, да скоро ли приберёшь?

А в нашей губернии, в Заонежье, был у одного крестьянина такой конь, что, пожалуй, другого такого и не бывало и не будет больше: красивый, рослый, копыта с тарелку были, здоровенный конище, а сам – смиренство. Вот и приходят каких-то два человека, увидели коня и стали покупать и цену хорошую давали, да не отдал. Дело было зимой, а весной мужик спустил коня на ухожье, конь и потерялся. Подумал мужик: зверь съел или в болоте завяз. Пожалел, да что будешь делать, век конь не проживёт.

Прошло после того два года. Проезжал через эту деревню какой-то барин в Архангельск и рассказывал про коня, на котором царь ездит. Узнал про коня и мужик, у которого конь был, подумал, что это его конь, и собрался в Питер, не то, чтобы отобрать коня, а хоть посмотреть на него. Ходит по Питеру и выжидает: когда царь на коне поедет.

Вот едет царь, и на его коне. Он перед самым конём встал на колени и наклонился лицом до самой земли. Царь остановился.

– Встань! – крикнул государь громким голосом. – Что тебе нужно?

Мужик встал и подал прошение.

Взял прошение царь, тут же прочитал его и говорит:

– Что же я у тебя украл?

– Этого коня, царь-государь, на котором ты сидишь.

– А чем ты можешь доказать, что конь твой? – спросил царь.

– Есть царь-государь приметы, он у меня двенадцатикрестный, насечки на копытах есть.

Приказал царь посмотреть, и действительно, в каждом копыте в углублениях вырезаны по три больших креста. Видит царь, что коня украли и ему продали. Отпустил мужика домой, дал ему за коня восемьдесят золотых и ещё подарил немецкое платье. Так вот, что в Питере памятник-то есть, где Пётр Великий на коне сидит, а конь на дыбах, так такой точно конь и у мужика есть».

Это уже памятник. Но… памятник, который будет установлен более чем через пятьдесят лет после смерти Петра.

Убежденный монархист, умный и последовательный идеолог петровского абсолютизма, верный и преданный Петру архиепископ Феофан Прокопович не ради красного словца говорил, что Пётр Великий, покинув мир, «дух свой оставил нам». Не многим царям выпадала честь остаться живыми в сердцах потомков. С появлением над Невой Фальконетова монумента многим петербуржцам мерещилось, что медный Пётр ожил. По свидетельству современников, при открытии памятника впечатление было такое, «что он прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Одна заезжая иностранка вспоминала, как в 1805 году вдруг увидела «скачущим по крутой скале великана на громадном коне». «Остановите его!» – воскликнула поражённая дама.

К.А. Тимирязев вспоминал, как, проезжая однажды в начале XX века по Мариинской площади, мимо памятника Николаю I, спросил у извозчика: «Ну, а тот, другой, там, на Исаакиевской?» И получил ответ: «Ну, тот – статья иная; ночью даже жутко живой».

Дистанцируясь от некоторой мистической окраски понятия «дух» в устах учёного архиепископа Феофана Прокоповича, следует все же признать: то, что монумент Петру Великому на протяжении более двух столетий продолжает жить в легендах и преданиях, связано с неодолимым желанием петербуржцев всех поколений встретиться с духом основателя города.

И это уже памятник.

От Екатерины I до Екатерины II 1725 – 1796

От Петра до «дщери Петровой»

ИСТОРИЧЕСКИ ТАК СЛУЧИЛОСЬ, ЧТО у Петра I, по мнению которого лучшим государственным устройством была абсолютная наследственная монархия, прямых наследников не оказалось. Не оставил он и преемника. Не успел. Два слова «Отдайте все…», нацарапанные непослушной рукой умирающего императора, если и существовали на самом деле, то неизвестно кому были адресованы. Как мы уже знаем, Анна, вторая дочь Петра, на его зов явилась с опозданием, Елизаветы будто бы при отце в тот момент вообще не было, хотя известна легенда о том, что Пётр будто бы успел благословить её родовой иконой. Правда, впервые об этом стали поговаривать в народе только в царствование самой Елизаветы. Впрочем, ни та, ни другая всерьёз на царствование претендовать не могли. Обе они были рождены Мартой Скавронской от Петра I ещё до их официального вступления в брак, и потому считались детьми незаконными.

Так что бремя государственной власти в ночь с 27 на 28 января 1725 года легло на плечи Екатерины, верной и преданной вдовы почившего императора. Свою преданность Петру Екатерина не раз доказывала на деле. Известно, что летом 1711 года во время Прутского похода русская армия была окружена турками и находилась буквально на краю гибели. Самому Петру, его супруге и их приближённым грозило пленение. Переговоры о перемирии, которые вёл с турецким визирем вице-канцлер П.П. Шафиров, продвигались медленно и вот-вот могли сорваться. Согласно легендам, положение спасла Екатерина. Как мы уже рассказывали, она будто бы собрала все свои драгоценности, что находились с нею в походе, пробралась в ставку визиря и предложила ему эту взятку в обмен на заключение мира. Фактически Екатерина выкупила Петра из турецкого плена.

Уже тогда Пётр будто бы поклялся достойно отплатить своей супруге за этот подвиг верности. 24 ноября 1714 года он учредил орден Святой Екатерины. Ордена как знаки отличия или награды за военные заслуги и деятельность на гражданской службе в России появились совсем недавно. Первым в 1698 году был учрежден орден Святого Андрея Первозванного, Святой Екатерины – вторым. Орден был, что называется, женским. При рождении его получала каждая из дочерей императоров. Иногда им награждали пожилых женщин в знак признания их заслуг или заслуг их мужей. Такие женщины назывались дамами рыцарского ордена. За всю историю своего существования орден Святой Екатерины был пожалован 734 раза, в том числе в 1727 году – одному мужчине, как говорилось в указе, за слишком застенчивый «женский» характер. Таким мужчиной оказался малолетний сын Александра Даниловича Меншикова. Известен его портрет, на котором он изображен со знаком этого ордена.

Знак ордена 1-й степени представлял собой овальный медальон. В центре овала была изображена фигура святой, держащей белый крест, на перекрестье которого находился ещё один бриллиантовый крестик с разбросанными по нему латинскими буквами DSFR (Domine Salvum Fac Regem), что в переводе с латыни означает «Господи, спаси царя». В верхней части медальона надпись: «Aeguant Munia comparis», то есть: «Трудами сравнивается с супругом». На ленте, которая придавалась к ордену, было написано: «За любовь и Отечество».

Нельзя сказать, что воцарение Екатерины стало неожиданностью или случайностью, как это может показаться на первый взгляд. Пётр ревностно следил за государственным статусом своей подруги, регулярно подтверждая или повышая его. За год до официальной свадьбы с Петром, которая состоялась в 1712 году, она была объявлена царицей. В декабре 1721 года, когда Россия стала империей, Екатерину провозгласили императрицей. А менее чем за год до смерти Петра, в мае 1724 года, её короновали. Кстати, именно Екатерина вольно или невольно стала основательницей одного из главнейших символов царской власти – короны. До Екатерины на всех русских государей при коронации возлагали шапку Мономаха. Знаменитая шапка представляла собой золотой остроконечный головной убор старинной среднеазиатской работы. По преданию, в 988 году византийский император Василий II подарил его киевскому князю Владимиру Мономаху по случаю принятия им христианства и бракосочетания с сестрой Василия Анной.

Впрочем, нельзя забывать и того, что эта легенда довольно позднего происхождения. Она появилась только в конце XV – начале XVI века, когда на Руси формировалась одна из крупнейших политических и идеологических государственных концепций – «Москва – третий Рим». Вторым Римом считался Константинополь, столица Византийской империи, и история с шапкой Мономаха, как нельзя кстати, сумела придать легитимность преемнице православной Византии – Москве. И то, что бывший москвич, первый петербуржец и первый император Российской империи Пётр I был последним русским царем, который носил шапку Мономаха, хотя и несколько модернизированную, придает этому факту некий мистический смысл. В 1724 году, накануне коронации Екатерины, была заказана корона европейского образца.

Короткое пребывание Екатерины I на российском престоле в общественно-политическом смысле Петербургу практически ничего не дало, разве что были завершены два начатых Петром дела: открыта Академия наук, план учреждения которой был объявлен царём за год до смерти, и учрежден орден Александра Невского, небесного покровителя Петербурга, память которого высоко чтил Петр. И всё. Но вот что касается архитектурного, или, ещё точнее, художественного облика Петербурга, то в его будущее формирование, если верить городскому фольклору, Екатерина Алексеевна неожиданно внесла свой весьма значительный вклад.

Как известно, Пётр I мостостроения не поощрял. Зацикленный, говоря современным языком, на море, он и в своих согражданах хотел видеть исключительно моряков. Сообщение между многочисленными островами дельты Невы предполагалось только на шлюпках, а мосты разрешалось строить лишь в исключительных случаях: при прокладке дорог через реки и протоки. Благодаря этому обстоятельству, например, появились такие мосты, как Иоанновский через Кронверкский проток и Аничков – через Фонтанку. Нева мостов при Петре вообще не знала. Первый, и то плашкоутный, то есть наплавной, появился только через два года после кончины императора, в 1727 году. Вот как об этом рассказывается в легенде.

Однажды ранней весной 1727 года императрица Екатерина I собралась на Васильевский остров, к Александру Даниловичу Меншикову, в его новый дворец. На переправе ей подали лодку, и она попыталась сойти в нее. Но лодка накренилась, и волной залило весь подол царственного платья. Екатерина предприняла ещё одну попытку сесть в лодку, но и на этот раз ничего не получилось, её хлестнуло волной, платье вновь оказалось вымоченным, на этот раз полностью. Но переправиться было совершенно необходимо. её ожидал всесильный князь. И тогда будто бы Екатерина приказала собрать все лодки, что были в наличии на переправе, и выставить их борт к борту от одного берега до другого. Остальное было делом нехитрой техники и сметливости приближённых. На лодки настлали доски, которые и создали подобие моста на Васильевский остров. Это понравилось. Если верить сохранившейся легенде, именно так и появились знаменитые петербургские наплавные мосты.

Суеверная Екатерина верила в сны, которые всегда сама истолковывала. Так, незадолго до собственной смерти ей будто бы приснился странный сон. Она, в окружении придворных, сидит за столом. В это время появляется Пётр в древнеримском одеянии и манит к себе Екатерину. Она подходит к нему, и они вместе уносятся под облака. Екатерина с высоты бросает взор на землю и там видит своих детей среди толпы, составленной из всех наций, спорящих между собою. Проснувшись и истолковав сон, Екатерина поняла, что скоро должна умереть. И после её смерти начнутся смуты.

Император Пётр II

Екатерина I скончалась 6 мая 1727 года, по одним утверждениям, от «сильного ревматизма», по другим – от «нарыва в легких», а по народным легендам – от «обсахаренной груши, которая была отравлена и поднесена ей». Мы об этом уже упоминали в рассказе о первом обер-полицмейстере Петербурга Антуане Девиере.

После Екатерины I на престол взошел сын несчастного царевича Алексея Пётр Алексеевич, известный в истории как Пётр II. Это случилось 7 мая 1727 года. Новому русскому императору не было ещё двенадцати лет, и он находился под полным и абсолютным влиянием всесильного князя Меншикова, который мечтал выдать за него свою дочь Марию. Однажды Меншиков, пытаясь развлечь юного царя, выписал из Москвы птичью и псовую охоты, неожиданно пробудив в мальчике страсть к ним, которая, в конце концов, и погубила молодого императора. Практически всё время, в любую погоду, он проводил на охоте. А после коронации в феврале 1728 года из Москвы в Петербург вообще не вернулся. В Петербурге говорили: «Осиротеет столица. Царь беспременно останется в Москве. Там богатая охота».

И не только из-за охоты. В народе поговаривали, что в своё время в кабинете Петра II каким-то образом оказалась неизвестная книга с древними предсказаниями, или «Великими заповедями». Молодой и решительный император будто бы приказал немедленно книгу сжечь. А когда царский поезд выезжал из Петербурга, то из толпы раздалось проклятие. Будто бы сам Пётр услышал, что за уничтожение древней Книги «не видать ему град Петра ни живому, ни мёртвому».

По словам испанского посланника в Петербурге Хосе де Лириа, в это время ходили слухи о намерении правительства вернуть столицу в Москву, а всю торговлю перенести в Архангельск, чтобы этим погубить Петербург.

Но и без того Петербург приходил в запустение. Следуя примеру молодого императора, его начали покидать купцы и дворяне. Улицы северной столицы порастали травой, дороги приходили в негодность.

Слухи о переносе столицы в Москву документального подтверждения не имеют, и остается неизвестным, думал ли об этом Пётр II. Но если такие намерения действительно имели место, то осуществлению этого плана помешала преждевременная смерть юного царя в 1730 году, в ночь накануне ожидаемой свадьбы его с Екатериной Долгорукой. Едва об этом стало известно, в народе вспомнили, как во время обручения, когда императорская карета въезжала в ворота дворца, царская корона зацепилась за перекладину и упала на дорогу. Это расценили как дурной знак.

В Петербург, как и было предсказано, он уже не вернулся. Ни живым. Ни мертвым. Пётр II стал единственным русским императором, могила которого находится не в Петербурге, а в Москве.

В столь раннюю смерть царя не верили. Как это часто случалось в русской истории в подобных случаях, появились легенды о его двойниках. В них рассказывалось, что царь вовсе не умер, а путешествует по Руси в облике нищего – собирателя копеек. Легенда приобрела популярность в народе, и с тех пор всех лже-Петров стали называть Копейкиными. Некоторые из них оставили по себе память даже в допросных листах Тайной канцелярии.

После Петра II русский престол заняла племянница Петра I Анна Иоанновна, дочь московского царя Иоанна V, который с 1682 года и до своей смерти в 1696 году правил на Руси вместе с Петром I. Анна в то время жила в Курляндии и думать не думала о своей возможной политической карьере в России, хотя известный в то время «составитель календарей» доктор Бюхнер ещё в Курляндии предсказал ей однажды, что «она вскоре будет царствовать». Так и случилось. За неимением других кандидатур, Верховный совет, созданный после смерти Петра II, призвал на царство именно ее. Дочь Петра Елизавета, рождённая вне брака, тогда не рассматривалась.

Свое царствование Анна Иоанновна начала в Москве. К тому времени, как мы говорили выше, Петербург уже несколько лет фактически не был столицей Российской империи. Согласно одной московской легенде, все изменилось после того, как однажды карета императрицы резко остановилась на краю зияющего чернотой огромного провала. Анна Иоанновна не на шутку перепугалась. Сказалась традиционная, идущая ещё со времен Петра I, боязнь азиатской непредсказуемой Москвы. Тогда-то Анне и показалось, что в Москве жить опасно. В европейском Петербурге, вблизи верных и преданных гвардейских полков, будет гораздо безопаснее. Ведь она и сама через очень короткое время вынуждена будет искать защиты у гвардии. По одной из легенд, уже в Петербурге, серьёзно опасаясь дочери Петра Елизаветы, она расквартирует полк Конной гвардии на Шпалерной улице, вблизи Смольного дома, где в то время будет жить опасная претендентка на престол.

Императрица Анна Иоанновна

Но это будет позже. А пока, ужаснувшись появлению на её пути подстроенного, как ей казалось, кем-то специально московского «провала», Анна Иоанновна принимает решение вернуться в Петербург. Гвардейцы не подведут. На них можно положиться. Только бы не забывать о них заботиться. Она и впрямь будет их пестовать и лелеять, а они будут отвечать ей своей преданностью и любовью. Примеры тому уже были. В лейб-гвардии Измайловском полку, основанном ею в 1730 году, традиционным шитьём мундира был шнур в виде заплетённой женской косы. По полковому преданию, при основании полка к императрице обратились с вопросом, какое шитьё даровать новым гвардейцам. В это время Анна Иоанновна занималась утренним туалетом. Она посмотрела на заплетенную уже свою косу и лукаво улыбнулась. Таким образом, если доверять гвардейскому фольклору, вопрос был решён. В гвардейских полках чтили не столько формальные, сколько чисто человеческие, в данном случае едва ли не семейные, отношения государей к своим защитникам.

Жизнь в Петербурге, не в пример Москве, была более весёлой, раскованной, без оглядки на старинные традиции, которые в Первопрестольной особенно чтились. О празднествах, устраиваемых Анной Иоанновной в Зимнем дворце, в народе долгое время рассказывали самые непристойные легенды. Чего стоит одна свадьба шута Педрилло, которого прилюдно женили на обыкновенной козе. На свадьбе якобы присутствовал весь двор, а честь удерживать несчастное животное, пока шут исполнял свои супружеские обязанности, отстаивали виднейшие приближённые императрицы.

Герцог Э.И. Бирон

Скабрезная циничность этой легенды была столь очевидна, что позже возникла другая легенда о том, что же произошло на самом деле в императорском дворце. Эта легенда всё произошедшее сводила к обыкновенной ловкости шута Педрилло, который будто бы решил обогатиться, используя случайно подвернувшееся обстоятельство. Как утверждают современники, Педрилло был женат на очень невзрачной женщине. Она редко появлялась в царских покоях, и за глаза её назвали «Козой». Как-то герцог Бирон, по обыкновению, решил подсмеяться над шутом императрицы. «Правда ли, что ты женат на козе?» – спросил он Педрилло. «Не только правда, – ответил находчивый шут, – но моя „коза“ беременна и скоро должна родить. Смею надеяться, что ваше высочество будете столь милостивы и не откажетесь, по русскому обычаю, навестить родильницу и подарить на зубок что-нибудь младенцу».

Бирон рассказал о встрече с Педрилло императрице. Той понравилась выходка шута. Оставалось дождаться благополучных родов. Через несколько дней Педрилло радостно сообщил Бирону, что его «коза» благополучно разрешилась от бремени и просил назначить день встречи. Вот тут-то и началось настоящее, в духе античных мистерий представление. Императрица приказала Педрилло лечь в постель с настоящей живой козой и пригласила весь двор поздравить шута с семейной радостью. Понятно, что каждый постарался принести достойный подарок, в результате чего Педрилло заметно обогатился.

Кроме дворцовых праздников, в Петербурге часто устраивались уличные забавы с сожжением потешных огней, или фейерверков, как их называли на манер просвещённой Европы. С одного из таких праздников началась череда тревожных и мрачных предзнаменований, которые не покидали мнительную императрицу до самой смерти. Якоб Штелин в своих «Записках об изящных искусствах в России» рассказывает, как однажды во время шумного и весёлого праздника Анна Иоанновна обратила внимание на свой портрет в полный рост, с короной и скипетром, в окружении горящих плошек. Императрица как-то сникла и, обращаясь к Бирону, промолвила: «Неужели им больше нечего делать, кроме как сжигать меня, как ведьму?»

И вспомнила жутковатую историю, которая произошла давно, ещё при живом Петре Великом, на каком-то балу. В разгар веселья какая-то женщина, странного вида и совершенно пьяная, сделалась пепельной и в наступившей тишине закричала: «Чую, Ангел Смерти летает над невскими болотами. Обличья он женского, которое постоянно меняет как Протей. И перед кем он предстанет, тот сразу узнает всю правду о себе». Кто-то рядом шепнул, что это княжна Ржевская, шутиха Петра. Через минуту все уже забыли об этой шутке и бросились в водоворот танцев. И только Анне было почему-то не до веселья. Она ушла к себе и долго не могла забыть пьяную сцену на ассамблее.

В год смерти Анны Иоанновны произошло ещё одно никем, кроме неё, не замеченное событие. Императрица отчетливо видела, как из Адмиралтейских ворот вышла таинственная многолюдная процессия. В руках идущие несли зажжённые факелы, отчего фасады домов озарялись ярким тревожным светом. Процессия медленным шагом проследовала к воротам Зимнего дворца и скрылась в них. Ни часовые, ни тем более редкие прохожие ничего не видели. О смерти думать не хотелось. Но что же ещё могло значить это видение? А уж совсем перед кончиной вспомнилось почему-то небо над Москвой в день её коронации. Оно было багрово-красным и выглядело довольно страшно.

Вместе с Анной Иоанновной в Петербург прибыл пресловутый герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон. Многие петербургские легенды того периода связаны со зловещей фигурой этого фаворита, оставившего мрачный след в русской истории. В одной из самых известных и популярных легенд говорится об огромном трёхчастном сооружении – здании пеньковых складов на Тучковом буяне. По легенде, здание это является дворцом герцога Курляндского. В народе его так и называют – дворец Бирона. Остается загадкой, какое отношение имеет Бирон к комплексу пеньковых складов, построенных более чем через двадцать лет после смерти Анны Иоанновны и опалы её бессменного фаворита. Скорее всего, основанием для легенды стал дворцовый облик, который придал утилитарному складскому сооружению архитектор Антонио Ринальди, да недоступность его для свободного посещения, так как расположено здание на острове посреди Невы. Всё это в сочетании со смутной памятью о страшном временщике и об известном его участии в торговых операциях с пенькой и придаёт некоторую таинственность знаменитому «Дворцу Бирона». В то же время авторитетнейший знаток петербургской архитектуры В.Я. Курбатов осторожно предположил, что популярный топоним не лишен смысла. Вполне возможно, что пеньковые склады возведены «на месте какого-нибудь из сооружений бироновского времени».

По другой легенде, дворцом Бирона следует считать дом № 22 по Миллионной улице, построенный будто бы академиком Г. Крафтом. Утверждали, правда, что дом на Миллионной принадлежал не герцогу, а его брату – Густаву.

С пресловутым герцогом Курляндским петербургский фольклор связывает и дом № 12 по набережной реки Мойки, широко известный тем, что на первом этаже его была последняя квартира Пушкина. Здесь поэт жил с октября 1836 года до дня своей кончины. В первой половине XVIII века этот каменный дом принадлежал кабинет-секретарю Петра I И.А. Черкасову, который выстроил во дворе служебный корпус с открытыми двухъярусными аркадами. По преданию, это были конюшни герцога Бирона, слывшего большим знатоком лошадей, за бегом которых он любил наблюдать с верхних галерей. Известно, что Анну Иоанновну с её фаворитом некоторым образом сближала их общая страсть к лошадям, и она часто приходила в конюшни Бирона полюбоваться на его красавцев.

Однако не только безобидной страстью к лошадям был известен в Петербурге всесильный фаворит императрицы. Говорили, что там, где у Невы берет своё начало Фонтанка, находились секретные службы Бирона. «Народная молва, по свидетельству Пыляева, приписывала этой местности недобрую славу, люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад училища правоведения».

К этому же ряду легенд можно отнести и более поздние легендарные свидетельства малолетних кадетов училища правоведения, стоявшего у истока Фонтанки. Будто бы ещё во времена Петра I на месте училища стоял дом Персидского посольства. Однажды за какую-то провинность тамошнему персу, с суеверным ужасом рассказывали кадеты, отрубили голову. С тех пор обезглавленная тень того перса бродит по ночным коридорам училища, наводя страх на будущих правоведов. Не отголоски ли это легенд о таинственных жертвах жестокого герцога Курляндского?

Впрочем, тени загубленных жертв временщика появлялись не только у Прачечного моста. С ними петербуржцы встречались и у реки Ждановки. По старым преданиям, на берегу этой реки также существовали какие-то тайные службы Бирона.

От подозрений всесильного курляндца в Петербурге не был свободен никто, даже дочь Петра I цесаревна Елизавета. Говорят, однажды Бирон лично, «прячась за садовым тыном, в наряде простого немецкого ремесленника», следил за ней во дворе Смольного дома, где она одно время жила.

Впрочем, «опека» цесаревны не ограничивалась этой невинной слежкой. По указанию Бирона был отлучён от Елизаветы её первый любовник «красавец и весельчак», А.Я. Шубин. С изменённым именем и в сильно изуродованном виде его сослали на Камчатку. Говорят, что сразу по воцарении Елизавета велела отыскать своего возлюбленного и вернуть в Петербург. Посланный за Шубиным офицер объездил всю Сибирь, но следы его затерялись. Уже совершенно отчаявшись, офицер с горечью заметил, осматривая последний острог: «Что же я скажу государыне Елизавете Петровне?». И услышал, как кто-то из арестантов спросил: «Разве на престоле уже Елизавета Петровна?» Это был Шубин, совершенно неузнаваемый и неопознанный.

Наиболее громкое политическое дело Петербурга того времени, непосредственно связанное с Бироном, – публичная казнь кабинет-министра Артемия Петровича Волынского, государственного деятеля, который открыто выступал против ненавистного временщика – безродного курляндца, недавнего конюха, которому императрица, как говорили, не без вмешательства злых духов, полностью поддалась.

27 июня 1740 года в тюрьме Петропавловской крепости Волынскому, обвиненному в государственной измене, вырвали язык, после чего вместе с его «конфидентами» Хрущовым, Еропкиным, Мусиным-Пушкиным, Соймоновым, Эйхлером привели на эшафот Сытного рынка и подвергли мучительной казни. Вначале Волынскому отрубили руку, а затем голову.

Казнь едва ли не третьего, если считать и Бирона, человека в России потрясла всю страну. В его смерть верить не хотелось. И когда неожиданно в Петербурге распространился слух, что в Иркутском остроге сидит «за чародейство» некий Волынский, появилась легенда, что на эшафоте Сытного рынка вместо кабинет-министра обезглавили специально изготовленную куклу, в то время как сам Артемий Петрович был императрицей помилован и отправлен в Иркутский острог.

Казнь Артемия Петровича Волынского и его конфидентов была последней в России. Вплоть до 1826 года смертные приговоры судами не выносились. Память об эшафотах с виселицами, колёсами для четвертования и другими средневековыми приметами постепенно стиралась. Исчезла и профессия палача. Если верить фольклору, последний петербургский палач жил вблизи Сытного рынка, на современной улице Мира, бывшей Ружейной, а ещё раньше – Палачёвой, или Палачёвской.

В день казни Волынского Анны Иоанновны в Петербурге не было. Говорят, она охотилась в Петергофе. Она была страстной охотницей. В её царствование на территории нынешней Александрии был устроен специальный зверинец и выстроен павильон, носивший название Темпль. Оттуда во время охоты государыня стреляла зверей, которых охотничьи собаки заранее выгоняли на поляну перед окнами павильона. «Однажды на охоте государыни олень перескочил изгородь и стал уходить Нижним садом. Императрица, преследуя его на лошади, стреляла несколько раз, и только в Монплизирском саду раненый олень был окружён охотниками. Две пули, которые ударили случайно в стену китайской галереи голландского домика во время преследования оленя, можно видеть и в настоящее время», – рассказывал М.И. Пыляев в 1889 году.

Среди городских легенд того времени Пыляев выделяет рассказ о том, как в 1731 году при издании календаря на 1732 год уже упоминавшийся нами петербургский немец академик Георг Крафт включил в него предсказание, что лёд на Неве вскроется на следующий год рано, в марте месяце, и даже указал число. «По выходе в свет календаря это предсказание возбудило много толков, и друзья смеялись пророчеству профессора, особенно за двое суток до предсказанного дня, когда Нева не думала ещё вскрываться. Но наступил предсказанный день и, к общему удивлению, Нева вскрылась. По рассказу современника, весь Петербург ужаснулся этому удачному – за полгода – предсказанию».

За календарями, особенно теми из них, что предсказывали те или иные природные явления или стихийные бедствия, в Петербурге следили с особой тщательностью. Причём, как повествуют предания, не только опасаясь того, что предсказания могут сбыться, но и, как ни странно, с нетерпением ожидая некоторых. Иностранные авторы рассказывают, что их предприимчивые земляки пользовались наводнениями, чтобы списывать собственные убытки, происходившие далеко не только по вине стихии. В Петербурге даже поговаривали, что «если в какой-то год не случится большого пожара или очень высокой воды, то некоторые из этих тамошних иностранных факторов обанкротятся».

Перед самой смертью Анны Иоанновны произошло, как говорили современники, ещё одно неразгаданное явление. Будто бы однажды после полуночи, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, дежурный офицер уселся вздремнуть. Вдруг часовой скомандовал: «На караул!». Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, задумчиво склонив голову, ходила взад и вперёд по зале. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается пойти спросить, не знает ли кто о намерениях императрицы. Тут он встречает Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, – отвечает тот, – я только что от государыни. Она ушла в спальню». – «Взгляните сами, – возражает офицер, – она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», – говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая её выйти, чтоб на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… видит своего двойника. «Дерзкая!» – говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят: две Анны Иоанновны, и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?». Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня, обращаясь к Бирону, произносит: «Это моя смерть» – и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна умерла.

Буквально за день до своей кончины Анна Иоанновна подписала назначение герцога Бирона регентом при двухмесячном Иоанне Антоновиче. Уже тогда этот акт современники сочли беспрецедентным и «воистину непристойным». Есть две легендарные версии об отношении самого Бирона к этому назначению. По одной из них, герцог сам настаивал на нём, по другой, даже он, узнав о решении императрицы, был несколько растерян. Всё расставила по своим местам история. Герцог Бирон вскоре был арестован, препровожден в крепость, а затем сослан в Сибирь.

Нам же остается напомнить несколько мистических фактов его биографии. По рассказам самого герцога, в его жизни особую каббалистическую роль сыграла цифра «2». Анне Иоанновне, сначала в Митаве, а затем в Петербурге, он служил 22 года. Затем, после смерти обожаемой государыни 22 дня, вплоть до своего ареста, фактически управлял государством, будучи регентом при младенце Иоанне Антоновиче. И, наконец, пройдет ровно 22 года в сибирской ссылке, пока некогда всесильный герцог не скончается в возрасте 82 лет.

Елизаветинский Петербург

АННА ИОАННОВНА СКОНЧАЛАСЬ 17 ОКТЯБРЯ 1740 года. Буквально за несколько дней до смерти, 5 октября, она подписала Манифест о назначении наследника престола. Им стал годовалый двоюродный племянник императрицы Иоанн Антонович. Регентом при нём, как мы уже знаем, был сначала назначен герцог Бирон, а после его ареста и ссылки – мать мальчика, Анна Леопольдовна. Царствование Иоанна Антоновича, или, по традиционному счету одноименных русских правителей, Ивана VI продолжалось чуть более года. В ночь с 24 на 25 ноября следующего, 1741 года его свергла с престола дочь Петра I Елизавета.

В Петербурге жива легенда о том, что буквально накануне своего восшествия на престол Елизавета Петровна случайно встретилась во дворце с Анной Леопольдовной. Неожиданно Анна споткнулась и на глазах поражённых придворных упала перед Елизаветой на колени. Все смутились, почувствовав в этом некое мистическое предзнаменование.

Если верить фольклору, окончательному решению Елизаветы попытаться занять русский престол способствовал Иоганн Лесток, или Лештук, как это произносили в XVIII веке. Лесток приехал в Россию ещё при Петре I, служил лекарем при дворе, но «за обольщение дочери какого-то придворного сановника» был выслан из Петербурга. При Екатерине I был возвращён из ссылки и вновь приближен ко двору. Согласно легендам, накануне переворота, оставшись наедине с Елизаветой, Лесток молча взял лист бумаги и набросал два рисунка. На одном изобразил ее, сидящей на троне, на другом – лежащей на плахе с обритой головой. «Если сегодня не это, то завтра непременно будет это», – проговорил Лесток, указывая сначала на первый, затем на второй рисунок.

По другой легенде, Лесток разложил перед цесаревной Елизаветой колоду карт, затем вытащил двух королей, и одного из них при помощи куска угля превратил в монахиню, тем самым намекнув на то, что с ней будет, если она не попытается взять судьбу в свои руки. Так или иначе, но раздумывать было некогда, и Елизавета решилась на переворот.

Императрица Елизавета Петровна

Забегая вперёд, заметим, что Лесток слыл отчаянным авантюристом и мастером на перевороты. Уже при Елизавете, став её лейб-медиком, он был осужден на ссылку будто бы за то, что хотел возвести на престол Петра III. Но вернемся в ночь с 24 на 25 ноября 1741 года.

Памятником восшествия на престол Елизаветы Петровны, если верить старинному преданию, следует считать Спасо-Преображенский собор. Не тот, который мы знаем, и который построил архитектор В.П. Стасов в другое время и по другому случаю. А тот собор, что прежде стоял на этом месте и был возведен, если верить одной из легенд, по повелению Елизаветы Петровны в благодарность преображенцам, первыми присягнувшим на верность новой императрице в ночь на 25 ноября 1741 года. Здесь, вблизи Литейного двора, чуть ли не с петровских времен квартировал старейший в России лейб-гвардии Преображенский полк, и собор был заложен на месте полкового дома, или, как тогда говорили, съезжей избы, куда будто бы и прибыла Елизавета за «своими лейб-компанцами», чтобы вместе с ними «идти на Зимний дворец».

Между тем есть и другая легенда. Будто бы в ночь на 25 ноября 1741 года Елизавета с несколькими приближёнными направилась не в Литейную часть, а к Аничкову мосту. Именно там якобы в то время находился Преображенский полк, и именно отсюда начался её марш по Невскому проспекту к Зимнему дворцу, закончившийся, как известно, успешным восшествием на отцовский престол. Согласно этой легенде, в память о том историческом событии и приказала Елизавета возвести вблизи Аничкова моста одноименный дворец.

Преображенский собор

Но вернемся к Преображенскому собору. Собор строился по проекту Михаила Земцова в стиле русского барокко. Изображений этого последнего произведения замечательного зодчего, к сожалению, нет. Известно только, что завершался он пятиглавием. Летом 1743 года архитектор скончался, и собор достроили без него. Простояв более семидесяти лет, в 1825 году он сгорел. Проект восстановления был поручен одному из крупнейших представителей классицизма в России, Василию Петровичу Стасову. Через четыре года восстановленный храм освятили. Но, как мы уже говорили, это было другое время, и новый храм был посвящён не внутренним событиям русской истории, а событию внешнеполитическому – победоносному окончанию русско-турецкой войны. Об этом напоминают стволы трофейных пушек в ограде собора, опущенные жерлами в землю.

Воцарение Елизаветы Петровны дало неожиданно мощный импульс петербургскому зодчеству. Строили много, красиво, с размахом. Пример подавала сама императрица. Ему охотно следовали ближайшие приближенные, знать. При Елизавете Петербург начал застраиваться огромными дворцовыми комплексами, роскошными особняками. На время её правления пришелся расцвет творчества крупнейшего архитектора XVIII века, блестяще воплотившего идеи барокко на русской почве, Бартоломео Франческо, или, как его называли в России, Варфоломея Варфоломеевича, Растрелли.

Франческо Бартоломео Расстрелли

Едва ли не первой елизаветинской постройкой в Петербурге был деревянный Летний дворец, возведённый по проекту Растрелли на месте старого Летнего дома при слиянии рек Мойки и Фонтанки. По преданию, Летний дом напоминал Елизавете о долгих годах обид и унижений, которые ей приходилось терпеть при Анне Иоанновне. Поэтому она велела его разобрать. Летний дворец представлял собой зрелище, ещё не виданное до того в Петербурге. На старинных гравюрах можно увидеть, каким роскошным огромным сооружением с садом, галереями для прохода в Летний сад, террасами и фонтанами был Летний дворец. Мы ещё вспомним о нём, когда будем говорить о легендах Михайловского замка, построенного на его месте при Павле Петровиче.

При Елизавете начинается последняя и окончательная перестройка Зимнего дворца. На время перестройки на Невском проспекте был выстроен временный деревянный Зимний дворец. И о строительстве растреллиевского Зимнего дворца, и о временном дворце мы ещё будем говорить в соответствующих главах этой книги. Пока же отметим одно любопытное явление, характерное для петербургского строительства вообще и известное как память места, память, передающаяся из поколения в поколение, том числе и благодаря городскому фольклору. Так, например, живя в деревянном временном дворце, Елизавета Петровна полюбила бездомных уличных кошек и постоянно их подкармливала. На эти ежедневные трапезы сбегались кошки буквально со всего города. В середине XVIII века деревянный дворец начали разбирать, а в конце века он исчез полностью, уступив место другой застройке. Сооружения сменяли друг друга, пока на месте одного из флигелей бывшего дворца в начале XX века не появилось новое здание, предназначенное для банка. Затем его функция изменилась, но здание это до сих пор среди местных жителей называют «Кошкин дом».

Воскресенский Новодевичий монастырь

Между тем на четвертом году царствования, если верить старинным преданиям, набожная Елизавета Петровна будто бы решила отречься от престола в пользу своего племянника, великого князя Петра Фёдоровича, к тому времени объявленного уже наследником престола. После отречения она собиралась удалиться в монастырь, построенный вдали от суетной жизни, но недалеко от столицы. Ей, верной дочери Петра I, не хотелось расставаться с Петербургом – творением своего великого отца. Выбор места для строительства пал на излучину левого берега Невы, где ещё при Анне Иоанновне находился так называемый Смольный дом или, по другим источникам, дворец Елизаветы. Здесь, едва ли не под домашним арестом и неусыпным надзором герцога Бирона, жила цесаревна Елизавета. Здесь будто бы она дала два торжественных обета: если её опасная попытка свергнуть брауншвейгскую династию и взойти на отцовский престол удастся, то она, дочь Петра Великого, законная императрица Елизавета Петровна отменит на Руси смертную казнь, а на месте Смольного дома заложит крупнейший в Петербурге монастырь. Здесь, на берегах Невы, удалившись от мира, желала она жить и молиться. Так возник замысел Воскресенского Новодевичьего, или Смольного, монастыря. Реализовать проект поручили блестящему архитектору графу Растрелли.

Смольный собор строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых – для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но когда через несколько лет величественный храм был возведен, и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось.

Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно прошли. В результате целых пятьдесят лет почти готовый храм был закрыт для прихожан.

Со временем появилась и зажила в народе легенда. Будто службу в храме нельзя совершать целых сто лет. Якобы давно, ещё тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга толпы горожан – от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, – сходились и съезжались полюбоваться на строящийся храм, здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то из помощников архитектора или какой-то строитель наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть. Это согласно одной легенде. Есть и другие. Рассказывают о неком подрядчике, который будто бы повесился от обиды на орденской ленте. За участие в строительстве собора ему дали орден, а он мечтал «о прибавке к счёту». Сохранилась и третья легенда. В ней рассказывается об аптекаре, который забрался на звонницу собора, охотясь на голубей. Их кровь он использовал для приготовления некоторых лекарств. Засмотревшись на птиц, аптекарь потерял равновесие, упал со звонницы и разбился.

Легенды о таинственных самоубийствах в недостроенном в храме со временем трансформировались в фантастические рассказы о замурованной монахине. Многие годы по ночам её призрак пугал юных и доверчивых обитателей Смольного монастыря ещё в те времена, когда там бытовал Институт благородных девиц.

Так это или нет, сказать трудно. Но Смольный собор, заложенный в 1748 году, был окончательно достроен архитектором В.П. Стасовым только в 1835 году. До сих пор нумерологов завораживает магия цифр Смольного собора: 87 лет он строился, 87 лет был действующим храмом, 87 лет стоял закрытым при советской власти.

Растрелли – самый плодовитый и самый востребованный архитектор Петербурга середины XVIII столетия. В 1752–1756 годах он практически заново перестраивает старый Царскосельский дворец, сооружённый ещё для Екатерины I. О впечатлении, которое дворец производил на современников, можно судить по преданию, записанному Павлом Свиньиным. «Когда императрица Елизавета приехала со своим двором и иностранными министрами осмотреть оконченный дворец, то всякий, поражённый великолепием его, спешил изъявить государыне своё удивление. Один французский посол маркиз де ла Шетарди не говорил ни слова. Императрица, заметив его молчание, хотела знать причину его равнодушия, и получила в ответ, что он точно не находит здесь самой главной вещи – футляра на сию драгоценность».

Воронцовский дворец

В это же время Растрелли перестраивает для Елизаветы Петровны и Большой Петергофский дворец. О праздничном великолепии дворца и щедрости, проявленной императрицей при его строительстве, рассказывают характерное предание. Будто бы, заказывая архитектору лестницу, по которой должны были входить купцы во время придворных праздников и которая позже была и названа Купеческой, Елизавета велела использовать при отделке побольше золота, так как купцы его особенно любят. На самом деле, как утверждают специалисты, на Купеческой лестнице золота использовано не больше, чем в остальных интерьерах дворца, да и вообще во всех растреллиевских интерьерах, будь то в Царском Селе, Петергофе или Петербурге. В.Я. Курбатов вообще считает, что эта легенда появилась уже после того, как лестница была названа Купеческой, и именно потому, что по ней действительно приглашённые купцы являлись на дворцовые праздники.

Один из архитектурных шедевров Растрелли – Воронцовский дворец, позже приспособленный для Пажеского корпуса, строился для одного из участников государственного переворота 1741 года канцлера М.И. Воронцова и его жены Анны, урождённой Скавронской. Сохранилась легенда, что мебель для нового дворца в своё время принадлежала небезызвестной мадам Помпадур, а молодоженам её подарил сам Людовик XVI.

О сказочном богатстве петербургских вельмож ходили легенды. Рассказывали, что однажды к фельдмаршалу Борису Петровичу Шереметеву, в его дворец на Фонтанке неожиданно явилась императрица Елизавета Петровна. её свита состояла из пятнадцати человек. Но это не повергло хозяев дворца ни в панику, ни в смущение. К обеду, который тут же был предложен императрице, ничего не пришлось добавлять.

Состоятельность рода Шереметевых позволяла их представителям сохранять независимость даже в самых необычных обстоятельствах. Так, Борис Петрович Шереметев, будучи горячим сторонником петровских реформ, тем не менее с симпатией и сочувствием относился к царевичу Алексею. Известно, что он не участвовал в суде над ним, хотя и обязан был по должности. По одним легендам, сказался больным и уехал в Москву.

Шереметевский дворец

По другим, демонстративно заявил, что «рожден служить своему государю, а не кровь его судить». Сказать определенно так это или нет, трудно, но известно, что среди 127 подписей под смертным приговором царевичу подписи Шереметева нет.

Еще в 1720 году на берегу Фонтанки для Шереметева был построен небольшой деревянный особняк. В 1750-х на его месте возвели каменный двухэтажный дворец. Формально считается, что дворец строил архитектор С.И. Чевакинский при участии Ф.С. Аргунова. Но в роду Шереметевых сохранилось предание, что дом был построен не Чевакинским, а Растрелли. Действительно, сравнение чертежей ранних построек архитектора, в том числе Летнего дворца Елизаветы Петровны, с чертежами особняка на Фонтанке будто бы подтверждает это предание, хотя сам зодчий не упоминает Фонтанный дом в перечнях возведенных им зданий.

Некоторая неразбериха с авторами Шереметевского дворца вполне объяснима. Чевакинский был учеником Растрелли, и часто выполнял работы по его чертежам. Например, при императрице Елизавете Петровне перестраивается в камне старая деревянная церковь при Ижорских заводах, о которой мы говорили в связи с чудесным исцелением рабочих, произошедшим будто бы от явившейся во сне одному из умирающих иконы святителя Николая. По местному преданию, каменную церковь строил Савва Чевакинский по чертежам Растрелли.

Фасады дворца Строганова, возведенного архитектором Растрелли на углу Невского проспекта и Мойки, украшают барельефные медальоны с аристократическим мужским профилем. В городе бытует легенда, что на медальонах изображен профильный портрет владельца роскошного особняка, графа Строганова. Однако есть и другая легенда, получившая распространение в современном Петербурге. Она утверждает, что в медальонах помещен скульптурный портрет самого Растрелли. Если это так, то великий зодчий положил начало петербургской традиции включать в архитектурное убранство здания своеобразный автограф архитектора. Мы ещё встретимся с подобными примерами: и с автопортретом Антонио Ринальди над главной лестницей Мраморного дворца, и с барельефом Винченцо Бренны в Михайловском замке, и со скульптурным изображением Огюста Монферрана на фронтоне Исаакиевского собора…

Трудно переоценить значение Растрелли для Петербурга. Елизаветинский Петербург вполне можно было бы назвать Растреллиевским. Это понимали не только современники архитектора, но и последующие поколения зодчих. Игорь Грабарь пересказывает знаменательную легенду об архитекторе другой, екатерининской эпохи – Кваренги – архитекторе, подарившем Петербургу не меньше шедевров, чем Растрелли. Так вот Кваренги, не понимавший и «даже презиравший» архитектуру елизаветинского барокко, которая в конце XVIII века казалась уже и смешной, и жалкой, говорят, почтительно «снимал шляпу каждый раз, когда проходил мимо Смольного монастыря», со словами неподдельного восхищения своим предшественником: “Ессо una chiesa!” (Вот это церковь!).

Молва утверждает, что великий Растрелли приложил руку и к церкви Успения Пресвятой Богородицы, более известной в народе под именем Спаса-на-Сенной. По преданию, этот храм был основан в 1753 году известным богачом, купцом Саввой Яковлевым, на месте старинной деревянной церкви. Собор находился в углу Сенной площади, там, где ныне расположен наземный вестибюль станции метро «Сенная площадь». Говорят, что при сооружении церкви «основная мысль художника заключалась в том, чтобы изобразить орла, собирающего под свои крылья птенцов». Рядом с храмом стояла сорокаметровая трёхъярусная колокольня с колоколом в 542 пуда весом. Один язык колокола весил более 17 пудов. На колоколе была сделана надпись: «Асессора Саввы Яковлева в церкви Успения Пресвятой Богородицы, что на Сенной». Этот колокол был знаменит. О нём в Петербурге ходили легенды. Говорили, что при жизни Саввы Яковлева, «очень тщеславного человека, вышедшего из крестьян Тверской губернии, звонили в этот колокол только тогда, когда он это дозволял, и будто бы язык к чему-то прикрепляли особой цепью, которую Яковлев запирал замком, а ключ держал у себя и выдавал его, когда хотел».

Церковь Успения на Сенной площади

Об одном из самых богатых откупщиков Савве Яковлевиче Яковлеве ходили в Петербурге самые невероятные легенды. Его хорошо знали ещё по первоначальному прозвищу Собакин. Но случилось так, что среди петербургских дворян уже был один Собакин. Он был богат, тщеславен и высокомерен. Если верить городскому фольклору, однажды ему, представителю знатного рода, показалось оскорбительным носить одну фамилию с каким-то безродным купчишкой. И он потребовал, чтобы тот сменил фамилию. Яковлев вынужден был подчиниться, и из Собакина сделался Яковлевым, взяв фамилию по отчеству, как это было принято в то время.

В народе о Савве Яковлеве добром не отзывались. Так, рассказывали, что в день восшествия на престол Екатерины II он якобы ослушался её приказа и отказался отпускать народу водку даром. Екатерина приказала объявить ему своё неудовольствие. Затем родилась легенда о пудовой чугунной медали, которая, как говорили в Петербурге, была пожалована Савве Яковлеву с приказанием носить на шее по праздникам. Так или иначе, но когда Савва Яковлев скончался, на его надгробии в Александро-Невской лавре кто-то будто бы оставил эпитафию:

Пожил, поворовал Савва —

Конец, и Богу слава!

Вертикальные линии пятиглавого храма Спаса-на-Сенной создавали удачный контраст с низкой равномерной застройкой этой части Петербурга. Значение этой вертикали мы особенно хорошо поняли с утратой её в 1961 году. В настоящее время разрабатываются проекты возрождения Спаса-на-Сенной.

Мы ещё вернемся к рассказу о церкви на Сенной площади в связи с недалекими драматическими событиями на станции метро «Сенная площадь».

Среди петербургских обывателей дочь Петра I Елизавета Петровна слыла верующей христолюбивой и богобоязненной. Об этом мы уже упоминали, говоря о Смольном монастыре. Об этом же рассказывают многие приходские легенды. Так, в ораниенбаумской православной церкви во имя Святого Пантелеймона, построенной ещё Меншиковым в 1727 году, хранилась икона Казанской Богоматери, которой якобы Анна Иоанновна благословила на царствование Елизавету. А в ныне не существующей церкви Святых и праведных Захарии и Елизаветы при Патриотическом женском институте, что располагался на 10-й линии Васильевского острова, бережно хранилась круглая икона Благовещения Пресвятой Богородицы, по преданию, будто бы написанная собственноручно императрицей Елизаветой Петровной.

В Зеленецком Свято-Троицком монастыре монахи охотно рассказывают предание о посещении обители государыней. Осмотрев великолепные храмы, Елизавета будто бы забыла что-либо пожертвовать монастырю. И была за это наказана. Едва отъехав от ворот, царские кони встали как вкопанные. Опомнившись, Елизавета послала монахам сто рублей и велела молиться за её здоровье. Как только в храме началась служба, кони пошли, но затем снова остановились. Пришлось опять раскошелиться. Елизавета послала в монастырь ещё тысячу рублей и только после этого спокойно добралась до Петербурга.

Подобные знаки «Божьего гнева» не раз появлялись в фольклоре елизаветинского времени. По случаю наделения землёй местных жителей на Охте был заложен каменный храм во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Строился он будто бы под наблюдением архитектора Михаила Земцова. Здесь хранилась икона Бога Саваофа. Храм был разрушен в 1932 году, однако легенда об этой иконе до сих пор живёт среди верующих охтян. Согласно ей, икона была привезена из церкви на озере Ильмень, которую к тому времени закрыли. Когда приехавшие за иконами охтяне увидели, что образ Саваофа висит очень высоко, то или по лени, или в спешке решили не брать его. Но как только они отъехали от церкви, неожиданно поднялся сильный туман. Прихожане приняли это за знак Божьего гнева и вернулись за иконой. И действительно, едва её сняли со стены, как туман тотчас рассеялся.

На углу 6-й линии и Большого проспекта Васильевского острова находятся два замечательных старинных храма. Возводились они почти одновременно, да и стоят до сих пор в одной ограде. Есть несколько легенд, связанных с ними. Об одной из них – церкви трёх Святителей – говорят, что первоначально она была «Оспенной». В ней будто бы отпевали умерших во время эпидемии этой страшной болезни. Ещё говорят, что вначале она была протестантской кирхой и только затем, перестроенная, стала православным храмом.

Андреевский собор

Легенда второго храма – Андреевского собора – связана с несчастной судьбой несостоявшейся императрицы, невесты императора Петра II Екатерины Алексеевны Долгорукой. Мы уже знаем, что по чудовищному и необъяснимому стечению обстоятельств, молодой император умер буквально накануне уже объявленной на 19 января 1730 года свадьбы. Екатерина, тщательно соблюдая траур, пережила своего жениха на шестнадцать лет и скончалась в 1746 году. До сих пор неизвестно место её захоронения. Но если верить легенде, то могила княжны находится в ограде Андреевского собора.

Недалеко от этих старинных церквей, на Среднем проспекте Васильевского острова, вплоть до начала Первой мировой войны был известен недорогой ресторан, располагавшийся в старом, ещё XVIII века, доме. Говорят, что в елизаветинские времена в нем находилась корчма, в которой Михайло Ломоносов будто бы однажды «пропил академический хронометр».

Памятник М.В. Ломоносову

Здесь уместно привести одну малоизвестную и довольно сомнительную легенду о происхождении великого русского ученого от Петра I. Будто бы однажды, в 1711 году, во время одного из своих путешествий в Поморье Пётр I остановился в Тосно и познакомился там с холмогорской красавицей Еленой Сивковой, а когда узнал, что через девять месяцев после их встречи Елена родила сына, был, как говорят, вне себя от радости. Известно, что Пётр всю жизнь мечтал о наследнике. Отношения с сыном от Евдокии Лопухиной – царевичем Алексеем – были отвратительны, а Екатерина рожала ему только девочек. По одной из версий, именно поэтому Пётр так долго – более десяти лет – не короновал её как императрицу. Однако признать новорожденного своим сыном царь, понятно, не мог. Тем не менее все сделал, чтобы обеспечить мальчику более или менее достойную жизнь. Он поручил его попечению местного старосты Луки Ломоносова, причем лично указал, что фамилия старосты должна перейти к младенцу.

К тому времени официальный отец ребенка, некто Василий Дорофеев, запил, и однажды в пьяном угаре убил свою жену, приговаривая при этом, как рассказывают легенды: «Как вспомню Тосно, так на душе тошно». А вскоре, будто бы в 1724 году, и сам погиб во время плаванья на корабле. Ломоносов об этом не знал, потому что в это время ушёл из дому и находился уже в Москве. Забегая несколько вперёд, скажем, что это обстоятельство его долго мучило. Однажды ему приснился сон, в котором он увидел и кораблекрушение, и гибель отца, и место, где произошла трагедия. Вскоре он повстречался со своими земляками, поморами. Ломоносов рассказал им о своем чудесном сне и указал точные координаты гибели отцовского судна, ещё через какое-то время он узнал, что затонувшее судно нашли, и именно там, где он указал.

Через год после гибели официального отца Ломоносова умирает Пётр I. Говорят, что на смертном одре он всё же успевает покаяться в своём грехе главе Священного синода, взяв с него клятву, во-первых, свято хранить государеву тайну, и, во-вторых, «избавить Ломоносова от тлетворного раскольничьего влияния». Известно, что Поморский край был краем старообрядцев и известно отношение Петра к этой секте. Митрополит исполнил требование Петра. Вот почему, утверждает легенда, в 1730 году Михайло Ломоносов получает личный паспорт, что само по себе было случаем беспрецедентным для того времени. Этот паспорт давал его владельцу исключительное право на неограниченное передвижение по всей России. Ломоносов этим воспользовался и двинулся пешком из Холмогор в Москву.

В Петербурге будто бы есть и косвенное подтверждение рассказанной нами легенде о Ломоносове. Студенты Университета убеждены, что памятник Ломоносову на Университетской набережной неслучайно поставлен прямо напротив Медного всадника на противоположном берегу Невы. При выборе места будто бы было сделано всё, чтобы «отец и сын постоянно смотрели друг на друга», напоминая городу и миру о своей кровной связи.

В тридцати километрах от Ораниенбаума, в Гостилицах, при Елизавете Петровне хозяином имения, в прошлом принадлежавшего президенту Военной коллегии в правительстве Анны Иоанновны генерал-фельдмаршалу графу Б.К. Миниху, стал А.Е Разумовский. По рассказам старожилов, при Минихе здесь стояла «небольшая крепость с пушками». А на вершине горы ещё в 1880-х годах сохранялись остатки ветхого жилья какого-то пустынника, который, по местному преданию, каждый вечер «скрипом своих ворот давал знать крестьянам о своем существовании». В 1840-х годах на дне высохшего пруда в бывшем имении Миниха нашли мельничий жёрнов, на котором был высечен вензель Миниха, буква «М», корона над нею и дата – 1741. По преданию, этот жёрнов был опущен Минихом в пруд, когда он узнал о своей ссылке и конфискации имущества в пользу казны. В 1889 году, по свидетельству Пыляева, извлечённый из пруда исторический жёрнов был водружен на пьедестал и установлен на берегу пруда.

Разумовские – одна из самых известных фамилий елизаветинской эпохи. Известно, что один из них, Алексей Григорьевич, возведённый в графское достоинство Елизаветой, был тайным мужем императрицы. По одному из преданий, они обвенчались в Москве, по другому – в подмосковном Перове, где государыня тешилась охотой, любимым развлечением того и другого. Но есть и третье предание. Согласно ему, Елизавета Петровна, соблюдая строжайшую тайну, сочеталась браком с Алексеем Разумовским в старинном городе Калужской губернии Козельске во время одного из своих путешествий по России. В Козельске сохранился величественный собор, будто бы построенный Разумовским специально для императрицы. Причём, огромные размеры собора, говорят, определялись размерами иконостаса, изготовленного в Италии и первоначально предназначавшегося для одной из петербургских дворцовых церквей. Иконостас перевезли в Козельск, да и собор, если верить местным жителям, построен самим Растрелли. Во всяком случае, козельцы в колокольном звоне явственно слышат: «Растрелли… Растрелли».

Алексей Григорьевич Разумовский

Одно время Алексей Разумовский то ли по скромности характера, то ли по иным причинам отказывался жить в Аничковом дворце, который Елизавета будто бы построила специально для него. Дворец пустовал. Кроме слуг, поддерживавших порядок, в нём никого не было. Тогда-то, если верить петербургской мифологии, в нём впервые появился призрак женщины «в белом балахоне», прозванный впоследствии «Белой дамой Аничкова дворца», которая сыграла немалую мистическую роль в жизни русских государей. Но об этом мы ещё поговорим в соответствующей главе.

Возвышение Алексея Разумовского, бывшего украинского казака, а затем морганатического супруга императрицы Елизаветы Петровны, было столь удивительным, что, согласно старинному преданию, его мать Наталья Демьяновна, приехавшая однажды в Петербург и принятая блестящим царедворцем в Царском Селе, не узнала в нём своего сына. Не помогали никакие доводы. Говорят, что только когда Разумовский «принужден был раздеться и показать родимые пятна», мать признала, что перед ней и в самом деле её родное дитя. Но и после этого мать долго не могла прийти в себя. Когда её для встречи с императрицей одели в роскошное платье и на голову натянули высокий парик, она, увидев своё отражение в зеркале, «упала на колени, решив, что перед ней императрица».

Брат Алексея Григорьевича Разумовского – Кирилл Григорьевич, гетман Украины и президент петербургской Академии наук – в петербургском городском фольклоре оставил довольно незначительный след. Пожалуй, можно отметить, что он был щёголем и что введением в моду французских нарядов Петербург будто бы обязан именно ему и его другу Ивану Ивановичу Шувалову, слывшему одним из самых просвещённых людей своего времени.

Иван Иванович Шувалов

Происхождение Шувалова окутано плотной завесой тайны. По некоторым слухам, распространявшимся в народе, он был сыном императрицы Анны Иоанновны и герцога Бирона. Ребенок родился, когда они были ещё в Курляндии. Мальчика назвали Иваном и во избежание скандала отдали в приличную семью Ивана Максимовича Шувалова, который дал ему не только свою фамилию, но и отчество. Добавить к этому что-нибудь определённое трудно, хотя известно, что другие сыновья Ивана Максимовича «брата» своего не признавали и не называли его ни родным, ни двоюродным.

При дворе Иван Иванович Шувалов добился немалых успехов. Он был президентом Академии художеств, первым куратором Московского университета, покровительствовал просвещению. В день рождения матери Ивана Ивановича – Татьяны – Елизавета Петровна подписала указ об основании Московского университета, чему мы все, кстати, обязаны появлением на Руси праздника всех студентов – «Татьянина дня».

Легенды утверждают, что, будучи однажды в Швейцарии, Иван Иванович получил в подарок от тамошних шутников некоего символического чёртика. С тех пор в его петербургском дворце на Итальянской улице этот чёртик с рожками не давал покоя ни хозяину, ни его гостям. Графу это порядком надоело, и он решил избавиться от мекого беса. Но ничего не получилось. Отчаявшись, Шувалов обратился к монахам Троице-Сергиевой лавры. И те будто бы посоветовали ему приобрести русского чёрного кота, который непременно «одолеет иноземную нечисть». Дальнейшая судьба и швейцарского чёртика, и русского кота нам неизвестна, но вот не так давно и, видимо, вовсе неслучайно на Малой Садовой улице, вблизи бывшего дворца Шувалова, появилось скульптурное изображение чёрного кота.

В елизаветинское время попал в немилость генерал-фельдмаршал Степан Фёдорович Апраксин. Он содержался под арестом в Подзорном дворце, некогда выстроенном в устье Невы для Петра I, который, как мы уже упоминали, любил оттуда наблюдать движение кораблей между Кронштадтом и Петербургом. Сохранилось предание о необычной кончине Апраксина. Будто бы Елизавета, недовольная затянувшимся следствием над фельдмаршалом, приказала «немедля кончить его дело, и если не окажется ничего нового, то объявить ему тотчас и без доклада её монаршую милость». На следствии, как рассказывает легенда, было условлено, что когда председательствующий скажет: «Приступим к последнему», то в это время и будет объявлена монаршая милость. Услышав эти слова и предполагая ужасные пытки, старый солдат задрожал всем телом и тут же упал замертво.

Впрочем, ту же легенду рассказывают про строителя канала Петра Великого в Кронштадте инженер-генерала Любраса. Награждая его, Елизавета Петровна попросила «подать Андреевскую ленту». При слове «подать» престарелому генералу почудилось «оковы», и он пал замертво к ногам изумленной императрицы.

Существуют малодостоверные рассказы о том, что Елизавета Петровна дважды встречалась с несчастным шлиссельбургским узником Иоанном Антоновичем. В первый раз это будто бы произошло в доме канцлера Воронцова, во второй – в доме графа Шувалова. Вот как изложил эту встречу Данилевский в романе «Мирович».

«Государыня Елизавет-Петровна объявила желание тайно увидеть принца Иоанна. Одни говорят, что это свидание было в доме Шувалова на Невском, у старого дворца, другие же, что государыня, при пособии канцлера Воронцова, виделась с принцем у Смольного, в доме бывшего секретаря Тайной экспедиции. Принца, под предлогом совета с доктором, привезли на курьерских к ночи; рано утром он опять был в Шлиссельбурге. Одели его в дорогу прилично. Петербургский форштадт он принял за слободу и не догадывался с кем, через шестнадцать лет, ему пришлось встретиться. Елизавет-Петровна на это свидание явилась в мужском платье. Кроткий и важный вид несчастного юноши глубоко её тронул. Она взяла его за руку, несмело, под видом доктора, сделала ему два-три ласковых вопроса. Но когда ничего не знавший принц взглянул ей в глаза и, в ответ ей, послышался его жалобный, раздирающий душу голос, государыня вздрогнула, залилась слезами и, прошептав окружающим: „Голубь, подстреленный голубь! Не могу его видеть!“, – уехала и более его не видела и о нём не спрашивала. А на замыслы Фридриха освободить принца объявила: „Ничего не поделает король; сунется, велю Иванушке голову отрубить“».

Ко времени царствования Елизаветы Петровны относится такая малоизвестная широкому читателю страница отечественной истории, как скопчество. Официальная историография о ней упоминать не особенно любит. Тем более интересно обратиться к фольклору. Зарождение скопчества как ответвления от хлыстовства относится ко второй половине XVIII века и связано с именем основателя секты Кондратия Селиванова. Скопчество предполагало обязательное, как правило, добровольное, ритуальное оскопление мужчин, которое приравнивалось к крещению. Согласно преданиям, в Петербурге такой ритуал тайно совершался на глухой окраине Петербургской стороны, в районе современной улицы Чапыгина. После примитивной хирургической операции неофита называли белым голубем, и он становился равноправным членом братского товарищества, или «корабля». «Корабль» на языке сектантов – это ячейка, как правило, состоящая из 20–30 человек.

История сектантского термина «корабль» восходит опять же к легенде о том, что это хлыстовское течение имело особенное распространение среди кронштадтских моряков, причем, в состав секты входили не только простые матросы, но и офицеры, а руководитель ячейки назывался «корабельным мастером».

Широкому распространению скопчества на Руси способствовала легенда о таинственном конце царствования Елизаветы Петровны. Будто бы она была на троне только два года. Затем, передав правление любимой фрейлине, похожей на неё, переоделась в нищенское платье и ушла из Петербурга. Где-то в Орловской губернии она встретилась с «людьми божьими и познала истинную веру». Елизавета поменяла имя на Акулину Ивановну и осталась жить со скопцами.

Как сказано в легенде, сын её – Пётр Фёдорович – уже был оскоплён, когда учился в Голштинии. Вот почему, продолжает легенда, по возвращении в Петербург и женитьбе на будущей русской императрице Екатерине он не мог выполнять супружеские обязанности, о чём без устали судачили не только во дворце, но и во всем Петербурге. Несколько забегая вперёд, скажем, что по той же легенде, будучи арестованным и сосланным в Ропшу, Пётр Фёдорович, в то время уже Пётр III, сумел поменяться одеждой со своим караульным, тоже скопцом, и сбежал из-под ареста к Елизавете Петровне, то есть Акулине Ивановне. Там он якобы назвал себя Кондратием Селивановым и таким образом стал «отцом-основателем русского скопчества».

Для большей достоверности всей этой невероятной истории были использованы петербургские скопцы. По их утверждению, им будто бы удалось обратить в свою веру лакея Петра III, который подтвердил, что «Селиванов действительно император и что он его сразу узнал, как только увидел».

Легенды о Петре Фёдоровиче в петербургском городском фольклоре постоянно переплетаются с легендами о Кондратии Селиванове и даже с легендами о Пугачёве. Так, например, в народе ходили слухи, что все эти три лица суть одно и то же, что это Спаситель, который вырос у немцев, а затем пришел к нам царствовать под именем Петра III. А потом уже, после чудесного спасения, скрывался под разными именами.

Между тем подлинный Кондратий Селиванов в 1795 году, отбыв ссылку в Сибири, вернулся в Москву и там продолжал называть себя то Петром III, то Иисусом Христом. По указанию Павла I он был разыскан и доставлен в столицу. По некоторым сведениям, «император довольно долго и тихо говорил с ним в кабинете».

В Петербурге Селиванов жил до 1820 года. Свободно проповедовал и, как утверждают, принимал у себя многих высокопоставленных персон, вплоть до обер-прокурора Синода, личного друга Александра I, князя Голицына. Да и сам император, по некоторым легендам, накануне Аустерлицкого сражения имел с Селивановым продолжительную беседу, во время которой тот предсказал ему поражение. По другому преданию, в 1812 году Селиванов «лично благословил своего „внука“ Александра I на войну с Наполеоном».

Запрет на деятельность скопцов в Петербурге появился неожиданно. Едва столичный генерал-губернатор Милорадович узнал, что его племянника, поручика гвардейского полка Алексея Милорадовича, будто бы по его личному согласию вот-вот готовы оскопить, как тут же добился у императора высылки Селиванова и запрета его секты.

Легенды, напоминающие о скопцах, нет-нет да и появляются сегодня. На Троицком поле, что вблизи проспекта Обуховской обороны, недалеко от Троицкой церкви, в своё время были выстроены дома для рабочих. Вскоре в обиходной речи их стали называть «кораблями». Сохранилась легенда о том, что во время наводнения 1924 года они как бы всплыли, а затем, как только вода спала, встали на свои прежние места. Но есть и другая легенда об этих домах. Будто бы здесь некогда обитали многочисленные секты скопцов, благодаря чему эти дома и получили в народе такое название.

Особое место в мифологии Петербурга принадлежит блаженной подвижнице с Петербургской стороны Ксении, прозванной в народе Петербургской, или Блаженной. И не потому, что она стала героиней многочисленных легенд и преданий. Таких героев в трёхсотлетней петербургской истории достаточно. И даже не потому, что её причислили к лику святых, и она как бы официально стала небесной покровительницей города. Значение её для петербургской низовой культуры состоит, как нам кажется, в том, что её смерть, случившаяся более двухсот лет назад, игнорировалась, не признавалась петербуржцами всех поколений. О Ксении Блаженной складывались и передавались из уст в уста легенды как о современнице. Так было в XIX веке. Так было в ХХ-м. Это продолжается и в наши дни.

Несколько нарушая хронологическую последовательность нашего повествования, мы всё-таки решили объединить весь известный нам цикл легенд о Ксении Блаженной и условно отнести их к елизаветинскому Петербургу.

В середине XVIII века в одной из небогатых улиц Петербургской стороны, рассказывает одна из первых легенд о блаженной Ксении, жила счастливая пара, словно «взятая живьём из романов Лафонтена». Придворный певчий Андрей Петров и жена его Аксинья Ивановна так любили друг друга, что «и вообразить невозможно». Но муж неожиданно умер, оставив неутешную двадцатишестилетнюю вдову. И тут что-то случилось с Аксиньей Ивановной, будто бы «съехала с ума с печали». По преданию, Аксинья не смогла перенести того, что её муж скончался скоропостижно, а значит, не успел по православному обычаю исповедоваться и причаститься. Чтобы избавить любимого человека от вечных мук, Аксинья решила отказаться от самоё себя. Она убедила себя, что она не Аксинья, а Андрей Петрович, что это не он умер, а Аксинья, а он только обратился в нее, а «в существе остался Андреем Петровичем». На своё прежнее имя она не откликалась, ходила в мужском платье, и только когда ей говорили: «Андрей Петрович», отвечала: «Ась?». Народ со всего Петербургского острова сходился смотреть на нее. И улицу прозвали улицей Андрея Петровича. В середине XIX века она стала называться Петровской, а затем её переименовали в Лахтинскую.

О происхождении святой можно судить и по другой, малоизвестной легенде. Будто бы Ксения была княжеского рода. Однажды она безумно влюбилась в гвардейского офицера. Но тот оказался негодяем и бросил её. Тогда-то она и решила раздать имущество и пойти странствовать, предсказывая людям их будущее. На улице говорили, что новая Аксинья стала «хорошей предсказательницей». Правда, история прежней Аксиньи на этом не закончилась. После того как она раздала всё своё состояние, родственники объявили её ненормальной. По их жалобе её вызвали в департамент, где некогда служил её муж, и учинили строгий допрос. В конце концов её признали вполне нормальной и «имеющей полное право распоряжаться своей собственностью по своему усмотрению».

На вопрос одной благожелательницы и покровительницы, как же она теперь будет жить без мужа, Ксения, по преданию, ответила: «Ну, какое вам дело до покойницы Аксиньи, которая мирно покоится на кладбище. Ведь я похоронил свою Ксеньюшку, и мне теперь больше ничего не нужно. Дом я передаю тебе, Прасковья, только ты даром бедных жить пускай. Вещи сегодня раздам, а деньги на церковь снесу, пусть молятся об упокоении души рабы Божьей Ксении». С тех пор никто не знал, где жила Ксения, чем питалась и где скрывалась от дождя и стужи.

Прасковья, которой Ксения отдала свой дом, была женщиной бездетной, о чём постоянно скорбела. Однажды Ксения велела ей идти на Смоленское кладбище, сказав, что там найдёт она себе сына. Не дойдя до кладбища, Прасковья увидела толпу, сгрудившуюся вокруг сбитой извозчиком женщины. Женщина была мертва. Рядом рыдал осиротевший ребёнок. Прасковья взяла мальчика, приютила «и воспитала в христианском духе». Говорят, много лет спустя мальчик стал старостой того храма, который якобы помогала строить Ксения Блаженная. Могила этого легендарного старосты Ивана Ивановича Антонова находится и сейчас на семейном участке Антоновых на Смоленском кладбище. На ней установлен мраморный памятник в виде плакальщицы с урной в стиле русского классицизма начала XIX века.

По преданию, Ксения пользовалась особенным уважением у петербургских извозчиков. Завидев её где-нибудь на улице, они наперебой предлагали ей свои услуги. Считалось, если кому-то удастся хоть немного провезти Ксению, то ему непременно будет сопутствовать счастье.

Похожая примета была и у торговцев Сытного рынка. Весь день будет удачная торговля, если Ксения Блаженная возьмет у них с лотка или прилавка хоть какой-нибудь товар.

В городе рассказывали, как однажды, встретив свою знакомую, Ксения подала ей медный пятак со словами: «Возьми, возьми пятак. Тут царь на коне. Пожар потухнет». Ничего не понявшая знакомая, расставшись с Ксенией, пошла домой, но, едва дошла до своей улицы, увидела, что дом её горит. Она бросилась к нему, но не успела добежать, как пожар был потушен.

Придя к другой знакомой и увидев, что та пьет кофе со своей дочерью, уже невестой, Ксения будто бы обратилась к девице: «Вот ты кофе распиваешь, а твой муж на Охте жену хоронит». Ни мать, ни дочь не могли понять этих загадочных слов, но на Охту всё же пошли. По пути встретили процессию, провожавшую на кладбище какую-то покойницу. Спустя некоторое время, рассказывает легенда, вдовец стал мужем той девицы.

В то время на Смоленском кладбище шло строительство новой каменной церкви. Стены поднялись уже высоко, и, чтобы каждый раз не спускаться за кирпичами, каменщики, прежде чем вести кладку, заготавливали кирпичи на лесах. Подметив эту особенность, рассказывает одно предание, Ксения надумала помочь строителям. По ночам будто бы носила она кирпичи и складывала на лесах. Поутру мастеровые не могли понять, откуда они берутся. Наконец, решили они выследить своего таинственного помощника. Вот тогда-то и стало известно всей округе, что этот неженский труд взяла на себя Блаженная Ксения.

Известно предание, что за три недели до трагической гибели Иоанна Антоновича в Шлиссельбургской крепости Ксения Блаженная ежедневно плакала на глазах у обывателей Петербургской стороны. Когда её спрашивали: «Не обидел ли кто тебя?» – она твердила одно и то же: «Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь, кровь!». Много позже петербуржцы поняли смысл её бессвязных предсказаний.

Смерть императрицы Елизаветы Петровны, которая, как известно, наступила в день Рождества Христова, согласно старинному преданию, также предсказала Ксения. Накануне кончины государыни она ходила по городу и повторяла: «Пеките блины, вся Россия будет печь блины!». Петербуржцы мало обращали внимания на это, так как обычай печь блины на Рождество, как и вообще на всякий день рождения, и без того был широко известен и повсеместно чтим. И только на следующий день потрясённым смертью императрицы горожанам стало понятно необычное предсказание юродивой. В радостном возбуждении перед праздником они забыли о том, что старинный обычай печь блины распространяется также и на печальные поминальные дни.

Доподлинно неизвестно, когда умерла Ксения Блаженная. По одним источникам, это случилось в 1777 году, по другим – в 1803-м. Похоронили её на Смоленском кладбище. По преданию, в скором времени после погребения посетители разобрали по домам всю могильную горку. Была сделана другая насыпь, и на неё положена каменная плита. Но и плиту вскоре разломали и растаскали местные жители. Это повторялось не один раз. Ломая камень и забирая землю, посетители взамен оставляли деньги. На собранные таким образом пожертвования над могилой Ксении поставили памятник в виде часовни. На могиле надпись: «Кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души». По преданию, эти слова также принадлежат Ксении.

Шли годы, а посмертная жизнь Ксении продолжалась. В повести «Сестра печали» В.С. Шефнер рассказывает ленинградскую легенду о Ксении Петербургской. Будто бы в августе 1940 года одна вдова пошла на Смоленское кладбище навестить могилку мужа. Вдруг видит, как навстречу ей прямо по воздуху женщина идёт. То, утверждает легенда, была Ксения Блаженная. И говорит ей Ксения: «Не по мужу плачь. Готовь себе смерётное к осени, к наводнению великому. Вода до купола на Исаакии дойдет, семь дней стоять будет!».

А вот рассказ современного ученика одной из петербургских школ, который он услышал от своей бабушки и изложил в классном сочинении на тему блокады Ленинграда. В один из холодных блокадных дней его прапрабабушка стояла в очереди за хлебом. Случайно она отошла на пару минут, а когда вернулась, её в очередь не пустили. Женщина уже совсем не надеялась получить паёк, когда к ней подошла старушка в платочке и сказала: «Я вас помню. Вы впереди меня стояли. Вставайте передо мной». И притянула её рукой к себе. А когда подошла очередь, и она получила свой хлеб по карточкам, выяснилось, что этот хлеб был последним. Остальным ничего не досталось. Моя прапрабабушка оглянулась, чтобы поблагодарить и поделиться хлебом со своей спасительницей, но той и след простыл. Никто не знал, кто она, и куда она делась. И тогда кто-то в очереди сказал: «Это была сама Ксения Блаженная». В моей семье, пишет мальчик в своём школьном сочинении, верят, что это правда.

А совсем недавно, уже в наше время, в печати было опубликовано письмо одной женщины: «Мой родной брат живёт в Белоруссии, – пишет она, – на днях там по телевидению показали сюжет о Ксении Блаженной. Брат увидел эту передачу и страшно обрадовался, что наконец-то сможет поблагодарить ту, что спасла его в годы войны. Он был совсем молодым солдатом, освобождали Прагу, отстреливаясь в паре с бывалым солдатом в подвале одного из домов. И вдруг, откуда ни возьмись, около них оказалась женщина в платке и по-русски сказала, что они немедленно должны уйти, ибо сюда попадёт снаряд, и они погибнут. Оба солдата опешили и удивленно спросили: „Кто ты?“ – „Я Ксения Блаженная, пришла спасти вас“, – последовал ответ. После этих слов она исчезла. Солдаты спаслись. Но очень долго не знал молодой воин, кто такая Ксения, искал ее, и вот через сорок пять лет – такое чудо! После передачи он срочно позвонил в наш город своей сестре, чтобы та немедленно поехала в часовню – поблагодарить».

Появлялась Ксения Блаженная и в воюющей Чечне. Будто бы однажды на удалённом посту в Чеченской республике командир вызвал молодого солдата и сказал, что к нему приехала мать. Солдат вышел навстречу матери, и та предложила ему пойти в поле, подальше от поста. Отсутствовали они около двух часов, а когда вернулись, увидели, что все солдаты на посту перебиты чеченцами. Чудесным образом в живых остался только он один. Мать уехала, а ещё через некоторое время солдат демобилизовался и вернулся домой. Каково же было его удивление, когда из разговоров с матерью он узнал, что та никогда в Чечне не была и сына своего не видела со дня его призыва в армию. Только в тот день, вспомнила изумлённая мать, она долго молилась перед иконой Ксении Блаженной, прося её прийти на помощь сыну. Вот так, согласно легенде, Ксения в образе матери и пришла на помощь солдату.

Несмотря на воинствующий атеизм советской власти, несмотря на явные и тайные запреты, к Блаженной Ксении на Смоленское кладбище ходили верующие и неверующие, отцы, жены, сестры: кто помолиться и попросить заступничества за родных – узников режима, кто поблагодарить за оказанную помощь. И, как пишет Б. Филиппов в книге «Петербургский ленинградец», люди верили, что «по трагическим улицам Ленинградского Петербурга времен Ягоды – Ежова – Берии» ходила петербургская святая, посылая утешение и внушая надежду, молясь за страждущих и благословляя их.

Особым почитанием пользовалась знаменитая часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище у студенток Ленинградского университета. Одно время вокруг часовни стоял строительный забор. На него постоянно приклеивали записки к Ксении с просьбой помочь при сдаче экзаменов. Кусочки дерева, отщепленные от досок и унесенные домой, согласно давнему устойчивому поверью, способствуют удачному зачатию и благополучным родам.

В 1957 году городские власти решили устроить в часовне сапожную мастерскую. Могилу Ксении замуровали и над ней построили постамент. На этом постаменте и работали мастера. Но работали «словно на трясине». Всё валилось из рук, ни одного гвоздика не удалось вбить как следует. Тогда решили в часовне наладить изготовление широко распространенной в то время парковой скульптуры вроде «Женщины с винтовкой» или «Девушки с веслом». Но и из этого ничего не вышло. Каждое утро мастера находили в запертой с вечера часовне одни осколки вместо готовых скульптур. Пришлось отказаться и от этой нелепой затеи.

Часовня Блаженной Ксении Петербуржской

И это не единственный пример наказанного кощунства. Рассказывают, как один молодой сторож Смоленского кладбища, изрядно выпив с друзьями, поспорил, что «переспит с Ксенией Блаженной». И отправился-таки ночевать в часовню на её могиле. Наутро, проснувшись, он обнаружил сначала на своей одежде, а затем и на всем теле следы подозрительной плесени. Причём, особенно заметными они были на участках, которые вплотную прилегали к могильной плите. Ещё через несколько дней молодой человек понял, что его здоровье, ещё совсем недавно не вызывавшее опасений, становится всё более слабым и непредсказуемым. Как рассказывается в легенде, проявления этой непонятной болезни были похожи на симптомы так называемого «проклятия фараонов» – болезни, преследовавшей всех, кто хоть однажды побывал внутри египетских пирамид и присутствовал при вскрытии древних саркофагов. Спасли будто бы юношу с огромным трудом, после того как он обратился в один из военных институтов.

Говорят, будто Ксения Петербургская и сейчас бродит по городу – старая бедно одетая женщина, похожая на обычную пенсионерку с палочкой.

Говорят, как и прежде, она многим помогает. Петербуржцы уверены, что и сейчас она покровительствует нашему городу и защитит его, если беда всё-таки нагрянет. «Иной раз она является доброму человеку и подаёт полезный совет, в другой – предстанет перед человеком дурным и стыдит его, а порой просто сидит где-нибудь одиноко на скамеечке в садике и о чем-то плачет…»

Легендарная жизнь Ксении Блаженной продолжается до сих пор. В начале XXI века на углу Малого проспекта и Лахтинской улицы, на которой, по преданиям, жила Ксения Блаженная, и которую народ прозвал улицей Андрея Петровича, решили возвести храм, посвящённый ей. Однако выяснилось, что место это уже занято другим строительством. Пришлось согласиться на другое место на той же Лахтинской улице, между домами 15 и 19. И каково же было удивление, когда выяснилось, что именно здесь стоял дом супругов Петровых, в котором жила Ксения.

Мы уже говорили, что, согласно преданию, Ксения Блаженная предсказала смерть императрицы Елизаветы Петровны. Умерла Елизавета в день Рождества Христова 25 декабря 1761 года. О её смерти ходили разные слухи, иногда самые неправдоподобные. Так, некоторые легенды утверждали, что императрицу отравили по приказу прусского короля, который терпел от русских войск поражение за поражением в Семилетней войне.

Всю жизнь суеверная императрица боялась смертного часа и старалась о нём не думать, превращая жизнь в постоянный праздник. Дворцовые балы сменялись один другим, её называли «Веселая императрикс». её любимыми занятиями были верховая езда, танцы да вкусная и обильная еда. Она любила доставлять удовольствие и себе, и другим. При ней в России появился первый профессиональный театр. Труппу Волкова она увидела в Ярославле. Если верить фольклору, велела тайком привезти её в Петербург, хотела сделать сюрприз приближенным. Пригласила их на спектакль, сказав при этом, что они увидят итальянскую труппу. Сюрприз вроде бы удался. Русский театр оказался не хуже иноземного.

Из обихода императрицы старательно изгонялось всё, что могло навести на мысль о смерти. Памятуя о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел её на трон, совершались ночью, она боялась этого времени суток и ночь искусственно превращала в день. Рассказывают, что однажды морозной зимней ночью она приказала распахнуть все дворцовые двери и окна и залить водой полы. А когда вода застыла, велела всем приближенным надеть коньки и кататься по длинным дворцовым галереям, её дворцы освещались множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в тёмных платьях. Провозить покойников мимо дворцов Елизаветы Петровны категорически запрещалось. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывали у государыни искреннее негодование. Время сохранило в связи с этим два предания. Одно из них утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки, недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, было перенесено ближе к морскому берегу. Как повествует второе предание, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить преданию, в тот же день императрица подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских мест для захоронений.

В 1753 году Петербург отметил своё пятидесятилетие. К нему готовились. С конца 1740-х годов Академия наук работала над юбилейным альбомом, в который вошла блестящая серия гравюр по рисункам М.И. Махаева «План столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейших оного проспектов, изданных трудами императорской Академии наук в Санкт-Петербурге». Альбом в первую очередь предназначался для рассылки в европейские столицы, в подарок «господам послам и обретавшимся при иностранных дворах российским министрам и в королевские тамошние библиотеки». Петербург на гравюрах предстает вполне сложившимся городом европейского уровня. То же самое единодушно отмечали все современники. Он поражал путешественников нарядными дворцами и особняками, многочисленными реками и каналами в обрамлении обильной зелени, куполами и шпилями великолепных соборов, оживлявших панораму города. Росла слава Петербурга и его популярность среди жителей европейских столиц. Одновременно росло восхищение городом, восхищение, пришедшее на смену изумленному непониманию первого периода петербургского строительства.

Сцены политической жизни

О ТРЁХ НАИБОЛЕЕ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ драматических спектаклях, разыгранных на политических подмостках Санкт-Петербурга во второй половине XVIII века, фольклорные версии которых дошли до нас в мифах, преданиях и легендах, следует сказать особо. Все они удивительно схожи по социальному составу главных действующих лиц и декорациям. В первом представлено короткое царствование императора Петра III, бесславно закончившееся в Ропшинском дворце, покои которого были превращены в тюрьму. Во втором – трагическая судьба и гибель несчастного царя Иоанна Антоновича в секретном застенке Шлиссельбургской крепости. В третьем – фантастическая история и смерть в казематах Петропавловской крепости претендентки на российский престол, загадочной княжны Таракановой. Шекспировский драматизм интриг и впечатляющая яркость мизансцен в представленных публике спектаклях была достигнута благодаря недюжинному таланту режиссёра и постановщика всех трёх представлений – Екатерине II.

Короткое, продолжавшееся всего полгода, царствование Петра III оставило о себе память в фольклоре только благодаря нелепому и смешному поведению императора, не подобающему высокому положению русского государя. По свидетельству современников, несуразная от природы внешность Петра III становилась ещё более курьёзной в прусской военной форме, в сапогах настолько высоких, что император вынужден был ходить и сидеть, не сгибая колен. Большая шляпа прикрывала его маленькое и, как утверждали многие, злое лицо, которое он к тому же постоянно искажал в кривлянии. Всё свободное время он проводил, муштруя специально выписанных для этого из Германии несчастных голштинцев, в пьяных застольях с немногими друзьями да в оргиях с фрейлинами своей юной жены, которой он пренебрегал практически с самого начала супружеской жизни. Он был смешон и вызывал сочувственное снисхождение у деятельной, умной, обаятельной Екатерины и её близкого окружения.

Император Пётр III

Соответственно он вёл себя даже с представителями иностранных государств. Так, особой милостью пользовался у него посланник прусского короля. Однажды Петру Фёдоровичу захотелось, чтобы его молодой друг непременно воспользовался благосклонностью юных женщин из его окружения. Он запер посланника с ними в отдельной комнате, а сам с обнажённой шпагой встал у дверей. Когда же к нему с бумагами явился канцлер, то он сурово отрезал: «Отдайте свой отчет в другой раз, вы видите, что я солдат».

Даже те немногие положительные для страны указы, которые успел подписать Пётр III, будучи императором, народная память связывает не с его государственной мудростью, а со счастливым совпадением анекдотических обстоятельств. Так, будто бы, заранее сговорившись с друзьями, Кирилл Разумовский во время одного из застолий крикнул ближайшему собутыльнику императора страшное «слово и дело» за то, что тот якобы оскорбил государя, не выпив за его здоровье бокал до дна. Дело могло закончиться печально, если бы придворные не начали наперебой уговаривать государя ликвидировать Тайную канцелярию. Пьяный и разгорячённый Пётр тут же подписал манифест, заранее подготовленный его секретарём Волковым.

Императрица Екатерина II

В аналогичной ситуации был подписан, согласно легенде, и другой манифест – «О даровании свободы и вольности всему российскому дворянству». Однажды, дабы скрыть от своей официальной любовницы Елизаветы Романовны Воронцовой, что в эту ночь он будет веселиться с княгиней Куракиной, Пётр сказал в её присутствии известному нам Волкову, что просит его задержаться в кабинете на всю ночь, так как к утру им двоим следует исполнить известное только им «важное дело в рассуждении благоустройства Государства». Едва наступила ночь, Пётр заперся с Куракиной, закрыв при этом Волкова в пустой комнате под охраной собаки. «К завтрему узаконение должно быть написано», – бросил Волкову император. Не зная намерений государя, догадливый Волков вспомнил неоднократные просьбы графа Воронцова о предоставлении дворянству хоть какой-либо вольности. Ничего другого не придумав, он сел и написал об этом манифест. Наутро, когда его выпустили из заключения, манифест, на самом деле оказавшийся одним из важнейших внутриполитических актов России, был подписан.

В апреле 1762 года Пётр III въехал в ещё недостроенный Зимний дворец. К тому времени площадь перед дворцом была завалена мусором, загромождена сараями и строительными материалами. Петра III раздражал вид захламлённой площади. И тогда, как рассказывают предания, чтобы ускорить расчистку площади, был отдан приказ, разрешающий жителям Петербурга брать всё, что их могло привлечь в кучах строительного хлама. Как утверждает городской фольклор, через несколько часов площадь была очищена. Говорят, это любопытное зрелище веселило императора, подглядывавшего за происходящим из окон дворца.

Супружеская жизнь Петра и Екатерины с самого начала не заладилась. Первоначальная холодность скоро переросла в равнодушие, а затем и в ненависть друг к другу. Пётр Фёдорович не просто стремился к разводу с Екатериной, намереваясь жениться на Елизавете Воронцовой, но и собирался физически избавиться от неё. Вероятно, его вдохновлял пример Петра I, заточившего свою первую жену в монастырь. Согласно одному из преданий, он распорядился строить на территории Шлиссельбургской крепости кирпичный одноэтажный дом из одиннадцати комнат. Дом строился с большой поспешностью и должен был быть закончен в шесть недель. Это таинственное строительство в таком мрачном месте, среди мёртвой тюремной тишины всем казалось странным. Как полагает легенда, Пётр Фёдорович собирался запереть в этом доме Екатерину. Строительство прекратилось со смертью императора.

Екатерина действовала иначе. К лету 1762 года Пётр Фёдорович был ей давно уже глубоко безразличен. К тому времени она пережила государственную необходимость забеременеть и родить наследника престола, великого князя Павла Петровича, будто бы, о чём мы будем говорить в своё время, по настоянию царствующей императрицы Елизаветы Петровны. Тайным отцом ребёнка, также по выбору Елизаветы, стал молодой, пылко влюблённый в Екатерину Сергей Салтыков. Затем Екатерина родила дочь Анну от своего любовника, будущего короля Польши графа Станислава Понятовского и сына от другого любовника, графа Орлова. Она проводила время среди довольно узкого круга верных друзей и преданных почитателей. И главное – она верила в своё предназначение.

28 июня 1762 года, при поддержке гвардейских полков Екатерина объявила себя правящей императрицей. Низложенный Пётр III был арестован и доставлен в Ропшу. Дворцовый переворот тут же породил легенду о том, что Петра III свергли с престола дворяне за намерение дать волю крестьянам. Неслучайно под именем Петра III выступали многие самозванцы, в том числе и Емельян Пугачёв.

Прошло всего несколько дней, и в Ропше произошла трагедия, породившая немало толков. Во время обеда будто бы произошла драка бывшего императора с пьяными охранниками, в результате которой Пётр Фёдорович, согласно распространившейся в народе молве, был убит столовой вилкой. По официальному заявлению дворцового ведомства, смерть императора наступила внезапно «от геморроидальных колик».

Насильственная смерть Петра III, и без того легендарная, окружена таинственным ореолом. Рассказывают, например, что убийство в Ропше увидел из Стокгольма знаменитый шведский ученый, теософ-мистик Эммануэль Сведенборг, а сам убиенный император, по свидетельству современных сотрудников музея во дворце Петра III в Ораниенбауме, до сих пор напоминает о себе. Так, предметы его личного пользования «имеют привычку менять своё положение». То шпага императора покинет обычное место, то ботфорты развернутся, то загнутся обшлага мундира. Музейщики к этому давно привыкли и, входя в комнату императора, не забывают произнести: «Здравствуйте, Ваше Величество, извините, что мы вас побеспокоили».

Но вернёмся к событиям летнего дня 1762 года. Тело скончавшегося императора три дня показывали народу. Тогда же всех голштинских солдат, верой и правдой служивших императору, посадили на суда и отправили в Германию. Но и в море их преследовал злой рок. Буря потопила почти все корабли, и пока, как утверждают предания, кронштадтский губернатор запрашивал императрицу, можно ли помочь несчастным, все они погибли.

Царствование Петра III было таким коротким, что он не успел короноваться. Поэтому похоронили его не в Петропавловском соборе, а в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. В 1796 году Павел I решил устроить посмертную коронацию убитого императора и перезахоронить его в усыпальнице всех русских императоров – Петропавловском соборе. Когда вскрыли гроб, то все изумились: несмотря на прошедшие со дня смерти тридцать четыре года, тело императора оказалось на удивление хорошо сохранившимся. Правда, другие легенды утверждают, что в гробу ничего, кроме горстки костей, обнаружено не было, и что заранее приготовленную корону Павлу пришлось надеть на череп бывшего императора России. После этого прах Петра III был погребён в Петропавловском соборе рядом с его супругой императрицей Екатериной II, благословившей, как считал Павел I, убийство своего мужа.

Так Павел I отомстил матери за смерть отца. Отомстил он и подлинному убийце – графу Алексею Орлову. Алексея Орлова, отличая его от других братьев Орловых, в светских кругах называли: «Орлов со шрамом». Говорят, шрам этот, известный в фольклоре как «знак предсмертного отчаяния», был получен Алексеем Орловым, когда он самолично душил свергнутого императора. Месть Павла I была изощрённой. Мало того, что он приказал Орлову следовать за катафалком и нести императорскую корону через весь город на глазах тысяч петербуржцев, когда тело Петра III торжественно переносили из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор, так ещё и послал Орлову издевательский подарок-табакерку с символическим изображением виселицы.

Между тем посмертная легендарная жизнь Петра III продолжалась. Историк А.С. Мыльников приводит легенду о чудесном спасении императора. «Когда государь умер, в тогдашнее время при погребении государыня не была, а оной отпущен, и ныне жив у римского папы в прикрытии, потом-де он оттуда вошел в Россию, набравши партию». А когда, продолжает легенда, осматривали гроб, то нашли в нём вместо императора «восковую статую». Через одиннадцать лет, как об этом позднее «вспоминал» Гаврила Романович Державин, на свадьбе Павла Петровича, во время поздравлений Екатерины II в адрес новобрачных, вдруг появился и уселся за стол отец великого князя, умерший более десяти лет назад император Пётр Фёдорович.

Еще одной головной болью, не дававшей покоя Екатерине, был несчастный правнук царя Иоанна Алексеевича, свергнутый в своё время с престола и заточённый в Шлиссельбургскую крепость Иоанн Антонович.

Иоанн Антонович родился 12 августа 1740 года и уже через два месяца, сразу после смерти Анны Иоанновны, был провозглашен императором.

Император Иоанн Антонович

А ещё через год, при восшествии на престол Елизаветы Петровны, младенец-император был арестован и сослан вначале в Ригу, затем последовательно в Динамюнде, Соловки, Холмогоры и, наконец, в 1756 году заключен в Шлиссельбургскую крепость. По некоторым легендам, он содержался в Светличной башне, в так называемом «каменном мешке», хотя по официальным источникам жил в солдатских казармах. К моменту восшествия на престол Екатерины II Иоанну Антоновичу было около 22 лет. Как прямой и законный потомок русских царей, он был исключительно опасен для немки, пришедшей к власти путем вооружённого переворота. Однако никаких открытых действий Екатерина будто бы не предпринимала, и Иоанн Антонович для всех оставался секретным узником, тайной за крепостными стенами Шлиссельбурга, русской «Железной маской».

Тем временем на политической сцене неожиданно появился человек, приоткрывший эту тайну. Им оказался подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович. Мирович задумал освободить Иоанна Антоновича и провозгласить его императором. В ночь на 5 июля 1764 года, находясь в гарнизоне крепости, он приступил к исполнению своего безумного плана. С помощью поддельных манифестов Мировичу удалось привлечь на свою сторону гарнизонных солдат. Они арестовали коменданта крепости и потребовали выдачи узника. Но охрана, точно и безукоризненно выполняя секретные инструкции, сдалась только после того, как убила Иоанна. Мирович был арестован, судим, приговорён к смерти и обезглавлен на эшафоте Сытного рынка.

Никаких доказательств какого-либо участия в этом Екатерины II нет. Однако легенды о том, что Мирович исполнял монаршую волю, не сходили с уст современников. Говорили, что попытка освобождения, предпринятая с тем, чтобы таким способом избавиться от опасного претендента на престол, была тщательно разработана самой императрицей и только исполнена бедным подпоручиком. Выбор исполнителя был неслучаен. Дед Мировича в своё время лишился поместий, и это сказывалось на продвижении по службе самолюбивого молодого человека. Екатерине будто бы стало известно о Мировиче, и ему было предложено «инсценировать попытку освобождения императора». Рассказывали, что на следствии Мирович держался с достоинством невиновного человека, не назвал никаких сообщников, в то, что смертный приговор будет исполнен, не верил и, стоя на эшафоте, до последней минуты ждал гонца от императрицы с уведомлением о помиловании. И действительно, сохранилась легенда о том, что Екатерина и в самом деле помиловала Мировича. Указ об этом должен был доставить к эшафоту на Сытный рынок Алексей Орлов, но «не сверили часов и ошиблись». Будто бы всего на пять минут.

Между тем тело Иоанна Антоновича предали земле. По словам одних, он был похоронен там же, в крепости, «на том месте, на котором построен был прежний собор Святого Иоанна Предтечи». По рассказам других, тело несчастного Иоанна вначале было положено в крепостной церкви, но так как оно привлекало толпы посетителей, то его зарыли. Впоследствии оно было вырыто и перевезено в Тихвинский Богородицкий монастырь, где, по преданию, погребено под папертью Успенского собора.

В 2010 году появилась ещё одна легенда о месте окончательного захоронения праха Иоанна Антоновича. В средствах массовой информации промелькнуло сообщение о том, что в Холмогорах, при раскопках найдено тело, по всем приметам схожее с телом предполагаемого Иоанна. Будто бы был обнаружен даже след от шпаги, якобы прервавшей жизнь шлиссельбургского узника. Осталось только дождаться профессиональной экспертизы, чтобы понять, с чем мы столкнулись: с очередной легендой, научной версией или обыкновенным предположением.

И последнее. Когда Иоанн Антонович родился, то, как писал позже Пушкин, «императрица Анна Иоанновна послала к академику Эйлеру приказание составить гороскоп новорождённому. Он занялся гороскопом вместе с другим академиком. Они составили его по всем правилам астрологии, хотя и не верили ей. Заключение, выведенное ими, испугало обоих математиков, и они послали императрице другой гороскоп, в котором предсказывали новорождённому всяческие благополучия. Эйлер сохранил, однако ж, первый и показывал его графу К.Г. Разумовскому, когда судьба несчастного Иоанна Антоновича совершилась».

Прошло всего несколько лет после смерти законного претендента на русский престол Иоанна Антоновича, как разразился новый политический скандал. В начале 1770-х годов в Париже неожиданно появилась некая молодая красивая женщина, княжна Тараканова, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Григорьевича Разумовского и, следовательно, – за законную наследницу русского престола. Путаница действительно могла произойти. Дети Елизаветы Петровны от Разумовского будто бы были отправлены на его родину – Украину, и со временем там основался целый род «побочных царственных потомков». Впоследствии некоторые из них перебрались в Петербург и будто бы жили на Васильевском острове. Фамилия их созвучна с фамилией княжны, только переделана на украинский лад – Дарагановы.

В Петербурге был известен и генерал-майор Александр Алексеевич Чесменский, которого городской фольклор не без удовольствия сделал тем самым сыном княжны Таракановой, которого вынашивала несчастная женщина в Петропавловской крепости. Правда, годы жизни гвардейского офицера не соответствуют нашей истории. Он был слишком молод для сына княжны, но фольклор это уже не интересовало.

Поддержанная политическими силами, враждебными России, самозванка становилась опасной. По поручению Екатерины II граф Алексей Орлов разыскал её в Италии, увлёк молодую красавицу, с помощью клятв и обещаний непременно жениться заманил в Россию и… сдал властям. Жестоко обманутая женщина была заточена в Петропавловскую крепость. К тому времени беременная от графа Орлова, доведённая до отчаяния постоянными допросами, нечеловеческими условиями содержания в каземате и сознанием безысходности своего положения, она заболела чахоткой и в 1775 году умерла. В Петропавловской крепости, внутри Алексеевского равелина, в треугольном садике будто бы сохранились и следы её захоронения – маленький холмик, по местным легендам, обозначающий место могилы княжны Таракановой. Если верить преданиям, ночные сторожа и сегодня пугаются женского плача, который в ночной тишине можно легко расслышать сквозь крепостные стены. Будто бы это стенания погибшей от туберкулеза княжны. Иногда на мрачном фоне каменных стен можно увидеть её бледный призрак. Однако существует романтическая легенда, что умерла она вовсе не от чахотки, а утонула во время страшного наводнения 1777 года в каземате, из которого «её забыли или не захотели вывести».

Этот сюжет был столь популярен, что со временем возникла легенда о том, как он сложился. Данилевский излагает её в нашумевшем в своё время романе «Княжна Тараканова». «Фельдмаршал Голицын долго обдумывал, как сообщить императрице о кончине Таракановой. Он взял перо, написал несколько строк, перечеркнул их и опять стал соображать. „Э, была, не была! – сказал он себе. – С мёртвой не взыщется, а всем будет оправдание..“ Князь выбрал новый чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и, тщательно выводя слова неясного, старческого почерка, написал: „Всклепавшая на себя известное Вашему величеству неподходящее имя и природу, сего четвёртого декабря, умерла нераскаянной грешницей, ни в чём не созналась и не выдала никого“.

Граф Алексей Григорьевич Орлов

„А кто из высших проведает о ней и станет лишнее болтать, – мысленно добавил Голицын, кончив это письмо, – можно пустить слух, что её залило наводнением… Кстати же, так стреляли с крепости и разгулялась было Нева…“ Так и сложилась легенда о потоплении Таракановой», – заканчивает Данилевский.

Впрочем, старые люди говорили, что не утонула принцесса Владимирская Елизабет, а по Петербургу ходит. По одной из легенд, её призрак с ребёнком на руках можно было увидеть в Чесменском дворце, одно название которого напоминает о коварной затее графа Орлова-Чесменского, сгубившего жизнь молодой девушки.

Есть своя легенда о гибели княжны Таракановой и за границей. Иностранные писатели уверяют, что, когда адмиральский корабль вместе с пленницей вышел в море, коварный граф Орлов привел ничего не подозревавшую княжну на то место, где был приготовлен специальный люк. Люк неожиданно «опустился, и она погибла в море».

Расплата Орлова за подлость по отношению к Таракановой, жестоко и низко им обманутой, была тяжела и мучительна. Екатерина II, как императрица, сухо поблагодарив Орлова за оказанную услугу, как женщина не могла простить ему подлости по отношению к даме. Орлов был удалён от двора. Хотя внешне Екатерина продолжала относиться к Орлову милостиво и принимала его, но понять и оценить поступка «честолюбца, предавшего полюбившую его женщину и из холодного расчёта поправшего чувство любви», не могла. Перед тем, если верить преданиям, она предложила Орлову посетить узницу в крепости и сделать ей подлинное предложение руки и сердца, взамен и в оправдание коварного признания в Италии. Говорят, Орлов был вынужден подчиниться, но в крепости встретил полное презрение. Гордая красавица прогнала его с проклятиями.

Предание рассказывает, что в конце жизни граф томился в тоске и ему по ночам являлась несчастная женщина, которую он погубил. Тяжела была и смерть Орлова, случившаяся в Москве, а предсмертные муки – ужасны и невыносимы. По преданию, чтобы крики его не были слышны на улице, «исполин времён» приказывал своему домашнему оркестру играть непрерывно и как можно громче.

Так случилось, что Алексей Орлов дважды оказывал Екатерине II весьма сомнительные услуги. Его участие в трагических кончинах Петра III и княжны Таракановой отразилось не только на его личной судьбе, но и на судьбе его потомков. Говорят, его дочь Анна не вышла замуж, добровольно взяв на себя грехи отца, и решила искупить их своей смертью. По легенде, на последнем причастии она будто бы выпила отравленное вино. Но сразу не умерла и, по слухам, была похоронена заживо. Во всяком случае, когда в 1934 году вскрыли её гробницу, то с ужасом увидели, что тело графини находится в странном положении: «руки разбросаны, волосы растрёпаны, а чёрное платье на груди разодрано в клочья».

Между тем легендарная жизнь княжны Таракановой продолжалась. В 1810 году в Москве, в келейном безмолвии Иоанновского монастыря скончалась престарелая монахиня Досифея, светское прошлое которой было покрыто таинственным мраком неизвестности. По Москве ходили тёмные слухи о том, что это некая княжна Тараканова, которую ещё в прошлом веке заточила сюда императрица Екатерина II, усмотрев в ней серьёзную претендентку на престол. Некоторые говорили, что да, это та самая Тараканова, но в монастырь удалилась она сама, дабы «не сделаться орудием в руках честолюбцев». А ещё шептались, что старый граф Алексей Орлов, один из самых ярких представителей екатерининских вельмож, под конец своей жизни побаивался ездить мимо Иоанновского монастыря, убеждённый в том, что в его стенах живёт жертва его жестокого обмана.

Сказать с полной определенностью, кем же на самом деле была московская монахиня Досифея, трудно. Но некоторые обстоятельства позволяют думать, что московской молве нельзя отказать в проницательности. Сразу после смерти Екатерины II в Иоанновский монастырь зачастили сановные гости. Сам митрополит Платон неоднократно по большим праздникам приезжал поздравлять Досифею. А когда таинственная монахиня мирно скончалась, на её похороны собралась вся московская знать.

Итак, все три спектакля, разыгранные на глазах охочей до представлений российской и иностранной публики, как будто удались. Екатерина могла сравнительно спокойно продолжить строительство государства. Именно она, по выражению Курбатова, «превратила русское царство в северную империю, благодаря тем средствам, которые подготовил Великий Петр».

В Петербурге есть два, если можно так выразиться, памятника восшествия на престол Екатерины II. Оба они связаны не столько с реальной историей, сколько с легендами и мифами об этом событии. Один из них, уже известный нам Молвинский столп, согласно народной молве, установленный на том месте, где восторженные петербуржцы встречали Екатерину II по возвращении её из Петергофа после свержения с престола Петра III. Напомним, что гранитная колонна, называемая Молвинским столпом, появилась гораздо позже, в XIX веке, и установлена предположительно по проекту Монферрана в качестве садового украшения. О его легендарных, если так можно выразиться, «ипостасях» и о происхождении названия мы уже говорили.

Второй мифический памятник восшествия Екатерины II на престол находится в Коломне, на площади Репина, бывшей Калинкинской, при въезде на Старо-Калинкин мост. Между тем этот Верстовой столб, или «Коломенская верста», как его называют в фольклоре, памятником оказался в результате краеведческого курьеза, случившегося много лет назад и превратившегося в одну из самых популярных петербургских легенд. В 1915 году некий В. Андерсен опубликовал в одном из номеров журнала «Столица и усадьба» материал, согласно которому именно здесь, у старого деревянного верстового столба, в июне 1762 года, на пути из Петергофа в столицу, останавливалась для краткого отдыха Екатерина. Собранные барабанным боем солдаты Измайловского полка, квартировавшего на противоположном берегу Фонтанки, недалеко от Калинкина моста, присягнули на верность новой императрице. Через двенадцать лет, при замене пришедшего в ветхость деревянного столба мраморным, исполненным по проекту Антонио Ринальди, об этом событии якобы вспомнили, и на одной из плоскостей новой верстовой пирамиды появилась бронзовая доска с надписью: «Императрица Екатерина останавливалась на сем месте…» и так далее. Доска эта в конце XIX века была будто бы утрачена, о чем долгое время напоминали оставшиеся с тех пор крепежные болты.

В качестве исторического памятника верстовая пирамида попала во второе издание справочника «Памятники Ленинграда и его окрестностей», в раздел «Памятники полководцам и государственным деятелям». Правда, при очередном переиздании этого справочника в 1979 году авторы о ней уже не упоминают. Что же могло произойти, чтобы Верстовая пирамида в одночасье смогла лишиться такого высокого и почетного статуса памятника? А вот что.

Оказывается, к тому времени была обнаружена фотография 1930-х годов, на которой изображена Верстовая пирамида с той самой утраченной доской. На доске легко прочитывалась надпись вовсе не того содержания, как это предполагалось. На ней было написано: «Сооружён в царствование Екатерины II по дороге в Петергоф в 83 Уг саженях от этого места». При дальнейшем расследовании выяснилось, что доска с таким текстом появилась только в 1870-х годах. До этого и сам Верстовой столб находился на противоположном берегу Фонтанки, при съезде с моста, напротив современного здания Военно-морского госпиталя. А когда от Покровской площади в Нарвскую часть Петербурга проводили конную железную дорогу и для этого пришлось расширить Петергофский проспект и перестроить Старо-Калинкин мост, разобрали и Верстовую пирамиду, мешавшую прокладке рельсов.

Никуда переносить её не собирались. С ней просто не знали, что делать. Об этом будто бы узнал известный в Петербурге владелец карамельной фабрики Георг Матвеевич Ландрин. Его «сладкое» предприятие находилась неподалеку от описываемых мест, на Екатерингофском проспекте, 17. А здесь, на Калинкинской площади, им было выстроено общежитие для рабочих и разбит сквер, существующий до сих пор. «Если вам столб не нужен, – будто бы обратился он к городским властям, – отдайте его мне». С ним согласились. Но с одним непременным условием. На столбе должно быть указано, что он находится на новом месте. И не является «верстовым». Так столб поменял место постоянной прописки и стал украшением Калинкинского сквера на левом берегу Фонтанки.

Между тем ни Молвинский столп, ни Верстовая пирамида не являются памятниками в привычном понимании этого слова. Подлинный памятник императрице Екатерине II в самом центре города, на Невском проспекте, появится в 100-летнюю годовщину восшествия её на престол. Но о нём мы расскажем несколько позже.

Петербург при Екатерине II

КАК МЫ УЖЕ ЗНАЕМ, в начале XVIII века родилось мрачное пророчество «Быть Петербургу пусту!». Этот воинственный клич, выпущенный из следственных застенков Тайной канцелярии, отшлифованный и доведённый до античного совершенства частым употреблением, продержался практически до конца столетия. На рубеже XIX века на площади перед Зимним дворцом какой-то крестьянин призывал людей «принять старую веру, и «ежели не примется та вера, то город сгорит или потонет». Такие пророки, или, как их называли, «сумасброды», появлялись постоянно. В одном из источников рассказывается о «сумасброде», проповедовавшем в конце 1764 года, что накануне Рождества Христова произойдет потоп и город Антихриста исчезнет с лица земли. С некоторых пор в подобных пророчествах появляется новый мотив: если Петербург не потонет, то непременно сгорит. Основания для таких пророчеств были. Город был преимущественно деревянным. Пожар следовал за пожаром. Один из самых страшных случился в мае 1761 года. Среди бела дня дотла выгорело несколько кварталов в районе Мещанских улиц. Требовались неотложные меры, которые позволили бы впредь не допустить подобного.

В декабре 1762 года Екатерина издает указ об образовании Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы. В задачу комиссии, просуществовавшей более трёх десятилетий, входила перепланировка и застройка Петербурга и его пригородов. Петербург вступал в новую строительную и архитектурную эпоху.

Рамки избранной нами темы позволяют коснуться деятельности только тех зодчих и ваятелей и только тех их произведений, которые оставили след в городской мифологии. Но даже этого достаточно, чтобы представить размах строительной жизни Петербурга екатерининской поры.

Джакомо Кваренги

Во второй половине XVIII века в архитектуре на смену барокко с его культом декоративной пышности и пластической изощренности приходит классицизм с идеями сдержанного античного благородства и величия форм, чистоты и функциональной ясности фасадов. Одним из наиболее ярких представителей этого архитектурного стиля стал итальянец Джакомо Кваренги, которым только в Петербурге и его окрестностях построено около тридцати зданий. В XVIII веке фамилия этого архитектора писалась: Гваренги. По этому поводу сохранилась забавная легенда. Будто бы сам зодчий предпочел сменить первую букву своей фамилии на «г». Известно, что он, мягко выражаясь, не обладал привлекательной внешностью. Судя по сохранившимся изображениям, он был просто дурен, и карикатуристы любили рисовать его в виде то ли лягушки, то ли жабы, издающей звуки первого слога фамилии зодчего: «ква-ква!».

Как у всякого гениального художника, у Кваренги было много завистников. Рассказывают, что когда он построил Арку над Зимней канавкой, то они, пытаясь принизить талант архитектора в глазах императрицы, доказывали, что Арка непрочна и может упасть. Екатерина приказала тщательно проверить расчеты, после чего, как передает легенда, велела устроить в галерее под сводом арки грандиозный пир, дабы завистники были посрамлены и все могли убедиться в прочности конструкции. Зимняя канавка с нависшей над ней великолепной аркой до сих пор является одним из самых романтических уголков Петербурга. Остается добавить, что современные историки единодушно считают автором Арки архитектора Юрия Матвеевича Фельтена, современника Кваренги. Оба они участвовали в создании дворцового комплекса – один строил здание Старого Эрмитажа, другой – Эрмитажного театра. Но поскольку изложенная нами легенда в поздних литературных источниках как будто не встречается, то в её пересказе нами оставлено имя Джакомо Кваренги.

Арка над Зимней канавкой

В 1784–1788 годах по заказу купца Ф. Гротена, владельца участка на берегу Невы, Кваренги строит четырёхэтажный жилой дом, выходящий фасадами на Неву и Марсово поле. Дом часто менял хозяев и, вероятно, поэтому оброс легендами и преданиями. В Петербурге поговаривали, что в доме появились привидения. По комнатам и лестничным переходам бродит будто бы призрак Петра I, который «водит за собой призрачную молодую даму и обвиняет её в клятвопреступничестве». Очевидцы слышали крепкую петровскую ругань. Правда, кого и за что ругают, разобрать не смогли. В конце концов этот дом приобрела Екатерина II и подарила фельдмаршалу Салтыкову, под именем которого он и остался в истории петербургского зодчества. Молва считала фельдмаршала человеком настолько скучным, что даже привидениям стало невесело в его доме, и они исчезли.

Екатерина Романовна Дашкова

В начале 1780-х годов на дороге из Петербурга в Петергоф появилась новая дача активнейшей участницы дворцового переворота 1762 года, близкой подруги Екатерины Великой княгини Екатерины Романовны Дашковой. Кто проектировал это здание – неизвестно. Считается, что это был Кваренги, хотя сама Дашкова в своих мемуарах приписала авторство проекта себе. Здание в плане имеет необычную форму подковы, в связи с чем сохранилось старинное предание. Рассказывают, что однажды, во время загородной прогулки Екатерины II по Петергофской дороге, одна из лошадей потеряла подкову. Суеверная императрица переглянулась с находившейся в её карете Дашковой и тут же будто бы приказала выстроить для своей подруги особняк в виде подковы – символа счастья.

Дашкова с увлечением принялась за строительство. До сотни крестьян, принадлежавших её мужу, четыре дня в неделю должны были работать на сооружении загородной усадьбы. По преданию, княгиня даже своих гостей заставляла помогать при строительстве. Рассказывают, что в угоду княгине «молодые девушки носили кирпичи, а молодые люди мяли глину лопатами». Даже лошадей своих гостей она приказывала выпрягать из экипажей и, пока гости помогали ей по хозяйству или развлекались, использовала лошадей на строительных работах. По одной из легенд, дача строилась из материалов, сэкономленных при строительстве здания Академии наук, президентом которой одно время Дашкова была. О скупости Дашковой в Петербурге ходили легенды. Говорили, что она собирала старые гвардейские эполеты и рассучивала их на золотые нити.

Известно, что вскоре после переворота 1762 года две близкие подруги, Екатерина Великая и «Екатерина Малая», как называли в народе Екатерину Дашкову, охладели друг к другу. Инициатором разрыва была Дашкова. По одной легенде, будто бы из-за того, что в Ропше был убит император Пётр III, по другой, потому что муж Дашковой будто бы изменил ей с императрицей. Сказать что-нибудь определенное трудно, однако рассказывают, что однажды Екатерина Романовна где-то проговорилась, что в жизни «нельзя простить две вещи: кровь на короне и измену в браке».

Здание Академии художеств

После смерти княгини дача на Петергофской дороге одно время принадлежала графине Завадовской. Существует предание, что на этой даче граф Завадовский в припадке умопомешательства заложил в стены или зарыл в землю все свои фамильные бриллианты. Позднее эти драгоценности будто бы были найдены одним купцом и послужили, продолжает легенда, «началом его значительных богатств».

С именем знаменитого Кваренги связан и один из многочисленных легендарных подземных ходов Петербурга. Он будто бы был прорыт одновременно со строительством Манежа Конногвардейского полка. Говорят, он соединял Манеж с Зимним дворцом и позволял прямо из дворца верхом на лошади проехать в Манеж.

В 1764 году Екатерина II учредила Академию художеств. Собственно, Академия «трёх знатнейших художеств» была образована ещё в 1757 году, но теперь её статус повышался. Она стала Императорской Академией художеств. её бессменным президентом на протяжении всего царствования Екатерины II был Иван Иванович Бецкой, а первым директором – архитектор Александр Филиппович Кокоринов. В том же 1764 году по его, совместному с Валлен-Деламотом проекту на Васильевском острове, на набережной Невы для Академии возвели специальное здание. Одно из условий проекта Екатерина будто бы оговорила сама. Она приказала так построить здание, чтобы в середине его был круглый двор. Удивлённый такой прихотью граф Безбородко якобы спросил у неё, зачем Академии художеств нужен круглый двор, на что Екатерина ответила: «Для того чтобы все дети, которые тут учиться будут, имели бы перед собой величину купола собора святого Петра в Риме и в своих будущих архитектурных проектах постоянно с ним соотносились».

Сохранилось предание, будто Кокоринов покончил жизнь самоубийством. По окончании строительства Академии Екатерина выразила желание осмотреть здание. Сопровождал её Кокоринов. Во время осмотра она случайно прислонилась к свежевыкрашенной стене и испачкала платье. В сердцах она выразила неудовольствие, и «незадачливый архитектор не сумел пережить монаршего гнева». В ту же ночь он повесился на чердаке Академии. Впрочем, согласно документальным свидетельствам, Кокоринов скончался от «водяной болезни», был исповедан в Симеоновской церкви и погребен на старейшем в Петербурге Сампсониевском кладбище, в ограде Сампсониевского собора на Выборгской стороне. Между тем среди других таинственных легенд и преданий старинного Смоленского кладбища, раскинувшегося недалеко от Академии, есть легенда о том, что и Кокоринов погребен именно на нём.

Легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств бытует и в наши дни. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры Академии, нет-нет да раздаются редкие и непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, тень легендарного архитектора, вооружённая чертёжными инструментами, бродит по чердакам и лестничным переходам. И если встретится со студентом перед экзаменом, то это всегда приводит к несчастью – к несданному экзамену.

Близкая по драматизму судьба постигла и другого архитектора екатерининского времени, А.Ф. Виста. В Петербурге Вист известен в основном строительством двух сооружений – Андреевского собора на Васильевском острове и Ботного домика в Петропавловской крепости. Вист слыл неудачником. Колокольня Андреевского собора, согласно легендам, обвалилась едва ли не сразу после освящения собора, и её пришлось перестраивать. Чтобы как-то поддержать авторитет зодчего, ему поручили возвести павильон для хранения мемориального ботика Петра I – так называемый Ботный домик. Но и тут зодчего постигла досадная неудача. В результате оплошности, которую молва приписала Висту, двери Домика оказались настолько узкими, что для проноса ботика пришлось разобрать стены павильона. Говорят, после этой очередной неудачи зодчего навсегда выслали из России.

Антонио Ринальди

Одним из архитекторов екатерининского времени, в творчестве которых наиболее ярко отразился переход от барокко к классицизму, был итальянец Антонио Ринальди, ставший придворным архитектором ещё в Ораниенбауме, при «малом дворе» наследника престола Петра Фёдоровича и его жены Екатерины, будущей императрицы Екатерины II. Ринальди построил Дворец Петра III и Павильон Катальной горки в Ораниенбауме, Дворец в Гатчине, верстовые столбы на двух главных загородных дорогах Петербурга – в Царское Село и Петергоф, пеньковые склады на Тучковом буяне и многое другое. Одним из самых известных его произведений является Мраморный дворец, или Дом благодарности, который Екатерина II построила для одного из своих фаворитов – Григория Орлова в благодарность за участие в «революции» 1762 года. И хотя Орлов в предназначенном для него дворце ни одного дня не жил, в городском фольклоре он остался романтическим героем, в покои которого тайно являлась высокородная любовница, для чего якобы в Мраморном дворце со стороны Мраморного переулка по приказу Екатерины была сделана специальная потайная дверь.

В вестибюле Мраморного дворца, над главной лестницей, находится барельефный портрет Антонио Ринальди, о котором мы уже вскользь упоминали. По преданию, портрет выполнен одним из самых замечательных скульпторов того времени Ф.И. Шубиным, который работал вместе с Ринальди над созданием дворца.

Одновременно с Академией художеств Екатерина II основывает Эрмитаж – крупнейшее в России собрание художественных ценностей. Открытие его было приурочено к прибытию в Петербург первой партии картин берлинского купца Гоцковского, приобретенных В.С. Долгоруким по заданию императрицы.

Создание художественной коллекции имело ярко выраженную политическую цель – доказать миру, что могущественная Россия способна ослепить блеском своей цивилизации любое европейское государство. В фольклоре же факт создания Эрмитажа свёлся к бытовому, чуть ли не обиходному, случайному происшествию. Согласно легенде, однажды, прогуливаясь по Зимнему дворцу, молодая императрица наткнулась в полутёмной кладовке на большую картину «Снятие со креста». После смерти Елизаветы Петровны картину будто бы перенесли сюда из её комнат. Екатерина долго стояла, любуясь полотном, а когда оторвалась от него, твёрдо решила создать у себя во дворце картинную галерею.

При Екатерине в Эрмитаже была основана и знаменитая, так называемая Русская, библиотека. Эта трудолюбивая немка на русском троне, по свидетельству современников, ненавидела всякую праздность и, говорят, любила, чтобы придворные во время дежурства при дворе занимались каким-либо полезным делом. Павел Свиньин рассказывает, как однажды придворный лакей так углубился в книгу, что даже не заметил императрицу, когда та остановилась возле него. Императрица спросила лакея, понимает ли он прочитанное. Из ответа молодого человека государыня поняла, что чтение не только «избавляет служителей от вредной праздности и скуки, но и послужит к их пользе и образованию». В то же время императрица с удивлением узнала о трудностях, с какими достают они книги на родном языке. Это, повествует легенда, и послужило причиной основания Русской библиотеки.

Ко времени Екатерины II, «царствующего Мецената» и «просвещённого монарха», как её называли в Европе, относится забавная легенда о Первом кадетском корпусе, что размещался в Меншиковском дворце. В то время начальником корпуса был граф Фёдор Евстафьевич Ангальт, который приказал в назидание кадетам, а отчасти и всем прохожим, покрыть наружные стены здания различными «изображениями из натуральной истории», а заодно геометрическими, арифметическими и алгебраическими задачами и шарадами на французском и русском языках. В Петербурге этот разрисованный фасад называли «говорящей стеной». На ней были изображены «все народы земного шара» в национальных одеждах. Среди европейских народов один был изображён в виде голого человека с куском сукна в руках. На вопрос Ангальта, что это значит, остряк-живописец ответил: «Это я изобразил француза. У них мода меняется ежедневно, и я не знаю, какого покроя носят французы своё платье в настоящее время».

Происхождение одной из красивейших петербургских легенд – легенды об ограде Летнего сада – неизвестно. То ли она, рождённая на берегах Темзы, была завезена британскими негоциантами в устье Невы, то ли возникла в Петербурге, в одном из светских салонов, и, подхваченная тысячеустой молвой, распространилась по миру – никто не знает. Легенда рассказывает о некоем сказочно богатом англичанине, который, наслышавшись на склоне лет о волшебной красоте Северной Пальмиры, вдруг заявил, что ему совершенно необходимо побывать в России и увидеть ограду Летнего сада. В прекрасную пору белых ночей его яхта вошла в Неву и бросила якорь напротив Летнего сада. Гостя ждали, и поэтому на берегу собралась большая группа встречающих, в том числе лиц достаточно высокого, едва ли не правительственного ранга. Однако изумлённый и очарованный фантастической красотой северного шедевра, престарелый британец отказался сойти на берег, заявив, что в этом нет никакого смысла, так как ничего более прекрасного он уже увидеть нигде и никогда не сможет. На глазах удивленных петербуржцев яхта снялась с якоря, развернулась и взяла курс на Англию.

Ограда Летнего сада со стороны Невы

Легенда известна в нескольких вариантах. Согласно одному из них, этим чудаком был английский писатель шотландец Р.Л. Стивенсон, который всё-таки сошел на берег и встретился у решётки Летнего сада с русским писателем И.А. Гончаровым. Нам же остается добавить, что ни тот, ни другой в описываемое нами время, когда легенда о чудаке-англичанине, кажется, уже бытовала, ещё не родился.

Наряду с поэтическими разновидностями легенды об очарованном англичанине существовал ещё один, прагматический её вариант. Будто бы английские знатоки литейного дела съезжались на невские берега специально посмотреть на решётку, поражавшую «своей колоссальностью и отчетливой работой».

К сожалению, не осталось письменных свидетельств о том, кто был автором знаменитой ограды. В разное время её сооружение приписывали и Антонио Ринальди, и Василию Баженову, и Жану-Батисту Валлен-Деламоту. Большинство современных исследователей считают творцом ограды Юрия Фельтена в соавторстве с Петром Егоровым.

Восторженное отношение к ограде Летнего сада у петербуржцев сложилось сразу и навсегда. Уже современники, по выражению В.Я. Курбатова, смотрели на неё как на очередное чудо света. И действительно, ритм чередующихся чугунных копий с изящным радиусным завершением вызывает смутное, словно во сне, необъяснимое ощущение чуда, ради которого стоит хоть раз побывать в Петербурге.

Причастность Юрия Матвеевича Фельтена к рождению ограды появилась не на пустом месте. С его именем прочно связано создание прославленных невских набережных. Ему принадлежат идея и практическое исполнение целого ряда звеньев гранитной оправы Невы, в которую входят мосты, пристани, спуски, съезды, сходы, причальные стенки, художественные ограды, предмостные площади и многое другое. В конечном счете, обретя свой законченный вид к середине 1790-х годов, всё это приводило в неподдельное восхищение как петербуржцев, так и гостей города.

Особой красотой отличался левый берег Невы, застроенный роскошными зданиями, в том числе комплексом Зимнего дворца. На фоне торжественного великолепия левого берега резким диссонансом выглядели непритязательные кирпичные стены Петропавловской крепости на противоположном берегу. По преданию, Екатерина II однажды выглянула в окно и «возмутилась их простецким видом». Она тут же распорядилась об облицовке крепостных стен гранитом. Будто бы именно поэтому со стороны, обращённой к Зимнему дворцу, крепость выложена гранитными плитами, а всё, что не видно из дворцовых покоев просвещённой императрицы, так и осталось красно-малиновым, кирпичным.

Впрочем, побудить императрицу придать русской Бастилии, как называли Петропавловскую крепость иностранцы, более импозантный и презентабельный вид могли и другие причины. Ходили слухи, что в крепости, чуть ли не под Невой, были устроены секретные казематы. Всякий намек на их существование был глубоко оскорбителен для просвёщенной императрицы. Ничто не должно было вызывать подозрений о подлинной сущности крепости.

Такой же капризный взгляд из Зимнего дворца, говорят, принудил императрицу спешно окончить строительство Князь-Владимирского собора на Петербургской стороне. Храм начали строить ещё при Анне Иоанновне по проекту Антонио Ринальди, причём, согласно преданию, императрица собиралась посвятить её святому Иоанну Предтече – в память своего отца, царя Иоанна, и в честь своего наследника, Иоанна Антоновича. Смерть императрицы приостановила строительство собора, а случившийся через некоторое время пожар не оставил будто бы и надежды на продолжение работ. И только в конце 1770-х годов, увидев «раскрытые стены соборного здания» и возмутившись их видом, уже другая императрица, Екатерина II, говорят, приказала собор достроить и освятить. Но поскольку теперь уже не могло быть даже намёка на Иоанна Антоновича, собор посвятили святому равноапостольному князю Владимиру.

Работы по восстановлению храма производил архитектор Иван Егорович Старов, который жил, как гласит молва, в собственном доме по Симеоновской улице (современный адрес – улица Белинского, 9). Легенда эта считается малодостоверной на том основании, что в кованой решётке этого дома имелись инициалы, принадлежавшие некоему немцу-портному.

Князь-Владимирский собор

В 1785 году в загородном имении князя А.А. Вяземского по проекту архитектора Николая Александровича Львова началось строительство Троицкой церкви, которую по схожести её с куличом, а пирамидальной колокольни – с пасхой в народе прозвали «Кулич и Пасха». По одной из легенд, идея таких необычных архитектурных форм принадлежала владельцу усадьбы. В то же время в семье архитектора сохранилось предание, будто бы, путешествуя по Италии, Николай Львов пленился совершенством форм и пропорций двух античных памятников – круглого храма Весты и пирамиды Цестия и часто говаривал, «что, пока жив будет, исполнит мечту свою сочетать оба поразивших его архитектурных образа в одной композиции». Может быть, это и так, хотя на самом деле оригинальные формы цилиндрической ротонды и античной пирамиды не однажды уже использовались зодчим при возведении построек самого различного и неожиданного назначения: от погребов с пирамидальным завершением до церквей, более похожих на парковые затеи, правда, это были отдельно стоящие самостоятельные сооружения. В Троицкой церкви воплотилась, наконец, мечта зодчего объединить их в единой композиции.

В Петербурге в своё время было сооружено два, если можно так выразиться, памятника «радостной вести», то есть сообщению государственной важности, заставшего императрицу Екатерину Великую не в официальной обстановке Зимнего дворца, а в пути. Одним из них, по старинному преданию, является Чесменский дворец. Гонец от графа Алексея Орлова с известием о великой победе русского флота над турецким под Чесмой, не застав государыню в Зимнем дворце, нагнал её по дороге в Царское Село, в районе так называемого Лягушачьего болота. Едва выслушав донесение, императрица приказала в честь этого исторического события, на том месте, где её настиг посланец, заложить дворец. Дворец задумывался как путевой, для отдыха при поездках в Царское Село. Проектировал и строил его Ю.М. Фельтен. В качестве образца он использовал средневековый английский замок Лонгфорд. Дворец вполне соответствовал господствовавшей в то время в архитектуре моде на английскую готику. Он был замком в полном смысле слова. По углам располагались башни с бойницами. Перед воротами находились заполненные водой рвы с нависшими над ними подъёмными мостами. Невдалеке Фельтен выстроил церковь, выдержанную в том же стиле старинной английской готики.

Второй памятник «радостной вести» был установлен владельцами Новознаменской дачи на Петергофской дороге. В то время она принадлежала обершталмейстеру А.Л. Нарышкину. Екатерина II неоднократно останавливалась здесь для кратковременного отдыха на пути в Петергоф. И здесь же, согласно преданию, «она получила известие о Фридландском мире со шведами». Будто бы в память об этом событии в главном зале господского дома хозяева установили статую императрицы.

Большая Петергофская дорога, овеянная славными воспоминаниями 1762 года, когда Екатерина в сопровождении верных друзей и гвардейских офицеров во главе с братьями Орловыми, направлялась в Петербург, чтобы занять престол, вела в Петергоф и Ораниенбаум. Эти пригороды напоминали императрице годы унижений и одиночества, когда ей приходилось терпеть пьянство и откровенный разврат Петра Фёдоровича и его собутыльников. Екатерина не любила вспоминать о том времени. И в фольклоре почти не встречается упоминаний о её жизни в этих пригородах. Два предания относятся к той поре, когда она ещё не стала императрицей. В Ораниенбауме сохранилось предание, что Екатерина, будучи женой Петра Фёдоровича, очень скучала и, чтобы как-нибудь убить время, решила построить себе отдельно небольшой домик и при нём разбить сад. Она купила клочок земли у князя Голицына и устроила здесь дачу Сан-Суси, что в переводе с французского означает «без скуки». Кстати, садовником у неё был некий Ланберти, хиромант и прорицатель, предсказавший Екатерине задолго до 1762 года восшествие на престол.

О Екатерине в Ораниенбауме напоминает и Китайский дворец. Местные жители уверяют, что с тенью императрицы до сих пор можно столкнуться в Стеклярусном кабинете дворца. Украшением Кабинета служат стеклярусные панно, которые, по легенде, вышивала сама Екатерина.

Еще одну легенду, относящуюся к 1756 году, записывает Штелин. Якобы итальянский художник П. Ротари, одно время работавший в Петергофе, завещал Екатерине все свои 360 картин, для которых великая княгиня распорядилась создать специальную галерею. На самом деле, по утверждению историка К.В. Малиновского, Екатерина приобрела картины у художника за деньги, заплатив за них 14 тысяч рублей.

О Петергофе екатерининского времени нам известна местная легенда, которую не без удовольствия повторяют экскурсоводы, знакомя туристов с Большим Петергофским дворцом. Однажды Екатерина, рассказывают они, написала своему заграничному корреспонденту, что у неё в Петергофе, во дворце, есть так называемая диванная комната, почти всё пространство, которой занимает диван. «На нем, – писала императрица, – могут, скорчившись, разместиться двенадцать человек». Местная легенда, продолжают экскурсоводы, утверждает, что Екатерина упустила в своем письме маленькую пикантную подробность: диван был захвачен в качестве трофея у турок и привезен с театра военных действий специально для Потёмкина. С тех пор, как утверждает Пыляев, мода на подобные диваны распространилась по всей России. Гостиные барских домов были буквально загромождены огромными сооружениями для отдыха, которые впервые появились после взятия Очакова и назывались не иначе как «потёмкинские диваны».

В поселке Знаменка между Стрельной и Петергофом до сих пор сохранились овеянные легендами заброшенные корпуса старинных конюшен. Местные жители уверяют, что в их пустующих помещениях и сегодня живут призраки былых времен. Время от времени они появляются. Одни и те же. Высокая тучная старуха в сопровождении миниатюрного карлика едва слышно выходит из одних дверей, проходит вдоль полуразрушенных стен и так же незаметно скрывается в других.

Есть своя таинственная легенда и в Стрельне. Будто бы две копии клодтовских коней, некогда установленные в Стрельне, покоятся на дне Орловского пруда, а не закопаны в землю и не вывезены фашистами во время Великой Отечественной войны, как это считалось раньше.

Дорога на Петергоф начиналась от Старо-Калинкина моста, построенного в 1786–1787 годах. Трёхпролетный, с изящно закруглёнными овальными каменными опорами, он имел подъёмный средний пролёт, для пропуска судов с высокими мачтами. Подъёмные механизмы скрывались под сводами четырёх каменных башен. Сегодня о некогда высоких технических возможностях старых мостов напоминают только тяжёлые провисающие цепи.

Старо-Калинкин мост – один из старейших в городе. О нём сохранилась любопытная легенда, свидетельствующая, с каким трудом мосты в Петербурге отстаивали своё право на существование. Мы уже говорили, что Пётр I мостостроение не поощрял. Он хотел, чтобы петербуржцы для приобретения привычки к воде пользовались лодочными переправами. На этой почве между перевозчиками и мостостроителями происходили «нешуточные войны». Одним из таких перевозчиков был некий выходец из Новгородской губернии по имени Флор, разбогатевший на лодочном промысле. В Петербурге он приобрел прозвище Сом. Этот Флор-Сом был одним из самых яростных врагов мостостроителей. Жили перевозчики артелью, зависели от спроса на свой промысел и поэтому беззастенчиво громили только что наведённые мосты, а иногда убивали и самих мостовиков. Говорят, однажды ночью мостостроители, сговорившись заранее с полицией, напали на перевозчиков и «перебили всех, включая малых детей и женщин». А самого Флора-Сома будто бы заживо замуровали в одну из опор строившегося в то время Старо-Калинкина моста.

При Екатерине II загородной императорской резиденцией становится Царское Село. Его регулярные сады и парки как нельзя лучше выражали сущность государственного порядка, олицетворяли математическую точность и отлаженность социально-экономического механизма управления. Геометрически выверенная планировка дорожек, каждая из которых замыкалась скульптурой или павильоном, аккуратно подстриженные кусты и деревья, послушным кронам которых придавались ясные и продуманные формы, яркие цветники, напоминающие наборные паркеты дворцовых покоев. В регулярной части царскосельского парка, куда водили иностранных дипломатов, было чисто, как в Зимнем дворце. Кроткая и доверчивая природа демонстрировала образцы покорности и послушания. Во всём был исключительный порядок. Дипломаты могли смотреть, анализировать, сопоставлять.

Мало того, рядом с Царским Селом, в версте от него, решено было выстроить новый городок, который назвали Софией. Говорили, что Екатерина будто бы намерена жить там со своим двором и устроить там русский Версаль. В 1788 году в Софии, которая получила с начала 1780-х годов статус города со всеми атрибутами самоуправления, включая официальный герб, был заложен Софийский собор, сходный с Софийским храмом в Константинополе. Это был очередной камень, положенный в основание так называемого Греческого проекта, которым одно время была безоглядно увлечена Екатерина. Через год она настоит на том, чтобы второй сын великого князя Павла Петровича был назван Константином. По её мнению, он должен был занять греческий престол в Константинополе после изгнания оттуда турок.

Для работы в Царском Селе и Софии пригласили Чарльза Камерона, сорокалетнего шотландца, приехавшего в Петербург после посещения раскопок в Помпее и Геркулануме, архитектора, исповедовавшего в искусстве идеи античности, которые занимали в то время все европейские умы. Общая планировка Софии и проект собора принадлежат Камерону.

Биография Камерона представляла собой легенду, созданную им самим и бытовавшую в России в течение многих десятилетий. В разговоре с Екатериной II он представился «племянником мисс Дженни», дочери знаменитого в Европе сэра Эвена Камерона, предводителя шотландцев, который в 1740-х годах боролся за возведение на английский трон Стюартов. Мемуары Дженни Камерон, кстати, оказавшиеся впоследствии подделкой, были переведены на многие языки. Слава об этой удивительной женщине дошла до Петербурга и в течение долгого времени озаряла биографию архитектора. Только из документов, найденных недавно, стало ясно, что сын строительного подрядчика, ученик плотника, затем гравёр и, наконец, исследователь античных терм – всего лишь однофамилец мятежного шотландского аристократа. Чарльз Камерон создал о себе яркий впечатляющий миф, который на протяжении долгих лет умело поддерживал и которому охотно верили в Петербурге.

Чарльз Камерон

Екатерина не только приглашает в Петербург иностранных архитекторов. Она посылает русских зодчих для совершенствования за границу. Побывали в Англии и царскосельские архитекторы отец и сын Нееловы. В.И. Нееловым в Царском Селе сооружены оригинальные мосты – скромный, но безупречный по совершенству плавных линий арочного проезда Малый Каприз и затейливо прихотливый, необыкновенно эффектный, с китайской беседкой над центральным проездом Большой Каприз. Идея Капризов навеяна старой гравюрой с изображением древнего китайского сооружения. Когда императрице представили смету на строительство двух мостов над парковыми дорожками, она обратила внимание на высокую стоимость этих затей и, как рассказывает популярная легенда, отказалась их утвердить. Однако верноподданные придворные почувствовали тонкое кокетливое притворство в поведении императрицы и, принимая правила игры, начали её уговаривать. Наконец, продолжает царскосельская легенда, уступая их настойчивым просьбам, Екатерина подписала смету, проворчав при этом: «Пусть это будет мой каприз». Это якобы и определило необычность названий двух замечательных парковых сооружений.

Царское Село. Мост Большой каприз

Есть и другая легенда. По ней, идея создания Большого Каприза принадлежит фавориту Екатерины II Потёмкину. Будто бы это он придумал и велел в течение одной ночи осуществить парковую затею в угоду своей капризной любовнице.

Рядом с павильоном Эрмитаж в Царском Селе Василий Иванович Неелов возвел здание Эрмитажной кухни. Сооружение, построенное в стиле английской готики, выполняло одновременно две функции: паркового павильона и поварни, в которой готовили затейливые блюда для царских гостей, приглашённых в Эрмитаж. Когда наступал час ужина, танцы в Эрмитаже прерывались и из-под пола мгновенно поднимались специальные столы, блюда на которых «сменялись так, как делаются волшебные превращения в театре». Каждый из приглашённых гостей мог заказать любое кушанье, написав его название на грифельной подставке и позвонив вниз. Под полом находились механизмы, вокруг которых «возились лакеи, спеша получить из кухни и поднять требуемое блюдо». Сохранилось предание, что список блюд был очень велик. Только Суворов сумел вызвать переполох на кухне и смутить хваставшуюся обилием блюд императрицу, затребовав кушанья, которых не оказалось, а именно солдатские щи и кашу.

Одно из самых романтических сооружений Екатерининского парка – Башня-руина, возведенная архитектором Ю.М. Фельтеном в 1773 году в память о русско-турецкой войне. Видимо, с этим связана бытующая в Царском Селе легенда о том, что Екатерина II держала здесь пленных турецких офицеров. Живет в Царском Селе и другая легенда. Будто бы в Башне есть таинственный люк, куда любвеобильная Екатерина сбрасывала своих любовников.

Царское Село. Эрмитажная кухня

Недалеко от Рамповой дороги, напротив Концертного зала, на острове, по указу Екатерины был выстроен так называемый Турецкий киоск. По преданию, он «представлял точную копию киоска в одном из парков Константинополя. Он был убран тогда точно так же, как константинопольский: диваны и полы были устланы драгоценными материями и коврами, привезенными из Турции». Сооружён он был будто бы в память о мире, заключённом в Турции известным екатерининским дипломатом, князем Николаем Васильевичем Репниным.

Трудно сказать, чего было больше в характере Екатерины: скупости или бережливости. Скорее всего, второго. Если судить по государственным делам, она была рачительной и бережливой хозяйкой. Однако в петербургском фольклоре сохранились свидетельства того, что граница между бережливостью и скупостью подчас оказывалась весьма расплывчатой и неопределенной. Правда, в фольклоре досадные свойства характера матушки государыни окрашиваются в лёгкие цвета кокетства, игривости, что делает их в глазах окружающих допустимыми и извинительными.

Кроме известной нам легенды об утверждении сметы на строительство Большого и Малого Капризов, сохранилось предание об отказе государыни вторично золотить крышу Царскосельского дворца. В своё время на внутреннюю и наружную отделку дворца было израсходовано более шести пудов золота. О его блеске слагались легенды. В народе про дворец рассказывали чудеса, уверяя, будто вся крыша его золотая. На самом деле позолоченными были только карнизы, пилястры, кариатиды да деревянная балюстрада, украшенная такими же деревянными золочёными фигурами и вазами. Уже через несколько десятилетий позолота в значительной степени была утрачена и требовала восстановления. Однако Екатерина после некоторых колебаний отказалась от больших трат, и позолота частично была закрашена, частично заменена бронзой. Но в народе сложилось предание, что не скупость государыни послужила тому причиной. Говорили, что Екатерина, взглянув однажды на крышу дворца, решила, что начался пожар. Ослепительный блеск золота в солнечную погоду не однажды вызывал панику и ложную тревогу и у населения. С криками: «Пожар!» конные и пешие, светские и военные, опережая друг друга, спешили к дворцу и только затем, смущённые невольным обманом, расходились по домам и казармам. Потому-то, говорится в легенде, заботливая императрица и велела снять позолоту. За право счистить остатки позолоты подрядчики предлагали «20 000 червонных», но Екатерина будто бы гордо ответила, что не продает своих обносков, и велела всё закрасить охрой.

В Царском Селе до сих пор живо старинное предание о золотых трубах, проложенных в екатерининское время под Александровским парком. Якобы, когда была обнаружена целая сеть подземных рек, питавших лесные ручейки и небольшие пруды парка, то, заботясь об обеспечении питьевой водой жителей Царского Села, Екатерина велела забрать все эти подземные источники в золотые трубы и объединить в общую систему. Но секрет тот, доверительно сообщается в легенде, тщательно оберегался от посторонних, дабы исключить возможность частных раскопок, а в настоящее время он вообще утрачен. Речь в легенде идет об известном Таицком водоводе, сооруженном в 1774 году генерал-квартирмейстером Бауэром. Таицкая вода считалась в то время самой здоровой. Екатерина будто бы никакой другой воды не пила, и «во время её путешествия ей доставлялась только эта вода для питья». На самом деле трубы, по которым вода подводилась к Царскому Селу, были деревянными и только в 1795 году частично были заменены каменными, что, вероятно, и послужило причиной возникновения легенды. Вообще, как уверяют современные царскосёлы, Екатерининский дворец и все основные парковые затеи Екатерининского парка объединены сложной системой подземных ходов. В своё время к этому мы ещё вернемся.

Свою собственную легенду имеет и старинное Казанское кладбище в Царском Селе. Основано оно будто бы вот по какому поводу. Когда флигель-адъютант, фаворит Екатерины II А.Д. Ланской проезжал однажды по этой местности на охоту, из кустов выбежал заяц. Лошадь Ланского испугалась и сбросила седока, который вскоре скончался. Будто бы от сильного ушиба. Императрица приказала похоронить Ланского вблизи дворца в собственном садике, а на месте падения своего любимца велела заложить церковь и кладбище. После освящения церкви, возведённой по проекту Джакомо Кваренги, прах Ланского был перезахоронен вблизи церковной стены. Пыляев, пересказавший со слов священника Иоанна это предание, в примечаниях к книге «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» утверждает, что на самом деле фаворит Екатерины умер от «слишком сильного приема секретного лекарства, известного в медицине под названием „Aphrodiesiacum“.

Сравнительно недалеко от Казанского кладбища, при въезде в Царское Село с современного Московского шоссе, там, где дорога упирается в каменное здание бывшего реального училища, в екатерининские времена существовал дровяной и сенной рынок. По преданию, здесь «производились публичные наказания преступников».

Однажды, гуляя по царскосельскому парку, императрица обратила внимание на великолепную белую розу и решила подарить её своему любимому внуку Александру. Чтобы розу за ночь не срезали, она приказала выставить у куста часового, но наутро совершенно забыла о своём вчерашнем намерении. А часовой стоял. Затем его сменил другой… третий… четвёртый. Не зная о намерении императрицы и боясь совершить непоправимую ошибку, командир караула учредил у розового куста постоянный пост. Говорят, этот пост просуществовал до воцарения Николая I, который отменил его за ненадобностью. По другим источникам, Николай I, узнав о происхождении поста, перевёл его к Орловским воротам и повелел, «чтобы часовой по-прежнему, в память Великой Бабки его, основоположницы лихих лейб-гусар, всегда назначался от этого полка».

Памятник (продолжение)

В ЕКАТЕРИНИНСКОЕ ВРЕМЯ В Петербурге появился первый в России монументальный скульптурный памятник. Неслучайно, что им стал монумент великому основателю города Петру I, продолжательницей дела которого считала себя Екатерина II. История создания памятника началась буквально через несколько дней после воцарения Екатерины, когда Сенат в ответ на щедрые милости новой императрицы верноподданно предложил увековечить её деяния созданием памятника. Екатерина от памятника собственной персоне отказалась, будто бы предпочтя увековечить своё имя иначе: установить в столице монумент Петру Великому.

Отвергнув предложение воспользоваться растреллиевской статуей Петра, Екатерина по совету Дени Дидро приглашает в Петербург французского скульптора Этьена Фальконе. В 1766 году скульптор приезжает в Россию, где ему устраивают великолепный приём и предоставляют приготовленную заранее мастерскую в одном из флигелей временного, ставшего уже ненужным, деревянного дворца Елизаветы Петровны близ Мойки. Следуя своему гениальному замыслу – установить конную статую на гигантский пьедестал, которым должна стать естественная скала, Фальконе сооружает в мастерской дощатый помост, имитирующий этот предполагаемый пьедестал. Из царских конюшен скульптору выделили лучших породистых жеребцов по кличкам Бриллиант и Каприз, управляемых опытным берейтором Афанасием Тележниковым. На полном скаку он взлетал на помост, резко останавливал коня у его края и на мгновение удерживал в этом положении. За это мгновение скульптор должен был сделать набросок с натуры. Бесчисленное количество набросков через несколько лет завершилось блестящей композицией. Имя Афанасия Тележникова неоднократно упоминается в письмах Фальконе. Однако в Петербурге сложилась легенда о том, что скульптору позировал артиллерийский полковник Мелиссино, известный своим удивительным сходством с Петром Великим.

Этьен Фальконе

Но если при лепке фигуры императора с особыми сложностями Фальконе не столкнулся, то при моделировании головы Петра дошел до полного отчаяния. Трижды он лепил эту необыкновенную голову, трижды, как ему казалось, был близок к успеху, и трижды императрица отвергала его модели будто бы из-за отсутствия сходства с оригиналом. И в тот момент, когда ситуация грозила стать драматической, ученица скульптора Мари Анн Колло, как рассказывает предание, в течение одной ночи вылепила голову Петра. Портрет оказался настолько удачным, что Фальконе просто взял и использовал его для памятника. Успех был полный. Показанная Екатерине модель вызвала восторженное одобрение. Ваятельнице была назначена пожизненная пенсия. Отдал должное ученице и скульптор. Фальконе постоянно подчеркивал равноправное участие Колло в работе над памятником, а когда в 1782 году по случаю открытия монумента получил золотую и серебряную медали, то одну из них – серебряную – отдал своей ученице.

Попытки сделать лаконичную надпись к памятнику предпринимали многие – от Ломоносова и Сумарокова до Дидро и самого Фальконе. Однако высшей лапидарности достигла всё-таки сама императрица. Официальная версия такова. Когда Фальконе предложил вариант: «Петру Первому воздвигла Екатерина Вторая», то императрица вычеркнула слово «воздвигла» и тем самым осуществила свой сокровенный замысел. «Петру Первому Екатерина Вторая», и то же самое по латыни: «Petro primo Catharina secunda» – для Европы. Екатерина Вторая, но вторая не после Екатерины Первой – безродной Марты Скавронской, трофейной шлюхи, по случаю оказавшейся на русском престоле. Нет, вторая после великого монарха, античного героя нового времени, сдвинувшего неповоротливый материк русской истории в сторону Европы. И в этой истории не имели значения ни Екатерина I, ни московский царь Пётр II, ни наложница герцога Курляндского Анна Иоанновна, ни малолетний шлиссельбуржец Иоанн Антонович, ни весёлая императрица Елизавета, ни, наконец, голштинский солдафон Петр III. Великий смысл государственного развития сводился к математически ясной формуле: Пётр Первый – Екатерина Вторая. Это следовало внедрить в сознание как современников, так и потомков.

Это официальная версия. Но существуют легенды. Первая из них повествует, как известный в Петербурге актер Бахтурин вместе с друзьями однажды посетил мастерскую Фальконе и, когда все присутствовавшие благоговейно замолчали, увидев великое творение художника, воскликнул: «Подлинно, братцы, можно сказать, что богиня богу посвящает». Слова эти стали известны Фальконе и якобы подсказали принятый вариант надписи.

Сохранилось и другое предание. Согласно ему, эту лаконичную надпись сочинил великий похабник и замечательный поэт Иван Барков. Тот Барков, про которого в Петербурге ходили легенды и анекдоты. Рассказывали, что однажды Академия поручила Баркову какой-то ответственный перевод и выслала ему довольно дорогой экземпляр оригинала. Спустя долгое время, после многочисленных напоминаний, Барков просил передать академикам, что книга переводится, ещё через несколько дней на беспокойный запрос, он вновь заявил, что книга переводится… «из кабака в кабак, что сначала он заложил её в одном месте, потом перевел в другое и постоянно озабочивался, чтобы она не залеживалась в одном месте подолгу, а переводилась по возможности чаще из одного питейного заведения в другое». Барков, как гласит одно предание, покончил жизнь самоубийством. При нём, говорят, нашли записку: «Жил грешно и умер смешно». По другой легенде, Барков умер от побоев в публичном доме, по третьей – утонул в сортире. Так или иначе, но именно этот скандально знаменитый Барков, согласно преданию, по просьбе Екатерины и придумал надпись к памятнику, за что получил от неё целых сто целковых. Рассказывают, что через пару дней друзья этого гуляки и кутилы поинтересовались, куда вложил он такие немалые деньги, на что Барков торжественно продекламировал:

Девяносто три рубли

Мы на водку впотребли.

Остальные семь рублей

Впотребли мы на б…..

Эта легенда в городском фольклоре имела продолжение. Рассказывали, что, несмотря на то что в конкурсе победил Барков, Екатерина, учитывая особенности его скандального непредсказуемого характера, решила результаты конкурса гласности не предавать и гонорар победителю не выплачивать. Правда, не учла возможные последствия этого решения. Когда Барков, к своему немалому удивлению, увидел на пьедестале памятника собственный текст, то, если верить преданию, отыскал где-то кисть с краской и после слов «Петру Первому Екатерина Вторая» приписал: «… обещала, но не дала», напомнив таким двусмысленным образом об обещанном, но не выданном гонораре.

Открытие памятника Петру I на Сенатской площади

Мы уже говорили, что памятник Петру установлен на том месте, где, по народному преданию, Пётр однажды решил перескочить через Неву на своем персидском скакуне. Но есть и другая легенда, рассказанная историком Н.К. Шильдером в ответ на расхожее утверждение, будто место для установки памятника указал матери-императрице великий князь Павел Петрович. Однажды вечером будущий император в сопровождении князя Куракина и двух слуг шел по улицам Петербурга. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошёл рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идёт рядом». Однако тот ничего не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Вдруг призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошёл впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Прощаясь, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Наследник будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери, и та приняла решение о месте установки памятника.

По третьей, наиболее правдоподобной версии, это место определил Юрий Матвеевич Фельтен, архитектор, создавший общую планировку набережной всего левого берега Невы в пределах исторического центра города. Но об этом мы уже упоминали.

Памятник был открыт 7 августа 1782 года. Этот день был ознаменован многими милостями царствующей императрицы. Среди прощённых был мало кому известным до того времени, несостоятельный должник археограф Иван Иванович Голиков. По преданию, он пришёл на площадь, упал перед памятником на колени и дал клятву всю свою жизнь посвятить «на написание истории деяний Петра». И успел-таки до своей кончины, а умер он в 1801 году, написать и издать тридцать томов «Деяний Петра Великого».

Этьену Фальконе не суждено было довести дело всей своей жизни до конца. В 1778 году, за четыре года до открытия памятника Петру, запутавшийся в отношениях с президентом Академии художеств И.И. Бецким, обвинённый в растрате казенных денег, скульптор покинул Петербург и возвратился во Францию. Уезжая из России, согласно одной легенде, Фальконе увез с собой на родину осколки Гром-камня, которые раздаривал друзьям в качестве сувениров. Неожиданно в Париже возникла мода оправлять эти гранитные осколки в драгоценные металлы, превращая их в женские украшения. Надо сказать, что рождению этой легенды предшествовали совершенно реальные факты, ещё в то время, когда Гром-камень доставили в Петербург, а Фальконе даже не помышлял о досрочном выезде из России, петербуржцы были так поражены этой гранитной скалой, что, как писал один из них, «многие охотники ради достопамятного определения сего камня заказывали делать из осколков оного разные запонки, набалдашники и тому подобное».

Мифология знаменитой «Лахтинской скалы», ставшей основанием Петрова монумента, была бы неполной без легенды о доставке этой уникальной глыбы к месту её установки. Монолитная скала была найдена в двенадцати верстах от Петербурга, вблизи прибрежного поселка Лахта. Оригинальный способ её передвижения по суше будто бы придумал один кузнец, участвовавший в её обработке. Гром-камень передвигали с помощью специальных полозьев на бронзовых шарах, которые переносили вперёд по мере передвижения камня. Имя этого умельца история, к сожалению, не сохранила, но зато в официальных отчетах появился некий авантюрист, грек Мартьен Карбури, который под именем Ласкари приехал в Россию в надежде быстрого обогащения. Будто бы этот Ласкари и купил у русского кузнеца оригинальный «способ передвижения камня».

Когда Гром-камень доставили в Петербург и Фальконе увидел его истинные размеры в условиях города, то счёл его слишком большим. Ненужный кусок пришлось отпилить. Оставалось только решить, что с ним делать. Над этим долго ломали голову, пока, как рассказывает легенда, не появился «один оборванный пьяненький мужичонка», предложивший в одиночку избавиться от громадного осколка. Над мужиком посмеялись, но попробовать всё же разрешили, сказав, что «всыпят ему плетей, если затея не удастся». Мужик промолчал и тут же взялся за дело. Три дня он лопатой подкапывал яму под камень, а на четвёртый осколок сам обвалился в яму. Мужик засыпал его землёй, утрамбовал, напоследок «сплясал вприсядку» и пошёл за обещанной платой.

Когда памятник был открыт, возле него была установлена сторожевая будка, первым хозяином которой, по преданию, был дьячок из села Чижово Смоленской губернии Тимофей Краснопевцев. Говорят, некогда он обучал грамоте светлейшего князя Кирилла Григорьевича Разумовского. В благодарность за это Кирилл Григорьевич будто бы выхлопотал для него у императрицы почётную должность – караулить бронзовое изваяние Петра Великого.

Появление на берегах Невы бронзового всадника вновь всколыхнуло извечное противостояние старого и нового, века минувшего и века нынешнего. В среде непокорных старообрядцев родилась апокалипсическая легенда о том, что всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, – есть всадник Апокалипсиса, а конь его – конь бледный, который появился после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными». Всё как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова – Апокалипсисе, получивших удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесёнными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна – вод ли? земли? – но бездна ада там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить таинственным слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования.

Эта легенда перекликалась с другой, утверждавшей, что это француз Фальконе вложил в свой монумент тайную мысль о том, что когда-нибудь «Россия низвергнется в бездну с высоты своей безрассудной скачки».

К памятнику относились по-разному. Не все и не сразу признали его великим. То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII-M, да и в XIX веках многим представлялось недостатком. И пьедестал был «диким», и рука непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный и несчастный русский народ, и так далее, и так далее. Вокруг памятника бушевали страсти, кипели споры, вершилась история.

Сейчас мало кто знает, что в драматическом для России 1812 году в первоначальные планы Наполеона входило покорение не Москвы, а Северной столицы. Маршал Удино собирался оттеснить русские войска к Рижскому заливу, «где погибель их сделалась бы неизбежною», в результате чего Петербург был бы обречен. Он был так уверен в своих планах, что, прощаясь с Наполеоном, будто бы сказал: «Прощайте, Ваше Величество, но извините, если я прежде вас буду в Петербурге». Надо сказать, что маршал Удино командовал самыми отборными войсками, так называемыми «дикими легионами».

Опасность, грозившая русской столице, была столь очевидной, что в Петербурге всерьез готовился план эвакуации. В рамках этого плана император Александр I распорядился вывезти статую Петра Великого в Вологодскую губернию. Были приготовлены специальные плоскодонные баржи и выработан подробный план вывоза монумента. Для этого статс-секретарю Молчанову выделили несколько тысяч рублей.

В это время некоего капитана Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра повернулась, всадник съехал со скалы и по петербургским улицам направился к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въехал во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему вышел озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довёл мою Россию, – сказал ему Пётр Великий, – но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник повернул назад, и снова раздалось звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую. Майор добился свидания с личным другом императора князем Голицыным и передал ему виденное во сне. Пораженный его рассказом, князь пересказал сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр отменил своё решение о перевозке монумента. Статуя Петра осталась на месте и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

В трагическом 1941 году эта история повторится. Как вспоминает Д.А. Гранин, в начале Великой Отечественной войны, чтобы спасти памятник Петру от возможного попадания бомб и снарядов, его решили осторожно опустить в Неву, тут же у набережной. Уже был подготовлен кран, когда в Управление по охране памятников пришел некий архивариус и сказал, что в архиве 1812 года он нашел рассказ о сне некоего капитана, который повлиял на решение Александра I об эвакуации монумента. Рассказ архивариуса так поразил ленинградское начальство, что в последний момент памятник решили оставить на своем месте. Как известно, и на этот раз нога вражеского солдата не ступила на ленинградскую мостовую.

Война 1812 года непосредственно Петербурга не коснулась. Но в мире петербургского городского фольклора память о Наполеоне сохранилась. В Шуваловском парке есть два пруда, Верхний и Нижний, которые в народе странным образом именуются «Шапка Наполеона» и «Рубаха Наполеона». Говорят, об этих атрибутах форменной одежды французского маршала напоминают очертания парковых водоёмов. Однако в народе живёт легенда об одном из владельцев шуваловских имений, графе П.А Шувалове. В 1815 году он, в качестве особого комиссара от Российской империи сопровождал свергнутого Наполеона на остров Эльба. Согласно легендам, в дороге на бывшего императора напала толпа роялистов, и Шувалову удалось спасти опального императора. В благодарность за этот подвиг Наполеон будто бы подарил Шувалову личную саблю, треуголку и мундир. До 1917 года сабля хранилась в Шуваловском дворце, пока её не украли красноармейцы. Упоминаний о ней в фольклоре не осталось. О дальнейшей судьбе мундира и треуголки так же ничего не известно, но память о них сохранилась в местной топонимике.

Но вернемся к Медному всаднику Своеобразной вариацией на тему ожившего Петра выглядит легенда о безвестном старике, который в один из ветреных дней 1903, юбилейного, года – года 200-летия Петербурга – привязал к решётке памятника розовый коленкоровый флажок, на котором были приклеены бумажки с выписками из Библии. При этом старик будто бы утверждал, что нельзя было ставить «манамент» Петру Великому, что «кому памятник поставлен – тот и погибнет, а душа его будет скитаться по площадям».

Впрочем, фольклор знает и противоположные точки зрения. Так, например, многие считали памятник Петру неким мистическим символом Петербурга. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“ с Небесным ангелом – хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живёт гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди были уверены, что, как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, будто бы защищаясь от нечистой силы универсальным языческим оберегом: «Чур меня!».

Известно, что в мировой мифологии образ змеи расценивается двояко: её яд может как исцелить, так и убить. Вот почему, согласно поверьям многих народов, душа змеи бессмертна, при гибели одной змеи, она переходит к другой, добавляя той толику своего бессмертия. Так что Фальконе, включив в композицию памятника Петру изображение змеи, поставил памятник не императору, а Змее, собравшей в себе души всех змей, убитых при строительстве Петербурга. Бессмертная Змея спит и, когда проснется, – город развалится.

Но, несмотря ни на что, судьба памятника Петру Великому сложилась счастливо. До сих пор он остается одним из лучших монументов Петербурга, одним из самых поэтичных скульптурных произведений. Неслучайно наиболее глубоко он был понят поэтами – вначале Пушкиным в его знаменитой петербургской повести, название которой навсегда стало именем памятника, и через сто лет – Блоком, сказавшим: «Медный всадник, – все мы находимся в вибрациях его меди».

И не только в вибрации. Если верить современному фольклору, Медный всадник нас охраняет и спасает в самые драматические моменты истории. Согласно одной легенде, во время приближения наводнений статуя Петра оживает и царь на коне мечется по городу, предупреждая горожан об опасности. Согласно другой, он поворачивается на своём гранитном пьедестале как флюгер, указывая направление ветра истории.

Светская жизнь Екатерининского Петербурга

О ТОМ, ЧТО ПРОИСХОДИЛО в дворцовых покоях и особняках знати, Петербург второй половины XVIII века был достаточно хорошо осведомлён, несмотря на отсутствие в то время привычных нам средств подлинно массовой информации. И это неудивительно. Слуги в большинстве своём жили если не в домах хозяев, то здесь же, рядом, в специальных служебных корпусах дворцов и усадеб. Они не просто знали о том, что происходило в доме, – они чаще всего были непосредственными участниками событий и потому были хорошо информированы, сами становясь, таким образом, источником информации. Да и не было тайной многое из того, что мы, согласно сегодняшним нормам поведения, непременно старались бы скрыть. Богатством гордились. Связей не стыдились. Любовью не пренебрегали. Фольклор рождался на глазах. Вначале появлялись слухи, которые оседали в дипломатической и частной переписке, передавались из уст в уста, пока, постепенно обрастая фактами и подробностями, не превращались в романтические интригующие легенды.

Например, по слухам того времени, один из крупнейших екатерининских вельмож Иван Иванович Бецкой, разъезжая по Европе и встречаясь с «различными европейскими знаменитостями», однажды был удостоен встречи с Иоганной Елизаветой Ангальт-Цербстской. Владелица едва заметного на карте Германии герцогства, как свидетельствуют современники, относилась к русскому вельможе настолько милостиво, что в Европе заговорили об их интимной связи. А когда Анна Иоанновна, по воле судьбы, выбрала дочь Иоганны Елизаветы в жены своему племяннику, наследнику престола Петру Фёдоровичу, то легенда о том, что отцом будущей императрицы Екатерины II был Бецкой, распространилась и в Петербурге. Легенда получила чуть ли не официальную поддержку. Ещё бы! Ведь Бецкой был побочным сыном русского князя Трубецкого, а это значит, что императрица была немкой только наполовину. При дворе это представлялось исключительно выгодной версией. Это вполне согласовывалось с другой легендой, согласно которой в жилах Иоганны Елизаветы течет капля крови великого князя Ярослава Ярославина Тверского, брата самого Александра Невского.

Иван Иванович Бецкой

На самом деле официальным отцом будущей императрицы Екатерины II был комендант Штеттина, принц Ангальт Цербстский, находившийся со своей супругой в разладе. Большую часть времени она проводила в заграничных поездках. С Бецким Иоганна Елизавета встретилась в Париже, но рожать поехала к своему формальному мужу в Штеттин. Там и появилась на свет София-Августа, ставшая в святом крещении Екатериной Алексеевной.

По поводу немецкого происхождения русской императрицы ходили легенды. Не злые. Чаще всего добродушные и почти все льстившие императрице. Согласно одной такой легенде, однажды в Царское Село, где в то время находилась императрица, был срочно вызван лейб-медик. Императрице сделалось дурно, и необходимо было пустить ей кровь – универсальное средство от многих болезней в те времена. Как раз в этот день в Царское прибыл со срочным докладом канцлер Безбородко. Александр Андреевич справился о здоровье государыни и, как свидетельствует фольклор, услышал в ответ: «Теперь всё пойдёт лучше: последнюю кровь немецкую выпустила».

Вообще надо сказать, что тайна смертей и рождений – наиболее интригующая и драматическая часть фольклорного наследия. Мы уже видели и ещё не однажды увидим, как эти естественные и, казалось бы, простые факты и обстоятельства жизненного цикла, становясь достоянием фольклора, оборачивались мистификацией, розыгрышем или откровенным вымыслом.

Усадьба Бобринских на Мойке

Вот легенда о том, как появился на свет граф Алексей Бобринский, сын Екатерины от Григория Орлова. Произошло это в Зимнем дворце, за два месяца до того, как Екатерина стала императрицей. Её законный супруг император Пётр III в продолжение всех девяти месяцев о беременности супруги даже не подозревал. Не догадался он и о скором наступлении родов. По преданию, для того чтобы отвлечь внимание императора, преданный слуга Екатерины Василий Шкурин поджёг собственный дом на окраине Петербурга. Известно, что Пётр Фёдорович принимал обязательное участие в тушении практически всех петербургских пожаров. Так случилось и в этот раз. А когда император вернулся с пожара, Екатерина, к тому времени разрешившаяся от бремени, «проявив силу воли, оделась и вышла ему навстречу». Жертва верного Шкурина, кстати, большого оригинала, была оправдана. О Шкурине сохранилась и другая легенда. Говорят, он любил по большим праздникам взбираться на искусственную гору в парке своего имения Дылицы и бросать оттуда деньги крепостным, певшим и плясавшим у её подножия.

Судьба Бобринского сложилась удачно. Свою фамилию он получил, по различным преданиям, то ли от бобровой шубы, в которой младенца вынесли из Зимнего дворца, то ли по Бобрикам, имению, пожалованному ему при рождении щедрой матерью.

В 1790-х годах в Петербурге, в конце Галерной улицы, по проекту архитектора Луиджи Руски был построен дворец, также предназначавшийся внебрачному сыну Екатерины. Судя по фольклору, императрица всю жизнь благоволила к своему сыну. Так, по одной из легенд, во дворце Бобринских до сих пор хранятся некие сокровища, спрятанные императрицей. Уже в наше время эта маловероятная легенда получила своё неожиданное продолжение. Их, по легенде, охраняет монах, с призраком которого в чёрном капюшоне можно легко столкнуться в коридорах дворца. Говорят, современные потомки Бобринских, покинувшие Россию после 1917 года, предложили советскому правительству указать, где спрятан клад, с условием отдать им половину сокровищ. И получили категорический отказ.

Расцвет фаворитизма во время царствования любвеобильной императрицы дал довольно богатую пищу для низовой культуры. В обывательской среде петербургских Больших и Малых Мещанских, Разночинных и Посадских улиц была широко известна страстная любовь матушки императрицы к стройным красавцам Преображенского полка. Поговаривали, что она лично выбирала очередного счастливчика, которого специально подготовленные для этого люди доставляли в Зимний дворец. Претендентов на монаршую любовь «испытывала» особо доверенная фрейлина Екатерины Анна Протасова. Она же будто бы воспитывала и детей, неосторожно зачатых в покоях императрицы.

Бытовала в городе и мрачноватая, но романтическая легенда. Будто бы на рассвете одаривала государыня избранника своего золотым рублем и ласково выпроваживала в соседнюю с монаршей спальней комнату. А там его, несчастного, утверждает легенда, убивали и труп спускали в Неву. Иногда тело всплывало, и тогда в городе шептались ещё об одном подгулявшем и оступившемся солдатике. Но чаще всего труп уносило в море, которое умело хранить дворцовые тайны.

Один из иностранных путешественников, которому удалось посетить личные покои императрицы в Царском Селе, утверждал, что в одной из комнат государыни, примыкавших к опочивальне, «все стены от пола до потолка были увешаны картинками, воспаляющими воображение, а в другой находились портреты мужчин императрицы». Понятно, что отсюда было недалеко до откровенных вымыслов. Поговаривали, что Екатерина Великая, женщина далекая от предрассудков, «заказала фарфоровую модель орудия прославленного Потёмкина». В XVIII веке в это легко верили. Изготовление подобных игрушек было в большой моде. Их богатая коллекция и сейчас хранится в Эрмитаже. Говорят, среди этих «безделиц» есть и тот легендарный фарфоровый муляж.

Любовные похождения Екатерины не были забыты в Петербурге и после её кончины. Почти через сто лет в сквере перед Александринским театром появился памятник великой императрице. Легенд, витающих вокруг него, достаточно. Здесь же уместно упомянуть только о некоторых. Во-первых, в народе утверждают, что неслучайно памятник лицемерной распутнице установлен именно так: спиной к искусству и лицом – к публичному дому, который в екатерининские времена находился примерно на месте Елисеевского магазина. Во-вторых, туристы, возвращаясь из Петербурга, любят рассказывать байки о екатерининских орлах, расположенных вокруг пьедестала памятника, которые жестами демонстрируют размеры своих детородных органов, а над ними, лукаво улыбаясь, возвышается величественная фигура императрицы со скипетром-эталоном в руках.

Но официальный фаворитизм был иным. Он подчинялся неким безусловным правилам игры, которым приходилось, увы, следовать. Так, А.Н. Дмитриев-Мамонов, отмеченный благосклонностью Екатерины, имел несчастье влюбиться в её фрейлину, княжну Д.Ф. Щербатову. Более того, он откровенно признался в этом своей монаршей любовнице и… был не просто отпущен ею, но вместе со своей невестой получил от Екатерины благословение, а юная фрейлина – даже приданое. Правда, согласно легенде, помогая молодой одеться к венцу, императрица не стерпела и сильно уколола её булавкой.

Не всё, впрочем, заканчивалось таким безобидным образом. В Петербурге бытовала легенда о призраке Шереметевского дворца, «взывающего к отмщению». Утверждали, что это был призрак юного камер-юнкера Жихарева, «отмеченного милостью императрицы Екатерины II и убитого наёмными убийцами», будто бы подосланными другим фаворитом государыни, Платоном Зубовым.

Наиболее известными фаворитами Екатерины II, оставившими заметный след в истории России, были два знаменитых Григория – Григорий Григорьевич Орлов и Григорий Александрович Потёмкин.

Григорий Орлов был наиболее удачливым из всех пяти братьев Орловых. Если верить преданиям, род Орловых происходит из Пруссии, а фамилия вытекает из родового герба, на котором изображён красный одноглазый орел. Есть, впрочем, и другие предания. Согласно одному из них, первым Орловым был простой солдат, которого товарищи за храбрость и силу прозвали Орлом. В 1689 году он принял участие в стрелецком бунте и после его подавления должен был погибнуть на эшафоте. Известно, что Пётр сам рубил головы бунтовщикам. Когда дошёл до Орла, то вдруг услышал: «Подвинься, Пётр, мне здесь на плахе лечь надо». От неожиданности он чуть не выронил топор, а потом рассмеялся: «Какая дерзость! И какая сила духа!» – и пощадил стрельца. По другому преданию, приговорённый к смерти Орёл, спокойно оттолкнул ногой мешавшую ему пройти голову казненного до него стрельца. Это произвело на Петра сильное впечатление, и он помиловал его.

Фаворитом Екатерины II Григорий Орлов стал волею случая. Он был самым активным участником дворцового переворота 1762 года. Из рук императрицы получил за это титулы графа, камергера, генерал-фельдцейхмейстера. Екатерина, похоже, искренне любила своего героя. Говорят, однажды, то ли в минуту страсти, то ли преследуя какие-то только ей известные политические цели, Екатерина проговорилась, что выйдет замуж за Орлова, но только… после смерти её мужа, императора Петра III. Принял ли это Григорий Орлов за откровенный намек – неизвестно. Зато известно другое. В момент загадочной смерти арестованного императора Петра III он находился там же, в Ропшинском дворце, вместе со своим братом Алексеем.

Григорий Горигорьевич Орлов

Орлов так поверил в свою будущую императорскую судьбу, что в близком кругу придворных позволял себе совершенно неподобающее поведение. Сохранился исторический анекдот, согласно которому однажды в присутствии императрицы Орлов расхвастался, что ему было бы достаточно месяца, чтобы свергнуть её с престола. Охладить пыл словоохотливого графа удалось только Алексею Разумовскому. «Может быть, мой друг, – снисходительно сказал он, – зато и недели не прошло бы, как мы бы тебя вздёрнули». В арсенале петербургского городского фольклора сохранилось ещё одно свидетельство непомерных амбиций Григория Орлова. Будто бы он дал взятку «старому интригану» Бестужеву-Рюмину, с тем чтобы тот выдвинул проект присвоения Екатерине II титула «матери Отечества» с последующим её венчанием с ним, Григорием Орловым, который автоматически стал бы «отцом Отечества».

Если верить фольклору, тому, что Екатерина II не стала женой Григория Орлова, история обязана графу Н.И. Панину. На заседании, на котором Екатерина поставила вопрос о возможном венчании со своим фаворитом, только один Панин высказал твёрдую мысль о том, что «императрица может поступать, как ей угодно, но госпожа Орлова никогда не будет императрицей Российской». Встал, выпрямился во весь рост и в вызывающей позе прислонился к стене. В эту минуту его густо напудренный парик оставил на ней белое пятно. Это пятно впоследствии стало легендарным. Его долгое время сохраняли, и сенаторы, как они говорили, «для храбрости» каждый раз перед ответственным выступлением старались прикоснуться к нему головой.

Орлов был богат и тщеславен. В то время в Петербурге существовало поверье, будто к человеку, который владеет крупным алмазом, неизменно идет удача. За алмазами охотились. Больше всех повезло Орлову. Ему удалось купить «у армянского денежника» Ивана Лазарева третий по достоинству камень тогдашнего мира. По преданию, этот алмаз служил глазом индийского идола и принадлежал шаху Надиру. Затем был выкраден каким-то солдатом. Орлов заплатил за алмаз баснословные деньги и подарил его Екатерине. С тех пор он считался «талисманом Зимнего дворца». В истории он известен как алмаз «Орлов».

В конце концов жизнь всё расставила по своим местам. Григорий Орлов был отставлен, уступив монарший будуар другому счастливцу. А дальнейшая судьба всесильного фаворита оказалась связанной с его женитьбой на своей двоюродной сестре, 19-летней фрейлине Екатерины II, Екатерине Николаевне Зиновьевой. Из-за того, что она приходилась Григорию Орлову кузиной, Императорский совет постановил развести супругов и сослать их в монастырь. Ни церковь, ни государство не поощряли подобные родственные связи. Но императрица, памятуя о своих недавних отношениях с Орловым, не подписала обвинительный протокол и разрешила молодым выехать за границу, оговорив при этом, что они лишаются права возвратиться в Россию.

Обществу вынужденный выезд молодоженов за границу объяснили необходимостью лечения на водах – Екатерина Николаевна страдала чахоткой. Но и это обстоятельство не помешало родиться ядовитому анекдоту. Согласно ему, Екатерина II спросила у М.С. Перекусихиной: «Что делают с иконой, которая потеряла свой лик от ветхости?» – «Такую икону сжигают». – «Эх, Савишна! Ты русская женщина, знаешь все русские обычаи, а этого не знаешь: икону, с которой лик сошел, на воду спускают».

Между тем чахотка оказалась скоротечной, и в 1781 году на водах в Швейцарии Екатерина Николаевна скоропостижно скончалась. Указ о невозвращении потерял свою силу, и Орлов смог вернуться в Петербург. Но здесь он неожиданно впал в тоску и отчаянье и, как утверждали, «не выдержав потери жены», лишился рассудка. Согласно преданиям, во время припадков безумия он видел перед собой «мстительный образ Петра III» и постоянно твердил одно и то же: «Наказание мне… наказание мне…»

Но есть и другая легенда о смерти Григория Орлова. Страдая психическим заболеванием, Орлов боялся, что во время приступов болезни он нечаянно проговорится и тем самым невольно выдаст некие тайны, связанные с императрицей. Боясь подвести свою бывшую монаршую любовницу, верный Орлов будто бы уговорил своих братьев помочь ему скорее уйти из жизни. Эта услуга будто бы была оказана. Григорию якобы подсыпали в пищу яд. По другой легенде, к яду, от которого скончался Григорий Орлов, имел отношение другой Григорий – Потёмкин.

Григорий Александрович Потёмкин

Если это так, то причастность Потёмкина к смерти Орлова в глазах недоброжелателей могла выглядеть обыкновенной местью за оскорбление, нанесённое ему Орловым в давние времена. Будто бы едва ли не сразу после того, как Екатерина стала оказывать ему внимание, братья Орловы подстерегли его и «здорово побили, дабы проучить». В драке, по одной из легенд, Потёмкин потерял глаз, хотя мы знаем и другую легенду, которая утверждает, что глаз он потерял во время первой интимной встречи с Екатериной. Просто наткнулся на инстинктивно растопыренные пальцы императрицы, торопливо взбираясь на монаршее ложе. Так или иначе, но в Петербурге его называли «Циклопом».

Если верить фольклору, Потёмкину повезло больше, чем его предшественнику. В 1774 году, когда Екатерине было 44 года, а ему только 34, они тайно обвенчались. По некоторым легендам, это произошло в Сампсониевском соборе. По окончании церемонии со всех свидетелей и очевидцев взяли клятву сохранить всё увиденное в тайне.

Потёмкин всячески старался угодить своей высокородной любовнице. Мы уже рассказывали о Большом и Малом капризах в Царском Селе. Есть свидетельства его преданности и в Петербурге. Во дворе дома на Мойке, 108, сохранился старинный дуб. По преданию, под этим дубом в Крыму отдыхала Екатерина Великая, и Потёмкин привёз его в Петербург.

Жил Потёмкин широко и роскошно. Дом его был известен своим гостеприимством и щедростью. Петербург того времени славился изысканной кухней в домах богатых вельмож. Но кухня Потёмкина превосходила все мыслимое и немыслимое. Сохранились многочисленные легенды о серебряной ванне Потемкина в семь-восемь пудов, в которой ему подавали уху. У Потёмкина обеды вообще отличались «диковинками кулинарного искусства», а в числе главных поваров служили кулинары чуть ли не десяти национальностей – от француза до молдаванина. По преданию, вся кухонная посуда у него была из чистого серебра, а кастрюли вмещали до двадцати ведер воды: в них князю готовили уху из аршинных стерлядей и кронштадтских ершей. На таких обедах слуги обносили сидевших за столом по чинам. Тарелки сидевших на «нижнем» конце стола часто оставались пустыми. Угощение «по чинам» в то время было обычным явлением на многолюдных обедах, когда хозяин не всегда знал в лицо всех своих гостей. Есть предание о каком-то мелком чиновнике, однажды приглашённом князем ЕА. Потёмкиным на такой обед. После обеда хлебосольный хозяин будто бы спросил его: «Ну, как, братец, доволен?» – и услышал от гостя: «Премного благодарен, ваше сиятельство, все видал-с».

Александр Сергеевич Строганов

Говорят, благодаря Потёмкину в Петербурге появились первые фруктовые лавки, поскольку князь мог среди зимы неожиданно потребовать к столу итальянского винограда, вишен, земляники и тому подобных заморских кушаний. Будто бы некоторые петербургские купцы на этом изрядно заработали.

Столь же богатым было застолье и у Александра Сергеевича Строганова. За обеденный стол во внутреннем дворике его дворца на Невском проспекте ежедневно садились сто и более гостей. Каждый достаточно прилично одетый человек мог зайти и отобедать без всякого приглашения. Рассказывают, что некто пользовался таким обычаем более двадцати лет. Но когда однажды он перестал появляться, никто не смог назвать его имени.

Имя Александра Сергеевича Строганова сохранилось в названии популярного блюда «бефстроганов», которое представляет собой мелко нарезанные кусочки мяса, тушённые в сметане. Говорят, Александр Сергеевич придумал это блюдо в глубокой старости, когда у него выпали все зубы, и он уже не мог справиться с цельным куском зажаренного мяса. Тогда он будто бы пригласил повара, приказал нарезать мясо на мелкие кусочки, посолить, поперчить, обвалять в муке и долго тушить в печи. Благодаря сходству со словом «строгать» это любимое дежурное блюдо советского общепита утратило историческую связь со своим создателем. Между тем в дореволюционные времена происхождение этого замечательного кушанья старательно подчеркивалось. В ресторанных меню оно называлось «беф а ля Строганов», то есть «мясо по-строгановски». В отличие от старинного кушания «скоблянки», как издавна на Руси называлось строганое мясо.

Строганов был сказочно богат. Если верить фольклору, однажды, во время дипломатического приема, представляя графа одному европейскому монарху, императрица Екатерина проговорила: «Вот вельможа, который хочет разориться и никак не может».

О многолюдных обедах петербургских вельмож екатерининской поры сохранились легенды. Пыляев рассказывает предание об одной знатной даме, не любившей обедать дома. Ежедневно, кроме субботы, она совершала ритуал посещения знакомых точно в обеденное время. Из всех блюд, выставленных на столе, она выбирала какое-нибудь одно и говорила хозяйке: «Как это блюдо должно быть вкусно, позвольте мне его взять», – и тут же передавала стоявшему рядом лакею. Эту её странность в Петербурге все знали, и многие, не ожидая её просьб, сами предлагали почтенной старушке выбрать какое-нибудь блюдо. Так она, рассказывает предание, готовилась к субботе, когда приглашала всех своих знакомых к себе и потчевала их же блюдами.

К причудам екатерининских вельмож в Петербурге относились снисходительно. Известный государственный деятель и дипломат князь Александр Андреевич Безбородко, дача которого располагалась на живописном берегу Невы, в Полюстрове, выпросил, как говорит предание, у Екатерины разрешение стрелять в своём имении из пушки. И едва лейб-медик Роджерсон, играя с князем в карты у него на даче, по рассеянности начинал делать ошибки, хозяин «приказывал каждый раз извещать об этом пушечными выстрелами». Такая милая шутка едва не довела игроков до серьёзной ссоры.

К Безбородко на его дачу любила приезжать Екатерина. Недалеко от дачи для императрицы была выстроена специальная купальня, дно которой, по преданию, было выложено морёным дубом. По тому же преданию, Екатерина останавливалась на даче своего секретаря и оттуда пешком отправлялась купаться в целебных полюстровских водах.

Александр Андреевич Безбородко

Князь Александр Андреевич Безбородко, отличавшийся в быту известной распущенностью и не гнушавшийся посещений «самых грязных притонов», не раз становился героем городского фольклора. Однажды Безбородко срочно понадобился императрице. Однако отыскать канцлера смогли только через два дня. Обнаружили его в притоне «среди пламенной оргии». Князь был мертвецки пьян, но сумел понять, что его требует к себе императрица. Он, как рассказывает легенда, приказал окатить себя ледяной водой, пустить кровь, и уже совершенно трезвым отправился во дворец. «Александр Андреевич, готов ли указ, о котором мы говорили накануне?» – спросила Екатерина. «Готов, матушка», – не задумываясь, ответил канцлер, достал из кармана бумажку и начал читать. Дослушав, императрица промолвила: «Очень хорошо, оставьте мне эту бумажку, я хотела бы сама пройти её с пером в руках». Безбородко побледнел и бросился к ногам государыни. Текста не было. Он импровизировал.

Мода на азартные картёжные игры в то время была так велика, что наиболее знаменитые выигрыши и катастрофические проигрыши вошли в городские легенды. Так, «слободу Пеллы» известный в то время меломан Мартынов купил будто бы на выигранные в полчаса в английском клубе деньги.

Между тем официально азартные игры строго преследовались и жестоко наказывались. Игроков арестовывали и «содержали в тюрьмах под крепким караулом». Имена картёжников публиковались в газетах, «чтобы всякий мог их остерегаться, зная ремесло их». Методы слежки за игроками были самыми изощренными. Существует предание, что первые общественные клубы в столице появились исключительно благодаря азартным играм.

Пётр Александрович Румянцев

Будто бы таким способом правительство предполагало осуществлять надзор за наиболее азартными игроками.

На екатерининское царствование пришелся пик карьеры одного из крупнейших русских полководцев Петра Александровича Румянцева-Задунайского. В России он считается первым теоретиком военного искусства, которому, как неоднократно утверждал Суворов, в стране не было равных. Кроме того, по признанию самого А.В. Суворова, Румянцев был его непосредственным учителем.

Согласно петербургским легендам, Румянцев был сыном самого Петра I, которому приглянулась красавица из старинного боярского рода Матвеевых – Марфа. Мальчик родился едва ли не накануне смерти императора и будто бы был назван Петром в честь своего подлинного отца. А за полгода до того Петр I выдал Марфу замуж за своего денщика Александра Румянцева. Именно этим обстоятельством молва объясняла вызывающее социальное неравенство супругов. Да и разница в возрасте молодых была более чем подозрительной. Марфа была на двадцать лет младше своего жениха.

Так или иначе, но легенда о царственном происхождении полководца находила всё больше и больше подтверждений в жизни. К Румянцеву благоволили все прямые наследники Петра. Говорили, что императрица Елизавета Петровна считала его своим сводным братом, а Пётр III будто бы признавал в нём своего сводного дядю. И только Екатерина II, которая и в самом деле не имела в своих жилах ни капли романовской крови, испытывала к Румянцеву откровенную неприязнь.

Как рассказывают очевидцы, в личной жизни Румянцев был совершенно необуздан. Ещё в юности он совершал такие предосудительные поступки, что «выведенный из терпения отец графа принуждён был собственноручно высечь сына, в ту пору уже полковника, розгами». Тот принял это «с покорностью», но поведения не изменил. Говорят, что, встречаясь с «неуступчивостью облюбованных им красавиц», он мог не остановиться перед прямым насилием и частенько «торжествовал над непреклонными» на виду собравшихся вокруг солдат. В конце концов, Румянцев женился, но и тогда позволял себе заводить бесчисленные любовные истории. С семьей виделся редко, а сыновей не всегда узнавал в лицо.

Слава о его любовных приключениях пережила полководца. Сохранилась резолюция на жалобе одного генерала Александру I, что «Кутузов ничего не делает, много спит, да не один, а с молдаванкой, переодетой казачком, которая греет ему постель». Резолюция была предельно категоричной: «Румянцев в своё время возил и по четыре. Это не наше дело…».

Среди легендарных вельмож конца XVIII века известен граф П.М. Скавронский, дача которого стояла на Петергофской дороге. Скавронский был страстным меломаном, всегда окружённым певцами и музыкантами. По воспоминаниям современников, в его доме прислуга «иначе не разговаривала, как речитативами, получая приказания из уст графа тоже в музыкальной форме. Во время обедов и ужинов графские слуги исполняли дуэты, трио и квартеты, а из оранжерей и дальних комнат неслись таинственные хоры».

Другой известный в то время любитель музыки, барон Александр Иванович Черкасов, стал героем городского фольклора по другому поводу. Черкасов имел постоянное разрешение приезжать в Царское Село, где в императорском дворце его всегда ожидала комната с музыкальными инструментами и разложенными на столах нотами. Окна комнаты выходили в парк, но, как казалось меломану, деревья закрывали ему вид на природу. Черкасов позволил себе их срубить. Такое бесцеремонное вмешательство в её хозяйство Екатерине не понравилось, и она решила проучить барона. Во время его отсутствия Екатерина вошла в комнату Черкасова, расстроила все инструменты и перемешала ноты. Черкасов был вне себя от негодования и, ничего не понимая, пошел жаловаться императрице. Екатерина рассмеялась и проговорила: «Теперь вы понимаете, что досадно видеть беспорядок в любимых вещах, и научитесь быть осмотрительным».

Музыку и театр в екатерининские времена любили. Концерты и театральные представления следовали один за другим. Это был мир, в который с удовольствием погружалась не только императрица, но и все приглашённые. Рассказывают, что Дидро, будучи личным гостем Екатерины, иногда сидел в театре с закрытыми глазами. «Я хочу, – любил говорить он, – слиться душой с душами действующих лиц, а для этого мне глаза не нужны, на них действует мир вещественный, а для меня театр – мир отвлечённый».

В Петербурге часто гастролировали иностранные исполнители. Однажды приехала знаменитая певица Габриели. Согласно преданиям, она запросила за свои выступления пять тысяч дукатов. Екатерина, едва сдерживаясь, воскликнула: «Я своим фельдмаршалам плачу меньше». – «Пусть, ваше императорское величество, ваши фельдмаршалы вам и поют», – будто бы отпарировала Габриели. Екатерина вынуждена была согласиться.

Устраивались в Петербурге праздники и для простого народа. Правда, не все они заканчивались благополучно. По одному из преданий, в 1778 году такой народный праздник организовал известный богач Прокопий Акинфович Демидов. Если верить фольклору, праздник стал «причиною смерти более пятисот человек», которые пали жертвами непомерной выпивки. Это вызвало неудовольствие императрицы, однако не более того. Демидов был так богат, что Екатерина однажды проговорилась: «Мы можем поссориться со всей Европой, но только не с Демидовым».

Екатерина любила шутку, терпимо относилась к чудачествам и мистификациям сановников своего двора, и сама нередко в них участвовала. Пыляев рассказывает, как однажды императрица, соскучившись по графу Строганову, приказала Зубову атаковать дачу графа на Чёрной речке и, взяв его в плен, привезти к ней. По преданию, Зубов приплыл со своими егерями в лодках, но был встречен вооруженными людьми Строганова, ожидавшими вблизи укреплённой усадьбы графа. Оказывается, Строганов заранее узнал о намерениях императрицы и принял заблаговременно меры. Зубов вместе со своими молодцами был посажен на мель и взят в плен. Строганов по этому случаю устроил грандиозный пир и только затем уже, хитростью, был завлечён в лодку Зубова и доставлен к императрице.

Вместе с тем к моде и нововведениям Екатерина относилась с осторожностью. Известно, что мода на очки прижилась в России не сразу. Обладатели очков вызывали подозрение, за стеклами окуляров можно было скрыть презрение к собеседнику, невнимательность к разговору, да мало ли что ещё. Лорнеты появились только при Александре I и то только потому, что сам император был близорук. Да и терпели их потому, что они прикрывали глаза временно, только при надобности. А официальный указ, разрешающий носить очки, вышел при Николае I. И то он касался только «слабовидящих офицеров». Екатерина же боролась с очками. Сохранилось предание о том, что она, чтобы отучить щёголей от новомодной напасти, велела водрузить очки на морды лошадей. Смотрите, мол, на кого вы похожи.

Если верить легендам, до сих пор известным среди жителей острова Резвый, Екатерина не была чужда увлечениям магическими обрядами. На острове сохранился старинный кирпичный дом, в башню которого, по местным преданиям, приходила Екатерина в пасмурные петербургские вечера. Отсюда она подавала условные знаки графу Орлову, приезжавшему во дворец на противоположном берегу Екатерингофки. Здесь они совершали магические таинства для «приготовления философского камня».

В 30 километрах от Петербурга, на левом берегу Невы, Екатерина II приобрела принадлежавшую Неплюеву мызу и подарила её любимому своему внуку Александру, будущему императору Александру I. Согласно старинному преданию, Пеллой эта местность была названа ещё Петром I в честь одноименного пролива на Ладожском озере между двумя маленькими островками. Но есть и другое предание. Будто бы имение это названо Екатериной II в честь древней столицы Македонии Пеллы, где родился великий полководец Древнего мира Александр Македонский. Этому легко поверить, если вспомнить амбициозный Греческий проект Екатерины, о котором мы уже упоминали.

По свидетельству современников, «дворец в Пелле состоял из нескольких отдельно стоявших строений или павильонов, в одном из которых жила государыня, в другом помещался её двор. Между ними стоял огромный дворец. По сторонам дворца шли службы, кухни, оранжереи, сараи и т. д. – все эти постройки были соединены галереями, арками, колоннадами, так что при въезде составляли как бы одно огромное здание». При Павле I всё это разобрали, а строительный материал использовали при возведении Михайловского замка. Случайно уцелела одна колоннада с башенкой, бывшая, по преданию, конюшней или птичьим двором. Развалины старинного замка овеяны суеверными преданиями. Здесь, среди деревьев старого парка, мелькает призрак молодой женщины с ребёнком на руках, слышатся стоны и крики, а по ночам на вершине башни появляется убитый горем старик. По преданиям, «это бродят жертвы властолюбия и необузданных страстей великолепного князя Тавриды. Старожилы уверяли, что здесь будто бы томилась первое время со своим ребёнком несчастная княжна Тараканова».

Распространение подобных легенд среди простолюдинов было в моде. Примерно то же самое говорили о развалинах Стрельнинского дворца, который ко времени царствования Екатерины II пришел в запустение. Путешественники любили останавливаться по дороге в Петергоф у этих развалин, чтобы послушать собственные голоса, возвращённые из дворцовых развалин в виде мистического эха. Правда, местные легенды утверждали, что это никакое не эхо, а шум, производимый живущими в развалинах духами.

Пожалуй, при Екатерине II впервые героями петербургского городского фольклора наряду с родовитыми дворянами и вельможными сановниками становятся купцы, промышленники и вообще деловые люди – предприниматели. В царствование Екатерины II славились миллионными состояниями Шемякин, Лукин, Походяшин, Логинов, Яковлев, Горохов. Купец Горохов в Петербурге был настолько популярен, что местные жители отвергли официальное название своей улицы – Адмиралтейская и стали называть её Гороховой. Название прижилось и со временем стало официальным. По преданию, именно купец Горохов выстроил ещё в 1756 году на этой улице первый каменный дом.

На левом берегу Мойки, на углу Никольской улицы, согласно преданию, петербургский купец Поцелуев в собственном доме открыл трактир с лукавым названием, образованным от собственной фамилии – «Поцелуй». Есть, впрочем, легенда о том, что фамилия владельца кабака вовсе не Поцелуев, а этимология названия питейного заведения происходит от слова «целовальник», как звали в России продавцов в казённых винных лавках. Они будто бы целовали крест, обещая честно выполнять свои обязанности.

Так или иначе, но безымянный деревянный пешеходный мостик напротив трактира действительно прозвали Поцелуевым, сначала в народе, а потом и официально. Но городской фольклор, никак не желая мириться с таким прозаическим объяснением названия самого популярного в Петербурге моста, вот уже два столетия пытается по-своему его истолковать. По одной легенде, мост служил местом прощаний в те времена, когда граница города проходила по реке Мойке. По другой – Поцелуев мост в старину служил местом свиданий влюблённых. По третьей – причиной появления такого названия был старый «обычай целоваться с проезжающими и проходящими через мост всякий раз независимо от степени близости и родства». По четвёртой – это название объясняется тем, что в давние времена у влюблённых существовал обычай: при переходе через мост целоваться, чтобы, как они говорили при этом друг другу, никогда не расставаться, потому что «и мост не разводится». Пятая легенда утверждает, что рядом с мостом находилась тюрьма и что на этом мосту арестованные расставались с родными и близкими. И, наконец, по шестой из известных нам легенд, мост назван Поцелуевым оттого, что он ведёт к воротам Флотского экипажа и здесь, на мосту, моряки прощались со своими подругами.

В Петербурге на сегодняшний день насчитывается около шестисот мостов, и ни одному из них городской фольклор не уделял столько внимания, сколько Поцелуеву. Слова популярного шлягера «Все мосты разводятся, а Поцелуев, извините, нет» вошли в пословицу. От Поцелуева моста, кажется, повелась традиция: молодожёны, въезжая на машине на любой мост, начинают целоваться и заканчивают поцелуй при съезде с моста.

Надо признать, что причин для подобного мифотворчества было достаточно. Действительно, граница города в начале XVIII века проходила вдоль Мойки; была невдалеке от моста и тюрьма, с удивительной легендой о которой мы ещё познакомимся; здание Флотского экипажа, построенное в 1880-х годах архитектором И.Д. Черником, и сегодня находится рядом с Поцелуевым мостом, и отряды новобранцев, сформированные и экипированные в его казармах, до сих пор, направляясь к месту постоянной службы, проходят сквозь строй провожающих по этому легендарному мосту. Но первопричина такого количества легенд, скорее всего, всё-таки кроется в необычной, несколько претенциозной, но удивительно точно подходящей для моста фамилии владельца трактира – петербургского купца Поцелуева.

Здание Флотского экипажа

Жил в то время на Петербургской стороне богатый домовладелец, у которого была такая слабая память, что, выйдя из дома, он не мог найти путь обратно. Сохранилось предание, что благодаря этому человеку, дожившему до преклонных лет, улица стала называться Плуталовой.

Второй половине XVIII века принадлежит и название острова Голодай. Этимология этого топонима овеяна многочисленными легендами и преданиями. По одному из них, в XVIII веке участком земли на острове владел английский врач Томас Голлидей. Им была выстроена фабрика, рабочие которой, измученные тяжким трудом и полуголодным существованием, будто бы и окрестили остров Голодаем. Большинство историков считает, что это предание наиболее правдоподобно объясняет название острова. Но некоторые утверждают, что такое название произошло от шведского слова «халауа», что значит «ива», или от английского «холидэй» – святой день или праздник, потому что английские купцы вместе со своими семьями будто бы ездили сюда по воскресеньям на отдых. Андрей Чернов в своей книге «Скорбный остров Гоноропуло» выдвигает ещё одну версию, которая легко может превратиться в легенду. На острове, утверждает он, был в своё время построен острог для содержания преступников, осуждённых на тяжёлые работы. Заключенные существовали в основном на подаяния горожан. От слова «голодарь», или «голодай», и произошло якобы название острова. По Далю, оно означает «голодный».

При Екатерине II в 1777 году в Петербургской губернии был основан город Луга. В указе по этому случаю будто бы значилось: «Основать на реке Луга город и заселить всякой сволочью». То есть согнать, или, как выражались в XVIII веке, сволочь туда на постоянное жительство людей отовсюду. Негативную, ругательную окраску слово «сволочь» приобрело гораздо позже, но современные лужане уверены, что славу города на 101-м километре от Петербурга, куда в советские времена по решению суда ссылали на административное поселение алкоголиков и уголовников, лишённых права жить в Ленинграде, пошла именно от того екатерининского указа.

Фёдор Григорьевич Волков

Одним из героев петербургского городского фольклора стал известный актер Фёдор Волков. П.А. Вяземский записал легенду о том, как Волков якобы выручил из беды Екатерину II в день восшествия её на престол. Будто бы когда она прибыла в церковь для принятия присяги, то должна была зачитать манифест, который второпях не был заготовлен. Екатерина растерялась. В этот драматический момент из толпы вышел какой-то «человек в сюртуке» и вызвался прочесть манифест. Императрица согласилась. Человек вынул из кармана какую-то бумагу и прочел «манифест обыкновенного при таких случаях содержания». Как выяснилось потом, бумага оказалась чистой, а импровизатором был актер Волков. В благодарность императрица «назначила ему значительный пенсион с обращением оного и на все потомство его», возложила на него орден Андрея Первозванного и будто бы предложила стать кабинет-министром. Но, если верить городскому фольклору, Волков отказался, «сохранив за собой право доступа в кабинет государыни без доклада».

Печальной известностью пользовался в екатерининском Петербурге обер-секретарь тайной экспедиции, глава политического сыска С.И. Шешковский. Рассказывали легенду о том, как он попал в ловушку, устроенную им же для других. В кабинете Шешковского стояло специальное кресло, в которое он «просил сесть приглашенного». Едва тот садился, как по знаку петербургского инквизитора кресло опускалось под пол так, что только голова и плечи сидящего оставались наверху, а всё туловище висело под потолком нижней комнаты. Там кресло отводили в сторону, виновного обнажали и начинали нещадно пороть. После такой экзекуции гостя одевали, поднимали наверх и отпускали домой. Из-за боязни публичной огласки и осмеяния наказанный молчал. Но однажды, рассказывает легенда, к Шешковскому в кабинет попал некий молодой человек, уже как-то раз побывавший у него. Зная, что последует за приглашением сесть в кресло и знакомый с его устройством, молодой человек, выслушивая нравоучения Шешковского и соглашаясь с ним, пытался тем временем различными способами приблизить к креслу его хозяина. Наконец, это ему удалось и, обладая достаточной силой, он, обхватив руками Шешковского, бросил его в кресло и нажал известную кнопку. Кресло мгновенно опустилось, и под полом началась привычная работа. Шешковского будто бы изрядно высекли, а молодой человек убежал домой. Боязнь огласки сработала и на этот раз. Шешковский до самой своей смерти молчал. Но легенда сохранилась.

В то время генерал-полицмейстером Петербурга был Николай Иванович Чичерин, неожиданную смерть которого городской фольклор связал с драматическим наводнением в сентябре 1777 года. В тот день Нева поднялась на 310 сантиметров над ординаром. Такого высокого подъёма воды Петербург ещё не знал. Вода залила все низменные места столицы. Жертвы петербургских жителей были неисчислимы. Но Екатерина считала, что если бы полиция действовала более решительно, жертв было бы значительно меньше, её огорчению и негодованию не было предела. Вызвав генерал-полицмейстера, она, как рассказывают, низко поклонилась ему в пояс и язвительно проговорила: «Спасибо, Николай Иванович! По милости твоей погибло несколько тысяч моих добрых подданных». Чичерин «не выдержал этого упрека: с ним случился удар, и он дня через два умер».

Надо сказать, упрёк, действительно, был не вполне справедлив. В спасении терпящих бедствие горожан принимали участие все – от полиции до гвардейских полков. К ним Екатерина особенно благоволила. Гвардейцы отвечали ей тем же. Один из примеров такой взаимной благосклонности запечатлен в фольклоре. Офицеры лейб-гвардии Гусарского полка носили так называемые ташки – плоские трапециевидной формы сумки, пристегнутые к поясной сабельной портупее, с недошитым узором. Согласно полковому преданию, образцовую ташку вышивала лично императрица, но, не успев закончить работу, скончалась. С тех пор в память об императрице «офицеры полка и носили незаконченную ташку».

В 1783 году умер великий математик, физик и астроном Леонард Эйлер, впервые приехавший в Россию ещё в 1727 году. В 1741 году он вернулся в Германию, но через 25 лет по приглашению Екатерины II вновь, и уже навсегда, приехал в Петербург. Эйлер прожил долгую жизнь. Не прекращал ученых занятий, несмотря на то что к старости полностью ослеп и на заседания Академии наук приходил в сопровождении помощника. Есть легенда, что Эйлер погиб от шаровой молнии во время совместного с Ломоносовым испытания громоотвода. Такой драматический факт в истории Академии наук действительно имел место, но погиб от молнии не Эйлер, а другой помощник Ломоносова – Рихман.

Среди иностранных монархов, посетивших Петербург, были и те, о которых в Петербурге сохранились легенды. Одним из них был австрийский эрцгерцог Иосиф II. Рассказывают, что Екатерина, желая удивить его скоростью езды в России, приказала найти ямщика, который сумел бы на перекладных доставить его из Петербурга в Москву за 36 часов. Ямщика нашли. На вопрос государыни он якобы ответил: «Берусь, матушка, доставить немецкого короля в 36 часов, но не отвечаю, будет ли цела в нём душа».

Австрийский король так и остался восторженным почитателем Петербурга. Возвратившись на родину, он любил часто повторять рассказ, ставший впоследствии историческим анекдотом о веротерпимости в русской столице. «Вообразите, говорил он, что пять или шесть человек идут в воскресенье вместе и разговаривают дружески; дойдя до Невского проспекта, они расходятся все в разные стороны, уговорясь в тот день обедать или быть ввечеру вместе. Все они пошли к обедне, но только один идет в русскую церковь, другой в лютеранскую, третий в реформатскую и так далее. Все они были разных вер». И добавляет, по словам П. Свиньина, в чьём пересказе мы передаем этот исторический анекдот: «Сие согласие между разноверцами не приносит ли отличной чести русскому правительству и характеру россиян».

Во время русско-шведской войны 1788–1790 годов, когда шведская эскадра стояла у Кронштадта и шум боя у «Красной Горки» был слышен в Петербурге, в городе случилась паника. Вдруг загорелась оружейная лаборатория, и с Выборгской стороны посыпались бомбы и гранаты. По преданию, раздались крики: «Шведы! Шведы!», и многие бросились бежать из Петербурга. Рассказывали, что одна барыня, застигнутая общей тревогой в Гостином дворе, поспешила сесть в карету, закричав кучеру: «Скорее погоняй в Москву!».

В 1796 году в Петербурге заговорили о знамениях, похожих на те, что предшествовали смерти других императоров. Так, за несколько месяцев до кончины Екатерины Великой, как утверждает фольклор, начались предзнаменования, истолкованные самой императрицей как приближение смерти. То громовым ударом были повреждены любимые украшения императрицы в её комнате, то яркий метеор упал прямо за каретой, в которую она должна была вот-вот сесть. А то вдруг Екатерину кто-то вызвал в тронную залу, и когда она явилась туда, то увидела будто бы собственную тень, сидящую на троне. Вспомнили, что похожее случилось с Анной Иоанновной.

Но самой удивительной была легенда об огненном шаре, или змее, как его называли в народе. Этот «змей» за несколько дней до смерти императрицы будто бы пролетел над Зимним дворцом и скрылся за Петропавловской крепостью. Знающие люди говорили, что такой «огненный змей», согласно древнерусским языческим традициям, обычно посещал женщин, лишившихся мужа. После этого они начинали сохнуть и в конце концов умирали. «Змей», явившийся потрясенным петербуржцам осенью 1796 года над Зимним дворцом, легко ассоциировался со шведским королем Густавом Адольфом IV, который именно в то время сватался к внучке императрицы Александре Павловне. По тщательно разработанному сценарию обнародовать сватовство Екатерина предполагала во время дворцового бала, на который должен был прибыть счастливый жених. Однако сватовство расстроилось. Скандал усугублялся тем, что Густав Адольф вообще не появился во дворце. О его отказе жениться, после долгого и оскорбительного ожидания, Екатерина узнала от посторонних лиц. Там же, на балу, с ней случился удар, от которого она уже не оправилась. Через несколько дней Екатерина скончалась.

Рассказывали, что бывший любовник Екатерины, от которого она родила дочь Анну, Станислав Понятовский, став польским королем, послал в подарок императрице золотой трон. По другой легенде, этот трон был вывезен Суворовым из Варшавы при покорении одного из польских восстаний. Так или иначе, но в 1795 году, после последнего, третьего раздела Польши, Екатерина будто бы велела проделать в этом троне отверстие и пользовалась им как стульчаком. Но в этом, скорее всего, сказывалось отношение Екатерины не к Понятовскому, а к Польше. Как известно, оно было весьма негативным. Согласно одной из легенд, на этом импровизированной унитазе будто бы императрица и скончалась.

Есть, впрочем, и другие легенды о причинах неожиданной смерти императрицы, приводить которые здесь мы не считаем нужным, столь они скабрезны и откровенно циничны.

Еще одна легенда рассказывает, как буквально накануне своей кончины, 5 ноября, Екатерина проснулась, как всегда, в семь часов утра и сказала вошедшей к ней М.С. Перекусихиной: «Ныне я умру». И добавила, указав на часы: «Смотри, в первый раз они остановились». Как пишет Пыляев, это было в восемь часов утра, а через два часа комнатные служители удивились долгому отсутствию государыни и «в тревоге отворили дверь за нишею». Императрица лежала на полу без чувств. На следующий день, в 9 часов 55 минут, Екатерина Великая, «вздохнув в последний раз, умерла».

Как это обычно бывает в судьбах великих мира сего, знамениям предшествовали предсказания. Генерал А.П. Ермолов в своих воспоминаниях рассказывает о неком костромском монахе Авеле, который однажды за столом у тамошнего губернатора предсказал год, день и час кончины императрицы.

Об этом стало известно в столице. С Авелем лично беседовал генерал-прокурор граф Самойлов, но решил, что перед ним обыкновенный юродивый, и словам его особого значения не придал. Но Екатерине, всё-таки, доложил. По свидетельству современников, императрица впала в истерику и приказала заточить Авеля в Шлиссельбургскую крепость. Екатерина скончалась скоропостижно 6 ноября 1796 года, точно в день, указанный опальным монахом. Забегая несколько вперёд, скажем, что Авель после этого был выпущен. Оказавшись на свободе, он стал предсказывать дату смерти нового императора. И вновь оказался за решеткой.

Легенд о «посмертной жизни» великой императрицы как будто бы не сохранилось. Память о «золотом веке Екатерины» оказалась неугодной новому царствованию. О нём старались забыть. Методов было достаточно. В том числе и корректировка внешней и внутренней политики России. Однако именно это обстоятельство однажды привело к обратному результату. В 1797 году по «настойчивому приглашению» Павла I в Петербург прибыл король Польши Станислав Понятовский, бывший в своё время любовником Екатерины II. К тому же его резиденцией стал Мраморный дворец, построенный Екатериной для другого своего фаворита, Григория Орлова. Но и это ещё не всё. Через несколько месяцев, в феврале 1798 года, находясь в этом дворце, Понятовский внезапно умер. Умер «так неожиданно и без всяких болезней, что возникли слухи о насильственной смерти». Вновь на короткое время Петербург погрузился в разговоры о Екатерине II.

Прошло ещё несколько десятилетий. И снова возродился интерес к Екатерине Великой. В 1863 году в Москве вышел первый номер нового ежемесячного журнала «Русский архив». Его основателем и главным редактором был известный историк Пётр Иванович Бартенев. Благодаря ему в научный оборот было введено большое количество документов, относящихся к времени правления Екатерины. В том числе он опубликовал некоторые факты интимной жизни императрицы. И вот однажды, рассказывал своим друзьям Бартенев, ему во сне явилась сама Екатерина и ударила его веером по носу, сказав при этом: «Ах ты, негодник! Я всё сделала, чтобы об этом никто не узнал, а ты вытащил на свет Божий!». А дальше произошло то, что нам позволило отнести этот рассказ к жанру легенд. Проснувшись, Бартенев буквально подбежал к зеркалу и остолбенел, увидев на своём носу огромный синяк.

От Павла I до декабристов 1796–1825

Михайловский замок

ИМПЕРАТОР ПАВЕЛ I РОДИЛСЯ В 1754 году в роскошном деревянном Летнем дворце, построенном Растрелли для Елизаветы Петровны на берегу Мойки. Здесь он провел свои младенческие годы. Отсюда начинался его мучительно долгий, сорокалетний путь к престолу. Став, наконец, императором и остерегаясь жить в Зимнем дворце, где ему постоянно мерещились заговоры, склонный к болезненному мистицизму Павел, согласно преданию, заявил однажды: «Хочу умереть там, где родился». В 1797 году деревянный Летний дворец по его приказу разобрали. На его месте начали строительство замка, названного в честь архангела Михаила Михайловским. Однако его мистическая готовность «умереть там, где родился» исполнится. Он будет убит именно здесь, в Михайловском замке. Но до этого пройдет несколько лет.

Рождение Павла Петровича окутано плотным покровом тайны, сквозь который мы уже попытались однажды проникнуть. Имя Сергея Салтыкова нам уже знакомо. Поговаривали, будто бы он и был отцом Павла I. Но сохранилось также предание, что ребёнок родился мёртвым. В тот же день по приказу императрицы Елизаветы Петровны в деревне Котлы, вблизи Ораниенбаума, будто бы был найден подходящий чухонский мальчик, которым незаметно для Екатерины и заменили новорождённого. Все семейство этого ребёнка со всеми крестьянами Котлов и пастором с семьёй на другой день сослали на Камчатку, а саму деревню снесли и землю распахали.

По другой легенде, Павел был сыном императрицы Елизаветы Петровны. Будто бы, по невероятному стечению обстоятельств, и она в тот необыкновенный день родила сына и подменила им якобы мертворождённого сына Екатерины. По свидетельству современников, основания для такого мифа вроде бы были: едва ребёнок Екатерины появился на свет, императрица приказала его унести от родильницы. Екатерина снова увидела своего сына только через шесть недель.

Император Павел I

Так или иначе, но по стране поползли слухи о том, что законный супруг Екатерины Пётр Фёдорович собирается отказаться от своего отцовства и лишить Павла права на наследование престола. Не жаловала своего сына и мать. А после появления внука Александра по городу поползли слухи, что она стала подумывать о передаче престола ему. Существует устное предание, будто было подготовлено даже завещание императрицы на этот счёт.

Согласно другому преданию, когда по вступлении на престол Павел I вместе с секретарем Екатерины князем Безбородко разбирал бумаги в кабинете умершей матери, то заметил в руках Безбородко таинственный пакет, перевитый чёрной лентой с надписью: «Вскрыть после моей смерти в Сенате». Павел, предчувствуя, что в пакете находится акт об отстранении его от престола, написанный рукой Безбородко и потому кроме него и Екатерины никому не известный, вопросительно взглянул на секретаря. Тот, нимало не смутившись, молча указал на топившийся камин. Павел понял намёк и молча кивнул. Через мгновение пакет был охвачен пламенем. Так, согласно преданию, князь Безбородко «одним движением руки отстранил от Павла тайну, которая сблизила их окончательно». Действительно, с 1797 года князь Александр Андреевич Безбородко становится канцлером первого правительства Павла.

Ещё по одной легенде, преданный Екатерине и любимый ею Безбородко, предчувствуя скорую кончину государыни, «сию же минуту поехал в Гатчину, сообщил Павлу о её безнадёжном состоянии и подал запечатанный пакет Павлу». Этот секретный документ об отстранении Павла от престола подписали якобы крупнейшие государственные деятели, в том числе граф А.В. Суворов. Будто бы именно поэтому великий полководец и попал в немилость к императору.

Понятно, «безнадёжное состояние» – это ещё не кончина. Весь день Павел не мог оправиться после встречи с Безбородко. Едва дождался отхода ко сну. Но и ночью тревога не покидала наследника. Ему снился сон. Несколько раз один и тот же. Во сне он явственно видел, как некая незримая сила возносит его кверху. Каждый раз именно на этом месте он в смятении просыпался. Павел рассказал о сновидении Марии Фёдоровне. Та призналась супругу, что видела такой же сон. Боясь истолковать этот странный сон, Павел рассказал о нём некоторым особенно близким людям, но и те отмалчивались. Впрочем, может быть, опасаясь непредсказуемого и взрывного характера Павла Петровича. Все разъяснилось только к концу дня. Из Петербурга сообщили, что с Екатериной «случился апоплексический удар».

Так, с мистического сна, началось царствование самого мистического императора в истории России. Знамения и предчувствия, однажды овладев его смятённой душой, уже не отпускали его. На следующий день после воцарения в дворцовой церкви был отслужен благодарственный молебен. Согласно фольклору, протодиакон, к ужасу всех присутствовавших, провозгласил: «Благочестивейшему, самодержавнейшему, великому государю нашему императору Александру Павловичу…» Голос его резко оборвался. Он понял, что совершил непоправимую ошибку. Все затаились, ожидая развязки. Павел собрал всю свою волю в кулак и спокойно проговорил, по-солдатски чеканя каждое слово: «Сомневаюсь, отец Иван, чтобы ты дожил до того времени, когда будет поминаться император Александр». И был прав. С монахом в тот же день случился удар, от которого он умер.

Одна из самых мучительных загадок, которую пытался разгадать Павел в первые дни царствования, – таинственная гибель отца. Пушкин по этому поводу записывает: «Не только в простом народе, но и в высшем сословии существовало мнение, будто государь жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил или желал верить сему слуху. По восшествии на престол первый вопрос, который он задал графу Гудовичу, был: „Жив ли мой отец?“».

Не только Павел, но и вся просвещённая Европа не верила в естественную смерть Петра III. Уже после восшествия на престол, когда пересуды о событиях 1762 года стали потихоньку стихать, Екатерина рискнула пригласить в Петербург в качестве воспитателя своего сына французского философа-просветителя Д’Аламбера. Но тот, прочитав манифест о смерти Петра III, в котором было сказано, что император умер «от геморроидальных колик», согласно легенде, отказался от заманчивого предложения, сославшись на то, что он тоже страдает этой болезнью. Интересно, что его примеру будто бы последовал и Дидро, к которому Екатерина обратилась с тем же предложением.

Но вопрос: «Жив ли мой отец?» – был далеко не единственным, над которым мучился Павел Петрович. Не менее важным был и другой вопрос: «Кто мой отец?». Мы уже упоминали о встрече Павла I с Кондратием Селивановым.

Встреча проходила, что называется, за закрытыми дверями и потому окружена легендами. Согласно одной из них, Павел напрямую спросил Селиванова: «Ты мой отец?». Известно, что Кондратий Селиванов выдавал себя одновременно и за Иисуса Христа, и поэтому ответил витиевато: «Греху я не отец. Прими моё дело, оскопись, и я признаю тебя своим сыном».

Так, под знаком интригующих легенд и невероятных мифов, началось короткое царствование Павла I, который обладал несчастным свойством превращать в анекдот всё, к чему прикасался. И как бы это ни выглядело парадоксально, как бы ни противоречило это официальной историографии, приходится признать, что вся жизнь императора Павла I, изложенная в фольклоре, – это история болезни его духа.

Как следует из фольклора, симптомы неизлечимого душевного недуга с особенной остротой проявлялись при принятии Павлом поспешных, непродуманных решений, отчего порою страдал и он сам. Его неуравновешенная психика, словно тяжёлый маятник, металась от жестокости к сентиментальной жалости и милосердию. В причинах душевной болезни императора разобраться трудно, но, если верить фольклору, ещё в 1777 году его будто бы пытались отравить. Спас его личный медик, но с тех пор психика оказалась расстроенной.

Среди легендарных курьезов павловского Петербурга наиболее известна история с Преображенским полком, который однажды во время парада гвардии на Марсовом поле имел несчастье вызвать неудовольствие императора. Разгневанный Павел закричал: «Направо… кругом… марш… в Сибирь!». По преданию, полк в полном составе строем прошел по улицам Петербурга от Марсова поля до Московской заставы и направился дальше по знаменитому Сибирскому тракту. В полной парадной форме он дошёл почти до Новгорода и только там посланец от государя догнал полк, «объявляя ему прощение и позволение вернуться в столицу».

При Павле I смотры, парады и учения гвардейских полков на Марсовом поле проходили почти ежедневно. Потому и в фольклоре оно упоминается так часто. Сохранился рассказ об одном офицере, который во время парада неосторожно забрызгал императора грязью. Павел рассвирепел, а офицер трусливо сбежал, и целый день мотался по городу, боясь царского гнева. Наутро его арестовали и привели к Павлу. Каково же было его удивление, когда он увидел императора, идущего к нему с распростёртыми объятиями: «Дорогой мой, я так вам благодарен. Если бы вы не сбежали, я бы убил вас, совершив непоправимый грех перед Богом».

Однажды Павел заметил на Марсовом поле, где стояла Гвардия, готовая к началу воинского смотра, танцовщиц императорского балета. «Вам что здесь надо, сударыня?» – недовольно спросил он одну из них. «Мы пришли полюбоваться красотой этого военного зрелища, Ваше Величество», – не растерялась она. И Павел приказал ежедневно на утренний развод присылать из театра несколько танцовщиц.

Благодаря известной повести Ю.Н. Тынянова, читателям хорошо знакома другая невероятная история, бытовавшая в своё время в столице в виде исторического предания. Переписывая набело один из ежедневных приказов по военному ведомству, штабной писарь в выражении «ПРАПОРЩИКИ Ж ТАКИЕ-ТО В ПОДПОРУЧИКИ», по рассеянности, написал «ПРА-ПОРЩИ», а затем перенес на другую строчку «КИЖ». Мало того, что он соединил «КИ» с «Ж», так ещё и малопонятное «КИЖ» украсил размашистой прописной буквой «К». Приказ подали на подпись императору Павел наспех пробежал глазами страницу, задержал взгляд на слове «Киж», принял его за фамилию и написал резолюцию: «Подпоручик Киж в поручики».

И тут произошло то, что часто бывало с Павлом Петровичем. Он увидел замешательство на лицах своих адъютантов, заподозрил, что сделал что-то не так, но, поскольку они не решились указать ему на ошибку, а он сам её так и не заметил, решил продолжить игру. На следующий день подпоручик Киж был произведен в штабс-капитаны. Ещё через день – в полковники. С отметкой на приказе: «Вызвать сейчас же ко мне». Теперь уже всё высшее военное начальство было в смятении. Лучшие офицерские силы были брошены на поиски несуществующего Кижа. И нашли-таки человека с такой фамилией в каком-то заброшенном полку на Дону. Но было уже поздно. Павел начинал терять терпение. Все знали, чем это могло кончиться, и тогда решили доложить, что «полковник Киж внезапно скончался». «Жаль, – ответил задумчиво государь, – он был хороший офицер».

Александр Иванович Герцен в «Былом и думах» рассказывает похожую легенду. Некий гвардейский полковник в ежемесячном рапорте «показал умершим офицера, который отходил в больнице». По случаю смерти Павел исключил его из списков. Однако случилось так, что офицер выздоровел и написал рапорт с просьбой восстановить его в списках живых. Собственноручный ответ Павла был категоричен: «Так как об г. офицере состоялся высочайший указ, то в просьбе отказать».

Чего только ни рассказывали о новом императоре. Будто бы однажды он приказал генерал-губернатору Петербурга подготовить приказ, определяющий количество блюд за обедом и ужином каждого российского подданного в зависимости от его чина и класса службы. Так, например, майор мог иметь за столом только три кушанья. Этот курьёз стал темой бесчисленных анекдотов. Согласно одному из них, Павел как-то встретил майора Якова Кулькова, впоследствии прославленного генерала. «Господин майор, сколько у вас за столом подают кушаньев?» – спросил его император. «Три, ваше императорское величество». – «А позвольте узнать, господин майор, какие?» – «Курица плашмя, курица ребром и курица боком», – ответил находчивый майор.

Гастрономическая тема в павловское время стала одной из излюбленных в городском фольклоре. Рассказывали, как однажды после своего собственного обеда Павел вышел на балкон Зимнего дворца и, к своему удивлению, услышал звуки колокола, возвещавшего о начале обеда в соседнем доме. Павел был взбешён. К соседу был немедленно послан полицейский с приказанием «обедать двумя часами раньше».

Однажды Павел послал доверенного человека с ревизией в Курскую губернию. В рапорте о результатах проверки была всего одна фраза: «Воруют все, от губернатора до последнего коллежского регистратора». На рапорте Павел собственноручно начертал: «Уволить всю губернию».

Впрочем, на то или иное решение чаще всего влияло настроение, в котором находился Павел. Влиятельные сановники и даже близкие родственники, вынужденные постоянно общаться с императором, самым серьёзным образом изучали причины его плохого настроения. Так, было замечено, что «при южном ветре, несущем в Петербург сырость», настроение Павла менялось в худшую сторону. Он становился раздражительным и злым. Ходили слухи, что сам наследник престола великий князь Александр Павлович «нередко хаживал поглядеть на флюгер в четыре часа утра».

Рассказывают, что однажды местные власти на Дону судили двух офицеров. Вина их была столь высокой, что, несмотря на то, что смертная казнь в России была давно отменена, офицеров приговорили именно к ней. Однако приговор требовал высочайшего утверждения. Дело представили Павлу. «Все они бабы, – сказал император, – хотят свалить дело на меня, очень благодарен». И заменил смертную казнь каторжными работами.

Даже любезность императора Павла по отношению к дамам в значительной степени определялась настроением. В недобрый час попасться ему на глаза было несчастьем. Говорили, что одна польская графиня имела неосторожность встретиться с ним на улице в такой момент. Она приветствовала императора самым почтительным реверансом, но и это не помогло. На беду она была дурна собой. Павел вспылил и приказал убрать «это уродство». В тот же день злополучная графиня была выслана из Петербурга.

Но и самоиронии император Павел Петрович лишен не был. Одной просительнице, столь же некрасивой, как и он сам, император будто бы любезно ответил: «Я ни в чем не могу отказать своему портрету».

Сохранилась романтическая легенда о хорошенькой прачке, понравившейся однажды Павлу. Он приказал доставить её во дворец. Девица оказалась податливой, и восхищённый Павел приказал в её честь салютовать из орудий Петропавловской крепости. Дело было ночью, и Петербург в ужасе начал просыпаться. Наутро надо было как-то объяснить обывателям причину неуместной пальбы. И Павел приказал срочно выпустить бюллетень об очередной победе суворовской армии в Италии. Петербуржцы успокоились. Однако очень скоро в победной реляции заметили досадную ошибку, допущенную в спешке услужливыми придворными. Местечко, возле которого произошла та самая победа, назвали не итальянское, а французское.

От настроения императора зависели судьбы людей, их карьера, благополучие, а зачастую и сама жизнь. Однажды, откровенничая с одним из приближенных на тему «что от кого родится?» Павел простодушно спросил: «А что от меня родится?». И услышал в ответ: «От тебя, государь, родятся чины, кресты, ленты, вотчины, сибирки, палки, каторга и кнуты».

Как рассказывают очевидцы, само появление Павла на улицах Петербурга могло вызвать серьёзную панику. Встреч с непредсказуемым императором старались избегать. В воспоминаниях встречаются совершенно анекдотические случаи. Так, один современник рассказывал, как при появлении Павла он забежал за ограду какого-то строения и неожиданно рядом услышал: «Вот наш Пугачёв!» – имя, которое в то время было ещё у всех на устах, а его этимология от слова «пугать» была всем хорошо понятна.

По утверждению современников, гнева императора боялся даже наследник престола, великий князь Александр Павлович, хотя его популярность в народе росла «пропорционально ненависти, предметом которой становился его отец». Слишком часто, когда наследник, становясь на колени, пытался просить за кого-то, Павел «отвергал его просьбу, толкая ногой в лицо». Тем не менее Александру удавалось иногда заступаться за жертв отцовского произвола. Ходили легенды о том, что он частенько вставал у окна своей комнаты с подзорной трубой, высматривая, кого на этот раз отправят с Марсова поля в Сибирь. При малейших на то признаках «доверенный слуга скакал к городской заставе, чтобы нагнать телегу и передать пособие сосланному».

Границы между анекдотами и легендами о Павле I порою становились столь призрачными, что определение жанра оставалось на совести рассказчика. Приводим несколько таких историй.

Павлом был издан указ о том, чтобы обыватели столицы извещали полицию не менее чем за три дня об имеющем быть у них пожаре.

В царствование императора Павла I в Петербурге было только семь магазинов французской моды. Он не позволял больше открывать, говоря, что «терпит их по числу семи смертных грехов».

Сын одного арестованного обратился к Павлу с просьбой разрешить ему разделить участь отца. Павел разрешил, но приказал посадить сына не с отцом, а в отдельную камеру.

«Разводы на мостах плохие», – раздражённо бросил Павел встречавшему его с прогулки фон Палену. Наутро все мосты в Гатчине были расписаны свежими разводами.

После неудачного спуска на воду корабля «Благодать» Павел нашел в ботфорте листок со стихами:

Всё противится уроду,

И «Благодать» не лезет в воду.

Ворвавшихся в его спальню убийц Павел просит повременить, ибо хочет выработать церемониал собственных похорон.

А вот ещё одна история, со временем ставшая не то анекдотом, не то легендой. Одна девочка, гуляя со своей собачкой, проходила мимо памятника Петру I. Вдруг пёсик отбежал от хозяйки, и девочка начала его звать: «Моська, Моська!». Громкий оклик сторожа заставил вздрогнуть гуляющих. «Какое слово ты сказала?» – «Я ничего-с, – ответила девочка, – зову к себе мою Моську». – «Как ты смеешь! Моську! Знаешь ли, кто у нас Моська?» И сторож, схватив бедную девочку за руку, повел её в полицию.

Для своей фаворитки Павел построил роскошный дом на набережной Невы. По его распоряжению воспитанники кадетского корпуса, проходя мимо этого дома, должны были целомудренно отворачиваться.

Сохранилась легенда о том, как Павел лично бегал по Дворцовой площади и срывал с прохожих шляпы, которые они сами не догадались снять, находясь перед Зимним дворцом.

В Петербурге было известно предание о маленьком худеньком старичке, учителе французского языка, который зимой и летом торопливо, почти бегом, шагал по тротуарам с непокрытой головой. В шляпе его никогда не видели. Говорили, что впервые он приехал в Петербург в суровые времена Павла I и однажды, тепло одетый и в шляпе, проходил мимо Михайловского замка, где в то время находился император. Возле замка его задержали, грубо сбили с головы шляпу, а самого отвели в Петропавловскую крепость. Когда выяснилось, что он иностранец и не знает здешних порядков, его выпустили. Но случай этот на него так подействовал, что он будто бы на этом помешался и уже никогда не надевал головного убора.

Рассказывали, что на третий день царствования Павел I после обеда поехал прокатиться верхом по городу. На Царицыном лугу стоял в то время большой деревянный «Оперный дом», в котором выступала итальянская труппа. Павел трижды объехал вокруг театра и остановился перед входом. «Николай Петрович, – крикнул он сопровождавшему его военному губернатору Архарову, – чтоб его, сударь, не было!» И ткнул рукой в сторону театра. Через три часа, рассказывает легенда, «Оперного дома» будто никогда и не бывало. Более пятисот рабочих при свете фонарей ровняли место, где он стоял ещё днем.

Один из современников рассказывает, как однажды Павел заметил, что офицер, стоявший на часах у Адмиралтейства, пьян. Павел приказал его арестовать, но тот напомнил: «Прежде чем арестовать, вы должны сменить меня». И царь тут же велел присвоить офицеру очередное звание, сказав: «Он, пьяный, лучше нас, трезвых, своё дело знает».

Вестником царской немилости был в то время военный губернатор Петербурга граф фон Пален. Рассказывали, что для опальных из высшего общества граф придумал некую особенную формулу объявления ссылки. Все знали, что если граф приглашает «на стаканчик отличного лафита», то можно не медля собираться в дальний путь.

В апреле 1799 года в собственном доме возле Почтамта скончался канцлер Безбородко. Известие это, согласно преданию, застало императора в Михайловском замке, где он демонстрировал одному из иностранных послов лепные украшения. «Россия лишилась Безбородки!» – торжественнопечальным голосом провозгласил адъютант. «У меня все Безбородки!» – с досадой отозвался Павел на такую весть.

Иногда создавалось впечатление, что император и сам понимает, что многие его поступки вызывают удивление. А часто казалось, что он просто подыгрывал окружающим, наслаждаясь собственным поведением. Однажды он продиктовал указ о награждении некоего капитан-лейтенанта Белли, совершившего неожиданный марш-бросок по Италии и захватившего Неаполь, орденом Святой Анны 1-й степени, предназначенным исключительно для генералов. Подписав указ и отвечая на недоуменные взгляды адъютантов, Павел добавил: «Белли думал меня удивить, так и я удивлю его».

Если приведенные образцы фольклора дают нам возможность почувствовать суровость и непредсказуемость того времени, то остается только удивляться, что и тогда находились люди, способные на чудачества и мистификации. Но, в отличие от петербургской мифологии иных времен, мифология павловского царствования сохранила, кажется, всего одну такую легенду. Некий семнадцатилетний «отставной канцелярист» Александр Андреев сочинил фальшивый приказ, согласно которому он, «комиссар Летнего сада Зверев», обязан смотреть за садом и «наблюдать, чтобы купцы, мещане и крестьяне не входили в сей сад в кушаке и шляпе, а ежели кто будет усмотрен, то с таковыми поступать по силе наказания: высечь плетьми и отдать в смирительный дом». С копией этого приказа «комиссар» ходил по Летнему саду, задерживал людей в кушаках и шляпах и делал вид, что собирается передать их на гауптвахту. Но в конце концов, по просьбе испуганных нарушителей, брал с них штраф «по пятьдесят копеек, по рублю и более» и отпускал.

Одним из наиболее значительных событий павловского Петербурга стали всенародные похороны опального Александра Васильевича Суворова. Он скончался в доме своего родственника, известного графомана Хвостова, на набережной Крюкова канала в Коломне. Рассказывали, что гроб Суворова никак не мог пройти в узкие двери старинного подъезда, и после неоднократных неудачных попыток его спустили с балкона. Казалось, весь город вышел проводить генералиссимуса в последний путь. Говорили, что даже император Павел «нетерпеливо ожидал появления тела полководца, но, так и не дождавшись, уехал и уже потом встретил останки Суворова на углу Малой Садовой и Невского». Говорили, что, когда катафалк с телом полководца проехал мимо, Павел будто бы сказал по-латыни: «Sic transit gloria mundi» (Так проходит слава мира сего) и добавил, повторив несколько раз по-русски: «Жаль».

Александр Васильевич Суворов

Как утверждал сам Суворов, род его восходит к некоему шведу, который не то в XVI, не то в XVII веке воевал в рядах русской армии. «По его челобитию» он был принят в русское подданство. Фамилия Суворовых произошла от его имени – Сувора. Этому обстоятельству он, видимо, придавал немаловажное значение, так как Швеция издавна славилась опытными и достойными воинами, охотно служившими во многих армиях тогдашней Европы.

Столь же высокий смысл вкладывал великий полководец и в свою первую награду, полученную им, если верить фольклору, при весьма любопытных обстоятельствах. Да и сама награда была не совсем обычной. Однажды молодой Суворов стоял в карауле в Петергофе. В это время на прогулку вышла императрица Елизавета Петровна. Когда она поравнялась с Суворовым, тот мгновенно вытянулся в струнку и так ловко отдал честь государыне, что та остановилась и, удивленная выправкой молодого солдата, протянула ему серебряный рубль. И была ещё более удивлена тем, что услышала в ответ: «Не возьму, государыня. Закон запрещает солдату брать деньги, стоя на часах». – «Ну, что ж, возьми, когда сменишься», – промолвила Елизавета и положила монету у ног часового. Впоследствии Суворов не раз признавался, что «никакая другая награда не порадовала его так, как эта, полученная за отличное знание солдатской службы».

Если верить преданиям, возможностью избрать военную карьеру Суворов обязан Ганнибалу, который будто бы убедил отца будущего полководца «уступить наклонностям сына». Военную службу Суворов начал капралом в 1748 году и за всю свою жизнь не проиграл ни одного сражения. Его стратегия и тактика заключались в полном и окончательном разгроме противника в условиях открытого боя. В народе он был известен как мастер острых и лапидарных афоризмов, многие из которых вошли в пословицы и поговорки, до сих пор бытующие в народе. Большинство исторических анекдотов о Суворове связаны с его находчивостью и остроумием. Широко известен анекдот о званом обеде, на который был приглашен полководец. Занятый разговорами, он долго не притрагивался к поданному блюду, что вызвало любопытство у Екатерины II. «Он у нас, государыня, великий постник, – попытался сострить Потемкин, – ведь сегодня сочельник, он до звезды есть не будет». Императрица приказала принести футляр с бриллиантовой звездой, которую она тут же вручила Суворову. «Теперь, – обратилась она к Потемкину, – он сможет разделить со мной трапезу». А Суворову сказала: «Фельдмаршал, ваша звезда взошла».

Мы помним, что Суворов был якобы одним из тех, кто подписал екатерининский манифест об отстранении Павла Петровича от наследования престола в пользу его сына Александра. Этот легендарный факт повлиял на отношение императора к великому полководцу. Однако есть свидетельства, что Павел не был абсолютно уверен в своей правоте и тяготился охлаждением их отношений. Несколько раз он делал неуклюжие попытки примириться с Суворовым. Однажды, как об этом рассказывают легенды, послал к Суворову графа Кутайсова. Но когда бывший царский цирюльник прибыл к Суворову, тот сначала сделал вид, что не узнал его, а затем позвал своего вечно пьяного лакея и начал ему выговаривать: «Посмотри, Прошка! Я тебе каждый день повторяю: перестань пить! Перестань воровать! Но ты меня не слушаешь. Посмотри на этого человека: он был таким же, как ты, но никогда не пил, не воровал, а теперь граф и кавалер всех орденов…». И так далее, в том же духе. Говорят, именно из-за этого примирения и в этот раз не состоялось.

Предание гласит, что когда катафалк с гробом «героя всех веков» остановился у арки Надвратной церкви Александро-Невской лавры, то многие засомневались, пройдет ли высокий балдахин под аркой. В это время, продолжает предание, раздался уверенный голос одного из ветеранов суворовских походов: «Не бойтесь, пройдет! Он везде проходил».

Эта легенда сохранилась в нескольких вариантах. По воспоминаниям одной из современниц, после отпевания покойного гроб следовало отнести в верхние комнаты, однако лестница, ведущая туда, оказалась узкой. Тогда гренадеры, служившие под началом Суворова, взяли гроб, поставили себе на головы и, будто бы воскликнув: «Суворов везде пройдет», отнесли его в назначенное место. Эту же легенду с незначительными нюансами передает Пыляев.

Погребен Суворов в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. На могиле полководца традиционная мраморная плита. В изголовье, на высоком цилиндрическом постаменте – бюст генералиссимуса, выполненный скульптором В.И. Демут-Малиновским. На плите надпись, по преданию, сочиненная самим Суворовым. Это предание восходит к запискам секретаря полководца Е. Фукса. В них он рассказывает, как однажды в городе Нейтитчене у гробницы Лаудона князь Италийский, рассуждая о смерти и эпитафиях, будто бы завещал на своей могиле сделать лаконичную надпись: «Здесь лежит Суворов».

Но есть и другое предание. Перед смертью, утверждает оно, Суворов пожелал увидеть поэта Державина. Едва тот появился, смеясь, спросил его: «Ну, какую же ты мне напишешь эпитафию?» – «По-моему, – отвечал поэт, – слов много не нужно: „Тут лежит Суворов“» – «Помилуй Бог, как хорошо», – в восторге ответил Александр Васильевич.

Было бы несправедливо умолчать ещё об одной фантастической легенде, связанной со смертью полководца. Согласно этой легенде, Суворов был отравлен по распоряжению графа Палена. Будто бы неподкупный Суворов, всегда ратовавший за самодержавную власть и имевший непререкаемый авторитет в армии, мог помешать задуманному им дворцовому перевороту и убийству Павла.

Похоже, именно в те траурные дни родилось и зажило в народе поверье, что, если на родину придет беда, а «пролитая кровь станет по щиколотку боевому коню», появится на Руси новый полководец, равный по духу Суворову, который «освободит отечество от любой невзгоды».

Кроме старинного дома на Крюковом канале, фасад которого отмечен памятной доской, и Благовещенской церкви с могилой полководца, в Петербурге есть храм, который молва связала с именем Суворова. В 1785 году при Охтинских пороховых заводах, предположительно по проекту И.Е. Старова, взамен обветшавшей деревянной была выстроена каменная церковь во имя пророка Ильи, известная как церковь Ильи Пророка на Пороховых. В народе её называют Суворовской. Согласно приходской легенде, в ней Александр Васильевич Суворов венчался.

В 1801 году в дальнем углу Марсова поля, на берегу Мойки, был установлен памятник Суворову. Его отлили из бронзы по модели скульптора М.И. Козловского. Памятник представляет собой аллегорию воинской доблести и славы в образе античного бога войны Марса. В 1818 году, по предложению Карла Росси, его перенесли в центр вновь созданной на берегу Невы небольшой площади. В недавние времена далеко от Петербурга, на Урале, родилась легенда. Она гласит, что, когда в Петербурге солдат ведут мимо памятника полководцу, они всегда отдают ему честь.

Большой цикл легенд Михайловского замка – как правило, романтических – начинается с видения часового, стоявшего в карауле у старого Летнего дворца Елизаветы Петровны. Ночью ему явился в сиянии юноша, назвавшийся архангелом Михаилом, и велел тотчас же идти к императору и сказать, что старый Летний дворец должен быть разрушен, а на его месте построен храм во имя архистратига Михаила. Солдат сделал так, как велел святой, на что Павел будто бы ответил: «Воля его будет исполнена». В тот же день он распорядился о строительстве. Однако не храма, а дворца и при нём церкви во имя архистратига. Эта, казалось бы, малая неточность, по утверждению фольклора, и сгубила несчастного императора. Не церковь при дворце, а храм во имя архистратига было наказано строить Павлу. «А пошто, государь, повеление архистратига Михаила не исполнил в точности? – спросил его однажды монах Авель. – Ни цари, ни народы не могут менять волю Божию. Зрю в том замке гробницу твою, благоверный государь. И резиденцией потомков твоих, как мыслишь, он не будет».

По другой легенде, накануне явления архангела часовому, когда императрица Мария Фёдоровна готовилась стать матерью десятого ребенка, Павел заметил у дверей своего кабинета неизвестного старика в монашеской рясе. У старика было красивое лицо, изборождённое морщинами, длинная седая борода и приветливый взгляд. «Супруга твоя, – заговорил незнакомец, – родит тебе сына, которого ты, государь, наречёшь Михаилом. Этим же именем святого архангела ты назовёшь дворец, который построишь на месте своего рождения. И помни слова мои: „Дому твоему подобает святыня Господня в долготу дней“». Таинственный гость исчез. Через несколько дней императрица действительно родила сына, которому по желанию Павла I «при молитве дано было имя Михаил». Вот почему в некоторых вариантах легенды о видении, явившемся солдату на посту у Летнего дворца, в ответ на рассказ часового, Павел ответил: «Да, я знаю. И это уже мною исполнено». Кстати, в XIX веке бытовала легенда о том, что замок назван не в честь архангела Михаила, а «в память всерадостного рождения великого князя Михаила Павловича», хотя на самом деле мальчик родился через два года после высочайшего повеления именовать замок Михайловским.

На другой день после описанного нами события Павел I пригласил к себе архитектора Бренну. «На фронтоне главного фасада дворца, – приказал он, – сделай эту надпись». И подал ему лист бумаги, на котором было написано: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Текст этот взят из 92-го псалма, который возвеличивал деяния Господа. Такая надпись, если верить фольклору, первоначально предназначалась для Исаакиевского собора. Но строительство собора, как известно, при Павле было приостановлено, а все материалы, заготовленные для него, император приказал забрать и использовать для скорейшего возведения Михайловского замка. Согласно легенде, этому обстоятельству предшествовало мистическое событие. Проезжая однажды мимо строящегося замка, Павел увидел заснувшего на посту солдата. Разбуженный Павлом, он вскочил и оправдался тем, что рассказал, будто ко сну его подвигла Божия Матерь, «дабы во сне передать указание императору срочно достроить замок».

Винченцо Бренна

Новый царский дворец был построен в стиле средневекового замка и его облик соответствовал суеверно-мистическому состоянию души императора. С четырёх сторон замок был окружен водами Мойки, Фонтанки и двух специально прорытых каналов: Церковного – вдоль фасада, выходящего на сегодняшнюю Садовую улицу, и Воскресенского – против главного входа. С внешним миром замок соединялся при помощи цепного моста, поднимаемого на ночь. Вооруженная охрана круглосуточно дежурила у входа в мрачный колодец восьмиугольного двора. Изолированная от города, резиденция императора внушала одновременно и почтительный трепет, и панический страх. Неслучайно одна за другой рождались легенды о подземных ходах, ведущих из замка. Один из них будто бы вел к казармам Павловского полка, на противоположном конце Марсова поля, хотя известно, что они построены чуть ли не через два десятилетия после описываемых нами событий. Другой соединял Михайловский замок с Мальтийской капеллой, где находился трон гроссмейстера Мальтийского ордена с гербом императора Павла и мальтийским крестом.

Когда строительство замка, рассказывает одно предание, приближалось к завершению, на дворцовом балу во время танцев будущая фаворитка императора Анна Лопухина вдруг обронила перчатку. Оказавшийся рядом Павел, демонстрируя рыцарскую любезность, поднял её и собрался, было, вернуть владелице, но обратил внимание на необычный красновато-кирпичный цвет перчатки. На мгновение задумавшись, император тут же отправил перчатку архитектору Бренне, под руководством которого велось строительство, в качестве образца для составления колера. Так петербургский городской фольклор пытается объяснить необычный цвет Михайловского замка.

Анна Петровна Лопухина

Однако это легенда. И вряд ли на самом деле перед Павлом всерьез стояла проблема выбора цвета стен дворца, тем более, вряд ли в этом выборе решающую роль сыграла Анна Лопухина. Скорее всего, архитектура Михайловского замка, сама по себе необычная для Северной столицы, исключала применение традиционных классицистических тонов петербургских зданий. Так или иначе, загадочный цвет замка оказался настолько удачным, что другим этот «памятник тирану» невозможно и представить.

Кстати сказать, многие сановные верноподданные царедворцы, чтобы польстить императору, начали спешно перекрашивать фасады своих особняков в мрачноватый цвет царской резиденции. И ничего не вышло. Цвет не прижился. Мода на него сошла на нет одновременно со смертью императора.

Столь же загадочным, как архитектура Михайловского замка, представляется авторство этого шедевра петербургского зодчества. На протяжении двух столетий историки не могут решить, кому из двух крупнейших архитекторов Петербурга – Баженову или Бренне – отдать предпочтение. На этот счет даже сложилась легенда. Она утверждает, что в «стенах Михайловского замка оставил свой автограф Винченцо Бренна. Но лицо архитектора, действительно изображённое на панно над главной лестницей замка, столь идеализировано, что может быть одинаково отнесено и к Бренне, и к Баженову». Дело в том, добавляет рассказчик, что и того, и другого архитектора называют авторами замка.

Вот только некоторые примеры. В 1971 году во втором издании справочника «Памятники архитектуры Ленинграда» автором проекта Михайловского замка назван «великий русский зодчий В.И. Баженов», а руководителем строительства – В. Бренна, правда, «внесший долю своего творческого участия главным образом в оформление интерьеров». Официальный справочник «Памятники истории и культуры Ленинграда, состоящие под государственной охраной», в 1985 году без всяких оговорок называет авторами Михайловского замка В.И. Баженова и В.Ф. Бренну. Энциклопедический справочник «Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград», подготовленный научным издательством «Большая Российская Энциклопедия» в 1992 году, в статье «Инженерный замок» имя Баженова вообще не упоминает. Авторство приписывается одному Бренне. И, наконец, в вышедшем в 1995 году втором сборнике «Невский архив», на странице 222 читаем: «Недавно опубликованные в журнале „Петербургская панорама“ чертежи В.И. Баженова свидетельствуют, что именно он был автором основной идеи Михайловского замка. Однако при реализации замысла Баженова Бренна переработал некоторые части, в том числе возвел аттик над северным фасадом».

В контексте нашего повествования этот короткий экскурс в историю установления авторства Михайловского замка преследовал только одну цель – ещё раз подчеркнуть фантастическую ирреальность всего, что происходило и происходит вокруг этого самого таинственного сооружения Петербурга. И какой простор для мифотворчества!

Оба архитектора – и Викентий Францевич Бренна, как его называли в России, и Василий Иванович Баженов – были любимцами императора и его придворными архитекторами. О жизни Бренны сохранилось одно мрачное предание, рассказанное со ссылкой на В.В. Стасова В.Ф. Левинсоном-Лессингом в книге «История картинной галереи Эрмитажа». Предание бытовало среди работников Эрмитажа. Одно время Бренна был хранителем эрмитажной коллекции рисунков и эстампов. Так вот, он будто бы их систематически похищал, вывозил за границу и распродавал в каких-то парижских лавках. Репутация Бренны, и в самом деле, не была безукоризненной. При дворе об этом говорили открыто. Известно, что в Михайловском замке есть зал, украшенный скульптурами греческих богов. Считалось, что многие из них чертами своими напоминают лица высокопоставленных чиновников. Так, архитектор Бренна будто бы изображен в виде Гермеса. Говорят, Павел, впервые взглянув на скульптуру, узнал Бренну и сказал: «А вот архитектор, который ворует».

Яркой личностью с необыкновенной драматической судьбой был блестящий выпускник Парижской академии, член Римской и Флорентийской академий архитектор Василий Иванович Баженов, который оказал колоссальное влияние на всё дальнейшее развитие русской, и в частности петербургской, архитектуры. По авторитетному мнению В.Я. Курбатова, грандиозные проекты Баженова «влили смелость» в последующие поколения зодчих, проектировавших в Петербурге величественные, поражавшие умы современников ансамбли. В то же время ни один из его собственных гигантских замыслов не был осуществлен. В Петербурге нет ни одной постройки, которую можно с достоверностью приписать великому мастеру. Предположительно его участие в создании Каменноостровского дворца. Предположительна его причастность к возведению загородной усадьбы Безбородко на правом берегу Невы. Ему приписывают авторство знаменитой колокольни Никольского собора на Крюковом канале, но считается, что это легенда. И, наконец, предположительно им спроектирован Михайловский замок.

Василий Иванович Баженов

Павел поддерживал с Баженовым дружеские отношения ещё будучи наследником престола. Убежденный масон, Баженов «ухитрился втянуть в масонство» и великого князя. По одному из преданий, Павел принял масонское посвящение. Это будто бы послужило причиной отстранения архитектора от построек в Царицыне. Правда, есть легенда, что Павел Петрович был «келейно принят в масоны» после визита в Петербург короля Швеции Густава III, который произвёл сильное впечатление на Павла Петровича, тогда ещё наследника престола. И к этому таинственному акту Баженов вряд ли имел какое-то отношение. Впрочем, с определенностью сказать, куда ведут масонские следы императора, трудно. Но вот что интересно. В ближайшем окружении Павла I оказалось много масонов, и все они были масонами так называемого шведского обряда.

В то время Баженов жил в Москве. Только вступив на престол, Павел вызвал его в Петербург. Согласно легенде, этому предшествовало одно случайное обстоятельство. Какой-то французский архитектор, беседуя однажды с Павлом Петровичем об известных зодчих, сказал ему: «Вы забываете об одном великом русском архитекторе, я видел его чертежи и дивился им, но не вспомню его имени». – «Верно, вы говорите о Баженове?» – «Точно. Где он и что он делает? Я ничего о нем не слышу». На что Павел Петрович доверительно ответил: «А разве вы не знаете, что нет пророка в своем отечестве?».

В Петербурге Баженов поселился на Екатерингофском проспекте в собственном доме, будто бы пожалованном ему Павлом I. Однако вскоре жизнь его внезапно оборвалась. Есть предание, что Баженов имел большое влияние на императора и потому был якобы отравлен завистниками.

Но был, если конечно верить петербургскому фольклору, и третий человек, так или иначе причастный к проектированию и строительству Михайловского замка. Это сам император Павел I. И снова мы вынуждены сослаться на литературные источники. В одном из них – путеводителе по Петербургу конца XIX века – говорится буквально следующее: «Архитектура Михайловского замка и его украшений принадлежали самому императору Павлу I, постройка же его была поручена архитектору Бренне». Это подтверждается находкой в архивах Академии художеств таинственной папки, на которой было написано: «Чертежи Михайловского замка, сделанные его величеством Павлом I». Всё бы ничего, но папка оказалась пустой.

Между тем в том, что замок в глазах многих представлял собой «ужасное, грубое несоответствие форм и тонов, странную смесь роскоши и крайней простоты, и полнейшее отсутствие гармонии и артистического вкуса», современники видели результат прямого вмешательства в проектирование импульсивного императора. Во всяком случае, по преданию, он требовал, чтобы эмблемы императорской власти «фигурировали в самом нелепом изобилии во всех орнаментах». А однажды, как рассказывается в легенде, император при всех расцеловал какую-то знатную даму, которая, поднимаясь по чудовищно крутым ступеням Михайловского замка, решила польстить императору: «Какая удобная лестница!».

Павел торопил со строительством замка. Остро ощущая недостаток в строительных материалах и рабочих, он прервал работы по возведению многих культовых и светских зданий в столице. Вопреки логике, здравому смыслу и строительной практике рытье рвов под фундаменты начали глубокой осенью, а кладку стен – зимой. Штукатурные и отделочные работы велись почти одновременно. Не было времени на просушку. 1 февраля 1801 года нетерпеливый и категоричный в своем нетерпении Павел вместе с многочисленным семейством въехал в новую резиденцию.

К первому обеду в Михайловском замке Марией Фёдоровной был специально заказан сервиз с видами замка. По преданию, Павел I целовал предметы с изображением его любимого детища.

Как и история Михайловского замка, жизнь его владельца насквозь пронизана мрачными тайнами и мистическими предзнаменованиями. В 1799 году к Павлу будто бы приходила какая-то цыганка и гадала ему на кофейной гуще. По преданию, она объявила императору, что «ему только три года быть на царстве, так как по истечении трёх лет он окончит свою жизнь».

Вспоминали слова матери Павла Петровича, императрицы Екатерины II, сказанные задолго до его кончины: «Трон смертельно опасен для коронованных безумцев».

Припомнили легенду о «вещем Авеле», который будто бы лично Павлу сделал страшное предсказание: «Коротко будет царствование твоё, и вижу я, грешный, лютый конец твой. От неверных слуг примешь мученический конец, в опочивальне своей удушен будешь злодеями, коих греешь».

Последние дни Павла Петровича были насквозь пронизаны предощущением катастрофы. Во всём виделись жуткие предзнаменования. Однажды Павел зашёл в комнату своего сына Александра и обнаружил у него на столе томик Вольтера. Книга была раскрыта на трагедии «Брут», и Павлу бросились в глаза строчки: «Рим свободен! Довольно, возблагодарим богов». Это показалось столь подозрительным, что Павел не мог не отреагировать. Согласно легенде, он поручил Кутайсову отнести сыну «Историю Петра Великого», раскрытую на странице, где рассказывается о смерти царевича Алексея. Обратил ли внимание на это Александр – нам неизвестно.

Накануне гибели Павла Петровича его младший сын, трёхлетний великий князь Михаил, играя в углу, на вопрос кого-то из взрослых, что он делает, ответил: «Я хороню своего отца».

Тем же вечером, во время ужина, Павел «беспрестанно перешёптывался с сидевшим с ним рядом великим князем Александром Павловичем». Это не осталось незамеченным участниками ужина. По свидетельству одного из них, он обратился к соседу за столом: «Заметил ли ты, как государь шептался с наследником? Точно ему царство передавал».

На этом последнем ужине присутствовал М.И. Кутузов. Если верить легендам, на пути в столовую между ним и Павлом состоялся короткий обмен репликами. Шёл довольно абстрактный разговор о смерти. Последними словами Павла будто бы были: «На тот свет идтить – не котомки шить».

Последний ужин был особенно драматичен. Павел, как всегда, сидел в окружении своей семьи. Все напряженно молчали. Вдруг его старший сын неожиданно чихнул. Павел повернулся к нему и печально произнес: «Я желаю, ваше высочество, чтобы желания ваши исполнились». Затем встал, подошел к зеркалу и горько улыбнулся. Он и раньше знал, что это зеркало искажает отражение, отчего лица кажутся кривыми, но только сегодня обратил на это внимание семьи: «Посмотрите, какое смешное зеркало. Я вижу себя в нем с шеей на сторону», – будто бы сказал он. ещё раз улыбнулся и направился к себе, сказав на прощание: «Чему быть, того не миновать».

Позднее вспоминали и другие мистические знаки приближения трагических событий. Рассказывали, что в стенах Михайловского замка слышали голос Петра Великого и сам император Павел видел однажды тень своего великого прадеда. Будто бы Пётр покинул могилу, чтобы предупредить своего правнука, что «дни его малы и конец их близок». Это удивительным образом совпадает с сюжетом одного из вариантов легенды о встрече Павла Петровича с тенью своего знаменитого прадеда на Сенатской площади. О ней мы уже говорили. Здесь же важно отметить, что в ту ночь призрак Петра Великого не только указал будто бы Павлу место установки собственного памятника, но и добавил при этом: «Я желаю, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, ибо ты не останешься в нем долго».

Поговаривали и о призраке Белой дамы, этой зловещей вестницы смерти. Будто бы она устраивала балы в Михайловском замке. По ночам раздавались звуки весёлого застолья и музыки. Время от времени в коридорах появлялась и её тень в белом бальном платье и золотых туфельках.

Накануне нового, 1801-го года на Смоленском кладбище, что на Васильевском острове, появилась юродивая, которая прорицала Павлу Петровичу скорую смерть. Количество лет жизни императора, пророчила она, будет равно количеству букв в тексте изречения над главными воротами Михайловского замка.

Из уст в уста передавалось это жуткое предсказание. С суеверным страхом вчитывались обыватели в библейский текст: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв, с учетом обязательного в то время твёрдого знака, было 47. С ужасом ожидали наступления 1801 года, в котором императору должно было исполниться столько же лет.

В 1901 году этот текст ещё существовал. О нем упоминает В.И. Суходрев в очерках, изданных к 200-летнему юбилею Петербурга. То же самое повторяет В.Я. Курбатов в 1913 году. В дальнейшем упоминания о нем, похоже, исчезают. Исчезает и сама надпись, свидетелями которой долгое время оставалась таинственная петербургская легенда да тёмные точки на чистом поле фриза над Воскресенскими воротами замка – давние меты крепления мистических знаков. Только в 2003 году, накануне 300-летия Петербурга, историческую надпись восстановили.

Были и другие знаки, разгадывать которые стали уже после смерти императора. Так, вспомнили о бездомной собачке. Некогда привязавшаяся к императору и не отходившая от него ни на шаг, собачка даже дотрагиваться до себя никому не давала. Этой привилегией пользовался исключительно один только Павел. В день гибели императора «она вдруг пропала, и никто не знает, куда девалась».

Петр Алексеевич Пален

Ощущение «животного страха» не покидало Павла все последние дни. Однажды он признался, что часто «видит кровь, проступающую на белых стенах спальни». А очевидцы рассказывали, что как-то на балу Павел внезапно потерял сознание, а когда очнулся, то обвел всех отсутствующим взглядом и произнес: «Неужели меня задушат?».

Накануне Павел спал плохо. Он видел сон, в котором на него надевали слишком узкую одежду.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 года на сорок седьмом году жизни император Павел был убит заговорщиками. Заговор возглавлял петербургский губернатор граф Пётр Алексеевич Пален. Павел каким-то интуитивным образом догадывался об этом. Понял и Пален, что император заподозрил его в измене. Но и тут холодный ум и природная находчивость помогли ему достойно выйти из крайне щекотливой ситуации. Пален признался Павлу, что да, он участвует в заговоре. На удивленное восклицание монарха: «Что вы мне такое говорите?», Пален спокойно ответил: «Сущую правду. Иначе, как бы я узнал о намерениях заговорщиков, если бы не притворился, что хочу способствовать их замыслам?».

Дальнейшая судьба Палена оказалась изменчивой. Несмотря на то, что при новом императоре Александре I все непосредственные участники заговора и убийства Павла I были удалены от двора или отправлены в отдаленные гарнизоны, Палену удалось сохранить за собой пост военного губернатора Петербурга. Между тем Александр ненавидел Палена, который лицемерно уверял его, что «безумного Павла» можно низвести с престола, не лишая жизни. Но найти подходящий предлог для устранения Палена, который для него оставался единственным живым укором и напоминанием о случившемся, долго не удавалось. Помог случай.

Если верить фольклору, в Петербурге открыто заговорили, что в одной из церквей будто бы появилась икона, на которой было начертано: «Господь покарает всех убийц Павла I». Узнав об этом, встревоженный Пален решил положить конец слухам. Допрошенный священник признался, что действовал по приказу вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, и что будто бы в её собственной часовне есть точно такая же икона. Пален велел вскрыть часовню и доставить икону ему. И тогда оскорблённая Мария Фёдоровна пожаловалась сыну, императору Александру. Он ухватился за этот предлог, и Палену было приказано покинуть столицу.

Остаток жизни бывший военный губернатор Петербурга провел в собственном имении Эккау в Курляндии (ныне Кауцминде, Латвия). Умирал в полной уверенности, что убийством Павла оказал России неоценимую услугу. Его последними словами были: «Господи, прости меня. С Павлом я уже рассчитался».

Сделаем небольшое отступление и расскажем об одной малоизвестной легенде. Как известно, императрица Мария Фёдоровна была поражена безвременной кончиной супруга, и всю дальнейшую довольно продолжительную жизнь искренне и непритворно оплакивала его. Однако в первые мгновения после разыгравшейся в Михайловском замке трагедии не выдержала и, если, конечно, верить фольклору, воскликнула на родном, немецком языке «Ich will regieren», то есть «я хочу царствовать». Чем была вызвана эта минутная вспышка властолюбия – сказать трудно, но можно предположить, что на это восклицание её толкнули воспоминания о матери Павла I, императрице Екатерине II, захватившей престол без всякого на то права, кровного, династического, наследственного или какого-либо другого.

Официальной версией кончины императора Павла I была смерть «от апоплексического удара». Однако фольклор утверждает другое. По одной легенде, он был задушен шарфом одного из заговорщиков, по другой – смерть наступила от удара табакеркой по голове. Как острили петербуржцы: «Император скончался от апоплексического удара табакеркой в висок». Впрочем, смерть, если верить городскому фольклору, наступила не сразу. По легенде, к приходу врачей, призванных «прибрать труп», Павел был ещё жив. Тут же было проведено короткое деловое совещание, на котором «после хладнокровного обсуждения было будто бы решено его прикончить».

По легенде, заговорщики приняли окончательное решение об убийстве императора в доме графа Зубова, стоявшем на территории нынешнего Измайловского сада. Вопреки распространённому в исторической литературе утверждению, что заговорщики вошли в Михайловский замок по главной лестнице и чуть ли не стройными колоннами, в народе сохранилась легенда, что убийцы Павла воспользовались подземным ходом, якобы существовавшим между Зимним дворцом и новой резиденцией императора.

Среди многочисленных легенд Михайловского замка есть легенда ещё об одном подземном ходе, в который можно было попасть прямо из императорской спальни, – он вел в секретное помещение под памятником Петру I перед замком. Застигнутый вероломными убийцами врасплох, Павел, как утверждает эта легенда, не успел им воспользоваться и погиб, навсегда унеся с собой его тайну. Сохранилось и другое предание о возможности спасения императора. Оно утверждает, что, едва почувствовав смертельную опасность, Павел тут же послал гонца за Аракчеевым. Но того будто бы уже на городской заставе перехватил петербургский военный губернатор граф Пален. Было ли это на самом деле – никто в точности не знает, но фольклор не сомневается, что подоспей Аркачеев вовремя, и Павел был бы спасён.

Неожиданная гибель императора в Петербурге была воспринята по-разному. Если одних она повергла в неописуемый ужас, то для других стала символом наступившей свободы. В день смерти Павла Петровича, как об этом вспоминают многие современники, на улицах открыто, не стесняясь радостных слез, словно во время Пасхи, целовались и поздравляли друг друга совершенно незнакомые люди. Рассказывали, что в день убийства многие видели, как по тротуару Невского проспекта галопом пронесся драгун, восторженно повторяя на скаку одну и ту же фразу: «Теперь все позволено!».

Уже после смерти Павла Петровича в его мистическую биографию решили внести свой вклад петербургские нумерологи. Оказалось, что Павел I царствовал четыре года, четыре месяца и четыре дня. Из трёх четверок сложилось роковое число двенадцать – дата его смерти 12 марта. И это ещё не всё. Вспомним количество букв в надписи на фронтоне Михайловского замка. Их было ровно 47. Столько же лет прожил Павел Петрович. И ровно столько же дней – 47 – можно насчитать от дня его рождения 20 сентября до вступления на престол – 6 ноября. Во всех этих числах присутствует роковая четверка – мистическая для Павла I цифра.

И как бы в подтверждение их выводов родилась легенда. Она утверждает, что каждую ночь, в 0 часов 47 минут, в окне комнаты Михайловского замка, где находился смертное ложе убитого в возрасте 47 лет императора, появляется призрак Павла I. Призрак со свечой в руках стоит до тех пор, пока мимо не пройдёт 47-й прохожий.

Александр Дюма в своих путевых заметках по России, пересказывает услышанную им легенду о том, что ещё при Николае I прохожим запрещалось останавливаться перед этим окном и заглядывать в него. Будто бы одного иностранца, «допустившего такую оплошность», тут же арестовали, «обрили и отдали в солдаты на двадцать лет».

Вопреки сложившейся российской традиции, убийство Павла I не вызвало к жизни сколько-нибудь значительных авантюр или мошенничества. По свидетельству декабриста Г.С. Батенькова, заключенного в Шлиссельбургскую крепость, караульные солдаты спрашивали, не он ли Павел Петрович, ибо в народе говорили, что свергнутый император был заточён там же. И в Восточной Сибири однажды объявился ссыльный бродяга, некий Афанасий Петрович, который добывал себе пропитание, называясь государем Павлом Петровичем. Вот и всё. В смерти императора никто не сомневался. Более того, распространилась молва, что «императора Павла удавили генералы да господа за его справедливость и сочувствие простому народу, что он – мученик, святой; молитва на его могиле спасительна: она выручает при неудачах по службе, в судебных делах, помогая каждому добиться правды в судах, в неудачной любви и несчастливой семейной жизни».

Неслучайно на могиле Павла в Петропавловском соборе всегда горят свечи, приносимые петербуржцами. Так же как могила Ксении Блаженной на Смоленском кладбище и фигура Христа на Новодевичьем кладбище, надгробие Павла обладает некими эзотерическими, тайными свойствами. Оно стало одним из чудодейственных мест современного Петербурга. Но опять же, как всё, что касается несчастного императора, рассказы об этом постепенно теряют свойства героического мифа, приобретая черты забавного анекдота. Согласно городскому поверью, прикосновенье щекой к крышке саркофага Павла I излечивает от зубной боли.

Легенда о призраке убиенного императора имела своё продолжение. Кадеты Инженерного училища, которому одно время принадлежал замок, уверяли, что каждую ночь, ровно в 12 часов, в окнах первого этажа появлялась тень Павла с горящей свечой в руках. Правда, однажды выяснилось, что этой тенью оказался проказник-кадет, который, завернувшись в казённую белую простыню, изображал умершего императора и ходил по карнизу второго этажа, заглядывая в окна. Другой кадет всерьёз отдавал рапорт призраку. Строители, ремонтировавшие Михайловский замок накануне передачи его Инженерному училищу, если верить легендам, «неоднократно сталкивались с невысоким человеком в треуголке и ботфортах, который появлялся ниоткуда, словно просочившись сквозь стены, важно расхаживал по коридорам взад и вперёд и грозил работникам кулаком». Не правда ли, это очень похоже на Павла Петровича?

Многие обитатели замка до сих пор утверждают, что видели призрак императора, играющего на флажолете – старинном музыкальном инструменте наподобие флейты. До сих пор в гулких помещениях Михайловского замка таинственно поскрипывает паркет, неожиданно и необъяснимо стучат двери и при полном отсутствии ветра распахиваются форточки.

Обитатели замка, как завороженные, отрываются от дел и произносят: «Добрый день, Ваше величество».

Как мы видим, эпоха Павла I не позволяет о себе забыть. Проявляется это по-разному. В 1950-х годах в Гатчине, любимой резиденции Павла Петровича, вдруг исчез памятник Ленину. Местный фольклор уверяет, что он «провалился в один из подземных ходов», устроенных под городом ещё во времена Павла Петровича.

Как свидетельствуют петербургские предания, в час гибели императора с крыши Михайловского замка взметнулась огромная стая ворон. С тех пор, говорят, раз в год, в марте месяце, это регулярно повторяется. Помните «Хождение по мукам» Алексея Толстого: «Из мглы Летнего сада, с тёмных голых ветвей поднялись взъерошенные вороны, испугавшие некогда убийц императора Павла».

Загородные резиденции Павла I

В БЛЕСТЯЩЕМ РЯДУ ПЕТЕРБУРГСКИХ пригородов, одни названия которых вызывают светлое, словно в детстве, предощущение праздника, пожалуй, только Гатчина стоит несколько особняком. То ли в силу ритмической четкости самого названия, волей-неволей произносимого с оттенком известной армейской определенности. То ли в силу навязчивой ассоциации с судьбой великовозрастного наследника престола Павла Петровича, гатчинского затворника, вспыльчивого и подозрительного, в лютой, почти физиологической ненависти к своей матери ожидавшего в Гатчинском дворце своего звёздного часа. Так или иначе, но Гатчина кажется более пригодной для военных парадов и демонстраций, нежели для массовых воскресных гуляний.

Впервые Гатчина упоминается в Новгородской писцовой книге в 1499 году как село Хотчино. По мнению большинства исследователей, этот топоним восходит к древнему новгородскому имени Хот. Фантастические попытки произвести его от немецкого «hat Schone» – «имеет красоту», от контаминации чужеземного «Got», то есть «Бог» и русского «чин», или от славянского корня «гать», что означает настил из брёвен или хвороста для проезда через болотистое место, не прижились. Все они остались не более чем предположениями.

В 1712 году Петр I дарит Гатчину своей любимой сестре Наталье Алексеевне. Затем оно последовательно переходит: к лейб-медику Блюментросту, дипломату и историку князю Куракину и, наконец, в 1765 году становится собственностью гвардейского богатыря Григория Орлова, получившего в подарок от коронованной любовницы графский титул, 45 тысяч душ государственных крестьян и огромные охотничьи угодья в Гатчине.

Гатчинский дворец во времена Павла

Тогда же Орлов начинает работы по благоустройству парка, одним из первых украшений которого стала беломраморная колонна, подаренная графу Екатериной. Колонну изготовили в Петербурге, перевезли в Гатчину и установили на искусственном холме в Английском саду. Скорее всего, первоначально колонна обозначала границу сада, а мраморное изваяние орла на её вершине было не более, чем данью признательности владельцу Гатчины, в фамильный герб которого входило изображение этого крылатого хищника. Колонна находилась в начале длинной просеки, ведущей к Белому озеру Уже при Павле Петровиче перспективу этой просеки замкнули павильоном, колоннаду которого, вероятно, следуя строгим правилам композиционного единства, тоже увенчали мраморным изображением орла. Возможно, это и дало повод объединить разновременные постройки во времени и закрепить в народной памяти романтической легендой. Будто бы однажды во время охоты в собственном парке Павел счастливым выстрелом сразил высоко парящего орла, и в память об этой царской охоте на месте падения орла возвели Колонну, а там, откуда прогремел выстрел, – Павильон.

В конце 1770-х годов в Гатчинском парке на западном берегу Белого озера был установлен декоративный обелиск, вытесанный из бело-розового мрамора. По преданию, он сооружен в честь брата владельца Гатчины – Алексея Орлова-Чесменского, в память о победах русского флота над турецким, одержанных под его руководством.

Ко времени первого владельца Гатчины относится и сооружение грота, известного как Грот «Эхо». Чисто декоративное парковое сооружение на берегу Серебряного озера на самом деле представляет собой выход из подземной галереи, которую соорудил Григорий Орлов между дворцом и озером, будто бы для того, чтобы не оказаться застигнутым врасплох в случае неожиданной опасности. Со временем эта функция подземного хода была забыта, а о Гроте начали говорить как об уникальном акустическом сооружении, насладиться эффектами которого специально приезжали из Петербурга. Рассказывали, что, если вы произнесёте какую-нибудь фразу, «она сейчас же бесследно пропадёт, но секунд через сорок, обежав по разным подземным извилинам лабиринта, вдруг, когда вы уже совсем позабыли о ней, огласится и повторится с необъяснимой ясностью и чистотой каким-то замогильным басовым голосом». Говорят, что если придать вопросу ещё и поэтический ритм, то эхо тут же подхватит правила игры и ответит тем же:

Кто здесь правил?

Павел. Павел.

В собственность Павла I Гатчина перешла в 1783 году. Екатерина II, стремясь удалить наследника от двора, специальным указом подарила ему «мызу Гатчино с тамошним домом», строительство которого по проекту Антонио Ринальди уже завершилось. Дворец представлял собой нечто среднее между английским замком времен крестоносцев и загородной северо-итальянской виллой. Суровому внешнему облику дворца Ринальди сознательно противопоставил изысканную и утончённую внутреннюю отделку, при создании которой проявил необыкновенное мастерство и изобретательность. Над камином приёмной залы был помещен античный фрагмент. По преданию, первоначально он принадлежал одному из памятников Траяну, затем был перенесен на арку Константина. Оттуда какая-то шайка грабителей его сорвала и продала графу И.И. Шувалову, путешествовавшему в то время по Италии.

В полном соответствии с характером владельца, дворец окружен мистическими тенями, связанными с именем Павла Петровича. Так, по дворцу бродит призрак женщины, и шорох её платья можно услышать в ночных коридорах. Будто бы это тень подруги императора, фрейлины Екатерины Нелидовой. А под окнами дворца, где покоятся останки его любимых лошадей и собак, ночью «можно услышать топот коней и собачий лай».

По воспоминаниям очевидцев, почти через сто лет после описываемых событий великая княгиня Ольга Александровна и будущий император Николай II, которые в детстве жили в Гатчинском дворце, неоднократно встречались по ночам в дворцовых залах с тенью «убиенного императора». Оба «мечтали увидеть призрак прапрадеда» и одновременно смертельно боялись этого.

В 1790-х годах в Гатчине работал один из интереснейших людей того времени, одарённый поэт и переводчик, незаурядный гравёр и художник, изобретатель и общественный деятель Николай Александрович Львов. В истории Петербурга он остался прежде всего как автор Невских ворот Петропавловской крепости и уникального глинобитного Приоратского дворца в Гатчине, а также упоминавшихся уже нами зданий Троицкой («Кулич и Пасха») и Ильинской церквей. В Петербурге, впрочем, есть ещё одно сооружение, авторство которого, по легенде, принадлежит Львову. Это так называемая «Уткина дача», построенная якобы Львовым на Малой Охте для А.А. Полторацкой, с дочерью которой Елизаветой Марковной, будущей женой Алексея Николаевича Оленина, мы ещё встретимся. Опять же, по легенде, этому браку в немалой степени способствовал архитектор.

Николай Александрович Львов

По проекту Львова в Гатчинском парке был сооружен земляной Амфитеатр с ареной, напоминающий древнеримский театр в миниатюре и предназначенный для состязаний, подобных римским турнирам. По преданию, на арене Амфитеатра, диаметр которой составлял 65 метров, устраивались петушиные бои.

В это же время Львов создал в Гатчине любопытное гидротехническое сооружение для «представления морских сражений» – каскад. Один из его бассейнов опять-таки повторял в миниатюре античный бассейн в Сиракузах.

Об этом каскаде сохранилась легенда, рассказанная в своё время дочерью архитектора Еленой Николаевной Львовой. «Однажды, гуляя с Обольяниновым по Гатчине, Николай Львов заметил ключ, из которого вытекал прекрасный ручеек.

– Из этого, – сказал он Обольянинову, – можно сделать прелесть, так тут природа хороша.

– А что, – отвечал Обольянинов, – берёшься, Николай Александрович, сделать что-нибудь прекрасное?

– Берусь, – сказал Львов.

– Итак, – отвечал Обольянинов, – сделаем сюрприз императору Павлу Петровичу. Пока ты работаешь, я буду его в прогулках отвлекать от этого места.

На другой день Н.А. Львов нарисовал план и принялся тотчас за работу: он представил, что быстрый ручей разрушил древний храм, остатки которого, колонны и капители разметаны по сторонам ручья. Кончил, наконец, он работу, привозит Обольянинова, и тот в восхищении целует его и благодарит.

– Еду за государем, а ты, Николай Александрович, спрячься за кусты, я тебя вызову.

Через некоторое время верхом, со свитою своею, приезжает император, сходит с лошади и в восхищении всех хвалит. Обольянинов к нему подходит, говорит что-то на ухо; государь его обнимает, ещё благодарит, садится на лошадь и уезжает. А Львов так и остался за кустом и никогда не имел духа обличить Обольянинова перед государем».

Гатчина. Приоратский дворец

Одной из архитектурных жемчужин, созданных Львовым в Гатчине, является Приоратский дворец, целиком построенный из глинобитного кирпича. Во дворце находился кабинет приора Мальтийского ордена, обязанности которого возложил на себя Павел I. Существует легенда о подземном ходе, будто бы прорытом по указанию Павла между его кабинетом в Часовой башне Гатчинского дворца и кабинетом в Приоратском дворце. В конце XVIII века кабинетные часы были приобретены и для Приоратского дворца. После смерти Павла часы вдруг остановились и долгие десятилетия не ходили. Сменявшие друг друга владельцы дворца о часах вроде бы позабыли. И только 27 сентября 2002 года, когда в Приоратском дворце был открыт музей, они вдруг пошли.

Одной из неразгаданных тайн павловского времени остаются отношения Павла I с камер-фрейлиной императрицы Марии Фёдоровны Екатериной Нелидовой. Кем была для императора эта женщина – пылкой любовницей или «духовным другом», как он сам её называл, остается загадкой на протяжении вот уже почти двух столетий. Пусть слабый, но все-таки хоть какой-то свет на их взаимоотношения проливают легенды двух павильонов в Гатчинском парке. Один из них – это Павильон Венеры, выстроенный на так называемом острове Любви. Павильон выкрашен в любимый цвет Нелидовой, зелёный. В народе Павильон известен как «памятник их любви».

Другое парковое сооружение называется Портал «Маска». Предположительно он построен по проекту архитектора В. Бренны в 1796 году. Декоративный классический портал прикрывает собой павильон, имитирующий поленницу берёзовых дров. Внутри этого романтического сооружения скрывается роскошный альков. Если верить легендам, он служил местом интимного уединения Павла и Екатерины Нелидовой.

12 декабря 1777 года 101 пушечный выстрел известил граждан Российской империи о рождении старшего сына Павла Петровича и Марии Фёдоровны, Александра. И без того трудные взаимоотношения Павла с матерью ещё более осложнились. Подозрительный Павел не без основания увидел в собственном сыне серьёзного конкурента на пути к престолу, а Екатерина, в свою очередь, восприняла рождение Александра чуть ли не компенсацией, ниспосланной ей Богом за нелюбимого сына. Однако внешне всё выглядело пристойно. Растроганная императрица-бабушка в ознаменование столь радостного события подарила Павлу огромную территорию вдоль судоходной речки Славянки с двумя деревушками, насчитывавшими «117 душ обоего пола». Деревни объединили под общим названием – село Павловское.

В то время на территории нынешнего Павловска был густой непроходимый лес, в котором любили охотиться владельцы Царского Села как в елизаветинские, так и в екатерининские времена. На высоком живописном берегу Славянки в изобилии водилась дичь. В хижине якобы жил некий старик-инвалид, «местною легендою пожалованный в какие-то таинственные отшельники». Государыня, по преданию, любила посещать этого монаха. Но однажды он скрылся, оставив в хижине на столе три деревянные ложки, три тарелки и кувшин. При Павле Петровиче и Марии Фёдоровне внутри хижины сохранялась эта домашняя утварь и висел портрет легендарного старика-отшельника, облачённого в монашескую рясу и читающего книгу.

Для удобства многолюдных охотничьих кавалькад в лесу были прорублены просеки и выстроены два домика. Один из них – двухэтажный Крик – находился на высоком берегу реки вблизи будущих Двенадцати дорожек, другой – Крак – невдалеке от остатков древнего шведского укрепления, о котором мы уже говорили. Впоследствии на его месте архитектор Винченцо Бренна возвел крепость Бип. Оба домика были необычайно скромны, обставлены простой мебелью, но содержали всё необходимое для короткого отдыха высокородных охотников. Существует предание, что Криком домик был назван «вследствие крика, слышанного на этом месте великим князем Павлом Петровичем». Но, скорее всего, не следует искать смысла в названиях обоих домиков. Такие шутливые имена были в то время весьма модны. Известно, например, что в Германии, в поместье герцога Вюртембергского близ Ростока также существовал домик Крик.

Павловск. Дворец и памятник Павлу I перед ним

Подобных павильонов в Павловском парке было несколько. Например, по желанию Марии Фёдоровны возникла так называемая Хижина пустынника – романтическая затея, напоминавшая ей родину – Монбильяр, в парке которого была такая же хижина. По легенде, в ней некая цыганка нагадала Марии Фёдоровне «дальнюю дорогу, расставание со всеми родными и прекрасного принца, за которого она выйдет замуж».

В конце Тройной липовой аллеи, чуть в стороне от неё, на небольшой живописной поляне, стоит романтическое эффектное сооружение, сложенное из диких валунов. Это так называемая Молочня – павильон, построенный также по желанию Марии Фёдоровны архитектором Камероном. Первоначально Молочня предназначалась для содержания голландских коров, подаренных, согласно легенде, Екатериной II своей невестке с тем, чтобы, заинтересовав хозяев Павловска сельским хозяйством, отвлечь наследника от большой политики. Простота внешнего облика Молочни резко контрастировала с её внутренним убранством. По сути это был обыкновенный коровник. Внутри него находилась комната для отдыха, где уставшие и проголодавшиеся придворные могли выпить кружку парного молока из большой фарфоровой японской вазы с серебряным краном и отдохнуть в золочёных креслах.

В 1796 году великовозрастный наследник престола становится императором. Нетерпение, с каким он ожидал своего звёздного часа, превратилось в поспешность, с которой он начал всё в государстве переиначивать. Последовали смена министров и реорганизация армии, опала одних и возвращение из ссылки других, запреты на то, что ещё недавно дозволялось в обществе, и, напротив, разрешение всего, что при Екатерине имело нелегальный характер. И всё это исключительно для того, чтобы досадить матери. Посмертно.

Павловск. Колоннада Аполлона

В Павловске от должности главного архитектора отстраняется любимец покойной императрицы Чарльз Камерон и на эту работу приглашается Винченцо Бренна. Екатерининский дворец в Царском Селе предается забвению, и официальной царской резиденцией становится Павловск. И сам дворец, и подъезды к нему уже перестают удовлетворять его новому статусу. Бренна начинает спешно перестраивать дворец, возведённый Камероном.

Это нетерпение, как в капле воды, отразилось в предании, на первый взгляд, мелком и незначительном, но тем не менее сохранившем характерные особенности того времени. Поскольку перестройка дворца началась во время сильных морозов, известь приходилось растворять спиртом, который, как и во все времена, рабочие предпочитали использовать не в технологических целях, а «по прямому назначению».

Одна из самых поэтических легенд Павловского парка – легенда о Колоннаде Аполлона, построенной Камероном на высоком берегу Славянки посреди открытого луга, что полностью соответствовало представлениям древних греков о местоположении храмов, посвященных Аполлону. По настоянию Павла, желавшего постоянно видеть этот храм из окон дворцовых покоев, Колоннаду перенесли на новое место. Камерон решительно воспротивился этой идее, и установку Колоннады на новом месте поручили другому архитектору, Кваренги.

Колоннаду переместили на высокий холм, будто бы олицетворяющий гору Парнас – обиталище Аполлона, и дополнили каскадом, который, по замыслу архитектора, должен был ассоциироваться с дарящим поэтическое вдохновение Кастальским ключом. Воплощение этого поэтического замысла, как утверждает легенда, и привело к катастрофе. Однажды во время ночной грозы подмытый фундамент не выдержал, и часть Колоннады рухнула. Наутро обитателям дворца показалось, что это придало ещё большую эффектность всей композиции, и Колоннаду решили не восстанавливать, а живописно разбросанные обломки оставили там, где они упали. По одной из дворцовых легенд, проснувшись ранним утром и увидев раскрытую в сторону дворца Колоннаду, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна будто бы воскликнула: «Это Аполлон хочет любоваться моим дворцом!»

По другой легенде, молния ударила в Колоннаду ещё тогда, когда она находилась на открытом лугу, и жители Павловска приходили любоваться удивительным творением стихии.

Остается добавить, что ни один серьёзный историк ни о какой грозе, вмешавшейся в замысел архитектора, вообще не упоминает, а такие признанные авторитеты, как Владимир Курбатов и Игорь Грабарь, считали, что эти разрушения сделаны намеренно, с тем чтобы придать Колоннаде более выразительный вид. Тем более, что имитация древних развалин в то время была очень модной. Свидетельством этому только в Павловском парке могут служить Руинный каскад, Руины у Краснодолинного павильона и Пиль-башня.

Пиль-башню – оригинальный романтический павильон с соломенной крышей и узкой наружной лестницей на подпорках, ведущей на второй этаж, – создал в 1797 году возле декоративной водяной мельницы Винченцо Бренна. По сохранившемуся в Павловске преданию, на этом месте некогда находилась настоящая пильная мельница, оставленная будто бы Марией Фёдоровной жившему там крестьянину, которого, кстати, никто никогда не видел. Ещё про Пиль-башню рассказывают, что в комнатах первого этажа при Павле I содержались под стражей камер-пажи, наказанные «за шалости и нерадение к своим обязанностям».

Наружные стены Пиль-башни были расписаны выдающимся театральным художником и декоратором Пьетро Гонзаго, создавшим поразительно правдоподобную иллюзию разрушенной временем античной постройки. Блестящий мастер «обманных» картин, Гонзаго создавал ложные перспективы, рассказы о которых как о великолепно исполненных фокусах, восторженно передавали из уст в уста посетители парка. Говорят, что на стенах Розового павильона Гонзаго ухитрился так изобразить стекла оранжереи, за которыми были видны фруктовые деревья, что возникала полная иллюзия реальности. Существует предание, рассказанное одним французом, восторженным почитателем Павловска, будто какая-то бедная собачка «расквасила себе морду, пытаясь вбежать в несуществующее пространство другой фрески Гонзаго, написанной под библиотекой Павловского дворца». Живёт в Павловске и легенда о птицах, которые насмерть разбиваются, влетая в галерею с фресками и принимая изображения за подлинный уголок природы.

Выдающиеся архитекторы прошлого придавали исключительное значение архитектуре малых форм, соразмерных человеку Миниатюрные мостики и уютные беседки, каменные балюстрады и гранитные ступени, мраморные вазы и чугунные скамьи придавали парковым уголкам редкую выразительность. Особое место в этом ряду занимают различные ворота. Они гармонично вписываются в зелёную архитектуру и легко сочетаются с каменной. Среди многочисленных ворот Павловского парка есть легендарные. Одни из них открывают крутой спуск к Холодной бане. Чугунные пилоны этих невысоких ворот увенчаны низкими широкими вазами с фруктами. Мысль о таком украшении, согласно преданию, была подсказана «одним влюблённым, пообещавшим прекрасной дачнице, что ваза фруктов, стоявшая во время беседы на столе, сохранится навеки».

Несмотря на превращение Павловска в официальную резиденцию императора, Павловский парк в то же время оставался его семейной собственностью, и в этом качестве сохранял все приметы частной жизни. Это был обыкновенный, характерный для того времени дуализм, который проявлялся буквально во всем. Имение… но царское. Усадьба… но дворцовая, гипертрофированная до размеров гигантского парка. Здесь принимали гостей во дворце, завтракали в Вольере, музицировали в Круглом зале, отдыхали в Молочне. Здесь были площади для военных учений и светских развлечений, которые естественно уживались с алтарями скорби и уголками памяти.

Императрица Мария Федоровна

Соответственно многообразными и многожанровыми были и павловские легенды. Одну из них автор этой книги услышал из уст известного профессора-кулинара Николая Ивановича Ковалева. При Марии Фёдоровне в Павловск был приглашён один из известнейших поваров английского двора. По-русски он не понимал и поэтому «молча недоумевал» русской привычке шинковать для салата свеклу. За границей этого не знали. Но когда русские повара начали заливать салат уксусом, англичанин будто бы что-то понял и впервые разверз уста. Он воскликнул всего одно слово: «О-о, винегр!» – то есть уксус. С тех пор эта простая русская закуска, если верить легенде, и стала называться винегретом. Между прочим, во всем мире она называется «салат де рюсс».

Одним из самых интимных уголков Павловского парка при Марии Фёдоровне стал небольшой мыс, образованный прихотливым изгибом Славянки вблизи дворца. В центре мыса Чарльз Камерон установил на пьедестале «урну судьбы» из алтайской яшмы. Вокруг урны постепенно возникла идиллическая Семейная роща, образованная деревьями, которые высаживались по случаю рождения каждого члена многочисленной семьи Павла I. Родоначальником рощи был сибирский кедр, посаженный ещё в Петербурге в день рождения долгожданного наследника престола, великого князя Павла Петровича. Затем кедр перевезли в Павловск. Среди старожилов живёт предание, будто однажды во время грозы кедр был расколот, но стараниями садовника, искусно сложившего половинки дерева, снова ожил и разросся. Остается только сожалеть, что этот легендарный кедр не стал символом долголетия несчастного императора.

Императрица Мария Фёдоровна пережила своего мужа более чем на четверть века. Всё это время она безвыездно жила в Павловске, была его хозяйкой. О ней сохраняется трогательная легенда. После безвременной кончины императора Мария Фёдоровна часто в одиночестве прогуливалась в долине Мариенталь, вблизи крепости Бип. Однажды, повествует легенда, ей повстречался одинокий и печальный мальчик, долго глядевший ей вслед. Мария Фёдоровна остановилась, вернулась и попыталась заговорить с ребенком. Но обнаружила, что несчастный глух и нем. Поражённая Мария Фёдоровна прервала неудавшуюся прогулку и поспешно вернулась во дворец. Уже по дороге в голове её созрело твёрдое решение основать специальное училище, где глухонемые дети могли бы общаться с подобными себе сверстниками и учиться грамоте. И действительно, в 1820-х годах ей удалось учредить первое в России училище для глухонемых. Первоначально оно располагалось в крепости Бип, возле которой вдовствующая императрица будто бы повстречалась с маленьким горемыкой. Такое училище и сейчас находится в Павловске.

Между прочим, одно из преданий старого Павловска рассказывает о подземном ходе между крепостью Бип и дворцом, прорытом будто бы ещё во времена великого князя Павла Петровича.

Казанский собор

В 1710 ГОДУ ПЕТР I ПРИНЯЛ решение перевезти из Москвы в Петербург Казанскую икону Божией Матери.

Икона имеет давнюю историю. Согласно одному из старинных преданий, впервые она явилась русским воинам при взятии Казани в 1552 году. По другому преданию, в 1579 году. Будто бы десятилетняя казанская девочка Матрёна увидела во сне Богородицу, которая показала ей место, где под золой сгоревшего дома спрятан образ, написанный на кипарисовой доске. Икону она и в самом деле обнаружила, а когда выросла, основала на этом месте Казанский Богородицкий монастырь и стала его первой настоятельницей. Первое время икона хранилась в монастыре, затем её перевезли в Москву. С ней народное ополчение под предводительством князя Дмитрия Пожарского в 1612 году шло освобождать Москву от поляков. По преданию, перед походом на Москву, она трижды являлась во сне Минину. С тех пор её объявили чудотворной. В России она почиталась особо. С 1613 года, после избрания на русский престол первого царя из рода Романовых, Михаила Фёдоровича, Казанская икона Богоматери стала семейной реликвией царского дома. Мы уже рассказывали о пророчестве святителя Митрофана Воронежского, который сказал Петру I, что, «пока Казанская икона в городе апостола Петра, враг не сможет войти в него». Во время Отечественной войны 1812 года святыня дошла с русскими войсками до Парижа.

Дальнейшая судьба иконы, если верить фольклору, приобретает драматическую окраску. По одной легенде, она была похищена в 1904 году и то ли изрублена топором, то ли хранилась в каких-то тайниках в Ярославле. Согласно другой легенде, после революции она была обменена большевиками на продовольствие. Согласно третьей, в 1917 году её всё-таки спасли и вывезли из России. Долгое время она хранилась в Ватикане, и только в 2004 году Папа Римский Иоанн Павел II возвратил её Русской Православной церкви.

В своё время с иконы были сделаны списки, которые русская церковь также признает чудотворными. В фольклоре сохранились свидетельства многочисленных чудес, творимых иконой. Так, в 1942 году будто бы по «негласному поручению Сталина», её в обстановке полной секретности привезли в Сталинград, погрузили на самолёт, который накануне наступления облетел позиции советских войск. Солдаты будто бы видели над Волгой некое знамение, после чего ударили жестокие морозы, коренным образом изменившие ситуацию под Сталинградом в пользу советских войск. В 1945 году Казанскую икону Богоматери будто бы привезли в Кенигсберг. Немецкие солдаты рассказывали, что перед самым началом штурма города русскими войсками в небе появилась Мадонна. После этого у них отказало оружие и они «падали на колени, поняв, кто помогает русским». В соответствующей главе этой книги мы расскажем о том, как Казанская икона Богоматери принимала участие в окончательном освобождении Ленинграда из кольца блокады.

В Петербурге икона первоначально хранилась в церкви Рождества Богородицы на Посадской улице Петербургской стороны, затем – в Троицком соборе. В 1737 году, при императрице Анне Иоанновне, специально для чудотворной иконы возвели церковь Рождества Богородицы на Невской перспективе. Она находилась там, где сейчас раскинулся сквер перед Казанским собором. В народе церковь называли Казанской. Полагают, что она строилась по проекту одного из первых петербургских зодчих Михаила Земцова, её величественная многоярусная колокольня со шпилем являлась заметным украшением Невской перспективы, которая ещё не успела к тому времени стать главной улицей города и была застроена в основном двухэтажными домами. Во второй половине XVIII века роль этой магистрали стала меняться, и к концу столетия облик ветшавшей церкви уже не соответствовал новому назначению Невского проспекта.

Казанский собор начали строить в 1801 году по проекту замечательного русского архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, которого петербургская молва упорно считала внебрачным сыном графа Александра Сергеевича Строганова. Поводом для таких слухов послужили некоторые факты из биографии зодчего. Воронихин воспитывался в доме графа. Строганов покровительствовал ему в получении важнейших правительственных заказов. Наконец, участию Строганова в судьбе архитектора приписывали успешное продвижение Воронихина по службе в Академии художеств. В самом деле, в списке участников объявленного Павлом I конкурса на проектирование Казанского собора имени бывшего крепостного графа Строганова вообще не было. В конкурсе участвовали такие известные архитекторы, как Камерон, Кваренги и Тома де Томон. И тем не менее в 1800 году неожиданно для всех проектирование и строительство собора поручается практически никому не известному Воронихину. Не иначе как протеже Строганова.

Казанский собор

В чём только ни обвиняли Воронихина его завистники, соперники и просто недоброжелатели на протяжении всего строительства. Распространилась легенда, что он составил проект собора по плану, начертанному архитектором Баженовым для парижского Дома инвалидов. По другой легенде, проект собора представлял собой не что иное, как часть неосуществленного проекта одного крыла Кремлевского дворца того же Баженова. Ещё одна легенда утверждала, что Казанский собор является точной копией собора Святого Петра в Риме.

Действительно, Павел I хотел видеть в Казанском соборе копию собора Святого Петра. Это было его горячим желанием. Однажды, как об этом пишет сардинский посланник Жозеф де Местр, в Петербурге распространился слух, дошедший и до него. В беседе с кем-то Павел I будто бы проговорился, что в будущем Казанском соборе ему хотелось бы видеть «немного от Святого Петра и немного от Санта-Мариа-Маджоре в Риме». Может быть, сказанное посланником сардинского короля и правда, но это желание императора по многим причинам противоречило архитектурному замыслу Воронихина. И главной из этих причин была невозможность включить такую «копию» в структуру Невского проспекта.

В соответствии с жесткими канонами культового строительства алтарная часть собора должна располагаться в его восточной части, а вход – в западной. При этом колоннада, задуманная Воронихиным, оказалась бы со стороны Большой Мещанской (ныне Казанской) улицы. Преодолеть эту сложность помогла блестящая идея архитектора. Он предложил соорудить грандиозную четырёхрядную колоннаду со стороны северного фасада собора, выходящего на Невский проспект. Она, с одной стороны, удовлетворит тщеславие Павла, с другой – превратит собор в центр целого архитектурного ансамбля.

К сожалению, полностью проект осуществлен не был. По замыслу Воронихина, ещё одна такая же колоннада должна была украсить противоположный, южный, фасад храма.

Андрей Никифорович Воронихин

Недостает собору и другой существенной детали, задуманной Андреем Воронихиным. Центр колоннады со стороны Невского проспекта, согласно проекту, должны были украшать две мощные фигуры архангелов, каменные пьедесталы для которых и сегодня можно увидеть. До 1824 года на них стояли гипсовые статуи архангелов. На бронзовые, как это предполагал зодчий, их так и не смогли заменить. В народе родилась легенда о том, что архангелы сами не хотят занять предложенные им места. И так будет до тех пор, пока, как говорится в легенде, «в России не появится мудрый, правдивый и честный правитель».

В чертежах утверждённого варианта проекта собора перед зданием храма показан обелиск. С одной стороны, он, по мысли архитектора, определял центр всей композиции, с другой, как утверждают некоторые источники, указывал бы место разобранной церкви Рождества Богородицы. В книге «Казанский собор» А. Аплаксин отметил, что, как ни странно, «в делах построения Казанского собора не имеется дела или упоминания о построении обелиска, и на воронихинских чертежах показан только план его. Существует предание, по которому указанный обелиск был сделан из дерева и выкрашен под гранит». Как было на самом деле – судить не беремся. Во всяком случае, на живописном полотне Ф.Я. Алексеева «Вид Казанского собора со стороны Невского проспекта», созданном в 1811 году, и на акварели Б. Патерсена с тем же названием и того же времени он присутствует, а на знаменитой «Панораме Невского проспекта» В.С. Садовникова 1830 года его уже нет.

С начала строительства собора Воронихин жил вблизи стройки, на углу Невского проспекта и Екатерининского канала. Через несколько лет он приобрел участок на Аптекарском острове и начал строительство собственной дачи. В столице поговаривали, что материалом для неё послужили строительные леса Казанского собора – «своеобразная премия за великолепное сооружение». В 1980 году бывшую дачу Воронихина, находившуюся на Каменноостровском проспекте, разобрали. В 2009 году её воссоздали из железобетона как часть современного жилого комплекса, выросшего на этом месте.

Умер Воронихин в возрасте пятидесяти четырёх лет во время строительства Мавзолея Павла в Павловском парке. По одним свидетельствам, «с ним случился удар, по другим, он совершил самоубийство». Впрочем, последнее не более чем легенда. Прах архитектора покоится на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, а православная церковь отказывала самоубийцам в официальном ритуале погребения внутри кладбищенских оград.

Непосредственное участие в организации конкурса на проект Казанского собора, в его проектировании и в самом строительстве принимал член Государственного совета, президент Академии художеств граф Александр Сергеевич Строганов. Ему, кстати, будто бы принадлежит мысль построить в Петербурге православный храм полностью из отечественных материалов, руками только русских мастеров и по проекту русского архитектора. До этого ничего подобного в столице не предпринималось. Все годы строительства Казанского собора об этом только и говорили в Петербурге. Рассказывали даже анекдот о том, как удалось Строганову увлечь своей идеей Павла I. Однажды граф был удостоен чести принимать у себя императора. За обедом «в порыве воодушевления он сказал: „Наконец-то, государь, нам не нужны чужеземные таланты; у нас есть всё свое“, на что Павел, находясь в отличном расположении духа, ответил: „В таком случае налейте-ка мне мадеры“». Это не более чем анекдот. На самом деле идея Строганова Павлу понравилась. Он вообще ценил мнение графа, хотя далеко не всегда был к нему справедлив. Однажды Павел, если верить легенде, выслал престарелого Строганова из Павловска только за то, что тот за обеденным столом осмелился сказать, что после полудня будет дождь, не подозревая, что именно после полудня император собирался пойти на прогулку.

В столице о Строганове рассказывали легенды. Говорили, что в саду графа в Новой Деревне, недалеко от впадения Черной речки в Большую Невку, установлена подлинная гробница Гомера, её якобы в 1770 году, в разгар русско-турецкой войны, во время высадки боевого десанта на одном из островов Средиземного моря обнаружил командовавший десантом русский офицер Домашнев. Он доставил гробницу в Петербург и подарил графу. Лестная для истинного петербуржца легенда получила необыкновенно широкое распространение, хотя простодушные рассказчики, передавая друг другу ее содержание, тут же выкладывали и причину возникновения этого мифа. Оказывается, впервые увидев античный саркофаг, Александр Сергеевич искренне обрадовался и радостно смущенный будто бы воскликнул: «Не саркофаг ли это Гомера?» Шутка графа, переходя из уст в уста, легко превратилась в легенду.

Эскиз, изображающий установку саркофага на искусственном холме, на берегу пруда, в окружении могучих деревьев, выполнил А.Н. Воронихин. В 1908 году загородное имение Строганова было продано его наследниками. Постепенно садовые затеи исчезли. Неизвестно и местонахождение легендарного саркофага. По некоторым сведениям, он находится среди эрмитажных коллекций античного искусства.

Скончался Александр Сергеевич Строганов в 1811 году, через двенадцать дней после освящения Казанского собора, который он, как считали в Петербурге, вполне заслуженно называл «моя церковь». Чуть ли не до самой смерти он трудился без устали и, несмотря на слабое здоровье, взбирался по лесам осматривать стройку. Народное поверье гласило, что граф как строитель «не многими днями переживёт освящение храма». По рассказам современников, Строганов верил этим предсказаниям. После окончания первой службы в соборе он будто бы подошел к митрополиту со словами: «Ныне отпущаеши раба своего, владыко, с миром».

Хоронил Строганова буквально весь Петербург. По воспоминаниям очевидцев, таких похорон они не помнили со времен погребения Екатерины II. Строганова любили. Многие помнили его доброту. Рассказывали потом, что, когда гроб с телом графа несли по лестнице его дворца, откуда-то «взялась белая курочка, кинувшаяся на него, и что это была душа графа», её видели потом и на кладбище. На глазах многих она «оборотилась прелестной бабочкой», которая долго кружила над скорбной толпой.

В Казанском соборе хранится Ченстоховский образ Божией Матери, перед которым всегда любили молиться католики. Под иконой в своё время была помещена надпись, что она пожертвована храму в 1813 году светлейшим князем М.И. Кутузовым. Существует легенда, что это подлинная икона, взятая Кутузовым из Ченстоховского монастыря. Правда это или нет – установить невозможно, потому что, согласно другой легенде, «католические монахи, поставив копию вместо подлинника, нашли невыгодным оглашать факт отсутствия подлинной иконы, а Кутузов сам счел неудобным распространяться о своем, кажется, не вполне деликатном поступке».

Отечественная война 1812 года изменила судьбу Казанского собора. Построенный первоначально для чудотворной иконы, он превратился в хранилище священных реликвий победоносной войны. Сюда свозили военные трофеи, в том числе армейские знамена и полковые штандарты наполеоновских войск, ключи от завоёванных городов, маршальские жезлы.

Могила Кутузова в Казанском соборе

Ещё более возросло мемориальное значение Казанского собора в 1813 году, когда было решено похоронить под его сводами национального героя, победителя Наполеона и освободителя России Михаила Илларионовича Кутузова. Это решение подкреплялось ещё и тем, что, согласно преданиям, прежде чем принять командование русской армией в 1812 году, Кутузов объехал все войска с Казанской иконой Богоматери.

Есть и другая легенда, бытовавшая в среде петербургских масонов. Будто бы накануне военного столкновения России с Наполеоном Михаил Илларионович Кутузов был посвящен в высокую степень, так называемый «седьмой градус» шведской масонской системы, где ему были даны девизы «Победа» и «Себя прославит». Как потом оказалось, девизы были пророческими.

Род Кутузова известен на Руси со времен Александра Невского. По свидетельству родословных книг, будто бы ещё тогда некий Гартуш из Пруссии выехал на Русь и после принятия православия стал называться Гавриилом. Кутузовыми его предки прозвались по имени правнука Гавриила – Фёдора Кутуза, а Голенищевыми – «по прозванию внука его Голенища».

Военную карьеру Кутузов начал рано. После окончания Соединенной артиллерийской и инженерной дворянской школы служил под началом Суворова. Известно характерное для Суворова образное высказывание о Кутузове: «Он был у меня на левом фланге, но был правой рукой».

Впервые Кутузов столкнулся с Наполеоном в качестве командующего русско-австрийскими войсками под Аустерлицем. Вынужденный действовать, как сказано в советских энциклопедиях, «по одобренному Александром I неудачному плану австрийского генерала Ф. Вейротера», Кутузов потерпел сокрушительное поражение. В одной из исторических легенд того времени об этом рассказывается так. Когда на поле Аустерлица союзные войска только начали разворачиваться, император Александр I спросил Кутузова, не пора ли идти вперёд. Командующий ответил, что для этого надо дождаться, когда соберутся все войска. «Но Вы же не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не придут все полки», – возразил император. «Поэтому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, – парировал Кутузов, – но если Вы прикажете…» Александр приказал. И сражение было проиграно.

Прошло восемь лет. За эти годы произошло много важнейших для русского государства исторических событий. Вторжение Наполеона в Россию. Отступление русских войск. Бородинское сражение. Отступление французов из Москвы. Бегство Наполеона из России. И освобождение Европы. 16 апреля 1813 года Михаил Илларионович Кутузов неожиданно скончался на одной из военных дорог в Силезии. Тело полководца набальзамировали и перевезли в Петербург, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и захоронили на кладбище Тиллендорф, в трёх километрах от немецкого городка Бунцлау, где он умер. Впоследствии на этом месте был установлен памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже более полутора столетий поддерживается довольно солидными источниками.

По этой легенде, в Петербурге, в Казанском соборе, покоится только тело великого полководца, а сердце его, согласно последней воле фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты – сыны Родины, что сердцем он остался с ними», – будто бы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой советской энциклопедии.

Между тем ещё в 1933 году специальная комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце». Этот, теперь уже исторический, факт подтверждает и народная легенда. Это, мол, церковь отказалась хоронить в храме тело без сердца, и Александру I не оставалось ничего другого, как повелеть извлечь будто бы уже погребенное сердце полководца и вместе с телом доставить в Петербург.

Похороны Кутузова состоялись 13 июня 1813 года. По словам газетных сообщений, в Петербурге «все дороги и улицы усыпаны были зеленью, а по иным местам и цветами». Рассказывали, что при въезде в город, у Нарвской заставы, народ будто бы выпряг лошадей и сам вёз траурную колесницу до Казанского собора.

Накануне 1825 года

В ПЕРВОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ ПОСЛЕ победоносного 1812 года Россия переживала удивительный общественный подъем. В 1814-м с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой войска. Весь путь от Ораниенбаума, куда они прибыли на кораблях, до столицы был усеян цветами. Победителям вручали награды и подарки. В их честь произносили приветственные речи и возводили триумфальные арки. Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои двенадцатого года вынесли из заграничных походов вольнолюбивые идеи, в лучах которых отечественные концепции крепостничества и самодержавия предстали совсем по-иному. Само понятие патриотизма приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Вызревал 1825 год.

Однако чисто внешне всё было благополучно. Городской фольклор тех лет отличается практически полным отсутствием таинственных легенд, чудесных преданий, невероятных мифов. За очень малым исключением, это просто полулегендарные эпизоды из жизни известных людей того времени, о которых сплетничали и судачили в Петербурге. Ничего интригующего. Обычная размеренная столичная жизнь. Сенатская площадь и явление Пушкина были ещё впереди.

В те годы, по воспоминаниям графа Владимира Александровича Соллогуба, поочередно то в Москве, то в Петербурге должность обер-полицмейстера занимал Николай Петрович Архаров. Благодаря ему русская фразеология обогатилась прозвищем полицейских– «архаровцы». Позднее это прозвище распространилось вообще на всех отчаянных молодцов. В арсенале городского фольклора об Архарове сохранилось предание. В то время как он руководил полицией в Москве, в Петербурге произошла значительная кража серебряной утвари. Возникло подозрение, что всё краденое немедленно вывезли в Москву, о чём тут же сообщили Архарову Обер-полицмейстер будто бы ответил, что серебро находится в Петербурге и спрятано в подвале возле его дома. Там оно, рассказывает легенда, и было найдено.

Интересно, что несколькими годами ранее петербургская молва такие же чудесные подвиги приписывала обер-полицмейстеру Фёдору Фёдоровичу Эртелю. Когда он занимал такую же должность в Москве, ему доложили, что в Петербурге у какой-то вдовы украли икону в золотой ризе с драгоценными камнями. Полиция утверждала, что вор находится в Москве. Эртель ответил, что вор живёт в Петербурге, на Итальянской улице, и назвал его имя, добавив, что его можно застать дома около семи часов вечера и что образ ещё находится у него. По этому указанию, утверждает народная молва, вор был схвачен и драгоценная икона возвращена владелице.

При Александре I Эртель был генерал-полицмейстером всех действующих армий. Это ему Александр I будто бы сказал во время смотра войск при Вертю, любуясь с горы Монт-Эне выстроенной у её подошвы русской армией: «Фёдор Фёдорович! Знаешь, чего здесь недостает? Пожарных команд всех частей Петербурга. Показать бы их иностранцам!».

Одно время в Петербурге, в целях пожарной безопасности, было запрещено курение на улицах. Как рассказывает давняя легенда, однажды император Александр Павлович, прогуливаясь в коляске по Невскому проспекту, чуть не наехал на явно ничего не подозревавшего француза с дымящейся сигарой в зубах. Император остановился и вежливо пригласил иностранца в коляску. «Я отвезу вас туда, где курение позволено», – сказал он. Приехав в Зимний дворец, император ввел гостя в курительную комнату и вышел. Выкурив сигару, француз обратился к сидевшим тут же молодым людям с вопросом: «Кто был этот учтивый господин?» – «Его величество император Александр Павлович», – ответил один из великих князей незадачливому французу.

Серьёзную опасность для Петербурга того времени представляли пожары. Они были не только частыми, но и разрушительными. В новогоднюю ночь 1811 года сгорел Большой Каменный театр. Разрушения были столь значительны, что к восстановлению его долго не приступали. Впоследствии на этом месте возвели здание петербургской Консерватории. Хотя, надо сказать, что и в той драматической ситуации находились остряки, которые утверждали, что для восстановления театра «надобно лишь уволить французских актеров и балетных артистов; одного их жалованья хватит на всё с излишком».

Шутки шутками, но на подготовку русских артистов тоже не скупились. В Петербурге, на Екатерининском канале, ещё со времен Анны Иоанновны существовало театральное училище. Традиционно покровителями подобных заведений становились царствующие особы. В 1806 году по инициативе директора императорских театров А.Л. Нарышкина училище обзавелось собственной домовой церковью. При согласовании этой идеи с императором, согласно легенде, Александр I будто бы сказал: «Ну, что ж, танцы танцами, а вера в Бога сим не должна быть поколеблена».

Между прочим, история строительства Большого театра сохраняет в своих анналах и печальные события. Так, ещё в 1780-е годы, почти в самый разгар строительства, его архитектор Антонио Ринальди свалился с лесов, и заканчивать здание пришлось инженеру Бауэру и художнику Тишбейну. Через двадцать лет театр капитально перестроил архитектор Тома де Томон. И вот, согласно преданию, осматривая театр после пожара, зодчий оступился и упал.

В 1801 году по приглашению директора императорских театров в Петербург приехал один из крупнейших французских хореографов Шарль Дидло. Здесь он проработал около тридцати лет, но, в конце концов, поссорившись с князем С.С. Гагариным, был вынужден покинуть Петербург. Существует легенда, которая героизирует поступок великого балетмейстера. После ссоры с Гагариным Дидло был посажен под стражу. И тогда в полной мере проявился гордый и свободолюбивый характер гениального иноземца. «Таких людей, как Дидло, не сажают», – будто бы сказал он и, отбыв арест, немедленно написал ходатайство об отставке.

Из множества обществ, возникших в Петербурге при Александре I, некоторые оставили след в городском фольклоре. Первое из них – масонская ложа, возрожденная Александром I после 1812 года и упраздненная им же только в 1822 году. Управляющим Великой Директориальной Ложей был скромный инспектор и преподаватель математики и физики во 2-м Кадетском корпусе Иван Васильевич Вебер. Предание гласит, что Веберу удалось добиться аудиенции у императора и привлечь его в масонскую ложу. Александр I состоял в ней без малого десять лет.

Чуть ли не сто лет о масонских ложах в Петербурге ничего не было известно. Лёгкий намек на их возрождение появился только в начале XX века. Великий князь Александр Михайлович, усердный спирит и мистик, будто бы получил «потустороннее указание» на то, что в России вскоре разразится революция, но спасти её сможет только он. Для этого при помощи и поддержке всемирных тайных обществ и «прежде всего франкмасонства» ему надо будет взойти на престол. Так в Петербурге возникло братство Карма. Но мы забежали вперёд.

О так называемом обществе «братьев-свиней» сохранилось скандальное предание. Небезызвестный провокатор, активный сотрудник Третьего отделения И.В. Шервуд письменно сообщил генералу Милорадовичу, будто «одну даму уговаривали вступить в общество, где брачуются на один вечер, и не по выбору, a par hasard (как случится)», но «она с отвращением сказала: „Mais cest une cochonerie (но ведь это свинство)“. Что же, что cochonerie, – ответили ей, – ведь и свиньи точно, как и люди, – дети природы. Ну, мы будем freres-cochons (братья-свиньи), а вы soeurs-cochons (сёстры-свиньи)». Дама убедилась, и название freres-cochons осталось за обществом».

Ещё одно общество основала Екатерина Филипповна Татаринова, урожденная баронесса фон Буксгевден. Она блестяще окончила Смольный институт, и вышла замуж за армейского офицера Татаринова, который после нескольких ранений, полученных в Отечественную войну 1812 года, вышел в отставку и удалился в Рязань, отказавшись при этом взять с собой свою семью.

Оставленная мужем, Екатерина Филипповна ударилась в религиозность, а после того как в 1816 году поселилась в Михайловском замке, основала сектантское мистическое общество, близкое по духу к селивановским хлыстам. В Петербурге их иногда называли «Русскими квакерами». Как и последователи английских и американских протестантских сект квакеров, они отвергали церковные обряды и всю религиозность сводили к хорошо отлаженным и строго соблюдаемым домашним ритуалам.

Страстная вера и личное обаяние Татариновой привлекали к ней людей самого различного социального статуса. Кружок Татариновой посещали министры и генералы, высшие сановные чиновники и сам президент Академии художеств. К ней благоволил император Александр I.

О способности Татариновой предсказывать будущее ходили легенды. Говорили, что она умоляла Александра I не ездить в Таганрог, так как было пророчество о его скорой кончине именно в этом городе. Будто бы накануне восстания декабристов 1825 года в кружке Татариновой появилось и другое пророчество: «Что же делать, как же быть, Россию надо кровью омыть». Было якобы предсказано и польское восстание 1831 года.

После передачи Михайловского замка Инженерному училищу, Татаринова была выселена из квартиры в замке. Но она продолжала принимать сектантов и пророчествовать на новой квартире, в 1-й роте Измайловского полка. Однако в правительственных кругах назревал протест против благодушия чиновников в отношении к деятельности Татариновой. Наконец, в 1837 году последовало распоряжение Бенкендорфа о закрытии её кружка и запрещении ей самой жить в Петербурге. Татаринова была выслана под строгий надзор в Кашинский Сретенский монастырь. Многие вспоминают, как перед самым арестом Екатерина Филипповна произнесла своё последнее пророчество: «Крышу раскрою, посрамлю, разошлю…» Что это означало, знали, вероятно, только посвящённые. Но в фольклоре эти туманные слова связали с закрытием секты и арестом её лидера.

Одним из активных членов хлыстовского кружка Татариновой был художник Боровиковский. Сблизившись с сектой, он стал писать для своих новых собратьев по религии иконы и распятия. Одна такая «божественная картина» так и называлась: «Распятие». Ею Татаринова любила благословлять особенно почитаемых высокородных участников её собраний. С другой картиной, написанной Боровиковским по заказу Екатерины Филипповны, связана любопытная история, более похожая на романтическую легенду, чем на исторический факт. Это был групповой портрет общины, где художник среди прочих изобразил и свою скромную фигуру. Однако по просьбе Татариновой свой собственный образ Боровиковский уничтожил и на его месте написал портрет какого-то важного чиновника.

Многие современники, особенно после скоропостижной смерти художника, склонны были видеть в истории с групповым портретом проявление рыцарской любви, «доходящей до самоуничтожения». Тем более что и о смерти Боровиковского говорили исключительно в непосредственной связи с самой Татариновой и её общиной. Будто бы она стала «следствием излишнего энтузиазма, который художник накануне проявил на радении». Как правило, после собраний в Михайловском замке он шёл домой на Миллионную улицу и напивался. Протрезвев, каялся, грозился уйти в монастырь, раздавал милостыню, а затем вновь шел в Михайловский замок, падал на колени перед Татариновой и пророчествовал. А однажды не пришел. Как оказалось, умер.

Сохранились легенды и о других известных представителях художественного мира Петербурга того времени. Так, любимцами городского фольклора слыли братья Александр и Карл Брюлловы. Брюлловы происходили из старинного французского рода Брюлло, известного ещё в XVII веке. В России Брюлловы жили со второй половины XVIII века. Александр прославился своими архитектурными проектами, он был автором здания Михайловского театра на площади Искусств, Штаба гвардейского корпуса на Дворцовой площади, комплекса Пулковской обсерватории и других архитектурных сооружений. Он был старшим из братьев. Разница в их возрасте составляла всего один год. Они одновременно учились в петербургской Академии художеств и вместе были посланы в качестве пенсионеров в Европу для совершенствования художественного образования. Оба одновременно изменили фамилию. К родовой фамилии Брюлло прибавили букву «в». Как утверждает фольклор, сделано это было по настоянию Александра I, для подчеркивания за границей «русскости».

В 1837–1839 годах Александр Брюллов приступил к строительству собственной дачи в Павловске. Дача имела вид небогатой итальянской загородной усадьбы с башней и выглядела несколько непривычно для русского глаза. В то время владельцем Павловска был великий князь Михаил Павлович. Если верить фольклору, утверждая проект дачи, Михаил Павлович будто бы сказал: «Архитектор. Мог бы и получше».

Брюллов любил проводить время на даче с многочисленными друзьями. Он был большим выдумщиком и затейником. Мог среди ночи поднять гостей и повести их на башню разглядывать звезды. Придумывал самые невероятные развлечения. С Брюлловым был хорошо знаком Н.В. Гоголь, который в то время также жил в Павловске. Гоголь был свидетелем и участником многочисленных выдумок Брюллова. Говорят, что образ мечтателя и фантазёра Манилова из «Мёртвых душ» списан с архитектора Александра Брюллова.

Карл Павлович Брюллов

Младший брат Александра Карл вошел в историю русской художественной культуры как один из крупнейших живописцев. В отношениях с сильными мира он отличался принципиальным и независимым характером. Сохранилась легенда, связанная с императором Николаем I. Говорят, Брюллов долго отказывался писать его портрет, но, в конце концов, был вынужден согласиться. Император назначил время, но запаздывал. Брюллов довольно долго его терпеливо ожидал, а затем ушёл. Первый сеанс не состоялся. Но Николай не отказался от желания получить портрет кисти Брюллова и ограничился только замечанием в адрес художника. Однако Брюллова это не смутило. «Смело глядя в глаза» самодержца, он ответил: «Я не допускал мысли, что император может опаздывать».

В личной жизни, по свидетельству современников, Брюллов был личностью глубоко аморальной, много пил и «в дни славы его враги уже видели в нем пьяного сатира, с опухшим от вина и разврата лицом». По Петербургу ходил анекдот о том, как Брюллов, находясь в весёлом расположении духа и тела, однажды в мастерской представил своего ученика: «Рекомендую: пьяница», на что тот, указывая на Брюллова, незамедлительно отпарировал: «А это мой профессор». По словам одного современника, «безнравственность Брюллова равнялась лишь его таланту».

Александр Павлович Брюллов

В живописи ему действительно не было равных. После того как петербургская публика увидела его живописное полотно «Последний день Помпеи», художника прозвали «Карл Великий». И даже Пушкин, по одной из легенд, стоял однажды перед ним на коленях. Будто бы он буквально бросился в ноги Карла, прося у него рисунок «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Но оказалось, что рисунок к тому времени был Брюлловым уже продан, и художник был вынужден отказать поэту в его просьбе. Говорят, чтобы загладить возникшую неловкость, Брюллов пообещал нарисовать портрет Пушкина. Будто бы даже договорились о встрече. Да встретиться не успели. Через два дня состоялась роковая дуэль на Чёрной речке.

Надо сказать, не все разделяли восторженное отношение к Брюллову. В то время как одни считали его гением и «Карлом Великим», раздавались и другие голоса. Многие называли его творчество апологией безвкусицы, а некоторые – вообще пошлостью в живописи. Сам Брюллов в минуты отчаяния говорил, что Россия его отвергла, а годы, проведённые на родине, считал бездарно потерянными. В 1850 году он вновь уехал в свою любимую Италию, где уже жил однажды с 1823 по 1835 год в качестве пенсионера Академии художеств. Сохранилась легенда, что, переходя границу, он «всё оставил в отвергшей его стране», снял с себя костюм, нижнее белье, обувь и, «увязав их в узел, забросил за пограничный столб». Затем оделся в заранее приготовленную одежду и поехал дальше.

Имя Александра Павловича Брюллова стало нарицательным, а сам он – образцом для подражания многих поколений художников. Рассказывают, что Павлу Федотову долго не давалась картина «Вдовушка», пока однажды во сне ему не явился Брюллов. Он подсказал, какие нужно выбрать цвета. Наутро всё получилось. Даже в наше время именем Карла Брюллова успешно пользуются как метафорой. После невероятно успешного восхождения по карьерной лестнице придворного портретиста последних лет советской власти А. Шилова появилось крылатое выражение, способное войти в золотой фонд городского фольклора: «На безбрюлловье и Шилов – Брюллов».

К середине 1830-х годов расцвел талант современника Брюллова, художника Фёдора Бруни, страстного адепта, последователя и приверженца классической школы живописи, автора знаменитого огромного полотна «Медный змий». Бруни закончил Петербургскую академию художеств. Он был академиком и профессором исторической живописи, а с 1855 года стал ректором Академии художеств.

Рождение будущего художника окутано романтической тайной. Согласно некоторым источникам, он родился 10 июня 1799 года в Милане, хотя энциклопедия «Брокгауза и Ефрона» авторитетно сообщает, что это событие произошло в Москве, причем в 1800 году. Известно только, что отцом художника был итальянец швейцарского происхождения, который занимался реставрацией картин и росписью живописных плафонов. В своё время в поисках заработка он переселился из Италии в Россию. Некоторое время был преподавателем рисования в Царскосельском лицее.

На этом туманном биографическом фоне в Петербурге возникла легенда о том, что будущего художника нашёл во время своего известного перехода через Альпы А.В. Суворов. Он обнаружил замерзающего мальчика в горах, приютил его, обогрел, а затем привез в Петербург.

С тех пор прошло более двух столетий. В современной России живёт и успешно работает шестнадцатый в своем роду художник – Лев Бруни. Он утверждает, что в жилах всех Бруни «течет не кровь, а акварель».

Министром финансов в правительстве Александра I был представитель старинного графского рода Дмитрий Александрович Гурьев. Финансовой деятельностью он не прославился, и, когда ушел в отставку, Петербург облегченно вздохнул: «Христос воскрес – Гурьев исчез». Однако свой след в истории оставил. Это он изобрел знаменитую «гурьевскую кашу» – манную кашу, приготовляемую в керамическом горшке на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, а так же персиками, ананасами и другими фруктами. Молва утверждает, что это изысканное блюдо изобретено графом Гурьевым в честь победы России над Наполеоном.

Стал героем городского фольклора и известный богач Александр Львович Нарышкин. По свидетельству фольклора, род Нарышкиных происходит от некоего Нарисци из чешской Богемии. В древние времена Нарисци владели городом Егру на границе с Германией. Потому и герб Нарышкиных напоминает герб города Егру. Нарышкин слыл в Петербурге гостеприимным и щедрым хозяином. Его дом был открыт для всех, и, по традиции давних времён, все званые и незваные гости были желанными. В его доме на Большой Морской, который в Петербурге прозвали «Новыми Афинами», и на даче на Петергофской дороге собирались «все лучшие умы и таланты того времени». Между тем он постоянно был по уши в долгах. Об этом злословил весь Петербург. Рассказывали, что однажды, во время Отечественной войны 1812 года, некто при Нарышкине похвалил храбрость его сына, который, заняв во время боя какую-то позицию, отстоял её у неприятеля. «Это уж наша фамильная черта, – отозвался остроумный Нарышкин, – что займем, того не отдадим».

Александр Львович Нарышкин

На одном из приемов, устроенных Александром Львовичем на своей даче, присутствовал Александр I. «Во что же обошелся этот великолепный праздник?» – спросил император. «В тридцать шесть тысяч рублей, Ваше величество», – заметил Нарышкин. «Всего-то?» – уточнил император. «Я заплатил тридцать шесть тысяч рублей только за гербовую бумагу подписанных мною векселей», – поправился Нарышкин. Спустя какое-то время император послал Нарышкину книгу, в которую были вплетены сто тысяч ассигнациями. Находчивый Нарышкин просил передать императору свою глубокую признательность и при этом добавил, что «сочинение очень интересное и желательно бы получить продолжение». Говорили, что Александр I вторично прислал книгу с вплетенными в неё ста тысячами, но приказал устно передать, что издание окончено.

Известна легенда о том, как умирал Нарышкин. Его последними словами были: «Первый раз я отдал долг… Природе».

В начале XIX века с уст петербуржцев не сходило имя сенатора Ивана Алексеевича Соколова, страстного любителя шахмат, готового в любое время дня и ночи сесть за шахматный столик. Иван Алексеевич был дедом сильнейшего шахматиста России первой половины XIX века, шахматного теоретика и автора первого учебника шахматной игры Александра Дмитриевича Петрова. А ещё Иван Алексеевич Соколов был известен тем, что калитка его дома была расписана большими клетками зелёного и жёлтого цветов, на которых были изображены шахматные фигуры, что представляло собой шахматную задачу. Решение задачи находилось на другой стороне калитки. «Смерть как хочется нарисовать последний мат, который я задал Котельникову», – говорил сенатор. По воспоминаниям его знаменитого внука, эта легенда о шахматной калитке была весьма живуча в Петербурге.

К последнему десятилетию царствования Александра I поздняя петербургская легенда относит расцвет и становление знаменитой торговой фирмы купцов Елисеевых. Родом Елисеевы были из деревни Новосёлки Ярославской губернии. Существует предание, что житель этой деревни Пётр Елисеев был некогда крепостным графа Шереметева. В округе он слыл умелым садовником и однажды среди зимы угостил графских гостей свежей земляникой, за что и получил от хозяина вольную. Но это ещё не всё. За столом присутствовала возлюбленная графа, княгиня Долгорукова. К вольной она прибавила сто рублей. На эти деньги Пётр Елисеев купил мешок апельсинов, поехал в Петербург и стал их продавать на заснеженном Невском проспекте. Это будто бы и были первые заработанные им деньги. По другой легенде, первые деньги Пётр скопил, работая портовым грузчиком. Ему удалось сколотить артель по погрузке и выгрузке судов. Артель приносила доход, и через несколько лет предприимчивый ярославец уже владел несколькими торговыми судами, курсировавшими между Петербургом и Москвой, и магазинами колониальных товаров в обеих столицах.

В Петербурге магазин Елисеева был построен в 1902–1903 годах, в самой респектабельной части города, на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы, по проекту одного из крупнейших архитекторов конца XIX – начала XX века Г.В. Барановского. Коммерческое назначение этого необычного здания подчеркивали огромные витринные окна и мощные аллегорические скульптуры Промышленности, Торговли, Искусства и Науки на фасадах. Кроме магазина «Колониальные товары» на первом этаже, в здании размещались театральный зал (на втором) и ресторан (на третьем). Особым богатством и разнообразием отличался интерьер торгового зала, экзотически убранные витрины которого ярко освещались причудливыми настенными светильниками. Никакой люстры в зале не было, хотя о ней рассказывает одна из самых популярных в городе легенд. Легенда утверждает, будто богатейший петербургский купец, глава знаменитой торговой фирмы «Братья Елисеевы», перед бегством из России в 1917 году обратил свои несметные богатства в золото, из которого была отлита огромная затейливая люстра для главного зала магазина на Невском. Люстра должна была дожидаться возвращения своих владельцев из эмиграции после падения большевистской власти. На самом деле люстра в главном зале Елисеевского магазина появилась только в 1930-х годах. Она понадобилась для освещения механических касс, установленных тогда же в центре зала. Понятно, что, несмотря на свой вполне презентабельный вид, золотой она не была.

Здание Елисеевского магазина

При реставрации интерьеров магазина в начале XXI века пресловутую люстру убрали, как не имеющую никакого отношения к первоначальному проекту. Однако тут же появилась новая легенда о том, что «золотая люстра» всё-таки существовала, и пропала при реставрационных работах. Тогда же на фасаде магазина со стороны Малой Садовой улицы была установлена бронзовая фигура Кота, тут же прозванного в народе Елисеем. Согласно современной легенде, это памятник подлинному коту, которого увековечили за его успешную работу по ловле мышей в магазине.

Но мы несколько забежали вперёд. Вернемся в начало XIX столетия. В Петербурге того времени не было недостатка в прорицателях, чудаках и оригиналах, которыми всегда славилась Русь. Память о некоторых сохранилась в городских преданиях. Согласно одному из них, некий сибирский помещик Мартын Лукьянов, разорённый «через земский суд» своим богатым соседом, десять лет обивал пороги столичных учреждений в поисках справедливости, пока не решился на отчаянный поступок. Осенью 1820 года «и в дождь, и в ветер с утра до сумерек он неустанно бродил вокруг памятника Петру Великому и что-то бормотал, взмахивая руками». Когда чудака привели, по его настоянию, к императору, тот спросил, что он делает в Петербурге. «Десять лет хожу вокруг памятника и думаю, какой великий государь был Пётр. Всё видел. Сидит он на коне и одной рукой на Сенат показывает, а другой на Неву», – ответил сибирский помещик. «И что это значит?» – спросил будто бы Александр. «А значит это вот что: кто имеет дело в Сенате, тот бросайся в Неву! Десять лет уж как я подал жалобу Сенату на неправедный суд и до сих пор не вижу решения», – ответил Лукьянов. Согласно преданию, уже через неделю дело было решено в его пользу.

Скульптура Кота Елисея

По воспоминаниям графа В.А. Соллогуба, накануне наводнения 1824 года появились предсказатели, которые пророчили, что «Петербург погибнет от воды, и что море его затопит». Наводнение, действительно, случилось. Это произошло 7 ноября. Последствия разгула стихии были катастрофическими. Сведения о них сохранились во многих литературных произведениях, письмах и воспоминаниях очевидцев. Но остались и легенды. Рассказывают, как спасся часовой, застигнутый наводнением на посту. Будка его, сорванная с места, проплывала мимо Зимнего дворца. Увидев стоявшего у окна государя, солдат сделал на караул, и только поэтому, рассказывает легенда, был спасен. Надо сказать, что это был не единственный случай, когда государь, как свидетельствуют многие очевидцы, лично заботился о погибавших.

С наводнением 1824 года петербургский фольклор связывает происхождение известного топонима «Автово». Поселение с таким именем находится вблизи Финского залива и известно с давних, ещё допетербургских времен. На топографических планах XVII века среди более или менее мелких обжитых мест отмечена и финская деревушка Аутово. Как полагают исследователи, это название восходит к финскому слову «ауто», что означает «пустошь». Жизнь обитателей этой приморской деревушки из поколения в поколение сводилась к добыче пропитания в открытом море и к спасению нехитрого скарба, когда стихия обрушивалась на берег. Во время наводнения 1824 года Аутово было совершенно уничтожено. Александр I посетил его, объезжая наиболее пострадавшие от стихии места. Как рассказывает предание, плачущие разоренные крестьяне обступили императора. Вызвав из толпы одного старика, государь велел ему рассказать, кто что потерял при наводнении. Старик начал: «Всё, батюшка, всё погибло! Вот у афтова домишко весь унесло и с рухлядью и с животом, а у афтова двух коней, четырёх коров затопило, у афтова…» – «Хорошо, хорошо, – нетерпеливо прервал его царь, – это все у Афтова, а у других что погибло?» Тогда-то и объяснили императору, что старик употребляет слово «афтово» вместо «этого». Рассмеявшись, государь «приказал выстроить на высокой насыпи нынешнюю красивую деревню и назвать её Афтово».

Русская общественность связывала с воцарением Александра огромные надежды. И действительно, «дней Александровых прекрасное начало» вселяло в людей уверенность, что эти надежды будут исполнены. Молодой император приказал освободить всех заключенных Петропавловской крепости. По преданию, один из арестантов, оставляя каземат, написал на дверях: «Свободен от постоя». Узнав об этом, Александр якобы улыбнулся и заметил, что следовало бы прибавить к надписи слово «навсегда». В петербургских салонах наперебой рассказывали умилительную историю о случайной прогулке Александра I по берегу царскосельского пруда. Государь обратил внимание на лебедей, которые плавали у берега и никак не могли взлететь. «Что это значит?» – спросил царь у садовника. «Лебеди летать не могут, государь, у них обрезано по одному крылу, чтобы не разлетелись», – ответил садовник. «Это не дело, – будто бы сказал Александр, – когда им хорошо, они и сами здесь будут жить, а дурно – пусть летят, куда хотят». Интересно, что на этом рассказчики не останавливались. Дальше шла назидательная часть легенды: «После сего большая часть лебедей разлетелась в Павловск и в Гатчину, но к осени действительно почти все возвратились».

Да, надежды на Александра I возлагались большие. Но уже в самом начале его царствования городской фольклор отметил у молодого императора черты, мало доброго сулящие в будущем. Однажды во время его прогулки по Царскосельскому парку к нему подбежала собака директора Лицея Егора Антоновича Энгельгардта, гулявшего тут же. Собака по кличке Султан спокойно подошла к императору и стала лизать ему руку. Подбежал побелевший от ужаса Энгельгардт. «Чего вы так испугались, Егор Антонович?» – спокойно спросил Александр. «Но ведь она может укусить!» – пролепетал Энгельгардт. «Вас же она не кусает», – попытался успокоить владельца собаки Александр. «Да, но ведь я её хозяин», – продолжал извиняться Энгельгардт. «А я ваш хозяин, – сказал император, – и собака это понимает».

А ещё через несколько лет, увидев однажды в закрытых залах Эрмитажной библиотеки статую Вольтера, предусмотрительно спрятанную сюда после Французской революции, государь возмутился и, по преданию, велел убрать «эту обезьяну». Таким образом, фольклор обозначил конец либерального периода царствования Александра I.

Император Александр I с супругой Елизаветой Алексеевной

В официальной историографии конец периода либеральных реформ отмечен строительством пресловутых военных поселений. О них много говорили и много спорили в Петербурге. Но когда кто-то осмелился лично высказать Александру сомнения в полезности этих поселений, то император будто бы сухо ответил: «Военные поселения будут существовать, хотя бы для этого пришлось выложить трупами всю дорогу от Петербурга до Новгорода».

Казарменная идея военных поселений, приписываемая школьными учебниками и энциклопедическими словарями всесильному при Александре I временщику графу А. А. Аракчееву, на самом деле принадлежала самому императору. Аракчеев всего лишь сыграл роль усердного и ревностного исполнителя. Правда, он был настолько жесток и безжалостен, что историческая традиция именно его именем обозначила целый период александровского царствования – так называемую аракчеевщину. Первое военное поселение в Петербурге было организовано на Охте в 1816 году.

С изуверской жестокостью, преодолевая недовольство, а порою и открытое неповиновение самих поселян, Аракчеев сумел посадить солдат на землю, заставив одновременно с военной службой заниматься крестьянским хозяйством. Солдатских жён он превратил в обыкновенных солдаток, обязанных во всем подчиняться воинскому уставу. Мелочная регламентация всей жизни поселян была доведена до предела. По сути своей это был хорошо отлаженный образец русского крепостного права в его самом концентрированном виде. Для поддержания повседневного распорядка в поселениях издавались специальные постановления. В них говорилось о метёлках для подметания улиц, о занавесках на кроватях и прочих мелочах, в том числе об обязанностях каждого члена семьи. Рассказывали, что даже щи в печь бабы будто бы должны были ставить по общему сигналу Был издан даже приказ, по которому «всякая баба должна ежегодно рожать, и лучше сына, чем дочь». К концу царствования Александра I «на поселение была посажена» чуть ли не половина всей русской армии.

Несмотря на это, о самом императоре по городу распространялись идиллические легенды. Романтизация его образа началась ещё до воцарения и с началом царствования только усилилась. Так, по одной из легенд, жилет к коронационному мундиру Александр сшил собственноручно. На музыку модного в то время польского танца, которым, как правило, императорская чета открывала дворцовые балы, были сочинены подобострастные слова:

Александр, Елизавета,

Восхищаете вы нас.

Восторженное отношение к русскому царю распространилось и на Европу. Иногда обожание принимало самые экзотические формы. Немецкие дамы ввели в моду так называемые «Александровские букеты», состоявшие из цветов и других растений, начальные буквы названий которых должны были составить имя русского императора: Alexander (Anemone – анемон; Lilie – лилия; Eicheln – желуди; Xeranthenum – амарант; Accazie – акация; Nelke – гвоздика; Dreifaltigkeitsblume – анютины глазки; Ephju – плющ; Rose – роза).

Живя в Каменноостровском дворце, Александр I любил прогуливаться в дворцовой оранжерее. Однажды он был поражён красотой лимонного дерева, на котором начал созревать экзотический плод. Император тут же поручил установить у дерева караульный пост, чтобы, когда лимон окончательно созреет, ему тут же доложили об этом. Бедные солдаты, борясь с неодолимым сном, днем и ночью вглядывались в лимон, боясь прозевать момент. Но однажды караульный в самый ответственный миг всё-таки задремал и очнулся от того, что услышал, как что-то упало на землю. Это был созревший лимон. Очумев одновременно и от страха, и от радости, караульный схватил лимон и бросился в покои императора с криком: «Созрел! Созрел!» – «Что, голубчик, с тобой? Пожар что ли?» – остановил его царь, успевший уже забыть о своем распоряжении. «Лимон созрел, ваше величество!» Император все вспомнил, рассказывает легенда, поблагодарил солдата и присвоил ему чин «лимонного лейтенанта».

Но не всё было так идиллично. Свежи были воспоминания о короткой русско-шведской войне 1808–1809 годов. Война закончилась присоединением к России Финляндии. В этой связи в Петербурге рассказывали легенду о совместном обеде Наполеона и Александра I во время заключения Тильзитского мира в июне 1807 года. Разговор на обеде зашел о русско-шведской войне 1789–1790 годов. Александр вспомнил, что сражения велись так близко от Петербурга, что канонада была отчетливо слышна, и это приводило в ужас многих дам. «Ну, зачем же дам пугать, – вымолвил Наполеон, – это совсем не дело. В крайнем случае, надо занять Финляндию и прекратить это». Александр, утверждает легенда, задумчиво посмотрел на Наполеона и согласился.

Но такое единодушие в вопросах европейского мироустройства, как мы знаем, длилось недолго. 1812 год всё расставил по своим местам. 12 июня французская армия, возглавляемая императором Наполеоном, перешла русскую границу в районе Смоленска. Как обычно, этому событию предшествовали слухи о всяческих предзнаменованиях. При дворе перешёптывались об «огромной яркой комете» над Москвой, предвещавшей, как говорили, «всякие ужасы и конец света».

Накануне вторжения в пределы России по личному распоряжению Наполеона во Франции была издана книга, в которой сообщалось о неком секретном завещании Петра I, где император будто бы излагал «программу завоевания всей Европы и Азии». Копию этого фантастического завещания якобы похитил «из самого секретного архива в Петербурге» «секретный шпион» Людовика XV в русской столице. Это каким-то образом должно было оправдать нападение Наполеона на Россию.

Персонажем петербургского городского фольклора Наполеон стал задолго до Отечественной войны 1812 года. В 1806 году, в связи со вступлением России в антифранцузскую коалицию, Священный синод объявил Наполеона Антихристом. Чтобы «русским рекрутам было понятно, ради чего они умирают в болотах Пруссии». Прозвище укоренилось. Оно вполне укладывалось в мифологическое сознание народа, хорошо знакомого с откровениями Иоанна Богослова, который в 18-м стихе 13-й главы Апокалипсиса предупреждал: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». «Имеющие ум» считали. Как и русские, французские буквы имеют свои числовые аналоги, и если по этой азбуке написать цифрами слова: L'Empereur Napoleon /император Наполеон/, то сумма этих чисел будет равна 666. Значит, Наполеон и есть тот зверь, появление которого предсказал вещий Иоанн.

Впрочем, до вступления французских войск на территорию русского государства Наполеон имел другую репутацию. В глазах передового русского общества он слыл символом вольнодумства и свободомыслия. Он был моден. Его графические, живописные и скульптурные изображения были обязательной принадлежностью аристократических интерьеров. Даже на время русско-французского военного противостояния эта мода совсем не исчезла, а по окончании войны вновь возродилась. Сходством с Наполеоном гордились. Так, о Пестеле единодушно говорили, что «лицом он очень походил на Наполеона». «Необычайное сходство с Наполеоном I» многие находили и у Сергея Муравьева-Апостола.

Имя Наполеона, его образ постоянно можно было встретить на страницах литературы пушкинского круга. Сам Пушкин в «Пиковой даме» говорит о Германне: «У него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля». И у Гоголя в «Мёртвых душах»: «Не есть ли Чичиков переодетый Наполеон… может быть и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию».

Рассуждения Чичикова исключительно любопытны. Из воспоминаний одного из двойников Наполеона, некоего Рабо, стало известно, что у французского императора было четыре двойника, которых он лично выбирал из восьми кандидатур. Эти люди, как утверждает Рабо, «исправно оказывали суверену услуги экстренных подмен». Однако после падения императора судьба почти всех из них сложилась трагически. Один, принятый в 1815 году за императора, получил «коварный удар в спину», другой был взорван вместе с каретой от подложенной адской смеси.

Сам Рабо умер в Париже уже после кончины Наполеона, будто бы своей смертью. И лишь одному из всех четверых удалось спастись, незаметно исчезнув из Франции. Так вот, сохранилась легенда о том, что этого четвертого… «видели в Петербурге при российском дворе». Вот, оказывается, отчего Чичиков в глазах некоторых обывателей вполне мог выглядеть сбежавшим с острова Святой Елены Наполеоном.

Но этот маловероятный факт если и мог иметь место на самом деле, то несколько позже по времени. А сразу после войны, если верить фольклору, в Петербурге в моду вошли ночные горшки, или, как тогда выражались, ночные вазы, внутреннее дно которых украшали портреты французского императора с надписью: «Наполеон, император французов». Свидетельств о том, какие чувства испытывали петербуржцы, пользуясь ночными вазами, нет. Но об этом легко догадаться.

Кроме Кутузова, о котором мы уже говорили, в Отечественную войну прославились и другие генералы. Одним из них был генерал от инфантерии, князь Пётр Иванович Багратион. Он был потомком древнейшего и знаменитейшего грузинского царского рода. На Кавказе существует предание, согласно которому дом грузинских царей Багратидов находится в прямом родстве с библейским царем Давидом. Первоначально потомки Багратидов жили в Иерусалиме, затем оказались в плену у Навуходоносора, а позже были переселены в Армению. В 885 году от Рождества Христова, как утверждает предание, один из Багратидов стал царем Армении. От того же корня будто бы происходит и род грузинских Багратидов.

Свою службу Багратион начал сержантом Кавказского мушкетерского полка. По преданию, был тяжело ранен в бою с горцами и захвачен в плен. Однако горцы сохранили ему жизнь и возвратили на русский пост.

Петр Иванович Багратион

Во время войны с Наполеоном Багратион командовал 2-й армией. О его храбрости и выдержке при принятии решений рассказывают легенды. Однажды к нему явился адъютант с приказом главнокомандующего немедленно отступить», так как «неприятель у нас на носу». И Багратион ответил: «Неприятель у нас на носу? На чьём? Если на вашем, так он близко, а коли на моем, так мы успеем ещё отобедать». Как известно, Багратион довольно иронически относился к своему, как он считал, длинноватому носу.

Судьба не дала ему возможность увидеть победу русского оружия над Наполеоном. В Бородинском сражении Багратион получил ранение осколком гранаты в ногу. Считается, что это ранение оказалось смертельным. На самом деле, это не так. Рана вовсе не была опасной, но, как рассказывают очевидцы, узнав о падении Москвы, Багратион «впал в состояние аффекта и стал в ярости срывать с себя бинты». Это привело к заражению крови и последовавшей затем смерти полководца.

Народ по достоинству оценил полководческий талант Багратиона. В Петербурге фамилию князя Петра Ивановича с гордостью переиначивали: «Бог рати он» – и, пародируя известные слова Вольтера, сказанные им по другому случаю и в другой адрес человека, добавляли: «Если бы не было Багратиона, его надо бы изобрести».

Похоже, война, закончившаяся сокрушительным поражением Наполеона, всё-таки надломила Александра. Он начал тяготиться властью. Однажды, проходя дворцовыми залами, он заметил играющих юных пажей. Молодёжь так расходилась, что один из пажей забрался под балдахин и сел на императорский трон, «на котором начал кривляться и отдавать приказания». Император подошел к нему, взял за ухо и свел с трона: «Поверь мне, – проговорил Александр, – совсем не так весело здесь сидеть, как ты думаешь».

С годами у него появилась склонность к мистицизму и суеверию. Мы уже знаем, что он был вовлечен в масонскую ложу и в течение десяти лет состоял её членом. В Петербурге говорили о его тайных посещениях домовой церкви князя А.Н. Голицына – обер-прокурора Синода, министра народного просвещения и личного друга государя. Внутреннее убранство церкви, исполненное архитектором А.А. Витбергом, имело таинственный, мистический характер. Отсутствие дневного света, тёмные ступени притвора, подобия гробов, расставленные в молельнях, лампы красного стекла в виде кровоточащих сердец – всё это как бы символизировало духовную тьму падшего человека и надежду на просветление и благодать.

Сохранилось предание о происходивших в этой церкви тайных хлыстовских радениях под руководством некоего старца Фёдора. Только после того, как Голицын обнаружил, что святой старец является «орудием какого-то тайного политического общества, старца по его указанию будто бы завлекли в вырытую ночью перед домом глубокую яму, где и засыпали живого землею».

Собираясь однажды в путешествие по России, Александр I посетил схимника Александро-Невской лавры и попросил у него благословения. Монах предложил помолиться. У раки Александра Невского опустились на колени. Александр вслед за монахом повторял слова молитвы. Потом спросил старца, где он спит. Монах отворил маленькую дверцу, и Александр увидел чёрный гроб. «Вот моя постель, государь. И ты ляжешь в неё когда-нибудь, и будешь спать долго». Потом старец благословил императора, сказав при этом загадочные слова: «И посла мірови ангела кротости». Долго император и его приближенные искали разгадку этой таинственной фразы. А заключалась она в том, что некоторые буквы славянской грамоты имеют одновременно и цифровые значения: и – 8, п – 80, о – 70, с – 200, л – 30, а – 1, м – 40,1– 10, р – 100, в – 2, н – 50, г —3, е – 5, к – 20, т – 300. Так вот, если буквы сказанного схимником изречения обратить в числа, то сумма их будет равна году рождения императора Александра I:

8 + (80+70+200+30+1) + (40+10+100+70+2 +8) + (1+50+3+5+30+1) + (20+100+70+300+70+200+300+8) = 1777.

Но и это ещё не всё. Столь же знаменательным оказалось совпадение чисел, полученных при сложении годов, месяцев и дат таких событий, как рождение, вступление на престол и кончина Александра Благословенного. Он родился 12 декабря 1777 года, вступил на престол 12 марта 1801 года и скончался 19 ноября 1825 года. Если эти даты расположить вертикально и сложить, то итог такого сложения даст и число лет жизни, и число лет царствования.

Вот как изображали эту удивительную мистическую таблицу современники:

Петербургские мистики не в первый раз обращались к символике чисел, пытаясь разгадать судьбу Александра I. Особое значение придавалось связи крупнейших петербургских наводнений с датами рождения и смерти императора. Он родился 12 декабря 1777 года, через 12 недель после разрушительного наводнения 21 сентября, а умер через 12 месяцев и 12 дней после наводнения 1824 года. Наводнения этих лет были самыми разрушительными в истории Петербурга. Жители помнили, как во время посещения Александром одного из разрушенных районов столицы после наводнения 1824 года кто-то за спиной императора проговорил: «За грехи наши Бог нас карает». – «Нет, за мои», – будто бы пробормотал царь в наступившей тишине.

Наводнения вызывали тревожные ассоциации и воспоминания. Александр хорошо запомнил ужас приближённых во время недавнего разгула стихии, когда в окна спальни императора на первом этаже Зимнего дворца вплыл деревянный могильный крест, снесённый с какого-то кладбища. Едва справились с крестом, как в то же окно волной внесло полуразвалившийся гроб. Император почувствовал приближение смерти. Рассказывают, что именно тогда он признался одному из сановников, что видит во всём этом зловещее предзнаменование. И добавил, что перед его рождением в 1777 году Нева «точно так же затопляла дворец».

Император Александр I скончался 19 ноября 1825 года, во время своего пребывания в Таганроге. Едва это известие дошло до столицы, как тут же распространился слух, что он вовсе не умер, а скрылся, а в гробу в Петербург везут чужой труп. Слух этот казался многим настолько правдоподобным, что на пути следования траурной процессии из Таганрога в Петербург происходили неоднократные попытки «со стороны толпы» вскрыть гроб.

Например, как рассказывали очевидцы, в Московском Кремле, где был временно установлен катафалк с гробом императора, пришлось даже выставить к воротам артиллерию. Не менее строгие действия властей сопровождали прощание с покойным императором и в самом Петербурге. При отпевании в Казанском соборе Николай I запретил открывать гроб. Это ещё более укрепило слухи о подмене тела. Из уст в уста передавали, что Мария Фёдоровна при виде тела сына, как бы продолжая с кем-то спорить, воскликнула: «Да право же это он!». Что это она должна была доказывать? – говорили в народе.

И родилась легенда о сибирском старце Фёдоре Кузьмиче, который и есть якобы бывший император Александр Павлович. Это он, чтобы вымолить у Бога прощение за участие в убийстве своего отца Павла I, «решил взять на себя такой великий подвиг – удаление в Сибирь». В гроб же, согласно легенде, было положено тело фельдъегеря Маскова, незадолго до этого умершего от ушибов, полученных при падении с экипажа по дороге в Таганрог. Интересно, что позднее исследователям удалось напасть на след внука Маскова. Выяснилось, что в этой семье из поколения в поколение передается легенда, будто бы их предок, фельдъегерь Александра Благословенного Масков, похоронен в Петропавловском соборе Петербурга.

Сохранились и другие народные версии смерти государя императора. Вот как колоритно об этом рассказывает один простолюдин в романе И.Ф. Наживина «Во дни Пушкина»: «Одни болтают, что Александра Павлыча господишки убили, изрезали, а в гроб положили солдата какого-то, а на лицо, чтобы не узнали, маску восковую налепили. Другой гнёт, что опротивели царю все дела государские и он будто бы в монахи ушел. А надысь в Опочке в трактире один сказывал, что господишки, верноподданные изверги, первейшие на свете подлецы, продали его в иностранную державу… И всё это враньё… Верно одно: стал он господишкам поперек горла и извести его у них было решено: графиня Орлова и жена графа Потемкина, верные фрейлины и распренебла-городные канальи, хотели отравить царя у себя на балу… А как привезли его из Таганрогу-городу гроб-то, да поставили его в Москве в собор, один дьячок подмосковный не будь дурак и пойди поглядеть, а в гробу, ребята, не царь, а чёрт! Царь же батюшка, слава Богу, жив и здоров, и чтобы обличить весь этот обман господишек, сам выйдет в тридцати верстах от Петербурга встретить свой гроб и тогда и объявит всем о господской подлости».

Еще говорили, что Александр покончил жизнь самоубийством, потому что не мог пережить своего невольного участия в убийстве отца, императора Павла I.

Но больше всего легенд о тайном исчезновении императора. По одним легендам, он ушёл на Дон, по другим – в Англию, по третьим – в Сибирь. Переоделся с часовым и ушел в неизвестном направлении. А потом этого часового убили, «труп доставили в Петербург и похоронили в Петропавловском соборе».

Легенда об уходе в Сибирь оказалась наиболее живучей. В 1836 году в Сибири и в самом деле объявился некий неизвестный старец, «непомнящий рода своего», лицо и осанка которого напоминали облик императора Александра Павловича. По Сибири ходили легенды о необыкновенном даре чудесного видения, которым обладал старец. Так, однажды он зашёл в незнакомую избу и попросил «вылить на него бочку воды». Хозяйка удивилась столь необычной просьбе, но отказать старцу не могла. А потом узнала, что именно в этот день в далеком Петербурге тушили пожар Апраксина двора. В разговорах старец рассказывал о придворной жизни так, будто сам принимал в ней участие. В его бумагах впоследствии было обнаружено брачное свидетельство на имя Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны. А ещё в Сибири живёт легенда о неком солдате, уроженце Петербурга, который служил здесь. Будто бы однажды он случайно столкнулся с Фёдором Кузьмичом, взглянул на него, и тут же упал в обморок. А потом признался, что узнал в старце государя Александра Павловича, с которым ему довелось видеться раньше в Петербурге.

Смерть старца Фёдора Кузьмича сопровождалась необыкновенным небесным явлением. В час его кончины над кельей, где он жил, если верить старым преданиям, появилось небесное сияние. Старец Фёдор Кузьмич никогда не признавался, кто он есть на самом деле. И, тем не менее, на кресте, установленном над его могилой было написано: «Здесь погребено тело Великого Благословенного старца Фёдора Кузьмича, скончавшегося января 1864 года». Напомним, что императора Александра I в народе называли «Благословенным».

Остается сказать о таинственной судьбе супруги Александра I, Елизавете Алексеевне. По свидетельствам современников, она отличалась необыкновенной скромностью и стремлением к семейной жизни. Однако последняя сложилась неудачно. Александр не любил супругу и демонстративно сторонился её. У него была другая личная жизнь и другая фактическая жена – Мария Антоновна Нарышкина, которая родила ему троих детей.

Впрочем, если верить дворцовым сплетням, у Елизаветы Алексеевны также были свои поклонники и даже фавориты. Один из них – польский князь Адам Чарторижский, другой – штаб-ротмистр А.Я. Охотников. Петербургская молва утверждала, что у неё от Охотникова была даже дочь, правда, умершая в раннем возрасте.

Погиб Охотников при странных обстоятельствах. На него было совершено покушение. Если верить городскому фольклору, покушение организовал родной брат Александра I, великий князь Константин Павлович. Одни говорили, что он решился на это, озабоченный репутацией царской семьи, другие утверждали, что поступок великого князя просто укладывался в жизненную логику повседневного поведения Константина Павловича. В Петербурге хорошо знали, что он отличался исключительно буйным и непредсказуемым характером, в детстве мог укусить воспитателя, в зрелом возрасте мог избить свою жену и во всякое время был способен на самые жестокие поступки.

Императрица Елизавета Алексеевна

Охотникова похоронили на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Над его могилой стоит мраморная композиция, выполненная французским скульптором Франсуа Либо. Художественное надгробие изображает дуб, сломанный молнией, у подножия которого полулежит скорбящая плакальщица. Остается только догадываться, чьи черты лица придал скульптор этой символической фигуре. Известно только, что заказчицей памятника была сама императрица Елизавета Алексеевна. Не было секретом и то, что она часто посещала кладбище Александро-Невской лавры и подолгу задерживалась у мраморного дуба над прахом Охотникова.

В 1824 году монаршие супруги вновь сблизились, во всяком случае, в свою последнюю поездку в Таганрог они отправились вместе. Во время этой поездки, как известно, император скончался. Далее начинается ещё одна, почти невероятная легенда. Согласно официальной версии, 4 мая следующего, 1826 года, по дороге из Таганрога в Петербург, во время короткой остановки на ночлег в городе Белёво Елизавета Алексеевна неожиданно для всех скончалась. Затем начинается мистика. Как утверждает фольклор, утром, подойдя к умершей императрице, хозяйка дома увидела мёртвой «вовсе не ту, что накануне назвалась императрицей». Тогда же родилась легенда, что на самом деле Елизавета Алексеевна, как и её супруг, покинула свет и под именем Веры Александровны проживала в Сырковском монастыре. Там она была более известна под именем «Молчальницы». Она и в самом деле будто бы прожила целых 25 лет, не произнеся ни единого слова, и скончалась в полном молчании 6 мая 1861 года. К этому следует добавить, что её каморка, как отмечали впоследствии многие свидетели, была «точной копией томской кельи сибирского старца Фёдора Кузьмича», под именем которого, как утверждает фольклор, скрывался её супруг – император Александр I.

Царское Село. Фонтан «Девушка с кувшином»

В заключение скажем ещё об одной легенде. Согласно ей, старец Фёдор Кузьмич вплоть до самой своей смерти посылал тайные записки в Царское Село своей супруге.

В Екатерининском парке Царского Села есть своеобразный памятник императрице Елизавете Алексеевне. Если верить легенде, печальный образ, навеянный жизнью и драматической судьбой этой женщины, воплощён в скульптурной композиции «Молочница», или «Девушка с кувшином», исполненной по модели скульптора П.П. Соколова в 1816 году.

И последнее. Не так давно появилось предание о том, что в 1920-х годах царская усыпальница в Петропавловском соборе была вскрыта, и могила Александра оказалась пуста. Никаких документальных свидетельств этого нет. Более того, нет и свидетелей вскрытия – все только ссылаются «на якобы видевших». Но предание о том, что саркофаг Александра I пуст, живёт в народе. Говорят, будто император не желал быть похороненным рядом с убитым Павлом I и просил Аракчеева предать его земле в другом месте. Согласно легенде, в ночь перед погребением Аракчееву каким-то образом удалось вывезти тело Александра в своё имение Грузино и похоронить в тамошнем соборе. Там верный слуга установил и памятник царю. Достоверность этого предания доказать практически невозможно, так как во время последней войны всё в Грузине было уничтожено. Правда, есть и другая, столь же маловероятная легенда, что тело Александра I действительно в 1860-х годах было секретно извлечено из гробницы и «предано земле на кладбище Александро-Невской лавры».

Сенатская площадь

В ОКТЯБРЕ 1820 ГОДА НЕОЖИДАННЫМ предвестием событий 14 декабря 1825 года на Сенатской площади стало знаменитое выступление так называемой «государевой» роты Семёновского полка, шефом которой был сам Александр I. Рота отказалась повиноваться ненавистному самодуру, командиру полка немцу Ф.Э. Шварцу Роту поддержал весь полк. Бунт был тут же подавлен, полк расформирован, а непокорная рота была в полном составе отправлена в Петропавловскую крепость. Император в это время отсутствовал, он встречался с австрийским канцлером Меттернихом. Ничего не подозревая о событиях в Петербурге, он настойчиво уверял канцлера, что «на спокойствие в России можно положиться», в ответ на что, если верить историческому анекдоту, весьма популярному в Петербурге 1820-х годов, Меттерних сообщил ему о восстании Семёновского полка. Возможно, Александр I действительно в тот момент ещё не знал о бунте семёновцев, но в том, что он был довольно подробно осведомлён о настроениях в армии и особенно в офицерской среде, можно не сомневаться. Ему докладывали. И неоднократно. По некоторым сведениям, он знал о существовании тайных обществ и об их подготовке к выступлению, которое будто бы должно было состояться ещё не скоро, в 1826 году. Собирался ли он предпринять какие-нибудь меры? Сказать об этом сегодня трудно, но если и собирался, то просто не успел. Смерть императора изменила планы, как правительства, так и руководителей тайных обществ.

Драматические события короткого периода междуцарствия – от внезапной и загадочной смерти Александра I до неожиданного отречения от престола второго по старшинству сына Павла I великого князя Константина Павловича, который, согласно закону о престолонаследии, должен был вступить на престол, – побудили руководителей тайного Северного общества пересмотреть сроки намечавшегося на 1826 год вооруженного выступления. Собравшись в квартире К.Ф. Рылеева, заговорщики выработали план немедленных действий. Предполагалось вывести солдат на Сенатскую площадь в день принятия присяги новому императору и принудить Сенат объявить о созыве Учредительного собрания. Формально это должно было быть облечено в требование присяги императору Константину, который, в отличие от третьего сына Павла, Николая Павловича, слыл либералом. Согласно широко распространенной легенде, гвардейские солдаты, стоя на Сенатской площади, весело скандировали: «Конституция», наивно полагая, что это жена Константина.

В случае неудачи восстания, полки должны были «поджечь Петербург, чтобы праха немецкого не осталось, и отойти к новгородским военным поселениям». Среди многочисленных причин, вызывавших неуверенность в благополучном исходе предприятия, были и вещие слова Серафима Саровского, который сказал об одном из декабристов, явившемся к нему за благословением: «Этот человек хочет возмутить всю Россию». И с гневом прогнал его от себя.

События 14 декабря 1825 года не только всколыхнули Россию, но и разделили общество на две далеко не равные части. Сохранилось предание о графе Ф.В. Ростопчине, который, узнав о восстании, будто бы сказал: «Обыкновенно сапожники делают революцию, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотели сделаться сапожниками».

Исторически восстание было обречено. Однако в Петербурге даже историческая закономерность окрашивается в тона некоторой мистической предопределенности. В городском фольклоре тому есть многочисленные примеры. Сохранилась легенда о вещем сновидении матери Рылеева. Будто бы ещё тогда, когда ему было восемь лет, она увидела во сне всю его героическую и несчастную судьбу вплоть до гибели на эшафоте.

Во время Заграничных походов Рылеев вместе со своей артиллерийской бригадой побывал во многих европейских странах, в том числе в Германии. В Дрездене, где комендантом служил его родственник, некий М.Н. Рылеев, согласно одной из легенд, Кондратий Фёдорович своими остроумными эпиграммами возбудил против себя всё армейское начальство. Дело дошло до коменданта. Он вызвал к себе своего родственника и приказал «в 24 часа покинуть Дрезден». «Иначе предам военному суду и расстреляю», – будто бы бросил на ходу комендант, на что будущий декабрист якобы ответил: «Кому суждено быть повешенным, того не расстреляют».

Несколько позже, в 1815 году, находясь в Париже, он посетил знаменитую мадам Ленорман, парижскую гадалку, исключительно популярную среди русских. Годом раньше к ней обращался даже император Александр I. Тогда она показала «волшебное зеркало», в котором Александр увидел ближайшее будущее династии Романовых. Сначала в зеркале появилось его собственное изображение, которое на короткое мгновение сменилось изображением его брата Константина. Константина сменила фигура другого брата – Николая. Николай долго оставался без движения, а затем Александр увидел «какой-то хаос, развалины, трупы».

Кондратий Фёдорович Рылеев

Но вернемся к Рылееву. Взглянув на его ладонь, Ленорман в ужасе отпрянула от пришельца и отказалась продолжить гадание. Только после настойчивых просьб Рылеева вещунья проговорила: «Вы умрёте не своей смертью». – «Меня убьют на войне?» – холодно спросил Рылеев. – «Нет». – «На дуэли?» – «Нет-нет, гораздо хуже! И дальше не спрашивайте». Сеанс был прерван. Больше Рылееву ничего не удалось выведать у нее.

Более откровенной оказалась мадам Ленорман по отношению к Сергею Муравьеву-Апостолу, который во время пребывания русских войск в Париже вместе с несколькими офицерами тоже посетил её салон. Едва взглянув на него, она предсказала: «Вы будете повешены». – «Возможно, вы принимаете меня за англичанина, – с улыбкой проговорил Муравьёв-Апостол, – я русский, а у нас смертная казнь отменена».

Достоинство, с которым он ответил парижской прорицательнице, было отмечено в фольклоре и в поздней легенде о посещении его в каземате Петропавловской крепости отцом. Увидев сына с раздробленной головой и в мундире, забрызганном кровью, тот воскликнул: «Я принесу тебе другое платье». – «Не нужно, я умру с пятнами крови, пролитой за отечество», – ответил заключённый.

Не менее мистическое приключение случилось и с Павлом Пестелем.

В детстве его вместе с братом Владимиром родители решили отправить для воспитания в Дрезден. Отец приобрел два билета на купеческое судно, и они готовы были уже поехать в Кронштадт, откуда судно должно было отправиться в плавание. В этот момент, «по каким-то одному ему ведомым соображениям» отец решил отменить поездку и взял билеты на другой корабль. Каково же было удивление родителей, когда они узнали, что то, первое судно потерпело аварию и весь экипаж вместе с пассажирами утонул в море. Вспоминая об этом, Павел Пестель с улыбкой каждый раз говорил: «Истину русская пословица говорит: кому быть повешену, тот не утонет».

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол

Что касается самого восстания, то в фольклоре нашли отражение две отчаянные попытки предотвратить трагический исход событий. Одна из них была предпринята великим князем Михаилом Павловичем, который верхом на коне въехал между гвардейцами Флотского экипажа и Московского полка и пытался говорить с моряками. В это время откуда-то появились два офицера, и некий человек в партикулярном платье. Человек в штатском прицелился в Михаила, но трое матросов Флотского экипажа бросились на него и тем самым, утверждает легенда, спасли великого князя.

Вторая попытка уговорить восставших вернуться в казармы закончилась трагически, её предпринял популярный в армии герой Отечественной войны, военный губернатор Петербурга граф Михаил Андреевич Милорадович.

Генерал от инфантерии, любимец солдат и царей Михаил Андреевич Милорадович принадлежал к древнему роду сербских дворян, которые издавна преданно служили России, формируя собственные войска и воюя против турок на южных границах. В XVIII веке первые Милорадовичи перешли на службу новой родине. Одного из них, Михаила Михайловича, Петр I лично пожаловал полковником. Это был двоюродный дед нашего героя.

Подлинная фамилия предков Милорадовичей – Храбриновичи. Они и в самом деле отличались храбростью. Однажды сербский король спросил одного из них: «Какую милость, ты бы хотел получить от меня?» – «Для меня милость уже то, что я рад видеть вас, государь», – ответил Храбринович. «Ну что ж, – сказал король, – быть тебе отныне Милорадовичем».

Михаил Андреевич Милорадович

Легенды о необыкновенной отваге Милорадовича следовали за ним буквально по пятам. Однажды во время Альпийского похода, когда горы заволокло туманом, и внизу ничего не было видно, Милорадович крикнул: «Смотрите, как вашего генерала в плен берут», – и скатился по снежному насту в непроглядную мглу И солдаты, не долго думая, последовали за ним.

В другой раз, Милорадович велел подать себе завтрак во время непрекращающегося боя. «Ваше благородие, французы целятся в вас», – попытался возразить адъютант. «Ну что ж, посмотрим, как они умеют стрелять», – ответил генерал, продолжая есть свою курицу.

Поведение его в мирной обстановке отличалось таким же озорством и лихостью. Рассказывали, что у него в гардеробе висело триста шестьдесят фраков, чтобы каждый день появляться в гостиных в новом.

Неожиданный выстрел Каховского сразил прославленного генерала. Выстрел оказался смертельным. Рассказывают, что, зная о своей неизбежной и скорой смерти, Милорадович, тем не менее потребовал, чтобы врач извлек из его тела роковую пулю и показал ему. Когда эту мучительную операцию завершили и извлечённую пулю показали умирающему, он будто бы сказал: «Пуля не ружейная. Я был уверен, что в меня стрелял не солдат. Теперь я могу спокойно умереть». Так не хотелось ему верить в предательство гвардейцев. И особенно – солдат. Да и офицеров тоже. В среде столичной гвардии все друг друга очень хорошо знали, дружили, что называется, семьями. Многие декабристы состояли в той или иной степени в родстве с императорской фамилией. Рассказывали, что, когда один из старейших иностранных дипломатов, находясь на Сенатской площади, подошёл к Николаю I и спросил, не могли бы они, дипломаты, каким-нибудь образом помочь императору, тот сухо проговорил: «Это дело семейное, и в нём Европе делать нечего». Не скрывал этого Николай и в близком кругу родных и близких. Говорят, что перед тем, как выйти из дворца и пойти на Сенатскую площадь, он попрощался с семьёй.

Милорадович был любимым учеником Суворова и мечтал после смерти лежать рядом с ним. В этом смысле судьба оказалась благосклонной к нему. Похоронен Милорадович был в Духовской церкви Александро-Невской лавры. В 1936 году церковь закрыли и передали организации Ленпродовощ. Но некоторые захоронения удалось спасти. Так, прах Милорадовича вместе с напольной плитой с его могилы перенесли в Благовещенскую церковь, тем самым невольно исполнив прижизненную мечту Милорадовича. Теперь он лежит рядом с Суворовым.

В заключение этого сюжета скажем, что буквально за две недели до восстания на Сенатской площади Милорадович посетил гадалку Кирхгоф, которая предрекла ему скорую смерть.

Восстание было жестоко подавлено. Во время следствия декабристы держались достойно и не отступились от своих принципов. Осталась легенда, будто во время допросов одному из руководителей восстания – то ли Никите Муравьеву, то ли Николаю Бестужеву – царь, лично проводивший следствие, предложил свободу, от которой декабрист отказался, протестуя против того, чтобы карали или миловали по прихоти одного человека.

В народе сохранилось предание об одном из активных руководителей Северного и Южного обществ, подполковнике Михаиле Сергеевиче Лунине, иллюстрирующая независимый характер и свободолюбивый дух декабристов. Однажды гвардейский полк Лунина стоял около Петергофа. Лето было жаркое, и офицеры в свободное время купались в заливе. Через какое-то время купания были запрещены на том основании, что они «происходят вблизи проезжей дороги и тем оскорбляют приличия». Тогда, продолжает предание, Лунин, зная, когда генерал, запретивший купания, будет проезжать по дороге, залез в воду в полной форме, в кивере и ботфортах, так, чтобы генерал мог увидеть странное зрелище: барахтающегося в воде гвардейского офицера в полной амуниции. Едва генерал оказался рядом, как Лунин вскочил на ноги и почтительно отдал ему честь. На вопрос же озадаченного генерала, который тотчас узнал в вымокшем офицере любимца великих князей и одного из блестящих гвардейских офицеров. «Что вы тут делаете?» – Лунин ответил: «Купаюсь, ваше превосходительство, и, чтобы не нарушать предписание, делаю это в самой приличной форме».

И это был не единственный случай подобного поведения Лунина. Однажды великий князь Константин Павлович грубо оскорбил целый полк. Почувствовав себя виноватым, он решил попросить прощения. Но сделал это так неловко, что только усугубил ситуацию. Поняв, что примирение не состоялось, он криво усмехнулся и проговорил: «Если кто-то из господ офицеров требует удовлетворения, я к их услугам». Известно, что драться на дуэли с представителями царской фамилии было небезопасно. Наступила напряжённая тишина. Тогда верхом на лошади к великому князю подскочил Лунин и заявил, что «не может отказаться от такой чести». Константин Павлович по достоинству оценил поступок офицера. Он отклонился от разговора о дуэли, но тут же сделал Лунина своим приближённым.

Михаил Сергеевич Лунин

Уже после ареста, в каземате Шлиссельбургской крепости, который был таким сырым, что вода постоянно капала со свода, Лунин на вопрос коменданта, что можно сделать для облегчения его судьбы, будто бы ответил: «Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика». В Шлиссельбургской крепости Лунин потерял почти все зубы. По воспоминаниям декабристов, встречаясь позже со своими товарищами в Чите, он будто бы говорил: «Вот, дети мои, у меня остался один зуб против правительства».

14 декабря, во время восстания на Сенатской площади, Лунин находился в Варшаве, где служил под командованием великого князя Константина Павловича. Однажды, в томительном ожидании указа об аресте, который, как это он хорошо понимал, его не минует, Лунин отправился на охоту. В это время прибыл курьер из Петербурга. Не застав Лунина, громко воскликнул: «Сбежал!» – «Не таков человек этот Лунин, чтобы бегать», – промолвил на это Константин Павлович. «А я бы не вернулся», – будто бы заметил по этому поводу дежурный офицер по фамилии Зайчиков. Великий князь Константин грустно вздохнул: «В том-то и беда России, что Луниных мало, а Зайчиковых много».

Пётр Григорьевич Каховский

Сосланный на каторгу в Сибирь, Лунин и там представлял для Николая I определенную опасность. Его письма к сестре перлюстрировались, и их содержание тут же становилось известно царю. Но особый «гнев и раздражение императора» вызывали статьи Лунина, одни названия которых не давали забыть Николаю первые годы его царствования: «Разбор донесений следственной комиссии», «Взгляд на польские дела»… Уже будучи на поселении, Лунин вновь был арестован и отправлен на каторжные работы в Акатуевскую тюрьму. Там Лунин и умер. По официальной версии, «от кровяного удара». Однако сохранились легенды. Согласно одной из них, Лунин угорел, потому что «слишком рано закрыли трубу». Согласно другой, он был «задушен», по «тайному приказу», который будто бы «пришёл из Петербурга непосредственно от царя».

Есть, впрочем, предсказание, которое так и не исполнилось. По легенде, Лунин ещё в молодости тоже обращался к пресловутой французской ведунье госпоже Ленорман, и та сказала, что его повесят. «Надо постараться, чтобы предсказание исполнилось», – будто бы сказал тогда Лунин.

Наиболее одиозной фигурой среди декабристов слыл Пётр Григорьевич Каховский. Он родился в 1799 году. К двадцати пяти годам успел пережить радость незначительных взлетов и горечь болезненных падений. Служил в лейб-гвардии Егерском полку, был разжалован в солдаты, продолжал служить, затем вышел в отставку, пережил пылкую, но безответную любовь, был беден, нищенствовал, по собственному признанию, по несколько дней не ел и вечно просил взаймы, чаще всего без надежды отдать долг. Всё это вызывало откровенное презрение и даже некоторую брезгливость обеспеченных членов общества. Друзей у него не было вообще, а среди декабристов он держался особняком.

Когда пятерых осуждённых на казнь декабристов ранним июльским утром 1826 года вывели на Кронверк Петропавловской крепости, где был сооружён деревянный эшафот, то на короткое время они были предоставлены самим себе. Четверо из них сидели на траве и тихо разговаривали. В некотором отдалении одиноко и мрачно стоял Каховский. Перед самой казнью декабристы, прощаясь, братски обнялись друг с другом. И только Каховскому никто будто бы не протянул руки.

Известный пушкинист П.Е. Щёголев утверждает, что и Каховский посещал мадам Ленорман. И та «предсказала, что он будет повешен».

Казнь руководителей восстания на Сенатской площади состоялась 13 июля 1826 года. Это было первое в России исполнение смертных приговоров после 1774 года, когда в Москве на Болотной площади казнили Пугачёва. С тех пор смертная казнь была отменена. Исчезла и профессия палачей. По слухам, для исполнения приговора над декабристами их привезли из Финляндии. Но и они проявили полную неопытность и «неумение устраивать виселицы». Трое из повешенных – Рылеев, Каховский и Муравьев-Апостол – сорвались, и вскоре опять были повешены. По рассказам немногих очевидцев казни, «окровавленный Рылеев» перед вторичной казнью крикнул генералу: «Подлый опричник, тиран! Дай же палачу свои аксельбанты, чтобы нам не умирать в третий раз».

Передавали, что начальник Генерального штаба генерал-фельдмаршал И.И. Дибич получил приказ Николая I, повелевавший после казни руководителей восстания провести всех осуждённых декабристов мимо тел повешенных. Но даже Дибич растерялся, «получив этот дикий приказ», который так и остался невыполненным.

Сохранилось несколько легенд о том, как Николай I узнал о совершении казни. По одной из них, его разбудили рано утром и вручили письмо военного генерал-губернатора Петербурга о том, что «всё кончилось». По другой, доклад об исполнении смертного приговора застал его во время утренней прогулки по царскосельскому парку. Он нервно ходил вдоль берега пруда и, чтобы успокоиться, бросал в воду платок. Сопровождавшая его собака бросалась в воду и возвращала платок владельцу. Так продолжалось несколько раз, пока появившийся слуга не шепнул императору что-то на ухо. Николай, не дослушав, быстро пошёл ко дворцу.

Известно и другое предание, пересказанное Александром Дюма в романе «Учитель фехтования». Согласно ему, на следующий день, узнав, что у трёх из пяти приговоренных к казни декабристов оборвались верёевки, Николай I укоризненно сказал: «Почему не послали сказать мне об этом? Мне не подобает быть более суровым, чем Бог». Даже если эту легенду придумал сам писатель, то можно не сомневаться, что после выхода в свет романа легенда начала свою самостоятельную жизнь. В неё верили. Неслучайно в первом русском переводе романа, вышедшем в 1925 году, этот эпизод полностью отсутствует.

Спустя несколько дней после казни Николай I посетил Морской кадетский корпус. Как рассказывает предание, проходя по коридору, император, едва сохранил спокойствие, когда увидел в одной из оконных ниш миниатюрную виселицу с пятью повешенными мышами.

В связи с тайным погребением казненных декабристов в Петербурге появились две легенды. По одной из них, «тела были вывезены на взморье и там брошены с привязанными к ним камнями в глубину вод». По другой – погребение было тайно произведено на острове Голодай, на пустыре, где предавали земле трупы самоубийц, тех, кто умер от венерических болезней, и казнённых преступников – всех, кому церковь отказывает в ритуальном погребении. Во всяком случае, в 1926 году, в связи со столетием со дня казни Павла Пестеля, Кондратия Рылеева, Сергея Муравьёва-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и Петра Каховского именно там, на месте их предполагаемого погребения, по проекту А. Боброва был установлен трёхметровый обелиск из чёрного гранита. Правда, в 1980-х годах возникла ещё одна версия. Согласно ей, захоронение казненных декабристов произошло на территории современного завода «Алмаз», там же, на острове Голодай. На этом предполагаемом месте погребения пяти повешенных был так же установлен памятный знак.

Так или иначе, пятеро руководителей восстания были казнены, а оставшиеся в живых ожидали отправки в места отбывания наказания, находясь в казематах Петропавловской крепости. К середине 1826 года узников было так много, что в крепости, по воспоминаниям Д. Завалишина, «иссяк запас замков, которыми замыкали кандалы». В ближайшее воскресенье тюремщиков отправили на мелочный рынок, и те, не разобравшись, закупили, как рассказывает легенда, замки для девичьих заветных шкатулок. На латунных вставках этих миниатюрных замочков были выгравированы всякие популярные в то время среди мещанок пожелания. Так, Завалишин на замке своих кандалов прочитал: «Кого люблю – тому дарю». А Николаю Бестужеву досталось: «Люби меня, как я тебя». Декабристы увидели в этих непритязательных текстах символические формулы их с Николаем I взаимной любви.

Сохранилась ещё одна характерная легенда. Один из сторожей Петропавловской крепости был снаряжен на рынок за продуктами для заключённых. В том числе была заказана корзина яблок. Сторож приценился и, по обычаю, начал торговаться: «Что-то дорожишься ты очень, купец хороший. Не для себя ведь покупаю». – «Для кого же?» – деловито поинтересовался торговец. «Для тех, что в крепости посажены». – «А коли так, бери, милый человек, даром», – сказал он и насыпал корзину яблок с верхом.

В конце 1920-х годов на Каменном острове погиб своеобразный памятник, связанный с декабристами, – дача известного либерала, адмирала Николая Семеновича Мордвинова, кстати, единственного из членов Верховного уголовного суда, который в 1826 году отказался подписать смертный приговор декабристам. По преданию, на этой даче бывал Пушкин, и часто собирались декабристы.

Долгое время место казни пяти декабристов на Кронверке Петропавловской крепости ничем отмечено не было. Только в 1975 году, к 150-летней годовщине восстания на Сенатской площади был установлен 10-метровый обелиск с барельефным изображением пяти профилей повешенных руководителей восстания. С тех пор два раза в год, 14 декабря и 13 июля, проходя мимо обелиска, в утреннем мареве можно услышать со стороны Кронверка неясные стоны и увидеть смутные очертания пяти человеческих фигур.

Следствием событий 14 декабря, среди прочего, стало создание новых государственных институтов сыска и принуждения. Вскоре после восстания на территории Новой Голландии было выделено место для строительства военной тюрьмы. В 1829 году тюрьма, построенная по проекту архитектора Военного ведомства А.Е. Штауберта, была готова принять первых арестантов. Она представляла собой трехэтажное кольцеобразное в плане здание с внутренним круглым двором. Уже в процессе проектирования архитектор называл тюрьму «башней», и это название быстро разошлось по Петербургу. Вместе с тем бытовало и другое, фольклорное название – «бутылка». Если верить преданию, то выражение «лезть в бутылку», то есть вести себя дерзко, вызывающе или оказывать сопротивление, вошло в обиход в связи с появлением новой тюрьмы.

В июле 1826 года, сразу же после окончания следствия по делу декабристов, было создано печально знаменитое «Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии». Насчитывавшее в момент образования шестнадцать сотрудников, Третье отделение размещалось в не сохранившемся ныне доме на Мойке. В 1838 году оно переехало на Фонтанку, 16, близ Цепного моста, отчего дом и получил у петербуржцев название «Дом у Цепного моста».

Первым шефом Третьего отделения был граф А.Х. Бенкендорф, который, по легенде, получая эту должность из рук самого императора, попросил у него инструкций «относительно действий вверенного ему управления». В ответ государь будто бы протянул ему носовой платок со словами: «Вот моя инструкция: чем больше слёз утрешь – тем лучше». Как были поняты слова императора Бенкендорфом – неизвестно, но количество поступающих в Третье отделение доносов с каждым годом только увеличивалось и, в конце концов, стало так велико, что, если верить городскому фольклору, по субботам «происходило их торжественное сожжение».

Постепенно, по мере того как расширялись функции Третьего отделения и росла потребность в его услугах, помещения дома у Цепного моста перестраивались, расширялись и благоустраивались. Флигели приобретали глубокие подвалы, скрытые переходы и секретные помещения.

Существовала даже легенда о подземном ходе, прорытом между Третьим отделением и Михайловским замком, хотя трудно было объяснить, почему именно Михайловским замком, который ещё с 1801 года, сразу после насильственной смерти Павла I, потерял своё политическое значение. Вероятно, память о зловещей резиденции Павла I усиливала страх обывателей перед Третьим отделением.

Правой рукой Бенкендорфа, а по единодушному утверждению современников, головой графа, был умный и проницательный Дубельт. У Дубельта существовала весьма характерная привычка, хорошо известная в столице. Вознаграждение тайным агентам выдавалось в суммах, которые всегда были кратны трем. «В память тридцати сребреников», – пояснял будто бы граф в кругу близких друзей.

После смерти Бенкендорфа Третьим отделением руководил вспыльчивый и несдержанный Алексей Орлов. Про него в Петербурге ходили самые жуткие слухи. Опять, как и в давние времена, при небезызвестном Шешковском, начали говорить о специально устроенных в кабинете Орлова креслах, по его команде опускавшихся под пол вместе с провинившимся, который тут же получал «ощутимое возмездие за свои вины». При этом, рассказывает легенда, ни исполнители, ни потерпевший не видели друг друга.

К декабрю 1825 года, когда произошло восстание, Сенатская площадь уже восьмой год представляла собой строительную площадку, в центре которой возводился Исаакиевский кафедральный собор. История этого собора восходит к эпохе Петра Великого. Как известно, Пётр родился в день Исаакия Далматского, безвестного византийского монаха, причисленного к лику святых. В 1710 году в честь своего святого небесного покровителя Пётр велел выстроить деревянную Исаакиевскую церковь. Она находилась вблизи Адмиралтейства и была, собственно, даже не церковью, а «чертежным амбаром», в восточной части которого водрузили алтарь, а над крышей возвели колокольню.

В 1717 году на берегу Невы, западнее Адмиралтейства, начали строить каменную Исаакиевскую церковь. Но грунт под фундаментом неожиданно стал оседать, и церковь пришлось срочно разобрать. В 1768 году Екатерина II, всегда считавшая себя политической и духовной наследницей Петра, начала возведение нового Исаакиевского собора, по проекту Антонио Ринальди. Собор строился на новом месте, сравнительно далеко от берега. Он облицовывался олонецкими мраморами, яркий, праздничный и богатый вид которых, по мнению современников, достаточно красноречиво характеризовал «золотой век» Екатерины. Но строительство затянулось, и к 1796 году – году смерти Екатерины – собор был возведен лишь до половины.

Павел I, как мы уже знаем, сразу после вступления на престол приказал передать мрамор, предназначенный для Исаакиевского собора, на строительство Михайловского замка, а собор достроить в кирпиче. Нелепый вид кирпичной кладки на мраморном основании рождал у обывателей дерзкие сравнения и опасные аналогии. В столице появилась эпиграмма, авторство которой фольклор приписывает флотскому офицеру Акимову, поплатившемуся за это жестоким наказанием плетьми и каторжными работами в Сибири:

Двух царствований памятник приличный:

Низ мраморный, а верх кирпичный.

В разных вариантах, а их только в нашем собрании шесть, петербуржцы пересказывали опасную эпиграмму, прекрасно понимая, что символизируют «низ мраморный» и «верх кирпичный». Вот, к примеру, как выглядел ещё один вариант:

Сей храм докажет нам,

Кто лаской, кто бичом:

Он начат мрамором,

Окончен кирпичом.

Кстати, когда во исполнение последнего, окончательного монферрановского проекта, уже при императоре Александре I, начали разбирать кирпичную кладку, фольклор немедленно откликнулся новой эпиграммой, в которой появился третий символ третьего царствования:

Сей храм трёх царств изображенье:

Гранит, кирпич и разрушенье.

В 1809 году Александр I объявил конкурс на проектирование нового Исаакиевского собора, а 26 июня 1818 года произошла его торжественная закладка. Проект создал молодой французский архитектор Огюст Монферран, приехавший в Россию за два года до этого. Поклонник итальянской школы живописи, Николай I настаивал на приглашении к росписи внутренних стен собора итальянских художников. Монферран же отдавал предпочтение русским мастерам. Разговор незаметно перешел в спор. «Да как же вы, Ваше величество, – убеждал по-французски царя архитектор, – не понимаете, что НАШИ РУССКИЕ художники распишут русский храм лучше итальянцев!». Император расхохотался, хлопнул Монферрана по плечу и весело воскликнул: «Ну что же! Пускай собор расписывают ВАШИ РУССКИЕ художники».

Храм строился так долго, как ни один собор Петербурга. В это время в столице одновременно велись три грандиозные стройки: железная дорога между Петербургом и Москвой, первый постоянный мост через Неву и Исаакиевский собор. По этому поводу салонные остряки шутили: мост через Неву мы увидим, но дети наши не увидят, железную дорогу мы не увидим, но дети наши увидят, а Исаакиевский собор не увидим ни мы, ни наши дети.

Огюст Монферран

Говорили в Петербурге и о каком-то ясновидце, который предсказал будто бы, что Монферран умрёт, как только достроит Исаакиевский собор. Потому-то он так долго строит, острили в столице. По преданию, в торжественный день освящения собора новый император Александр II в присутствии двора, многочисленных вельмож и приглашённых сделал будто бы замечание архитектору за «ношение усов» – привилегию, которой пользовались только военные. «Пораженный неприязненным отношением императора, Монферран почувствовал себя дурно» и спустя месяц умер.

Но существует и другое предание о неожиданной скоропостижной смерти архитектора. В скульптурном декоре Исаакиевского собора есть группа святых, наклоном головы приветствующих появление Исаакия Далматского. Среди них находится скульптурное изображение самого Монферрана с моделью собора в руках – своеобразный автограф архитектора. Во время освящения собора один из приближённых угодливо обратил внимание императора на то, что все святые преклонили головы перед Исаакием Далматским и только архитектор, преисполненный гордыни, не сделал этого. Государь ничего не ответил, однако, проходя мимо архитектора, руки ему не подал и не проронил ни слова благодарности. Тот не на шутку расстроился, ушел домой до окончания церемонии, заболел… и через месяц скончался.

Смерть Монферрана, якобы предсказанная задолго до окончания строительства и случившаяся точно в предсказанное время, повторила старый петербургский фольклорный сюжет гибели строителя, ставшего как бы жертвой собственного детища. Мы уже знаем о кончине графа Строганова по завершении строительства Казанского собора, о самоубийстве Кокоринова на чердаке Академии художеств, одним из авторов проекта которой он был. Если правда, что Павел I принимал непосредственное и активное участие в проектировании Михайловского замка, то и его трагическая гибель через сорок дней после вселения в замок становится в один ряд с этими мистическими смертями.

Жил Монферран в собственном доме на набережной Мойки среди прекрасной коллекции произведений античного искусства, собранной им в последние годы жизни. Завистники, обвиняя зодчего в финансовых злоупотреблениях при строительстве Исаакиевского собора, распространяли в городе слух, будто архитектор приобрел себе дом именно на эти деньги. Но мало ли что говорили о Монферране в столице. После открытия Александровской колонны родились слухи, будто колонна эта должна была быть вся из мрамора, да вот мрамор пошел на строительство и украшение собственного дома архитектора, а колонну пришлось якобы по этой причине сделать из гранита. Однажды император будто бы уступил недоброжелателям архитектора и велел произвести расследование, которое, впрочем, «ничего противозаконного не обнаружило». По слухам, пронесшимся тогда по столице, Николай I на это сказал: «Ну, Бог с ним, с этим Монферраном, пускай себе берет сколько угодно, только бы другим не давал».

«Жилище каменщика», как называл свой дом архитектор, славилось не только коллекцией, которая в Петербурге считалась второй после эрмитажной. Радушный хозяин любил гостей, но, как говорили в Петербурге, «приглашал не более девяти, по числу греческих муз, полагая, что только такое количество соответствует приятной беседе».

Тень Монферрана будто бы и сегодня появляется на ступенях Исаакиевского собора. Ночами «человек в тёмном сюртуке» прогуливается под колоннадой своего собора. Правда, как утверждает фольклор, если на него посмотреть пристально, он тут же исчезает.

Легенды о призраках Исаакиевского собора рождаются до сих пор. Многие из них содержат память о вполне реальных событиях. Так, в марте 2008 года с верхней колоннады Исаакиевского собора бросилась вниз некая тридцатидвухлетняя Татьяна из Краснодарского края. Предполагается, что она покончила жизнь после ссоры с любимым. На следующий день после сообщения в печати о случившейся трагедии, в Интернете можно было прочитать легенду о том, что «в полночь у Исаакия бродит призрак Белой Дамы».

Появление Исаакиевского собора в ансамбле главных площадей Петербурга сразу же вызвало общественный протест, переросший в полемику, длящуюся до сих пор. Особенно острое критическое отношение собор вызывал у современников Монферрана, затем оно начало постепенно затухать, чуть ли не через сто лет неожиданно ярко вспыхнуло вновь в период пресловутой борьбы с космополитизмом и, наконец, вовсе исчезло в наши дни, когда в сотнях путеводителей, буклетов, проспектов и открыток собор предстает одним из символов Петербурга наряду с Адмиралтейством и Медным всадником, оградой Летнего сада и Стрелкой Васильевского острова. И если говорят о недостатках собора, то вскользь, мимоходом и так непропорционально мало, что это бесследно растворяется в море хвалебных эпитетов. Между тем, по мнению многих исследователей, масса собора, удручающе огромная, не соразмерная ни с человеком, ни с окружающими постройками, не может считаться признаком хорошего вкуса в городе, где именно эти качества всегда закладывались в основу всякого проектирования. Собор, как отмечали почти все источники до 1940-х годов, излишне тяжёл и грузен в своей пышности. Как писал Вл. Михневич, он производит подавляющее и «если можно так выразиться, мистически-торжественное» впечатление. Тем не менее он поражал своими «размерами, высокохудожественными деталями, редкостью и драгоценностью употребляемых на его постройку материалов и бездной труда, положенного на сооружение этого чуда». Как рассказывает предание, один высокопоставленный сановник заметил, что если бы даже собор был весь вылит из серебра, то стоил бы не дороже, чем стоит теперь.

Исаакиевский собор

Видимо, не случайно мифология Исаакиевского собора со дня окончания его сорокалетнего строительства вплоть до наших дней отражает скорее негативное отношение к нему петербуржцев, нежели позитивное.

Рассказывают, как один из «шалунов» того времени, он же – один из блестящих авторов знаменитых сентенций Козьмы Пруткова, «неистощимый забавник с необычным даром имитатора» Александр Жемчужников ночью, переодевшись в мундир флигель-адъютанта, объехал всех архитекторов Петербурга с приказанием «наутро явиться во дворец ввиду того, что провалился Исаакиевский собор». А легенда о том, что Исаакиевский собор постепенно оседает под тяжестью собственного веса, жива до сих пор. Она широко используется в художественной литературе и даже в поэзии. Вот Саша Черный в стихотворении «На лыжах»:

Снова буду молча кушать,

Отчужденный, как удод,

И привычно тупо слушать,

Как сосед кричит соседу,

Что Исакий каждый год

Опускается всё ниже.

А вот что пишет Валентин Катаев в мемуарной повести «Алмазный мой венец»: «Мы объехали весь город… мимо постепенно уходящего в землю Исаакиевского собора».

Даже легенда о продаже, в связи со страшным голодом 1930-х годов, Исаакиевского собора в Америку, о чём мы будем говорить в своё время, предполагает, как это ни грустно отмечать, его исчезновение из петербургской панорамы.

Строительство собора завершилось в 1858 году, однако строительные леса с него долго не снимали. Выстроенный, как говорили, недобросовестно, он требовал постоянного ремонта и подновления. Причём ремонт производился не за счет средств собора, но на деньги, специально отпускаемые из царской казны. Денег, похоже, не жалели, и по этому поводу в городе родилась легенда, что династия Романовых падёт, как только закончится ремонт собора и с него снимут строительные леса. И действительно, леса с Исаакиевского собора впервые сняли в 1916 году, чуть ли не накануне отречения Николая II от престола и падения самодержавия в России.

Одновременно с Исаакиевским собором Монферран построил в Петербурге три значительных сооружения, каждое из которых могло бы принести архитектору неменьшую славу. Об Александровской колонне мы уже упоминали. Она была установлена в 1834 году на Дворцовой площади в память о победе в Отечественной войне 1812 года. Колонна, представляющая собой монолит красного гранита, увенчана фигурой ангела, лицо которого имеет сходство с лицом Александра I. Так распорядился, согласно легенде, Николай I, одновременно указав скульптору Орловскому, что голова змеи, попранной крестом ангела, должна иметь сходство с Наполеоном. Гранитный монолит был поднят и без каких-либо креплений установлен на фундамент с помощью 60 кабестанов в течение 1 часа 45 минут. В основание фундамента было забито 1250 свай и… согласно одной старинной легенде, зарыт ящик первоклассного шампанского.

Вокруг Александровской колонны установлена ограда. Она представляет собой ряд чугунных звеньев, состоящих из копий, навершиями которым служат позолоченные имперские орлы. Между собой звенья соединяются трофейными стволами пушек, опущенных жерлами вниз. Говорят, эти пушки должны были быть наполеоновскими. Но в действительности оказались турецкими. Будто бы сам Монферран, француз по происхождению, велел заменить их, из любви к своему отечеству.

Установка Александровской колонны

Судьба к Александровской колонне, высокохудожественному историческому памятнику, оказалась благосклонной. Однако покушения на её жизнь всё-таки были и не однажды. В первые годы советской власти её предполагали убрать, так как она будто бы мешала прохождению парадов и демонстраций по Дворцовой площади. Всё будто бы было готово для сноса. Но, как рассказывает фольклор, нашлись люди, которые доказали, что при падении колонны «сила удара о землю будет такой мощной, что все вблизи стоящие здания будут разрушены». Безумная акция была остановлена.

Как ни странно, угроза сноса колонны появилась во время Блокады. Если верить блокадному фольклору, начальство, готовясь бежать из осаждённого Ленинграда, собиралось устроить на Дворцовой площади взлетно-посадочную площадку, и, понятно, колонна мешала.

Еще раз с колонной собирались расправиться в 1950-х годах. Будто бы было решено с Александрийского столпа снять Ангела из-за того, что он не может приветствовать демонстрантов.

Но вернёмся непосредственно к Монферрану. В 1820 году по его проекту для князя А.Я. Лобанова-Ростовского рядом с Исаакиевским собором строится треугольное в плане здание, широко известное в Петербурге своим восьмиколонным портиком с фигурами мраморных львов, на одном из которых спасался от наводнения герой пушкинской поэмы «Медный всадник». Через какое-то время князь решил продать этот дом, но так как подходящего покупателя долго не находилось, то он решил устроить рублёвую лотерею. Был выпущен миллион билетов, и только один из них – выигрышный. «За один рубль – дворец в столице», – подогревали ажиотаж маклеры. Николай I, рассказывает легенда, вызвал Лобанова-Ростовского и «гневно сказал, что не княжеское дело заниматься коммерцией». Дом был выкуплен в казну, и в нём разместилось военное ведомство.

Памятник Николаю I на Исаакиевской площади

Надо сказать, лотереи, наряду с картами, в народе связывались с неожиданными выигрышами и становились достоянием городского фольклора. Они были похожи на фантастические святочные рассказы, будоражившие сознание бедных обывателей. Об одной из таких чудесных историй рассказывает Павел Свиньин в «Достопамятностях Санктпетербурга и его окрестностей». Одна «добрая старушка» однажды предоставила ночлег офицеру, иззябшему от дождя, ненастья и тщетного поиска приюта. Она напоила его чаем, как могла, угостила и уложила спать. Наутро офицер попытался рассчитаться, но женщина категорически отказалась от платы за гостеприимство. Тогда офицер уговорил её взять на память пятирублевый лотерейный билет, случайно купленный им в Петербурге на разыгрываемые часы стоимостью в 80 тысяч рублей. Старушка приняла памятный подарок, да и забыла о нем. Через долгое время к женщине зашел местный смотритель и случайно, к своему немалому удивлению, увидел этот билет, воткнутый за зеркало. Оказалось, что билет был выигрышным, в газетах уже несколько раз тщетно объявлялся его номер, но никто за часами не являлся. Так, благодаря фортуне, «бедная женщина» внезапно стала богатой. Часы у неё приобрел Эрмитаж за 20 тысяч, да ещё и определил ей ежегодную пожизненную пенсию. Часы эти и сегодня будто бы находятся в музее.

Так случилось, что все основные постройки, возведённые по проектам Монферрана, сосредоточены в центре города, вблизи его основного творения – Исаакиевского собора. Кроме уже перечисленных сооружений, Монферран построил особняк для известного петербургского богача Демидова на Большой Морской улице. Особняк отличался изысканной и богатой внутренней отделкой, о чём долгое время судачили в столице. Однажды Демидова посетил Николай I. Как рассказывает легенда, после внимательного осмотра помещений, он ушел, бросив на ходу, что «вестибюль у Демидова отделан лучше, чем столовая в Зимнем дворце».

В 1859 году в центре Исаакиевской площади был открыт памятник Николаю I. Виртуозно гарцующий на двух задних ногах конь с всадником опирается на сложный многоярусный пьедестал, по углам которого – четыре аллегорические женские фигуры: Мудрость, Слава, Правосудие и Вера. В Петербурге бытует легенда о том, что эти фигуры, исполненные скульптором Р.К. Залеманом, будто бы имеют портретное сходство с женой и тремя дочерьми Николая. Причём для скульптуры Мудрости с зеркалом в руке, в котором должна была отражаться Правда, позировала якобы сама императрица Александра Фёдоровна. Вероятно, те же верноподданнические корни имеет и другая расхожая легенда: о том, что у ангелов на фасадах Исаакиевского собора – лица членов императорской семьи.

Появление монумента вызвало в Петербурге немало толков. Говорили, что сама закладка памятника являла собой комплекс самых дурных предзнаменований. Началось с того, что один из приближённых, поднося императору ящик с закладными золотыми монетами, поскользнулся и упал в яму, вырытую под фундамент. Затем свалился с топорища молоточек для заколачивания почетного основания. Музыканты перепутали ноты и вместо «Вечной памяти» заиграли весёлый вальс. Кто-то в толпе придворных проронил: «Это сам покойник с того света сознается, что не следует воздвигать ему памятник».

А при открытии монумента заговорили о том, что и литейщики выразили своё отношение к Николаю I. Будто бы на воротнике императорского мундира они выбили три всенародно известные буквы, и поставили свои личные клейма.

Еще до открытия памятника Николаю I петербургские остроумцы обращали внимание обывателей на то, что монументы Петру Великому и Николаю установлены на одной оси, обращены в одну сторону, но отгорожены друг от друга Исаакиевским собором. Одно петербургское предание рассказывает, что уже на следующий день после открытия памятника на передней правой ноге коня появилась доска с яркой надписью: «Не догонишь!» А другая легенда сохранила поговорку, широко распространённую в городе: «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает».

Если верить фольклору, из-за этого памятника отказалась жить в специально для неё построенном Мариинском дворце любимая дочь Николая I Мария. Впервые увидев памятник, стоящий спиной к окнам её личных покоев, она будто бы усомнилась в искренности чувств к ней давно почившего отца и покинула дворец.

Добавим, что после революции большевики собирались заменить голову Николая I головой Буденного. Но передумали. Испугались, что не устоит конь на двух точках опоры, и что тогда будет с ними – одному Богу известно.

Золотой век петербургской культуры 1825 – 1881

Пушкин и его время

СОГЛАСНО СЕМЕЙНОМУ ПРЕДАНИЮ, ИЗВЕСТНОМУ исключительно из рассказов няни поэта Арины Родионовны, в 1800 году произошла столь любимая официальной историографией встреча маленького Пушкина с императором Павлом I. Но это только легенда. А если не принимать во внимание неопределённое по длительности пребывание годовалого Пушкина вместе с матерью в Северной столице, то его приезд для поступления в Лицей в 1811 году можно считать первым посещением Петербурга.

Тем не менее, как нам кажется, здесь уместно привести легенды, относящиеся к предкам Пушкина, как далеким, так и близким, поскольку легенды эти связаны с пребыванием их героев в Петербурге. Вряд ли стоит пренебрегать таким важным жизненным обстоятельством как генетическая память.

Известно, что прадед Пушкина по материнской линии был сыном эфиопского князя. Однажды мальчик попал в плен к туркам. Там, на рынке рабов в Константинополе, его приобрёл русский посланник Савва Рагузинский и прислал в подарок Петру I. Правда, в Петербурге бытовала злая легенда о том, что Ганнибала купил Пётр I у пьяного английского матроса за бутылку рома.

Абрам Петрович Ганнибал

Так или иначе, царь крестил десятилетнего мальчика, дав ему в качестве восприемника своё имя, отчество и фамилию: Пётр Петрович Петров. Абрамом он стал по собственной инициативе. Будто бы, ещё находясь в мусульманской Турции, он так привык к данному ему там имени Ибрагим, что выпросил разрешение называться в России русским аналогом этого имени. С фамилией сложнее. Согласно одной легенде, Абрам Петрович получил её лично от Петра в честь легендарного полководца, грозы Рима Ганнибала, причём, скорее всего, первоначально «Ганнибал» было прозвищем чернокожего мальчика. Согласно другой легенде, фамилию Ганнибал он присвоил себе сам, в память о своём африканском происхождении. И произошло это гораздо позже, уже после смерти Петра I. Будто бы, прибыв в Сибирь, он решил, что громкая фамилия поможет ему в его положении ссыльного. Во всяком случае, известно, что первоначально чернокожего генерала звали просто Абрам-арап или Абрам Петров, и только потом, через несколько десятилетий, «Петров» превратилось в «Петрович». Тогда же появилось и добавление – Ганнибал. Историкам известно и первое упоминание имени Ганнибал в качестве фамилии. Впервые оно упоминается в 1727 году, в официальном документе, связанном с приездом Абрама Петровича в Сибирь: «В декабре месяце прибыл из Тобольска лейб-гвардии, бомбардирной роты, поручик Абрам Петров, арап Ганнибал, для строения Селингинской крепости».

Есть и ещё одна легенда, автором которой считается сам А.С. Пушкин. Согласно ей, женил Ганнибала Пётр I, просватав за своего арапа русскую барышню. Однако известно, что впервые Ганнибал женился только через шесть лет после смерти императора, в 1731 году, после возвращения из Сибири. Его супругой стала гречанка Евдокия Андреевна Диопер, а когда та умерла, женился вторично, и уже от этого брака родился дед Пушкина Осип Абрамович Ганнибал.

В семье Пушкиных сохранилась легенда о том, что единокровный брат Ганнибала однажды отправился на поиски Ибрагима. Не найдя его у турецкого султана, брат будто бы явился в Петербург с дарами в виде «ценного оружия и арабских рукописей», удостоверяющих княжеское происхождение Ибрагима. Но православный Абрам Петрович Ганнибал, как утверждает фольклор, не захотел вернуться к язычеству, и «брат пустился в обратный путь с большой скорбью с той и другой стороны».

Совсем недавно, уже в наше время, эта легенда вроде бы получила неожиданное подтверждение. Некий Фарах-Ажал, проживающий в посёлке Неве-Кармаль на территории современного Израиля, рассказывал, что один из его предков в Эфиопии по имени Магбал мальчиком был подарен «белому царю». Это происходило во время какой-то войны, когда «белый царь» помогал эфиопам оружием. В деревне до сих пор живёт легенда, что Магбал был обменен на это оружие. Через много лет до эфиопской деревни дошли сведения о том, что Магбал стал «большим человеком у „белого царя“». Портрет мальчика, сделанный художником, находившимся в составе миссии «белого царя», по утверждению Фараха, до сих пор хранится у одного из многочисленных родственников Магбала. Кстати, определение «белый» на родном языке Фараха обозначает не только цвет кожи, но такие понятия, как «холод», «лед», «снег», что придает легенде ещё большую достоверность.

В заснеженной России Ганнибала народ окрестил «Арапом» и «Чёрным барином». О нём слагали легенды. В одной из них рассказывается, как однажды ночью Ганнибал возвращался из Петербурга в своё имение Суйда. Ехали всю ночь и только к утру добрались до Суйды. Извозчик повернулся к барину, чтобы получить плату, да так и ахнул, в ужасе закричав: «Вез барина, а привез чёрта!». Потерял сознание и упал с тарантаса. Дворовые и в самом деле считали своего барина дьяволом и утверждали, что «когти его были копытцами».

Между тем многие жители современной Суйды считают, что в их жилах течет горячая африканская кровь, и гордятся тем, что являются внебрачными потомками любвеобильного «чёрного барина» и родственниками самого Пушкина.

Предки Пушкина по отцовской линии были людьми деятельными и энергичными. Но в семейной жизни нравы многих из них отличались крайней грубостью, дикой жестокостью и беспощадностью. Благодаря Пушкину, нам известны два случая из жизни деда поэта, которого он называет «пылким и жестоким». Эти рассказы уже после смерти Пушкина, в 1840 году, были опубликованы в журнале «Сын Отечества». Тогда же их достоверность в письме в редакцию журнала решительно и с негодованием опроверг отец поэта Сергей Львович. Именно это дает нам право считать оба рассказа семейными легендами Пушкиных. Если верить этим легендам, прадед Пушкина по отцу зарезал свою жену во время родов, а первая жена деда Пушкина умерла в домашней тюрьме, куда он её заточил только за одно подозрение в связи с неким французом, учителем его детей. Самого же француза он будто бы самолично повесил на чёрном дворе.

Тиранил он и вторую свою жену. Однажды, когда она была уже на сносях и вот-вот готова была родить, да к тому же чувствовала себя крайне нездоровой, он потребовал от неё одеться в лучшие свои наряды и поехать с ним в гости. В дороге она почувствовала родовые муки. Так, «разряженная и в бриллиантах», прямо в карете, она и родила, как пишет Пушкин, «чуть ли не моего отца». Домой её привезли полумертвой.

Отец Пушкина Сергей Львович, как свидетельствует фольклор, к серьёзной деятельности расположен не был, предпочитая службе светские визиты и холостяцкие развлечения. О его беззаботности и легкомыслии ходили легенды. Любимым занятием Сергея Львовича во время его службы в гвардейском полку было сидеть у камина и помешивать горящие угли своей офицерской тростью. Как-то раз, согласно легенде, с такой обгоревшей тростью Сергей Львович явился на учения, за что будто бы и получил выговор от командира: «Уж вы бы, поручик, лучше явились на ученья с кочергой».

По другой легенде, явившись однажды на великосветский бал, он с ужасом обнаружил, что потерял перчатки, без которых танцевать было не принято. Выручил его император. Он снял перчатки с собственной руки и подал их Сергею Львовичу, великодушно промолвив: «Вот вам мои». Затем подвел его к барышне, и с тонкой иронией добавил: «А вот вам и дама».

При этом Сергей Львович отличался заметной скупостью. Домашние вспоминали, как однажды за столом его сын Лев разбил рюмку. Отец вспылил и в продолжение всего обеда ворчал. «Можно ли так долго сетовать о рюмке, которая стоит двадцать копеек?» – заметил Лев. «Извините, – возразил отец, – не двадцать, а тридцать пять».

В другой раз из-за скупости отца, едва не случилась трагедия с другим сыном – Александром, которому как-то потребовались деньги. Отец категорически отказал. Тогда юный Александр «с пистолетом в руке объявил, что застрелится». Отец принял это за пустое устрашение. И Пушкин выстрелил в себя. Пистолет осёкся. Все рассмеялись. Пушкин ещё раз нажал курок и выстрелил в воздух. К всеобщему ужасу оказалось, что пуля была.

Как известно, Пушкин родился 27 мая 1799 года в Москве. Мы бы не останавливались на дате и месте его рождения, если бы не одна удивительная московская легенда, рассказанная как-то Андреем Битовым. Согласно легенде, поэт родился не 27 мая по старому стилю, а накануне, 26 числа. Но так как на следующий день был великий праздник Вознесения, то родителям Пушкина удалось «по большому блату» записать рождение ребенка 27-м числом. Но и это ещё не всё. Оказывается, в Москве уже сегодня «известны» шесть адресов, где будто бы родился Пушкин. На этом основании москвичи вообще считают истинным местом рождения поэта Петербург. Вот такая легенда. Или розыгрыш, умело растиражированный Битовым. Впрочем, ни то ни другое не выпадает из контекста нашего рассказа. Заметим только, что (если, конечно, верить фольклору) планы на Александра Сергеевича окончательно сложились у его родителей во время одного из их посещений имения Ганнибалов – Суйды. Сам Пушкин, согласно его официальной биографии, в этом имении никогда не был, но в тех местах живёт легенда, что няня поэта Арина Родионовна приезжала туда однажды с маленьким Сашей. А в поместье Рунове близ Кобрина ещё в недавние времена росла сосна, будто бы посаженная бабушкой поэта Марией Алексеевной, когда она узнала о рождении в Москве внука.

Василий Фёдорович Малиновский

Между тем в самой Суйде до сих пор живы легенды о пребывании Пушкина. В суйдинском парке сохранился каменный диван, вырубленный крепостными из валуна. «Диван» будто бы принадлежал ещё самому Абраму Петровичу Ганнибалу. Говорят, Пушкин не раз сиживал на нем, когда писал поэму «Руслан и Людмила». Рядом с «диваном» ещё совсем недавно рос шестисотлетний дуб, ставший прообразом того самого дуба, вокруг которого «кот учёный» днём и ночью ходил по золотой цепи. Отсюда Пушкин любовался на Лукоморье, память о котором сохранилась в поэме. А в суйдинском музее хранится полотенце с монограммой «А. С.», будто бы принадлежавшее поэту. Полотенце было подарено музею в 1991 году правнуком Пушкина, Григорием Григорьевичем Пушкиным.

Окончательно петербуржцем Пушкин стал в 1811 году, когда приехал из Москвы в Петербург для поступления в Царскосельский лицей – высшее привилегированное учебное заведение для дворянских детей, учрежденное Александром I в 1810 году и открытое 19 октября 1811 года в специально для этого перестроенном архитектором В.П. Стасовым флигеле Царскосельского дворца. Предполагалось, что первый набор Лицея составят наиболее подготовленные и способные мальчики. В сущности, так и получилось. Согласно одному лицейскому преданию, во время посещения Лицея Александр I спросил, обращаясь к ученикам: «Ну, кто здесь первый?», и услышал ответ юного Пушкина: «Здесь нет первых, ваше величество, все вторые».

Первым директором Лицея был прогрессивный деятель раннего периода александровского царствования, публицист и автор одного из проектов отмены крепостного права Василий Фёдорович Малиновский. Несмотря на короткое пребывание в этой должности, в воспоминаниях лицеистов, особенно первого выпуска, он остался личностью, навсегда определившей и сформировавшей мировоззрение своих воспитанников. Умер Малиновский скоропостижно в 1814 году. Похоронен он на Большеохтинском кладбище, рядом со своим тестем А.А. Самборским.

Дача Самборского находилась вблизи Царского Села, недалеко от Лицея, по дороге в Павловск. На этой даче часто бывал и Малиновский, причём имел обыкновение задерживаться на несколько дней и работать в одной из комнат этого гостеприимного дома. Видимо, поэтому народная традиция связала его с именем Малиновского. По давней легенде, именно ему, директору Лицея, разгневанный за что-то император отказал однажды в праве на строительство собственной дачи в обеих царских резиденциях – Павловске и Царском Селе. Тогда Малиновский, не решаясь ослушаться и в то же время, желая досадить императору, выстроил особняк посреди дороги, на равном расстоянии от обоих царских дворцов. До войны эта дача была известна в народе под именем Малиновки. Двухэтажный каменный дом на подвалах действительно стоял посреди дороги, и серая лента шоссе из Пушкина в Павловск, раздваиваясь, обходила его с двух сторон. Во время последней войны Малиновка была разрушена, и затем долгое время безжизненный остов старинной дачи замыкал перспективы одной и другой половин улицы. В 1950-х годах развалины разобрали и на их месте разбили круглый сквер, который, не изменяя давней традиции, отмечает место бывшей дачи.

Другим человеком, серьёзно повлиявшим на образ мыслей лицеиста Пушкина, был Пётр Яковлевич Чаадаев. Пушкин познакомился с ним в 1816 году. Чаадаев служил в лейб-гвардии Гусарском полку, который квартировал в Царском Селе. Судьба Чаадаева складывалась драматически. В конце 1820 года Чаадаев, которому все без исключения прочили самую блестящую карьеру, вплоть до звания личного адъютанта Александра I, внезапно подал в отставку. Столь же неожиданно отставка была принята. По этому поводу в Петербурге ходило бесчисленное количество легенд, смысл которых сводился к тому, что Чаадаев поплатился за то, что, будучи человеком непомерно тщеславным, и торопя своё продвижение по службе, начал интриговать против своих сослуживцев. Это выразилось якобы в том, что после известного солдатского бунта в Семёновском полку, он сам напросился поехать с докладом об этом к императору Александру I, который находился в то время на конгрессе в Троппау. Но опоздал, и австрийский канцлер Меттерних узнал о солдатском бунте раньше, чем русский царь. С особой издевкой в голосе говорили о том, что опоздал из-за особого отношения к своему внешнему виду. Ради безупречности своего туалета будто бы подолгу задерживался на каждой станции.

Так это или нет, сказать трудно, но по его прибытии в Троппау разгневанный Александр якобы «запер его в каком-то чулане на ключ, а затем выгнал». Честолюбивый Чаадаев не на шутку обиделся и тут же написал прошение об отставке.

Пётр Яковлевич Чаадаев

После выхода в отставку, Чаадаев совершил длительное путешествие по Европе, результатом которого стали его знаменитые «Философические письма», в которых он весьма критически отозвался о духовном выборе России. «Мы живём одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мёртвого застоя», – писал он. В 1836 году за публикацию одного из своих писем Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим.

Позиция Пушкина в этом вопросе была прямо противоположна взглядам Чаадаева. Он относился к прошлому и будущему России с искренней любовью. В этой связи любопытна легенда о том, что в драматической судьбе Чаадаева поэт будто бы принял самое непосредственное и не очень благородное участие. Если верить фольклору, Николай I, встретив однажды Пушкина, сказал ему: «А каков приятель-то твой Чаадаев? Что он наделал! Ведь просто с ума спятил!». А Пушкин, будто бы шутя, ответил, что действительно «Чаадаев зачитался иностранных книг и в голове у него что-то неладно». Якобы это и подало мысль Николаю подвергнуть сочинителя «Философических писем» медицинскому осмотру и надзору.

Справедливости ради добавим, что объявление Чаадаева психически больным для его близких не было чем-то неожиданным. Оказывается, его дед, кстати, тоже Пётр, однажды изобразил себя шахом Надиром, что было непозволительно при набожной императрице Елизавете Петровне. Она возмутилась, и над несчастным «был учинен публичный акт изгнания беса».

Как поэт Пушкин сформировался уже в Лицее. О его первых поэтических опытах сохранились легенды. Так, на одном из уроков ученики получили задание описать восход солнца в стихах. Один «из туповатых лицеистов» решил поразить всех первой строкой:

Блеснул на западе румяный царь природы…

Дальше дело не пошло. Лицеист смущенно замолчал, и все захихикали, услышав, что солнце восходит на западе. Тогда поднялся Пушкин и продолжил:

И изумленные народы

Не знают, что начать:

Ложиться спать или вставать.

По одной из лицейских легенд, ещё в Лицее Пушкин сочинил скандальную поэму «Тень Баркова», хотя авторство этой поэмы до сих пор оспаривается специалистами.

Первоначальная программа обучения в Лицее, разработанная совместно М.М. Сперанским и В.Ф. Малиновским, предполагала два курса по три года каждый, с окончанием учебы к осени 1817 года. Однако мы знаем, что первый выпускной акт состоялся уже 9 июня, а ещё через два дня лицеисты начали покидать Царское Село. Этой необъяснимой спешке, согласно распространенной легенде, способствовало следующее происшествие. Однажды юный Пушкин, который никогда не отказывал себе в удовольствии поволочиться за хорошенькими служанками, в темноте лицейского перехода наградил торопливым поцелуем вместо молодой горничной престарелую фрейлину императрицы. Поднялся переполох. Дело дошло до императора. На следующий день царь лично явился к тогдашнему директору Лицея Энгельгардту, требуя объяснений. Энгельгардту удалось смягчить гнев государя, сказав, что он уже сделал Пушкину строгий выговор. Дело замяли. Однако говорили, что будто бы именно это происшествие ускорило выпуск первых лицеистов: царь решил, что хватит им учиться.

Пушкин и вправду был влюбчив. До сих пор пушкинисты спорят, кто являлся «предметом первой любви» юного лицеиста: Бакунина или Кочубей. В пользу последней говорит древнее происхождение её рода. По семейному преданию Кочубеев, они происходили от татарина Кучукбея, выехавшего в Малороссию в XVII столетии. Для гордеца Пушкина это было немаловажно. Да и имя Наташа с юности ему полюбилось. Напомним, что, по лицейским преданиям, Наташа Кочубей стала героиней стихотворения Пушкина «Измены», а в черновиках «Евгения Онегина» Татьяна первоначально звалась Наташей.

Лицейские стены Пушкин покидал вполне сложившимся поэтом, литературная слава которого была признана не только читателями, но и профессиональными поэтами. Напутствовал и благословил Пушкина сам патриарх русской поэзии XVIII века Гаврила Романович Державин, присутствовавший на выпускном экзамене.

Надо сказать, что к тому времени риторические оды Державина на дни восшествия монархов на престол и по поводу других важных государственных событий, традиция которых восходит к середине XVIII века, вызывали снисходительные улыбки и откровенное раздражение представителей новейшей школы в поэзии. Хрестоматийный эпизод с величественно «сходящим в гроб» патриархом на выпускных экзаменах в Царскосельском лицее, в фольклоре окрашен откровенной иронией. Если верить легендам, выпускники Лицея, услышав шаги приближающегося кумира, высыпали на лестницу, благоговейно затаив дыхание и пытаясь запечатлеть в памяти каждое движение великого поэта. И каково было их разочарование, когда они услышали из уст мэтра нетерпеливый вопрос: «Где здесь уборная?».

И юный Пушкин, и стареющий Державин одинаково тонко чувствавали поэзию. По одной из легенд, услышав от своего блистательного преемника: «Навис покров угрюмой ночи / Над сводом дремлющих небес», Державин был так поражен, что на глазах у всех привстал и воскликнул: «Я не умер!».

Век Державина заканчивался фарсом. Если в конце XVIII столетия вокруг Державина сложился дружеский круг литераторов, членом которого был А.Н. Оленин, то в начале следующего века тот же Оленин уже позволял себе критику в адрес стареющего мэтра. Рассказывают, что однажды, услышав об очередном выпаде против себя, Державин так разгорячился, что лично пришел к Оленину для выяснения обстоятельств. Он как мальчишка бросился в бой, защищая свои стихи. У Оленина это вызвало даже некоторое замешательство, на что Державин будто бы примирительно ответил: «Помилуй, Алексей Николаевич, если я от них отступлюсь, то кто же их защитит?».

Лицеисты первого, пушкинского, выпуска решили оставить по себе память. В лицейском садике, около церковной ограды, они устроили пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами: «Genio loci», что значит «Гению (духу, покровителю) места». Этот памятник простоял до 1840 года, пока не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. Восстановление пришлось на то время, когда слава Пушкина гремела по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник Пушкину, воздвигнутый якобы ещё лицеистами первого выпуска. В 1843 году Лицей перевели из Царского Села в Петербург, на Каменноостровский проспект, в здание, построенное архитектором Л.И. Шарлеманем для сиротского дома. Лицей стал называться Александровским. Своеобразный памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, ещё несколько десятилетий украшал сад нового здания Лицея. Дальнейшая его судьба неизвестна. А в лицейском садике Царского Села, там, где была первоначальная мраморная доска, в 1900 году по модели скульптора Р.Р. Баха был, наконец установлен настоящий памятник поэту – юный Пушкин на чугунной скамье Царскосельского парка.

Говоря языком популярной литературы, по выходе из Лицея Пушкин буквально окунулся в водоворот великосветской жизни столицы. Посещение модных салонов и званых обедов, литературные встречи и театральные премьеры, серьёзные знакомства и мимолетные влюблённости. Всё это оставило более или менее значительный след в городском фольклоре Петербурга.

Памятник А.С. Пушкину в Лицейском саду

В дневнике одного из современников поэта сохранилась запись, относящаяся, правда, к более позднему времени, когда Пушкин был уже женат. Но тем легче представить, как вёл он себя в подобных ситуациях, будучи холостяком. «В Санкт-Петербургском театре один старик сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, когда она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: „Мальчишка, дурак!“. Пушкин отвечал: „Ошибка, старик! Что я не мальчишка – доказательство жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я – Пушкин; а что я не даю тебе пощечины, то для того, чтоб Асенкова не подумала, что я ей аплодирую“».

Подобных анекдотов сохранилось немало. Были среди них и совершенно безобидные шутки и каламбуры, которые их авторам легко сходили с рук, и о них скоро забывали. Но когда дело касалось Пушкина, то любая его острота приобретала в глазах общества дополнительный смысл. Даже обычное застольное остроумие возводилось в какую-то небывалую степень. Так, с легкой руки поэта, известных литераторов Греча и Булгарина в Петербурге прозвали «Братьями-разбойниками». Будто бы однажды во время званого обеда Пушкин увидел, что цензор Семенов сидит между этой литературной парой. «Семёнов, – будто бы воскликнул Пушкин, – ты точно Христос на Голгофе».

Популярным развлечением тогдашней «золотой молодёжи», в кругу которой вращался Пушкин, были розыгрыши, которые порой оборачивались и против поэта. В то время в столице был известен своими выходками светский хлыщ Александр Львович Элькан. Внешне он был похож на Пушкина, однако постоянно стремился усилить это сходство. Отпустил «пушкинские бакенбарды», изучил походку поэта, носил такой же костюм, ходил с такой же, как у поэта, специально подобранной увесистой тростью. Разве что без «пуговицы с мундира Петра I», которую, согласно легендам, Пушкин «вделал в набалдашник» свой трости. Однажды на Невском к Элькану подошла некая провинциалка. «Как я счастлива, что, наконец, встретила вас, Александр Сергеевич. Умоляю, позвольте ещё раз встретить вас и прочесть два-три стихотворения». И Элькан, нимало не смутившись, пригласил её к себе. И указал пушкинский адрес. Говорят, провинциальная Сафо явилась-таки к поэту, чему тот был несказанно удивлен.

Впрочем, чаще всего героем таких историй становился сам Пушкин. По Петербургу ходили скабрёзные стихи, авторство которых не просто приписывалось Пушкину, но и обрастало анекдотическими подробностями. «Пушкин, прогуливаясь по вечернему городу, проходил мимо особняка графини Н. На балконе второго этажа – графиня и две её подружки. Завидев идущего Пушкина, просят: „Ах, Александр Сергеевич, душенька, а сочини-ка нам поэтический экспромт“. Пушкин поднимает к балкону задумчивое лицо и декламирует: „На небе светят три звезды: / Юпитер, Марс, Венера. / А на балконе…“» и так далее – то, что потом, во время холостяцких пирушек, молодежь, разгорячённая шампанским, скандировала с пьяным казарменным хохотом, а в аристократических салонах стеснительные барышни таинственно нашептывали подружкам в их неожиданно порозовевшие ушки.

Такие своеобразные игры с будто бы заранее оговорёнными правилами были в то время в большой моде. Все всё понимали. Судите сами. В 1828 году в Петербург приезжает Николай Васильевич Гоголь. Здесь он создает свои бессмертные «Петербургские повести». Но если «Невский проспект», «Шинель» или «Портрет» – это вполне реалистическое отражение подлинного петербургского быта, то откуда взялась фантасмагория «Носа», на первый взгляд, не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора. Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодёжи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке или в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе их не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом из трёх букв. Именно этого чиновника и изобразил неизвестный художник.

С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрёзные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и появился в голове писателя образ «симметричного по вертикали» органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по Петербургу. Так что взрывной интерес современников к «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным эвфемизмом, были вполне определенными.

Безобидные шутки часто становились опасными. В 1828 году Петербург зачитывался списками «Гавриилиады». Авторство Пушкина ни у кого не вызывало сомнений. Да и сам поэт вроде бы этого не отрицал. Однако в письме к Вяземскому предлагал «при случае распространить версию о том, что автором „Гавриилиады“ был Д.П. Горчаков». Князь Дмитрий Горчаков, стихотворец «средней руки» и, главное, известный всему Петербургу «атеист», умер за четыре года до того, и ему авторство злосчастной «Гавриилиады» ничем не грозило. Надо сказать, что Пушкин к своей репутации относился достаточно серьёзно. Довольно и того, что в обществе его ещё с лицейских времен считали автором фривольной поэмы «Тень Баркова».

Великосветская молва приписывала Пушкину и некоторые стихи знаменитого кадетского «Журавля» – любопытного собрания стихотворного фольклора военных учебных заведений дореволюционной России. Многие из стихов этой бесконечной поэмы обо всех гвардейских полках, как в столицах, так и в провинции, вошли пословицами и поговорками в петербургский городской фольклор. Традиция приписывать авторство этих стихов наиболее известным и прославленным поэтам была повсеместной. Наряду с Пушкиным, авторами «Журавля» в разное время и в разных кадетских корпусах считались и Державин, и Полежаев, и Лермонтов. Правда, у последних было некоторое преимущество по сравнению с Пушкиным. Они учились в военных училищах. Лермонтову, например, как бывшему кадету Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в Петербурге, согласно легендам, отдается безусловное право на авторство песни «Звериада», в которой высмеивались все должностные лица школы, начиная с самого директора. Эту песню кадеты школы распевали, окончательно покидая её после выпуска. На Лермонтова это было похоже. И в Школе, и во время службы в лейб-гвардии Гусарском полку он вел себя вызывающе и не всегда предсказуемо. Не однажды подвергался аресту. В 1840 году за дуэль с Варантом был в очередной раз арестован и сидел в Ордонансгаузе на Садовой улице. Кстати, через много лет среди петербургских военнослужащих распространилась легенда, что и Достоевский, будучи кадетом Инженерного училища, «сидел чуть ли не там же, где и Лермонтов». Воистину, тот не солдат, кто не сидел на гауптвахте.

Михаил Юрьевич Лермонтов

Лермонтов был младшим современником Пушкина. Он происходил из старинного шотландского рода, один из представителей которого служил наёмником в польской армии и был захвачен в плен русскими в 1613 году. В свою очередь, этот предок поэта вёл своё происхождение от некоего Лермонта, в роду которого, как утверждают легенды, ещё в далеком XIII веке был шотландский поэт, «получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы». У Лермонтова этот волшебный дар проявился столь рано, что уже к семнадцати годам в его творческом багаже было около трехсот стихотворений, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ. В сложной системе генеалогических связей русских дворянских родов Лермонтов приходился пятиюродным братом жене Пушкина Наталье Николаевне.

Впервые в Петербург Лермонтов приехал в 1832 году, бросив учебу в Московском университете. К этому его вынудили «частые столкновения с московскими профессорами». Своё образование он собирался продолжить в столичном университете. Но петербургские чиновники отказались засчитать Лермонтову два года его учёбы в Москве, и тогда Лермонтов решил избрать военную карьеру. Осенью того же года «недоросль из дворян Михайла Лермонтов» был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

К окончанию военного училища характер Лермонтова не изменился. Ему ничего не стоило оскорбить эпиграммой кого-нибудь из знакомых, а потом ждать, когда тот оскорбится и попробует выяснить с ним отношения. Тут же следовал вызов несчастного на дуэль. Так произошло с сыном французского посланника Эрнестом де Варантом, которому стала известна эпиграмма Лермонтова:

Ах, как мила моя княгиня!

За ней волочится француз.

«Княгиней» была юная Машенька Щербатова, в которую был влюблён Лермонтов. Впрочем, любовь была не особенно серьёзной. Во всяком случае, в Петербурге ходили разговоры о том, что, «избегая уз брака», Лермонтов на коленях умолял свою бабушку Е.А. Арсеньеву не разрешать ему этой женитьбы. Юный «француз», который, как сказано в эпиграмме, за ней «волочился», оскорбился всерьёз. Последовал конфликт. Он разгорелся на балу в доме Лаваля. Слово за слово, и Лермонтов «бросил перчатку» Варанту. К счастью, та дуэль закончилась ничем, если не считать ссылки на Кавказ.

Известный исследователь творчества Лермонтова Ираклий Андроников рассказывает легенду о том, что перед отъездом на Кавказ Лермонтов заехал проститься с друзьями в гостеприимный дом Карамзиных. Там, стоя у окна, он будто бы загляделся на проплывающие над Фонтанкой весенние тучи. И будто бы тут же сочинил и прочитал стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники

С милого севера в сторону южную.

Как известно, с Кавказа Лермонтов не вернулся. Он погиб в Пятигорске, на дуэли со своим другом Мартыновым. Убийца поэта доживал свой век в Киеве и, как утверждает фольклор, поражал всех знакомых удивительно «траурными глазами». Искупить свою вину перед убитым им поэтом ему так и не удалось. Если верить киевским легендам, Лермонтов до самой смерти Мартынова «приходил к нему по ночам и кивал при луне у окна головою».

Лермонтов погиб в возрасте двадцати семи лет. В этой связи мистически пророческим выглядит родовой герб Лермонтовых. Щит герба представляет собой золотое поле, в котором «поставлено остроконечием вверх стропило чёрного цвета с тремя на нем золотыми четырёхугольниками; под стропилом чёрный цвет». Напомним, что чёрный цвет в геральдической символике означает землю и могильный холод. Но и это ещё не всё. Внизу щита имеется девиз: Sors mea Jesus, то есть «судьба моя Иисус».

Одним из самых модных в художественных и литературных кругах Петербурга того времени считался салон Оленина в собственном его доме на набережной Фонтанки (сейчас это дом 101, а по нумерации пушкинского Петербурга – 125). Желанными гостями здесь постоянно были Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Фёдор Толстой и многие другие. Значение Оленинского кружка очень скоро переросло значение дружеских собраний с танцами, играми и непременным обеденным столом. Здесь рождались идеи, возникали проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех культурных центров, где исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии «золотым веком» русской культуры, веком Пушкина и декабристов, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.

В то же время о хозяине этого гостеприимного дома президенте Академии художеств и первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот «друг наук и искусств» до восемнадцати лет был величайшим невеждой. Будто бы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери – образ Простаковой. И только дядя Оленина якобы сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. По другой легенде, на самого Оленина произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия «Недоросль». Именно она будто бы заставила его «бросить голубятничество и страсть к бездельничанью» и приняться за учение.

Между прочим, Денису Ивановичу Фонвизину и его бессмертной комедии Петербург обязан появлением известной пословицы «Умри, Денис, лучше не напишешь» в значении наивысшей похвалы, хотя и с некоторым оттенком иронии. Согласно преданию, пословица родилась из фразы, будто бы произнесенной Григорием Александровичем Потёмкиным при встрече с писателем: «Умри теперь, Денис, хоть больше ничего не пиши: и имя твоё бессмертно будет по одной этой пьесе». Остается только догадываться, почему эту фразу фольклор приписал Потёмкину, который и Фонвизина не любил, и в Петербурге не был во время представления «Недоросля».

Фонвизин прожил недолгую жизнь. К сорока пяти годам был больным, полупарализованным человеком. Рассказывали, как он ездил в тележке перед университетом и кричал студентам: «Вот до чего доводит литература! Никогда не будьте писателями! Никогда не занимайтесь литературой!».

Но вернемся к Оленину. Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги», составленной ещё при царе Алексее Михайловиче. Первым из известных Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода. Герб Олениных выглядит следующим образом: в центре – щит, на золотом поле которого изображён чёрный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части герба над щитом находятся рыцарский шлем и дворянская корона, увенвенчанные двумя оленьими рогами. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Алексей Николаевич Оленин

Многосложный рисунок герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король поделил всё своё имущество между сыном и дочерью. Но брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца схватил сестру и бросил в клетку с медведями. Девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру, но вскоре сам погиб. Сестра стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, которые претендовали на трон, и поэтому начали преследовать девушку. Тогда, чтобы спасти её, медведица посадила девушку на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. Уже оттуда потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, в Россию, где стали Олениными.

Известно, что, вопреки легендам, Оленин получил неплохое домашнее образование, которое продолжил в Пажеском корпусе. В семнадцатилетнем возрасте за успехи в учебе он был отправлен в Германию, где успешно занимался языками, рисованием, гравировальным искусством и литературой.

Заслуживает внимания и родословная супруги Оленина Елизаветы Марковны, её мать, Агафоклея Александровна Полторацкая, в девичестве Шишкова, происходила из помещичьего сословия. В своё время она стала супругой мелкопоместного украинского дворянина М.Ф. Полторацкого, обладавшего необыкновенным голосом. Это его случайно услышал граф Алексей Разумовский, привез в Петербург и сделал директором придворной певческой капеллы. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и однажды удостоилась даже кисти самого Д.Г. Левицкого.

Вместе с тем в Петербурге она была широко известна своей необыкновенной жестокостью. Говорят, не могла спокойно заснуть, если слух её не насладится криком избиваемого человека. Причём, приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей.

В столице её прозвали «Петербургской Салтычихой», от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году, за полвека до описываемых нами событий, Салтычиха за свою жестокость была осуждена на заключение в монастырскую тюрьму, где и скончалась. Имя её стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и «Петербургскую Салтычиху». Говорят, едва взошёл на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, «велел наказать её публично на Дворцовой площади». Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились смотреть на эту экзекуцию. Полторачиха в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих, она спросила: «Куда бежите, православные?» – «На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь», – ответили ей. «Ну что ж, бегите, бегите», – смеясь, говорила им вслед помещица. По другой легенде, придя в ярость от того, что её якобы собираются наказать плетьми, она приказала запрячь коней и «вихрем понеслась по площади с криком: „Подлецы! Прежде, чем меня выпорют, я вас половину передавлю“».

В Петербурге Агафоклея Александровна владела огромным участком земли между Обуховским (ныне часть Московского) проспектом, Гороховой улицей, рекой Фонтанкой и Садовой улицей. У неё было три дочери, между которыми она и разделила свои земли им в приданое. Часть этого участка получила одна из них, Елизавета Марковна, которая вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.

Во время одного из посещений дома № 125 на Фонтанке, согласно легенде, Пушкин встретился с Анной Керн, поразившей его юное воображение. Современные архивные разыскания показали, что встреча эта произошла в соседнем доме (№ 123), также принадлежавшем Оленину. Правда, хозяева дома проживали там только до 1819 года, в то время как встреча Пушкина с Анной Керн датируется январем-февралем 1819 года. Строго говоря, серьёзного, а тем более принципиального значения эта небольшая биографическая путаница не имеет. Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такую известность, что фольклорная традиция связывала с ним, а значит и с домом, где происходили собрания кружка, все наиболее существенные события биографий своих любимцев.

Анна Петровна Керн намного пережила Пушкина. Она скончалась в Москве в 1879 году. До конца дней она не забывала той давней, ставшей уже давно исторической и одновременно легендарной, встречи с Пушкиным. Согласно одной легенде, незадолго до смерти, находясь в своей комнате, она услышала какой-то шум. Ей сказали, что это перевозят громадный гранитный камень для пьедестала памятника Пушкину. «А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!» – будто бы воскликнула она. По другой, более распространенной легенде, Анна Петровна «повстречалась» с поэтом уже после своей смерти. Если верить фольклору, гроб с её телом разминулся с повозкой, на которой якобы везли в Москву памятник поэту.

Влюбчивый, темпераментный, с горячей африканской кровью, юный поэт не всегда был разборчив в своих любовных похождениях. Есть легенда, будто бы Пушкин, увлечённый «одной из танцорок», частенько прохаживался вдоль фасада театральной школы. Не лишал себя удовольствия покутить в компании «золотой молодёжи». Сохранилось легендарное свидетельство, как однажды, будучи уже довольно пьяным, он держал пари, что выпьет бутылку рома и не потеряет сознания. И выиграл, потому что, как сказано в легенде, «выпив бутылку, сумел всё-таки сгибать и разгибать мизинец».

Предания сохранили имена некоторых дам столичного полусвета, вокруг которых увивался Пушкин. Среди них были некие Штейнгель и Ольга Массон. Об одной из них, откровенно названной в письме А.И. Тургенева непотребным словом, тем не менее, рассказывали с некоторой долей своеобразной признательности. Она-де однажды отказалась принять поэта, «чтобы не заразить его своей болезнью», отчего молодой Пушкин, дожидаясь в дождь у входных дверей, пока его впустят к этой жрице любви, заболел «всего лишь безобидной простудой».

Истинных друзей любвеобильного поэта даже такие незначительные истории всерьез беспокоили, по их мнению, это мешало его систематической литературной деятельности. Да и сам поэт порою тяготился своей «свободой», предпринимая попытки остепениться и создать семью.

Будучи зимой 1826/27 года в Москве, он настолько заинтересовался одной московской красавицей, умной и насмешливой Екатериной Ушаковой, что московская молва заговорила о том, что «наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу своей жизни». Но молва обманулась в своих ожиданиях. Пушкин, не сделав предложения, уехал в Петербург. Есть, правда, и другая легенда. Будто бы Пушкин накануне последней встречи с Екатериной побывал у какой-то московской гадалки, которая предсказала, что причиной его смерти станет жена. Об этом он сам, полушутя, рассказал Ушаковой. И та будто бы именно поэтому отказала поэту.

В Петербурге Пушкин влюбился в дочь Алексея Николаевича Оленина Анну. На этот раз поэт готовился сделать официальное предложение. И, согласно удивительно курьезной легенде, сделал его и получил согласие родителей девушки. Оленин созвал к себе на официальный обед всех родных и приятелей, чтобы «за шампанским объявить им о помолвке». Но, как рассказывает легенда, разочарованные гости долго понапрасну ждали Пушкина, который явился лишь после обеда. Дело якобы кончилось тем, что помолвка расстроилась.

Кто был тому виною – оскорблённые родители, обиженная дочь или сам Пушкин, – сказать трудно. Но через очень короткое время Пушкин якобы снова поехал в Первопрестольную с окончательным намерением предложить руку и сердце Екатерине Ушаковой. Однако к тому времени Екатерина Николаевна оказалась уже помолвлена. «С чем же я-то остался?» – вскрикнул, по легенде, всерьёз расстроенный Пушкин. «С оленьими рогами», – будто бы ответила ему его московская избранница.

Кроме гостеприимного дома Оленина, Пушкин постоянно бывал на ночных собраниях Авдотьи Голицыной – «Princesse Nocturne», или княгини Полночь, как любили её величать в великосветском Петербурге. Однажды, согласно преданию, какая-то цыганка предсказала дочери сенатора Измайлова Авдотье смерть ночью во сне, и с тех пор всю свою долгую жизнь, вначале, будучи замужем за князем Голицыным, а затем в разводе, княгиня Авдотья играла со смертью, постоянно и виртуозно обманывая её. Она превратила ночь в день и принимала только по ночам. И она выиграла эту удивительную игру со смертью, дожив чуть ли не до восьмидесяти лет, надолго пережив многих своих современников – постоянных посетителей её салона, среди которых были и Жуковский, и Карамзин, и Вяземский, и юный Пушкин. И смерть, которой с юных лет так боялась княгиня Полночь, как гласит легенда, «переступив порог голицынского дома, сама устрашилась своей добычи. Смерть увидела перед собой разодетую в яркие цвета отвратительную, безобразную старуху».

Не менее известным в пушкинском Петербурге был дом любимой дочери фельдмаршала Кутузова Элизы Хитрово, которая, в отличие от Авдотьи Голицыной, принимала днем. Лиза Голенькая, прозванная так за свою привычку показывать открытые плечи, жила на Моховой, и к её позднему утреннему пробуждению старались успеть представители и литературы, и высшего света. Близких друзей она принимала, лёжа в постели, и когда гость, поздоровавшись, намеревался сесть в кресло, хозяйка, рассказывают, останавливала его: «Нет, не садитесь в это кресло, это Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул – это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать – это место всех».

В литературной и художественной среде Петербурга был известен граф И.С. Лаваль. В его особняке на Английской набережной, построенном архитектором Тома де Томоном, а по преданию, архитектором Воронихиным, регулярно собирался не только высший свет, но и известные художники, писатели, музыканты. Граф был французским эмигрантом, женатым на богатой купеческой дочке Александре Козицкой. О его романтической петербургской любви и необычной женитьбе рассказывали легенды. Мать юной невесты будто бы наотрез отказала безвестному иностранцу, и тогда дочь обратилась не к кому-нибудь, а к самому императору Павлу I. Царь, как рассказывает легенда, велел выяснить, на каком основании был отвергнут жених. «Француз чужой веры, никто его не знает, и чин у него больно мал», – будто бы заявила мать невесты. И Павел, говорят, ответил: «Во-первых, он христианин, во-вторых, я его знаю, в-третьих, для Козицкой у него чин достаточный, и потому обвенчать». Впрочем, если верить легендам, мать Екатерины Ивановны была женщиной добропорядочной, сочувствовала декабристам и, согласно одному преданию, вышивала для них знамя.

В литературном салоне Екатерины Ивановны Трубецкой, урожденной графини Лаваль, на Английской набережной бывали А.С. Грибоедов, П.А. Вяземский, В.А. Жуковский, И.А. Крылов. Пушкин читал здесь оду «Вольность» и трагедию «Борис Годунов», здесь он передал Екатерине Ивановне, последовавшей за своим мужем декабристом С.П. Трубецким в Сибирь, стихотворное послание «Во глубине сибирских руд…».

Литературный фольклор Петербурга связывает с фамилией Лавалей и другое произведение Пушкина. Считается, что местом действия неоконченной повести «Гости съезжались на дачу» является загородная дача Лавалей на Аптекарском острове.

Среди петербургских домов, посещавшихся Пушкиным, был особняк графа Шереметева на набережной реки Фонтанки. Здесь, накануне своего последнего отъезда в Италию, жил Орест Кипренский, живописец, создавший один из самых замечательных портретов поэта. По преданию, именно здесь Пушкин позировал художнику.

Орест Адамович Кипренский родился в безвестной деревушке Нежново вблизи крепости Копорье. Он был незаконным сыном тамошнего барина А.С. Дьяконова от дворовой женщины по имени Анна. По местным легендам, в честь рождения сына барин высадил платан, который и сегодня можно увидеть в бывшем усадебном парке. Там же от старожилов можно услышать и легенду о происхождении необычной фамилии художника. Будто бы фамилия ребенку, родившемуся «под звездой любви», была дана по одному из имен богини любви Венеры, или Афродиты – Киприды. Соответственно, античным должно было быть и имя мальчика. Его назвали в честь героя греческой мифологии Ореста, сына Агамемнона и Клитемнестры, хорошо известного в России по переводам трагедий Эсхила и Еврипида.

В шестилетием возрасте Кипренский был отдан в Академию художеств, где проявил блестящие способности. В то же время он отличался взрывным свободолюбивым характером, за что частенько получал порицания.

Алексей Николаевич Оленин

Из-за его характера, если верить фольклору, однажды жизнь Кипренского могла резко измениться. Он чуть не бросил учебу в Академии. Произошло это будто бы из-за страстной любви к некой барышне, которая в присутствии молодого штатского художника неосторожно заявила, что обожает военных. Кипренский тут же подал заявление о зачислении его на военную службу. И сделал это, как утверждает легенда, самым экстравагантным способом. Во время парада войск на площади у Зимнего дворца, в мундире воспитанника Академии художеств, он бросился к ногам лошади Павла I. Дерзкий и неожиданный поступок юноши так напугал императора, что он приказал гвардейцам оттащить «этого сумасброда». Понятно, что ни о каком прошении в адрес императора после такого поступка не могло быть и речи. Будто бы только это и спасло русскую живопись от потери одного из своих виднейших представителей.

Шереметевский дворец, где, по преданию, Пушкин позировал для своего портрета Кипренскому, овеян легендами о замечательной актрисе русского театра Прасковье Ивановне Жемчуговой, её настоящая фамилия Ковалёва. Жемчугова – псевдоним. В то время было модным давать актерам сценические имена, образованные от названий драгоценных камней. Известны фамилии Гранатова, Хрусталёв, Сердоликов. Под своей новой фамилией Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779 по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства, Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образована. Знала французский и итальянский языки.

Шереметевский дворец

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В неё страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал в праве Шереметева обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Только с воцарением Александра I разрешение на брак было получено. Но и тут не обошлось без фольклора. Правда, официального. Была придумана легенда, согласно которой происхождение Параши Ковалёвой велось от некоего польского шляхтича по фамилии Ковалевский. Наконец, начали готовиться к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянье. Установил в саду «Фонтанного дома» бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о Жемчуговой.

В 1809 году, всего на шесть лет пережив любимую жену, скончался и сам Николай Петрович Шереметев. Видимо, помятуя о том, что пышные похороны, устроенные им умершей супруге, были демонстративно проигнорированы большинством сиятельных знакомых графа, он завещал похоронить себя в Петербурге, рядом с женой, «в простом гробе» и без торжественных церемоний.

Прасковья Ивановна Жемчугова

А старинные стены «Фонтанного дома» до сих пор хранят память о своей молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой обер-камергера двора его императорского величества графа Шереметева.

Недалеко от Фонтанного дома Шереметевых, у Аничкова моста, одно время жил близкий друг Пушкина, поэт князь Пётр Андреевич Вяземский. Известно, что этому месту петербургская фольклорная традиция приписывает некоторые мистические свойства. Будто бы именно здесь, во дворце, стоявшем на месте Троицкого подворья, Анна Иоанновна незадолго до смерти увидела своего двойника. Неслучайно мимо этого дома проводит героя своей повести «Двойник» Голядкина-младшего Фёдор Михайлович Достоевский. Так вот, даже Пётр Андреевич Вяземский, человек, по воспоминаниям современников, трезвый и здравомыслящий, «имел мистический опыт». Сохранилось предание, что однажды в своем кабинете он увидел «самого себя, сидящего за столом и что-то пишущего». С тех пор, говорят, Пётр Андреевич стал верующим христианином.

В подмосковном имении П.А. Вяземского Остафьеве хранится загадочный чёрный ящик, который Пётр Андреевич всю свою жизнь оберегал от посторонних. Ящик запечатан его личной печатью и «снабжён ярлыком, на котором рукою Вяземского написано: „Праздник Преполовения за Невою. Прогулка с Пушкиным 1828 года“». Из письма Вяземского жене выясняется, что в ящике находились пять щепочек, которые будто бы друзья подобрали во время прогулки «по крепостным валам и по головам сидящих внизу в казематах». Согласно легенде, эти пять щепочек хранились в память о пяти повешенных декабристах.

Василий Андреевич Жуковский

Вяземский напрямую не был связан с декабристами, однако им сочувствовал. Сохранилось предание, будто вечером 14 декабря 1825 года он встречался с Пущиным и «взял у него на сохранение портфель с политически опасными документами».

Другим преданным и верным старшим товарищем и другом Пушкина был Василий Андреевич Жуковский. Родился Жуковский при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Один крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белёвского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» – «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то, видишь, жена моя совсем состарилась», – пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин, как оказалось, шутить не собирался и, когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», – сказал он, легко толкнув девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

В 1783 году она родила мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорождённый ребёнок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец не хотел. И Бунин нашел другой выход. В то время у него жил небогатый киевский купец А.Г. Жуковский. Его уговорили усыновить сына Сальхи и Бунина. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия Жуковский. А заодно и отчество Андреевич.

Александр Сергеевич Пушкин

В квартале от Троицкого подворья, на Загородном проспекте, жил лицейский товарищ Пушкина, издатель альманаха «Северные цветы» Антон Дельвиг. Суеверный и как бы постоянно предчувствовавший свою раннюю смерть, он, по воспоминаниям современников, любил порассуждать о загробном существовании, и в частности об обещаниях, данных при жизни и исполненных после смерти. Как-то раз он вполне серьёзно взял обещание с Н.В. Левашёва и, в свою очередь, пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной кончины Дельвига, и, конечно, Левашёв о нём совершенно забыл. Но вот ровно через год после смерти поэта, как утверждал сам Левашёв, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, всё так же не говоря ни слова, удалился».

Летом 1831 года Пушкин жил в Царском Селе, в доме вдовы придворного камердинера Китаевой. Неизменный распорядок дня предполагал утреннюю ледяную ванну, чай и затем работу. Сочинял Пушкин, лежа на диване, среди беспорядочно разбросанных рукописей, книг и обгрызенных перьев. Из одежды на нем практически ничего не было, и одному удивленному этим посетителю он, согласно легенде, будто бы заметил: «Жара стоит, как в Африке, а у нас там ходят в таких костюмах».

Говорят, однажды некий немец-ремесленник, наслышанный об искромётном таланте поэта, обратился к Пушкину с просьбой подарить ему «четыре слова» для рекламы своей продукции. И Пушкин немедленно продекламировал: «Яснее дня, темнее ночи». Это стало прекрасной рекламой сапожной ваксы, производимой ремесленником.

О взрывном поэтическом таланте Пушкина ходили легенды. Верхний этаж дома № 20 по набережной Фонтанки занимали известные в петербургском обществе братья Александр и Николай Тургеневы. Александр Иванович был почетным членом Академии наук, авторитетным историком и писателем; Николай – участником литературного кружка «Арзамас», на его квартире постоянно происходили заседания этого общества. Однажды, по литературному преданию, арзамасцы, поддразнивая Пушкина, предложили ему тут же, не выходя из кабинета, написать стихотворение. Пушкин мгновенно вскочил на стол, посмотрел в окно на противоположный берег Фонтанки, где высилось мрачное пустующее в то время здание Михайловского замка, затем оглядел окруживших его арзамасцев, лег посреди стола и через несколько секунд прочитал восторженной публике:

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец.

Творческий талант Пушкина признавали не только в образованных кругах общества, но и в простом народе. Рассказывают, как однажды Пушкин пришел к Никите Всеволожскому, когда того не было дома. Пушкин уж собрался уходить, но слуга хозяина стал его уговаривать остаться и в ожидании своего приятеля «закончить недописанную поэму». Пушкин отмахнулся, но упрямый старик «запер юношу в комнате своего барина», приговаривая: «Пишите, Александр Сергеевич, ваши стишки, а я не пущу, как хотите. Должны писать – и пишите».

Рассказывают, после отпевания поэта друзья Александра Сергеевича собрались в ресторане помянуть его. Пока сидели и разговаривали, половой стоял поодаль и внимательно прислушивался к разговору. Потом подошел и робко спросил: «Господа, вы извините меня, но скажите, кого теперь назначат на поэзию?».

Его талант многим казался сверхъестественным. В народе даже поговаривали, что он «водится с нечистой силой, оттого и пишет так хорошо». Не до людей ему. Сохранилась легенда о том, как однажды Пушкин, собираясь в Михайловское, взял с собой любовницу, а потом признавался: «Никогда более не возьму никого с собою, бедная Лизанька едва не умерла со скуки, я с ней почти не виделся». Впрочем, об отношении самого Пушкина к литературной работе можно также судить по преданиям. Будто бы вскоре после рождения дочери, он сказал жене: «Если когда-нибудь нашей Маше придёт фантазия хоть один стих написать, первым делом выпори её хорошенько, чтобы от этой дури и следа не осталось».

Но продолжим разговор о его творчестве. В 1832 году Пушкин написал народную драму «Русалка». По преданию, мысль о сюжете «Русалки» подал Пушкину услышанный им рассказ о трагической судьбе дочери мельника из родового поместья Вульфов, которая влюбилась в барского камердинера. Он соблазнил её и не то уехал вместе со своим барином, не то за какую-то провинность был отдан в солдаты. Девушка осталась беременной и со стыда и отчаяния утопилась в омуте мельничной плотины. Местные жители любили показывать этот поросший лесом водоём.

Между тем трагическая судьба Мельниковой дочери, если верить фольклору, имеет прямое отношение к самому Пушкину. В 1983 году в Михайловском была записана легенда о пребывании поэта в этих местах: «А что в ём хорошего, в вашем Пушкине? Я вам вот что, девки, скажу: повесить его мало! Привязать за ноги, за руки к осинам, да отпустить – вот как с им надо! Вот вы, девки, не знаете, а стояла тут раньше мельница, и жил мельник, и была у него дочка-красавица. А Пушкин-то ваш, как приехал сюда – ну за ей бегать. Бегал, бегал… Обрюхатил да и бросил. А она со сраму-то взяла да утопилась – там в озере… Вот как оно было…».

Другое его произведение так же появилось благодаря фольклору. Во время одного из дружеских собраний Пушкин якобы услышал легенду о старом смотрителе на Вырской почтовой станции, который жил в станционном домике вместе с красавицей дочерью. Однажды проезжий гусар, ненадолго остановившись на станции, влюбился в неопытную девушку и обманом увез её в столицу. Скучая по дочери, старик, говорят, вскоре умер с горя. Похоронен он на местном кладбище, «да вот беда, – продолжает легенда, – могила его затерялась». Впоследствии эта случайно услышанная легенда легла в основу повести «Станционный смотритель». А фамилию главному герою Самсону Вырину Пушкин дал по названию станции – Выре. Если верить фольклору, Пушкин и сам не раз останавливался на этой станции проездом из Петербурга в Михайловское. Так что легенду о бедном смотрителе мог услышать и там.

В отличие от «Станционного смотрителя» – повести, порожденной, если верить преданию, городской легендой, другая повесть Пушкина, «Пиковая дама», сама породила легенды. Одну из них Пушкин не отрицал, записав 7 апреля 1834 года в своем дневнике широко обсуждавшуюся в свете новость: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной». Властная старуха Наталья Петровна Голицына, которой в год написания повести исполнилось девяносто четыре года, в молодости слыла красавицей, но с возрастом обросла усами и бородой, за что получила прозвище «Княгиня усатая». Или более деликатно, по-французски «Княгиня Мусташ» (от французского moustache – усы). Образ этой древней старухи, обладавшей непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, возможно, и возникал в воображении читателя, который, раскрыв повесть, сразу же обращал внимание на эпиграф, извлечённый Пушкиным из старинной Гадательной книги: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность».

Наталья Петровна Голицына

Княгиня Наталья Петровна Голицына, в девичестве Чернышёва, происходила из рода так называемых новых людей, в избытке появившихся в начале XVIII века в окружении Петра Великого. По официальным документам, она была дочерью старшего сына денщика Петра I, Петра Чернышева, который на самом деле, если, конечно, верить одной малоизвестной легенде, слыл сыном самого самодержца. Таким образом, согласно городскому фольклору, Наталья Петровна была внучкой первого российского императора и основателя Петербурга. Во всяком случае, в её манере держаться перед сильными мира сего, в стиле её деспотического и одновременно независимого поведения в повседневном быту многое говорило в пользу этого утверждения, её обеды почитали за честь посещать члены царской фамилии, а её сын – знаменитый московский генерал-губернатор В.Д. Голицын – не смел сидеть в присутствии матери без её разрешения.

Гордая и независимая княгиня Наталья Петровна считала, что выше рода Голицыных нет ничего на свете. Голицыны и в самом деле происходили от второго сына великого князя литовского Гедемина. Фамилия Голицыных пошла от князя Михаила Ивановича Булгака, скончавшегося в 1479 году. Он носил прозвище Голица, которое, по преданию, произошло от привычки князя носить железную перчатку только на одной руке, другая оставалась голой. Наталья Петровна так часто напоминала о древности своего рода домашним, что иногда это приводило к курьезам. Однажды она рассказывала своей племяннице о Иисусе Христе в таких восторженных тонах, что та прервала её вопросом: «А Христос тоже из рода Голицыных?». Эту легенду в Петербурге пересказывали на все лады. Вариантов её множество. Вот ещё один. Однажды старая графиня молилась на коленях. К ней подошла внучка и спросила: «Бабушка, почему ты на коленях?» – «Молюсь Богу». – «Разве Бог выше Голицыных?» – удивилась девочка.

Легенд о происхождении пушкинской повести множество. Согласно одной из них, сюжет её основан на действительной истории, которая произошла с внуком княгини Натальи Петровны. В то время она жила в Париже. К ней буквально прилетел внук, который так проигрался в карты, что готов был лишить себя жизни, если не сумеет отыграться. Наталья Петровна обратилась к своему другу графу Сен-Жермену, известному изобретателю жизненного эликсира и философского камня. Как утверждает фольклор, «ценой одной ночи» Голицына выведала у графа тайну трёх карт, и, представьте себе, внук отыгрался. История эта дошла до Петербурга и стала якобы известна Пушкину. Кстати, имя легендарного графа в то время было на устах петербуржцев. Есть свидетельство, что Пушкину был знаком слух о том, будто Сен-Жермен под именем «граф Салтыкоф» накануне переворота 1762 года побывал в России и оказал «некие таинственные услуги» Екатерине II при её восшествии на престол.

По другой легенде о происхождении сюжета «Пиковой дамы», Пушкин был свидетелем того, как небезызвестный «Калиостро безошибочно предсказывал номера выигрышных билетов». Это его так поразило, что он постоянно ходил под впечатлением сеанса. Избавиться от этого наваждения можно было, только пересказав историю на бумаге. Так родилась повесть.

Вообще о Калиостро в Петербурге рассказывали самые невероятные истории. Будто бы жил он в русской столице под именем мага Сегира и предсказал гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве её обреченный лик». Из Петербурга Калиостро был выслан по личному указанию Екатерины II. Говорят, ей доложили о любовной связи жены Калиостро Лоренцы с Григорием Потёмкиным. Покинул Калиостро Петербург «сразу с пятнадцати застав, расписавшись всюду». Одновременно.

Во Франции Калиостро был осужден на пожизненное заключение в замке Сен-Лео. Однако ему будто бы наскучило уединение, он вызвал у себя каталепсию, после чего его, будто бы мертвого, вынесли из замка, а «он очнулся и был таков». С тех пор, если верить фольклору, он, не узнанный и не пойманный, бродит по странам и континентам, иногда только напоминая о себе самыми невероятными способами. Появляется он и в Петербурге. Говорят, в зеркалах Елагина дворца время от времени возникает его тень с молотком и треугольником каменщика в руках. Если удастся с ним встретиться глазами, то можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой позе, затем поворачивается и медленно уходит.

Есть в Петербурге Обуховская больница, на базе которой примерно в описываемое нами время открылось специальное отделение, так называемый Дом призрения – первое в России учреждение подобного рода, давшее благодаря окраске своих фасадов жизнь известной питерской идиоме «Жёлтый дом». Кстати, если верить легендам, в этом отделении умирал прославленный герой лесковского «Левши». Так вот, известна легенда, согласно которой Пушкин бывал в отделении для умалишенных, навещая знакомого офицера, помешавшегося на игре в карты. Вспоминаете заключительные слова «Пиковой дамы»?

На этом цикл легенд о «Пиковой даме» не заканчивается. Вот ещё одна, сохранившаяся среди современных зарубежных потомков Голицыной. Однажды, ещё в юном возрасте, Пушкин был приглашён погостить несколько дней в дом Голицыных. Но, обладая неуемным африканским темпераментом, он все три дня так бесцеремонно и вызывающе волочился не то за дочерью хозяйки дома, не то за её воспитанницей, что был с позором изгнан из дома. Пушкин смертельно обиделся и решил отомстить старой ведьме.

В истории с пушкинской «Пиковой дамой» есть загадка, которая вот уже многие годы будоражит умы пушкинистов: интерьеры какого особняка изобразил Пушкин, описывая дом старой графини? Дома на Малой Морской улице, где проживала Наталья Петровна Голицына, или дома австрийского посольства, хозяйкой которого была жена австрийского посланника и близкая приятельница поэта Долли Фикельмон? В связи с этим в свете рассказывали пикантную историю ночного приключения Пушкина в покоях красавицы Долли, бегства поэта на рассвете и того, как он едва не столкнулся с хозяином особняка на Миллионной.

В 1851 году Нащокин поведал эту романтическую историю, рассказанную ему когда-то самим Пушкиным, биографу поэта Бартеневу. Затем всё это донельзя раздули профессиональные пушкинисты, с удивлением обнаружив в рассказе до мелочей сходные моменты со сценой посещения Германном дома старой графини, описанной Пушкиным в «Пиковой даме». И легенда приобрела якобы доказанные биографические черты. Среди специалистов завязалась даже профессиональная дискуссия на тему, какой дом более похож на изображённый в повести – особняк княгини Голицыной на Малой Морской улице или дом австрийского посла на Миллионной. В пользу последнего предположения была выдвинута версия о том, что Пушкин, ради сохранения тайны свидания с супругой посла иностранного государства, сознательно изобразил в «Пиковой даме» интерьеры дома на Малой Морской. Тем самым он будто бы спас честь любимой женщины и уберег от скандала самого себя.

Старая графиня Наталья Петровна Голицына скончалась в 1837 году, ненамного, но всё-таки пережив увековечившего её Пушкина. Дом её на Малой Морской улице, 10, сохранился до настоящего времени, правда, в изменённом виде. В середине XIX века его перестроил петербургский зодчий К.А. Тон. В Петербурге это здание до сих пор называют «Домом Пиковой Дамы».

Однако в Петербурге есть ещё один дом, приписываемый фольклором Пиковой Даме. Это особняк Юсуповой на Литейном проспекте, 42. Фольклор настаивает, что именно графиня Юсупова, которую в молодости звали за необыкновенную красоту Московской Венерой, в старости стала прообразом героини пушкинской повести. Неисправимые фантазеры уверяют, что если долго и внимательно всматриваться в окна второго, господского этажа особняка на Литейном проспекте, то можно разглядеть на фоне старинных оконных переплетов стройную старуху, которая встретится с вами взглядом. А тем, кто не верит в её существование, погрозит костлявым пальцем. И верили. Во всяком случае, в эмиграции петербургскому поэту Николаю Агнивцеву, автору «Блистательного Санкт-Петербурга», грезилось:

На Литейном, прямо, прямо,

Возле третьего угла,

Там, где Пиковая дама

По преданию жила!

Между тем, известно, что особняк Юсуповой на Литейном проспекте построен архитектором Бонштедтом в 1858 году, более чем через двадцать лет после смерти Пушкина.

Влияние городского фольклора на творчество Пушкина было столь очевидным, что даже появление его ранней сказочной поэмы «Руслан и Людмила», казалось бы, к подлинным реалиям петербургской жизни отношения не имеющей, тем не менее обусловлено аурой Петербурга. Поэма появилась в печати в 1820 году, а за два года до этого Пушкин якобы побывал в Старом Петергофе и долго стоял возле местной достопримечательности – знаменитой каменной головы. В то время на голове будто бы был ещё металлический шлем, следы от крепления которого, кажется, сохранились до сих пор. А ставший хрестоматийным образ Лукоморья с его волшебным дубом, по преданию, навеян посещением Каменного острова, где рос ещё могучий дуб, будто бы посаженный самим Петром I.

Даже поэма «Евгений Онегин», казалось бы, насквозь пронизанная реальным сходством её героев с подлинными современниками поэта, поэма, описание быта и событий в которой настолько конкретны, что, по определению, лишены всякой мифологизации, вписывается в заданную нами тему. Вот только несколько легенд, известных нам. Одна из них относится к имени главного героя, которое, с одной стороны, будто бы было извлечено Пушкиным из легенды, с другой – впоследствии само породило легенду. Ю.М. Лотман в своих знаменитых комментариях к «Евгению Онегину» приводит легенду, о которой вполне мог знать Пушкин. Будто бы в начале XIX века в Торжке проживал некий булочник Евгений Онегин. Скорее всего, это случайное совпадение. Такие фамилии на Руси были редкостью и в большинстве своем имели литературное происхождение. Их придумывали поэты и писатели по известному принципу: от красивых названий рек. Фамилии Ленский, Онегин, Печорин – из этого ряда.

Старый Петергоф. Каменная голова

Более интересна легенда о человеке, который в качестве псевдонима взял фамилию знаменитого литературного героя. Речь идет об известном собирателе и создателе крупнейшей пушкинской коллекции Александре Фёдоровиче Отто. Согласно легенде, Александр Фёдорович был незаконным сыном некой юной фрейлины и императора Александра II. По царскосельскому преданию, выброшенный плод монаршей любви случайно обнаружили в одной из глухих аллей парка. Но сам Александр Фёдорович утверждал, что он был найден не где-нибудь, а под чугунной скамьей памятника Пушкину в лицейском садике. Вот почему он взял себе столь необычный псевдоним – Евгений Онегин – и всю свою жизнь посвятил Пушкину. В этой связи хочется напомнить рассказ друга Пушкина Нащокина о приезжем из провинции, который его уверял, что Пушкин у них уже не в моде, а все «запоем читают нового поэта – Евгения Онегина».

В Петербурге Отто окончил гимназию, университет, затем побывал за границей, жил некоторое время в Москве, а с 1872 года окончательно обосновался в Париже. В это время у Александра Фёдоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом. Теперь уже фамилия Отто, доставшаяся ему от крёстной матери, его не устраивает, она ему кажется чужой и нерусской. Он взял псевдоним и начал подписываться: Александр Отто-Онегин, но затем решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но вдали от родины истинному петербуржцу и это кажется не вполне достаточным. Иногда он позволял себе представляться: «По географическому признаку: Александр Невский».

В 1883 году в руки Отто попали письма Пушкина к его отцу, затем все бумаги, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отто, или, как он сам её называл, «музейчик», очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его квартиру на улице Мариньян, 25, вблизи Сены (отсюда каламбур, привязавшийся к собирателю, который будто бы ведет себя со своим бесценным богатством, как собака на сене) начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей «музейчика» впоследствии рассказывал, как он впервые пришёл к собирателю. «С какого места начинается собственно музей?» – спросил он. «Вот кровать, на которой я сплю, – ответил Александр Фёдорович, – а прочее – все музей».

Трепетное, восторженное отношение ко всему, что касается творчества великого поэта, не могло не перейти на саму личность Пушкина. Похоже, что Александр Фёдорович задним числом почувствовал себя в какой-то степени ответственным даже за то, что произошло в январе 1837 года. Сохранилось предание, что через 50 лет после трагедии Отто посетил Дантеса и без всяких обиняков прямо спросил его, как он пошёл на такое? Дантес будто бы обиделся и удивлённо воскликнул: «Так он бы убил меня!»

В 1908 году весь свой богатейший архив Отто передал в дар Пушкинскому дому Академии наук.

Пушкинский дом, или Институт русской литературы, был основан в 1905 году. Несколько раз он менял свой адрес, пока в 1927 году не расположился окончательно в здании бывшей Таможни. По мистическому совпадению Пушкин будто бы однажды заходил в Таможню «за контрабандными сигарами, конфискованными у английских моряков».

Ещё одна легенда, связанная с поэмой «Евгений Онегин», восходит к Марии Николаевне Раевской, «утаённой» любви поэта, в замужестве княгине Волконской, последовавшей за своим мужем, декабристом Сергеем Волконским, в Сибирь. Многие черты Марии Николаевны заметны в образе пушкинской Татьяны Лариной. Легенда же сводится к тому, что образцом для письма Татьяны к Онегину стало письмо, якобы на самом деле полученное Пушкиным от юной Марии. И действительно, в легенду верится, потому что придумать такое в первой четверти XIX века было просто невозможно. Сам факт переписки, начатой молодой барышней, противоречил тогдашней дворянской этике взаимоотношений полов.

Есть своя легенда и у трагедии «Борис Годунов». Пушкинистам хорошо известно, что канонический вариант трагедии, заканчивающийся знаменитой пушкинской ремаркой «Народ безмолвствует», отличается от первоначального текста, где послушный народ кричит: «Да здравствует царь Димитрий Иоаннович!». Согласно легенде, на таком принципиальном изменении текста настоял Василий Андреевич Жуковский. Он боялся, что такая жесткая концовка могла сыграть роковую роль в судьбе как «Бориса Годунова», так и самого автора, её в тех условиях просто необходимо было смягчить. И Пушкин будто бы согласился.

С Николаем, действительно, шутить не стоило. Согласно одному литературному преданию, узнав, что Пушкин интересуется «какими-то бумагами „августейшей бабки“», Николай ответил решительным отказом. «На что ему эти бумаги? Даже я их не читал. Не пожелает ли он извлечь отсюда скандальный материал в параллель песне Дон Жуана, в которой Байрон обесчестил память моей бабки?» Правда, Пушкин, согласно тому же преданию, когда ему передали слова императора, ответил своеобразно: «Я не думал, что он прочёл „Дон Жуана“».

С городской мифологией связана и другая петербургская повесть, как её в подзаголовке назвал сам поэт. Это поэма «Медный всадник» – одно из самых гениальных пушкинских произведений. По преданию, историю об ожившей статуе Петра рассказал Пушкину его старый приятель, весельчак и острослов, склонный к мистике и загадочности, Михаил Виельгорский. Кроме того, в столице был распространён рассказ, который Пушкин, отсутствовавший во время трагического наводнения 1824 года, услышал от друзей. Говорили о каком-то Яковлеве, перед самым наводнением гулявшем по городу. Когда вода начала прибывать, Яковлев поспешил домой, но, дойдя до дома Лобанова-Ростовского, с ужасом увидел, что идти дальше нет никакой возможности. Яковлев будто бы забрался на одного из двух львов, которые «с подъятой лапой, как живые» взирали на разыгравшуюся стихию. Там он и «просидел всё время наводнения». Известен был Пушкину и другой рассказ о недавнем наводнении. Героем его был моряк Луковкин, дом которого на Гутуевском острове вместе со всеми родными смыло водой.

Одной из самых загадочных строк «Медного всадника» вот уже полтора столетия считается мятежный шёпот несчастного Евгения в адрес «державца полумира»: «Добро, строитель чудотворный / Ужо тебе!» Известно, что «Медный всадник» впервые напечатан не в том виде, как он был написан Пушкиным. Это дало повод к легенде, будто бы в уста Евгения Пушкин вложил какой-то монолог, при публикации изъятый цензурой. Говорили, что при чтении поэмы самим Пушкиным «потрясающее впечатление производил монолог обезумевшего чиновника перед памятником Петру». Называли даже количество стихов этого монолога, запрещённых к печати. Их было якобы около тридцати. Однако, как пишет В. Брюсов, «в рукописях Пушкина нигде не сохранилось ничего, кроме тех слов, которые читаются теперь в тексте повести».

В петербургском городском фольклоре память о пушкинском Евгении сохраняется до сих пор. Говорят, что это подлинный человек, похороненный на Большеохтинском кладбище. Будто бы и сегодня живут старые люди, которые знают его могилу.

Фёдор Иванович Толстой

В свою первую ссылку Пушкин отправился в 1820 году Официальной причиной её были вольнолюбивые стихи и резкие эпиграммы. Этому предшествовала ловко раскрученная против молодого поэта интрига. Был пущен слух, будто его высекли на конюшне. Будто бы по личному приказанию Александра I. Затем – что слух о конюшне был распущен небезызвестным Фёдором Толстым, щеголем и дуэлянтом по прозвищу «Американец». Чуть позже родилась легенда о том, что поэта выручила – кто бы мог подумать – ссылка на юг. Если бы не это спасительное обстоятельство, состоялась бы неминуемая дуэль между Пушкиным и Фёдором Толстым, и поэт был бы, оказывается, неминуемо «убит на семнадцать лет раньше, так как Фёдор Толстой стрелял без промаха».

Имя Фёдора Толстого-Американца было хорошо известно светскому Петербургу. Оголтелый распутник и необузданный картёжник, Фёдор Толстой был наказанием и проклятием древнего рода Толстых. Это наказание, как до сих пор считают в роду Толстых, было дано им в искупление глубоко безнравственного поступка того самого Иуды-Толстого, который шантажом и обманом вернул царевича Алексея в Россию и сдал в Петропавловскую крепость, о чём мы уже знаем. Согласно преданиям, у Фёдора Толстого состоялось двенадцать дуэлей, одиннадцать из которых закончились смертельным исходом для его противников. Говорят, имена убитых Толстой заносил в «свой синодик». Так же старательно в тот же синодик он вписывал имена прижитых им детей. По странному стечению обстоятельств, их было двенадцать. Одиннадцать из них умерли в младенческом возрасте. После смерти очередного ребенка он вычеркивал из списка имя одного из убитых им на дуэлях человека и сбоку ставил слово «квит». После смерти одиннадцатого ребенка Толстой будто бы воскликнул: «Ну, слава Богу, хоть мой чернявый цыганеночек будет жить». Речь шла о ребёнке «невенчанной жены» Фёдора Толстого цыганки Авдотьи Тураевой. По другой легенде, когда число умерших детей Фёдора Толстого сравнялось с числом убитых им на дуэлях людей, он будто бы воскликнул: «Теперь мы с тобой квиты, Господи».

В одной из своих эпиграмм Пушкин назвал Фёдора Толстого «картежным вором». Но Фёдор был не просто нечист на руку. Он откровенно гордился этим. Когда Грибоедов изобразил «Американца» в своей комедии «Горе от ума», ходившей в то время по рукам, Фёдор собственноручно против грибоедовской строки «и крепко на руку нечист» пометил: «В картишки на руку нечист», и приписал: «для верности портрета сия поправка необходима, чтобы не подумали, что ворует табакерки со стола». А на замечание Грибоедова при встрече: «Ты же играешь нечисто» – с искренним удивлением развел руками: «Только-то. Ну, так бы и написал».

Такую браваду, молодеческое позёрство и лихачество, надо думать, неписаный картёжный кодекс того времени допускал. Во всяком случае, в среде «золотой молодёжи», в которой вращался холостой Пушкин. Карточные столы ежедневно становились свидетелями катастрофических проигрышей и внезапных обогащений. В Петербурге на Английской набережной, 62, стоит особняк, который до сих пор называют «Домом Куинджи». Говорят, художник, большой любитель азартных игр, неожиданно выиграл его в карты. О выигрыше в карты «слободы Пеллы» мы уже знаем. Были известны и другие подобные случаи.

С легкой руки Фёдора-Американца в петербургскую речь вошло выражение из картёжного обихода «убить время». Однажды, как об этом рассказывает легенда, двое игроков – известный композитор Алябьев и некто Времев – были посажены под стражу за очень крупную игру. На языке картёжников Алябьев «убил карту Времева на 60 000 рублей». В свете все поголовно начали повторять придуманный Толстым каламбур: «И как вы убивали время?»

Свое прозвище «Американец» Фёдор Толстой получил после того, как, участвуя в кругосветном путешествии И.Ф. Крузенштерна, за недостойное поведение был списан с корабля и высажен на Алеутских островах. Если верить фольклору, в состав экспедиции Крузенштерна он попал, чтобы избежать наказания за очередную дуэль.

О разгульной жизни Фёдора Толстого в Петербурге ходили легенды. Согласно одной из них, перепившемуся Толстому, который с утра должен был заступить на дежурство, друзья посоветовали пожевать травку: «И весь хмель сразу пройдет». – «Ну, ты даёшь! – воскликнул Толстой. – Зачем же я тогда всю ночь работал?» В такие пьяные ночи Толстой особенно любил гусарское озорство, граничащее со смертельным риском. Он ставил свою будущую жену Авдотью Тураеву посреди стола, сам ложился на столешницу и на глазах изумленных товарищей по оружию, почти не целясь, простреливал каблуки её ботинок. По легенде, умирал Толстой, стоя на коленях и молясь Богу о прощении грехов.

Николай I, лицемерно взявший на себя «отеческую» роль по отношению к поэту, не раз настоятельно советовал Пушкину бросить картёжную игру, говоря при этом: «Она тебя портит». – «Напротив, ваше величество, – будто бы отвечал Пушкин, – карты меня спасают от хандры». – «Но что же после этого твоя поэзия?» – спросил император. «Она служит мне средством к уплате моих карточных долгов, ваше величество».

Возможно, Пушкин был не вполне искренен. С одной стороны, картёжная игра полностью и безраздельно им завладевала, с другой – он часто страдал от этого и морально, и физически. Многие пользовались его страстью в своих корыстных целях. Существует легенда, что известное путешествие в Арзрум было тщательно спланировано петербургскими карточными шулерами. Пушкину отводилась «роль „свадебного генерала“, приманки, на которую можно было приглашать цвет местного дворянства». Остальное было делом шулерской техники.

Напоминание о путешествии в Арзрум позволяет нам несколько отвлечься от хронологической последовательности повествования и рассказать о легендах, связанных с тезкой Пушкина по имени и отчеству – Александром Сергеевичем Грибоедовым, тем более что авторство одной из них принадлежит самому Пушкину.

В Петербурге Грибоедов впервые появился в 1815 году. Вел довольно «рассеянный», как тогда говорили, образ жизни, сводившийся к вечерним посещениям литературных и светских салонов и ночным холостяцким пирушкам в среде гвардейской и театральной «золотой молодёжи». Однажды он стал участником знаменитой так называемой четверной дуэли. Поводом для дуэли стала легкомысленная идея Грибоедова привезти балерину Авдотью Истомину на квартиру своего друга графа Завадовского, безуспешно ухаживавшего за нею. Истомина провела у Завадовского двое суток. Об этом стало известно её любовнику, кавалергарду Василию Шереметеву, который немедленно вызвал Завадовского на дуэль. Секундантом Завадовского стал Грибоедов, Шереметева – корнет уланского полка Якубович. По условиям дуэли, в случае гибели одного из дуэлянтов, стреляются их секунданты. Случились так, что Шереметев погиб. Предстоял поединок между Грибоедовым и Якубовичем. Однако начавшееся следствие по делу о дуэли и гибели одного из участников не позволило противникам встретиться сразу. Дуэль отложили. Но она состоялась. Грибоедов встретился с Якубовичем на Кавказе, на пути следования к месту службы в Персии. К тому времени прошли годы, страсти более или менее улеглись, и смертельного исхода поединка никто не желал. Якубович прицелился в ногу Грибоедова, но попал в мизинец его левой руки. Грибоедов вообще выстрелил в воздух.

Александр Сергеевич Грибоедов

С 1817 года Грибоедов служил в Коллегии иностранных дел. В 1824 году закончил работу над комедией «Горе от ума», отрывки из которой на следующий год были напечатаны в альманахе «Русская Талия». Тогда же впервые о комедии высказался Пушкин: «О стихах я не говорю, половина должна войти в пословицу». И действительно, если верить городскому фольклору, общее мнение на этот счет было единодушным. Наиболее удачно его сформулировала одна богатая меценатка, которая будто бы заявила: «Мне очень понравилось „Горе от ума“! Написать пьесу из общественных поговорок – это мило со стороны Грибоедова». Теперь это давно уже никого не удивляет. Цитаты и фрагменты комедии «Горе от ума» так и называют: «Грибоедовские поговорки».

Сохранилась легенда о том, как появилась комедия. Будто бы однажды Грибоедов опрометчиво пообещал некой женщине написать пьесу, которая затмит всё, написанное ранее. И забыл об этом. И вот как-то та дама явилась к нему во сне и потребовала не позднее, чем через год исполнить своё обещание. Пришлось вновь пообещать. Пробудившись от сна, Грибоедов начал писать. И через год пьеса «Горе от ума» была готова. Если верить фольклору, Грибоедов не собирался её публиковать. Носил почему-то с собой. Однажды забыл рукопись в доме Виельгорского. И тот, согласно легенде, «распространил молву о ней», тем самым «способствовав решению автора отдать её в печать». Первая постановка отдельных сцен комедии была осуществлена в год смерти писателя, в 1829 году. Текст комедии был подвергнут жестокой цензуре. Петербургская театральная публика, хорошо знавшая комедию в списках, была поражена, насколько можно было изуродовать её на сцене. Наиболее откровенные острословы утверждали, что «после цензора в ней осталось много горя и никакого ума».

Нино Чавчавадзе

В 1828 году, после успешного заключения Туркманчайского мирного договора с Персией, Грибоедов в последний раз прибыл в Петербург. Остановился сначала в Демутовом трактире, а затем переехал в дом Косиковского. Через месяц после прибытия Грибоедов был назначен министром-резедентом в Тегеран. С отъездом торопили. А его мучили недобрые предчувствия. «Там моя могила, – говорил он друзьям. – Чувствую, что не увижу более России».

По пути в Персию Грибоедов остановился в Тифлисе у своего друга, генерала Кавказского корпуса и выдающегося грузинского поэта князя Александра Чавчавадзе. Там он познакомился с его дочерью Ниной, красавицей, в два раза младше его. Вспыхнувшая страсть закончилась венчанием. В церкви вновь напомнили о себе дурные предзнаменования. Кольцо, которое Грибоедов должен был надеть на палец Нины, выскользнуло из рук и зловеще прозвенело о церковный пол. Через пару дней, гуляя с Ниной в окрестностях Тифлиса, Грибоедов восхитился видом монастыря Святого Давида на горе Мтацминда. «Если со мной что-нибудь случится, – проговорил он, обращаясь к юной жене, – похорони меня здесь».

Предчувствие его не обмануло. В Россию Грибоедов больше не вернулся. Драматическая смерть русского посланника в Персии долгие годы как в России, так и в Советском союзе была окружена таинственной пеленой недосказанности и умолчания. Считается, что Грибоедов погиб в Персии от кинжальных ножей, став «жертвой невежества и вероломства». А ещё говорили, будто бы это было на руку Британии, поскольку подрывало авторитет России на Кавказе. Значит, нападение на русскую миссию было спровоцировано англичанами. Похоже на правду. Интересы России и Англии на Кавказе пересекались и чаще всего не совпадали. Однако, если это и правда, то не вся. Справедливости ради заметим, что значительная доля вины за произошедшее в 1829 году в Тегеране должна быть возложена и на самого Грибоедова. Опьянённый головокружительным успехом, достигнутым им при подписании Туркманчайского договора, он повёл себя высокомерно, как победитель, которому всё позволено, не считаясь с традициями и обычаями местного населения. Так, например, Грибоедов не отвечал подарками на богатые дары и подношения, которыми встречали русского посла в каждом персидском селении, не снял обуви, перешагнув порог резиденции шаха, не смог унять безобразное поведение членов русской миссии, которые устраивали на улицах и рынках Тегерана пьяные драки, раздражавшие богобоязненных персиян. Они расценили такое поведение посла соседнего государства как неуважение русских к их народу.

Чашу народного гнева переполнила история с евнухом шахского гарема, христианина армянского происхождения, который попросил убежища в русском посольстве. Вместе с ним в посольстве укрылись несколько наложниц-армянок. Это персы сочли оскорблением своего шаха. Подстрекаемая муллами, толпа бросилась к стенам посольства и потребовали отдать женщин и евнуха. Грибоедов отказался. Толпа бросилась на штурм и разгромила посольство. Тело посла выбросили из окна, погрузили на арбу и с криками «Дорогу русскому послу!» целый день глумились над ним, возя по всему городу.

Посмертная легенда о Грибоедове связана с Пушкиным. Как известно, в «Путешествии в Арзрум» он описал встречу с бедной арбой, запряжённой двумя волами, в сопровождении грузина. На арбе стоял дощатый гроб. «Что вы везёте?» – спросил Пушкин. И услышал в ответ: «Грибоедова». На самом деле это легенда. Пушкин не мог быть свидетелем такой сцены. В действительности тело Грибоедова было передано России официально, на границе с Персией, в торжественной обстановке, с соблюдением всех ритуальных формальностей, соответствующих моменту, включая присутствие официальных представителей двух государств и воинский караул с обеих сторон. Остается только догадываться, зачем Пушкину понадобился этот художественный вымысел. Может быть, он надеялся возродить интерес общества к товарищу по перу, который к тому времени несколько поугас.

Похоронен Грибоедов, как он об этом просил, в Тифлисе, в монастыре Святого Давида на горе Мцатминда.

Убитая горем Нина Чавчавадзе всю оставшуюся жизнь ходила в чёрном, ни на один день не снимая траура по погибшему мужу. В Грузии её прозвали: «Чёрная роза Тифлиса». Скончалась она в возрасте сорока одного года от холеры.

Но вернемся к первой ссылке Пушкина. По мнению аристократической салонной молвы, ссылка на юг вырвала поэта из порочного круга растленных холостяков и спасла его от карт, куртизанок и даже, как мы уже говорили, от преждевременной смерти.

Иначе думали о причинах ссылки поэта в народе. Вот как об этом рассказывали в 1930-х годах старики, деды которых были современниками Пушкина. Приводим их рассказы в записи О.В. Ломан.

Шестидесятилетняя старушка из села Петровского Аксинья Андреева: «Царя Пушкин не любил. Ещё учился он, и вот на экзамене, или на балу где, или на смотре где, уж я точно не знаю, – подошёл к нему царь, да и погладил по голове: „Молодец, – говорит, – Пушкин, хорошо стихи сочиняешь“. А Пушкин скосился так и говорит: „Я не пёс, гладь свою собаку“».

Семидесятилетний старик из деревни Дорохово Григорий Ефимович Кононов: «Дед мой был ровесник Пушкина и знал его хорошо. Вот перескажу вам его слово, за что Пушкина к нам сослали. Ходили они раз с государем. Шли по коридору. Электричества тогда не было, один фонарь висит. Царь и говорит Пушкину, а придворных много вокруг: „Пушкин, скажи, не думавши, слово!“. А Пушкин не побоялся, что царь, и говорит: „Нашего царя повесил бы вместо фонаря“. Вот царь рассердился и выслал его за это».

Ермолай Васильевич Васильев, 78 лет, из деревни Заворово: «На всяком господском собрании осмеивал Пушкин господ. Сердились они на него за это. Стали ему последнее место отводить за столом, а он всё равно всех осмеёт. И уж крадком стали от него господа собрания делать. А он придёт незваный, сядет на своё последнее место и всех-то всех в стихах высмеет! Вот и решили от него избавиться – в ссылку сослать».

Если верить петербургской молве, возвращению Пушкина из ссылки способствовали Карамзин и Жуковский, которые ходатайствовали за него перед императором. После ссылки Пушкин впервые приехал в Петербург в 1827 году. Этому предшествовали московские события сентября 1826 года. В Москве проходила торжественная коронация Николая I, на которую император вызвал Пушкина. Там он собирался объявить поэту прощение и чуть ли не личную дружбу.

Пушкин и сам вроде бы собирался в декабре 1825 года в Петербург. Кто знает, возможно, оказался бы и на Сенатской площади. Весть о смерти Александра I пришла в Михайловское 10 декабря. Пушкин хорошо помнил, что самовольный выезд из Михайловского ему категорически воспрещён. Если верить фольклору, он решил ехать нелегально, под именем крепостного Алексея Хохлова, будто бы посланного по делам барина в Петербург. Да и кто вспомнит о нём в сумятице траурных дней, думалось поэту. Он велел срочно закладывать сани и поехал в соседнюю деревню проститься с друзьями. И тут вдруг дорогу коню перебежал заяц. На Руси это всегда считалось дурным знаком. Суеверный Пушкин в смутной тревоге возвратился домой, и тут его застало известие, что его слуга неожиданно заболел белой горячкой. Пушкин приказывает ехать другому слуге, но цепь загадочных предвестий на этом не обрывается. Едва сани тронулись с места, как прямо в воротах появился священник, который пришел специально проститься с барином. Пушкин вспомнил, что неожиданная встреча со священником, по русским приметам также грозит несчастьем. Вконец расстроенный поэт возвратился домой и приказал распрягать коней. Поездка в Петербург не состоялась.

Наталья Николаевна Пушкина

О декабристах же он думал постоянно. Есть свидетельство, будто бы перед казнью на кронверке Петропавловской крепости ему приснился странный сон: у него выпали пять зубов. По народным поверьям, такой сон будто бы предупреждает о потере близких людей. Пушкин об этом хорошо помнил, направляясь на встречу с царем.

До трагической развязки, приведшей к гибели поэта в январе 1837 года, судьба отпустила ему ещё десять лет. Существует давняя и устойчивая легенда о том, что первым звеном в катастрофической цепи событий, окончившихся дуэлью и смертью Пушкина, был Николай I, который как главный помещик страны использовал старинное право первой ночи по отношению к Наталье Николаевне, молодой красавице-провинциалке, ставшей женой поэта.

Следует оговориться, что современное отечественное пушкиноведение решительно отрицает факт, будто бы легший в основу легенды. К такому выводу литературоведческая наука пришла в результате многих десятилетий трудных поисков и счастливых находок, отчаянных схваток между оппонентами и логических умозаключений. С трудом удалось преодолеть многолетнюю инерцию общественного мышления, заклеймившего Наталью Николаевну на всех этапах всеобуча – от школьных учебников до научных монографий. Было. И это «было» пересмотру не подлежало. Науке с юридической скрупулезностью пришлось анализировать свидетельские показания давно умерших современников Пушкина, оставивших тысячи дневниковых страниц и писем, устраивать свидетелям «очные ставки» и перекрестные допросы, чтобы выявить противоречия в их показаниях, извлекать из небытия улики и факты, дабы на Суде Истории был, наконец, вынесен справедливый и окончательный приговор: НЕ БЫЛО.

Между тем легенда оказалась настолько живучей, что когда у Натальи Николаевны от её второго мужа Ланского родилась дочь Александра, в свете не умолкали разговоры о том, что, на самом деле её отцом был Николай I.

Не следует забывать и того, что великосветская сплетня, выношенная в феодально-крепостническом чреве аристократических салонов, став достоянием Петербурга, в один прекрасный момент превратилась в живучую легенду, претендующую на истину Почва для этого оказалась благодатной.

В 1836 году до отмены крепостного права оставалось ещё четверть века. Крепостническая Россия во главе с главным помещиком – царём, поигрывая в просвещенность и демократию в великосветских дворцах и особняках знати, цепко держалась за средневековые правила в отношениях с подданными. Одним из таких атавизмов было пресловутое право первой ночи, довольно широко распространённое в дворянско-помещичьей практике. Не брезговали этим и высшие сановники. Феодальная мораль позволяла чуть ли не бравировать этим. При необходимости это становилось орудием против неугодных.

Петербургу были известны слухи о фрейлинах царского двора, которые, прежде чем выйти замуж, «пользовались особой „милостью“ у царя». Назывались фамилии как невест, так и их обманутых женихов. При этом упоминание имени Николая I считалось чуть ли не проявлением хорошего тона. Уверяли, что стремительная карьера графа Клейнмихеля целиком зависела от его жены, которая «выдавала за своих детей незаконнорождённых младенцев царя».

В злосчастном пасквиле, полученном Пушкиным, значился «великий магистр ордена рогоносцев». Весь Петербург знал, что им слыл Нарышкин, чья жена в своё время чуть ли не официально считалась любовницей Александра I. Таким простым и откровенным способом намекали на связь Николая I и Натальи Николаевны. В это верили. Ужас пушкинской трагедии в том и состоял, что верили даже лучшие друзья. Вероятно, как предполагает С. Абрамович, в основе этой веры лежали какие-то реальные факты. П.В. Нащокин рассказывал о том, что царь, «как офицеришка, ухаживал за его (Пушкина. – Н. С.) женой. По утрам проезжал по несколько раз мимо её окон…» М.А. Корф записывает в своем дневнике, что «Пушкина принадлежит к числу тех привилегированных молодых женщин, которых государь удостаивает иногда посещением». Сама Наталья Николаевна в письме к дяде, Афанасию Николаевичу, пишет, что не может спокойно гулять в Царскосельском парке, «так как узнала от одной из фрейлин, что их величество желали узнать час, в который я гуляю, чтобы меня встретить, поэтому я выбираю самые уединённые места». Ей вторит распространённая в то время легенда, что именно в Царскосельском парке царь обещал Пушкину жалованье и предложил написать «Историю Петра», и что к этому его будто бы побудила заинтересованность юной красавицей. Царские милости, рождённые благодаря особому отношению императора к Наталье Николаевне, коснутся впоследствии, через много лет после гибели Пушкина, и второго мужа этой несчастной женщины. В 1844 году генерал Ланской станет командиром Кавалергардского полка, и молва припишет это не личным заслугам генерала, а некоей царской благодарности его жене.

Не забудем, что Наталья Николаевна слыла в Петербурге необыкновенной красавицей, её точёная фигура и облик античной богини кружил голову не одному мужчине. Мог влюбиться в неё и император. Пушкин это хорошо понимал. Однажды он написал невесте о картине Перуджино «Мадонна», увиденной им в доме Смирновой-Россет: «Я купил бы её, если бы она не стоила 40 000 рублей». Видимо, в этом своём тайном желании он признался не только невесте, но и некоторым своим друзьям, так как вскоре после женитьбы поэта, они говорили, что «Пушкин женился на красавице Натали, чтобы иметь дома свою Мадонну».

Попытки воскресить историю взаимоотношений Натальи Николаевны с императором предпринимались и после смерти героев этой русской драмы. Все они имели целью опорочить образ Натальи Николаевны, взвалив на неё вину за происходившее, тем самым упростив до уровня мелодрамы глубочайшую суть трагедии. Кому-то постоянно хотелось, чтобы все герои этой драмы из государственных и общественных деятелей вдруг превратились в частных лиц, в той же степени достойных жалости и сочувствия, что и Пушкин.

В этой связи любопытным отголоском преддуэльных событий выглядит легенда о часах с портретом Натальи Николаевны. В начале XX века в московский Исторический музей пришёл какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него мужские золотые часы с вензелем Николая I. Запросил он за эти часы две тысячи рублей. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы не редкость, незнакомец сказал, что эти часы особенные. Он открыл заднюю крышку, на внутренней стороне которой была миниатюра – портрет Натальи Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, его дед служил камердинером при Николае I. Эти часы постоянно находились на письменном столе императора. Дед знал их секрет и, когда Николай Павлович умер, взял эти часы, «чтобы не было неловкости в семье». Часы почему-то не были приобретены Историческим музеем, и имя человека, который их принес, осталось неизвестным, заканчивает эта удивительная легенда.

Наталья Николаевна Гончарова, став женой первого поэта России, вольно или невольно оказалась объектом внимания светских сплетников. Говорили, что ещё в Москве, во время венчания, начало сбываться недавнее пророчество о том, что причиной гибели поэта станет его жена. Мы уже встречали этот интригующий сюжет в связи с отказом Екатерины Ушаковой выйти за поэта замуж. Но в случае с венчанием дело было в другом. Пушкин нечаянно зацепился за аналой и уронил крест, а когда жених с невестой менялись обручальными кольцами, то одно из них упало на пол. В довершение ко всему неожиданно погасла свечка. Пушкин не выдержал и, согласно одному преданию, шепнул кому-то по-французски: «Всё дурные предзнаменования».

Жорж Шарль Дантес

Давние недоброжелатели реанимировали старую лицейскую кличку Пушкина – «Обезьяна», и наперебой заговорили о «безобразном муже прекрасной жены». Масла в огонь подлил рассказ о перстне с изображением Генриха V, который носил Дантес и про который Пушкин будто бы презрительно отозвался: «Перстень с изображением обезьяны». На это немедленно отреагировал Дантес: «Посмотрите на эти черты, – воскликнул он, – похожи ли они на господина Пушкина?» Атмосфера накалялась. Любопытство разгоряченного слухами Петербурга постоянно подогревалось. Классическое «Что было раньше – курица или яйцо?» уже никого не интересовало. Рассказывали, что Пушкин постоянно провоцировал Наталью Николаевну, специально оставляя её с Дантесом наедине и прислушиваясь, не раздастся ли звук поцелуя или подозрительное слово. Затем будто бы «в припадке ревности Пушкин брал жену к себе на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему».

За несколько дней до дуэли, если верить фольклору, Пушкин застал Наталью Николаевну с Дантесом. Они уже прощались, и Пушкин увидел, как Дантес поцеловал его жену. Взбешённый Пушкин потребовал объяснений, и смущённая Натали, застигнутая врасплох, решила солгать. Она сказала, что Дантес просил у неё руки сестры, и она в знак согласия поцеловала Дантеса. Пушкин отреагировал неожиданно. Он продиктовал Натали записку к Дантесу, в которой она якобы подтверждала своё согласие на брак Кати. Пикантность ситуации состояла в том, что, получив записку, Дантес очень удивился и, чтобы не подвести Натали, согласился на этот брак. Кстати, когда Пушкин первый раз вызвал Дантеса на дуэль, и дуэль не состоялась из-за того, что Дантес сделал предложение Екатерине Гончаровой, салонный Петербург был уверен, что Дантес повиновался тайному приказу Николая I.

Екатерина Николаевна Гончарова

Наталью Николаевну не оставили в покое и после гибели Пушкина. Говорили о её безразличии к его творчеству, подвергали сомнению её умственные способности. Передавали рассказ о том, как один молодой человек ещё при жизни поэта решил узнать, о чем же говорит жена первого поэта России. Однажды он целый час простоял на балу за её спиной и будто бы ничего не услышал кроме «да» и «нет». Некоторые верили, что молчала она от недостатка ума, хотя известно, что молчаливость исходила из свойств её характера. С юных лет за ней закрепились два прозвища: «Скромница» и «Молчунья». В этом смысле она была полной противоположностью своей матери, которая, будучи фрейлиной императрицы, вынуждена была отойти от двора, потому что фаворит императрицы будто бы влюбился в неё.

Только гораздо позже появились легенды, интонации которых склонялись в пользу жены поэта. Так, по одной из них, в 1855 году Наталья Николаевна, будучи давно уже замужем за Ланским, побывала в Вятке и познакомилась с находившимся там в ссылке М.Е. Салтыковым-Щедриным.

Пользуясь связями Ланского, Наталья Николаевна добилась освобождения писателя, «как говорят, в память о покойном своем муже, некогда бывшем в положении, подобном Салтыкову».

Как известно, с осени 1834 года две сестры Натальи Николаевны – Александра и Екатерина – жили в семье Пушкиных. Это порождало сплетни. Сохранилась интригующая легенда о шейном крестике Александрины, который камердинер будто бы нашел в постели Пушкина. Это удивительным образом совпадает с преданием о некой цепочке, которую умирающий Пушкин отдал княгине Вяземской с просьбой передать Александре Николаевне. Княгиня будто бы исполнила просьбу умирающего и была «очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула». Эта легенда дожила до 1870-х годов, породив другую легенду о том, что дуэль произошла из-за ревности Пушкина к Александрине. Будто бы он был уверен, что Дантес собирается жениться не на Екатерине, а на Александре, и боялся, что тот увезет её во Францию.

Если фольклор петербургских гостиных, чиновничьих кабинетов и гвардейских курительных комнат не щадил никого из главных действующих лиц трагедии 1837 года, то простой народ был ещё более категоричен в оценках и пристрастиях: Пушкина убили «обманом, хитростью» и не без участия Натальи Николаевны. Вот запись одного такого предания.

«Вот Пушкин играл в карты и постучал кто-то. Пушкин говорит: „Я открою“, а она: „Нет, постой, я открою“. А это пришел другой, которого она любила. Пока она собиралась, Пушкин губы намазал сажей и её поцеловал. Как она дверь открыла и того поцеловала своими губами. Вот тогда-то тайна и открылась – смотрит: губы и у него, и у того чёрные. Открылась тайна, что любит, а доименно было неизвестно. Вот Пушкин его на дуэль и вызвал. А на дуэль выходили и подманули Пушкина. У того был заряжен пистолет, а Пушкину подсыпали одного пороха. Вот тот и убил. Первый тот стрелял». Другой вариант той же легенды переносит события из дома поэта в некое общественное место: «Было ихнее собранье в господах. Были свечи на собраньи. И он хотел узнать жаны своей любезника. До того достиг, что, дескать, пока не узнаю – не успокоюсь…» и далее по тексту первого варианта.

Роковую роль в судьбе Пушкина сыграла дочь графа Григория Александровича Строганова, троюродная сестра Натальи Николаевны Идалия Полетика. Именно она устроила в своем доме роковое свидание Дантеса с Натальей Николаевной, о котором тут же, не без её участия, стало известно Пушкину. Многие пытаются объяснить поведение Полетики её необъяснимой ненавистью к Пушкину, которая началась при жизни поэта и продолжалась всю долгую жизнь Идалии, странным образом распространяясь на пушкинское творчество, на памятники ему – буквально на всё, что с ним связано, или о нём напоминало. Есть легенда о том, что после открытия памятника поэту в Одессе, Идалия, жившая в то время там, специально пошла к монументу, чтобы плюнуть к его подножию. Загадка этой ненависти становится предметом специальных исследований, в то время как фольклор давно предлагает свои варианты ответов.

Согласно одному преданию, Пушкин однажды чем-то смертельно обидел эту даму, когда они втроём – он, Наталья Николаевна и Идалия – ехали в карете на великосветский бал. Согласно другой легенде, Идалия будто бы хотела сблизиться с Пушкиным, но тот отказался, что привело в ярость гордую женщину. Согласно третьей, Пушкин будто бы написал как-то в альбом Идалии любовное стихотворение, но пометил его первым апреля. Об этой, надо сказать, не очень удачной шутке, стало известно в свете, после чего Полетика уже никогда не смогла простить Пушкину такой насмешки. Встреча Натальи Николаевны и Дантеса, устроенная ею, была якобы местью за обиду.

На фоне непрекращающихся слухов и сплетен, домыслов, предположений и мифов становится неудивительной легенда о том, что в последние годы жизни Пушкин не просто готовился к смерти, но искал её всюду, где только можно, и «бросался на всякого встречного и поперечного. Для души поэта не оставалось ничего, кроме смерти».

На чем основана эта популярная в своё время легенда? С одной стороны, ещё в 1834 году Пушкин восклицает: «Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит», что при желании легко расценить как жизненную программу, тем более что есть будто бы и доказательство: за пять месяцев до страшного конца был написан «Памятник». И не просто написан, а написан и убран в стол. Спрятан, как завещание оставшимся в живых. Да и за пять ли месяцев? Анонимное письмо Пушкин получил 4 ноября и в тот же день послал вызов Дантесу. Значит, «Памятник» написан незадолго перед смертью, в возможность которой Пушкин не мог не верить. Ведь дуэль могла состояться и в начале ноября. Просто судьбе было угодно продлить муки поэта ещё на три месяца.

Если к этому присовокупить унизительное общественное положение поэта, находившегося в звании камер-юнкера, – положение, которое болезненно тяготило Пушкина, и семейную драму, из которой, снедаемый любовью и ревностью одновременно, он не находил выхода, то всё действительно говорит в пользу популярной в своё время легенды.

В этом запутаннейшем клубке пушкинской биографии есть одна тонкая, но не рвущаяся ниточка, которая тянется ещё с середины 1810-х годов. Тогда, будучи лицеистом, Пушкин тайно посетил известную в то время пророчицу немку Шарлотту Кирхгоф – модистку, промышлявшую между делом ворожбой и гаданием. Её популярность была настолько велика, что накануне войны с Наполеоном к ней обращался Александр I. Так вот эта Кирхгоф ещё тогда будто бы обозначила основные вехи жизни Пушкина: «во-первых, он скоро получит деньги; во-вторых, ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, он дважды подвергнется ссылке; наконец, в-пятых, он проживёт долго… если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека, которых и должен он опасаться».

В популярной литературе о Пушкине чаще всего легенда о пророчестве Шарлоты Кирхгоф ограничивается предсказанием смерти самому Пушкину и читателю остается неизвестной вторая часть этой легенды, столь же важная для понимания сложившейся ситуации, как и первая. Оказывается, Пушкин зашел к гадалке не один. С ним был его приятель, некий капитан Измайловского полка. Вслед за Пушкиным он протянул руку ворожее, и та вздрогнула, едва взглянув на ладонь капитана: «Вы погибнете насильственной смертью, но погибнете раньше своего приятеля, быть может, на днях». Молодые люди смутились и молча покинули гадалку. А на следующий день Пушкин узнал, что его приятеля утром убил в казарме не то пьяный, не то сошедший с ума солдат. Было от чего задуматься.

В фольклоре есть свидетельства того, что предсказание Шарлотты Кирхгоф об опасности для него белого человека, подтвердил Пушкину, когда тот находился в Одессе, некий грек.

В 1827 году, когда Пушкин написал чрезвычайно злую эпиграмму на белокурого красавца А.Н. Муравьева, он вспомнил давнее предсказание и всерьёз остерегался возмездия. «Я имею предсказание, что должен умереть от белого человека», – сказал он М.П. Погодину, опубликовавшему эту эпиграмму в «Московском вестнике».

Известно, что одно время Пушкин состоял членом масонской ложи. Продолжалось это недолго, и через некоторое время он покинул ложу. Согласно одной из легенд, произошло это сразу после того, как Пушкину стало известно, что основателем масонства был Адам Вейсгаупт, фамилия которого в переводе означает «белый человек».

Через несколько лет, когда правительственные войска усмиряли польских повстанцев, Пушкин собирался поехать в Польшу. Случайно он узнал, что один из деятелей польского освободительного движения носит фамилию Вейскопф, что по-немецки означает «белая голова». «Посмотрим, – сказал, то ли шутя, то ли серьёзно, Пушкин одному приятелю, – сбудутся ли слова немки Кирхгоф. Убьет ли меня Вейскопф». Затем благоразумно решил, что судьбу лучше не испытывать, и в Польшу не поехал.

К началу трагической зимы 1836/37 года четыре первых предсказания исполнились. Ему вернули давний долг. Ему предложили выгодную службу. Он побывал в двух ссылках. Стал знаменитым. Неудивительно, что его так беспокоил единственный не исполнившийся пункт предсказания. Как-то раз, незадолго до преддуэльных событий, встретившись случайно с Дантесом, Пушкин, будто бы шутя, сказал ему: «Я видел недавно на разводе ваши кавалерийские эволюции, Дантес. Вы прекрасный всадник. Но знаете ли? Ваш эскадрон весь белоконный, и, глядя на ваш белоснежный мундир, белокурые волосы и белую лошадь, я вспомнил об одном страшном предсказании. Одна гадалка наказывала мне в старину остерегаться белого человека на белом коне. Уж не собираетесь ли вы убить меня?».

Может быть, легенда права, и Пушкин в самом деле искал смерти?

Но в том же 1834 году, когда, как может показаться, был подведён итог и сделан вывод: «Пора, мой друг, пора!..», Пушкин пишет своей жене: «Хорошо, когда проживу я лет ещё 25, а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что будешь делать и что скажешь Машке, а в особенности Сашке». Он не собирался умирать. Любящий муж, многодетный отец, человек с обострённым чувством долга, полный творческих планов и художественных замыслов не мог так легко и просто рассчитаться с жизнью. Ещё «Современник» не стал властителем дум, ещё не написана «История Петра Великого», не закончена подготовка критического издания «Слова о полку Игореве», ещё не выросли дети, не улажены денежные дела. Работы на этом свете было много.

Да и сама дуэль не обязательно предполагала смертельный исход, мало ли их было в его жизни. На дуэль он шёл, чтобы покарать того, кто дерзнул посягнуть на честь его жены, на его честь как Поэта и Человека.

Мрачные предчувствия неизбежной катастрофы не покидали как самого Пушкина, так и немногих истинных и близких друзей поэта, все последние месяцы его жизни. Жуковский, Вяземский и другие предпринимали неоднократные попытки предотвратить дуэль. Незадолго до его гибели Пушкин и Наталья Николаевна, находясь на каком-то светском приеме, остановились перед зеркалом. И Пушкин увидел в зеркале человека, который впоследствии стал мужем его жены. Она, как утверждает фольклор, в это же время ничего не видела.

Весной 1836 года Пушкин был в Москве, часто встречался со своим другом Павлом Войновичем Нащокиным. Древность рода Нащокина заслуживает того, чтобы о ней напомнить. Согласно родословным книгам, родоначальником дома Нащокиных был некий герцог Величко Дуке (Dux – герцог, князь, владетель), который в 1327 году выехал «из Итальянской земли» в Тверь, принял греко-российское вероисповедание и был наречен Дмитрием по прозвищу Красный. Сын его, Дмитрий Дмитриевич, во время битвы с татарами получил саблей «рану на щеке», за что потомки его и были прозваны Нащокиными.

Пушкина с Нащокиным связывала теплая доверительная дружба. Они делились самыми сокровенными тайнами, которые, впрочем, потом становились достоянием пушкинистов и «мучили» не одно поколение исследователей творчества поэта. Так, например, многие из них считают, что сюжет «Домика в Коломне» связан с конфиденциальным рассказом Нащокина о том, как он однажды, влюбившись в актрису Асенкову, переоделся в женское платье и «целый месяц прожил у неё в качестве горничной».

Нащокин был суеверен, и носил «кольцо с бирюзой против насильственной смерти». Перед отъездом друга он настоял, чтобы Пушкин принял от него в дар такое же кольцо. Пушкин согласился, однако, перед поездкой на Чёрную речку, по свидетельству Данзаса, забыл надеть его. По другой легенде, у Пушкина уже был такой перстень. Этот талисман достался ему от Екатерины Воронцовой. С ним он «соединял своё поэтическое дарование» и никогда с ним не расставался. Только на смертном одре он снял его с пальца и подарил Владимиру Далю.

Но всё было тщетно. Если верить легендам, в день смерти Пушкина на Павле Войновиче, когда тот вошел в гостиную, что называется, «не было лица». «Что случилось?» – спросила его жена. «Я сейчас слышал голос Пушкина. Я слегка задремал у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и голос: „Нащокин дома?“. Я вскочил и бросился ему навстречу. Но передо мной никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: „Модест, меня Пушкин спрашивал?“. Тот, удивлённый, отвечает, что никого не было. Я опросил всю прислугу. Все отвечают, что не видели Пушкина. Это не к добру. С Пушкиным приключилось что-нибудь дурное».

Описанное нами событие произошло в Москве 27 января 1837 года. В это самое время в Петербурге Пушкин в санях отправился в свой последний путь, на Чёрную речку, где должна была состояться роковая дуэль. С ним был Константин Данзас, старый лицейский товарищ, которого Пушкин, как это следует из фольклора, встретил случайно на улице и попросил быть его секундантом. Исследователи жизни и творчества Пушкина утверждают, что это не более чем легенда, «результат сговора близких ему людей», придуманная для того, чтобы «смягчить вину Данзаса перед судом». На самом деле Пушкин приехал к Данзасу домой и попросил его быть секундантом в предстоящей дуэли. Данзас не мог отказать старому товарищу по Лицею, но, как утверждает петербургская молва, по дороге на Чёрную речку ронял в снег пули в надежде, что кто-нибудь увидит их и догадается, куда и зачем они едут, и, может быть, сумеет предотвратить несчастье, в которое он поверил ещё с ночи. Согласно легенде, ночью ему приснился сон, будто Пушкин умер, а сам он «спешил к нему, чтобы узнать, не случилось ли с ним что-нибудь».

По одной из легенд, Пушкин остановил сани на Каменном острове, у дома, где летом 1836 года он снимал дачу, и где Наталья Николаевна впервые познакомилась с Дантесом.

Надо сказать, что полиция знала о месте и времени дуэли. Во всяком случае, весь Петербург был в этом уверен. Как и в том, что жандармов, обязанных помешать поединку, будто бы специально послали «не туда». Сохранилась легенда о разговоре, состоявшемся у шефа Третьего отделения Бенкендорфа с княгиней Белосельской-Белозерской сразу после того, как полиции стало известно о предстоящей дуэли. «Что же теперь делать?» – будто бы спросил он у княгини. «А вы пошлите жандармов в другую сторону», – ответила ненавидевшая Пушкина княгиня.

Послать «не туда» оказалось довольно просто. В то время в Петербурге было целых четыре речки с одним и тем же официальным названием «Чёрная», в том числе одна – в Екатерингофе, излюбленном месте петербургских дуэлянтов. Туда-то и были будто бы направлены жандармы. Были и другие традиционные места дуэлей. Например, в Кавголове есть гора, известная, как Крестовая. По преданию, она названа так из-за креста, некогда стоявшего здесь на месте гибели одного из дравшихся на дуэли офицеров.

Между тем, в это время на другом конце города, за Петербургской стороной, на заснеженном берегу другой Чёрной речки, разыгрывался последний акт пушкинской трагедии. Дантес стрелял первым. Смертельно раненный Пушкин, пользуясь своим правом выстрела, приподнялся, прицелился и выстрелил в противника. Но, как об этом рассказывает легенда, пуля отскочила, не причинив никакого вреда Дантесу, потому что на нем под мундиром была надета либо кольчуга, либо какое-то другое защитное приспособление, которое и спасло ему жизнь.

Легенда эта сошла со страниц сравнительно недавней публикации специалиста по судебной медицине В. Сафонова, который пытался доказать, что так как пуговицы на кавалергардском мундире располагались в один ряд и не могли находиться там, куда попала пуля, то отрикошетить она могла только от некоего защитного приспособления, находившегося под мундиром. Этим якобы была обусловлена и просьба Геккерна об отсрочке дуэли на две недели. Ему, видимо, нужно было «выиграть время, чтобы успеть заказать и получить для Дантеса панцирь». Более того, в Архангельске будто бы раскопали старинную книгу для приезжающих с записью о некоем человеке, прибывшем из Петербурга от Геккерна незадолго до дуэли Пушкина. Человек этот, рассказывает легенда, «поселился на улице, где жили оружейники».

Уже после того как легенда, попав на благодатную почву всеобщей заинтересованности, широко и повсеместно распространилась, её решительно отвергли пушкинисты. Они утверждали, что нет никаких оснований полагать, что на Дантесе было надето какое-то пулезащитное устройство. Ко времени описываемых событий прошло уже два века, как кольчуги вышли из употребления, никаких пуленепробиваемых жилетов в России не существовало, да и надеть его под плотно пригнанный гвардейский мундир было бы просто невозможно. Что же касается пуговиц, то они на зимнем кавалергардском мундире располагались, оказывается, не в один, как считает Сафонов, а в два ряда, и та, что спасла жизнь убийце Пушкина, была на соответствующем месте.

И, наконец, самое главное. Обычаи и нравы первой половины XIX века, кодекс офицерской чести, дворянский этикет, позор разоблачения, страх подвергнуться остракизму и быть изгнанным из общества исключали всякое мошенничество и плутовство в дуэльных делах. Правила дуэли соблюдались чрезвычайно добросовестно и честно. Для Пушкина это было исключительно важно. Он гордился своим дворянством, позволявшим ему не только соблюдать традиции и обычаи предков, но и вести себя гордо и независимо. Сохранилась легенда, как однажды на балу, где все, включая государя, были в мундирах, Пушкин один был во фраке. «Кто ты такой?» – остановил его государь. «Я – Пушкин», – ответил поэт. «Я не знаю, кто ты такой», – возразил царь. «Я дворянин Пушкин», – подчеркнул своё происхождение Александр Сергеевич.

Уже на следующий день после дуэли в Петербурге родился миф о том, что Пушкина убили в результате хорошо организованного заговора иностранцев: один иноземец смертельно ранил поэта, другим поручили лечить его. Придворный лейб-медик Николай Фёдорович Арендт, согласно ещё одному мифу, выполняя якобы тайное поручение Николая I, «заведомо неправильно лечил раненого поэта, чтобы излечение никогда не наступило». Такая знакомая российская ситуация – во всем виноваты иностранцы. Дантес, у которого было целых три отечества: Франция – по рождению, Голландия – по приемному отцу, и Россия – по месту службы; голландский посланник Геккерн, и, наконец, личный медик императора немец Арендт. Даже фамилия секунданта Пушкина Данзаса могла вызывать подозрение у патриотов. Доктор Станислав Моравский вспоминает, что «всё население Петербурга, а в особенности чернь и мужичьё, волнуясь, как в конвульсиях, страстно жаждали отомстить Дантесу, расправиться даже с хирургами, которые лечили Пушкина».

Ещё одна легенда связывает убийство Пушкина с масонским заговором. Мы уже говорили, что Пушкин, вступив в масонскую ложу, вскоре вышел из нее. Его следовало наказать как отступника. Орудием выбрали Дантеса и Наталью Николаевну, потому что, как считали масоны, «всего более можно влиять на мировые события посредством женщин». Дантес блестяще выполнил роль палача, и в награду по возвращении на родину получил звание сенатора Франции.

Появились и более невероятные мифы, не имевшие под собой вообще никакой почвы. Голландский посланник Геккерн был хорошо известен в Петербурге своими гомосексуальными наклонностями и довольно богатой «коллекцией» мальчиков, чего он не скрывал, а чем, наоборот, откровенно гордился. Заполучить в эту коллекцию известнейшего поэта России было, оказывается, его давней мечтой. Он предложил Пушкину стать его любовником, в чём ему с омерзением было отказано. Оскорбленный Геккерн решил отомстить поэту и затеял интригу, главным героем которой стал его приёмный сын Дантес.

Были ещё две легенды о причинах дуэли, связанные с именем голландского посланника. По одной из них, Геккерн мстил Пушкину за неприятный ему брак Дантеса с Екатериной Гончаровой. Пушкин, как мы уже знаем, способствовал развитию их отношений. По другой легенде, Геккерн однажды проиграл в карты княгине Голицыной огромную сумму, и Наталья Петровна решила воспользоваться подвернувшимся случаем и отомстить Пушкину за появление в печати «Пиковой дамы». Она предложила Геккерну забыть про долг «при условии, что он спровоцирует дуэль Пушкина с каким-нибудь гвардейским офицером. Выбор пал на Дантеса».

Адам Мицкевич

Дуэль, на которой Пушкин был смертельно ранен, состоялась 27 января. Как утверждают петербургские мистики и нумерологи, цифра «7» в дате не случайна. На дворе стоял 1837 год, в котором поэту должно было исполниться 37 лет. Мало того, встреча на Чёрной речке была назначена на 17 часов. Кроме того, суеверный Пушкин хорошо знал свои «несчастливые дни», в которые нельзя было ничего начинать серьёзного. Таких дней в году было 35, практически каждый десятый день. Однажды он даже поведал этот список дней своей сестре Ольге. Среди них было и число 26 в месяце мае. А мы знаем из начала этой главы, что Пушкин родился якобы не 27, а 26 мая. И об этом он хорошо помнил. «Что же делать? У меня на роду написано: в несчастливый день родился», – говорил он каждый раз при всякой неприятности.

О ритмах истории, связанных с Пушкиным, в Петербурге заговорили не впервые. Когда слава поэта была в зените, вспомнили, что родился он ровно через 96 лет после основания города, а в Авестийском зороастрийском календаре 96 лет считаются «годом Святого Духа». Опережая события, напомним, что в 1991 году Петербургу вернули его историческое название, а это ровно трижды по 96 лет от его основания, напоминают нам любители мистических совпадений.

Два дня смертельно раненный Пушкин мучительно страдал в своей квартире на Мойке, 12. Его не стало 29 января 1837 года в 2 часа 45 минут. По малоизвестному преданию, год, день, число и час его смерти Вяземский и Нащокин написали на найденных в бумажнике поэта двадцатирублевых купюрах, которые они разделили между собой «с клятвой хранить навсегда в знак памяти».

Узнав о смерти Пушкина, живший в то время в Париже Адам Мицкевич, по преданию, послал Дантесу вызов на дуэль, считая себя обязанным драться с убийцей своего друга. Если Дантес не трус, писал будто бы Мицкевич, то явится к нему в Париж.

Мицкевич впервые приехал в Россию в 1824 году. В Петербурге, где ему, высланному из Польши за принадлежность к тайному молодежному обществу, должны были определить место дальнейшей службы в глубинных районах огромной страны, он сблизился с Пушкиным, которого ценил необыкновенно высоко. Но отношение Мицкевича к Петербургу было последовательно отрицательным. В этом городе он видел столицу государства, поработившего его родину и унизившего его народ.

Рим создан человеческой рукою,

Венеция богами создана,

Но каждый согласился бы со мною,

Что Петербург построил сатана.

Или:

Всё скучной поражает прямотой,

В самих домах военный виден строй.

И хотя Мицкевич хорошо понимал различие между народом и государством, свою неприязнь к Петербургу ему так и не удалось преодолеть. Покидал Россию Мицкевич на корабле. В Кронштадте, опасаясь, что его снимут с судна, прятался на палубе и только в открытом море почувствовал себя в безопасности. Рассказывают, что, обретя чувство свободы, «он начал со злостью швырять в воду оставшиеся у него деньги с изображением ненавистного русского орла», ещё более углубилась его ненависть к России после жестокого подавления польского восстания 1830 года. Пушкинское стихотворение «Клеветникам России» Мицкевич расценил как предательство. В это время он уже жил за границей, оставил литературное творчество и занимался политикой. С Пушкиным Мицкевич больше не встречался, однако на протяжении всей своей жизни сохранил искренне восторженное отношение к нему как к великому русскому поэту. Его легендарный вызов Дантесу вполне мог иметь место.

Почти полстолетия после смерти Пушкина в России не было памятника поэту. Ни в столице, ни на его родине – в Москве. Впервые заговорили о памятнике только в 1855 году. Идея родилась в недрах Министерства иностранных дел, чиновники которого не без основания считали себя сослуживцами поэта, так как по окончании Лицея Пушкин короткое время числился на службе по этому ведомству, ещё через полтора десятилетия бывшие лицеисты образовали Комитет по сооружению памятника Пушкину. Комитет возглавил академик Я.К. Грот. Начался сбор средств.

Памятник А.С. Пушкину на Пушкинской улице

Наконец высочайшее разрешение на установку памятника было получено. Но не в столице, где принято было сооружать монументы только царствующим особам и полководцам, а на родине поэта, в Москве. Объявленный в 1872 году конкурс выявил победителя. Им стал скульптор A. М. Опекушин. Отлитая по его модели бронзовая статуя поэта в 1880 году была установлена на Тверском бульваре в Москве. Это побудило петербуржцев ещё более настойчиво бороться за создание памятника Пушкину в своём городе. Чтобы ускорить этот процесс, было предложено использовать один из многочисленных конкурсных вариантов Опекушина.

Первоначально местом установки памятника был избран Александровский сад перед входом в Адмиралтейство. Но судьба распорядилась иначе. Незадолго до этого вновь проложенная по территории бывшей Ямской слободы Новая улица была переименована в Пушкинскую. Короткая, тесно застроенная доходными домами, она имела прямоугольную площадь, будто бы специально предназначенную для установки памятника. В центре сквера, разбитого садовником И.П. Визе по проекту, который сделал архитектор B. М. Некора, 7 августа 1884 года и был установлен первый в Петербурге памятник Пушкину.

Однако фольклор и на этот раз предложил свои, оригинальные версии. Памятник будто бы установлен именно на этом месте потому, что некая прекрасная дама страстно влюбилась в Александра Сергеевича Пушкина.

Но он ею пренебрег. И вот, много лет спустя, постаревшая красавица решила установить своему возлюбленному памятник, да так, чтобы отвергнувший её страстную любовь поэт вечно стоял под окнами её дома. Этот монумент и сейчас стоит на Пушкинской улице, и взгляд поэта действительно обращен на угловой балкон дома, в котором якобы и жила та легендарная красавица. По другой фольклорной версии, Пушкин смотрит на окно квартиры некоего богатого откупщика, который выложил кучу денег на установку памятника, оговорив одно условие: «Пушкин будет смотреть, куда я захочу».

Ещё одна легенда рассказывает о том, что в пушкинские времена на месте современной Пушкинской улицы рос лесок с солнечной ПОЛЯНКОЙ в центре. Здесь любили останавливаться цыгане с медведем, давали представления. Будто бы приходил сюда и Пушкин послушать цыганские песни, полюбоваться цыганками. Вот почему при выборе места для установки памятника поэту вспомнили об этой легендарной полянке.

В конце 1930-х годов городскими чиновниками будто бы было принято решение перенести неудачный, как считалось тогда, памятник Пушкину на новое место. На Пушкинскую улицу, рассказывает одна ленинградская легенда, прибыл грузовик с автокраном, и люди в рабочей одежде начали реализовывать этот кабинетный замысел. Дело было вечером, и в сквере вокруг памятника играли дети. Вдруг они подняли небывалый крик и с возгласами: «Это наш Пушкин!» – окружили пьедестал, мешая рабочим. В замешательстве один из них решил позвонить «куда следует». На другом конце провода долго молчали, не понимая, видимо, как оценить необычную ситуацию. Наконец, как утверждает легенда, со словами: «Ах, оставьте им их Пушкина!» – бросили трубку.

Эту историю рассказала в очерке «Пушкин и дети» Анна Андреевна Ахматова. Но в это же время существовала и другая легенда. Она утверждала, что на Пушкинской улице, рядом со сквером, где стоит бронзовый Пушкин, будто бы собирались построить какой-то сверхсекретный объект, и работники НКВД, без ведома которого подобное строительство не обходилось, опасались, что к памятнику под видом почитателей поэта начнут приходить разные случайные люди, и, может быть, даже иностранцы, Бог знает кто может оказаться рядом с секретным объектом.

Через три года после открытия памятника на Пушкинской улице Россия отмечала пятидесятилетие со дня гибели поэта. По этому случаю на Чёрной речке, на месте трагической дуэли был установлен бюст поэта и отслужена панихида. В Петербурге произносились речи, читались доклады. Торжества почтил своим присутствием император Александр III. Предание рассказывает, что после доклада академика Грота император «дивился, как это Пушкин изловчался писать при суровой николаевской цензуре», и прямо с чествования поэта отправился будто бы знакомиться с проектами памятника… Николаю I.

Обелиск на месте дуэли А.С. Пушкина

8 февраля 1937 года, к столетию со дня гибели Пушкина, на месте его последней дуэли по проекту архитектора А.И. Лапирова и скульптора М.Г. Манизера был установлен обелиск из красного полированного гранита. По городу поползли слухи, что материалом для обелиска послужили могильные плиты со старых петербургских кладбищ, а та, на которой выбит мемориальный текст, «найдена специально, чтобы можно было просто перебить имя давно умершего человека на имя Пушкина». И даже называли имя человека, памятник с могилы которого был использован. Им будто бы был немецкий поэт и драматург Фридрих Клингер, служивший при дворе Павла I и похороненный на Смоленском кладбище. Может быть, и поэтому говорят, что в полнолуние на Чёрной речке, вблизи памятника, бродит тень не только окровавленного Пушкина, но и ещё какого-то человека.

В том же 1937 году Ленинград широко отмечал столетие со дня злодейского убийства Пушкина. «Торжества», как принято было говорить в то время, предполагали целый ряд мероприятий по увековечиванию памяти поэта. Среди прочего Биржевую площадь на Стрелке Васильевского острова переименовали в Пушкинскую. На ней собирались установить памятник поэту, воздвигнутый, кстати, двадцать лет спустя, но уже на площади Искусств. Тогда же Евдокимовскую улицу вблизи Большеохтинского кладбища переименовали в Ариновскую. В то время была жива легенда, что няня Пушкина Арина Родионовна Яковлева, скончавшаяся в 1828 году, была похоронена на этом кладбище. Причем, это, кажется, единственный случай, когда фольклор получил официальный статус. На мемориальной доске, установленной на Большеохтинском кладбище в столетнюю годовщину смерти Арины Родионовны, было высечено: «На этом кладбище, по преданию, похоронена няня поэта А.С. Пушкина Арина Родионовна, скончавшаяся в 1828 году. Могила утрачена». Провисев некоторое время на Большеохтинском кладбище, она перекочевала на Смоленское. Доску укрепили на внутренней стене въездной арки на кладбище. Теперь текст, высеченный на доске, и без того звучавший не очень внятно, стал относиться к Смоленскому кладбищу. Правда, одновременно с этим, родилась новая легенда. Согласно ей, в 1950-х годах Смоленское кладбище будто бы собирались закрыть и на его месте создать парк. Тогда-то и повесили доску. Якобы специально, чтобы кладбище не трогали. Люди верили в силу священной неприкосновенности всего, что так или иначе связано с именем Пушкина.

Ныне эта легендарная мемориальная доска хранится в Литературном музее Пушкинского дома. А могила Арины Родионовны Яковлевой так до сих пор и не найдена.

Глава, посвящённая Пушкину и его времени, на этом заканчивается, и нам остаётся только сказать, как судьба отомстила Дантесу за убийство гениального поэта. Младшая дочь Дантеса и Екатерины Николаевны Леона Шарлотта боготворила Пушкина до такой степени, что молилась на его портрет. С отцом не разговаривала, называя его убийцей. Была душевнобольной и умерла в возрасте сорока четырёх лет.

Зодчие и ваятели XIX века

К НАЧАЛУ 1830-Х ГОДОВ практически закончился самый блестящий период петербургского зодчества – период классицизма, одним из наиболее ярких представителей которого был К.И. Росси, первый в мировой практике архитектор, строивший не отдельные дома, усадьбы или дворцы, а огромные городские пространства, улицы и площади которого составляли единый архитектурный ансамбль. За свою долгую творческую жизнь он спроектировал и принял участие в строительстве тринадцати площадей и двенадцати улиц Петербурга. Неслучайно само явление классицизма в архитектуре Петербурга связывают с именем этого поистине великого зодчего. Ставшая расхожей фраза о том, что «классицизм вошёл в Петербург через Арку Главного штаба и вышел из Петербурга через Арку Сената и Синода» имеет непосредственное отношение к Карлу Росси: оба сооружения возведены им, одно из них по проекту, созданному зодчим в начале творческого пути, другое – в конце. Причём, декоративное оформление Арки Сената и Синода первоначально предназначалось для Арки Главного штаба, но было отвергнуто.

Биография Росси окружена легендами. Официально он считается сыном итальянской балерины и русского аристократа. Имя стыдливо умалчивается, но, если верить петербургскому городскому фольклору, этим «русским аристократом» был сам император Павел I.

Первым крупным заказом Росси в Петербурге был архитектурный ансамбль Елагина острова, предназначавшийся для императрицы Марии Фёдоровны. Одним из элементов ансамбля является изящный павильон Пристань. Говорят, выбор места для Пристани был определен находившимся здесь подземным помещением для проведения тайных собраний масонского кружка, будто бы устроенным по совету известного авантюриста графа Калиостро, гостившего в Петербурге у бывшего владельца острова Ивана Перфильевича Елагина. Если верить легендам, в этот секретный зал вёл подземный ход, по которому можно было явиться на собрание прямо из дворца. Напомним, что Елагин был видным деятелем русского масонства.

Карл Иванович Росси

До сих пор сохранились легенды о его посмертной жизни. Умер он в 1794 году и был похоронен на кладбище Александро-Невской лавры. Однако говорят, что при вскрытии его могилы при реконструкции кладбища, гроб оказался пустым.

Перенесемся на нынешнюю площадь Островского, бывшую Александрийскую, красотой ансамбля которой мы тоже обязаны Росси. Архитектор был смел в расчётах и решителен в применении инженерных новшеств, о чем ходили легенды. Существует предание, что Николай I, узнав об использовании чугунных перекрытий при строительстве Александрийского театра, решил приостановить работы. Тогда возмущённый Росси, ручаясь за прочность перекрытий, якобы попросил царя повесить его на стропилах театра, если свод обрушится. Это перекликается с другой легендой, согласно которой Росси завещал потомкам вскрыть его могилу и повесить останки на колосниках, если в течение двух веков какая-либо конструкция Александрийского театра рухнет.

Главный фасад театра, обращённый к Невскому проспекту, украшает квадрига, управляемая богом искусств Аполлоном. Скульптурная композиция исполнена по модели С.С. Пименова. Среди театральной публики популярна такая легенда: если во время антракта тебе доверят ключи от застеклённых дверей, ведущих из театрального фойе на балкон, ты можешь загадать желание и выпить бокал шампанского, прикоснувшись ладонью к гениталиям одного из коней Аполлона, и желание непременно будет исполнено.

Александрийский театр

По окончании строительства Александрийского театра Дирекция императорских театров предоставила зодчему в безвозмездное пользование театральную ложу. Испытывая постоянные денежные затруднения, Росси эту ложу сдавал. Однажды, как рассказывает одна театральная легенда, в ложе оказались люди разных социальных слоев – купец и дворянин. Что-то не поделили. Произошла крупная ссора, чуть ли не сорвавшая спектакль. Ложу у Росси отобрали.

В начале XIX века между Александринским театром и Аничковым дворцом вдоль Невского проспекта простирался сад, отделённый от проспекта низкой невыразительной оградой. В 1817–1818 годах Росси возвел по углам сада со стороны современного Екатерининского сквера два изящных павильона, до сих пор носящих его имя, а со стороны Невского проспекта установил чугунную ограду в виде чередующихся копий. Звенья ограды и пилоны ворот украсили золочёные фигуры орлов. Их подчеркнуто имперский облик с характерно прусским размахом крыльев породил в Петербурге легенду, будто решетка выполнена по рисунку короля Пруссии Фридриха Вильгельма III, побывавшего в то время в русской столице.

В 1819–1829 годах Росси создает грандиозный ансамбль Дворцовой площади, которая ранее со стороны Мойки была застроена невыразительными жилыми домами. Их скромный облик диссонировал с величественным фасадом Зимнего дворца и не соответствовал имперскому значению политического и административного центра столицы. Говорят, ещё Екатерина II «высказывала недовольство о видах, которые открывались из окон её покоев». На месте жилых домов Росси возвёл два протяжённых здания для размещения Главного штаба и двух министерств – иностранных дел и финансов. Оба здания зодчий объединил аркой, которой придал ярко выраженный триумфальный характер. Арку украшают Колесница Славы и фигуры воинов, созданные по моделям скульпторов С.С. Пименова и В.И. Демут-Малиновского. Всё это богатое убранство должно было олицетворять славу России, победившей в войне 1812 года. Когда строительство арки завершилось, Николай I, как и в уже известном нам случае с перекрытиями Александрийского театра, согласно легенде, будто бы сказал архитектору: «Иностранные специалисты думают, что арка должна упасть». Росси поднялся на арку и сказал императору: «Если она упадет, я готов упасть вместе с нею».

Арка Главного штаба

Первоначально Росси предложил для Арки Главного штаба скульптурную группу «Правосудие и Благочестие». Но Николай I отверг это предложение. «Поставь здесь колесницу, которая будет везти Славу ко мне во дворец», – будто бы сказал он. Впрочем, Росси не забыл о своем замысле, и при возведении Арки над зданиями Сената и Синода предложил Николаю I установить «Правосудие и Благочестие» на ней. «С одним условием, – согласился император, – чтобы женские фигуры не стояли, а сидели». В Петербурге подобные вмешательства Николая в архитектурные замыслы становились сюжетами городского фольклора. Например, сохранилась легенда о том, как Николай собственноручно рисовал звёздочки на проекте Троицкого собора в Измайловской слободе.

Если верить петербургскому фольклору, и дальнейшая судьба Колесницы Славы оказалась не простой. Сохранилось предание, будто однажды было обнаружено, что у лошадей на арке Главного штаба пропали хвосты. Поговаривали, что «хвосты или части хвостов оказались не из бронзы, а жестяными». Об этом, по воспоминаниям К.А. Скальковского, писали во всех петербургских газетах того времени, на что, кстати, не поступило ни одного официального опровержения. В конце концов сошлись на том, что хвосты просто украли.

Ансамбль Дворцовой площади, созданный Росси, стал олицетворением не только воинской славы и могущества России в прошлом, но и твёрдой уверенности в её будущем. Если верить фольклору, Николай I по утрам выходил на балкон Зимнего дворца и окидывал взглядом площадь. Тут же, на балконе Главного штаба, появлялся начальник штаба, а на балконе Адмиралтейства – командующий Российским флотом. Они молча приветствовали императора и «делали ему знак рукой, давая понять: „В России всё спокойно“».

В творческой биографии Росси не обошлось и без традиционной для фольклора темы загадочного сна. Садовый павильон с пристанью, построенный им на берегу Мойки в Михайловском саду, на месте так называемых Золотых хором Екатерины I, говорят, впервые привиделся зодчему во сне.

В декабре 1850 года произошло одно из важнейших в истории петербургского градостроения событий. В Петербурге появился первый постоянный мост через Неву. До этого для связи с Васильевским островом, Петербургской и Выборгской сторонами горожане пользовались наплавными, плашкоутными мостами. Они наводились ранней весной и к ледоставу разбирались. Первый постоянный Благовещенский мост проектировал и строил выпускник Института путей сообщения инженер Станислав Валерианович Кербедз. Начав сооружение моста в чине капитана, он закончил его в генеральском звании, на что добродушно отреагировал городской фольклор. Рассказывали, что Николай I, понимая трудность и необычность строительства моста, распорядился повышать Кербедза в чине за возведение каждого нового пролета. Узнав об этом, Кербедз, согласно легенде, пересмотрел проект в сторону увеличения количества пролетов.

В 1875–1879 годах по проекту инженера А.Е. Струве в створе Литейного проспекта был построен мост через Неву. Чугунные перила моста украшают звенья с изображениями русалок, удерживающих герб Петербурга. Таких звеньев 273. Учитывая, что гербы находятся по обе стороны решеток, то общее их количество составляет 546. Возведение моста было окружено мистическими рассказами о неком священном валуне, или «кровавом камне», на дне Невы, которому в стародавние времена приносили человеческие жертвы. Если верить древнейшим преданиям, это так называемый философский камень, который медленно дозревает на дне Невы. Только когда он окончательно дозреет, утверждает предание, на земле наступит рай. Строителей моста не раз предупреждали, что древние боги этих мест не простят бесцеремонного вмешательства в их владения и скоро начнут мстить.

И действительно, при возведении мостовых опор несколько десятков человек погибло, а ещё через год строительство моста неожиданно было прервано мощным взрывом, при котором погибло ещё около сорока человек. Но когда и такое страшное предупреждение не подействовало, и мост всё-таки достроили, он стал одним из самых мощных в Петербурге полюсов притяжения самоубийц. Казалось, со всего города они сходились сюда только затем, чтобы свести счёты с жизнью.

Об этом мистическом свойстве Литейного моста вспомнили ещё раз в начале блокады. Казалось, мост стал единственным в городе объектом, который с удивительной регулярностью обстреливался немецкой артиллерией. Понятно, что это было связано с близостью Финляндского вокзала – единственной точкой соприкосновения блокадного Ленинграда с Большой землёй. Но в осаждённом городе были уверены, что это была плата за строительство моста на месте, проклятом некогда древними богами. По свидетельству блокадников, Литейный мост в то время называли «Чёртовым».

Аничков мост

Говорят, и сегодня наибольшее количество больших и малых аварий речных судов в Петербурге происходит при их проходе под Литейным мостом. И каждая из аварий в очередной раз напоминает петербуржцам о древнем заклятье, якобы связанном с тем самым подводным валуном.

В 1839–1840 годах разобрали старинный временный деревянный мост через Мойку, наведённый в своё время для прохода войск, участвовавших в параде по случаю открытия на Дворцовой площади Александровской колонны. На его месте по проекту инженера Е.А. Адама возвели чугунный мост шириной более 70 метров. Он был назван Певческим, по находящейся поблизости Певческой капелле. Ограда моста, по легенде, отлита по рисунку В.П. Стасова.

О происхождении этой мостовой переправы в Петербурге существует легенда. На левом берегу Мойки, в доме № 24, почти напротив Зимнего дворца, во времена Николая I проживал граф Юрий Александрович Головкин. Однажды император решил пригласить графа на обед. Садясь в шлюпку, чтобы перебраться на противоположный берег, граф оступился и с криками «Утонул! Утонул!» упал в воду. Едва выбравшись на берег и оправившись от испуга, Головкин послал к императору человека с просьбой передать Николаю, что «тот, кого он ждет к обеду, утонул в Мойке». Приняв послание за чистую монету, царь решил тут же отправиться в дом Головкина. Войдя в дом графа, он увидел, что тот преспокойно сидит за столом и обедает. Царь остановился на пороге и милостиво сказал: «Я был виновником того, что вы, граф, обедаете в одиночестве. Позвольте разделить с вами трапезу». А через минуту, удобно усаживаясь за стол, предложил тост: «Выпьем за то, чтобы здесь был мост, который облегчит наше общение».

Пётр Карлович Клодт

В 1841 году перестраивается знаменитый Аничков мост, до того представлявший собой знакомую нам композицию с четырьмя романтическими башнями наподобие Чернышёва или Старо-Калинкина мостов. По одним источникам, каменные башни закрывали собой вид на перестроенное Андреяном Захаровым Адмиралтейство и потому якобы не устраивали петербуржцев; по другим – мост был узок, а громоздкие башни мешали всё возраставшему движению конных экипажей по Невскому проспекту. Так или иначе, судьба романтических мостовых башен, служивших укрытием от непогоды для подъемных механизмов разводного пролета, была решена.

По предложению замечательного петербургского скульптора-анималиста Петра Карловича Клодта на западных устоях моста установили две конные группы, изготовленные им первоначально для пристани у Академии художеств. Чуть позже, на восточных устоях Клодт поставил две гипсовые, тонированные под бронзу копии бронзовых групп. Через год их собирались заменить бронзовыми. Однако когда копии отлили и уже готовили к установке, их, по указанию Николая I, отправили за границу, в подарок прусскому королю. Клодт выполнил новые, но и их вывезли за границу, на этот раз – в дар неаполитанскому королю.

К этому времени Клодт отказался от идеи установки на восточных устоях копий и решил создать две новые оригинальные композиции, развивающие сюжет «Покорение коня человеком» или, в более широком смысле, – прославление человека, покорившего природу. В 1850 году эта грандиозная идея была полностью воплощена в бронзе.

Надгробие Рейсига на Волковском лютеранском кладбище

Еще в 1841 году газета «Северная пчела» писала: «Новый Аничков мост приводит в восхищение всех жителей. Толпами собираются они любоваться удивительной пропорцией всех частей моста с лошадьми – смело скажем, единственными в мире». Остался доволен и Николай I. Он не отличался изысканностью выражений и во время церемонии открытия моста, согласно преданию, будто бы громогласно заявил, с казарменной непосредственностью хлопнув скульптора по плечу: «Ну, Клодт, ты лошадей делаешь лучше, чем жеребец!».

Если верить старинному преданию, то, работая над конными группами Аничкова моста, Клодт решил отомстить одному из своих высокородных врагов. Он изобразил лицо этого недруга под хвостом одного из вздыбленных коней. Говорят, узкий круг лиц среди современников скульптора легко узнавал отлитый в бронзе образ несчастного. Правда, другие были убеждены, что между ног одного из коней скульптор вылепил лицо императора Наполеона, а третьи вообще утверждали, что одно из бронзовых ядер коня исписано будто бы непристойностями.

Клодт был непревзойденным мастером своего дела. В скульптурном убранстве дореволюционного Петербурга было ни много ни мало двадцать семь изображений коней только в круглой скульптуре. И одиннадцать из них изваяны Клодтом. Шесть украшают триумфальные Нарвские ворота, один – в композиции памятника Николаю I на Исаакиевской площади и четыре – на устоях Аничкова моста. С последними городской фольклор связывает смерть замечательного скульптора. Будто бы однажды, услышав от «доброжелателей», что у двух из четырёх коней отсутствуют языки, скульптор так расстроился, что замкнулся, начал избегать друзей и знакомых, в конце концов заболел и вскоре умер.

Существует в Петербурге и другая легенда. Будто бы два клодтовских коня подкованы, а два других – нет. Говорят, не подкованы те, что смотрят в сторону Смольного собора, а те, что направляются к Конногвардейскому манежу, уже подкованы. В то время в районе Смольного находились известные в Петербурге кузни, где подковывали объезженных лошадей.

Одним из самых привлекательных сюжетов городского фольклора всегда была смерть, будь то естественное прекращение жизнедеятельности человека или неожиданная гибель от каких-либо внешних обстоятельств. Смерть всегда таинственна, ирреальна, и это каким-то образом сближает её с фольклором. В Петербурге сохранилась легенда, в своё время широко известная среди гвардейской молодежи столицы. Молодой офицер Семеновского полка Иоганн Рейсиг, находясь в дворцовой охране, случайно заснул на посту. Проходивший мимо Николай I невольно разбудил незадачливого гвардейца. Мгновенно очнувшись и увидев склонившегося над ним императора, офицер тут же умер от разрыва сердца.

Действительные обстоятельства кончины тридцатилетнего майора лейб-гвардии Семёновского полка Карла Иоганна Христиана Рейсига, последовавшей в 1837 году, нам неизвестны. Но в 1840 году над его могилой на Волковском лютеранском кладбище было установлено одно из интереснейших надгробий XIX века. Оно представляет собой статую юноши в форме офицера Семеновского полка, спящего на крышке саркофага. Памятник выполнен по модели скульптора А.И. Штрейхенберга на Александровском чугунолитейном заводе. В 1930-х годах, при организации Музея городской скульптуры, надгробие было перенесено на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры, где и украсило собой блестящее собрание мемориальных сооружений старого Петербурга.

Другим излюбленным сюжетом петербургского городского фольклора является коварное обольщение жён и следующая за тем изощрённая месть оскорблённого супруга обидчику. Многие легенды рассказывают о том, как месть эта увековечивалась в монументальной скульптуре. Мы уже встречались с такой наивной формой утверждения справедливости в фольклоре. Первая легенда о такой, своеобразно осуществленной мести появилась, кажется, в связи с открытием памятника М.Б. Барклаю-де-Толли перед Казанским собором. Согласно этой легенде, Барклай-де-Толли, придя однажды в мастерскую скульптора Б.И. Орловского, когда тот работал над памятником, соблазнил жену ваятеля. И скульптор решил отомстить. Используя некоторые детали одежды полководца и его жезл, он создал иллюзию определенной части мужского тела, выраженной до неприличия ярко. Правда, это обнаруживалось не сразу. Нужен был определённый ракурс. Но говорили, что именно в этом и состояла необыкновенная тонкость мести – знать должны были только посвящённые. Легендой не принималось в расчёт, что Барклай-де-Толли скончался в 1818 году, в то время как Орловский начал работать над памятником ему только в 1832-м. Монумент был установлен одновременно с памятником М.И. Кутузову в 1837 году – в 25-летнюю годовщину победы над Наполеоном.

Памятник М.Б. Барклаю-де-Толли

Мы уже упоминали имя замечательного скульптора первой половины XIX века Василия Ивановича Демут-Малиновского, когда говорили о Колеснице Славы над Аркой Главного штаба. В 1827 году на углу Московского тракта и Обводного канала, у нового здания Скотопригонного двора, по модели этого скульптора были отлиты и установлены две монументальные бронзовые фигуры быков. Они поражали современников естественной мощью и производили впечатление двух живых гигантов, в ужасе выбегающих из ворот скотобойни. Рассказывают, что однажды скульптору приснилось, будто изваянные им могучие животные пришли к нему, своему создателю. Долгое время он спрашивал у всех, что означает этот странный сон, но никто его объяснить в то время не мог.

В 1936 году в Ленинграде, на окраине города, за Средней Рогаткой был построен новый современный мясокомбинат. Быки были перевезены туда и установлены на постаменты у входа на предприятие. Когда в 1941 году фронт подошел к стенам города, их буквально под огнём, с помощью трактора перевезли в Александро-Невскую лавру. Здесь, у ворот Некрополя, они и простояли всю войну, не подозревая, что «пришли», как это и было предсказано легендой, к скульптору, могила которого находилась в нескольких метрах от них.

Демут-Малиновский был учеником одного из крупнейших представителей классицизма, скульптора Михаила Ивановича Козловского. В 1802 году Козловский умер, и был похоронен на Смоленском кладбище на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств. Среди художников до сих пор бытует легенда, что по ночам, во время наводнений, призрак скульптора приходит к Академии и стучит в дверь, прося отворить ему И трудно разобрать – грохот ли это ветра, шум ли воды, голос ли человеческий: «Я стучу, я – скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел… Отворяй». Ныне могила скульптора находится в Некрополе Александро-Невской лавры.

Демут-Малиновский принимал участие в оформлении Шапели – готической капеллы, построенной в 1828 году архитектором А.А. Менеласом в Царском Селе. Скульптор изваял для Шапели фигуры ангелов. А у южной стены часовни стояла статуя Христа работы скульптора И.Г. Даннекера. О ней сохранилась следующая легенда. Будто бы скульптор увидел её однажды во сне и с того времени «день и ночь этот образ занимал его до такой степени, что он начал думать, что его побуждает к работе сверхъестественная сила». Через много лет ему наконец удалось изваять, как ему казалось, образ Христа. Однако сомнения не покидали скульптора. Когда статуя была ещё в модели, он привёл в мастерскую семилетнего ребенка и, согласно преданию, спросил его: «Что это за статуя?» – «Спаситель», – ответил ребёнок, и ваятель в восторге обнял мальчика. Значит, он правильно понял образ, явившийся ему во сне, если даже дети его узнают.

На набережной Невы перед зданием Академии художеств в 1832 году начались работы по устройству пристани. Композиция должна была состоять из ведущих к воде широких ступеней, верхние плиты которых собирались украсить бронзовыми фигурами коней с водничими. Впоследствии, по предложению Клодта, эти кони были установлены на Аничковом мосту, а для пристани решили использовать привезённых в Петербург египетских сфинксов, найденных при раскопках в Фивах и приобретенных с одобрения Академии художеств и по решению Николая I русским путешественником А.Н. Муравьёвым. Мистические сфинксы с лицом Аменхотепа III пришлись как нельзя более кстати в Северной столице. Архаичные божества с загадочными улыбками и то ли широко раскрытыми, то ли, наоборот, прикрытыми глазами породили легенду, начало которой уходит в ветхозаветную глубину тысячелетий. Вот как излагает эту легенду Сергей Волконский. «Они закрыли глаза, увидев кровавый крест на дверях еврейских жилищ, и раскрыли их только на новом месте, проснулись от холода снежной вьюги; проснулись и увидели над мёрзлой белой рекой золотом блеснувший тот же самый знак Креста. Это в день Крещения, на том берегу, перед Зимним дворцом церемония водосвятия, так называемая „Иордань“… Раскрыли сфинксы глаза и сомкнули их навеки…»

У обоих сфинксов отбиты подбородки, чему можно найти объяснение в фольклоре. Будто бы это ражий околоточный, любивший прохаживаться по набережной, в пьяном угаре рукояткой пистолета отбил сфинксам подбородки.

Загадочные и прекрасные египетские создания продолжают порождать всё новые и новые легенды. Согласно одной из них, если «одарить сфинкса цветами, угадать и исполнить девять его желаний, то раз в год он откроет угодившему ему человеку девять тайн». В современном Петербурге родилась легенда о египтянине, который обнаружил у себя на родине папирус. В нём сообщалось о кладе, спрятанном в Северной столице. А местонахождение клада могут указать только сфинксы, перебравшиеся туда из Египта. Надо было в определённое время встать между ними и слушаться их указаний. Египтянин приехал в Петербург и сделал всё, как было указано в папирусе. Наконец он услышал внутренний голос и, повинуясь ему, двинулся в сторону Невы. Дошёл до спуска, украшенного бронзовыми Грифонами, сошёл по ступеням к воде, вошёл в Неву, медленно опустился под воду. И не вернулся.

Сфинксы у Академии художеств

О Грифонах следует сказать особо. В греческой мифологии эти чудовищные птицы, или «собаки Зевса», как их иногда называют, являются хранителями золота в стране гипербореев, то есть на крайнем севере, «за Бореем». Может быть, поэтому изображениями грифонов решили украсить невскую набережную перед Академией художеств в Северной столице. После революции Грифоны бесследно исчезли. По времени это странным образом совпало с исчезновением в Сибири золотого запаса России, вывезенного Колчаком. Только в 1959 году Грифоны были вновь отлиты и установлены на своих исторических местах. Возможно, тогда и родилась легенда о кладе, охраняемом Грифонами под надзором бдительных сфинксов.

Современные петербургские легенды легко переплетаются с древнеегипетскими преданиями. Много тысяч лет назад жил на берегах Нила хороший и мудрый правитель. Был он магом и волшебником. И была у него жена-красавица, равной которой не было на всем белом свете. Но однажды, когда фараон был на войне, она ему изменила и родила дочь. Разгневался фараон и превратил жену и дочь в каменных сфинксов. И наложил заклятье: быть им сфинксами до тех пор, пока мимо них невозмутимо не пройдет чистая невинная девушка… Да, вот незадача. Ни одна современная девушка не может спокойно пройти мимо загадочных сфинксов. Обязательно хоть на мгновение, да остановится, чтобы тревожно и настороженно взглянуть в их человеческие лица. И древнее заклятие безжалостного фараона так и остается висеть над их окаменевшими нечеловеческими телами.

Мало-Михайловский дворец

На противоположном берегу Невы, на территории разобранных стапелей старинного Адмиралтейства, архитектор М.М. Месмахер возвёл дворец великого князя Михаила Михайловича. Оконные проёмы фасада, обращённого на вновь проложенную Адмиралтейскую набережную, украшают замковые камни в виде мужских голов. По легенде, головы представляют собой портрет архитектора, оставившего таким образом автограф на своём произведении.

Упомянутый нами великий князь Михаил Михайлович стал виновником невиданного семейного скандала, разразившегося однажды в доме Романовых. В 1891 году, находясь за границей, он женился на внучке Александра Сергеевича Пушкина, графине Софье Николаевне Меренберг. Брак был неравнородным, и разгневанный этим поступком двоюродный брат Михаила Михайловича император Александр III, объявил его недействительным и запретил Михаилу Михайловичу въезд в Россию. Супруги навсегда остались в Англии.

В английском дворце Михаила Михайловича, говорят, хранилась шкатулка с документами о дуэли Пушкина с Дантесом и несколько писем Натальи Николаевны. Во время Первой мировой войны, опасаясь за судьбу этих бесценных сокровищ русской культуры, Михаил Михайлович решил лично передать их в дар Российской академии наук. Но царствующий император Николай II подтвердил запрет на въезд великого князя в Россию. Тогда, если верить фольклору, Михаил Михайлович отправил шкатулку морем, на британском военном корабле. Однако корабль, как утверждает легенда, был потоплен немцами, и документы безвозвратно пропали.

В начале XIX века в Петербурге работал архитектор Антонио Порто. Биографических сведений о личной жизни этого архитектора так мало, что до сих пор остаются неизвестными даже годы его рождения и смерти. Между тем, он был безусловно талантливым зодчим, оставившим немалый след в петербургском градостроении. Достаточно напомнить, что им в Петербурге построены здания Монетного двора на территории Петропавловской крепости и Врачебного училища при госпиталях на Выборгской стороне. Ныне это здание принадлежит Ваенно-медицинской академии. Кроме того, он руководил строительством Почтамта, перестраивал дворец Разумовского на Мойке и выполнял другие работы, как в самом городе, так и в его пригородах. Из частной жизни архитектора известно, что в начале XIX века, во время возведения Монетного двора, он жил на Васильевском острове, в доме № 19 по Кадетской линии.

В 1808–1812 годах там же, на Васильевском острове, на углу 9-й линии и Большого проспекта, был построен особняк для португальского консула, виноторговца, купца Педро Лопеса. Классический особняк с центральным трёхэтажным объемом, акцентированным шестиколонным ионическим портиком, покоится на высоких подвалах, превращённых заморским негоциантом в винные погреба. Ныне этот особняк занимает типография Академии наук. Авторство особняка Лопеса приписывают архитектору А.А. Михайлову 2-му. Однако есть сведения, что строителем его был Порто. Во всяком случае, когда в ночь с 17 на 18 июня 1808 года обрушился свод строившегося дома, то газеты того времени, «дабы упредить последствия подобных случаев», сочли необходимым «имя виновника его архитектора Порто сделать для общей осторожности известным». Архитектор был отстранен от работ и достраивал особняк уже другой зодчий – Михайлов 2-й.

Сохранилась таинственная легенда, согласно которой после этой неудачи зодчий покончил с собой. Так это или нет – сказать трудно, но в стенах музея Военно-медицинской академии бытует легенда о заспиртованной «голове неизвестного мужчины южного типа». Считается, что это голова архитектора Антонио Порто.

В 1855 году по модели П.К. Клодта был отлит памятник великому баснописцу И.А. Крылову. Споры о месте установки памятника долгое время занимали весь литературный и художественный Петербург. Его предполагали установить в сквере перед зданием Публичной библиотеки, где долгое время служил Иван Андреевич; на Васильевском острове у здания Университета, почетным членом которого он был с 1829 года; на могиле в Некрополе мастеров искусств, где в 1844 году он был похоронен. Выбор, однако, пал на Летний сад. Причем городское предание утверждает, что место установки памятника было определено самим баснописцем ещё при жизни. Легенду эту записал П.А. Вяземский, и вот как она выглядит.

Памятник И.А. Крылову

«Крылов сидел однажды на лавочке в Летнем саду. Вдруг… его. Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: „Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?“. – „Есть: вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное моё стихотворение'', – и дает ему листок. „Не скупитесь, граф, и дайте мне 2–3 экземпляра". Обрадованный такой неожиданной жадностью Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своею добычею спешит за своим „делом"». И местонахождение памятника, добавляет предание, «было определено „деловым" интересом Крылова». При этом надо иметь в виду, что Хвостов был известным графоманом, над которым потешался весь читающий Петербург. Если верить фольклору, он печатал свои стихи за собственный счёт. Затем через подставных лиц «скупал их, создавая видимость успеха, сжигал все экземпляры и приступал к новым изданиям».

Хорошо известен в Петербурге исполненный по модели скульптора И.Н. Шредера и установленный на набережной Невы, напротив Морского кадетского корпуса, памятник И.Ф. Крузенштерну. Была в этом замечательном монументе одна курьезная особенность, подмеченная в свое время фольклором и сразу же ставшая известной всему Петербургу. Если смотреть на памятник, медленно обходя его вокруг, то в какой-то момент начинаешь поражаться сходству щеголеватого морского офицера с античным сатиром во время буйных разнузданных римских сатурналий. Ощущение эротичности возникало из-за торчащей рукояти офицерского кортика, укрепленного под определенным углом к бедру адмирала. Бытует легенда с хорошо знакомым нам сюжетом. Будто бы этот образ скульптор создал в отместку за то, что Крузенштерн наставил ему рога. На самом деле скульптору Шредеру было всего одиннадцать лет, когда великий мореплаватель ушел из жизни.

Памятник И.Ф. Крузенштерну

Легенда оказалась настолько живучей, что городские власти через сто лет после установки памятника не удержались и в рамках борьбы с сексом, которого, как известно, в стране победившего социализма просто не могло быть, изменили положение злосчастного кортика, и теперь он расположен строго вдоль бедра морехода, не вызывая никаких дурных ассоциаций. Блюстители нравственности попытались этим высокоморальным актом убить и второго зайца. Прервалась давняя традиция – в ночь перед выпуском будущие офицеры из Высшего военно-морского училища имени Фрунзе перестали до блеска начищать пастой ГОИ личное оружие адмирала. Во многом это утратило смысл.

Памятник Ивану Фёдоровичу Крузенштерну прочно вошел в местный кадетский фольклор. Курсанты Военно-морского училища любят рассказывать весёлую историю об одной незадачливой выпускнице десятилетки, которая познакомилась с юным первокурсником, проводила его до проходной училища и, счастливая, простилась, не успев ничего узнать о курсанте. Единственное, что она знала наверняка, – это имя своего избранника. Через несколько дней она вновь пришла к училищу и робко спросила у дежурных, нельзя ли вызвать на проходную её Ваню. Часовые переглянулись и, едва сдерживая смех, дружно показали на набережную: «Там твой Ваня». Девушка доверчиво перебежала трамвайные пути, долго озиралась по сторонам, несколько раз обошла памятник Крузенштерну, пока повлажневшие глаза её не остановились на бронзовой доске с надписью: «Первому русскому плавателю вокруг света Ивану Фёдоровичу Крузенштерну от почитателей его заслуг». Никто не знает, чем кончилась эта невинная шутка для девушки, но с тех пор такой розыгрыш стал любимым развлечением молодых курсантов. «Приходи к проходной, спроси Ваню Крузенштерна. Меня всякий знает», – шутят курсанты, торопливо прощаясь со своими случайными подругами.

Вид на тюрьму «Кресты» с левого берега Невы

В 1863 году в Юсуповском дворце на Мойке, 94, архитектор Степанов установил мраморную лестницу, ведущую в партер знаменитого юсуповского театра. Лестница была специально вывезена из-за границы, где её приобрел владелец дворца Николай Борисович Юсупов. Сохранилось предание, будто, путешествуя как-то по Европе, он посетил одну старинную итальянскую виллу и, придя в неописуемый восторг от античной лестницы, выразил желание приобрести ее. По преданию, владелец виллы готов был уступить древнюю лестницу, но… вместе со всей усадьбой, на что русский вельможа, к немалому удивлению хозяев, с готовностью согласился. В 1859 году лестницу доставили в Петербург. Судя по всему, вилла до сих пор находится в Италии.

Во второй половине XIX века в самом центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, на территории, ограниченной Невой и Симбирской улицей, был выстроен мрачный, из красного кирпича, комплекс для изолятора специального назначения. В комплекс, кроме собственно тюремных помещений, входили церковь и здания специальных служб.

Все строения были объединены переходами и в плане приобрели форму нескольких крестов, за что изолятор и получил свое широко и печально известное прозвище «Кресты». В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.

Автором и строителем тюремного комплекса был широко известный в Петербурге зодчий А.О. Томишко. По преданию, по окончании строительства Томишко был вызван к царю. «Я для вас тюрьму построил», – не очень удачно отрапортовал зодчий. «Не для меня, а для себя», – резко проговорил император и неожиданно прервал аудиенцию. Согласно расхожей фантастической легенде, проект предполагал строительство тысячи одиночных тюремных камер. На самом деле их оказалось 999. А дверей – 1000. За ней, тысячной, был якобы замурован несчастный архитектор, дабы секрет постройки умер вместе с ним. С тех пор, утверждает фольклор, дух Томишки томится в каменных стенах построенной им тюрьмы. Видать, знает Бог, кому какие фамилии давать, говорили в народе.

Петербург второй половины XIX века

ОДНИМ ИЗ САМЫХ ЗНАЧИТЕЛЬНЫХ событий в экономической, хозяйственной, да и политической жизни России середины XIX века стало строительство железной дороги между Петербургом и Москвой. Дорога была в полном смысле слова прямой, или прямолинейной, как и характер императора Николая I, под присмотром которого она строилась. Говорят, предваряя проектирование, Николай наложил на географическую карту линейку и провел прямую черту между двумя столицами. «Чтоб не сбиться с линии, не то повешу», – отрезал царь, передавая карту строителям. Ослушаться императора не посмели. Дорога, действительно, получилась прямой как стрела. Если не считать одного изгиба почти посередине. Согласно официальной версии, уклон местности оказался здесь таким крутым, что пришлось устроить объезд, что и привело к изгибу пути. Однако фольклор утверждает, что так получилось потому, что карандаш Николая I, проводя прямую линию, запнулся о его палец и очертил его. Во всяком случае, в народе этот изгиб известен как «Палец императора».

Ходили упорные слухи, что первыми пассажирами железной дороги были арестанты. Простые граждане поначалу боялись ездить, искренне полагая, что колеса поезда крутит нечистая сила, а везёт состав сам дьявол. Все ещё хорошо помнили рассказы о том, как царь впервые проехал по первой в России Царскосельской железной дороге: на всякий случай приказал поставить на железнодорожную платформу свой конный экипаж, сел в него, да так и ехал от Царского Села до Павловска.

Между тем сеть железных дорог стремительно росла. Сохранилась легенда о том, как прокладывали рельсы во Всеволожске. В то время управляющим у графа Всеволожского был некий Бернгард. Ему принадлежали и земли рядом с господским поместьем. Железнодорожная насыпь должна была пройти по этим землям. И Бернгард, как говорят, в качестве компенсации за ущерб потребовал, чтобы одна из железнодорожных станций была названа его именем, а улица вдоль дороги – именем его жены Христины.

Так на карте Всеволожска, если верить преданию, появились станция «Бернгардовка» и Христиновский проспект.

Несмотря на быстрый рост железнодорожных перевозок, оставалось популярным и пароходное сообщение. Особенно были любимы петербуржцами морские путешествия в Кронштадт. От того времени осталась легенда, объясняющая, как в Петербурге появилась известная фраза «Чай такой, что Кронштадт виден» или просто «Кронштадт виден». Так говорят о слабозаваренном или спитом, бледном чае. Позже такой чай окрестили «Белая ночь». Так вот, ещё в те времена, когда путешествие на пароходе из Петербурга в Кронштадт продолжалось около двух часов, пассажирам предлагали корабельный чай. Чай заваривали один раз, ещё на столичной пристани, до отплытия. Затем, при необходимости доливали воду. По мере приближения к острову чай становился всё бледнее и бледнее и когда перед глазами путешественников представал Кронштадт, превращался в слабо-подкрашенную тёпленькую водичку, сквозь которую действительно можно было рассматривать город.

Впрочем, есть другое объяснение этого петербургского фразеологизма. Побывавший в Петербурге знаменитый французский писатель Александр Дюма-отец любил рассказывать своим соотечественникам, почему в России «мужчины пьют чай из стаканов, тогда как женщины используют чашки китайского фарфора». Первые чайные фарфоровые чашки, рассказывает Дюма, были сделаны в Кронштадте. На их донышках находился рисунок с видом Кронштадта. И когда в чашки из экономии наливали заварки мало, посетитель мог вызвать хозяина, показать ему на дно чашки и пристыдить: «Кронштадт виден». Тогда-то и появилась хитроумная идея подавать чай в стеклянных стаканах, на дне которых ничего не было видно.

Как и в прошлые годы, Петербург часто страдал от пожаров. Из самых крупных известен пожар Зимнего дворца в 1837 году. Дворец загорелся 15 декабря, а накануне, рассказывали петербуржцы, над городом повис «огромный крест, сотканный из тонкой вуали облаков, подкрашенный в кровавый цвет лучами заходящего солнца». К «возобновлению Зимнего дворца с сохранением его прежнего вида и расположения, но с большей роскошью в отделке» приступили сразу. Чтобы успеть восстановить дворец в немыслимо короткие сроки, предписанные Николаем I, были употреблены «чрезвычайные усилия». При окончательной отделке внутренних помещений рабочие, как рассказывает легенда, обкладывали головы льдом. Только так можно было находиться в раскаленной атмосфере, которую создавали непрерывно топящиеся для ускорения просушки стен печи.

Стрелка Васильевского острова

Пыляев рассказывает верноподданническую легенду о том, как на следующий день после пожара Николая I встретили возле Троицкого наплавного моста двое купцов. Они стояли без шапок и в руках держали блюдо с хлебом-солью. «Мы, Белый царь, посланы от гостиных дворов Москвы и Петербурга, просим у тебя милости, дозволь нам выстроить тебе дом». – «Спасибо, – будто бы ответил государь, – от души благодарю вас, Бог даст, я сам смогу это сделать, но передайте, что вы меня порадовали, я этого не забуду».

В те времена петербургское купечество отличалось исключительным богатством и столь же необыкновенной гордыней. Сохранилась характерная легенда о купце Злобине, большом любителе устраивать в окрестностях столицы роскошные праздники с музыкой и фейерверками. Как-то раз на вечере у одного знатного сановника Злобин играл в карты. К нему подошел обер-полицмейстер: «Василий Алексеевич, у вас в доме пожар!». Злобин, не отрываясь от карт, спокойно ответил: «На пожаре должно быть вам, а не мне». Кончилось тем, что дом сгорел дотла и купец разорился.

В июне 1863 года огонь охватил Большой дворец в Царском Селе. Это был второй пожар Царскосельского дворца. В 1820 году, по преданию, огонь удалось унять с помощью святой иконы Божией Матери, вынесенной из Знаменской церкви. Увидев икону, Александр I будто бы воскликнул: «Матерь Божия, спаси мой дом». Рассказывают, что в эту минуту переменился ветер, и пожар удалось быстро прекратить. На этот раз, уже по указанию Александра II, икону вынесли из церкви и обнесли вокруг дворца. Пламя, ещё мгновение назад не поддававшееся пожарным, тут же стало затихать.

Если верить легенде, благодаря чудесному сну была спасена от пожара Публичная библиотека. Рассказывают, что архитектору В.И. Соболевскому однажды привиделось во сне, что в библиотеке начинается пожар. Дым валит из одного хорошо известного ему помещения. Наутро, придя туда, он действительно обнаружил «погрешность в отоплении, неминуемо приведшую бы к пожару, если её не исправить».

Ванна Суханова в Баболовском дворце

В мае 1829 года в Петербурге, в здании Биржи, открылась первая в России промышленная выставка. В ней приняли участие фабриканты, заводчики и ремесленники, – как русские, так и иностранцы, живущие в России. Петербургские обыватели утверждали, что открытие выставки именно в здании Биржи – акт глубоко символичный, потому что ещё при закладке здания, как утверждает легенда, петербургские купцы заложили под все четыре угла фундамента по полновесному слитку золота – «благополучия и расцвета столичного купечества ради». Рассказывали, что качество отечественных экспонатов, представленных на выставке, было превосходным и что один из представителей иностранной фирмы, осмотрев мануфактурные товары, будто бы сказал: «Мне теперь нечего более у вас делать. Придётся воротиться домой и ездить на охоту».

Оформляя площадь перед Биржей, Тома де Томон установил две мощные Ростральные колонны-маяки, подножия которых украсили высеченные из пудостского камня две женские и две мужские фигуры. Согласно официальной легенде, эти каменные изваяния являются символами русских рек – Волги, Днепра, Невы и Волхова, хотя петербуржцы называют их по-разному: то Василий и Василиса, то Адам и Ева. Как утверждает городской фольклор, скульптуры вытесал замечательный каменотес Самсон Суханов, хотя по документам, его бригада выполняла только кладку стенок Ростральных колонн. Ему принадлежат и другие фрагменты оформления Стрелки Васильевского острова: барельефы западного и восточного фасадов Биржи, а также мощные каменные шары на спусках к Неве. По преданию, эти геометрически безупречные шары Самсон Суханов вытесал без всяких измерительных инструментов, на глаз.

Самсон Суханов вырубил из монолитного куска гранита и огромную ванну, что до сих пор удивляет посетителей Баболовского парка в Царском Селе. Местные предания утверждают, что кусок камня для ванны отсечен от некоего почитаемого священного камня из какого-то карельского капища. Говорят, немцы во время оккупации города Пушкина пытались вывезти ванну в Германию, но им это так и не удалось.

Пётр Телушкин ремонтирует шпиль Петропавловского собора

В годы, о которых мы рассказываем, с уст петербуржцев не сходило имя другого удивительного умельца – Петра Телушкина, который без помощи лесов отремонтировал повреждённого во время сильного урагана Ангела на шпиле Петропавловского собора. Восторженное упоминание имени смельчака сопровождалось легендой о том, что за свою работу Телушкин получил от царя бокал с надписью: «Пить и закусывать бесплатно». Это пожизненное право на даровую чарку водки во всех казённых кабаках России, будто бы подкреплялось ритуалом: щелчком пальцами по несмываемому клейму, которое ему поставили на правой стороне подбородка. Отсюда, по утверждению легенды, и берет начало знаменитый русский характерный жест, приглашающий к выпивке.

Таких искусных мастеров было много. Сохранилась легенда о ремонте Адмиралтейского шпиля. Некий неизвестный смельчак, каким-то непонятным образом обогнув «яблоко», без всяких специальных приспособлений добрался с наружной стороны шпиля до кораблика и произвел все необходимые ремонтные работы. Однако в течение нескольких лет ему будто бы не выплачивали вознаграждение, ссылаясь на то, что нет никакой возможности проверить качество работы. Говорят, когда умельцу окончательно надоело выпрашивать деньги за свой труд, он будто бы в сердцах воскликнул: «Сходите и посмотрите».

Здание Мариинского театра

Петербургские умельцы становились гордостью столицы. Их легендарной славой зачастую к месту и не к месту пользовались весьма высокопоставленные лица. Рассказывали, как один петербургский градоначальник «заключил с английским посланником пари на тысячу фунтов стерлингов, что петербургские жулики ограбят англичанина среди бела дня». Понятно, что пари выиграл градоначальник.

Сохранилось несколько легенд о театральной жизни Петербурга середины XIX века. Среди петербургской «золотой молодёжи» существовало убеждение, что ходить в Александринский театр пешком неприлично. Говорят, предприимчивые извозчики специально ставили кареты на Невском проспекте перед сквером, в двух шагах от театра и, нанятые столичными щеголями, лихо делали полукруг по площади и подвозили их прямо к театральному подъезду.

На месте нынешнего здания Мариинского театра находился театр-цирк, с большой круглой сценой, предназначавшейся для акробатов, вольтижеров и «конских представлений». В нём часто ставили патриотические пьесы с джигитовкой и ружейной стрельбой. В 1850 году на арене театра-цирка была поставлена военная драма с участием «двуногих и четвероногих артистов». Драма называлась «Блокада Ахты». Рассказывали, что на вопрос проезжавшего мимо театра императора, что идет в этот день на сцене, часовой, боясь сказать царю двусмысленное «ах-ты», ответил: «„Блокада Ахвы“, Ваше величество».

Театр-цирк сгорел, и на его месте Альберто Кавос построил столь любимое петербуржцами нынешнее здание Мариинского театра. Первый театральный сезон открывала опера М.И. Глинки «Жизнь за царя». Спектакли проходили под откровенные насмешки зрителей. Рассказывают, что великий князь Михаил вместо гауптвахты отправлял слушать эту оперу провинившихся офицеров. А когда на одном из представлений публика неожиданно потребовала автора, он сочувственно похлопал Глинку по плечу и будто бы чуть ли не вытолкнул его на сцену со словами: «Иди, Христос страдал более тебя».

Кассиром императорских театров служил тогда некий Руадзе, бывший погонщик слонов. В пятидесятых годах он разбогател и построил огромный дом на углу Мойки и Кирпичного переулка. Существовало предание о том, что Николай I, проезжая мимо строившегося дома, будто бы поинтересовался, какой богач строит такую махину, и удивился, узнав, что этот богач служит всего лишь театральным кассиром. Император потребовал его к себе. Перетрусивший погонщик слонов послал будто бы вместо себя жену, известную в столице красавицу. «Дом строю на свои средства», – сказала она, загадочно улыбнувшись. И кассира оставили в покое.

В Петербурге славился в то время актер Василий Андреевич Каратыгин. С 1832 года он был ведущим трагиком Александрийского театра. Ф.И. Шаляпин в своих воспоминаниях пересказывает популярную в свое время легенду о двойном окладе Каратыгина. Николай I, находясь однажды за кулисами театра, шутливо сказал знаменитому актеру: «Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь превратиться в кого угодно. Это мне нравится.» – «Да, Ваше величество, действительно могу играть и нищих, и царей.» – «И меня можешь?» – «Позвольте, Ваше величество, и сию минуту перед вами я изображу вас.» – «Ну, попробуй.» Каратыгин, рассказывает легенда, немедленно встал в позу, наиболее характерную для Николая I, и, обратившись к находившемуся тут же директору императорских театров Гедеонову, голосом императора произнес: «Послушай, Гедеонов. Распорядись завтра в 12 часов выдать Каратыгину двойной оклад жалованья за этот месяц». Государь рассмеялся: «Недурно… Недурно…». Распрощался и ушёл. Говорят, на другой день в 12 часов Каратыгин получил двойной оклад.

По другому варианту той же легенды, Каратыгин, изображая Николая, приосанился, придал своему взгляду стальной гипнотизирующий оттенок и властно обратился к адъютанту императора: «Слушай, голубчик, распорядись послать этому актёришке Каратыгину ящик шампанского!». Николай расхохотался и направился к двери. А наутро шампанское было доставлено к дому Каратыгина.

Скончался Каратыгин в 1853 году. Известно предание, что этот любимец публики «был похоронен живым и потом поднялся в гробу».

Одновременно с Каратыгиным в Александрийском театре служила талантливая актриса Варвара Николаевна Асенкова. Согласно легендам, у Асенковой был сын, отцом которого петербургская молва считала императора Николая I. Впрочем, император был далеко не единственным поклонником знаменитой актрисы. В неё был влюблён граф Яков Иванович Эссен-Стенбок-Фермор. Если доверять фольклору, то именно благодаря этому обстоятельству на Невском проспекте появился Пассаж. Будто бы граф построил его в честь актрисы и на том месте, где он в последний раз её видел.

Варвара Николаевна Асенкова

Умерла Асенкова рано, в возрасте двадцати четырёх лет, от чахотки. Её смерть вызвала в Петербурге целую бурю толков и пересудов. Говорили, что она приняла яд, не выдержав травли завистников, среди которых главной была Надежда Самойлова. Так это или нет – судить не нам, но после смерти Асенковой все её роли перешли к сопернице.

В 1873 году в сквере перед Александринским театром по проекту скульптора М.О. Микешина был установлен памятник Екатерине II. С тех пор по Петербургу ходят упорные слухи, что под фундаментом памятника зарыты несметные богатства. Говорят, что во время закладки, которая проходила в присутствии членов императорской фамилии, одна высокопоставленная весьма экзальтированная дама сняла с себя золотой перстень и бросила в котлован. Её примеру якобы последовали остальные присутствовавшие.

Ежедневно, кроме вторников и пятниц, давались в Петербурге спектакли Немецкого театра. Во вторник и пятницу им было не до театра, в эти дни педантичные немцы «по вечерам занимались приготовлением писем на почту». Говорили, что трудолюбивые немки во время представления, чтобы не терять времени даром, вязали на спицах. «В самых трогательных местах они прерывали работу, утирали слёзы, а затем снова принимались за работу».

В 1829 году известный в музыкальных кругах Петербурга учитель фортепьянной игры Бернар открыл музыкальный магазин на Миллионной улице, где проживало большинство его учеников. В том же году был объявлен так называемый «конкурс музыкального магазина Бернара», с которым связана трогательная история, если она произошла в действительности, а не придумана самим Бернаром для рекламы. Якобы у некоего барона, имени которого история не сохранила, была в Петербурге невеста. Как и полагалось «барышне из света», она музицировала, в том числе исполняла изданные магазином Бернара вальсы Бетховена и Вебера. Прослушав однажды эти вальсы, влюблённый барон отправился в магазин и попросил ещё что-нибудь похожее на то, что играла его невеста. К сожалению, в магазине других вальсов не нашлось. Тогда барон прислал Бернару триста рублей и предложил ему устроить музыкальный конкурс для сочинения вальсов, подобных вальсам Бетховена и Вебера.

Среди событий общественной жизни Петербурга были традиционные посещения императором учебных заведений. Наученный горьким опытом 1825 года, Николай уделял много внимания системе педагогического воспитания. Однако в столице хорошо знали цену этому вниманию. Рассказывали легенду о посещении Первой гимназии. «А это что там у вас за чухонская морда? – по-солдатски прямолинейно обратился император к директору и, не вникая в его смущенное бормотание, добавил: – Первая должна быть во всем первой. Чтоб таких физиономий у вас тут не было.»

При императоре Николае I еврейских мальчиков впервые начали брать в армию – кантонистами. Император надеялся, что дети, получив соответствующее воспитание, в конце концов, примут христианство. Но даже в казармах еврейские дети тайно молились Богу своих предков. Однако верить в это императору не хотелось. Однажды он решил лично присутствовать на обряде крещения и увидел жуткую картину. Как рассказывает предание, на виду у всех целый батальон кантонистов вошел в воды залива, якобы чтобы принять крещение и… не вернулся, предпочтя добровольно умереть, чем изменить вере своих отцов.

Порядки в армии того времени отличались известной жестокостью. Неслучайно Николая I в солдатской среде прозвали Николаем Палкиным. В широкий обиход это прозвище вошло после публикации рассказа Льва Толстого «Николай Палкин», в котором он описывает свою встречу с девяностопятилетним стариком, служившим в солдатах ещё при Николае I. «Нынче уж и не знают, что такое палки, – рассказывает старик, – а тогда это словечко со рта не сходило. Палки, палки! У нас и солдаты Николая Палкиным прозвали. Николай Павлыч, а они говорят Николай Палкин».

Бунт солдат Семеновского полка, о котором мы уже говорили, и своеобразный протест еврейских кантонистов не были явлениями исключительными. Фольклору известен не менее изощрённый и экзотический способ выражения особого мнения. Вблизи Поцелуева моста стоит краснокирпичное здание Флотского экипажа, построенное по проекту архитектора И.Д. Черника в 1843–1848 годах. Известна в Петербурге и характерная особенность этого здания. Все окна со стороны Благовещенской улицы наглухо закрыты кирпичной кладкой. Говорят, что первоначально они были обыкновенными застеклёнными окнами. Но однажды матросы, не выдержав издевательств своих командиров, решили выразить протест против царивших в Экипаже порядков. Если верить легенде, они узнали о времени проезда императора по Благовещенской улице, и в тот момент, когда экипаж Николая I показался в створе улицы, моряки все, как один, скинули штаны, встали на подоконники и повернулись обнажёнными задами к распахнутым окнам. Николай был взбешён. В гневе он вызвал флотского начальника и приказал немедленно замуровать все окна.

Косвенным образом с армейскими порядками связаны и некоторые другие легенды. Например, в Петербурге поговаривали, что образцом для кирпичного цвета стен Петропавловской крепости послужил цвет шинели военного коменданта крепости.

Армейские порядки накладывали свой зловещий отпечаток на жизнь в стране и особенно в Петербурге. С основанием Третьего отделения появился институт так называемых филёров – агентов наружного наблюдения, известных в фольклоре по их знаменитому прозвищу «гороховое пальто». Впервые в литературе этот образ появился в пушкинской «Истории села Горюхина», где упоминается «сочинитель Б. в гороховом пальто». Под инициалом «Б.» Пушкин обозначил Фаддея Булгарина, известного своими связями с Третьим отделением. Через несколько десятилетий этому конкретному образу придал расширительное значение М.Е. Салтыков-Щедрин. В 1882 году в его «Современной идиллии» появляется «щёголь в гороховом пальто» – образ, снабженный авторским комментарием: «Гороховое пальто – род мундира, который, по слухам, был присвоен собирателям статистики». А собирателями статистики Салтыков-Щедрин называл агентов охранки, «собиравших сведения о порученных их наблюдениям лицах». Так литературный образ приобрел широкую известность и пошел гулять по всей необъятной Руси.

Значительное место в повседневной жизни старого Петербурга занимали городские караулы. Воинские караулы появились в Петербурге в самом начале XVIII века. Несение караульной службы было основным занятием гвардейских полков в мирное время. Караулы выставлялись в разных районах столицы, но в первую очередь на заставах, которых с расширением границ города становилось всё больше. Так, например, на Царскосельской дороге таких застав, или рогаток, было три: на склоне Пулковских высот, в районе современной площади Победы и у Московских ворот. На Шлиссельбургском тракте находилась Невская застава, на Петергофской дороге – Нарвская, у Поклонной горы – Выборгская, в Старой Деревне – Сестрорецкая, на Васильевском острове – Костыльковская и т. д. В гвардейской среде заставы в шутку делились на так называемые «Спячки», на которых во время дежурства можно было позволить себе вздремнуть с обеда и до вечера, и «Горячки», где офицеры даже ночью боялись снять сюртуки, столь напряжёнными и непредсказуемыми были дежурства.

События, которые происходили на заставах, на следующий день становились достоянием всего Петербурга, а ещё через какое-то время превращались в городские предания и легенды. П.А. Вяземский в «Старых записных книжках» рассказывает, как однажды городские проказники из так называемой «золотой молодёжи» сговорились, нарочно проезжая через заставы, записываться «самыми причудливыми и смешными именами и фамилиями». Понятно, это не могло понравиться городскому начальству. Было приказано задержать и доставить к коменданту первого же подозреваемого. Через несколько дней через заставу проезжал государственный контролёр в правительстве Александра I. Едва он начал произносить: «Балтазар Балтазарович Кампенгаузен», а это и в самом деле было его подлинным именем, отчеством и фамилией, как тут же был задержан и доставлен к коменданту Петербурга.

С караулами в Петербурге связан любопытный, если можно так выразиться, «кошачий», обычай. В первой четверти XIX века в городе проживал некий оригинал, который «имел особое пристрастие к кошкам». У него их было так много, что, зная об этом, многие обыватели считали обыкновением приносить ему всех новорождённых котят. Он их безоговорочно принимал и некоторое время держал у себя. Но кошек становилось всё больше, и тогда этот питерский оригинал придумал разносить своих питомцев по караулам, на все городские заставы и полицейские посты. Причём караульным он оставлял, как пишет М.И. Пыляев, «приданое: за кошку десять, за кота пять рублей». И впоследствии регулярно проверял, как живётся его питомцам у будочников. Обычай привился, став одной из городских традиций.

Как рассказывает Пыляев, присвоение генеральских чинов в Морском ведомстве происходило так туго, что этого чина могли достигнуть «люди весьма старые, а полного адмирала очень уж престарелые». Эти старики в память прежних заслуг числились при Адмиралтействе. Неудивительно, что смертность высших чинов в этом ведомстве была особенно высока. Как-то на похоронах одного адмирала Николай I спросил А.С. Меншикова, отчего у него так часто умирают члены совета. «О! Ваше величество, – отвечал известный остроумец, – они уже давно умерли, а сейчас их только хоронят».

Впрочем, смерть давно уже не вызывала мистического ужаса. В 1844 году умер великий баснописец И.А. Крылов. Умер от воспаления лёгких. Однако в народе родилась легенда, порождённая самим образом поэта – добродушного лентяя, безнадежного неряхи и обжоры. Согласно легенде, скончался баснописец от обжорства, и сам в этом признался на смертном одре: «Каши протёртой с рябчиками объелся давеча».

Аврора Демидова

Петербург середины XIX века продолжал славиться аристократическими балами, на которых главной заботой столичных красавиц оставалось нестерпимое желание перещеголять соперниц в блеске и роскоши украшений. На одном из балов в Юсуповском дворце в то время блистала прославленная красавица Аврора Демидова, урожденная Шернваль. Баснословное богатство этой великосветской львицы требовало от неё каждый раз идти на всевозможные ухищрения, чтобы не утратить славы самой изощрённой модницы. Однажды она явилась на бал в «простеньком креповом белом платьице» всего лишь с одним «бриллиантовым крестом из пяти камней» на шее. Поражённый император, глядя на Аврору, попробовал сострить: «Аврора, как это просто и как это стоит дёшево», – заметил он, на что один сановный старик будто бы тут же пояснял желающим: «Эти камушки такие, что на каждый из них можно купить большой каменный дом. Ну, сами посудите – пять таких домов, ведь это целый квартал, и висит на шее у одной женщины».

Между тем, жизнь Авроры Шернваль складывалась далеко не просто. Судьба оказалась к ней безжалостной. Её первый жених, гвардейский офицер Александр Муханов, предал её, уйдя к другой женщине. Затем одумался и вернулся к Авроре. Однако умер сразу же после венчания. Простудился, когда в февральскую стужу, после ночной холостяцкой пирушки, в одном мундире помчался к своей невесте. Петербургская молва утверждала, что Аврора сама свела его в могилу, отомстив таким образом за предательство.

Второй жених скончался буквально накануне свадьбы. После этого Аврору прозвали «Авророй Роковой». Выйдя, наконец, замуж за П.Н. Демидова, она через четыре года осталась вдовой. Затем вышла замуж вторично. Её мужем стал старший сын знаменитого историографа Андрей Карамзин.

Крейсер «Аврора»

Через девять лет командир гусарского полка полковник Карамзин погиб в Крыму под Калафаном во время русско-турецкой войны. Если верить легендам, он был на куски изрублен турками, когда защищался, пытаясь оградить от вражеских рук нагрудный золотой медальон с портретом Авроры. Над его могилой на Новодевичьем кладбище неутешная вдова возвела церковь во имя Божией Матери Всех скорбящих Радость, которую в народе прозвали «Карамзинской». В этой церкви в 1902 году была похоронена и сама Аврора Шернваль.

В 1897 году на стапеле Адмиралтейского завода был заложен крейсер «Аврора». Считается, что крейсер назван в честь фрегата «Аврора», построенного в свое время на Охтинской судостроительной верфи и героически погибшего во время русско-турецкой войны 1853–1856 годов. Однако, согласно документальным свидетельствам, крейсер назван в честь другой Авроры – богини утренней зари в римской мифологии. Императору Николаю II было предложено одиннадцать вариантов названий, среди которых было пять античных богинь и семь русских названий типа «Варяг», «Богатырь», «Боярин» и так далее. Выбор Николая II был сделан в пользу богини, и крейсер назвали «Авророй». В предложенном списке император подчеркнул это название карандашом и затем ещё раз повторил его на полях. Между тем, в Петербурге существует легенда о том, что название крейсера навеяно воспоминаниями о необычной судьбе петербургской красавицы Авроры Карловны Шернваль. Говорят, когда об этом сказали самой Авроре, она будто бы проговорила: «Дай Бог, чтобы судьба корабля не была такой печальной, как моя».

Летом 1831 года, во время эпидемии холеры, произошло событие, оставившее заметный след в петербургской истории и известное как «Холерный бунт». Из-за отсутствия эффективных средств борьбы с холерой полиция была вынуждена всех, у кого подозревали это страшное заболевание, в специальных каретах отправлять в холерные бараки. Это породило слух, что врачи специально отравляют больных, чтобы ограничить распространение эпидемии. Возникли стихийные бунты. Разъярённая толпа останавливала медицинские кареты и освобождала задержанных. В холерной больнице на Сенной площади были выброшены из окон несколько врачей. Волнения на Сенной приобрели такой размах, что пришлось прибегнуть к помощи регулярной армии. Руководил действиями войск лично Николай I. Позже появилась легенда о том, как царь без всякой охраны, несмотря на отчаянные мольбы приближённых, в открытой коляске въехал в разъярённую толпу и «своим громовым голосом» закричал: «На колени!». Согласно легенде, ошеломлённый народ «как один человек опустился на колени» и таким образом был усмирён…

В Зимнем дворце приближённые, восхищённо внимая последним сообщениям с Сенной площади, рассказывали захватывающую легенду о том, как император на глазах толпы схватил склянку Меркурия, которым тогда лечили холеру, и поднес её ко рту, намереваясь показать народу вдохновляющий пример мужества. В это мгновение к нему буквально подскочил лейб-медик Арендт со словами: «Ваше величество, вы лишитесь зубов». Государь грубо оттолкнул медика, сказав при этом: «Ну, так вы сделаете мне челюсть». И залпом выпил всю склянку, «доказав народу, что его не отравляют».

По другой легенде, Николай выпил стакан «невской воды», пытаясь доказать толпе, что она безвредна. По третьей, император разразился в толпу отборным русским матом, после чего перекрестился на церковь Спаса-на-Сенной и крикнул: «На колени!». Толпа повиновалась.

Холера, свирепствовавшая в Петербурге, оставила свой след и в современном фольклоре. Известно, что во время разразившейся эпидемии в Петербурге были выделены три участка для захоронения умерших от этой страшной болезни, один из которых располагался в южной части города, на окраине Волковского кладбища. А в начале XXI века эстакадным путепроводом над железнодорожными путями Витебской железной дороги соединили две части многие годы разъединённого Дунайского проспекта. С этих пор Дунайский проспект превратился в одну из самых загруженных автомобильных магистралей города. Здесь постоянно случаются аварии с человеческими жертвами. Со временем родилась легенда, что при строительстве путепровода рабочие прошли по старому холерному кладбищу, да при этом разрушили церковь, некогда поставленную в память об умерших. За это будто бы и мстят их потревоженные души.

В 1852 году Николай I посетил богадельню госпиталя в Царском Селе. Государь остался доволен каменным зданием госпиталя и чем дольше ходил по нему, тем больше хвалил строителя, который был вне себя от радости и уже предвкушал награду за свои труды. Но, согласно местному преданию, не заметив одну из низких дверей в богадельне, царь больно ушибся о притолоку. Он разгневался, прекратил осмотр и спешно уехал. Строитель же вместо награды попал на гауптвахту «за то, что, не предупредив, оставил „глупую“ дверь».

Ещё одна петербургская богадельня была выстроена владелицей многих частных домов в центре города, дочерью действительного статского советника Е.А. Евреинова на Новороссийской улице. Богадельня состояла из пяти домиков на погребах в окружении хозяйственных построек. Однако эти дома многие годы простояли пустыми. Однажды, как рассказывает предание, некая цыганка будто бы нагадала Евреиновой, что смерть её наступит в момент открытия богадельни.

Есть своя легенда и у Анастасьинской богадельни Тарасовых на Георгиевской улице. Когда-то дед Тарасовых женился на дочери богатого купца Анастасии и получил в приданое миллион рублей. Через месяц после свадьбы Анастасия вдруг умерла. Гордый купец сделал необыкновенный жест: он возвратил миллион отцу покойной жены, заявив, что не считает возможным пользоваться этими деньгами, так как был женат всего один месяц. Но отец умершей оказался таким же гордым человеком и тоже отказался от этого миллиона, заявив, в свою очередь, что наследником Анастасии является только муж. Так они перекидывали этот злосчастный миллион несколько раз. Наконец Тарасов воскликнул: «Раз так, деньги пойдут не мне, не тебе, а Богу». Так, согласно легенде, в 1850 году на Охте возникла богадельня, основанная коммерции советником Н.С. Тарасовым.

На весь Петербург славилась аптека доктора Вильгельма Пеля, находившаяся на 7-й линии Васильевского острова. Аптечное дело Пеля очень скоро превратилось в «научно-производственный комплекс с исследовательскими химическими лабораториями и фармацевтической фабрикой. В комплекс входила высокая башня, до сих пор стоящая отдельно во дворе. Башня представляет собой кирпичную 11-метровую трубу не вполне понятного назначения, вокруг которой до сих пор витают мистические тайны. В народе её называют «Башней грифонов». Согласно фантастическим легендам, Вильгельм Пель «в свободное время увлекался алхимией и в этой таинственной трубе выводил грифонов». Когда эти мифические животные с головой орла и туловищем льва летали по городу, они были невидимы. Но в полночь они слетались в свое гнездо в башне, и тогда их пугающие отражения можно было увидеть в окнах соседних домов.

По другой легенде, доктор Пель по ночам уходил в башню и искал не то философский камень, не то эликсир молодости. В городе и в самом деле продавалось лекарство от мужской слабости, изобретённое Пелем.

А ещё говорили, что башня является выходом из бомбоубежища, которое кем-то когда-то было устроено глубоко под землёй, на всякий случай.

Кирпичи «Башни грифонов» испещрены таинственными цифрами, на каждом кирпичике по одной. Эти цифры представляют собой особую загадку. Будто бы это некий зашифрованный код Вселенной. Повезёт тому, кто сумеет, ни разу не сбившись, прочесть всё число, состоящее из бесчисленных математических знаков. Он либо обретёт бессмертие, либо исполнятся все его желания. Мистика этих цифр заключается ещё и в том, что они не тускнеют от времени. Будто чья-то невидимая рука их регулярно обновляет.

Башня грифонов

В середине XIX века Петербург оставался таким же многонациональным, как и в начале своего существования. По переписи 1869 года, одни только немцы составляли 6,8 процента всего населения столицы. Селились немцы, как правило, обособленно – слободами. Одна такая немецкая слобода находилась на Выборгской стороне, вблизи Лесного проспекта. По местному сентиментальному преданию, в ней жили две семьи, дети которых – молодой ремесленник Карл и дочь булочника красавица Эмилия – полюбили друг друга. Однако их родители год за годом не давали бедным влюбленным согласия на брак. «Подождём, пока Карл будет зарабатывать достаточно, чтобы начать откладывать „зайн кляйнес Шатц“! (свои маленькие сбережения)», – говорили они. И дети покорно ждали своего счастья. Через десять лет Карл стал зарабатывать вполне достаточно и уже отложил некоторое «шатц». Но родителям этого показалось мало, и они опять сказали: «Найн!». Прошло ещё двадцать лет. И снова дети услышали категоричное «Найн!». И тогда пятидесятилетние Карльхен и Эмилия посмотрели друг на друга, взялись за руки, пошли на Круглый пруд и бросились в него. Когда наутро их тела вытащили баграми, они всё ещё держали друг друга за руки. И тогда «господин пастор» и «господин учитель» посоветовали прихожанам назвать их именами улицу, чтобы отметить «удивительную любовь и не менее дивное послушание родителям».

Улица Карла и Эмилии просуществовала до 1952 года, когда её переименовали в Тосненскую. Хорошо была известна жителям Лесного и могила влюблённых – простой металлический крест в ограде – вблизи Политехнического института. Могила всегда была украшена цветами.

Есть и другие варианты этой романтической легенды. Согласно одной из них, богатый петербургский немец, владелец местной фабрики решил выдать свою дочь, красавицу Эмилию, замуж за своего старого приятеля, многодетного вдовца, тоже немца и тоже фабриканта. А Эмилия была влюблена в молодого конторщика Карла, служившего на фабрике у её отца. Узнав об этом, отец выгнал юношу с работы и «срочно назначил свадьбу дочери и своего приятеля». А за три дня до свадьбы влюблённые молодые люди пропали из дома. Их тела нашли в глухом лесу недалеко от немецкой колонии. О том, что происходило в лесной глуши, рассказывается в немецкой песне, записанной в 1920-х годах в предместье Ленинграда, вблизи Гражданки. Сюжет песни сводится к словам юноши, обращённым к своей любимой. «В темном Гражданском лесу, где раздаётся пение кукушки», прижимая к своему сердцу Эмилию, Карл с тоской в глазах говорит ей: „Решайся принять смерть вместе со мной. Ведь наши родители не могли принять нашу любовь. Но мы так сильно любим друг друга, что готовы за это пострадать“». Затем происходит трагедия, достойная пера античных авторов. Карл достает пистолет и убивает сначала девушку, а потом себя.

Имена улиц, как и прежде, продолжали интересовать петербуржцев. Легенды о происхождении тех или иных названий появлялись и в середине XIX века. В описываемое нами время современная улица Маяковского, а точнее, её часть от Невского проспекта до улицы Жуковского, называлась Надеждинской. Первоначально это название было фольклорным и связывалось с построенной в конце улицы больницей для чахоточных. Как говорили в то время, в больницу «люди ходили с надеждой выздороветь». Кстати, вторая часть улицы (между Кирочной и улицей Жуковского) тогда же называлась Шестилавочной. Она считалась проездом к шести торговым лавочкам. В 1850-х годах обе улицы были объединены в одну с названием Надеждинская.

Вблизи Сенной площади во второй половине XIX века возник проезд, ведущий к торговым складам купца Горсткина. Проезд так и назвали – Горсткина улица. Однако близость популярного Сенного рынка дала повод к появлению народной этимологии этого названия. Будто бы улица названа так потому, что на рынке, наряду с другими способами определения количества товаров, широко пользовались горстями – удобной старинной русской мерой объёма.

В 1887 году Глухой переулок, отходящий от Слоновой улицы, решили переименовать в Слоновый переулок. Это более соответствовало топонимической традиции, издавна сложившейся в Петербурге: переулок повторял название основной улицы. Однако при обсуждении у многих это вызвало удивление: «Такой маленький переулок будет носить имя такого большого животного. Нельзя ли придумать что-нибудь поменьше?» – «Ну, что ж, поменьше – это заяц». С тех пор переулок называется Заячьим. Спохватились позже, когда Слоновую улицу переименовали в Суворовский проспект. Но было уже поздно, и память о первоначальном названии проспекта сохранилась только в мемуарной и краеведческой литературе.

На Петроградской стороне есть Крестьянский переулок, названный так в 1918 году. До этого он назывался Дункиным, или Дунькиным, переулком. По одной из легенд, такое имя он получил по земельному участку, принадлежавшему шотландцу Дункану. Однако по другой легенде, переулок назван по имени «атаманши Дуньки», которая жила здесь и держала артель так называемых «речных девушек», обслуживавших невзыскательных и неразборчивых матросов речных барж и мелких судов. Отсюда будто бы родился фразеологизм «Дунькины дети», то есть дети, рождённые от беспорядочной личной жизни местных проституток и частично содержавшиеся на артельные деньги «атаманши Дуньки».

В середине XIX века на Васильевском острове, в Гавани, в непосредственной близости к морю, строили дома отставные моряки, многие из которых были вынуждены искать новые способы добывания средств к существованию. В одном из таких домиков, на участке современного дома № 5/2 по Среднегаванскому проспекту, проживал вышедший в отставку шкипер Степан Кинареев. Согласно местным преданиям, он промышлял изготовлением клеток для канареек и других певчих птиц. И то ли от этих канареечных клеток, то ли от искаженной фамилии бывшего шкипера повелось название улицы – Канареечная.

В это же время на правом берегу Невы, вблизи Малой Охты, предприниматели Варгунин и Торнтон построили поселок для рабочих писчебумажной и суконной фабрик. Это была одна из самых неблагоустроенных рабочих слободок тогдашнего Петербурга, будто бы в насмешку названный Весёлым посёлком. Правда, существует и другая легенда, согласно которой во второй половине XIX века на территории посёлка возник заводик по производству закиси азота, так называемого веселящего газа, вызывающего особое состояние опьянения. С тех пор посёлок будто бы и стал Весёлым.

В мрачную последекабристскую пору николаевской реакции петербуржцы особенно дорожили редкими примерами гордого достоинства и независимости. Свидетельства о них бережно сохранялись. Передаваемые из уст в уста, они становились удивительными легендами, украшавшими историю города.

В большом свете Петербурга в те годы была известна женщина, которую звали царицей салонов, – молодая красавица, обладательница незаурядного ума и значительного состояния, графиня Юлия Павловна Самойлова. С 1826 по 1839 год она жила в Италии. В её роскошном загородном доме под Миланом собирались известные музыканты, художники и литераторы, одни имена которых могли украсить любой салон тогдашней Европы.

Среди них были Ференц Лист, Джоаккино Россини, Орест Кипренский, Александр Тургенев, Карл Брюллов. Юлию Павловну отличали любовь к искусству, демократический образ мышления и независимость в отношениях с сильными мира сего – качества, одинаково ценимые современниками, как в Италии, так и в России.

На приёмы, которые Самойлова регулярно устраивала в своем русском родовом имении Графская Славянка, съезжался весь Петербург. Загородный дом для неё строил архитектор Александр Брюллов. По легенде, он предусмотрел даже подземный ход, ведущий в местную церковь. Во время приёмных дней графини Самойловой заметно пустело Царское Село, что, естественно, раздражало Николая I. Запретить ездить к Самойловой император не мог, и он решил пойти на хитрость, предложив Самойловой продать Графскую Славянку в казну. Предложение царя выглядело приказанием, и Самойловой пришлось согласиться. Но при этом, как передаёт легенда, она просила передать императору, «что ездили не в Славянку, а к графине Самойловой, и где бы она ни была, будут продолжать ездить к ней». На следующий день, к вечеру, в сопровождении узкого круга поклонников Юлия Павловна поехала на стрелку безлюдного в то время Елагина острова. «Вот сюда будут приезжать к графине Самойловой», – будто бы сказала она, выходя из экипажа. И, действительно, с тех пор на проводы заходящего солнца, на пустынную в прошлом западную оконечность Елагина острова стало съезжаться всё больше и больше петербуржцев, пока эта стрелка не превратилась в одно из самых любимых мест вечерних гуляний столичной знати.

По-прежнему популярной была у петербуржцев старинная Большая Петергофская дорога, с давних времен застроенная богатыми домами высших государственных сановников и придворной знати. Правда, роскошная Стрельна при Николае I пришла в заметный упадок. Аллеи заросли, здание дворца начало разрушаться, и про него ходили страшные рассказы. По ночам здесь появлялись тени мертвецов, слышались стоны, раздавались крики. Неисправимые прагматики относили происхождение всех этих ужасов к особенностям здешней акустики. Рассказывали, что часть петербургской публики специально приезжала сюда послушать стрельнинское эхо.

К этому времени местные предания относят появление в Старом Петергофе необыкновенной каменной головы, которая, как утверждают обыватели, почти незаметно уходит в землю. Мы уже говорили об этой голове в связи с сюжетом поэмы Пушкина «Руслан и Людмила». Никто не знает, насколько, никто не ведает, как, но голова будто бы год от года становится всё меньше и уходит в землю. Однако происходит это так неуловимо медленно, а голова столь велика, что в Старом Петергофе бытует оптимистическая легенда о том, что городу ничто не угрожает, пока эта чудесная голова видна над поверхностью земли.

На правом берегу Невы в середине XIX века существовала так называемая Киновия – загородный архиерейский дом с хозяйственными и служебными постройками, объединёнными не то подземными переходами, не то подвалами для хранения продуктов. Комплекс построек принадлежал Александро-Невской лавре. Народная фантазия создала таинственную легенду о том, что подземный ход проходил под Невой и связывал Киновию с Лаврой и что некоторые «пронырливые лаврские монахи, каким-то образом про него пронюхав, пользовались им для посещений охтинок». По воспоминаниям старожилов, один из этих подземных ходов существовал ещё перед Первой мировой войной; он выходил к Неве, и какой-то монах пользовался им «для своих занятий моржеванием». Вся система подземных переходов погибла якобы при строительстве набережной в 1930-х годах.

Легенды о подземных ходах, с завидной регулярностью появляясь во все периоды петербургской истории, продолжали рождаться и в николаевском Петербурге. Можно напомнить легенды о подземных ходах между Аничковым дворцом и Публичной библиотекой и между Михайловским замком и казармами Павловского полка на Марсовом поле. Хотя и странно, что последняя легенда родилась через много лет после гибели Павла I. Впрочем, раньше эта легенда и не могла появиться, потому что сами Павловские казармы построены только через полтора десятилетия после трагического 1801 года.

Недалеко от Петербурга, в пригородной Осиновой Роще, находилось старинное родовое поместье князей Вяземских, слывших в XIX веке богатыми и гостеприимными хозяевами. В петербургском свете это место чаще называли усадьбой Вяземских и почти никогда – Осиновой Рощей. Однажды, как гласит давнее предание, играя в карты со своим ближним соседом Левашёвым, князь Вяземский так проигрался, что дело дошло до усадьбы, которая в азарте также была брошена на кон. Но везение окончательно покинуло князя. Он проиграл и господский дом, и служебные корпуса, и хозяйственные постройки, и сад, и всё, что было вокруг. Князь с ужасом огляделся кругом и не увидел ничего, что могло бы принадлежать ему… кроме трёх взрослых дочерей, давно уже ожидавших своего девичьего счастья. «Левашёв, а не хотите ли одну из них… в жены… вместо усадьбы?» – с робкой надеждой воскликнул Вяземский. Предложение неожиданно понравилось. Сделка состоялась. Злополучная усадьба вновь перешла к Вяземскому. Таковы были люди и нравы XIX века, заключает легенда.

Один из таких любопытных людей, некий капитан Мерлини, жил в Коломне, в собственном домике на Фонтанке. Никто не знал, откуда родом этот неунывающий капитан, и вообще, законный ли он носитель своей итальянской фамилии. Прошлое его было окутано тайной. Но его очень хорошо знали в Петербурге. В течение двух десятков лет капитан аккуратно, согласно своему расписанию, посещал завтраки, обеды и ужины всех знакомых ему петербургских домов. В некоторых из них его осыпали бранью, во многих демонстративно отказывались подать руку в ответ на протянутую капитаном, иногда его просто пытались выпроводить. Однако ничто не могло нарушить железного расписания капитана, погасить его приятную улыбку и испортить отличный аппетит. Но раз в году Мерлини давал обед всем своим кормильцам. В такие дни, говорят, Фонтанка вплоть до Египетского моста была запружена экипажами. В искренней надежде, что обед этот прощальный, и все, наконец, избавятся от назойливого визитера, приглашённые чествовали капитана. А наутро он вновь отправлялся в свой обычный путь.

Одна из загадочных легенд старого Петербурга связана с гипотетическим посещением северной столицы американским писателем Эдгаром По. Этот легендарный факт биографии знаменитого писателя будто бы подтверждается документом. Его якобы видел «известный футурист доктор Н.И. Кульбин» в сгоревшем во время Февральской революции архиве Казанской полицейской части Петербурга. Говорят, в документе имелась запись о задержании «в участке Казанской части близ узкого верховья реки, втекающей в морские ворота Невы», американского гражданина Эдгара По. Сам писатель в автобиографии подтверждает этот факт «и даже ссылается на американского консула в Петербурге г. Мидлтона», который будто бы и вызволил его из затруднительного положения. В то же время абсолютно все биографы писателя в один голос утверждают, что именно в это время Эдгар По находился в Америке. Такая таинственная история. Но легенда сохранилась и живёт до сих пор.

В 1870-х годах было сделано одно из величайших археологических открытий нового времени: в Малой Азии была обнаружена легендарная Троя, известная до того только по гомеровским эпосам «Илиада» и «Одиссея». Открытие совершил, как сказано во всех энциклопедиях, «немецкий археолог» Генрих Шлиман. Согласно легендам, это была его юношеская мечта, ради которой он будто бы даже женился по расчёту. Однако мало кто знает, что значительная часть жизни Шлимана связана с Петербургом. Он был удачливым коммерсантом, долго жил на Васильевском острове, принял православие, женился на русской Екатерине Лыжиной, и венчался с ней в Исаакиевском соборе. Разбогатев, Шлиман решил резко поменять свою судьбу и стать археологом. В конце концов, ему удалось найти «золото Трои» и прославиться. Тем не менее, завистники долгое время считали его мистификатором и распространяли небылицы о том, что «археолог-самоучка тайно скупал ценности на восточном базаре, а потом имитировал „блестящие находки“ во время раскопок».

В 1873 году Петербург посетил престарелый германский император Вильгельм. Он был известен в Европе как «большой соблюдатель формы». А в это время в России военная форма менялась так часто, что даже комендантское управление не успевало за этим следить и часто путалось. Широко известна была и подчеркнутая требовательность Александра II к соблюдению формы. Сохранилось предание, записанное К.А. Скальковским в «Воспоминаниях молодости». Находясь в вагоне поезда на пути в Петербург, германский монарх волновался, не зная, «в походной форме следует ли штаны при мундире иметь в сапогах или поверх сапог». Три раза, говорят, император переодевался, но кончилось тем, что при подъезде к гатчинскому вокзалу, по словам очевидцев, старик «оказался сидящим в вагоне без панталон».

Дом Мурузи

Романтические, чуть ли не авантюрные легенды порождала экзотическая фамилия петербургского князя Мурузи. Одни утверждали, что это богатый турок, живущий в центре Петербурга с огромным гаремом, охраняемым евнухами. Другие говорили, что Мурузи – богатый торговец чаем, сокровища которого замурованы в стенах дома в мавританском стиле на Литейном. Так это или нет – сказать трудно. Но дом, построенный в 1874 году потомком молдавского господаря Александром Мурузи, до сих пор вызывает неподдельное удивление петербуржцев своим экзотическим обликом, вполне адекватным необычной фамилии его первого владельца.

На флоте до сих пор живы невероятные предания и анекдоты об одном отчаянном флотском офицере по фамилии Лукин. Будучи в Англии, он в ответ на кичливое заявление одного лихого англичанина, что «русский никогда не решится на то, что сделает англичанин», спросил: «Например?» – «Вот, например, ты не сможешь отрезать у меня нос.» – «Почему же нет, если ты хочешь», – возразил Лукин. Необыкновенный азарт охватил англичанина: «На, режь.» И Лукин «прехладнокровно взял нож со стола, отрезал у англичанина конец носа и положил его на тарелку. Говорят, что мужественный англичанин не только не обиделся на Лукина, но, вылечившись, приезжал в Кронштадт навестить его и навсегда с ним подружился.

В 1850-х годах на углу Невского проспекта и Фонтанки стоял один из самых высоких в то время домов Петербурга. Среди окрестных жителей бытовала легенда о какой-то старушке, которая пришла однажды в этот дом, поднялась на самый верхний этаж, позвонила в квартиру и тут же выбросилась из лестничного окна. Ударившись головой о чугунную плиту, она погибла, и «долго во дворе стояла лужа крови». Рассказывали, что жила она где-то на окраине со своей молодой воспитанницей. Судьба распорядилась так, что обе они одновременно полюбили одного чиновника, который, естественно, предпочёл молодую. Влюблённые повенчались и перебрались жить в центр города. Однажды старушка отправилась в город, разыскала этот дом, позвонила в квартиру своей воспитанницы и покончила жизнь самоубийством. С тех пор по вечерам тень этой несчастной старушки «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия».

Мариинский дворец

В 1839–1844 годах по проекту придворного архитектора А.И. Штакеншнейдера на месте дворца И.Г. Чернышёва возводится Мариинский дворец. В свое время здесь находилась известная Школа гвардейских прапорщиков, в которой учился М.Ю. Лермонтов. Мариинский дворец был своеобразным подарком Николая I своей любимой дочери Марии к её бракосочетанию с герцогом Лейхтенбергским. В 1845 году молодые поселились во дворце.

Через десять лет Николай I умер, а ещё через четыре года перед окнами Мариинского дворца появился конный монумент царя. И тогда, как мы уже упоминали, впервые увидев памятник, стоящий спиной к окнам её покоев, Мария вдруг решила, что отец отвернулся именно от неё. Усомнившись в искренности чувств давно почившего отца, она навсегда покинула дворец. Долгое время он пустовал, пока в 1884 году не был приобретен в казну. Его приспособили к заседаниям Государственного совета. В советское время Мариинский дворец занимал Исполнительный комитет Ленинградского городского совета депутатов трудящихся.

В настоящее время в Мариинском дворце работает Петербургское законодательное собрание. Однако и сегодня стены дворца хранят мистические тайны прошлого. Так, депутат Елена Бабич обнаружила в дворцовых коридорах призрак барышни, будто бы убитой ещё в 1903 году. Привидение изгоняли сначала с помощью православного священника, потом обратились к какому-то шаману из Нарьян-Мара, и, наконец, депутаты сами зажгли свечи и с иконами обошли дворцовые помещения.

Ново-Михайловский дворец

В 1857–1861 годах Штакеншнейдер построил дворец для великого князя Михаила Николаевича (Дворцовая наб., 18). В историю петербургского зодчества он вошёл под названием Ново-Михайловский. Это название сохранилось и в анналах петербургской кулинарии. Вблизи дворца в XIX веке располагался Купеческий клуб, поваром в котором работал француз Николя Антуан Аппер. Его любимым блюдом было зажаренное куриное филе с крыльевой или ножной косточкой, которое во Франции называлось «котлет де воляй», что в переводе означает «котлета летающая». Однако в меню Купеческого клуба она значилась под именем «котлета по-новомихайловски». Как это ни удивительно, но это переименование оказалось не последним в судьбе популярного кушанья. В 1947 году, на дипломатической приеме по случаю вступления Украины в ООН, оно было подано гостям под названием «котлета по-киевски». Его будто бы продемонстрировал какой-то потомок петербургского повара, или ученик его потомка. Так или иначе, но старинное французское блюдо вошло в историю русской кухни под своим последним, украинским именем.

В скобках заметим, что взаимоотношения французской и русской кухни начались с исторического анекдота. Согласно легенде, король Франции, принимая Петра I в Париже, сказал ему: «Заказывай любое блюдо. Сделаем за десять минут.» – «Тогда суточные щи», – ответил Пётр.

Среди православных святынь, наиболее чтимых в Петербурге, особенной известностью пользовалась икона Божией Матери Всех скорбящих Радость, получившая в народе название «Богородица с грошиками». Икона стала чтимой с 1688 году, что связано с чудом исцеления неизлечимо больной сестры московского патриарха. Второе рождение этой иконы произошло через двести лет в Петербурге. В июле 1888 года над городом разразилась гроза. Молния ударила в часовню церкви Тихвинской Богородицы в Стеклянном городке на Шлиссельбургском тракте. Вспыхнул пожар. Из часовни начали спешно выносить иконы. После пожара оказалось, что в малоизвестной до того времени иконе Божией Матери Всех скорбящих Радость разбито стекло киота и к изображению Богородицы прилипли одиннадцать медных полушек. С тех пор икона считается чудотворной. В 1906–1909 годах для неё возвели новую каменную часовню, в которую перенесли остатки обгоревшей.

В середине века властителями дум постепенно становятся публицисты. Они неудобны правительственным кругам, их преследуют, однако народ относится к ним доброжелательно. Это чувствуется по интонациям сохранившегося и дошедшего до нас фольклора. Александр Иванович Герцен рассказывает легенду о коменданте Петропавловской крепости, который, каждый раз встречаясь на Невском проспекте с Белинским, шутил: «Когда же к нам? У меня совсем готов тёпленький каземат, так для вас его берегу». Напомним, что Белинский был смертельно болен, и об этом знал весь Петербург.

Через несколько лет умер поэт Николай Алексеевич Некрасов, и по Петербургу расползлись слухи, что, умирая, «всё своё состояние он завещал на революционные цели». Похороны Некрасова были столь многолюдны, что, как писали об этом в советских энциклопедиях, превратились в общественно-политическую демонстрацию.

Наиболее ярко и выразительно превращение пушкинского Петербурга, открытого всем ветрам, в город, представляющий собой социальный тупик, в который сходятся все дороги и откуда не ведёт ни одна, обозначил в своих произведениях Достоевский. После окончания Инженерного училища Достоевский некоторое время работал в Петропавловской крепости. Там ему поручили вычертить план крепости. На беду он забыл указать на чертеже ворота. Чертеж будто бы попал на глаза Николаю I. «Какой дурак это чертил?», – воскликнул император, рассматривая план.

Весь облик мрачного, болезненного и малоразговорчивого Достоевского удивительным образом соответствовал общей атмосфере николаевского царствования. Достоевский страдал тяжелыми приступами эпилепсии, которая, если верить фольклору, впервые постигла его при получении известия о гибели отца. Его, которого убили его же дворовые люди. Не в меру суровый характер отца возбудил к нему ненависть крепостных. Некоторые из них имели основания питать к нему и особую вражду из-за сексуальных домоганий помещиком Достоевским их жён, дочерей и сестёр.

В 1861 году в России было отменено крепостное право. Безусловная заслуга в проведении этой исторической реформы принадлежала императору Александру II, который, сумел преодолеть колоссальное сопротивление буквально всех российских сословий, от высших должностных чиновников до закрепощённых и бесправных крестьян. В народе Александра II назовут царём-освободителем, о нём будут слагать песни. По легенде, в день отмены крепостного права актёр Щепкин выпил бокал вина, и этот легендарный бокал до сих пор будто бы находится в экспозиции театрального музея.

Вместе с тем по стране распространялись легенды, в которых царю отводилась второстепенная роль в проведении реформ. Вот две легенды, записанные в Сибири. Согласно одной из них, «Чернышевский при своей жизни в Петербурге первейший человек в России был. Он все время царю советы давал, чтобы освободить крестьян от помещиков. Царь послушал Чернышевского, издал манифест, и все мужики волю получили».

По второй легенде, «Чернышевский был самым главным и умным сенатором при царском правительстве. Как только надо царю что-нибудь сделать, он вызывал к себе сенаторов, и в первую очередь Чернышевского. Вот у них начинался спор: царь – своё, а Чернышевский – своё. Однажды они до того доспорили, что Чернышевский сказал ему: „По наружности ты царь, а по уму – баран“. Царь Александр II сразу же позвал стражу; заковал сенатора в цепи – и в Сибирь. А с дороги Чернышевский, видя, что везде его с лаской встречают, отписал царю: „Доброго человека и цепи украшают, а барана и в золоте не уважают“».

О том, чем кончилось царствование царя-освободителя, мы расскажем в следующей главе. А пока отметим, что фольклор к императору Александру II относится снисходительно. Припоминают, как, будучи наследником, он будто бы выручил нескольких лейб-гвардейцев, увлекшихся идеями Петрашевского, по-дружески предупредив их о предстоящем аресте всех участников этого революционного кружка.

После отмены крепостного права в Петербурге стремительно развивается промышленность. Одно за другим возникают крупные предприятия. Некоторые из них отмечены городским фольклором. В 1879 году на Клинском проспекте купец Шапошников выстроил по проекту архитектора П.С. Семёнова табачную фабрику – солидное предприятие, где к началу XX века работало уже 1230 человек. Фабрика процветала. На коробках её наиболее популярных папирос «Тары-бары» был изображён мужичок, который стал, если можно так выразиться, одним из первых рекламных персонажей. Согласно преданию, этот древний старик в 1763 году постоянно гулял в лесу под Петербургом, как раз там, где сейчас проходит Клинский проспект, и доверительно сообщал всем прохожим, «что на этом месте через 150 лет будет процветать величайшая и первая в России по количеству своих изделий табачная фабрика».

Рекламный характер носит и другая легенда. В музее обувной фабрики «Скороход» выставлен небольшой женский полуботинок, сделанный путем формования из цельного куска натуральной кожи. Говорят, он весит всего около тридцати граммов. За необыкновенную лёгкость такую обувь будто бы и прозвали «скороходами». Зимой в ней неспеша не погуляешь – ноги замёрзнут. Фабрика основана в 1882 году как Товарищество Санкт-Петербургского механического производства обуви, а современное название носит с 1910 года.

Эпоха террора и революций 1881 – 1924

Покушение

В ГОРОДСКОМ ПЕТЕРБУРГСКОМ ФОЛЬКЛОРЕ тема смерти царствующих особ – одна из ведущих. Даже если естественный характер смерти был более или менее очевиден, ей нередко предшествовали вещие сны, загадочные видения и таинственные предсказания. А уж если смерть монарха казалась насильственной, то появления легенд было просто не избежать. Мы уже знаем, как перетолковывались в народе гипотетические отравления Петра I и Екатерины I. Какими пророческими казались мистические предсмертные видения Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны. Как не верили в едва скрываемые подлинные причины гибели Петра III и его сына Павла I. Как пытались разгадать не разгаданную до сих пор тайну кончины Александра I.

Скоропостижная смерть Николая I, вступившего на престол 14 декабря 1825 года под гром пушек на Сенатской площади, в этом ряду исключением не была. Репутация Николая в глазах петербургского общества была исключительно низкой. Говорили, будто ещё задолго до воцарения ему пророчили, что «руки его будут в крови». Похоже, он и сам знал об этом. Во всяком случае, если верить фольклору, во время подавления декабрьского мятежа он часто повторял: «И в самом деле, путь мой смертями помечен».

Формально считается, что Николай I был сыном императора Павла I, хотя есть смутные свидетельства того, что это не так. Будто бы сохранилась личная записка Павла I, «в которой тот отказывает в престолонаследии сыну своему Николаю на том основании, что в действительности он родился не от него, а от гоф-фурьера Бабкина». Так ли это на самом деле, мы не знаем, но, по воспоминаниям современников, Николай, и вправду, был более похож на гоф-фурьера, нежели на Павла Петровича.

По мнению многих современников, это был тщеславный, ограниченный и самодовольный человек, безуспешно тщившийся быть похожим на своего великого предка Петра I. Кроме того, он был мелочен и злопамятен. Известен исторический анекдот, пересказанный Александром Герценом в «Былом и думах». Однажды на учениях, ещё будучи наследником, Николай Павлович в гневе схватил за борт мундира одного офицера. «Ваше величество, у меня в руках шпага», – едва сдерживаясь, спокойно ответил тот. Николай отступил. Но не забыл. После восстания на Сенатской площади он дважды спрашивал, не замешан ли тот офицер в деле декабристов.

Впрочем, это не мешало ему подчеркивать свое презрительное, высокомерное отношение к простым смертным. Как известно, отечественное виноделие началось при Петре I. По легенде, во время Азовского похода Пётр воткнул палку в землю возле станицы Цимлянской и воскликнул: «Земля здесь не хуже, чем на Рейне». И велел засадить виноградники. С тех пор и производство алкоголя, и торговля спиртным стали делом государственным. Об этом постоянно напоминали всем подданным империи: во всех кабаках на видных местах должны были висеть портреты царствующего императора. Традиция эта прервалась при Николае I, и вот по какому случаю. Однажды в кабаке прямо под портретом Николая I разбушевался пьяный купец. Кабатчик попытался его урезонить: «И не совестно? Под портретом императора!» – «А мне насрать на императора!» – шумел купец. На следующий день на стол Николая лег письменный рапорт об этом вопиющем случае. Император прочитал донесение и написал резолюцию: «Во-первых, мне тоже насрать на этого купца. А во-вторых, впредь мои портреты в кабаках не вешать».

На одной из памятных медалей в честь своего царствования Николай будто бы приказал вместо своего портрета поместить государственного орла, а на недоуменный взгляд гравера, если верить фольклору, сказал: «А то, что в России в этом году царствовал Николай Павлович, и так известно».

По одному преданию, кто-то из дипломатов однажды спросил у Николая I, зачем в России постоянно умножается количество войск. «Затем, чтобы меня об этом не спрашивали», – заносчиво ответил император. Неслучайно Александр Пушкин о нём говорил: «В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого», а Фёдор Тютчев добавил: «У Николая фасад великого человека». Как бы то ни было, с мнением «властителей дум» был согласен и простой народ. Известна безымянная эпиграмма, ходившая по Петербургу после открытия одного из очередных бюстов императора:

Оригинал похож на бюст:

Он так же холоден и пуст.

В нём действительно было «больше от фельдфебеля, чем от Петра Великого». Дело усугублялось тем, что под его началом служила не только армия, но и вся страна. Говорили даже, что кордебалет Мариинского театра смог добиться исключительной синхронности только благодаря императору Николаю I. Он любил присутствовать на репетициях и будто бы принимал личное участие в обучении молоденьких танцовщиц.

Едва ли не сразу после драматических событий на Сенатской площади известный в то время монах Авель будто бы предсказал, что змей, как он назвал императора Николая I, «будет жить тридцать лет». Монах был приведен к императору. Между ними произошел знаменательный разговор. Вот как передает его в своих воспоминаниях, опубликованных в 1931 году в Риге, историк, писатель и знаток русской старины С.Р. Минцлов.

«Николай I спросил, кто будет царствовать после его сына Александра. „Александр“, – ответил Авель. „Как Александр? – изумился император. – Его старшего сына зовут Николай!“ В то время последний был жив и здоров. (Напомним, что старший сын Александра II Николай умер в 1865 году в возрасте 22 лет от туберкулезного менингита. Наследником престола был объявлен второй сын Александра II, будущий император Александр III. – Н. С.) „А будет царствовать Александр“, – подтвердил Авель. „А после него?“ – „После него Николай“. – „А потом?“ Монах молчал. Царь повторил вопрос. „Не смею сказать, государь“, – ответил тот. „Говори“ – „Потом будет мужик с топором!“ – сказал Авель.»

Если верить фольклору, разговор, в котором «змею» Николаю I было предсказано тридцать лет жизни, происходил в 1825 году. Ровно через тридцать лет, 13 февраля 1855 года император получил трагическое известие о поражении русских войск в Крыму. Крымская война, начатая им в 1853 году, привела практически к полной экономической и политической изоляции России. Великобритания и Франция воевали на стороне Турции. Внешняя политика России оказалась провальной. Внутренняя жизнь крепостнического государства характеризовалась экономической отсталостью, что особенно ярко проявилось во время войны. Итог тридцатилетнего царствования был безрадостен.

Крымская война запомнилась ещё и тем, что она вплотную приблизилась непосредственно к Петербургу. В Финский залив вошла франко-английская эскадра под командованием английского адмирала Чарльза Непира. Его лозунгом было: «Завтрак в Кронштадте, обед – в Петербурге!». Эта история имела неожиданное продолжение в легенде. Через 64 года, в 1919 году, английские корабли вновь вошли в Финский залив. Один из них удалось потопить. Корабль пошел ко дну, но пятерых моряков кронштадтцы спасли. Их обогрели и накормили. После этого один из английских моряков сошел на кронштадтский берег, изобразил несколько ритуальных танцевальных движений и воскликнул: «Исполнилась мечта моего деда!» Он оказался потомком того самого адмирала Непира.

Император Николай I

Но вернемся в 1855 год. На другой день после получения депеши из Крыма Николай I, по преданию, вызвал врача-немца Мандта и будто бы заявил: «Был ты мне всегда преданным и потому хочу с тобой поговорить доверительно. Ход войны раскрыл ошибочность моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания изменяться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит тот поворот. Ему это сделать будет легче, столковавшись с неприятелем. Дай мне яд, который позволит расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков». Мандт согласился, но поставил якобы условие – обязательно довести этот разговор до сведения наследника, чтобы его самого не обвинили в отравлении. Николай согласился. Затем слег в постель и больше не вставал. Смерть наступила 18 февраля. Согласно последней воле императора, труп не вскрывали и тело не бальзамировали. Видимо, из опасения, что тайна его смерти будет раскрыта. Тем не менее в Петербурге поговаривали, что императора «залечил до смерти лейб-медик немец Манд».

Накануне загадочной смерти, по легенде, близкие к императору люди видели некий «белый призрак», похожий на «призрак берлинской белой дамы», предвещавшей смерть прусских королей. Ещё поговаривали о какой-то «таинственной белой птице», считавшейся предвестницей зла. Каждое утро она садилась на крышу телеграфной башенки над комнатой, где скончался император. Вспомнили и о недавней службе в первое воскресенье поста, когда по традиции провозглашается многолетие императору. Дьякон ошибся и «провозгласил Николаю I вечную память».

В заключение добавим, что и сегодня призрак Николая I иногда появляется в коридорах Зимнего дворца. По свидетельству «очевидцев», это молчаливое и крайне необщительное привидение, узнать которое можно только по величественной осанке и императорскому мундиру.

В феврале 1855 года на престол вступил старший сын Николая I Александр II. Слухи о будущем императоре ходили самые доброжелательные. В народе сочувствовали даже случайным любовным неудачам императора. Однажды во время вечерней прогулки на Сенатской площади император повстречал «интересную даму». Он познакомился с ней, отрекомендовавшись простым офицером. Она оказалась вдовой полковника и не возражала, чтобы офицер пришёл к ней с чёрного хода. Царь, довольный тем, что удалось сохранить инкогнито, ночью пришёл по указанному адресу На задней лестнице он встретил прислугу и спросил, как пройти к полковнице. «Что ты, что ты, батюшка. Уходи скорее, сюда скоро сам царь пожалует». Так и ушёл ни с чем, хохотали салонные остряки.

Впрочем, все хорошо знали о сложных отношениях в царской семье. Официальная любовница императора Екатерина Михайловна Долгорукая ещё при жизни императрицы Марии Александровны родила ему трёх детей, сына и двух дочерей. А когда в 1880 году Мария Александровна скончалась, то в том же году состоялся обряд венчания Александра II и княгини Екатерины. Назревал династический скандал. Злые языки уверяли, что очень скоро состоится её коронация. Будто бы был заказан и вензель для новой императрицы – «ЕIII» (Екатерина III). Всему этому помешала трагическая гибель императора в марте 1881 года. Это событие тут же связали с Екатериной Михайловной. По Петербургу молнееносно распространилась крылатая фраза: «Александр II влюбился в Екатерину Долгорукую и погиб на Екатерининском канале». Напомним, что существует легенда о давней родовой вражде между домами Романовых и Долгоруких. Будто бы ещё в XVII веке некий монах предсказывал гибель всех Романовых, которые решаться связать свою судьбу с Долгорукими. Мы уже знаем о неожиданной болезни и смерти Петра II накануне его свадьбы с Екатериной Долгорукой. И вот теперь ещё одна трагедия.

Ко времени вступления на престол Александру Николаевичу, будущему императору Александру II, исполнилось тридцать семь лет. На всю жизнь он крепко запомнил печальные уроки Крымской войны. Известно, что накануне очередного русско-турецкого военного столкновения 1877–1878 годов он долго колебался, боясь повторения того, что пережил его отец в 1854 году. И подписал Манифест «о войне с Оттоманской Портою» только после того, как в ночь перед переходом русской армии через Дунай дважды увидел во сне своего отца, который «обнимал и благословлял его».

Все эти годы он прожил под мучительным знаком таинственного предсказания, данного будто бы юродивым Фёдором ещё при его рождении: новорождённый «будет могуч, славен и силен, но умрёт в красных сапогах». Предсказание сбудется. Александр II прославился отменой крепостного права и умер через несколько часов после того, как взрывом бомбы ему оторвало обе ноги. Так в пророчестве блаженного Фёдора были зашифрованы «красные сапоги».

Император Александр II

Начало охоты на императора положил двадцатишестилетний террорист Дмитрий Каракозов, чуть ли не в упор выстреливший в Александра II во время его прогулки в Летнем саду. Это произошло 4 апреля 1866 года. Согласно общепринятой версии спасения императора, крестьянин Костромской губернии Осип Комиссаров, случайно оказавшийся рядом, отвел руку убийцы. Однако уже современники оспаривали эту легенду. На самом деле, как утверждали очевидцы, террористу Каракозову в момент выстрела никто не мешал. Он просто промахнулся. А на «спасителя» ткнул пальцем прибывший на место преступления городовой, когда ему стали досаждать вопросами. Таким образом, спасителем императора Комиссаров стал совершенно случайно. Тем не менее, его осыпали милостями, в его честь устраивались званые обеды и театральные спектакли, его награждали орденами и поместьями.

В июне 1867 года Александр II по приглашению Наполеона III находился в Париже. Шестого июня, когда он в одной карете с французским императором ехал через Булонский лес, поляк А. Березовский выстрелил в Александра II из пистолета. Но промахнулся.

Не на шутку перепуганный, Александр обратился к знаменитой парижской прорицательнице. Ничего утешительного он не услышал. На него будет совершено восемь покушений, и восьмое будет роковым. Отчасти это совпадало с предсказанием известной уже нам «Белой дамы Аничкова дворца», которая будто бы предрекла Александру II, что первые три покушения он «благополучно переживёт». Правда, она не сказала, от какого по счёту покушения ему суждено погибнуть, а «уточнить» было уже не у кого. Очевидцы рассказывали, что во время пожара Аничкова дворца «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму».

После покушений Каракозова и Березовского было ещё четыре попытки убить Александра II: взрыв императорского поезда в 1879 году; выстрел какого-то «неизвестного турка» во время русско-турецкой войны; попытка покушения на царя некоего Гартмана и взрыв бомбы в Зимнем дворце в 1880-м. И если считать бомбы, брошенные одна за другой народовольцами Рысаковым и Гриневицким 1 марта 1881 года за два покушения, то парижском ведунье удалось-таки предсказать порядковый номер последнего, восьмого, закончившегося мученической смертью царя-освободителя.

Страх покушения был постоянным и неослабевающим. Столичные мистификаторы манипулировали именами пяти царских детей: Николая, Александра, Владимира, Алексея и Сергея. Если их написать столбиком и прочитать акростихом, то при чтении сверху вниз получалось «на вас», а снизу вверх – «саван». Этот зловещий фольклор не сходил с уст петербуржцев вплоть до 1 марта. Никто не мог предположить, что целое государство с его мощным и достаточно хорошо организованным аппаратом не сможет уберечь одного человека. После убийства Александра II художник Константин Маковский нарисовал портрет: царь и рядом с ним – кудлатый пёс. Говорят, что другой художник, Василий Верещагин, увидев портрет, предложил назвать его: «Пёс, который не уберёг царя». В этот несчастный для России день император по возвращении из Михайловского манежа собирался подписать так называемую «конституцию Лорис-Меликова» – первую конституцию за всю тысячелетнюю историю России.

В Петербурге заговорили о зловещем, как теперь оказалось, случае, который произошёл недели за две до убийства. Александр II стал замечать, что под окнами Зимнего дворца каждое утро появляются мёртвые голуби. Как выяснилось, на крыше дворца поселилась огромная хищная птица, которая и охотилась за голубями. Птицу поймали. Это был небывалых размеров коршун. Как говорили дворцовые люди, Александр II заметно «встревожился и предположил, что это дурное предзнаменование».

Недостатка в подобных предзнаменованиях не было. Вспомнили даже нетленного Нострадамуса, который в 56-м катрене своих предсказаний говорил нечто загадочное о «кровавой краске», окрасившей «берег реки» и о «безвременной гибели» кого-то, «рождённого совершенным». Оставалось, правда, в стихах Нострадамуса кое-что непонятным. Скажем, что такое: «Еще до свары пал великий, казни предан»? То, что Александр II был великим императором, никто не сомневался, но о какой «сваре» говорится в предсказании? Кто знал в то время, что так Нострадамус мог называть революцию, которая произойдет в ближайшие десятилетия в России? И в народе заговорили о том, что Александра II убили помещики и дворяне в месть за освобождение крестьян.

Уже вечером 1 марта на Екатерининском канале, вокруг места, где произошло чудовищное убийство, был возведён забор и поставлен часовой. На другой день, 2 марта, Городская дума на чрезвычайном заседании постановила просить нового императора Александра III «разрешить городскому общественному управлению возвести часовню или памятник», на что тот ответил: «Желательно бы иметь церковь, а не часовню». Но первоначально всё-таки установили часовню, в которой ежедневно служили панихиду по убиенному императору. Часовня была возведена по проекту архитектора Н.Л. Бенуа.

Собор Воскресения Христова

Одновременно был объявлен конкурс на создание храма-памятника. В конкурсе приняли участие крупнейшие архитекторы того времени. Победителем стал Альфред Парланд. Дальнейшую работу он вёл совместно с другим архитектором – архимандритом Троице-Сергиевой пустыни Игнатием, в миру И.В. Малышевым. Идея создания храма-памятника царю-освободителю и мученику стала заветной мечтой отца Игнатия сразу же после трагического события. Уже 25 марта он сделал наброски плана фасадов, а затем, по преданию, с помощью набожной княгини Александры Иосифовны довел до сведения царя, что ему во сне будто бы явилась Богоматерь и показала «главные основы храма».

Закладка Воскресенского собора (Спаса-на-крови) состоялась 6 октября 1883 года, освящен же он был почти четверть века спустя – в 1907 году. Собор, созданный «в русском стиле», украсили мозаичные панно, выполненные по рисункам В.М. Васнецова, М.В. Нестерова и других известных художников. Внутри храма соорудили специальную сень. Под ней находится сохранённый в неприкосновенности фрагмент набережной Екатерининского канала: часть решётки, плиты тротуара, булыжники мостовой, на которые упал, истекая кровью, царь. Народная молва утверждает, что до сих пор, если подойти к этому мемориальному месту, можно услышать стоны невинно убиенного государя.

Через двадцать лет в Петербурге было создано Общество благодарения в память 19 февраля 1861 года. Девизом Общества стали слова: «Чти в памяти и благодари в сердце царя-освободителя». По легенде, общество возникло по инициативе петербургского мещанина С.В. Карпова, которому приснился сон. Во сне он увидел Александра II, «грустно смотрящего на крестьян, собравшихся перед ним». «Вот я освободил вас, – сказал государь, – а что вы сделали, чтобы отблагодарить меня?»

На следующий день после гибели Александра II российский престол занял его сын Александр III. Александр III был вторым сыном императора Александра II и стал наследником престола только в 1865 году, в двадцатилетием возрасте, после смерти своего старшего брата Николая, который едва ли не накануне свадьбы умер от воспаления легких. По легенде, умирая, он соединил руки своей невесты, принцессы Дагмары, в православии Марии Фёдоровны и брата Александра и, взяв с них слово, что они поженятся, благословил их.

Неожиданность, с которой Александр стал наследником престола, известным образом сказалось на всей его жизни и особенно царствования. Он, вопреки тому как было принято в царской семье для наследников престола, не готовился к царствованию по специально разработанным программам, был малообразован, а по многочисленным свидетельствам – просто безграмотен. Когда уже в качестве официального наследника его пытались засадить за учебу, он откровенно возражал: «Зачем мне все это? У меня будут грамотные министры».

В то же время, хорошо понимая нужды государства и остро чувствуя настроения народа, он сделал основой своего царствования мощную идею русификации страны. Это, казалось ему, отвечало самым сокровенным стрункам души русского народа. Пример подавал лично, за что получил характеристику «самого русского царя». Едва взойдя на престол, Александр III, согласно одной легенде, вызвал к себе в кабинет Победоносцева и, оглядываясь по сторонам, не подслушивает ли кто, попросил откровенно сказать ему «всю правду»: чей сын Павел I? «Скорее всего, отцом императора Павла Петровича был граф Салтыков», – ответили ему. «Слава тебе, Господи, – воскликнул Александр III, истово перекрестившись, – значит, во мне есть хоть немножко русской крови. Значит, мы – русские». Правда, потом нашлись факты в пользу отцовства Петра III, и Александр обрадовался снова: «Слава Богу, мы – законные».

Конечно, было важно и то и другое. Однако на облегченное восклицание в связи с тем, что «мы – русские», следует обратить особое внимание.

По традиции, идущей с петровских времен, наследники российского престола заключали браки с представителями одной из германских династий. С одной стороны, такой порядок обеспечивал равнородность браков, но с другой – приводил к уменьшению русской крови в жилах наследников. По официальным данным в Александре III было всего 1/64 русской крови и 63/64 – немецкой. И к этой 1/64-й Александр относился исключительно ревностно. Сохранилось предание о том, как однажды императору представляли членов штаба одного из армейских корпусов. Когда седьмой по счёту прозвучала фамилия «Козлов», Александр Александрович не удержался от восклицания: «Наконец-то!». Все остальные фамилии были немецкого происхождения, начинались на «фон» или имели окончания на «гейм» или «бах». Это императорское «Наконец-то!» передавалось в Петербурге из уст в уста. Насколько это могло представляться серьёзным для императора, можно судить по данным, опубликованным в 1915 году в «Новом времени»: немецкие фамилии имели более 15 % офицеров русской армии и около 30 % членов Государственного совета. Даже с учетом подчеркнуто националистического характера этого издания, усиленного условиями войны с Германией, статистика впечатляет.

Свою «русскость» Александр старался подчеркнуть при каждом удобном случае. Известно, что он не любил иностранных слов и всюду старался заменить их отечественными аналогами. Так, вместо «гомосексуалист» он говорил «жопник». И когда ему однажды пожаловались на то, что Чайковский увлекается мальчиками, примирительно ответил: «В России жоп много, а Чайковский один».

Крайняя озабоченность Александра «чистотой крови» доходила до абсурда. Когда к нему пришел один из великих князей с просьбой разрешить ему жениться на дочери одного из гостинодворских купцов, тот, если верить легенде, выгнал его вон со словами: «Со многими дворами я нахожусь в родстве, но с Большим Гостиным быть в родстве не желаю».

В этой связи следует особо сказать и об антисемитизме Александра III. Известно, что через полтора месяца после убийства Александра II, по России прокатилась чудовищная волна еврейских погромов. Ей предшествовали широко распространявшиеся слухи о том, что царя убили евреи. Слухи никем не опровергались. Тогда-то и заклеймили Александра III антисемитом. Появилась, как пишет Солженицын, «ядовитая клевета», будто Александр III в ответ на сообщение о погромах сказал: «А я, признаться, сам рад, когда бьют евреев». Оставим на совести Солженицына степень «ядовитости» этой будто бы клеветы, но при этом напомним, что очень скоро император такую характеристику вполне оправдал. Был обнародован ряд антиеврейских законов, в том числе и беспрецедентный закон «о процентной норме» при поступлении евреев в высшие учебные заведения.

Император Александр III

Понятно, что о русофильстве Александра III должны были знать и за границами Российской империи. Однажды в Гатчине, во время рыбалки, до которой царь был весьма охоч, его отыскал министр с настоятельной просьбой немедленно принять посла какой-то великой державы. «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать», – будто бы раздраженно ответил император. А когда во время одного из застолий австрийский посланник намекнул, что его страна может вдоль русской границы выставить свой воинский корпус, Александр взял со стола большую серебряную вилку, завязал её в узел, бросил в сторону австрийца и сказал: «Вот что мы с вашим корпусом сделаем».

Надо сказать, городской фольклор полон образцами остроумных решений Александра III. Некоторые из них становились достоянием городского фольклора. Так, рассказывают, что, когда одного крестьянина приговорили к шести месяцам тюрьмы за то, что он плюнул на портрет царя, и Александру доложили об этом, он расхохотался: «Он наплевал на меня, а я его буду ещё и полгода кормить? Отпустите его ко всем чертям и скажите, что я тоже плюю на него».

Во время царствования Александра III, а оно продолжалось с 1881 по 1894 год, Россия не вела ни одной войны. Неслучайно Александр III остался в истории с прозвищем, присвоенным ему народом, – «Царь-миротворец», хотя многие и называли его презрительно: «Булочник на престоле». Сохранилось любопытное предание о том, как Александр III посетил торжественное заседание по случаю полувека со дня гибели Пушкина. «Как это Пушкин изловчался писать при суровой николаевской цензуре», – будто бы удивленно проговорил царь… и тут же отправился знакомиться с проектами памятника Николаю I.

Император Александр III с супругой Марией Фёдоровной

Особо следует сказать то ли о мнимом, то ли о подлинном алкоголизме Александра III. Вольным или невольным виновником слухов об этом стал начальник царской охраны, личный друг Александра III генерал-адъютант П.А. Черевин. Будто бы в 1912 году Черевин вдруг разоткровенничался перед издателем одной парижской газеты и рассказал ему, как они вместе с императором, скрываясь от императрицы, пили водку, предварительно пряча бутылки в голенищах специально заказанных сапог. Родилась легенда, которая с лёгкой руки генерала стала кочевать из сочинения в сочинение о царствовании Александра III.

Сохранилась и другая любопытная легенда. Будто бы у Александра III был личный шут – горбун Ульян, известный в Петербурге своим непристойным, бесстыдным поведением. С Ульяном император будто бы и пьянствовал, «а тот учил Александра через рюмку в зеркале узнавать свою судьбу». Но однажды, рассказывает легенда, горбун пропал. Поговаривали, что утонул. А вот сам, или ему помогли недруги царя – никто не знал, хотя «достоверных» слухов на этот счёт ходило в Петербурге достаточно. Тогда-то император, поминая своего единственного друга, будто бы и «запил не на шутку». Говорят, в пьяном угаре царю являлся тот самый Ульян, и они снова беседовали. Придворные молча показывали на дверь, за которой пил император, качали головами и приговаривали: «Опять ушёл искать горбатого». Кто знает, как было на самом деле? Но среди безнадёжных алкоголиков вот уже которого поколения особой любовью пользуется гремучая смесь одеколона «Саша» с одеколоном «Тройной», которая в народе носит название «Александр III».

Обратим внимание на одно обстоятельство. Обе легенды рассказывают о личной жизни императора и не касаются исполнения им государственных обязанностей и отношений с подданными. Александр III, как мог, их разделял и не позволял своим подчиненным становиться с ним на одну доску. Известна легенда о киевском генерал-губернаторе Драгомирове, который забыл поздравить императора с днем рождения. Вспомнил через три дня. С тайной надеждой на понимание дал телеграмму: «Третий день пью Ваше здоровье». И получил ответ: «Пора бы и кончить».

Надо сказать, что слухи об алкоголизме Александра III дошли до наших дней, трансформировавшись в современную легенду о том, как родилось царское решение о строительстве Транссибирской железнодорожной магистрали. Будто бы, произошло это только после того, как император узнал, что из-за весенней распутицы в столицу вовремя не прибыл обоз с его любимым пивом «Сибирская корона».

Между тем, в народе Александра III называли «Быком». Он слыл богатырем, этаким Ильей Муромцем, способным на самые необыкновенные подвиги. Так, после известного покушения на царский поезд, случившегося 17 ноября 1888 года, в народе родилась легенда о том, что Александр III спас своих детей и родных, «удержав на плечах крышу разрушенного вагона-ресторана». На самом деле, как утверждает великий князь Алексей Михайлович, «в момент крушения поезда стены вагона сдвинулись и задержали падение крыши».

Есть и другой пример мифотворчества. Известно, что В.М. Васнецов, работая над, ставшей впоследствии знаменитой, картиной «Три богатыря», долго не мог подобрать тип для центральной фигуры. Однажды в Москве, у Дорогомиловского моста, там, где традиционно собирались ломовые извозчики, он познакомился с владимирским крестьянином Иваном Петровым, который и стал прототипом Ильи Муромца. Однако сразу после появления картины на выставке, в Петербурге родилась и зажила легенда о том, что в образе главного богатыря России художник запечатлел портрет Александра III.

Умер Александр III от нефрита 20 октября 1894 года, и, кажется, за все последнее столетие русской истории это был единственный император, естественная смерть которого не подверглась сомнению в фольклоре.

На рубеже веков

О НАСЛЕДНИКЕ ПРЕСТОЛА ВЕЛИКОМ князе Николае Александровиче, будущем императоре Николае II, в свете говорили мало. Изредка ходили невесёлые слухи. Говорили, что он болен, слаб волей и даже умом, судачили о его связи с балериной Кшесинской и о том, что связь эта неслучайна. Будто бы она была подстроена по личному указанию отца наследника, Александра III, как лекарство от дурной привычки, которой якобы страдал Николай. Вообще поговаривали, что император считал своего сына неспособным царствовать и настаивал будто бы на его отречении от престола.

Мало того. В 1894 году невеста наследника, дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Алиса-Виктория-Елена-Луиза-Беатриса, направляясь в Россию на собственную свадьбу, попала на похороны своего свекра Александра III. Она сопровождала тело покойного на пути из Крыма, а от Николаевского вокзала в Петербурге до Петропавловского собора, где должно было состояться погребение императора, шла пешком за гробом. Это было воспринято в народе как знак беды. Проснулись спавшие до поры языческие представления о сверхъестественных связях между живыми и мёртвыми. На всем пути следования похоронной процессии в толпе недобро шептались: «Она пришла к нам позади гроба, она принесет нам несчастье».

При принятии православия невеста Николая II получила имя Александра Фёдоровна. И этот факт в народе был воспринят неоднозначно. Известно, что в семье Романовых имя Александра считалось несчастливым. Мы помним, как расстроился брак дочери Павла I Александры со шведским принцем, что привело к смерти Екатерины II. От скоротечной чахотки скончалась дочь Николая I Александра. В восьмилетием возрасте умерла дочь Александра II Александра. При родах скончалась жена великого князя Павла Александровича греческая принцесса Александра. Не забудем и о смерти императоров с этим античным именем: загадочной Александра I и трагической Александра II.

В фольклоре сразу заговорили о безраздельном влиянии, которое оказывала новая императрица на безвольного императора. Ходили слухи, что в собственном доме царь подвергается насилию со стороны жены. Будто бы его даже видели «с исцарапанным лицом». Говорили, что Александра Фёдоровна спаивает его наркотиками от доктора Бадмаева с тем, «чтобы в конце концов объявить его неспособным управлять государством, возвести на трон его сына, а самой стать регентшей».

Атмосфера мрачных предчувствий усугублялась ещё тем, что в конце XIX века на Петербург обрушился очередной шквал пророчеств и предсказаний. Прорицатели всех рангов и достоинств от Москвы до Ла-Манша вдруг озаботились судьбой столицы Российской империи. Московских ведунов просто тешила мысль, что «Петербургу суждено окончить свои дни, уйдя в болото». Там, в Петербурге, говорили они, «все искривлялись: кто с кем согласен и кто о чём спорит – и того не разберёшь. Они скоро все провалятся в свою финскую яму. Давно уже в Москве все ждут этого петербургского провала и всё ещё не теряют надежды, что эта благая радость свершится».

Пророчеству московского провидца вторит неизвестная итальянская предсказательница. Она более категорична. Вблизи Петербурга произойдет мощное землетрясение, во время которого дно Ладожского озера поднимется и вся вода колоссальной волной хлынет на Шлиссельбург, а затем, всё сокрушая и сметая на своём пути, достигнет Петербурга. Город будет стёрт с лица земли и сброшен в воды залива. Четыре тысячи лет назад на территории всего Приневья было море. Оно и сейчас стремится вернуться на своё место. Духи Ладоги постоянно напоминают об этом. Согласно некому древнему тексту, «Петербург будут терзать три беды: злая вода, неукротимые огненные вихри, мор и голод». Об этом предупреждает и старинное проклятие царицы Авдотьи. Наступит день, когда «появится белая всадница на белом коне, которая три раза проскачет по Петербургу, и тогда сбудутся все проклятия».

Некая госпожа Тэб с берегов Сены заклинала: «Бойтесь огня и воды! Грядёт крупная стихийная катастрофа. Петербург постигнет участь Мессины». Напоминание об этом древнем сицилийском городе пугало. Дважды на протяжении истории он был буквально стерт с лица земли катастрофическими землетрясениями. Одно произошло в 1783 году, другое, унесшее более 80 тысяч жизней, – совсем недавно, в декабре 1908 года. По госпоже Тэб, в начале XX века должно произойти сильное вулканическое извержение и перемещение больших масс воды, поэтому «Петербургу грозит смыв грандиозной волной в Финский залив или, наоборот, в Ладожское озеро, смотря по тому, с какой стороны хлынет вода».

Говорили, что в Петербурге есть и «точный показатель той глубины, на которую опустится столица». Это Адмиралтейская игла. Знаменитый кораблик наконец-то коснется балтийских волн. А пока ещё только сфинксы во время наводнений «оставляют свои пьедесталы и плавают по Неве, причиняя немалые беды судам».

Император Николай II с супругой Александрой Фёдоровной

Между тем Петербург накануне двухсотлетнего юбилея находился на вершине своего расцвета. Город, насчитывавший в 1861 году пятьсот тысяч человек жителей, к 1900 году достиг полутора миллионов и уверенно занял четвертое место в мире по численности населения после Лондона, Парижа и Константинополя. С небывалой интенсивностью развивалась промышленность. Об этом красноречиво говорили цифры. В середине XVIII века в столице насчитывалось 80 промышленных предприятий. За сто лет, к середине XIX века, это количество почти удвоилось, а за сорок послереформенных лет, с 1861 по 1900 год, увеличилось до 642. Но и эти темпы роста оказались ничтожными по сравнению с последним предвоенным десятилетием. К 1913 году в Петербурге имелось более тысячи крупных, мелких и средних заводов и фабрик.

Большинство промышленных предприятий размещалось по берегам рек и каналов, в основном вдоль Невы и Обводного канала. По воде было удобнее и дешевле доставлять материалы для изготовления продукции и вывозить готовые товары. Так, например, комплекс известного в свое время «Красного треугольника» (предприятие основано в 1860 г. как Товарищество российско-американской резиновой мануфактуры, клеймо которого имело вид треугольника, оттуда и пошло послереволюционное название), раскинулся между Обводным каналом и рекой Таракановкой. Если верить легендам, такое название потому, что фабрика строилась на треугольном в плане участке, и корпуса будто бы в плане имели форму правильного треугольника. Между тем появление промышленных предприятий вдоль водных протоков привело к резкому ухудшению экологической ситуации, что в первую очередь отразилось на основном богатстве столицы – воде. Впоследствии в народе родилась горькая шутка. Говорили, что если опустить в реку Охту руку, то тут же получишь ожог.

К концу века широкий размах приобрела предпринимательская деятельность шведского промышленника и изобретателя Альфреда Нобеля. В Петербурге он владел многими производственными предприятиями. Незадолго до смерти Нобель учредил премии, которые с 1901 года называются Нобелевскими и ежегодно присуждаются за выдающиеся достижения буквально во всех основных отраслях знаний… кроме математики. Согласно легендам, таким образом он отомстил математику Метах-Лефнеру за то, что тот «увёл от него невесту».

Серьезных успехов достигла отечественная медицина. В 1903 году в Обуховской больнице впервые была произведена операция на сердце. Согласно легенде, однажды ночью туда привезли проститутку с ножом в сердце, который вонзил в неё то ли в припадке ревности, то ли в пьяном угаре какой-то клиент. В больнице дежурил хирург И.И. Греков. Увидев рану и поняв, что жить несчастной оставалось чуть-чуть, он будто бы воскликнул: «Была – не была!» – и вскрыл грудную клетку. Затем вытащил из раны нож и «произвёл успешное ушивание сердца». Впоследствии Греков возглавил Обуховскую больницу и стал виднейшим мировым кардиохирургом.

В сентябре 1907 года в городе было открыто трамвайное движение по суше. До этого трамвай действовал только зимой, трамвайные рельсы прокладывались по льду замерзшей Невы. Суша, согласно действовавшим контрактам, до 1907 года принадлежала компании конно-железных дорог и могла использоваться только ими. Если верить легендам, первый из десяти закупленных в Англии трамвайных вагонов вел инженер Графтио.

К рубежу веков в обществе возрос интерес к художественным ценностям старого Петербурга. Естественным следствием этого интереса стало изучение истории древнего Приневского края. К удивлению широкой публики выяснилось, что привычное представление о том, какими были невские берега в допетровский период, блестяще доведённое до афористичной завершенности Пушкиным в первой строке «Медного всадника», мягко выражаясь, не выдерживает критики. «На берегу пустынных волн» ещё задолго до шведской оккупации стояли многочисленные охотничьи домики, крестьянские поселения, рыбачьи деревни и сельскохозяйственные мызы. Спасское и Сабрино, Одинцово и Кухарево, Волково и Купчино, Каллила и Максимово… Около сорока сел и деревень вели своё незаметное существование на территории сегодняшнего Петербурга. Кстати, и первыми строителями невской столицы, наряду с солдатами русской армии и пленными шведами, были жители именно этих деревень.

В течение XIX века Петербург стремительно рос. Меньше чем за сто лет территория Петербурга увеличилась вдвое – с 54 кв. км в 1828 году до 105,4 в 1917-м. На севере застраивалась заболоченная территория, известная в народе под названием «Куликово поле». В полицейских сводках она упоминается в связи с постоянными пьяными драками. Случались и убийства, отличавшиеся, как правило, особой жестокостью. Именно поэтому «легендарное поле», как утверждает фольклор, получило такое имя. На юго-западе граница города к концу XIX века дошла до Ульянки с её своеобразной достопримечательностью – известной в городе больницей для душевнобольных, позднее получившей имя швейцарского невропатолога и психиатра Огюста Фореля. Фольклорная традиция объединила названия местности и больницы в одной легенде о гостеприимной Ульянке, варившей «добрую уху из форели», которой якобы славилась местная речушка. Так будто бы и говорили среди избалованной петербургской знати: «Остановимся у Ульянки, отдохнем…»

На правом берегу Невы среди рабочих Невской заставы пользовался популярностью Веселый посёлок. Кроме уже известных нам легенд об этимологии этого названия, появились новые. Говорили, что между забастовками и демонстрациями революционеры-обуховцы любили отдыхать и веселиться в поселке, который будто поэтому и стали называть Весёлым.

Росла и популярность Петербурга среди жителей России. В глазах провинциальной публики всё петербургское, по определению, было несравненно лучше того же самого, но местного происхождения. Фольклор провинциальных городов называл лучшего портного «петербургским», лучшую гостиницу – «Петербургской», лучшую улицу – «Петербургской». В каждом городе непременно был свой Невский проспект, свой Елисеевский магазин, своя Дворцовая площадь.

Во многих городах России и даже за границей о Петербурге сочиняли легенды. Их распространяли заезжие провинциалы и случайные иностранные гости. Лошадей в Петербурге столько, говорили одни, что, выходя на привокзальную площадь, человек оказывался буквально сражённым запахом конского навоза. Им пропитано в столице всё – от деревянных построек до булыжной мостовой. Как бы смешно это ни звучало, но футурологи того времени всерьёз предсказывали, что петербуржцы в конце концов задохнутся от запаха лошадиного навоза.

Во время сильных морозов, утверждали другие, в Петербурге прямо на улицах разводят костры из поленьев, которые дворники обязаны приносить из близлежащих домов. Европейцы, возвращавшиеся из России, уверяли соотечественников, что в столице так холодно, что русские принуждены топить улицы, – дескать, иначе им и на улицу не выйти. У самих петербуржцев это называлось: «Сушить портянки боженьке».

Дом компании «Зингер»

И конечно, дежурной темой всякого путешественника оставались российские дороги. «Мостовые, конечно, есть, и даже очень хорошие, но только ими никогда не пользуются», – доверительно сообщали они. «Как так?» – «Очень просто! Зимой не пользуются потому, что они покрыты сплошь снегом, а летом потому, что они беспрерывно чинятся».

Петербург продолжал активно застраиваться. Даже на такой сложившейся улице, как Невский проспект, где всякое вторжение в историческую застройку вызывало болезненную реакцию общественности, нет-нет, да и возникали строительные площадки. Вероятно, надо было обладать богатством и амбициями поистине вызывающими, чтобы позволить себе подобное вмешательство. Было и то, и другое.

По проекту П.Ю. Сюзора на углу Невского проспекта и Екатерининского канала строится повергшее обывателей в шок здание в стиле модерн для компании по производству швейных машинок «Зингер». Есть легенда, что на фасаде этого дома появилась первая в Петербурге так называемая парадоксальная реклама. Крупными буквами было написано: «Не покупайте изделий фирмы…» – и дальше мелкими: «не узнав заранее, что они самые лучшие в мире!» Здание, богато декорированное скульптурой и удивительно разнообразно оформленными оконными и дверными проёмами, поражало петербуржцев, издавна привыкших к классическому строю фасадов.

Наружная реклама только зарождалась и потому принимала самые изощрённые, а порой и вообще невероятные формы. Газета «Родина» в 1898 году поведала о саморекламе одного неразборчивого столяра. На одном из Охтинских кладбищ на кресте было написано буквально следующее: «Здесь лежит жена столяра (далее, если верить газете, следовала фамилия), который собственноручно соорудил ей сей монумент. Заказы принимаются по дешёвым ценам, по улице…». Затем сообщался точный адрес предприимчивого умельца.

Дом М.И. Вавельберга

В 1912 году на углу Малой Морской улицы и Невского проспекта модный в то время архитектор М.М. Перетяткович возвёл величественное здание в стиле итальянского палаццо эпохи Возрождения, облицованное мощными блоками темного гранита. Здание предназначалось для Торгового банка купца 1-й гильдии М.И. Вавельберга. Рассказывают, что богатый и немногословный банкир, принимая здание, сделал всего одно-единственное замечание. Увидев на дверях надписи: „Толкать от себя“, он произнес: «Это не мой принцип. Переделайте на: „Тянуть к себе“».

На соседней Большой Морской улице, которую в народе называли «Улицей бриллиантов», процветала ювелирная фирма Карла Фаберже. Фольклорный цикл о легендарных поделках Фаберже можно начать с капризной выходки его внучки, которая однажды взглянула на подаренного ей дедом миниатюрного слоника из уральского родонита и сказала: «Вот если бы ты привел мне живого слоника». В тот же день во двор дома на Большой Морской был доставлен настоящий слон из городского зверинца, который целую неделю радовал маленьких обитателей дома.

Производство ювелирных изделий, среди которых были и слоники из родонита, было поставлено, что называется, на широкую ногу. В фирме работало около шестисот мастеров, многие из которых были выпускниками Центрального училища технического рисования барона А.Л. Штиглица. В ассортименте ювелирной фирмы, кроме подарочных украшений из золота и драгоценных камней, были столовые, туалетные и письменные приборы, табакерки, портсигары и многие другие высокохудожественные предметы аристократического быта. Все изделия Фаберже отличались высочайшим художественным вкусом, тончайшим изяществом и рафинированной изощрённостью.

Карл Фаберже

Образ безделушки, изготовленной руками мастеров его фирмы, в городском петербургском фольклоре приобрел нарицательный, метафорический характер. «Изделием Фаберже» в Петербурге могли назвать красавицу за её редкое изящество, молодого человека за болезненную бледность, ребёнка за необыкновенно тонкие черты лица. Говорят, великого князя Дмитрия Павловича, который родился таким хиленьким, что его купали в бульоне и укутывали ватой, называли «Изделие Фаберже». И действительно, по словам современников, он вырос «хорошеньким, как куколка», юношей. Что, впрочем, не помешало ему участвовать в убийстве Распутина. Но это так, между прочим.

Особую известность фирме принесли подарочные пасхальные яйца, идея изготовления которых принадлежала одному из трёх сыновей Карла Фаберже – Агафону. Впрочем, эта удивительно плодотворная идея появилась неслучайно. Говорят, она возникла ещё в 1881 году, почти сразу после трагической гибели от рук террористов императора Александра II. Будто бы супруга вступившего на престол его сына Александра III императрица Мария Фёдоровна была «настолько потрясена видом окровавленного тела свёкра», что очень долго не могла прийти в себя. Император пытался придумать что-нибудь такое, что бы отвлекло супругу от страшных воспоминаний. Тогда-то будто бы Фаберже и предложил Александру III яйцо с сюрпризом. Императору эта мысль так понравилась, что, начиная с 1886 года, он стал заказывать такие яйца ежегодно к празднику Пасхи. Постепенно царёва привычка превратилась в дворцовую традицию. Только для императорских семей было сделано более пятидесяти пасхальных яиц. На сегодняшний день известна судьба сорока двух. Остальные вроде бы бесследно исчезли в революционные годы.

Агафон Фаберже

Слава Фаберже распространилась далеко за пределы России. Говорят, что однажды болгарский король Фердинанд сказал Фаберже: «Дорогой мой, если бы вы жили в Болгарии, я бы вас сделал министром.» – «Нет, нет, – ответил тот. – Никакой политики. Вот если бы министром ювелирных дел, то я бы согласился».

Разговоры о пасхальных яйцах Фаберже не сходили с уст петербуржцев. Обладание ими иногда превращалось в навязчивую идею избалованной публики. О них рассказывали были и небылицы. Рождались легенды. Однажды в Петербурге всерьез заговорили о «Квадратных яйцах» великого мастера. Дело дошло до императора. Ювелир был приглашен во дворец. Пришлось объясняться. Оказывается, Карлу Фаберже так надоели вопросы о том, каким будет следующее пасхальное яйцо для императора, что однажды в ответ он раздражённо бросил: «Квадратное». Блестящий оксюморон, достойный находиться в одном ряду с такими шедеврами русского языка, как «живой труп» или «жар холодных числ» был подхвачен высоколобыми интеллектуалами и долгое время верой и правдой служил многочисленным салонным остроумцам.

Вместе со славой пришло богатство. Дачу Агафона в пригородном поселке Левашово, которую Фаберже подарил сыну, современники называли «Малым Эрмитажем». Интерьеры дачи были изысканными: антикварная мебель, старинные ковры, гобелены, скульптура. О самом Агафоне после революции, с легкой руки сотрудников ЧК, распространяли легенды, будто бы он вывез за границу «мешок, набитый царскими бриллиантами». Не давали покоя большевикам и слухи о кладе, якобы зарытом на даче. Летом 1919 года дача была разграблена. Будто бы чекистами. Сотрудникам ЧК фольклор приписывает и похищение «шести чемоданов и саквояжа с золотом», которые Карл Фаберже, решил спрятать в сейфах то ли швейцарского, то ли норвежского посольства.

В 1918 году Карл Фаберже покинул Россию. Но и за рубежом он не смог избавиться от шлейфа самых невероятных мифов. Два его других сына – Александр и Евгений – организовали в Париже ювелирную фирму «Фаберже и К^0». А в России родилась легенда о том, что небезызвестный Арманд Хаммер за огромные деньги договорился с ЧК и получил личное клеймо Фаберже, после чего именно он организовал подпольную ювелирную мастерскую, которая и наводнила весь мир поддельными яйцами Фаберже.

В 1912–1914 годах на Итальянской улице по проекту трёх братьев архитекторов Косяковых было построено здание Благородного собрания. Ныне в нем размещается Дом радио. Среди работников радиокомитета бытует легенда, что дом строился японцами для японского посольства. Скорее всего, легенда основана на том, что японцы, являвшиеся в годы Первой мировой войны союзниками России, открыли в доме, предназначенном для Благородного собрания, военный госпиталь, просуществовавший почти до самой революции.

Конец XIX века ознаменовался появлением общественных зданий нового типа. Это были культурно-просветительские учреждения, вошедшие в петербургскую историю под названием народных домов. Они включали в себя театрально-концертные залы, библиотеки с читальными комнатами, воскресные школы, помещения для лекционной и кружковой работы, чайные буфеты и торговые лавки. Одним из крупнейших в Петербурге был комплекс Народного дома императора Николая II на Петербургской стороне. Первое здание Народного дома было выстроено по проекту архитектора А.Н. Померанцева с использованием привезенного из Нижнего Новгорода художественного павильона Всероссийской выставки. В 1912 году к нему пристроили помещение Оперного зала по проекту ЕИ. Люцедарского (ныне – здание Мюзик-холла в Александровском парке). Народный дом был необыкновенно популярен. Он считался образцом современной архитектуры. Его изображения часто появлялись в специальной и популярной литературе. Среди петербургских филокартистов бытует легенда о том, как однажды в Стокгольме была заказана партия открыток с изображением этого дома. Из-за досадной оплошности иностранного переводчика в надписи на открытке слово «народный» было переведено как «публичный». Тираж открыток прибыл в Кронштадт, где при досмотре с ужасом обнаружили прекрасно отпечатанный текст: «Публичный дом императора Николая II». Вся партия якобы тут же была уничтожена.

Это был не единственный курьез, связанный с буквальным переводом названия «Народный дом». Однажды, во время визита в Петербург французских военных кораблей, в Народном доме был устроен прием в честь моряков дружественного государства. На другой день во всех французских газетах появились крупные заголовки: «Reception dans la maison publique de Saint Petersbourg», что в буквальном переводе на русский означало: «Приём в публичном доме Санкт-Петербурга».

Народный дом императора Николая II

Романтическая любовь наследника престола цесаревича Николая к юной балерине Мариинского театра Матильде Кшесинской породила множество великосветских сплетен, одна из которых стала расхожей петербургской легендой. Согласно этой легенде, будучи уже императором, Николай II одаривал свою прекрасную фаворитку особняками. Один из них будто бы находился в Крыму, другой – под Петербургом и, наконец, третий – напротив Зимнего дворца на Петербургской стороне. Между Зимним дворцом и особняком Кшесинской был якобы проложен подземный ход. Говорили, что до самого начала строительства особняка император отговаривал свою возлюбленную от переезда на противоположный берег Невы и даже предлагал ей поселиться в Мариинском дворце. Но, как рассказывает легенда, капризная дама не согласилась на это предложение, сославшись на то, что два императора – Пётр I и Николай I – на своих бронзовых конях уже повернулись спиной к Мариинскому дворцу и ей вовсе не хочется, чтобы к ним присоединился третий.

Так или иначе, в 1904 году особняк Кшесинской на Петербургской стороне был построен. Вопреки досужим легендам, историкам известен документ, согласно которому Матильда Кшесинская лично внесла 88 тысяч рублей собственных денег на строительство. Проект выполнил один из самых ярких представителей петербургского модерна А.И. фон Гоген. Особняк поражал утончённой роскошью, сдержанным уютом, свободной планировкой и живописной асимметричностью композиции, смелым сочетанием новых отделочных материалов с традиционными. Он занимал представительное место на Кронверкском проспекте и в то же время не имел главного входа с улицы. Всё было ново и тем не менее всё было безоговорочно принято современниками.

Матильда Феликсовна Кшесинская

Особняк М.Ф. Кшесинской

Впрочем, что бы мы ни говорили о Матильде Кшесинской в связи с Николаем II, фольклор не так однозначен. Согласно одной из легенд, влюблённый наследник русского престола предлагал ей руку и сердце, но та отказалась «принять такую жертву». Ведь если бы этот брак состоялся, то вместо русского престола Николаю «пришлось бы удовольствоваться лишь троном царя Польского».

В феврале 1917 года Матильда Кшесинская покинула революционный Петроград, а в апреле того же года в пустующий особняк на Петербургской стороне въехали новые хозяева. В нем разместился Центральный комитет партии большевиков и так называемая Военная организация РСДРП, или «Военка», как её называли в народе. Тогда же, согласно легендам, во дворе особняка были зарыты огромные деньги, будто бы полученные большевиками от германского генерального штаба для организации революционного переворота в России. Через 80 лет эта фантастическая легенда трансформировалась в предание о том, будто бы этот клад к «немецким деньгам» большевиков не имеет никакого отношения. Будто бы сама Матильда Кшесинская, перед бегством из Петрограда зарыла свои сокровища. В современном варианте эту легенду реанимировал двоюродный правнук балерины, депутат Государственной думы Константин Севенард. Он же будто бы собирается этот клад откопать.

Легенды о кладах, как правило, на пустом месте не рождаются. Так, во время одной из крупнейших большевистских акций в Тифлисе было захвачено 250 тысяч рублей. Однако использовать эти деньги на революционные цели не было никакой возможности. Все номера купюр загодя были переписаны и известны полиции. Тогда большевики решили подделать номера денежных знаков. Операция была проделана художниками так искусно, что забракованы были только две купюры, первые цифры в номерах которых были несколько сдвинуты. И тогда, согласно легенде, кому-то из экспроприаторов пришла в голову мысль сохранить эти купюры для истории. Их запаяли в бутылку и упрятали в землю. Ныне эти купюры будто бы хранятся в Музее политической истории России, экспозиция которого развернута в помещениях особняка Кшесинской.

В 1909–1910 годах буквально вплотную к особняку Кшесинской на участке № 4 по Большой Дворянской улице архитектор Р.Ф. Мельцер построил особняк для владельца лесопильных заводов и члена совета петербургского учетного и ссудного банков В.Э. Бранта. Это обстоятельство породило в Петербурге легенду об интимной связи владельцев особняков. Легенда будто бы имела и подтверждение. На наружной стене особняка Брандта перед боковым входом в особняк балерины укреплён огромный, размером чуть ли не в дверной проем бронзовый барельеф, изображающий молодого человека в охотничьем костюме и юную даму с большим католическим крестом на груди. Кавалер приглашает даму войти в дом. В изображенных легко узнавались хозяева обоих особняков. В свое время между зданиями, ныне отделёнными друг от друга глухой каменной стеной, говорят, существовала калитка. Барельеф был исполнен столь реалистично, что домыслить недостающее было делом нехитрым.

Мечеть

Накануне Первой мировой войны вблизи особняка Кшесинской возводится экзотическое здание Мечети, выполненное по проекту архитекторов Н.В. Васильева, С.С. Кричинского и А.И. фон Гогена в формах традиционной архитектуры Средней Азии. В качестве образца был использован мавзолей Гур-Эмир в Самарканде. Говорят, что Мечеть была выстроена «на дворницкие деньги». Как известно, дворниками в Петербурге работали преимущественно татары. Они отличались исключительной добросовестностью в работе и абсолютной трезвостью в быту. Религия им пить не разрешала. Может быть, поэтому в Петербурге дворники из татар слыли людьми богатыми.

Одновременно с Мечетью один из авторов её проекта архитектор Кричинский, на Каменноостровском проспекте построил дом для эмира бухарского. Оба сооружения были закончены строительством почти одновременно. Это обстоятельство породило легенду о тайном подземном ходе, проложенном якобы из дома эмира прямо в Мечеть.

Если верить народной молве, Петербург был буквально изрезан подземными ходами. Только из Зимнего дворца они якобы вели к одиннадцати сооружениям в разных концах города, в том числе к Исаакиевскому собору, Петропавловской крепости, Спасу-на-крови и так далее. Подземный ход под Невским проспектом был якобы проложен между Александринским театром и новым зданием торгового дома Елисеевых.

Мало кто сейчас помнит, что фасады Зимнего дворца не всегда были окрашены в привычные нам светлые тона. Перед Первой мировой войной дворец приобрёл неожиданно красно-коричневый цвет, который чуть ли не два десятилетия поражал петербуржцев своей мрачностью. Одна из городских легенд объясняет этот курьез странным подарком, преподнесенным германским императором русскому царю. Будто бы Вильгельм II отправил Николаю II для нужд судостроения целый пульмановский вагон сурика, который по каким-то причинам был забракован чиновниками Морского ведомства. Долгое время вагон с краской даже не разгружали, пока какому-то остроумцу не пришла в голову мысль использовать сурик для окраски фасадов. Первой жертвой этой идеи оказался Зимний дворец.

Этот необычный для Петербурга колер до сих пор можно видеть на стенах Петропавловской крепости. Правда, как мы уже говорили, народная молва считает, что в этом случае образцом для него стал цвет шинели коменданта крепости.

Однажды, как рассказывает предание, на одной из крепостных стен поверх этой мрачной окраски появилась яркая крупная надпись масляной краской: «Петербургский университет». Основания для такой мрачной шутки, пожалуй, были. Задуманная и возведённая как оборонительное сооружение для защиты только что отвоёванной у шведов территории, Петропавловская крепость никогда не использовалась по прямому назначению. Еще в первой четверти XVIII века камер-юнкер Берхгольц отмечал в своем дневнике: «…она есть… род парижской Бастилии, в ней содержатся государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки». Суровую школу русской Бастилии прошли декабристы и народовольцы, русские революционеры – представители всех политических партий. Осенью 1861 года в связи со студенческими волнениями правительство закрыло Петербургский университет, и около трёхсот студентов были заключены в Петропавловскую крепость.

На учёте в петербургской полиции, говорят, было более двадцати обывательских домов, известных своей дурной репутацией. Вот только некоторые из них. Двухэтажный особняк на Песках считался среди окрестных жителей Клубом самоубийц. По ночам из его окон доносились стоны и похоронная музыка. На Петербургской стороне нехорошей славой пользовался дом на Большой Дворянской улице. Говорили, что в нём собираются замаскированные покойники и при свете черепов, пустые глазницы которых горят неземным светом, играют в карты. Окна, двери и ворота этого дома были всегда закрыты. На Петербургской стороне был и так называемый Каменный дом, над которым много лет витали таинственные духи. Хорошо был известен полиции дом, несколько жильцов которого почти одновременно покончили жизнь самоубийством. В народе его называли Чёртовым домом.

Много говорили и о «заколдованном доме на Университетской набережной рядом с Академией художеств». Дом, наглухо закрытый чёрным забором, пользовался скверной славой. В нём уже более четверти века никто не жил, но многие утверждали, что там «воют привидения и вообще происходит нечто загадочное».

На исходе XIX столетия, как отмечал талантливый русский писатель-эмигрант Иван Лукаш в «Старых снах», «в Петербурге ещё оставались в живых два-три привидения. Известный призрак показывался в Инженерном замке, являлся на Васильевском острову в Первом кадетском корпусе – николаевский солдат в аршинном кивере, тускло блестевшем в потёмках».

И далее: «Жило по привидению в Академии художеств и Медицинской академии. Призрак женского пола, по виду богаделка в наколке и чёрной пелеринке, тощенькая Шишига в прюнелевых башмаках верещала и шмыгала в старом доме, что напротив Николаевского моста, в том самом доме, крашенном жёлтой краской, где открылась позже зубная лечебница. Танцевали изредка стулья на Конюшенной, и, кроме привидений и танцующих стульев, жил в Петербурге престарелый чёрт».

Таинственная мистика всё чаще становилась обязательным элементом городского фольклора. 20 января 1905 года, во время прохождения эскадрона Конногвардейского полка рухнул цепной Египетский мост через Фонтанку. Высказывалось множество версий трагедии: от возникшего в результате равномерного движения колонны резонанса до усталости металла мостового пролета. Но ни одна из них, похоже, не могла удовлетворить всеобщей заинтересованности. Родилась мистическая легенда о некой Марии Ильиничне Ратнер, которая действительно жила в одном из домов напротив моста. Однажды она выглянула из окна и увидела на мосту конный эскадрон гвардейцев. Это происходило почти ежедневно, и Марии Ильиничне порядком надоело мерное постукивание конских копыт по мостовой. «Чтоб вы провалились!», – будто бы в сердцах воскликнула она и, к ужасу своему, увидела, как в ту же минуту мост развалился, увлекая за собой в промерзшие воды Фонтанки испуганных лошадей вместе с гвардейцами. Трудно сказать, было это на самом деле или нет, но с тех пор местные жители иначе как «Мария Египетская» свою соседку не называли.

Ореолом захватывающей тайны окружил городской фольклор мост Императора Петра Великого. Трасса этого постоянного моста, призванного соединить рабочую Охту с центром Петербурга, была обозначена ещё в 1829 году при утверждении Николаем I перспективного плана развития столицы. Однако в то время мечта о постоянных мостах через Неву ещё только зарождалась в наиболее смелых инженерных умах. Мосты строили временные – наплавные, плашкоутные. Они наводились ранней весной и поздней осенью разбирались. Первый постоянный мост – Благовещенский – появился только в 1850 году. О нём мы уже знаем. К обсуждению же проекта Охтинского моста вернулись лишь в 1907 году, после того как старый пароходик, перевозивший людей с левого берега Невы на Охту, опрокинулся и затонул. Погибло несколько человек. Тогда-то и был заключён договор на строительство моста.

Мост сооружался по проекту инженера Г.Г. Кривошеина и архитектора В.П. Апышкова. Торжественная закладка его произошла в честь 200-летия Полтавской битвы. Мост назвали именем Петра Великого. В 1911 году уникальный клёпаный мост был открыт для движения транспорта и пешеходов. Согласно преданию, среди миллионов стальных заклепок моста есть одна золотая, выкрашенная в один цвет со всеми, но никому не известно, где она находится. Через много лет эта интригующая легенда получила своё логическое продолжение. В начале третьего тысячелетия при капитальном ремонте моста в его стальную конструкцию будто бы была вмонтирована серебряная заклепка. Её собирались закрасить при общей покраске всего сооружения. Но не успели. Через два дня заклёпка была украдена.

Мост Петра Великого

В 1908 году на пожертвования членов Всероссийского Александро-Невского братства трезвости была выстроена церковь во имя Воскресения Христова у Варшавского вокзала. Возводилась она по проекту архитекторов ЕД. Гримма, Г.Г. фон Голи и А.Л. Гуна. В народе её называют «Церковь с бутылочкой». Бытует легенда, будто одна из её колоколен напоминала по форме водочную бутылку и была сделана такой по просьбе верующих. В храме хранилась икона «Неупиваемая чаша», особенно чтимая прихожанами. Перед иконой неисправимые пьяницы давали очередные обеты и молили об исцелении от своего недуга.

У этой церкви есть ещё одно народное название – «Копеечная». Согласно легенде, церковь строилась не только на пожертвования членов общества трезвенников, но и на сборы от специального налога, которым были обложены все питейные заведения тогдашней России. Налог будто бы составлял всего одну копейку с каждой тысячи рублей дохода, и всё же этих денег хватило на строительство.

В 1893 году в Коломне стараниями барона Г.Е. Гинцбурга по проекту архитекторов И.И. Шапошникова и В.А. Шретера была выстроена Большая Хоральная синагога. Среди петербургских евреев до сих пор живёт легенда о том, что она стала самой большой и самой красивой в Европе, а также, что построена она на земле некоего петербургского антисемита.

Барон Гинцбург, крупный общественный деятель, сыграл огромную роль в жизни петербургской еврейской общины. Особенно много он сделал для формирования достойного самосознания евреев. Сохранилась легенда о том, как однажды барон ехал в карете с императором Николаем II. Проходивший мимо мужик не смог сдержать удивления: «Надо же, жид с царем едет!» Мужика схватили и хотели, было, препроводить в кутузку за оскорбление барона. Но Гинцбург попросил не наказывать простолюдина и даже подарил ему золотой. «За что же?» – спросил его Николай. «За то, что он лишний раз напомнил мне, что я еврей».

Большая хоральная синагога

Гинцбург умер в 1909 году. Он завещал похоронить себя в Париже, там, где покоился прах его отца. Воля умершего была исполнена. Однако в Петербурге, в еврейском отделении Преображенского кладбища, есть «внушительного вида гранитная плита, наклонно лежащая на постаменте и украшенная каменными гирляндами». На плите нет никаких надписей. По преданию, это не захоронение, а своеобразный памятник знаменитому барону, установленный еврейской общиной Петербурга в 1909 году.

В еврейском отделении Преображенского кладбища сохранилась любопытная могила, считающаяся здесь первой. Согласно древнейшей еврейской традиции, это захоронение двойное. Обрекать души умерших на одиночество в загробной жизни иудаизм запрещает. 28 февраля 1875 года на Охтинском пороховом заводе произошел взрыв. Среди прочих погибли два лаборанта-еврея – Берка Бурак и Мошка Фрисна. Они были погребены в одной могиле. Их имена высечены на русском и еврейском языках на невысокой надгробной стене. Так, согласно преданию, было основано еврейское отделение Преображенского кладбища.

По сложившейся традиции столицу продолжали украшать памятниками монархам и членам царской фамилии. В Нижнем парке Петергофа был открыт памятник «Петр I с малолетним Людовиком XV на руках», исполненный по проекту скульптора Леопольда Бернштама. Сюжетом для памятника послужил легендарный эпизод. В 1717 году, во время посещения Парижа, Пётр взял на руки семилетнего короля Франции Людовика XV, будто бы сказав при этом: «Держу в руках всю Францию». После революции памятник, считавшийся тогда малохудожественным, был снят с пьедестала и затем утрачен. Его точная копия появилась на историческом месте только в 2005 году.

Памятник «Пётр I с малолетним Людовиком XV на руках»

На Манежной площади появился конный монумент скончавшемуся в 1891 году великому князю Николаю Николаевичу (старшему), третьему сыну Николая I. В Петербурге Николай Николаевич считался весьма любвеобильным ловеласом. Одна из его любовниц жила прямо напротив великокняжеского дворца. Говорят, по вечерам в окнах её дома зажигались две сигнальные свечи, и тогда Николай Николаевич говорил домашним, что в городе пожар, и он немедленно должен туда ехать. Рассказывали, что однажды его просто сбросил с лестницы взбешённый муж одной дамы, которой Николай Николаевич домогался. Император тут же вызвал великого князя к себе и потребовал, чтобы тот устраивал свою частную жизнь как угодно, но без скандалов.

Во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов Николай Николаевич командовал Дунайской армией. Однако в царской семье он считался фигурой довольно одиозной. Несмотря на то что Николай Николаевич достиг чина генерал-фельдмаршала, особенными полководческими способностями, по мнению современников, не обладал. В свете был более известен своим неуравновешенным характером, а последние десять лет жизни вообще страдал тяжёлым психическим заболеванием. По семейному преданию, ставшему известным всему Петербургу, когда он сошел с ума, его брат Михаил будто бы удивленно воскликнул: «Как это человек такой непомерной глупости может тем не менее сойти с ума!»

Памятник великому князю Николаю Николаевичу (старшему)

Сын Николая Николаевича (старшего), тоже Николай Николаевич, но известный в истории как «младший», прослыл в Петербурге «одним из выдающихся пьяниц своего времени». Будучи шефом лейб-гусарского полка, он наравне со всеми полковыми офицерами участвовал в диких оргиях, о которых по Петербургу распространялись слухи, один невероятнее другого. Говорили, что участники офицерских пирушек, «раздевшись догола, становились на четвереньки и начинали дружно выть, требуя, чтобы им подали лохани, наполненные шампанским». Только после этого успокаивались и начинали лакать вино как животные.

Другим родственником императора, о котором в Петербурге распространялись нелицеприятные легенды, был сын Александра II, великий князь Алексей Александрович. С 1881 года он возглавлял российское Морское ведомство. В столице его называли главным виновником поражения русского флота в Русско-японской войне. «Лучше бы ты, дядя, крал в два раза больше и делал броню в два раза толще», – сказал ему Николай II после трагедии под Цусимой.

Великий князь Алексей Александрович

Жизненным девизом Алексея Александровича было: «Мне на всеё наплевать». Единственное что его по-настоящему влекло, так это женщины. На женщин он спокойно мог потратить всё своё состояние. Но, на беду России, не только своё. «Парижские дамы стоят России по одному броненосцу в год», – говорили о нём в столице. Ожерелье, подаренное им одной из его любовниц, так и называли: «Тихоокеанский флот». В Петербурге рассказывали историю, случившуюся однажды во время спектакля в Михайловском театре. В то время любовницей великого князя была довольно заурядная актриса французской труппы. Едва она вышла на сцену, сверкая бриллиантами, из первых рядов раздался голос, обращённый к публике: «Вот, господа, где наши броненосцы! Вот где наши крейсера! Вот где миноносцы!»

Подобные рассказы о нравах рубежа веков можно дополнить современными студенческими легендами об университетском здании на 1-й линии Васильевского острова, в котором находится факультет журналистики. Легенды утверждают, что в начале XX века здесь располагался известный в гвардейских полках офицерский бардак, что, по мнению будущих журналистов, весьма символично, потому что две древнейшие профессии – проституция и журналистика – по своему характеру исключительно близки друг другу. Небезызвестное студенческое общежитие Университета на Мытнинской набережной также, согласно фольклору, располагается в помещениях бывшего публичного дома. Его, по преданию, в конце XIX века посетил знаменитый покоритель Средней Азии и освободитель Болгарии от турецкого ига генерал М.Д. Скобелев. И неожиданно скончался в самый неподобающий момент в одном из номеров этого притона.

1-я линия Васильевского острова, 26. Факультет журналистики СПбГУ

Справедливости ради, изложим московскую легенду о смерти Скобелева, которая на самом деле произошла в Первопрестольной. Когда Александру III будто бы стало известно, что генерал Скобелев готовит государственный переворот, предполагающий свержение династии Романовых, он учредил особый негласный суд из сорока человек по расследованию готовящегося преступления. Большинством голосов суд признал Скобелева виновным и вынес ему смертный приговор. Привести приговор в исполнение поручили полицейскому офицеру, который и разработал изощрённый план убийства. По приезде Скобелева в Москву, он направился на заранее оговоренную встречу с известной ему женщиной. В то время как «Белый генерал» бурно проводил с ней время, в соседнем номере, где кутили пятеро московских купцов, раздались крики «Ура!» и здравицы в честь генерала. Скобелев, преисполненный благодарности, решил послать с лакеем в соседний номер шампанское. С тем же лакеем был прислан ответный бокал шампанского. Скобелев залпом выпил его и тут же скончался. Как стало известно позднее, под видом купцов «кутили» сыщики, а «в шампанское была положена большая доза цианистого калия».

Памятник Александру III на Знаменской площади

Не менее одиозными выглядели рассказы о петербургских градоначальниках. С 1873 по 1878 год эту должность занимал Фёдор Фёдорович Трепов. Если верить городскому фольклору, он был внебрачным сыном императора Николая I и обладал «единственным недостатком» – был беспросветно неграмотным. В слове из трёх букв мог сделать четыре ошибки. Вместо «еще» петербургский градоначальник писал «исчо».

В 1905 году петербургским генерал-губернатором был назначен сын Фёдора Фёдоровича – Дмитрий Фёдорович Трепов. Из его ранней биографии известен случай, который произошел во время похорон Александра III. Когда гроб с телом монарха проносили мимо строя лейб-гвардии Конного полка, вдруг в мёртвой тишине послышалась команда: «Эскадрон, смирно! Голову направо, смотри веселей!» – «Кто этот дурак?» – спросил кто-то из великих князей. «Ротмистр Дмитрий Трепов», – ответили ему.

23 мая 1909 года на Знаменской площади столицы, перед Николаевским вокзалом, был открыт конный памятник Александру III – редкий образец сатиры в монументальной скульптуре. Грузная фигура царя с тяжелым взглядом тайного алкоголика, каким, и, может быть, не без оснований, считали его современники, на откормленном тучном битюге, как бы пригвождённом к гробовидному пьедесталу. Почти сразу разразился скандал. Верноподданная часть петербургского общества требовала немедленно убрать позорную для монархии статую. Демократическая общественность, напротив, приветствовала произведение такой обличительной силы. В спор включилась Городская дума. И только автор памятника Паоло Трубецкой, итальянский подданный, воспитывавшийся вдали от «всевидящего ока» и «всеслышащих ушей», оставался невозмутимым и отшучивался: «Политикой не занимаюсь, я просто изобразил одно животное на другом».

Существует легенда, что памятник Александру III, казавшийся в архитектурной среде Петербурга таким грубым и неуместным, на самом деле будто бы предназначался для установки на Урале, «на границе Азии и Европы», высоко в горах. Смотреть на него предполагалось из окон поезда, движущегося по транссибирской магистрали. При таком ракурсе и на большом расстоянии фигуры коня и всадника не казались бы такими массивными и неуклюжими.

Паоло Трубецкой приехал в Россию в 1897 году преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и сразу принял участие в конкурсе на проект памятника умершему за несколько лет до того царю. Одержав победу, скульптор приступил к работе. Он сделал четырнадцать вариантов памятника, однако ни один не удовлетворил официальную комиссию. Легенда гласит, что, только услышав, как Мария Фёдоровна, вдова покойного императора, подойдя к одному из проектов, радостно воскликнула: «Вылитый Сашенька!» – члены высокого жюри, переглянувшись и удивлённо пожав плечами, остановили, наконец, свой выбор на этом варианте.

Судьба монумента оказалась печальной. В 1937 году памятник был снят с пьедестала и долгое время хранился во дворе Русского музея. Во время блокады Ленинграда он едва не погиб от снаряда. В 1994 году его временно, как утверждали тогда, водрузили на низкий пьедестал и установили во дворе Мраморного дворца. Правда, к тому времени пьедестал, принадлежавший ему, бесследно исчез, а законное его место на площади Восстания, бывшей Знаменской, оказалось занятым другим монументом – обелиском «Городу-герою Ленинграду».

В мае 1908 года по проекту скульптора В. А. Беклемишева на Выборгской стороне установили памятник знаменитому врачу, учёному и общественному деятелю Сергею Петровичу Боткину. Это, кажется, первая монументальная скульптура на правом берегу Невы. В прошлом Выборгская сторона вблизи так называемой «слободы для инвалидов», или Военно-медицинского госпиталя, не жаловалась обитателями центральной части города. Ни один извозчик «ни за какие деньги не соглашался везти седока далее Литейного проспекта». Говорили, что студенты-медики «подкарауливают ночью проезжих и душат их для того, чтобы иметь тело для опытов».

В одной из клиник бывшего госпиталя, который стал к тому времени Военно-медицинской академией, с 1861 по 1889 год Боткин работал. Сохранилась легенда о том, как Городская дума, гласным которой долгое время состоял Сергей Петрович, обратилась к вдове учёного с вопросом, где по её мнению мог бы стоять памятник её мужу. «На Исаакиевской площади», – не задумываясь, ответила она. «Но это место уже занято», – возразили смущенные думцы. «Тогда – у Академии, но спиной к городу». Так он и поставлен. Чуть сутулая бронзовая фигура учёного с заложенными за спину руками и задумчиво склонённой головой обращена к центральному входу в Академию и стоит так близко от него, что, кажется, учёный вот-вот войдет в дверь и скроется за нею.

Памятник Сергею Петровичу Боткину

Одним из самых драматичных в русской истории начала XX века стал 1905 год, который начался кровавыми событиями на улицах Петербурга 9 января и продолжился разгромом русской армии под Мукденом и флота – при Цусиме. Петербургская мифология обозначила начало этого тревожного года ещё раньше. 8 января, накануне трагического воскресенья, многие, как об этом пишет Максимилиан Волошин, «в один голос вспоминали» о «тройном солнце» над Петербургом. Подобное знамение, согласно фольклору, было и в Париже перед Великой французской революцией.

Накануне «кровавого воскресенья», как назвали этот день позже, был день Крещения Господня, который, как всегда, отмечался на Неве. После обряда, по обычаю праздника, грянул залп с Петропавловской крепости. По необъяснимой причине залп оказался не холостым, как это было предписано, а боевым. Выстрел по мистическому совпадению сразил полицейского по фамилии Романов. Император «счел это дурным предзнаменованием».

Несмотря на то что юридически русско-японская война завершилась Портсмутским мирным договором в 1905 году, её фактический конец в Петербурге признали только в 1911 году, когда в построенном мемориальном храме-памятнике Христа Спасителя на Английской набережной установили бронзовые доски с именами всех двенадцати тысяч погибших в той войне моряков. Подробнее об этом храме мы будем говорить позже. Здесь же хочется отметить, что Комитет по увековечению памяти погибших моряков возглавляла греческая королева Ольга Константиновна и, согласно преданию, именно она предложила возвести храм по типу знаменитой древнерусской церкви Покрова Богородицы на Нерли.

Памятник морякам броненосца «Император Александр III»

Справедливости ради надо сказать, что память героев той «маленькой победоносной войны» чтилась в Петербурге и раньше. В 1908 году в сквере вблизи Никольского морского собора был открыт памятник морякам броненосца «Император Александр III», затонувшего в разгар Цусимского сражения вместе со всем экипажем, составлявшим 833 человека. Предчувствие катастрофы витало над командой броненосца ещё в Кронштадте, перед выходом эскадры в район боевых действий. На прощальном обеде, устроенном офицерами корабля для жён, родственников и друзей, командир броненосца Н.М. Бухвостов в разгар всеобщего патриотического восторга по поводу предстоящих сражений, произнес мрачноватый тост: «Вы смотрите и думаете, как всё тут хорошо устроено. А я вам скажу, что не всё хорошо. Нечего и говорить, как мы желаем победы. Но победы не будет. За одно я ручаюсь: мы все умрем, но не сдадимся».

26 апреля 1911 года на территории Александровского парка был открыт памятник миноносцу «Стерегущий». Памятник исполнен по модели скульптора К.В. Изенберга и архитектора А.И. фон Гогена. В феврале 1904 года во время русско-японской войны «Стерегущий» вступил в неравный бой с неприятельскими кораблями. Почти весь экипаж погиб. Двое оставшихся в живых моряков, если верить легенде, открыли кингстоны и героически погибли вместе с кораблем, не сдавшись на милость победителя. Как выяснилось позже, легенда родилась благодаря непроверенным газетным сообщениям. Сначала о подвиге русских моряков появилась статья в лондонской газете «Таймс», затем она была перепечатана в петербургском «Новом времени», а дальше легенда, по законам жанра, зажила самостоятельной жизнью.

Памятник «Стерегущему»

На самом деле, на основе изучения чертежей и документов, предоставленных японской стороной, а также в результате опроса оставшихся в живых участников боя, в Морском генеральном штабе пришли к выводу, что миноносец затонул от полученных в бою повреждений. Тем более что никаких кингстонов в машинном отделении корабля не было. Разумеется, это никоим образом не умаляет значения подвига команды «Стерегущего» во главе с командиром корабля А.С. Сергеевым, из которой в живых остались только четыре человека. Более того. Легенда, отлитая в бронзе, придает этому подвигу особый символический смысл.

Надо сказать, что элемент некоторой курьёзности всего, что происходило с историей появления памятника «Стерегущему», в известной степени характерен для отношения фольклора к событиям той войны. Бездарно начатая и трагически закончившаяся русско-японская война 1904–1905 годов требовала своего осмысления. Официальная историография того времени доверием не пользовалась. Она либо откровенно лгала, либо искажала правду, либо просто хранила молчание. На таком фоне фольклор выдвигал свои версии событий. Как правило, это были легенды, по жанру очень близкие к анекдоту. Это помогало уменьшить степень ответственности подлинных виновников трагедии. Вот, например, легенда об одном из эпизодов Цусимского сражения. Один из наших кораблей занял выигрышную позицию. Прямо перед прицелом находился японский крейсер, по силуэту напоминавший нашу «Аврору». «Бить по вражескому кораблю типа крейсера „Аврора“!» – скомандовал артиллерийский офицер. А старшина решил, что за какие-то провинности ему приказывают утопить свой же крейсер. Переспросил. Снова ничего не понял. Переспросил ещё раз. А когда с помощью офицера разобрался, наконец, в смысле команды, японский крейсер изменил курс и ушел из зоны видимости. А вот как реагировала столица на результат Цусимского сражения. Когда Николаю II принесли телеграмму о поражении русского флота, он играл в теннис. Царь прочитал телеграмму, положил её в карман и тихо произнес: «Кто-нибудь хочет сыграть ещё один сет?»

К этому же ряду относится история о командующем сухопутными войсками в Маньчжурии генерале А.Н. Куропаткине, доставившем на театр военных действий вагоны солдатских иконок, в то время, когда в армии остро ощущался недостаток вооружения. Если верить фольклору, идея отправки иконок возникла неслучайно. По преданию, какому-то монаху было видение: если икону Торжества Пресвятой Богородицы поставить в Порт-Артуре, то это принесет победу России над Японией.

Все было не так просто. Общество раздирали неразрешимые противоречия. Фактически оно было расколото. О прокуроре Военного суда Владимире Дмитриевиче Философове рассказывали, что, когда он в своем кабинете подписывал очередной смертный приговор государственному преступнику, его жена в соседней комнате «прятала шифры и передавала посылки политическим каторжникам».

Впрочем, до трагической развязки было ещё далеко.

В 1916 году на Каменном острове архитектор И.А. Фомин построил загородный дом сенатора А.А. Половцова, ставший практически последним выдающимся памятником неоклассицизма в Петербурге. В вестибюле особняка Половцова, декорированном ионическими мраморными пилястрами, находится скульптурная композиция: уродливый сатир бросает на красавицу нимфу снизу вверх сладострастный взгляд, а она стыдливо отводит глаза. Современные хозяева особняка рассказывают сентиментальную легенду. У владельца дома была дочь, которая полюбила одного юношу. Узнав об этом, отец пригрозил: «А если я велю изобразить тебя голой бесстыдницей, а его чёртиком с рожками и поставлю это изображение здесь?» И она, бедная, сгорая от стыда, надела своё свадебное платье, бросилась с третьего этажа в колодец и утонула. Колодец находился в вестибюле. Его потом засыпали, а на его месте установили эту статую.

Среди студенческой молодежи начала XX века необыкновенной популярностью пользовались спектакли Мариинского театра. С вечера, накануне спектакля, уже выстраивались длинные очереди в кассу. Всю ночь на площади перед театром было многолюдно и шумно. Эти опасные ночные сходки вызывали неудовольствие властей. И тогда, рассказывает предание, кому-то пришла в голову спасительная мысль. Однажды утром, за полчаса до открытия кассы, у входа в театр появился городовой и начал раздавать номерки, причем не согласно очереди, что установилась с вечера, но кому какой попадется. Номерок давал право на приобретение билета на спектакль. Вскоре стало ясно, что при таком порядке нет никакого смысла занимать очередь загодя. Ночные сходки прекратились.

В 1908 году на сцене петербургского театра «Кривое зеркало» была показана пародийная опера с экзотическим и совершенно непонятным названием «Вампука». Либретто оперы написал князь М.Н. Волконский, а название, данное по имени главной героини, возникло, согласно городскому фольклору, вот при каких неожиданных обстоятельствах. Однажды князь присутствовал при чествовании графа Ольденбургского в Институте благородных девиц. Смолянки поднесли высокому гостю огромный букет цветов, сопровождая подношение хоровым пением на мотив арии из оперы Дж. Мейербера «Роберт-дьявол»: «Вам пук, вам пук, вам пук цветов подносим». «Вот имя моей героини», – будто бы воскликнул Волконский, услышав такое надругательство над русским языком. Вскоре это имя стало нарицательным. «Вампука» – произносили петербуржцы, имея в виду нарочитую напыщенность, дурацкую условность или идиотскую нелепость.

В Петербурге возродился интерес к розыгрышам и мистификациям. В 1909 или в 1910 году в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала «Аполлон» пришла никому не известная юная поэтесса Елизавета Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства она страдала комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Она и в самом деле была девушкой довольно некрасивой, что усугублялось ещё и заметной природной хромотой.

Главным редактором «Аполлона» был сын художника Константина Маковского Сергей Маковский, эстет с претензиями на элегантность и аристократизм. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической, недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На счастье или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Именно ему и пришла в голову идея наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать стихи Дмитриевой. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации идеи решили создать образ роковой женщины, корни родословной которой обнаруживаются аж в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь американского писателя Френсиса Брета-Гарта – Черубина и одного из имён беса – Габриак. Получилось довольно загадочно и романтично – Черубина де Габриак. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: «Vae victis!», что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: «Горе побежденным!». Стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак были опубликованы.

Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак)

С этого момента легенда о Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты были в неё влюблены. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюблённость и автор мистификации Волошин. Однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилёвым. Кстати, в Петербурге после этой дуэли у Волошина появилось нелицеприятное прозвище Вакс Калошин. Будто бы во время дуэли он потерял в снегу калошу. Колоша действительно была найдена, но кому она принадлежала – Волошину, Гумилеву или кому-нибудь из секундантов – так и осталось неизвестным.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть. И она решила во всем признаться Маковскому. Понятно, что тот постарался «сохранить лицо» и сказал, что «сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца».

Остается добавить, что Елизавета Ивановна Дмитриева впоследствии вышла замуж. Ни точного года, ни места смерти Черубины де Габриак неизвестно. По одним сведениям, она скончалась в 1925 году, по другим, – в 1931. По одним – в Туркмении, куда она уехала вместе с мужем, по другим, – на Соловках, куда её сослали по так называемому «Академическому делу».

Невдалеке от Мариинского театра с начала XIX века проходит переулок, который первоначально назывался Материальным. Здесь, на Мойке, разгружались строительные материалы, поступавшие в город водным путем. Затем переулок переименовали в Фонарный. То ли из-за Фонарного питейного дома, то ли из-за фонарных мастерских, находившихся в нем. До конца XIX века это название не вызывало никаких ассоциаций, пока вдруг, по необъяснимой иронии судьбы, в этом незаметном переулке не начали появляться один за другим публичные дома с «соответствующими им эмблемами в виде красных фонарей». Обеспокоенные домовладельцы обратились в Городскую думу с просьбой о переименовании переулка. Дело будто бы дошло до императора. В резолюции Николая II, если верить легенде, было сказано, что «ежели господа домовладельцы шокированы красными фонарями на принадлежащих им домах, то пусть не сдают свои домовладения под непотребные заведения». Таким образом, переулок сохранил свое историческое название.

Из заведений так называемого общепита, благодаря городскому фольклору, был известен трактир «Уланская яблоня» на Васильевском острове. Согласно давнему преданию, название это появилось после того, как некие лихие уланы изнасиловали дочь хозяина и она в отчаянье повесилась на яблоне в саду.

Сохранилась легенда о знаменитом ресторане Фёдорова на Малой Садовой улице. Ресторан славился на весь Петербург «стойкой», где за десять копеек можно было получить рюмку водки и бутерброд с бужениной. Причем посетители, расплачиваясь, сами называли количество съеденных бутербродов. Один буфетчик не мог уследить за всеми и получал столько, сколько называл посетитель. Сохранилась легенда о том, что кое-кто из недоплативших за бутерброды по стеснённым обстоятельствам, когда выходил из кризисного положения, послал на имя Фёдорова деньги с благодарственным письмом.

В галереях Гостиного двора шла бойкая торговля ситниками, баранками, кренделями и пирогами. По воспоминаниям очевидцев, торговцы пирогами «нередко укоризненно отвечали потребителю, выражавшему неудовольствие из-за найденного в начинке обрывка холщевой тряпки: „А тебе за три копейки с бархатом, что ли?“»

Рассказы о мелких ловкачах и пронырах, промышлявших в торговых рядах Гостиного двора, перемежались с легендами о воровских королях, одни имена которых наводили страх и ужас на владельцев лавок. С их уст не сходило имя Соньки – Золотой Ручки, известной варшавско-одесско-петербургской воровки. На самом деле она звалась Софьей Блюнштейн, в девичестве – Шейндли Сура Лейбовна Соломоник. Известна также по фамилии одного из своих мужей как Софья Сан Донато. Если верить фольклору, о месте её рождения до сих пор спорят два города: Варшава и Одесса. Сонмы легенд вокруг её имени в основном сводятся к тому, что она была иностранной шпионкой, жила в турецком гареме и основала школу преступников в Лондоне. Сонька считалась главой русских преступников, благодаря чему газеты того времени приписывали ей все самые знаменитые ограбления, хотя, если следовать официальной статистике, большинство из них произошли в годы, когда Сонька отбывала ссылку в Сибири.

По легендам, Сонька дважды бежала с каторги, будто бы только затем, чтобы повидать своих малолетних детей, которых у неё, по одним сведениям, было двое, по другим – четверо. Сонька умерла на Сахалине, где отбывала свой последний срок. Там же будто бы и похоронена. Однако в Москве живёт легенда о том, что могила Соньки находится на Ваганьковском кладбище, куда будто бы до сих пор ходит народ с просьбами: «Соня, помоги! Соня, научи!»

Весной петербургская молодежь любила приходить в так называемый Биржевой сквер на Васильевском острове – туда, где впоследствии было построено здание Гинекологического института. С началом навигации здесь разворачивалась торговля экзотическими товарами, привезёнными из заморских стран. Сохранилась легенда о каком-то простолюдине, долго любовавшемся серым попугаем стоимостью в сто рублей. На другой день этот чудак принес живого петуха и требовал за него тоже сто рублей. «Да ведь это не попугай. Тот же может говорить, за то и такая цена», – возмутился покупатель. «А мой не говорит, зато дюже думает», – парировал продавец.

В арсенале городского фольклора сохранились две легенды о происхождении в Петербурге первых общественных туалетов. Одна из них имеет общий характер и рассказывает о зарождении уличных уборных как нового явления городской жизни, давно знакомого просвещённой Европе. Будто бы однажды, во время праздника в Красносельском военном лагере, на котором присутствовал император, неожиданно заплакал ребёнок. Офицеры испуганно зашикали, но император уже услышал детский плач и остановил их: «Чья это девочка плачет?» – «Ах, эта? Это Дунечка. Сирота». – «Дунечка? – засмеялся император. – Нам нужны такие красавицы. Запишите Дунечку обучаться танцам».

Через несколько лет ребенок превратился в прекрасную девушку, и когда царь любовался танцами воспитанниц, то благосклонно трепал её за щёчки и угощал конфетами. Но однажды девушка влюбилась в молодого поручика и убежала из школы. Император нахмурился и, как рассказывает предание, написал записку: «Поручик вор, его в гарнизон на Кавказ, а Дуньку вон от нас на позор». Когда поручику это прочитали, он удивился и ответил: «Из-за девчонки в гарнизон – это не резон». Царь будто бы рассмеялся такой находчивости и простил поручика. А Дунечка пошла по рукам. Офицеры передавали её друг другу. Генералы посылали ей конфеты. Купцы искали с ней знакомства. Много лет в переулке, где она жила, у подъезда её дома стояли кареты. Но именно купцам она отказывала, и они, огорчённые и обиженные, напрасно тратили деньги.

Особняк и завод Сан-Галли на Лисовском проспекте

Однажды на балу Дунечка простудилась и вскоре умерла. От неё остался капитал, но никто не знал, как им распорядиться. И тогда царь будто бы велел передать его Городской думе на нужды сирот. Но думские купцы вспомнили обиды, нанесённые им этой гордячкой, и сказали царю: «Не можем мы воспитывать сирот на такие деньги». Разгневанный царь крикнул: «Блудники и лицемеры, что же, я кину деньги собакам!». И тогда нашёлся один купец, Сан-Галли, который имел литейный завод на Лиговке, и сказал: «Я знаю, что надо сделать. Мы не выкинем деньги собакам. Они пойдут городу. Довольно бегать по дворам. Я построю уборные, и будут они на площадях, как в Европе!» И действительно, всё сделал Сан-Галли. Как в Европе.

Известны и другие легенды о Сан-Галли. У входа на его бывший завод на Лиговском проспекте до сих пор стоят чугунные фигуры двух мальчиков, один из которых одет в рабочий костюм кузнеца. Согласно легенде, эта фигура изображает внука Сан-Галли, который, нарядившись кузнецом, в день празднования 50-летия завода первым вбежал в спальню деда и поздравил его с юбилеем. Растроганный дед будто бы тогда же велел отлить скульптуру мальчика в чугуне.

Рядом с заводом раскинулся сад, в центре которого устроен фонтан, украшенный бронзовой скульптурой древнегреческой богини любви и красоты Афродиты. Согласно легендам, это своеобразный памятник дочери Франца Карловича Сан-Галли, утонувшей во время купания на даче на берегу Финского залива.

О происхождении в Петербурге уличных общественных туалетов в арсенале городского фольклора есть и другая легенда. Она посвящена туалету на углу Кронверкского и Каменноостровского проспектов, рядом с современной станцией метро «Горьковская». Построен он в 1906 году по проекту архитектора А.И. Зазерского в виде миниатюрной загородной виллы с башенками, шпилями, узорной кладкой, словно сказочный замок. Известность в Петербурге туалет приобрел не только из-за своего необыкновенно роскошного вида, но и благодаря романтической легенде, витавшей над ним. Сказочно богатый купец Василий Григорьевич Александров, владевший некогда Центральным рынком на Петербургской стороне, однажды влюбился в высокородную даму. Та принимала его ухаживания, подавала некоторые надежды, но как только доходило до дела – ни в какую. И вроде бы не лабазный купец, не в смазных сапогах, а нет, и все тут. «Ты, – говорит, – мужик, а я баронесса». И весь разговор. Ручку – пожалуйста. Ухаживания – пожалуйста. А дальше… Нет, и все. Но самое интересное, что не была та баронесса такой уж неприступной. И об этом знал гордый Александров. И решил он отомстить ей.

Жила баронесса в доме на Каменноостровском проспекте, и Александров на свои деньги, «радея о народном здоровье», сооружает в саду Народного дома, напротив окон капризной дамочки прекрасный общественный туалет – точную копию загородной виллы баронессы, «неприступной для удачливых выходцев из простого народа». Смотри, как любой житель города пользуется твоим гостеприимством. Оскорблённая женщина съехала и поселилась у Николаевского моста. Но и там Александров строит общественный гальюн под её окнами. Несчастная дама переезжает к Тучкову мосту, но и здесь её настигает страшная месть оскорблённого мужчины. Так в Петербурге, одна за другой, появились три «виллы общего пользования». Если, конечно, доверять городскому фольклору.

Среди замечательных людей уходящего Петербурга, имена которых сохранились в народных преданиях, особое место занимает П.И. Чайковский. Гениальный композитор, с 1866 года живший в Москве, тем не менее принадлежит нашему городу. Здесь он закончил консерваторию и Училище правоведения, здесь он создал свои лучшие произведения, здесь большинство из них были впервые исполнены. Наконец, здесь, в Петербурге, в 1893 году он неожиданно умер. Тайна внезапной смерти пятидесятитрёхлетнего, полного сил композитора вот уже целое столетие будоражит умы его соотечественников. По официальной версии, Пётр Ильич Чайковский умер от холеры, проболев всего несколько дней. Поздним вечером 20 октября 1893 года, после премьерного представления Шестой симфонии в Мариинском театре, в сопровождении близких друзей, разгоряченный выпавшим на его долю успехом, он зашёл в ресторан Лернера, который располагался в то время в помещениях знаменитой кондитерской Вольфа и Беранже, что на углу Невского и Мойки. Попросил подать стакан воды. «Извините, кипячёной нет», – ответили ему. «Так подайте сырой. И похолодней», – нетерпеливо ответил композитор. Сделав всего один глоток, он поблагодарил официанта и вернул стакан. Глоток воды якобы оказался роковым. Вместе с тем сохранилась легенда, что вода была кем-то отравлена сознательно – не то злодеем, не то завистником. В очередной, который уже раз, если верить легенде, гений погибает и торжествует злодейство.

Несколько позже родилась другая легенда, в распространении которой живое участие приняли отечественные музыковеды. Согласно ей, Чайковский «покончил жизнь самоубийством от отчаянья, заразив себя холерой». В рамках этой легенды становится понятной известная интерпретация последней, Шестой, симфонии композитора как «музыкального самоубийства, или прощания с почитателями своего таланта». Уже после кончины Чайковского его лечащий врач Н.Н. Мамонов рассказывал, как Пётр Ильич часто упоминал «чёрного офицера», который пытается заглянуть в окна его квартиры, видать, хочет что-то «сообщить ему сквозь стекла, а потом, сообразив, что его не слышат, пугающе улыбается и грозит пальцем».

Такую трактовку трагических для русской культуры событий подтверждает и скандальная легенда, также утверждающая, что Чайковский умер не от холеры, а покончил жизнь самоубийством, приняв яд, который сымитировал приступы холеры. Будучи, как известно, гомосексуалистом, он якобы «оказывал знаки внимания маленькому племяннику одного высокопоставленного чиновника». Узнав об этом, дядя мальчика написал письмо самому императору и передал его через соученика Чайковского по Училищу правоведения Николая Якоби. Тот, увидев в этом скандале «угрозу чести правоведов», собрал товарищеский суд и пригласил на него композитора. Решение суда было категоричным: либо ссылка в Сибирь и несмываемый позор, либо яд и смерть, которая этот позор смоет. Правоведы якобы «рекомендовали второй выход – что он и исполнил».

В этой связи любопытен рассказ о том, что Чайковский и в самом деле смертельно боялся, что о его наклонностях когда-нибудь узнает император, хотя о сексуальной ориентации композитора в Петербурге было широко известно. И Пётр Ильич, и его брат Модест были окружены «себе подобными молодыми людьми, которых в обществе открыто называли “Бандой Модеста”». Мнения фольклора о реакции на это царя расходятся. По одним легендам, когда царь узнал о странностях композитора, он будто бы искренне воскликнул: «Господи, да знал бы я об этом раньше, я бы подарил ему весь Пажеский корпус», по другим, – «царь приказал ему покончить с собой».

В 1894 году умер видный композитор, пианист и дирижер, основатель Русского музыкального общества и Петербургской консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн. Он был одной из центральных фигур петербургской музыкальной жизни 1860-1870-х годов. По свидетельству современников, это был человек «небольшого роста, коренастый, с огромной гривой волос». Внешне он так напоминал портреты знаменитого композитора Людвига ван Бетховена, умершего в пятидесятисемилетнем возрасте, за два года до рождения самого Рубинштейна, что в Петербурге его искренне считали незаконным отпрыском немецкой знаменитости. Рубинштейн не спорил. Видимо, ему, как композитору и музыкальному деятелю, льстила эта невероятная легенда. Кажется, свою гениальность он и в самом деле чувствовал с раннего возраста. Его брат Николай рассказывал, как в детстве, когда Антону было всего двенадцать лет, они несколько дней провели в доме одни, без взрослых, и очень голодали. И Антон сказал ему, протягивая несколько копеек, завалявшихся в кармане: «Николаша, я знаменитый артист, и мне неудобно, сходи в лавку и купи хлеба и огурцов».

Антон Григорьевич Рубинштейн

Рассказывают, как однажды кто-то обратился к Антону Григорьевичу с вопросом, почему он, обладая мировой славой, всё же продолжает ежедневно по несколько часов в день упражняться в игре на рояле. «Это просто необходимо, – будто бы ответил композитор, – Если я не упражняюсь один день, это замечаю я сам, два дня – заметят музыканты, три – вся публика». Вот почему, если верить фольклору, призрак композитора под звуки его музыки, льющейся из окон этого дома, время от времени и сегодня появляется на улице его имени.

На рубеже веков уходили из жизни и другие представители культуры XIX века. Умер поэт Алексей Апухтин, на которого русская поэзия возлагала большие надежды. Апухтин рано начал писать стихи. Уже во время учёбы ему прочили великую славу и смотрели как на будущую знаменитость. Покровителю Училища правоведения принцу П.Г. Ольденбургскому приписывается фраза, ставшая одно время крылатой: «Если в Лицее был А. Пушкин, то у нас Апущин». В этом каламбуре, основным звеном которого является переиначенная фамилия Апухтина, легко заметить некоторую двусмысленность. Но даже принц Ольденбургский, видимо, вовсе не предполагал, какие ассоциации могут впоследствии возникнуть в связи с этим. В известном смысле Апухтин действительно «опустился». По окончании училища он с головой окунулся в праздную светскую жизнь, заполненную картами, цыганами, кутежами. Его знаменитый романс «Ночи безумные, ночи бессонные» во многом автобиографичен. Лирика поэта насквозь пронизана грустью, разочарованием, недовольством жизнью. Второго Пушкина из него, увы, не получилось.

В 1870-х годах у Апухтина началось болезненное ожирение. Он полнел на глазах, растекаясь телом и лицом до такой степени, что это становилось, с позволения сказать, неприличным. Рассказывали, что какая-то девочка, впервые увидев его в гостиной, так испугалась, что буквально бросилась к матери с вопросом: «Это человек, или нарочно?». Умер Апухтин в 1893 году, в возрасте пятидесяти трёх лет, от водянки.

В 1909 году скончался Иннокентий Фёдорович Анненский. Известный филолог, писатель, переводчик, литературный критик и педагог вошел в историю русской культуры исключительно как поэт, хотя практически все его стихи увидели свет только после кончины их автора. Первый оригинальный сборник поэта «Кипарисовый ларец» появился только через год после его смерти, в 1910 году. В названии не было ничего оригинального, как это могло показаться на первый взгляд. У Анненского был небольшой ларец из кипарисового дерева, в котором он хранил свои стихи. Однако для воспитанных на античной культуре знатоков поэзии смысл названия таким банальным не казался. В античности кипарис был связан с культом умерших. Овидий в «Метаморфозах» рассказывает романтическую историю о любви юноши по имени Кипарис к прекрасному оленю, которого он однажды смертельно ранил. В ужасе от содеянного Кипарис обратился к богам с просьбой превратить его в дерево печали, чтобы он мог вечно стоять над могилой друга, оплакивая его случайную смерть. С тех пор кипарисовое дерево неразрывно связано со смертью, а традиция хоронить особо почитаемых покойников в кипарисовых гробах сохраняется в мире до сих пор. Так что образ кипарисовой шкатулки, в которой Анненский то ли хранил, то ли хоронил свои стихи при жизни, как для него самого, так и для поклонников его таланта каждый раз наполнялся глубоким мистическим смыслом. На дворе был серебряный век русской культуры, представители которого превыше всего ценили в поэзии символизм.

Анненский был высоко эрудированным человеком, свободно владевшим четырнадцатью иностранными языками, в том числе французским, немецким, латинским, греческим, английским, итальянским и древнееврейским. При этом обладал высочайшим чувством родного, русского языка. Рассказывают, как однажды во сне ему показалось, будто на постаменте памятника Пушкину в Лицейском саду неправильно выбили цитату из пушкинского стихотворения. Вместо «весной при кликах лебединых» будто бы каменщики выколотили «весной при криках лебединых». Едва расцвело, он вскочил с постели и бросился к памятнику. К счастью, текст оказался воспроизведённым правильно. Но Анненский ещё долго не мог унять охватившую его тревогу. «Какая разница „при криках“ или „при кликах“? – пытались его успокоить друзья. «Разница большая. Сто лет. Восемнадцатый и девятнадцатый век», – продолжал волноваться поэт.

Иннокентий Фёдорович Анненский

Для Анненского в этом восклицании не было ничего случайного. Ровно сто лет назад, в том же Царском Селе, где жил и преподавал Иннокентий Фёдорович, учился в Лицее Пушкин, признанный современниками патриархом русской поэзии предыдущего, XIX века. Было и другое мистическое обстоятельство. Пушкин вел своё происхождение из рода знаменитого Абрама Петровича Ганнибала. А в семье Анненских жило старинное предание, согласно которому бабушка Иннокентия Фёдоровича по матери происходила из того же рода. Она будто бы была не то законной, не то внебрачной женой одного из сыновей Абрама Петровича. Документальных свидетельств этому, кажется, нет, да и где им быть, если известно, какими плодовитыми и любвеобильными были мужские представители знаменитого рода Арапа Петра Великого.

Кончина Иннокентия Фёдоровича окружена мистическим флером. Известно, что умер он неожиданно. Отказало сердце, и он замертво упал на ступени Царскосельского, ныне Витебского, вокзала, возвращаясь из Петербурга домой, в родное Царское Село. Недомогание почувствовал ещё за обеденном столом, в гостях у петербургской знакомой. Однако врождённая скромность не позволила прилюдно признаться в этом. Случилось это 30 ноября 1909 года. А незадолго до этого, в том же ноябре, как рассказывает одна посмертная легенда, в рабочий кабинет к Иннокентию Фёдоровичу без стука вошёл кто-то из слуг и увидел странную картину. Посреди кабинета, на полу сидит Анненский и задумчиво смотрит перед собой. Серьёзного значения этому не придали. И только после его неожиданной кончины вспомнили, что родом Анненский из Омска, а в Сибири существует давняя примета: если человека тянет на пол, значит, скоро ему конец.

В 1891 году Россия оплакивала раннюю смерть «Царицы математики» Софьи Ковалевской. Если верить городскому фольклору, свою кончину она напророчила себе сама. Будто бы накануне свадьбы, впав в меланхолию, сказала своему жениху, что «один из них до Нового года не доживёт». И как в воду глядела. Вскоре она простудилась и скончалась в возрасте 41 года.

На рубеже XX века в России началась эпоха самолетостроения. Одним из её зачинателей был выдающийся авиаконструктор Игорь Сикорский. В Петербурге рассказывали легенду о том, как мальчику Игорю, когда ему не было ещё и десяти лет, приснился сон, будто он летит на воздушном шаре. Когда он рассказал об этом отцу, тот ужаснулся: «Еще никому в мире не удалось создать летательный аппарат легче воздуха».

В 1973 году, в связи с массовой жилищной застройкой района, была проложена магистраль. Назвали её Богатырским проспектом. По официальной версии, «в честь воинов-летчиков, по-богатырски защищавших ленинградское небо в годы Великой Отечественной войны». Однако в Петербурге живёт легенда о том, что проспект назван в честь первых самолетов из серии «Богатырей». Самолетам давались героические имена: «Русский витязь», «Илья Муромец». Они были созданы Игорем Сикорским. В то время он работал главным конструктором авиационного отдела Русско-Балтийского завода.

В 1910 году Петербург потрясла неожиданная трагическая гибель одного из первых русских лётчиков Льва Мациевича. Он погиб на глазах тысяч зрителей во время Всероссийского праздника воздухоплавания на Комендантском аэродроме. Пилотируемый им аэроплан потерпел аварию. Между тем говорили, что Мациевичу как члену партии эсеров было дано задание исполнить роль «камикадзе»: убить премьер-министра П.А. Столыпина и погибнуть самому. Мациевич отказался выполнить это задание, и товарищи по партии будто бы тайком повредили ему самолет, который и «сломался в воздухе». По другой версии той же легенды, Мациевич сам покончил с собой после того, как по каким-то причинам не смог выполнить задание партии.

Лев Макарович Мациевич

Уже после гибели летчика известный в то время предсказатель Сар-Даноил опубликовал в петербургских газетах расчёты, «основанные на цифровых комбинациях с именем, отчеством и фамилией» Петра Аркадьевича Столыпина. Из расчётов следовала точная дата убийства премьер-министра. Это должно было произойти в 1911 году, через год после трагического полета Льва Мациевича. Так что смерть Мациевича, если она, конечно, как это утверждает фольклор, произошла из-за Столыпина, оказалась напрасной. Столыпин, по Сар-Даноилу, в 1910 году не должен был погибнуть.

Смерть Мациевича ещё долгое время будоражила умы современников. Рождались все новые и новые легенды. Две из них нашли своё отражение в стихотворении Александра Блока «Авиатор». Согласно одной из них, Мациевич в воздухе сошёл с ума и «сам выключил мотор», согласно другой, – «покончил с собой из-за неразделённой любви»:

Или восторг самозабвенья

Губительный изведал ты,

Безумно возалкал паденья

И сам остановил винты?

<…>

Зачем ты в небе был отважный

В свой первый и последний раз?

Чтоб львице светской и продажной

Поднять к тебе фиалки глаз?

В тот день, когда погиб Мациевич, на трибунах Комендантского аэродрома находился актер труппы Народного дома Глеб Евгеньевич Котельников, выступавший на сцене под псевдонимом Глебов-Котельников. В свое время Котельников окончил военное училище и, может быть, поэтому принял близко к сердцу гибель прославленного летчика. Под впечатлением драматических событий, свидетелем которых он стал, Котельников изобрёл первый в мире ранцевый парашют для спасения пилотов, терпящих аварию. По одной из легенд, впервые мысль о парашюте пришла Котельникову в голову, когда он «загляделся на парусиновые юбки дам», собравшихся на Комендантском аэродроме. Такая небесная юбка могла бы спасти жизнь не одного пилота, будто бы подумалось ему.

А вот о том, что парашют должен быть ранцевым, мы узнаём из другой легенды. Однажды в фойе Народного дома, перед самым началом спектакля, Котельников увидел женщину, у которой неожиданно раскрылась сумочка, откуда выпала и стала разматываться бесконечно длинная, как показалось ему в тот момент, тонкая шаль.

Обыватели были уверены, чем более великими выглядят открытия, сделанные учёными и изобретателями, тем неожиданнее они приходят в их головы. Знаменитая Периодическая таблица элементов, уверяет петербургский фольклор, явилась Дмитрию Ивановичу Менделееву во сне, после многолетних и безуспешных попыток по её созданию. Менделееву оставалось, проснувшись, только более подробно записать ее. Говорят, Менделеев сам придумал эту легенду, «иронизируя над завистью бездарных коллег, просиживающих штаны на кафедрах». Основания для этого были. Как известно, Менделеев был членом чуть ли не всех академий мира, и только в Российскую академию признанный во всем мире учёный избран не был. Причиной тому была, как утверждали многие, зависть коллег к удачливому коллеге, «который делал великие открытия даже во сне».

Менделеев вел в Петербурге широкую научную, общественную и преподавательскую деятельность. Он читал лекции одновременно в нескольких высших учебных заведениях, стоял у истоков нескольких научных обществ, был основателем и первым директором Главной палаты мер и весов. Разносторонний ученый и педагог, Менделеев пользовался исключительной известностью и уважением в обществе. Иногда эта известность граничила с дешёвой популярностью и принимала самые парадоксальные формы. Известно, что в свободное время Менделеев любил изготавливать чемоданы, раздаривая их всем своим знакомым. Рассказывают, что однажды он копался в куче обрезков кожи в лавке Гостиного двора. «Кто этот бородатый-волосатый?» – спросил один посетитель другого. «Да что вы?! – ответил тот, – Таких людей надо знать в лицо. Это же известный чемоданный мастер Менделеев».

Дмитрий Иванович Менделеев

Уже будучи немолодым учёным, Менделеев оказался в центре общественного скандала. Он затеял бракоразводный процесс, чтобы соединить свою судьбу с молодой и любимой женщиной. На его пути стала церковь. На Менделеева была наложена епитимья: семь лет не жениться. Наконец, всё-таки нашелся знакомый священник, который согласился обвенчать молодых, за что тут же был расстрижен. Тем не менее, венчание состоялось. На беду, этот беспрецедентный случай стал широко известен, и им начали пользоваться не всегда чистоплотные люди. Некий офицер, оказавшись в таком же положении, в своих попытках развестись с женой дошел до самого царя, но и там получил категорический отказ. «Но ведь у Менделеева две жены», – в отчаянии будто бы воскликнул он в последней надежде. «Да, у него две жены, но Менделеев у меня один», – если верить фольклору, ответил царь.

Одна из самых известных в народе научных работ Менделеева – его докторская диссертация «Рассуждения о соединении спирта с водою». Её известность связана с популярной легендой, будто бы Менделеев в этой работе нашел оптимальную величину процента спирта в воде для производства обыкновенной водки. Будто бы именно ему мы обязаны знаменитыми сорока градусами, обозначенными на бутылочных этикетках. По воспоминаниям петроградцев, переживших голод во время Гражданской войны, самогонщиков, которые гнали водку из заплесневелого хлеба, в быту называли «Менделеями». Между тем, как утверждают специалисты, ни в тексте самой диссертации, ни в черновых записях ученого «нет даже намека» на то, что Менделеева интересовали растворы спирта в воде, хотя бы близкие к «идеальной» концентрации 33,4 процента по массе, или 40 процентов по объему. Так или иначе, но с тех пор Менделеева называют «Отцом русской водки».

Другим оригинальным изобретением Менделеева был рецепт бездымного пороха, секрет которого каким-то образом стал известен американцам. Они наладили его производство и в начале Первой мировой войны даже ухитрились в огромных количествах продавать России. Если верить легендам того времени, они его так и называли: «Порох Менделеева».

О разносторонности и разнообразии его научных поисков рассказывает и легенда о том, что состав светящихся красок, которыми впоследствии и прославился художник Куинджи, подсказал ему ученый химик Менделеев.

В Петербурге, на Московском проспекте, у здания НИИ метрологии имени Д.И. Менделеева, как сейчас называется Главная палата мер и весов, находятся два памятника великому ученому. Один из них достаточно традиционный – скульптура ученого перед так называемым «Красным домом», в котором Менделеев жил и работал. Второй памятник представляет собой мозаичное панно «Периодическая таблица элементов», укреплённое на глухой стене соседнего дома. Художественной особенностью этого своеобразного памятника является обозначение элементов: открытых к тому времени – красными знаками и ещё не известных науке, но предсказанных Менделеевым, – синими. Излишне говорить, что большинство из них уже давно стали известны ученым. Третий памятник великому ученому – гранитный крест на каменной глыбе – находится на его могиле, на Литераторских мостках Волкова кладбища.

Впрочем, на рубеже XX века славились в Петербурге не только ученые химики. Находились и алхимики. В газетах рассказывали о неком охтинском умельце Тимофее Эфиопове, который вознамерился изготовить искусственный алмаз «стоимостью в десять тысяч рублей». Для этого, уверял Эфиопов, достаточно с помощью разряда молнии расплавить обыкновенный уголь, который тут же превратится в кристалл алмаза. Уголь умелец сложил в бочку с металлическим стержнем и стал терпеливо ждать грозы. Наконец гроза разразилась. Эфиопов выскочил во двор. Но молния, отказавшись соединиться с приготовленным ей стержнем, поразила наивного мечтателя. Как рассказывали хроникёры, «хоронили беднягу за казённый счёт, разбогатеть он так и не успел».

Чудеса оставались прерогативой небес. В Покровской церкви на Охте хранилась Смоленская икона Божией Матери. Верующие прихожане были убеждены, что только её заступничеством был прекращен недавний страшный падёж скота, который мог оставить не только охтян без средств к существованию, но и весь Петербург без знаменитого охтинского молока.

Неожиданную известность приобрел в Петербурге изобретательный редактор развлекательных и познавательных журналов «Хочу всё знать», «Аргус» и «Синий журнал» В.А. Рапопорт-Регинин. Чтобы увеличить тиражи своих изданий, он сообщил в газетах, что «в определённый день и час войдет в цирке Чинизелли в клетку с тиграми, сядет за сервированный столик и выпьет чашку кофе с пирожными». Хорошо иллюстрированный фотографиями репортаж об этом рекламном событии действительно появился на страницах «Синего журнала», тираж которого мгновенно увеличился.

К концу XIX столетия относится появление в Петербурге легенды о неизвестном страдальце – обладателе столь оглушительного ночного храпа, что более двух суток даже самые терпеливые и снисходительные соседи не выдерживали его присутствия. Ему вежливо отказывали в жилье, и он, неприкаянный, носился из района в район в поисках жилого угла с тем, чтобы через день-другой вновь съехать и опять искать одинокого пристанища. Так продолжалось до тех пор, пока, как рассказывает легенда, он случайно не снял пустующие комнаты на Лиговке, вблизи Обводного канала. Здесь неожиданно и нашел он ночное успокоение под протяжный оглушительный рёв идущих на заклание быков соседнего с домом Скотопригонного двора.

Как и прежде, городской фольклор не оставлял без внимания повседневную жизнь царской семьи. Ничего героического. Обыкновенная жизнь рядовых обывателей.

На первый завтрак, кроме традиционного кофе, чая, шоколада и разных сортов хлеба, обязательно подавали знаменитые московские калачи, которые ежедневно присылались из Первопрестольной. Пробовали печь на месте – увы, не выходило. Известный в обеих столицах булочник Филиппов доказывал, что в Петербурге такие калачи и сайки не получатся, – вода невская будто бы не годится. Мастера-хлебопёки «создали целую легенду о том, что „как следует“ калач можно выпекать только на воде непосредственно из Москвы-реки». Были даже особые цистерны для доставки московской воды, которую доставляли «во всякое место, где бы двор в данный момент ни находился».

Булочник Филиппов был личностью легендарной. Сохранилась легенда о том, как появились его знаменитые булочки с изюмом, впоследствии названные «филипповскими». Однажды в булочке, купленной у Филиппова, попался таракан. Возмущенный покупатель подал жалобу на кондитера генерал-губернатору. Тот вызвал булочника к себе. «Не таракан ли это у тебя в булочке?» – снисходительно спросил он у пекаря, показывая чёрную точку на изломе булки. «Нет», – решительно отверг обвинения пекарь. «А что же это?» – с издевкой спросил губернатор. «Изюм, ваше благородие, – и тут же ловко отломил кусок с отметиной и съел. – Извольте проверить.» – «Ну что ж, проверим». Филиппов ушёл, а к приходу проверяющих в пекарне уже стоял поднос с изюмом и всходило свежее тесто.

Исправно совершались службы в дворцовой церкви Спаса Нерукотворного образа. Сохранилась легенда о подземном ходе, будто бы прорытом под Дворцовой площадью ещё при Екатерине II. Подземный ход вёл от Императорского подъезда Певческой капеллы к Зимнему дворцу. Им пользовались певчие, отправляясь на церковные службы, и «никакая питерская непогода не могла помешать их своевременному появлению в Зимнем».

Если верить городскому фольклору, к этому времени относится идея комплексного освоения подземного пространства Петербурга. После трагической гибели Александра II от рук террористов в целях безопасности все дворцы от Аничкова и Мраморного до Зимнего будто бы были соединены «подземными ветками царского метро». А после переезда в 1905 году Николая II в Александровский дворец Царского Села, если, конечно, верить легендам, «началось строительство царскосельской ветки метро» протяженностью от дворца до царского вокзала на окраине Александровского парка.

Забегая вперёд, скажем, что время от времени разговоры о «царском метро» реанимировались в связи с таинственными находками в царскосельских парках. Так, в начале XX века «некие любопытные революционеры» в подземном тоннеле обнаружили тайник, полный долларов и фунтов стерлингов, которые будто бы пополнили партийную кассу эсеров. В 1930-х годах, с началом строительства московского метро, в Детское Село, как тогда называлось старинное Царское Село, для проверки сведений о легендарном «царском метро» была направлена правительственная комиссия во главе с самим Кагановичем. К её приезду из подземных тоннелей откачали воду, отремонтировали насосную станцию и привели всё в относительный порядок. Комиссия всё внимательно осмотрела, и Каганович предложил опробовать устройство аварийного затопления тоннелей. «И тоннели были затоплены за полчаса под хохот присутствовавших». Ещё раз вспомнили о «царском метро» в 1970-х годах, когда при строительных работах в Александровском парке был обнаружен ещё один подземный ход. Там же будто бы была найдена и тайная камера пыток екатерининских времен. Но, как утверждает легенда, на место происшествия, как и положено, прибыли сотрудники КГБ, которые и замуровали все входы в подземелье.

Однако мы отвлеклись. Царская чета ожидала появления наследника. В народе это каким-то образом соотносили с предсказанием Серафима Саровского, сделанным ещё деду Николая II – императору Александру II. Бесконечное и, казалось, безнадёжное ожидание мальчика связывали с давним поверьем. В доме Романовых существовал обычай: перед венцом невесте надлежало заехать в Казанский собор и помолиться, иначе ей грозит бесплодие, или у неё будут рождаться только дочери. Когда Александре Фёдоровне сказали об этом, она будто бы засмеялась и в собор не пошла. Между тем у царской четы рождались только девочки. Во дворце в то время появился некий авантюрист мсье Филипп, выдававший себя за гипнотизера. Ходили упорные слухи, будто его оставляли на ночь в царской опочивальне, и он, затаившись под монаршей кроватью, «вымаливал у богов зачатия наследника». Наконец, императрица изменила своё отношение и к православию, и к династическим семейным традициям. Будто бы только после этого судьба сжалилась над бедной женщиной. В 1904 году появился на свет цесаревич Алексей.

В том же 1904 году подорвался на мине флагман 1-й Тихоокеанской эскадры броненосец «Петропавловск». Среди погибших были адмирал С.О. Макаров и художник В.В. Верещагин. Спаслись немногие, и среди них – великий князь Кирилл Владимирович. Согласно легенде, он «спас свою драгоценную жизнь», бросившись в воду при первом взрыве. В Петербурге его встретили довольно сдержанно, по городу прокатилась острота: «Как же было утонуть Кириллу в море, когда он воспитание получил в „Аквариуме“». «Аквариумом» назывался знаменитый ресторан на Каменноостровском проспекте, прославившийся кутежами великосветской знати.

Традиционно весело отмечалась в Петербурге Пасха. Весь двор присутствовал на богослужении, царь целовал присутствовавших, повторяя безостановочно: «Христос Воскресе! Христос Воскресе!». Рассказывают, что, проходя мимо караула, государь с этими словами поцеловал солдата и, к своему удивлению, услышал в ответ: «Никак нет, это неправда». Оказалось, что часовой был евреем.

Между тем в фольклоре того времени появляются трагические признаки близкой катастрофы. В 1904 году Дмитрий Мережковский, говоря о Петре I, сформулировал бродившие в умах современников страшные прогнозы: «Кровь сына, кровь русских царей ты первый на плаху прольёшь – и падет сия кровь от главы на главу до последних царей, и погибнет весь род ваш в крови! За тебя накажет Бог Россию!».

Задолго до этого, в марте 1881 года, в Петербурге казнили участницу покушения на Александра II Софью Перовскую. В народе с тех пор жива легенда, что вовсе не повешена она на Семеновском плацу, что «жива она, не жива, но только призрак её появляется». Каждый год в марте, когда Петербург темен, а на улицах пусто, и ветер и мокрый снег глаза слепит, на крутом мостике Екатерининского канала появляется Софья Перовская. Как тогда, 1 марта, когда она взмахнула платком, – «сигнал подала, чтобы бомбу бросали под чёрные сани императора».

Тревожные знаки надвигающихся бедствий появлялись всё чаще и чаще. В 1896 году, во время священной церемонии миропомазания на царство, с мантии Николая II упала бриллиантовая цепь, крепившая орденский знак Андрея Первозванного. Это случилось за три дня до страшной давки на Ходынском поле, унесшей тысячи жизней подданных нового императора.

В своё время, будучи наследником престола, Николай побывал в Японии. Там он посетил знаменитого японского отшельника Теракуто, который произнес загадочную фразу: «Трость будет сильнее меча, и трость засверкает». Через несколько дней на Николая было совершено покушение. Спас Николая сопровождавший его в путешествии принц Уэльский, который отбил удар меча своей тростью. Отец Николая император Александр III велел осыпать спасительную трость бриллиантами и вернуть её владельцу.

Великие княжны Романовы и царевич Алексей Николаевич во время болезни корью

Трость засверкала, но это, как оказалось позже, Николая не спасло. Теракуто это предвидел. Тогда же он предсказал будущему императору: «Ты будешь радеть за народ свой, но народом же убит будешь».

В Екатерининском дворце Царского Села хранилось старинное Евангелие, принадлежавшее супруге Николая, императрице Александре Фёдоровне. Если верить легендам царского двора, в книге содержалась загадочная фраза, будто бы «предрекавшая трагическую участь владельцу раритетного издания».

Накануне Первой мировой войны дети Николая II переболели корью. Всех их, и девочек, и мальчика, обрили наголо. Без смеха дети не могли смотреть друг на друга, и их учитель Пьер Жильярд решил «на потеху семейства» сделать групповой фотопортрет: пять лысых голов на темном бархате. Как к этой фотографии отнёсся император, мы не знаем, но императрица, увидев её, заплакала.

12 марта 1901 года, когда исполнилось сто лет со дня гибели императора Павла Петровича, его праправнук Николай II, по завещанию прадеда, должен был распечатать пакет, хранившийся в специальной комнате гатчинского дворца. На пакете собственноручно Павлом I было написано: «Вскрыть потомку нашему в столетний день моей кончины». Предполагалось, что там было изложено предсказание известного нам монаха Авеля о «последних судьбах царского дома в России». Николай II в присутствии императрицы и ближайших сановников в весёлом и несколько возбуждённом, как вспоминали очевидцы, состоянии вскрыл конверт и углубился в чтение. По мере прочтения лицо его менялось, становилось всё более суровым и замкнутым. Окончив чтение и, никому ничего не сказав, Николай направился к выходу и покинул Гатчину.

С тех пор, рассказывают, к месту и не к месту он стал почему-то поминать 1918 год. В 1903 году, во время праздника Крещения Господня, когда случайный снаряд попал в Иордань и все присутствующие вскрикнули от неожиданности, один император остался невозмутим. «До 1918 года я ничего не боюсь», – будто бы тихо проговорил он.

О послании Павла I в окружении Николая II больше не говорили. Но о пророчествах Авеля знали из других источников. «На венец терновый сменит он корону царскую, предан будет народом своим, как некогда Сын Божий. Война будет, великая война, мировая. Накануне победы рухнет трон царский. Кровь и слёзы напоят сырую землю. Мужик с топором возьмет в руки власть, и наступит воистину казнь египетская», – говорили в народе.

В царской семье бытовало предание о пророчестве Серафима Саровского. Однажды, во время посещения могилы святого монаха Николаю было передано письмо преподобного старца. В письме будто бы было сказано, что при Николае II «будут несчастья и беды народные. Настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата». Говорили, что, читая это письмо, царь «горько и безутешно плакал».

Вспоминали о старом, более трёхсотлетней давности проклятии Марины Мнишек, супруги убитого 11 декабря 1611 года Лжедмитрия II. В том, что Лжедмитрий был самозванцем да ещё не русского происхождения, никто не сомневался. Не может быть человек истинно русским, если не осеняет себя крестным знамением, не спит после обеда и не ходит в баню, говорили в народе. Но Марина, помазанная на царство ещё в 1606 году, в момент убийства своего мужа была на последнем месяце беременности. Вскоре появился на свет младенец Иван, который, что бы там ни говорили историки, формально являлся законным наследником русского престола. Поэтому он представлял несомненную опасность для избранного на царство первого Романова – Михаила. Мальчика взяли у находившейся в заточении Марины обманом, уверив, что новый царь не будет мстить ребенку. В октябре 1614 года младенец Иван был повешен. По преданию, Марина Мнишек, узнав об этом, в отчаянье прокляла весь род Романовых вплоть до последнего царя, «пока вся династия не угаснет». Сама Марина Мнишек, если верить московским легендам, умерла в тюрьме «с горя». Но существуют польские источники, согласно которым она была либо утоплена, либо задушена.

21 февраля 1613 года высшее сословно-представительское собрание России Земский собор избрал на русский престол первого царя из новой династии – Михаила Фёдоровича Романова.

На Руси род Романовых считался одним из самых древних и почтенных. По одним преданиям, Романовы происходили «из литвы». По другим – «из прусс». То есть «из немцев». Если верить фольклору, в последней четверти XIII века некий князь Прусский по имени Гланда Камбила Дивонович приехал в Россию и в 1287 году «принял святое крещение с именем Ивана». В XVI веке на Руси с появлением первых родословных книг пошла мода выводить боярские роды от состоявших на русской службе знатных иностранцев. Это возвеличивало русское боярство в собственных глазах и делало их потомками Рюриковичей, Гедиминовичей, а то и самих римских императоров. Отсюда было так недалеко до концепции Москва – Третий Рим.

Между тем, прусский Камбила стал называться по-русски – Кобыла. В летописях за 1347 год под такой фамилией известен приближённый князя Симеона Иоанновича некий боярин Андрей.

Смена фамилий на Руси была делом привычным. Чаще всего фамилии присваивались по имени или прозвищу отца. Так сын боярина Андрея Фёдор имел прозвище Кошка, а его дети числились в летописях уже Кошкиными. В XVI веке, следуя тому же обычаю, боярин Никита Романович принял фамилию Романов, по имени своего отца окольничего Романа Захарьина-Юрьева. Никита Романович был дедом первого царя из этого рода.

Правление рода Романовых началось с мифологии. Если верить фольклору, история подвига и гибели Ивана Сусанина – это не более чем красивая легенда, призванная придать династии Романовых ещё большую легитимность.

Николай II вступил на престол в 1894 году. 18 мая, по традиции предков, в Москве состоялась коронация. Торжества по случаю коронации не были отменены даже после трагедии на Ходынском поле, где из-за халатности московских властей при раздаче народу царских подарков погибло и было изувечено около трёх тысяч человек. Газеты пестрели восторженными эпитетами при описании празднеств. В одно из сообщений вкралась показавшаяся вначале смешной опечатка: «На голове царствующего венценосца ослепительным блеском сияла ворона». О досадной опечатке рассказывали как об анекдоте. Но смеяться не хотелось. Юродивая Дарья Босоножка, жившая в покоях императрицы, не раз повторяла, что Россия переживёт «двенадцать переворотных лет». И начинала перечисление с 1894-го. Затем шли 1905, 1914, 1917… О дальнейших «переворотных» годах мы ещё поговорим в соответствующих главах. Сейчас нас интересуют только те, что укладываются в рамки царствования Николая II.

В Петербурге никогда не ощущалось недостатка в юродивых. На рубеже веков они пользовались особым почитанием. Не только живые, но и давно погребенные. Их захоронения считались чудодейственными. Могилы превращались в места всеобщего паломничества. На Стеклянном заводе это была могила Матрёны Босоножки, на Митрофаниевском кладбище – захоронение странника Александра Крайнева, на Смоленском кладбище – могила юродивой Анны. Про Анну рассказывали легенды. Будто бы она происходила из древнего княжеского рода, воспитывалась в Смольном монастыре и говорила по-французски. В молодости она влюбилась в молодого гвардейского офицера, но тот женился на другой. Анна покинула Петербург, а через несколько лет вернулась юродивой.

Жила на окраине Петербурга в собственном доме некая гадалка Марфуша, известная петербургской полиции под именем «Киевская ведьма». Однажды к ней в старой офицерской шинели инкогнито явился Николай II. «Садись, не смущайся, хоть лавка не трон, зато на ней безопасней и спокойней, – сказала удивленному Николаю провидица. – Ты хочешь знать, сколько тебе осталось жить, так слушай». И стала говорить царю то, о чем мог знать только он один и никто больше. Николай выбежал вон, вызвал начальника полиции и велел выяснить личность гадалки. Но когда полицейские прибыли к лачуге Марфуши, то нашли её мертвой. Будто бы она приняла яд, едва её покинул император.

Что поведала «Киевская ведьма» изумленному императору – нам неизвестно. Но вот что говорил Иоанн Кронштадтский о видении, явившемся ему в 1902 году: «Я взглянул и вижу: дворец, а кругом бегают разной породы животные и разной величины звери, гады, драконы шипят, ревут и лезут во дворец, и уже полезли на трон помазанника Божия Николая II. Вдруг трон пошатнулся, и пала корона, покатилась. Звери ревели, бились, давили помазанника. Разорвали и растоптали, как бесы в аду, и все исчезло. Затем явился Николай и сказал мне со слезами: „Помолись обо мне, отец Иван, и скажи всем православным христианам, что я умер как мученик. Могилы моей не ищите – её трудно найти“».

Настоятель Андреевского собора в Кронштадте отец Иоанн (Сергиев), более известный как Иоанн Кронштадтский, приобретя славу «народного святого», за время своего служения стал поистине духовным пастырем, на проповеди которого в Кронштадт съезжался буквально весь Петербург. О нём рассказывали легенды. Говорили, что первоначально, будучи слушателем Духовной академии, он собирался стать миссионером и обращать язычников в христианство. Но однажды он будто бы увидел пророческий сон: он священником входит в собор незнакомого храма. Сон врезался в память, а когда Иоанн впервые посетил Андреевский собор, то сразу узнал в нём храм, увиденный во сне. Тогда-то и понял Иван Сергеев, что это «Божий промысел зовет его к пастырской деятельности». Ещё утверждали в народе, что ради «службы Богу и страждущему человечеству он уговорил супругу остаться девственниками», и остался на всю жизнь верным этой клятве.

Однажды во время службы в Андреевском соборе отец Иоанн молился особенно истово. Он обладал такой энергетической силой, что это передалось огромной толпе, собравшейся в храме. Все бросились на колени, повторяя за пастырем слова молитвы. В тот же день стало известно, что на Николая II готовилось покушение. Оно должно было произойти во время освящения отреставрированного Никольского собора, на котором должен был присутствовать царь. Церемонию освящения внезапно отложили.

Иоанн Кронштадтский

Полиции стало известно о готовившемся покушении. Но народ был уверен, что государя спасла исключительно молитва отца Иоанна.

Он и свою кончину, согласно легендам, сумел предсказать с необыкновенной точностью. Будто бы ещё при закладке кронштадтского Морского собора отец Иоанн сказал: «А когда стены нового собора подведут под кровлю, то меня не станет». Иоанн Кронштадтский умер в 1908 году. Похоронили его в Петербурге, в крипте церкви Преподобного Иоанна Рыльского Иоанновского монастыря, что на Карповке. После революции, во время изъятия из храмов церковных ценностей, могилу Иоанна Кронштадтского осквернили, а гроб, в чем были абсолютно уверены все верующие, «вынули, вывезли за город и сожгли». Но как оказалось впоследствии, один из большевистских начальников по секрету сообщил родственникам Иоанна, что гроб не тронули. Эта «благая весть» мгновенно распространилась по городу, и верующие стали приходить к «известному им глухо заделанному окошку, прикладывались как к иконе и молились». Говорят, некоторые были свидетелями того, как во время особенно истовых молитв на цементе заделанного окна вдруг начинал проступать отчетливый лик отца Иоанна. Верующие люди убеждены, что наступит день, и святой Иоанн Кронштадтский сам себя явит прихожанам, и они снова будут молиться не останкам его, а ему самому. В 1990 году Иоанн Кронштадтский был канонизирован.

Но вернемся к началу XX века. Во время поклонения мощам Серафима Саровского в Дивееве Николай II и Александра Фёдоровна посетили келью блаженной Паши по прозвищу Саровская. Торопливо бормоча, она предсказала царской семье не только «мученический конец и трагическую судьбу России», но и рождение мальчика. Через год мальчик родился, и в Дивееве в честь рождения наследника престола была посажена лиственница. Однако очень скоро возник странный обычай. Люди начали обламывать на память кусочки коры лиственницы, и «ствол стал цвета запекшейся крови».

И действительно, очень скоро радость по поводу долгожданного рождения наследника сменилась тревогой за его жизнь. Мальчик оказался неизлечимо больным гемофилией – редкой родовой болезнью, которая наследуется матерями и, если передается, то главным образом сыновьям. Некоторое время страшный диагноз удавалось скрывать от народа. Реакция оказалась неожиданной. По стране поползли слухи, что царевич – «умственно отсталый, эпилептик, жертва анархистской бомбы» и Бог знает что еще. В отчаянии Александра Фёдоровна бросается из одной крайности в другую. Во дворце появляются толпы самых разных врачевателей и целителей, в итоге оказывавшихся или обыкновенными юродивыми, или шарлатанами. Ничто не помогало. Малейший ушиб или неосторожное движение вызывали болезненные внутренние кровотечения, приносившие ребенку неимоверные страдания.

В это время до императрицы дошли слухи о неком странствующем сибирском крестьянине Григории Распутине. Слава этого «целителя, прорицателя и божьего человека» опережала его прибытие в очередной город. О Распутине рассказывали чудеса. Будто от рождения он страдал многими болезнями, в том числе недержанием мочи и бессонницей. Порою, особенно весной, не спал по нескольку дней кряду. Но излечился исключительно усердной молитвой и истовой верой.

По легенде, однажды, во время перехода из одного города в другой, Распутину явилась Богородица, поведала ему о болезни царевича Алексея, и велела идти в Петербург лечить наследника от гемофилии. В 1907 году его представили императорской чете. Если верить фольклору, впервые увидев его во дворце, царевич воскликнул: «Папа, вот идет новый». С тех пор император приказал ему именоваться фамилией Новых. В тот же день Распутину удалось «чудом» привести в чувство угасавшего на глазах отчаявшихся родителей мальчика. С этого времени Распутин приобрел такое доверие Николая и его супруги, что это непосредственным образом повлияло не только на частную жизнь царской семьи, но и на судьбу всего государства.

В Петербурге Распутин был представлен Иоанну Кронштадтскому, который, как рассказывают очевидцы, сказал при встрече: «В тебе есть искра истинной веры. Я почувствовал твоё присутствие. Но смотри, чтобы твое имя не отразилось на твоём будущем».

Так оно и оказалось. Распутин восстановил против себя общественность Петербурга не только тем, что влиял на императорскую семью и вмешивался в государственную политику России, но и тем, что устраивал дикие оргии, в которые вольно или невольно были вовлечены многие дамы высшего света. Если верить фольклору, Распутин заставлял их скидывать одежды и нагими танцевать вокруг огня. Затем он «раздавал их» собравшимся мужчинам со словами: «Грешите, только через грех вы можете стать святыми».

Григорий Ефимович Распутин

Среди его поклонниц и почитательниц была и фрейлина императрицы Анна Вырубова. Городская молва превратила её в исчадие ада, в монстра разврата и порока. Ей приписывали интимную связь одновременно и с царем, и с Распутиным, и даже с императрицей Александрой Фёдоровной, с которой до своего замужества она будто бы жила amor lesbicus. Говорили о её пагубном влиянии на царскую семью. Позже, во время следствия по делу преступлений царизма, организованного Временным правительством, по настоянию самой Вырубовой была проведена медицинская экспертиза. К всеобщему удивлению, бывшая фрейлина оказалась девственницей. Между тем на характер фольклора о ней это не повлияло. Существует легенда, что один раз в году, в день рождения Николая II, могила Вырубовой на кладбище в Хельсинки разверзается и из неё появляется призрак преданной фрейлины, который ищет захоронение последнего русского императора.

Впрочем, наше небольшое отступление не имеет никакого отношения к многочисленным женщинам высшего света, посещавшим квартиру Распутина со вполне определённой и недвусмысленной целью. С более откровенным и безобразным распутством Петербург не встречался. Говорили, что любовницей Распутина была даже императрица Александра Фёдоровна. Впрочем, чего только ни говорили в народе об императрице. Ей приписывали любовную связь с генералом А.А. Орловым, командовавшим лейб-гвардии Уланским полком, шефом которого была Александра Фёдоровна. Поговаривали даже, что он был истинным отцом царевича Алексея.

В Царском тёмная «малинка»

С удовольствием цвела.

В Царском тереме Алиска

С целой гвардией жила.

Неслучайно в народе Александру Фёдоровну называли «Царскосельской блудницей». И не только её. Не щадили даже престарелую вдовствующую императрицу Марию Фёдоровну. В фольклоре с её именем связывали начало Первой мировой войны. Будто бы она потребовала поминать в церквях её незаконнорождённых детей. Ей отказали, и тогда она, обозленная, уехала в Германию и потребовала от своих немецких родственников начать войну с Россией.

Между тем высшие полицейские чины были всерьёз обеспокоены стремительно складывавшимся фаллическим культом «святого старца», как называли Распутина в Александровском дворце Царского Села, где в то время проживала императорская семья.

К слову сказать, со смертью Распутина этот культ усилился. Известно, что и женщин, и мужчин Григорий Ефимович исцелял от похоти давно проверенным хлыстовским способом: он предоставлял им возможность «досыта нагрешиться». Ходили слухи, что великосветский красавец Феликс Юсупов, страдая «склонностью к мужчинам» и в попытке излечиться от этой «болезни», неоднократно обращался к своему давнему приятелю Григорию. Последнее свидание Юсупова с «целителем» состоялось как раз в вечер убийства Распутина. Что произошло в Юсуповском дворце на Мойке на самом деле – до сих пор остается загадкой. Ведь о тех давних событиях нам в основном известно из поздних записок самого Феликса. Между тем рассказы о том, что Распутин умер оттого, что был отравлен, оказались легендой. При вскрытии трупа старца никаких следов цианистого калия найдено не было. Более того, в легких Распутина была обнаружена вода. Значит, он утонул. Кстати, именно это стало причиной того, что Распутин не был канонизирован русской православной церковью, чего настоятельно добивалась царская семья. Утопленник, согласно церковной традиции, не может быть святым.

После смерти Распутина в фольклоре появляются легендарные свидетельства зарождения фаллического культа «святого старца». По легенде, один из домашних слуг Юсупова видел, как «Распутин был изнасилован Юсуповым, потом кастрирован, и уже потом убит». Далее легенда развивается по жанру фантастического детектива. Слуга, будучи тайным поклонником Распутина, «подобрал отрезанный член». Затем этот «раритет» оказался за границей и ныне в «особом ковчеге» хранится в Париже. И даже «одна журналистка, надеявшаяся превратить эту русскую историю в американский бестселлер», видела «мумию длиной в фут».

Не будем иронизировать по поводу экзотического парижского экспоната. В селе Покровском Тюменской области есть музей Распутина. Среди его экспонатов находится «плетёный чёрный стул», подаренный в составе мебельного гарнитура Распутиным своей односельчанке Евдокии Печеркиной на свадьбу. Стул, как рассказывают свидетели, обладает мистической силой, притягивающей буквально всех посетителей музея мужского пола. Каждый из них «норовит на него присесть». Говорят, это «дает представителям сильного пола недюжинную мужскую силу».

Не станем смеяться и над этим. Напомним, что есть легенда о намерении Александры Фёдоровны после смерти Распутина «устроить нечто вроде мемориальной квартиры» в доме 64 по Гороховой улице, где жил и «излечивал от похоти» суеверных представительниц высшего света неутомимый старец. Устроить музей не успели, однако до сих пор обитатели дома на Гороховой время от времени встречаются с призраком «старца». Иногда призрак «позволяет себе легкие шалости в виде поглаживания живых по интимным местам. Мужчин он гладит сзади, а женщин – спереди».

Но вернёмся на несколько лет назад. Россия неумолимо приближалась к 1914 году. Николай II, с давних пор склонный к суеверию, мучился странными предчувствиями: что бы он ни предпринимал, все кончалось неудачей. Ещё святой чудотворец Серафим Саровский предсказывал, что «в правление царя в начале XX века империю ждут страшные испытания: нужда, война и восстания».

Предсказывал всяческие несчастья с началом войны и Распутин, похоже, совершенно искренне считавший объявление войны началом русской катастрофы. «С этой войной придёт конец России и императору», – не раз говорил он. Каждый раз такое пророчество Распутин связывал с угрозой его собственной жизни. «Пока я жив, – будто бы говорил он царице, – с вами всеми и с династией ничего не случится. Не будет меня – не станет и вас». Правда, раздавались и другие, более оптимистические пророчества. Так, уже известная нам мадам Тэб, гадая на картах и на кофейной гуще, обещала, что «не минет и полугода, как союзные войска будут в Берлине».

Если верить фольклору, Распутин был единственным человеком, который мог отговорить русского царя от вступления в войну и тем самым остановить её начало. Но в июне 1914 года, когда в Сербии был убит австрийский эрцгерцог Фердинанд, на Распутина, находившегося в своей родной деревне далеко от Петербурга, было совершено нападение, он был тяжело ранен. Некоторые исследователи считают, что «покушение на Распутина было совершено не только в тот же день, когда был убит Франц Фердинанд, но, с пересчётом поясного времени, даже в тот же час».

Юсуповский дворец на Мойке

Похоже, Распутин предчувствовал свою смерть, хотя и не очень доверял собственным предположениям. Зимой 1904/05 года в Петербург приехал английский предсказатель Хейро. Распутин пожелал с ним встретиться. И услышал от него то, что и сам знал: сначала «влияние и огромная власть над людьми, а затем ужасный финал. „Я вижу насильственную смерть в стенах дворца. Вам будут угрожать яд, нож и пуля. После этого воды Невы сомкнутся над вами“», – будто бы сказал британский ведун. Всё исполнилось с поразительной точностью.

Распутин был убит в Юсуповском дворце в ночь на 17 августа 1916 года. Тайна его смерти до сих пор порождает самые невероятные версии, многие из которых со временем способны превратиться в расхожие легенды. Так, совсем недавно появилось сообщение о том, что убийство Распутина спровоцировали, организовали и осуществили англичане. Они просто панически боялись того, что Распутину удастся уговорить Николая II заключить сепаратный мир с Германией. Это позволит России выйти из войны, что ослабит антигерманскую коалицию.

Случилось всё как случилось, утверждают англичане, но последний, смертельный выстрел в Распутина присваивают всё-таки себе. Его якобы сделал некий молодой офицер британской разведки Рейнер, который в то время был в Петрограде и проживал недалеко от Юсуповского дворца в гостинице «Астория». В своё время он будто бы учился вместе с Феликсом Юсуповым в колледже. Якобы сам Юсупов позвонил Рейнеру в гостиницу и сообщил ему радостную весть о том, что Распутин убит. Рейнер тут же явился на Мойку и во дворе наткнулся на тело смертельно раненного, но ещё живого Распутина. Тогда-то он и произвел тот роковой выстрел. И пулю, и гильзу он подобрал и увёз с собой в Англию. Таким образом, никаких обличительных улик в России не осталось. Говорят, что через какое-то время этот гипотетический убийца не устоял и перелил пулю с гильзой в памятное кольцо. И теперь будто бы все силы родственников того офицера направлены на поиски этого мемориального кольца. Остается гадать, кем был тот британский офицер на самом деле: частным лицом, случайно оказавшимся вовлечённым в русскую драму, или кадровым офицером английских спецслужб, успешно выполнившим ответственное задание. Добавим, что в пользу всей этой невероятной версии говорят слухи, которыми полнился Петроград в те декабрьские дни. Будто бы случайные прохожие запомнили какого-то иностранца, прогуливавшегося по набережной Мойки в ночь убийства Распутина.

Стало известно последнее письмо Распутина, в котором теперь уже угроза собственной жизни старца ставилась на первое место, а затем уже возможное исполнение этой угрозы связывалось с судьбами династии и России. Приводим отрывок из этого письма по книге Б.С. Романова «Русские волхвы, вестники и провидцы: Мистика истории и история мистики»: «Если я буду убит обыкновенными убийцами и моими собратьями крестьянами, ты царь России, тебе не надо будет бояться за своих детей… Но если меня уничтожат дворяне, аристократы, если они прольют мою кровь, то руки их будут запачканы моей кровью двадцать пять лет… и никто из твоих детей не проживёт и двух лет… А если и проживёт, то увидит позор и срам Русской земли, пришествие антихриста, мор, нищету, порушенные храмы Божии, святыни оплёванные, где каждый станет мертвецом. Русский царь, ты убит будешь русским народом, а сам народ проклят будет и станет орудием дьявола, убивая друг друга и множа смерть по миру. Три раза по двадцать пять лет будут разбойники чёрные, слуги антихристовы, истреблять народ русский и веру православную». Что такое «три раза по двадцать пять» стало понятно только в 1991 году, когда рухнула наконец советская власть, просуществовавшая без одного года 75 лет.

Убийство Распутина, воспринятое столичной общественностью с радостным облегчением, молва рассматривала сквозь призму длящейся войны и надвигающейся непонятной и потому пугающей развязки. Многие повторяли сказанные будто бы Распутиным слова: «Если я умру, то и царь вскоре лишится своей короны». Вспоминали однажды оброненное им пророчество: «Я вижу много замученных людей, людские толпы, груды тел! Среди них много великих князей и сотни графов! Нева стала совершенно красной от крови!»

В городе говорили, что Россию преследуют неудачи на войне оттого, что при дворе завелась измена. Молва считала немецким шпионом и Григория Распутина. Говорили, что Вильгельму II служит и сама императрица, что она связывается с германским императором «по прямому проводу» и выдает ему государственные тайны. В Царском Селе будто была обнаружена специальная радиостанция, «постоянно передающая секретные сообщения о передвижении русских войск в Германию». Родилась легенда о заговоре царицы, и даже о предполагаемом покушении на Николая II. Рассказывали фантастическую легенду о неком офицере, который пришёл к Николаю II и признался императору, что «он был послан его убить». Когда же Николай спросил раскаявшегося преступника, кто его послал, офицер будто бы сказал: «А вы выстрелите в воздух, тогда и узнаете». Император выстрелил, и сразу же в кабинет вошла императрица.

На фронте «солдаты считали дурной приметой получать из рук царицы георгиевский крестик – убьёт немецкая пуля».

Можно ли винить солдат в прифронтовых окопах или в переполненных госпиталях, если в Зимнем дворце рассказывали, как один генерал встретил в коридоре дворца плачущего царевича. «Кто тебя обидел, малыш»? – участливо спросил старый вояка. И цесаревич, плача, ответил: «Когда русских бьют, папа плачет. Когда немцев бьют, мама плачет. А когда мне плакать?» И даже в Ставке Верховного главнокомандующего будто бы всерьёз рассматривали возможность заключения императрицы в монастырь.

Императрице приписывали и отставку премьер-министра Витте, так много сделавшего для России. Одна денежная реформа, успешно проведённая им и обеспечившая России устойчивую валюту – золотой рубль, могла создать Сергею Юльевичу надёжную защиту от недоброжелателей. Казалось, Витте был послан России свыше. Достаточно сказать, что его фамилия происходит от слова «виттен» – так называлась небольшая медная монета, бывшая в обращении до конца XVIII века в Северной Германии. Тем не менее, Александра Фёдоровна называла его «этот вредный человек», а когда тот подал в отставку, если верить фольклору, не могла сдержаться от радостного восклицания.

Шпионы мерещились всюду. Шпионами слыли владельцы гостиницы «Астория», по национальности немцы. Шпионами считались все сотрудники немецкого посольства, здание которого находилось напротив «Астории». Утверждали, что между посольством и гостиницей под Исаакиевской площадью прорыт подземный ход. Когда началась война, разъярённые лавочники начали крушить всё немецкое. Били стекла витрин. Громили булочные. На каменные изваяния коней, украшавших крышу ненавистного германского посольства, был накинут аркан. Сотни патриотических рук ухватились за верёвку, и кони рухнули на землю. Чрево одного из них, согласно легенде, разверзлось, и изумлённая толпа увидела радиопередатчик.

С тех пор эта замечательная конная группа считается навсегда утраченной. Правда, бытует легенда о том, что немецкие кони до сих пор покоятся на дне то ли Невы, то ли Мойки. И ждут своего часа. Будто бы целы и невредимы.

Блистательный Санкт-Петербург безвозвратно исчезал. В этих условиях не казались такими уж невероятными планы переноса столицы из Петербурга в другой город. Правда, впервые об этом заговорили давно. Еще при Александре I, во время его путешествия по России, возник план административной реформы, по которой страна делилась на 12 наместничеств с представительными органами, а столица переносилась в Киев. Еще раз к мысли о переносе столицы вернулись в «эпоху великих реформ Александра II». Киев как «мать городов русских» и тогда оставался наиболее предпочтительным городом для новой столицы. И, по мнению Николая II, из Киева можно было бы «решительнее выступать в поддержку славян на Балканах». Но в подсознании было и другое. Не облегчит ли участь царевича Алексея «более мягкий, по сравнению с петербургским», приднепровский климат. Перенос столицы якобы предполагалось приурочить к празднованию 300-летия дома Романовых.

С началом войны антигерманские и ура-патриотические настроения в России и особенно в столице оказались настолько сильными, что Николай II объявил указ о переименовании Петербурга в Петроград. Он надеялся, что это успокоит общественное мнение. И действительно, народ искренне приветствовал этот политический акт. Но по недавно опубликованным за границей воспоминаниям ирландского потомка Михаила Илларионовича Кутузова – Михаила Павловича Голенищева-Кутузова-Толстого, через несколько дней после переименования Николай II спросил князя М.Н. Волконского: «Скажите, князь, что вы думаете о моем недавнем решении?». И услышал в ответ: «Вашему величеству виднее, но боюсь, что вы, возможно, затворили то самое окно в Европу, что ваш предок некогда открыл».

Да, «то самое окно» затворялось со скоростью, которую предположить не мог никто. Видимо, вступление России в войну было непоправимой ошибкой. Ровно 666 лет тому назад, а это, не забудем, согласно Новому Завету, «число зверя из бездны», князь Александр Невский выбрал унизительный для России мир с татарской Ордой и спас тем самым страну от гибели. Вернулся он из Орды в 1251 году с ярлыком на великое княжение.

Неужели в 1914 году он, император могущественной России, ошибся, и, отказавшись от мира с Германией, навлек на Россию новую орду? Мысли обо всем этом не давали Николаю II покоя. Кто он? Первый человек в государстве или обыкновенный исполнитель чужой воли, неважно, откуда она исходила – сверху или снизу? Во время прогулки по одному из парков Царского Села он заметил охранников, которые с утра дежурили за кустами и куртинами. Иногда их не было видно, но всегда можно было услышать осипшие голоса, докладывавшие: «Седьмой номер прошёл». Чаще всего он не обращал на них никакого внимания. Но однажды возмутился, «почему именно он проходит у них под кличкой „Седьмой“?». Сменил начальника охраны. После этого стал «Первым».

Всё шло к неизбежному концу. Вот как в изложении А.Н. Толстого рассказывали об отречении государя на фронте. «Докладывают государю императору по прямому проводу, что, мол, так и так, народ в Петербурге бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Созвал он всех генералов, надел ордена, ленты, вышел к ним и говорит: „В Петербурге народ бунтуется, солдаты против народа идти не хотят, а хотят они разбегаться по домам. Что мне делать? Говорите ваше заключение''. И что же ты думаешь, смотрит он на генералов, а генералы, друг ты мой, заключение не говорят, а все в сторону отвернулись. Один только из них не отвернулся, – пьяненький старичок-генерал. „Ваше величество, говорит, – прикажите, и я сейчас грудью за вас лягу". Покачал государь головой и горько усмехнулся. „Изо всех, – говорит, – моих подданных, верных слуг один мне верен остался, да и тот каждый день с утра пьяный. Видно, царству моему пришел конец. Дайте мне лист гербовой бумаги, подпишу отречение от престола". Подписал и заплакал горькими слезами».

Особо отметим одно мистическое обстоятельство. Акт об отречении Николая II от престола был подписан на маленькой железнодорожной станции между Псковом и Петербургом с символическим названием Дно.

Последний русский император Николай II отрекся от престола 2(15) марта 1917 года. Если верить фольклору, вплоть до самого отречения в народе упорно распространялись слухи, что династия Романовых, начавшаяся Михаилом, Михаилом и закончится. И действительно, Николай II отрекся в пользу своего брата Михаила. Об этом сейчас говорят мало. Считается, что это не более чем формальная закавыка. Между тем юридически Михаил в течение суток был законным русским царем, пока и он не отрекся в пользу Учредительного собрания. Только тогда в обществе заговорили о наследнике престола царевиче Алексее. Но события уже вышли из-под контроля. 8 (21) марта по требованию Петроградского совета бывший русский император Николай II был арестован.

С этого момента над гражданином Романовым, как его с нескрываемым злорадством стали называть в России, распростер свои крылья ангел смерти. Многим приходили на память наиболее значительные знамения. Однажды, находясь в Аничковом дворце, он увидел, как «из стен появилась белая женская фигура и, дабы предупредить готовый сорваться крик ужаса, коснулась государевых уст холодной ладонью». Начали поговаривать, что «по дворцу бродит неприкаянная душа совращённой и брошенной им смолянки». Он и не пытался опровергать эти нелепые сплетни. Он хорошо знал, кем была эта «Белая дама Аничкова дворца», которая уже встречалась и с его прадедом императором Николаем I, и с дедом – Александром II.

На этот раз дама прошептала, что Николаю «суждено стать последним российским императором». Оторвав ладонь от его уст, она растворилась в воздухе.

Сразу после ареста Николай II содержался под стражей в Царском Селе, но затем был переведён в Тобольск, а после Октябрьского переворота – в Екатеринбург, где в ночь на 17 июля 1918 года вместе со всей семьей и людьми, находившимися при нём, был расстрелян. Отметим одно мистическое совпадение. Если пренебречь несколькими днями разницы, то гибель последнего русского императора произошла ровно через двести лет после гибели царевича Алексея Петровича, который, вздёрнутый по приказанию отца на дыбу, проклял весь род Романовых и предсказал его гибель «до последнего колена». Царевич Алексей ушел в мир иной 26 июня 1718 года.

Напомним и о предсказании известного уже нам монаха Авеля, сделанном им в 1825 году, почти накануне смерти императора Александра I. Тогда в Литейной части Петербурга случился пожар, уничтоживший пятиглавый Преображенский собор. На глазах сбежавшихся петербуржцев один за другим рушились купола собора. А через несколько дней по городу разнеслось зловещее предсказание вещего Авеля: «Так же, как эти пять куполов, рухнут последние пять императоров династии Романовых. Начнётся всё с императора Александра I и закончится Николаем II, который погибнет в огне гражданской войны». Сегодня мы знаем, что между Александром I и Николаем II будут ещё три императора – Николай I, Александр II и Александр III. Всего пять. Михаил не в счёт.

Отсюда было недалеко до каббалистических расчётов отечественных и зарубежных нумерологов о «роковом числе» Николая II – «17». Впервые о нем заговорили после крушения императорского поезда, случившегося 17 октября 1888 года. Затем вспомнили 17 октября 1905 года, когда Николай II подписал знаменитый Манифест, считавшийся многими началом конца династии. И наконец, не переставали повторять это мистическое сочетание цифр весь 1917 год, включивший в себя отречение от престола и две революции – Февральскую и Октябрьскую.

Но и на этом не заканчиваются невероятные совпадения в истории династии Романовых. Как мы знаем, первый Романов – Михаил – был призван на царство из Ипатьевского монастыря, где он в то время находился, а последний Романов – Николай II – был расстрелян в Екатеринбурге, в доме инженера по фамилии Ипатьев, где содержался под стражей. Ипатьевский дом был снесен по распоряжению первого секретаря Свердловского, как назывался в то время Екатеринбург, обкома КПСС Б.Н. Ельцина, и тот же Ельцин, став к тому времени первым президентом новой России, проводил в последний путь останки царя 17 июля 1998 года. А когда эти останки в аэропорту Санкт-Петербурга встречал губернатор города В. Яковлев, то некоторые историки вспомнили, что восемьдесят лет назад в Екатеринбург арестованную царскую семью сопровождал комиссар ВЦИК некий В. Яковлев.

Слухам о расстреле царской семьи верить не хотелось. Появились самые невероятные, а иногда просто фантастические легенды о её спасении. Говорили, что перед самым расстрелом императорскую семью заменили на семью двойников, а их у Николая II, оказывается, будто бы было целых семь. «Очевидцы» рассказывали, что ещё в 1920 году будто бы видели русского императора то на лондонских, то на римских улицах. Одни говорили, что Николай II тайно скрывается в Ватикане. Другие утверждали, что увидеть его невозможно, потому что он вывезен на корабле, а корабль «беспрерывно курсирует в водах Белого моря и никогда нигде не причаливает».

Многие уверены, что в «глубочайших подвалах» одного европейского банка находятся несметные богатства последнего российского императора и ждут прибытия «любого члена царского дома, который сможет с уверенностью подтвердить свою личность». Есть ли во всем этом хоть доля правды, судить не нам. Мы рассказываем легенды, а фольклор, как известно, никогда не претендует на истину в последней инстанции. Тем более что даже подлинность захороненных в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга останков Николая II признается далеко не всеми.

Вместе с тем существует целая серия легенд, подтверждающих события той трагической екатеринбургской ночи. Так, согласно одной из них, головы членов царской семьи «были заспиртованы, упакованы в деревянные ящики» и отвезены Голощёкиным в Москву. Там он их передал Свердлову в качестве «безусловного подтверждения» убийства царя. Мелкие чиновники в Совнаркоме потом хвастались друг перед другом: «Ну, теперь жизнь обеспечена, поедем в Америку, и будем там демонстрировать в кинотеатрах головы Романовых».

По другим легендам, Свердлов передал заспиртованные головы Ленину, и тот будто бы хранил их в своем кремлевском кабинете. Правда ли это или вымысел, мы не знаем, но есть устные свидетельства, что Куйбышев, находясь однажды в подпитии, рассказывал, будто после смерти Ленина была создана комиссия по описи всех его бумаг. Вскрыли сейф, «а там сосуд с заспиртованной головой Николая II при усах и бороде». Позже эта легенда будто бы нашла подтверждение. Была найдена опись вещей, хранившихся в «ленинских комнатах» Кремля. Одна из строчек имела прямое отношение к нашей легенде: «Банка с заспиртованной головой Николая II». Есть и другие легенды. Согласно одной из них, «ужасный груз из Екатеринбурга» сначала думали передать в музей «в назидание грядущему поколению», но потом решили его уничтожить. По одной версии, ящики с головами сожгли, по другой – замуровали где-то в кремлёвской стене. В качестве исполнителей были использованы арестанты из ГПУ Это были единственные свидетели окончания той страшной трагедии. Но и их потом уничтожили.

Остались только легенды. От Николая II – легенда о пуговице. Будто бы одному сибирскому врачевателю за неделю до расстрела царской семьи удалось выпросить у красноармейца, охранявшего царскую семью, пуговицу с мундира императора. Известно, что у многих народов пуговица слывет оберегом, в её волшебные свойства верят. Например, среди башкир пуговица издавна считается целительной. Особенно, если она принадлежала наместнику Бога на земле, каким виделся им русский царь. Рассказывают, что больные и немощные выздоравливали от одного прикосновения к этой пуговице.

Осталась легенда и об Александре Фёдоровне. Согласно этой легенде, духи «Красная Москва», запах которых считался фирменным запахом советской эпохи, на самом деле не были изобретением большевиков. Они были известны ещё до революции и назывались «Любимый запах императрицы».

Совсем недавно в Александровском дворце Царского Села, в кабинете Николая II, установили некогда утраченный балдахин. С тех пор музейные работники утверждают, что при определенном освещении на чёрных драпировках можно увидеть отчетливые буквы «Н» и «А» – Николай и Александра. Появляется тень Николая II и в Зимнем дворце, иногда она проходит по так называемому «тёмному коридору», рядом с которым хранится «восковая персона» Петра I.

Кроме царевича Алексея, о котором мы достаточно подробно уже говорили, у Николая II и Александры Фёдоровны было четыре дочери – великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Все они погибли от рук большевиков вместе со своими родителями.

Память о старшей дочери Ольге сохранилась в микротопониме «Ольгинская петля». Так в Петербурге называют трамвайное кольцо, проложенное в 1910-х годах на Среднем проспекте Васильевского острова, у современного здания научно-исследовательского Геологического института. Происхождение такого названия восходит к истории строительства здания Детского приюта трудолюбия на углу Среднего проспекта и 23-й линии Васильевского острова. Приют был назван именем Святой Ольги, в честь дочери императора Николая II великой княгини Ольги Николаевны. Имя Ольги сохранилось и в современном фольклорном названии дома № 80 по Среднему проспекту, где в свое время находился приют. Местные жители его и сегодня называют «Ольгинским домом».

Памятью о её младшей сестре Татьяне служит название железнодорожной станции «Татьянино» в Гатчине. Она была устроена на окраине города, на территории деревни Малая Гатчина, в годы Первой мировой войны и названа по имени второй дочери императора Николая II, великой княжны Татьяны Николаевны, родившейся в 1897 году. Во время войны Татьяна много занималась благотворительностью. Широкой известностью пользовались так называемые кружечные сборы, организованные ею в Петербурге в пользу раненых.

В современной Гатчине бытует легенда, что призрак Татьяны Николаевны часто появляется на железнодорожной станции её имени. Женщина в длинном платье бродит по платформе, оглядывается по сторонам и восклицает: «Как все изменилось!».

Наиболее загадочной оказалась посмертная жизнь младшей дочери Николая II, Анастасии. Вскоре после трагических событий в доме инженера Ипатьева в Екатеринбурге в Европе появилась очень похожая на Анастасию женщина, которая выдавала себя за дочь императора Николая II. Родилась легенда о том, что Анастасии чудом удалось избежать смерти. Она будто бы спаслась и через некоторое время объявилась в Германии. Сходство этой очевидной самозванки с подлинной Анастасией было столь велико, что многие жившие за границей великие князья и княгини признали в ней свою родственницу. Сомневалась, пожалуй, только бабка Анастасии, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, жившая в то время в Копенгагене. Чтобы убедиться в подлоге, она решила ехать в Германию. Но германское правительство, вероятно, так же сомневавшееся в подлинности этой Анастасии, настоятельно не рекомендовало ей посещение Берлина. Тогда Мария Фёдоровна попросила удостовериться в подлинности Анастасии бывшую няньку царских детей Теглеву. Теглева действительно повидала Лжеанастасию и «убедилась, что она самозванка».

Легенд о третьей дочери Николая II Марии в нашем собрании, к сожалению, нет. Возможно, они появятся. За несколько десятилетий, прошедших с 1918 года, в мире всплыло около тридцати Анастасий, несколько Марий и Татьян, одна Ольга и даже один царевич Алексей.

Под дулами пушек «Авроры»

В МАРТЕ 1917 ГОДА взбунтовавшейся России вдруг показалось, что надо поставить, наконец, последнюю точку в позорной многовековой истории царизма. Лютая ненависть к царскому режиму обрушилась на останки Григория Распутина. Уже давно обезвреженного. Уже похороненного. Оставалась опасность превращения его могилы в место паломничества сторонников монархии. Этого допустить было нельзя. В Царском Селе вскрыли его могилу. Если верить городскому фольклору, после того как гроб с телом ненавистного старца извлекли, несколько суток по ночам над пустой ямой светился огненный столб. В открытом гробу «под свист и улюлюканье толпы» забальзамированный труп этого дьявола во плоти провезли через весь город и сожгли возле Поклонной горы на огромном костре. Как зачарованная, смотрела многотысячная толпа на взметнувшиеся языки пламени. Вдруг, как рассказывает предание, очевидно, под воздействием огня, труп зашевелился, Распутин сел в гробу, махнул рукой толпе и исчез в огненном вихре. Место это у подножия Поклонной горы с тех пор считается в народе нечистым.

Той же весной 1917 года кровавая стихия огня бушевала и в Петербурге. Когда стало окончательно ясно, что самодержавие уничтожено и возврата к прошлому не будет, революционеры всех мастей начали планомерно истреблять секретные архивы охранных отделений, демонстрируя, как им казалось, всему миру классовую ненависть к символам государственного сыска и полицейской расправы. Громили и поджигали полицейские участки и административные здания. В городе ходили упорные слухи, что такое демонстративное проявление классовой непримиримости вовсе не случайно и связано с тем, что значительная часть революционеров числилась секретными сотрудниками царской охранки, за что регулярно получала свои сребреники, исправно расписываясь в платежных ведомостях. Денежные документы могли стать опасным орудием, как в руках конкурирующих партий, так и в случае возможного возврата к прошлому, что тоже, вероятно, не исключалось.

Литовский замок

В марте был разгромлен и сожжён старинный Литовский замок на берегу Крюкова канала. Это необычное для Петербурга здание было возведено в 1787 году Его фасады украшали семь башен, отчего в народе он назывался Семибашенным. В начале XIX века, когда в нём разместили так называемый Литовский мушкетерский полк, замок окрестили Литовским. С 1823 года его мрачные сырые помещения использовали в качестве следственной тюрьмы, которая просуществовала вплоть до Февральской революции 1917 года.

Сегодня замка не существует, но память о нём сохранилась в народных преданиях и легендах. В середине XIX века, в пору повального увлечения азартными карточными играми, среди картёжников распространилось поверье, что удача придёт только к тому, кто играет вблизи дома палача. Петербургские шулеры присмотрели два притона в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы, из окон которых был виден Литовский замок, – тюрьма, одна из камер которой была превращена в жилище палача.

Тюрьма имела собственную церковь, крышу которой украшала фигура ангела с крестом в руках. Такой же ангел охранял одну из тюремных башен. В Петербурге ходили стихи:

Над домом вечного покоя

Стоят два ангела с крестом.

И часовые для дозора

Внизу с заряжённым ружьем.

Один из ангелов, согласно преданию, по ночам обходил тюремные камеры. Арестанты будто бы слышали его звонкие шаги и видели блестящие крылья. Знали, что если он постучит в камеру к кому-то из смертников, того в эту же ночь казнят. Однажды в Страстную субботу ангел якобы выломал решётку на окне камеры «одного невинно осуждённого и, усыпив часовых, вывел его за ворота тюрьмы». Два раза в году, на Пасху и в Рождество, ангел являлся заключённым во сне, благословлял их и приносил вести от родных. Когда заключённые впервые входили в тюрьму, они обращали взор на крышу замка. Им казалось, что ангел едва выдерживает тяжесть креста, и во все долгие дни и ночи заключения им верилось, что «настанет день, когда ангел уронит крест и все выйдут на свободу». Так оно и случилось. В марте 1917 года толпы революционно настроенных петроградцев подожгли и затем разрушили этот зловещий символ ненавистной монархии, а всех заключённых выпустили на свободу.

Февральская революция была с восторгом принята петербургской общественностью. Многие восприняли её как «чудесное освобождение» и с удовлетворением отмечали, что календарно она удивительным образом совпала с ветхозаветным еврейским праздником Пурим, или «чудесным спасением», как трактуется он в Библии. Праздник Пурим был установлен в память об избавлении евреев от Амана, жестокого правителя, грозившего истреблением всех иудеев. Понятно, что Романовы ассоциировались с ветхозаветным Аманом. Искали и находили знаковую символику не только в далеком прошлом, но и в настоящем. В Петрограде рассказывали байку о том, что даже слепым от природы людям революция обещала новую жизнь. Незрячие мужчины, как утверждали они сами, смогли, наконец, «объединиться со слепыми дамами». До того они обитали в разных городских приютах, их намеренно отделяли друг от друга, «дабы не плодить увечных».

Революцию приветствовало и духовенство, по инерции воспринимая новую власть как продолжение старой. Рассказывали, как в одном из храмов во время божественной службы диакон привычно произнес «Господи! Силою Твоею возвеселится царь!» Затем спохватился, вспомнил, что царь отрекся от престола, на мгновение смутился, но тут же поправился: «Господи! Силою Твоею возвеселится Временное правительство!». Говорят, летом 1917 года эта легендарная история была очень популярна в среде петроградского духовенства.

Восторженному оптимизму первых месяцев революции не смог противостоять мрачный пессимизм петербургских мистиков, обрушивших на Петроград волну зловещих предсказаний и слухов. Одним из самых мрачных мистиков той поры считался Сергей Александрович Нилус, который, по утверждению многих, был охвачен «дьяволоманией, и ему всё мерещился сатана и его слуги». Даже в фабричной марке фабрики «Треугольник» – два скрещённых красных треугольника, помещённые на внутреннюю сторону резиновых галош, – Нилус видел признак того, что дьявол уже явился на землю и местом своего пребывания избрал Петроград.

Символизм, господствовавший в обществе, проникал и в бытовое сознание горожан. Владельцы многих домов были обеспокоены тем, что на наружных дверях появились «загадочные кресты в сочетании с другими непонятными знаками». Уже известный нам предсказатель Сар-Даноил дал этим метам мистическое толкование. Заговорили о неминуемой гибели всех, чьи квартиры были помечены этими знаками. При ближайшем расследовании оказалось, что так китайцы, которых было в то время много в Петрограде, помечают свои квартиры. В их иероглифах «десять» имеет вид удлинённого креста, а «единица» напоминает восклицательный знак. Но паника была посеяна. Заговорили о конце света.

Вопреки старинным традициям, согласно которым хоронить вне церковной и кладбищенской оград не полагалось, новая власть решила устроить погост в центре города. Известно, что Февральская революция прошла без больших жертв. Но и те немногие, что погибли, долго лежали без погребения. К ним добавились так называемые жертвы мартовского указа Временного правительства о роспуске царской полиции. Необузданный гнев толпы обрушился на городовых, среди которых оказалось немало убитых. И тогда кому-то пришла в голову идея захоронить «жертвы революции» или на Дворцовой площади, или на Марсовом поле. Сошлись на последнем. Но, «в виду недостаточности числа погибших в боях революционеров», решили, как утверждает городской фольклор того времени, «добавить несколько убитых городовых». Созданный на Марсовом поле кладбищенский мемориал тут же породил мрачную шутку о том, что скоро «Петрополь превратится в Некрополь».

Революция постепенно переходила в своё новое качество. Приближался красный октябрь. Тревожные признаки приближения кровавого бунта встречались на каждом шагу. Настораживали, а точнее сказать, пугали необъяснимые мистические пересечения судеб людей, оказавших наибольшее влияние на ход русской истории в начале XX века. Судите сами. Дмитрий Каракозов, один из участников беспрецедентной охоты на императора Александра II, учился математике у никому не известного в то время учителя Ильи Николаевича Ульянова. За несколько дней до выстрела Каракозова в Летнем саду у Ильи Николаевича родился сын Александр. Через двадцать один год Александру Ульянову объявили смертный приговор по делу о подготовке покушения на царя. Добился этого прокурор Неклюдов, который также учился у Ильи Николаевича. Но и на этом не прервались опасные пересечения судеб. Отец председателя Временного правительства Александра Фёдоровича Керенского, оказывается, был директором гимназии, где учился Володя Ульянов – будущий вождь большевиков, свергнувших это правительство – Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Есть над чем задуматься.

Вспоминали и более ранние предсказания. Толковали и перетолковывали стихи Мишеля Нострадамуса: «Рабы станут петь песни, гимны и требовать, / Чтобы выпустить из тюрем заключённых туда Принцами и Господами. /

Александр Фёдорович Керенский

В будущем безголовыми идиотами / Их будут считать в божественных проповедях». Вспоминали пророчество греческого монаха преподобного Нила, жившего на Афоне во времена Ивана Грозного. Отец Нил указывал на «роковое значение 1917 года, на смущение, которое произойдёт тогда».

Февральскую революцию олицетворял Керенский. Он пользовался популярностью в народе, его любили. Его знаменитый наполеоновский жест – заложенная за борт сюртука рука – вызывал восхищение публики. Правда, по семейной легенде, это не было напрямую связано с желанием подражать великому французскому полководцу. Просто, здороваясь с тысячами людей на улицах революционного Петрограда, он будто бы повредил руку.

В октябре по городу неожиданно разнеслись слухи, что Керенский навсегда покинул Петроград, или, попросту, удрал из обречённого города. Затем появилась легенда, что накануне своего бегства он под охраной Женского батальона с лопатой в руках что-то закапывал вблизи Александровской колонны. Уж, не клад ли?

Позже, уже при советской власти, родилась официальная, канонизированная и растиражированная во всех учебниках по истории Советского государства легенда о том, как председатель Временного правительства Александр Фёдорович Керенский, в которого так верила петроградская интеллигенция, в ночь перед штурмом Зимнего бежал из Петрограда, переодевшись в женское платье. На самом деле, как впоследствии напишет об этом сам Керенский, он «решил прорваться через все большевистские заставы и лично встретить подходившие, как казалось, войска». И далее: «Вся привычная внешность моих ежедневных выездов была соблюдена до мелочей. Сел я, как всегда, на своё место – на правой стороне заднего сиденья в своём полувоенном костюме, к которому так привыкло население и войска». Тем не менее, легенда оказалась живучей. Скорее всего, причиной её возникновения стали два обстоятельства, в народном сознании слившиеся в одно целое. Во-первых, в охране Зимнего дворца был женский батальон и, во-вторых, из Гатчины Керенский действительно вынужден был бежать, переодевшись в матросскую форму.

Логика фольклору несвойственна, и он объяснял всё гораздо проще и доходчивее. Когда солдаты и матросы ворвались в Зимний дворец, они бросились на поиски председателя Временного правительства. В то время в некоторых залах и коридорах Зимнего дворца размещался военный госпиталь. В одном из помещений солдаты наткнулись на раненых со сплошь забинтованными головами. Почувствовав в этом что-то подозрительное, они стали остервенело срывать бинты с ничего не понимавших беспомощных больных. Тогда кто-то догадался, кого ищут солдаты, и закричал: «Да он ещё вчера переоделся медсестрой и сбежал». Так вроде бы и родилась легенда.

По другой фольклорной версии, Керенский покинул Зимний дворец, воспользовавшись одним из подземных ходов, который вёл в дом Военного ведомства на Адмиралтейском проспекте. Там его ожидал управляющий делами Временного правительства В.Д. Набоков. Оттуда будто бы Керенский и уехал в Гатчину, надеясь привести войска для усмирения народа. Вместе с ним уехал и Набоков, оставив все свои богатства до лучших времен. Если верить современным легендам, в его бывшем доме на Большой Морской улице и сегодня хранятся драгоценности, в свое время «украденные дворником Устином» и тогда же куда-то запрятанные. Безуспешные попытки найти этот клад предпринимаются будто бы до сих пор.

Другим таинственным подземным ходом якобы предложил воспользоваться членам Временного правительства некий пожилой чиновник Дворцового ведомства. Эта странная легенда родилась, скорее всего, в узких кругах юристов и законников. Легенда утверждает, что заседавшим во дворце членам Временного правительства вначале показалось заманчивым воспользоваться таким неожиданным предложением. Но в тот напряжённый момент кто-то напомнил коллегам, что в случае бегства законного правительства революция будет считаться юридически правомерной. Только арест всего состава Кабинета, да ещё во время его рабочего заседания, сделает её в глазах всего мира незаконной. С этим согласились даже самые робкие из членов правительства. Но воспользоваться гипотетическим подземным ходом не успели. Через несколько минут все они были арестованы. Так началась новая, большевистская эпоха в истории России.

Керенский прожил долгую жизнь. Первоначально остановился в Париже, где ему какой-то родовитый француз подарил старинный перстень, возраст которого исчислялся чуть ли не двумя тысячами лет. Перстень был овеян древними легендами, согласно которым, каждый его обладатель кончал жизнь самоубийством. Керенский посмеивался, каждый раз намекая на свой почтенный возраст. Умер он в нью-йоркской клинике в возрасте 89 лет. Последние два месяца отказывался от пищи. Врачи пытались вводить питательный раствор через капельницу, но он с маниакальной настойчивостью вырывал иглу из вены. Так что смерть бывшего председателя Временного правительства с полным основанием можно считать самоубийством. Революцию так и не принял. За несколько лет до смерти будто бы связался с советским правительством с просьбой посетить родину. Ему предложили единственное условие: признать революцию. Керенский отказался.

Однако вернемся в октябрь 1917 года. 25 октября, как об этом написал Джон Рид в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир», Ленин произнес свою легендарную фразу: «Вчера было рано, завтра будет поздно». Впоследствии выяснилось, что это всего лишь легенда. Ленин ничего подобного не говорил, а, наоборот, настаивал будто бы на том, что восстание должно совершиться 24 октября, а неисправимый британский романтик Джон Рид либо подхватил этот эффектный революционный афоризм из чьих-то уст, либо придумал его сам для большей занимательности повествования.

Сразу после Октябрьского переворота родилась ещё одна легенда. На этот раз об историческом выстреле крейсера «Аврора», который, как мы знаем из школьных учебников, возвестил всему миру о начале «новой эры в истории человечества». Будто бы на крейсер в сопровождении отряда красных моряков, «взошла женщина невероятной, нечеловеческой красоты, огромного роста, с косами вокруг головы. Лицо бледное, ни кровинки. Словно ожившая статуя». Говорили, что это была знаменитая Лариса Рейснер, посредственная писательница и яркая, незаурядная революционерка, «Муза революции», как её называли товарищи по партии. Она-де и распорядилась дать залп из корабельной пушки. Моряки крейсера молча переглянулись: женщина на корабле – плохая примета. На флоте из поколения в поколение передавалась легенда о том, как однажды один из боевых кораблей посетила Екатерина II. Перед прибытием императрицы моряки произвели тщательнейшую уборку. Выдраили всё сверху донизу. Палуба блестела девственной чистотой. Однако сразу после ухода Екатерины вновь приступили к наведению порядка. Чтобы, как они говорили, «вымести женский дух». С того времени прошло чуть более ста лет, и вот снова – женщина на корабле. Но команде подчинились и выстрел произвели.

Стреляли в ту осеннюю ночь и пушки Петропавловской крепости. Говорят, революционные матросы ворвались в крепость в поисках орудий для штурма Зимнего дворца. Старый пушкарь пытался убедить нетерпеливых революционеров, что вся крепостная артиллерия изношена, что пушечные стволы не выдержат стрельбы и вдребезги разлетятся. Да и тавота для смазки стволов в крепости не оказалось. Матросы нервничали. Времени оставалось мало, и они потребовали, чтобы старик приготовился стрелять. Когда старый солдат понял, что отвертеться не удастся, он бросился в солдатский гальюн, зачерпнул ведро фекалий, смазал им ствол пушки и, таясь от матросов, заложил холостой заряд. Последовала команда и, как утверждает легенда, прогремел… сраный залп революции. По этому сигналу будто бы и бросились на штурм Зимнего дворца.

Противостоять вооружённым матросам было практически некому. Охраняли Зимний дворец 137 человек 1-го Петроградского Женского батальона. Революционные матросы иначе, как «суки Керенского», их не называли. Практически никакого сопротивления они не оказали. Однако впоследствии родилась легенда о том, что батальон храбро сражался, все женщины были ранены, а затем «отправлены в Павловские казармы, где все без исключения были изнасилованы». Об этом пишет Зинаида Гиппиус, хотя известно, что британским дипломатам вскоре «удалось освободить этих женщин живыми и невредимыми».

Говорят, первый революционный караул в Зимнем дворце был установлен у статуи Венеры, обнажённой мраморной «безрукой античной красавицы». Вооруженный матрос воспринял эту обязанность почетной, боялся отвлечься, стоял по стойке «смирно» и только время от времени выкрикивал: «Кто руки отломал? Ноги повыдергиваю!»

Через несколько дней произошел «второй штурм Зимнего дворца». В казармах близлежащего полка распространился слух, что большевики собираются слить всё вино из царских запасов, хранившееся в подвалах Зимнего дворца, в Неву. Установили дежурство. «И как только заметили приготовления, немедленно пошли на штурм и взяли дворец вторично». Вышедшая из повиновения вооружённая толпа начала громить погреба. Солдаты прикладами разбивали вековые дубовые бочки и пили до тех пор, пока не теряли сознание. Говорят, в тот день в потоках вина «потонуло немалое число перепившихся до потери сознания громил». Мало этого. Когда из подвалов вино потекло в Неву, со всех концов города, узнав об этом, сбежался народ, и «некоторые самые отчаянные становились на четвереньки и пили эту пакость». Что уж было говорить о слухах, просочившихся из Кунсткамеры, о том, что бесценные музейные экспонаты гибнут, «так как спирт, по традиции, используется по прямому назначению».

Надо сказать, что события осени 1917 года происходили в условиях сухого закона, объявленного Николаем II ещё в 1914 году и не отменённого ни Временным правительством, ни советской властью. Только в 1922 году по инициативе Троцкого возобновилось производство пива. А ограничения на продажу вина и водки будут сняты гораздо позже. Тогда-то, если верить фольклору, Сталин и произнесет свою знаменитую фразу по случаю открытия в Ленинграде на территории пивзавода «Новая Бавария» завода шампанских вин: «Советский народ заслужил того, чтобы у него было шампанского хоть залейся».

А ещё через несколько лет на свет появятся, пожалуй, самые известные символы советской власти – знаменитые гранёные стаканы и пивные полулитровые кружки. По легенде, они были изготовлены на Ленинградском заводе художественного стекла по эскизам известного советского скульптора Веры Ивановны Мухиной. В то время она служила художественным руководителем завода. Придумала она их сама или воспользовалась чьей-то идеей – неизвестно. Гранёные стаканы к тому времени вроде бы уже существовали. Во всяком случае, такой стакан изображен на картине Петрова-Водкина «Утренний натюрморт», написанной ещё в 1918 году.

Конец эпохи гранёных стаканов самым мистическим образом совпал с концом социалистической эпохи. В начале 1980 годов столовые общепита и винно-водочные забегаловки начали оглашаться взрывным треском вдребезги разбитых гранёных стаканов. Мелкие осколки искрящегося стекла со скоростью пуль разлетались по помещениям, вызывая испуг посетителей. Что послужило причиной этого – то ли несоблюдение технологии изготовления, то ли изменение состава сырья – неизвестно, но стаканов постепенно начали сторониться, пока они вообще не вышли из употребления. Одновременно с уходом советской власти.

Странным образом необходимость повышения объемов производимого алкоголя и нетерпимость к его употреблению уживались в сознании государственных деятелей. Поэтому и борьба с повальной алкоголизацией населения носила курьезный характер. Будто бы именно большевистские идеологи придумали ставшее модным жаргонное словцо «розлив», с обязательным ударением на «о». И запустили в народ этого лексического уродца с единственной целью: не снизить великого значения другого слова: Разлив, вошедшего в историю советской власти как название посёлка под Петербургом, где в 1917 году скрывался от Временного правительства Ленин.

Возвращаясь к «штурмам» Зимнего дворца, надо сказать, что был и «третий штурм» царской резиденции. Правда, его тщательно спланировали, хорошо срежиссировали и отрепетировали. Это произошло в 1927 году, во время съёмок соответствующей сцены для фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь». Если верить фольклору, исключительно благодаря этому обстоятельству, в сознание советских людей удалось внедрить две легенды. Согласно одной, 25 октября 1917 года в результате героического штурма большевиками был взят «оплот русского царизма» Зимний дворец. Хотя на самом деле никакого штурма не было, а революционеры, по воспоминаниям очевидцев, спокойно вошли во дворец через боковую дверь. Согласно второй легенде, съёмки фильма позволили сохранить Ангела на Александровской колонне. Вскоре после революции Ангел будто бы был снят, на его месте собирались установить скульптуру Ленина. Эйзенштейн сумел доказать, что без Ангела его фильм утратит элемент художественной выразительности и правдоподобия. С ним согласились, и фигуру Ангела возвратили на свое место. Якобы временно. А потом о ней просто забыли.

Мария Александровна Ульянова

Так или иначе, революция состоялась. Если верить фольклору, для многих большевиков это стало полной неожиданностью. В успех предпринятого переворота верилось слабо. Сохранилась легенда о неком молодом художнике, который на другой день после революции заглянул в пустующий Зимний дворец. В одном из залов он наткнулся на народного комиссара культуры Анатолия Васильевича Луначарского. Разговорились. И вдруг из уст Луначарского художник услышал нечто невероятное: «Большевикам здесь сидеть не больше двух недель, потом их повесят вот на этих балконах».

Впрочем, так рассуждали не все. Наиболее твёрдые ленинцы верили не только в преобразование России, но и во всемирную революцию. В 1918 году французское правительство обратилось к Ленину с просьбой вернуть во Францию так называемый «бастильский архив». Если верить легенде, Ленин ответил, что он «торжественно обещает возвратить его во Францию, на другой же день после установления там советской власти». Ни больше, ни меньше.

Тем не менее объяснить собственному народу и всему миру причины, вызвавшие революцию, было необходимо. Кроме официальных пропагандистских тезисов, была в то время известна и нетрадиционная, фольклорная версия случившегося. Ленин якобы задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казнённого брата. Довольно последовательная и стройная легенда представляла собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая свитская барышня завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала её срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына, назвав его Александром – в честь отца.

Александр Ильич Ульянов

Впрочем, если верить ещё одной, столь же невероятной легенде, отцом Александра Ульянова был не император Александр III, а известный террорист Дмитрий Каракозов. Как мы уже знаем, Каракозов был учеником Ильи Николаевича Ульянова. Их семьи жили в одном доме, и роман Каракозова с Марией Александровной Ульяновой в то время ни для кого не был секретом. Мальчик родился за четыре дня до выстрела Каракозова в Александра II. По рассказам современников, Илья Николаевич его не только не любил, но даже не признавал его своим сыном. Александр родился шестипалым, а это считалось дьявольской метой. Кроме того, в результате падения с обрыва, он был горбатым. Есть свидетельства того, что и мать его не жаловала, и будто бы именно она однажды, в порыве ненависти, сама «случайно обронила его с крутого берега». Все это не могло не сказаться на характере мальчика. В нём боролись два противоположных чувства – ненависть к одному предполагаемому отцу и восхищение «подвигом» другого. Такая раздвоенность и привела его к террору.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин)

Как и положено в фольклоре, события развивались с невероятной скоростью. Александр, будучи студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его отец. В качестве участника подготовки этого покушения Александр Ульянов был судим и приговорен к смерти. Накануне казни к нему приехала мать. Но перед посещением сына, согласно легенде, она встретилась с императором, который будто бы согласился простить своего сына, если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов покаяться отказался, и был повешен. Место казни во дворе Шлиссельбургской крепости отмечено деревьями. Будто бы их посадили товарищи Александра. А Ленину ничего не оставалось, как мстить не только за мать, но и за брата.

Как всякий настоящий революционер, Владимир Ульянов позаботился о псевдониме. До революции свои теоретические работы он подписывал по-разному, но затем остановился на короткой и звучной фамилии – Ленин. О появлении этой партийной клички существует несколько предположений. Все они имеют легендарный или уж, во всяком случае, полулегендарный характер. По одной легенде, фамилия Ленин появилась после известного расстрела забастовщиков на Ленских золотых приисках в 1912 году. Тогда было убито и ранено более пятисот человек. Владимир Ильич, прочитав об этих событиях очерк В.Г. Короленко, был потрясён. Будто бы тогда-то и возникла у Владимира Ильича странная идея увековечить память об этом чудовищном преступлении царизма в своем псевдониме.

По другой легенде, знаменитый псевдоним появился при совершенно других обстоятельствах – менее драматичных, но зато более интригующих. В одной из народных школ Петербурга вместе с Надеждой Константиновной Крупской преподавала выпускница Бестужевских курсов некая Ольга Николаевна Ленина, к которой Владимир Ильич питал тайную привязанность. В память об этих, не известных даже самой Ольге Николаевне чувствах, Владимир Ильич и присвоил себе её красивую фамилию.

У этого легендарного «генеалогического древа» есть и вполне реальная ветвь. Один из братьев Ольги Николаевны принимал участие в подготовке нелегальной поездки Владимира Ильича за границу. Будто бы он и предложил изготовить конспиративный паспорт для выезда из России на имя своего отца, Николая Егоровича Ленина, в то время неизлечимо больного и бывшего чуть ли не при смерти. В пользу этой версии говорит тот факт, что первоначально Владимир Ильич так и подписывался – Николай Ленин. Эту подпись знает не только официальная историография, но и фольклор. В частушках, которые распевали в Петрограде на мотив песни «Из-за острова на стрежень», так и поётся:

Из-за острова Кронштадта

На простор реки Невы

Выплывает много лодок,

В них сидят большевики.

На передней Колька Ленин

С Коллонтайкою своей…

и т. д.

Родовая фамилия Ленина сохранилась в названии поселка Ульяновка на притоке реки Тосны Саблинке в Ленинградской области, в 40 километрах от Петербурга. В прошлом поселок назывался Саблино, от реки Саблинки, которая, в свою очередь, носит такое имя будто бы потому, что в плане имеет форму сабли. В советское время поселок был назван в память о пребывании здесь семьи Ульяновых – матери В.И. Ленина Марии Александровны, его сестры Анны Ильиничны и её мужа М.Т. Елизарова. Здесь они жили в 1904–1906 годах. Бывал здесь и сам Ленин.

Широкую известность Саблино приобрело благодаря своим пещерам. Во второй половине XIX века в них добывали песок для изготовления стекла. Всего таких пещер восемь, но входы в две из них некогда были завалены породой. В пещерах до сих пор можно обнаружить окаменелые останки обитателей древнего моря. Особенно славится пещера «Левобережная». Внутри неё расположены подземное озеро, гремящие водопады, зал спящих летучих мышей и прочие диковинки пещерного царства. Вход в саблинские пещеры разрешается только в сопровождении специально обученных гидов. Согласно местным легендам, в пещерах живёт призрак некогда погибшего спелеолога. Появляется он будто бы только перед взорами неорганизованных и заблудившихся посетителей пещер. Якобы он заманивает их всё дальше и дальше от входа, пока последние отблески дневного света не исчезнут за их спинами. Среди диггеров живёт и легенда о «Белой даме», встреча с которой не сулит ничего хорошего. Как правило, после столкновения с «Белой дамой» у спелеологов не остается никакой надежды на благополучный выход из пещеры.

Одна из пещер в народе до сих пор называется: «Ленинский тупик». По легенде, Ленин скрывался здесь от жандармов, которые так и не сумели его найти. Ныне это название приобретает некий новый символический смысл.

Но вернемся в революционный 1917 год. Из-за границы Ленин вернулся в апреле. Весь его внешний вид питерского интеллигента в тройке и в котелке являл собой полную противоположность облику лапотной России в тулупах и папахах. «Что вы, Владимир Ильич, – будто бы сказал ему Бонч-Бруевич при встрече на вокзале, – в этом нельзя». И Ленин послушно сменил котелок на знаменитую с тех пор кепку.

Почти сразу родились слухи о том, что он с группой большевиков приехал в Россию на деньги германского правительства в опломбированном вагоне. Германия якобы была заинтересована в большевиках, способных расшатать внутреннюю ситуацию в стране, что на фоне продолжавшейся войны могло сработать на пользу германской армии. Широким распространением этих слухов большевики были настолько обеспокоены, что, если верить фольклору, сами позаботились, чтобы в иностранных газетах появилось сообщение о том, что «легенда о сношениях большевистских вождей с Германской империей окончательно опровергается». Кто был инициатором и автором этой информации – неизвестно, но, как пишет современный историк Дмитрий Волкогонов, в 1919 году Чичерин именно об этом уведомил Троцкого срочной телеграммой. И в каждой строчке телеграммы сквозит неприкрытое удовлетворение достигнутым результатом.

Между тем за границей в это же время рождались ещё более невероятные мифы о вожде мирового пролетариата. Например, в Югославии вышла книга откровенно антисемитского содержания, в которой утверждалось, что на самом деле было два Ленина. Один из них, сын каторжника, был усыновлен Ильей Николаевичем Ульяновым. Он вырос и стал агентом сразу двух охранок – русской и прусской. И когда в 1912 году неожиданно умер в Берлине, то был заменен другим агентом, необыкновенно на него похожим.

Мы попытались рассмотреть только те легенды, которые рождались вокруг имени Ленина в период непосредственной подготовки и осуществления Октябрьского переворота. Они нелицеприятны. Так, по некоторым весьма сомнительным легендам, Ленин «был посвящен в парижскую ложу Союз Бельвиля Великого Востока Франции».

Позже появились другие легенды. Все они были предельно комплиментарны и приторно слащавы. Большинство из них известно каждому со школьной скамьи. Это легенда о тюремной камере, в которой Владимир Ильич «ел чернильницу из хлеба и запивал её чернилами из молока». О «человеке с ружьём», которому вождь мирового пролетариата помог раздобыть кипяточку. О детях, с которыми дедушка Ленин, позабыв о государственных делах, украшал ёлку. Все они были придуманы в партийных пропагандистских кабинетах и претендовали на абсолютную правду. И потому к подлинному, народному фольклору имеют мало отношения.

Ленину не было дано увидеть истинные результаты своей революционной деятельности. Он умер в январе 1924 года, и смерть его сразу же породила ореол таинственных мифов и легенд. Одним из первых появился миф о том, что Ленин болел сифилисом. Легенда была якобы запущена самим Сталиным на тот случай, если знаменитое завещание Ленина, где он резко выступал против Сталина, вдруг станет известным. Тогда можно будет заявить, что писал его неизлечимый сифилитик, с которого и спрашивать-то нечего.

Согласно другой легенде, Ленин был отравлен по указанию Сталина. К этому был якобы причастен личный повар Ленина, который затем без всякого суда и следствия тихо отбывал наказание в тюрьме. А все, кто был в то время рядом с Лениным, были уничтожены. Нельзя с полной уверенностью сказать, так это или нет на самом деле, но как-то и сам Сталин проговорился: «Один я знаю, отчего умер Ленин». А личный друг Ленина Зиновьев не раз намекал: «О, вы не знаете Кобы. Коба на все способен».

Из посмертных легенд о Ленине напомним только одну. На кладбище небольшого литовского городка Мариамполь есть могила, в которой, по утверждению местных историков, покоится прах внебрачного сына Ленина и Инессы Арманд. Звали его Андрей Арманд. В качестве аргумента в пользу достоверности этой легенды приводятся свидетельства о том, что после смерти Инессы Ленин помог Андрею получить образование. Однако всё это не более чем легенда. Андрей родился за шесть лет до знакомства Ленина с Инессой Арманд, да и подлинный отец мальчика хорошо известен историкам. Им был второй муж Инессы.

В 1918 году столицу новой России перенесли в Москву. Разжалованный Петроград стал центром так называемой Северной коммуны во главе с амбициозным Г.Е. Зиновьевым. Его чиновное высокомерие было столь велико, что общероссийские законы на территории коммуны действовали номинально и только с разрешения петроградского начальства. Рассказывают, что зиновьевские чиновники любили говаривать: «Нам Москва не указ». Чем кончил Зиновьев, хорошо известно. В 1936 году его обвинили в измене делу партии большевиков и приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. Говорят, вызванный на казнь, он потерял всякое самообладание и отчаянно взывал к Сталину, в которого продолжал верить. Но в последний момент, как будто бы рассказывал самому Сталину один из сотрудников НКВД, кстати, тоже еврей по происхождению, воздел руки и произнес традиционное молитвенное обращение: «Слушай, Израиль, наш Бог есть Бог единый».

Несмотря ни на что Петроград в глазах всей страны оставался «самым святым городом во всей России». Эти вещие слова молва приписывает оптинскому старцу Нектарию, он будто бы сказал их в последние дни перед закрытием Оптиной пустыни.

Гороховая улица, 2

На страну неумолимо надвигался красный террор. На глазах у всего мира проступал подлинный лик большевистской революции. По меткому выражению Максимилиана Волошина, в нём прежде всего обнаружились «черты Разинщины и Пугачевщины». С ужасом люди вспоминали о том, что согласно старому волжскому преданию, Разин не умер, а «заключён внутри горы и ждёт знака, когда ему вновь судить русскую землю».

В начале XIX века в Петербурге жила дочь действительного статского советника И.Ф. Фитингофа, правнучка фельдмаршала Б.К. Миниха, известная в свое время писательница баронесса Юлия де Крюденер. После смерти своего мужа она неожиданно для всех впала в мистицизм. Обладая незаурядной силой внушения, она решила попробовать себя в качестве пророчицы и даже преуспела на этом поприще. К ней обращались самые известные люди столицы. Затем она уехала во Францию и долгое время жила в Париже. В 1818 году Юлия де Крюденер вернулась в Петербург. Однажды, проходя мимо дома своего мужа на Гороховой, 2, она увидела через окна кровь, стекавшую по стенам комнат. Потоки крови заливали подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от страшного видения, побледневшая Юлия де Крюденер будто бы проговорила, обращаясь к своим спутникам: «Через сто лет в России будет так же, как во Франции, только страшнее. И начнется всё с моего дома».

Прошло сто лет. Один из ближайших сподвижников Ленина Феликс Дзержинский был назначен председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Говорят, он был осведомлён о пророчестве баронессы Крюденер. И то ли собирался опровергнуть его своей деятельностью, то ли хотел доказать миру, что речь в пророчестве шла о «кровавом царском режиме», но именно вспомнив о её зловещем предсказании, будто бы решительно заявил: «Здесь, в этом доме, и будет работать наша революционная Чрезвычайная комиссия». Если верить городскому фольклору, в подвалах дома на Гороховой только допрашивали и пытали. Затем арестованных привозили в Чесменскую церковь и здесь расстреливали. Тут же, на Чесменском кладбище, трупы предавали земле.

Остается только напомнить читателям, что в доме на Гороховой, 2, и до революции размещалось учреждение подобного рода. В начале XX века здесь находилось Охранное отделение, ведавшее политическим сыском в России.

Едва ли не сразу после Октябрьского переворота начались массовые реквизиции движимого и недвижимого имущества, сопровождавшиеся революционными погромами, в вихре которых исчезали не только драгоценности, принадлежавшие отдельным людям, но и ценности непреходящего общероссийского значения. Рассказывали, что разгрому подвергся даже музей Пушкина в Александровском лицее на Каменноостровском проспекте. После проведённой там «реквизиции» бесследно «исчезли пушкинские реликвии: пуля, найденная, по преданию, в жилете раненого поэта, золотые ножницы и перстень – невиданная редкость, вывезенная с востока и воспетая Пушкиным в одном из стихотворений».

Грабили всё подряд, и не попасть под это «красное колесо» было практически невозможно. В объятом паникой Петрограде рассказывали легенду о «хитрой графине Клейнмихель», фешенебельный особняк которой удалось спасти только благодаря сообразительности графини. Она будто бы закрыла все окна ставнями, заперла двери и вывесила перед входом в дом плакат: «Не трогать. Дом является собственностью петроградского совета. Графиня Клейнмихель отправлена в Петропавловскую крепость». Сама же хитроумная графиня в это время находилась в доме и обдумывала план побега.

Впрочем, перехитрить советскую власть удавалось далеко не всем. В начале XX века Ораниенбаум принадлежал герцогу Г.Г. Мекленбург-Стрелицкому. В 1910 году герцог умер, через три года скончалась его дочь. Оба они были похоронены в парке, вблизи Китайского дворца. После революции их могилы были вскрыты, разграблены и осквернены. Говорят до сих пор в ночной тишине парка можно услышать тяжелые шаги герцога и легкое постукивание детских ботинок его дочери.

Незадолго до трагического 1917 года умер потомственный моряк адмирал Константин Павлович Пилкин. Он жил на 2-й линии Васильевского острова, в собственном доме № 37. Его сын, тоже моряк, контр-адмирал Владимир Константинович Пилкин, был соратником генерала Юденича. После революции родственники Пилкиных, боясь обысков, решили до лучших времен утопить в Неве парадный мундир Константина Павловича, вышитый золотом и увешанный русскими и иностранными орденами. В семье хранилось предание о том, где именно он затоплен. Через много лет, уже после падения советской власти, с помощью водолазов были предприняты попытки найти мундир на дне Невы. Однако все попытки оказались безуспешными. Родилась легенда о том, что «забрал ордена с собой на тот свет Константин Павлович, раз уж близкие хранить их побоялись».

Но всё же оставалось немало тех, кто искренне хотел верить в светлые идеалы революции. Среди них были и так называемые бывшие. Есть легенда о том, что один из молодых владельцев Шереметевского дворца на Фонтанке, после того как его родственники уехали за границу, пришёл в Смольный и положил ключи от дворца на стол некоему высокому чиновнику: «Они ваши». И услышал в ответ: «Нам подачки не нужны. Мы и так все возьмём».

Как свидетельствует городской фольклор, новым хозяевам не всё сходило с рук. На танцевальном вечере, устроенном революционными моряками Кронштадта в одной из церквей, пьяный матрос решился пригласить на танец девушку. Та, видя его состояние, отказалась. «Хорошо, – вызывающе проговорил матрос, – тогда я найду себе другую пару». И, сорвав со стены икону Богородицы, «пустился с нею в непристойный пляс». Через несколько минут он внезапно свалился замертво. Смерть его, как рассказывают, была страшна и «произвела впечатление» на окружающих.

Те, кто ясно понимал, что происходит в России, стремились уехать из Петрограда. В первую очередь город покидали иностранцы. Сохранилась легенда о неком американце, случайно оказавшемся в Петрограде в те трагические «окаянные дни». Перед тем как отбыть, он запальчиво обратился к провожавшим: «Зачем вам, большевикам, такой прекрасный город? Что вы с ним будете делать?».

В 1919 году был арестован шестидесятилетний великий князь Николай Михайлович, известный историк, председатель Русского исторического и Русского географического обществ, специалист по бабочкам. Он был в оппозиции к Николаю II и называл его не иначе, как «наш дурачок Ники». Николая Михайловича расстреляли 28 января того же года у стен Петропавловской крепости вместе с ещё тремя великими князьями. По преданию, перед расстрелом пожилой князь снял сапоги и бросил их расстрельной команде: «Носите, ребята, всё-таки царские…».

Бытовала легенда о вскрытии большевиками захоронений великокняжеской усыпальницы Петропавловского собора. Будто бы извлекли останки всех тринадцати погребенных там великих князей, свалили их в кучу и сожгли в общем костре, причём, как утверждает легенда, сожгли не где-нибудь, а на паперти собора, в чём рассказчики видели особую иезуитскую изощренность новых хозяев России. Эта зловещая легенда жила в народе более семидесяти лет и только совсем недавно, в ходе плановых реставрационных работ, к счастью, не подтвердилась.

Впоследствии, пытаясь понять истоки такой беспримерной жестокости и, как это обычно бывает, стараясь персонифицировать казавшиеся безликими события, стали копаться в биографиях большевистских вождей.

Рассказывали легенду из дореволюционной жизни Ленина. Находясь вместе с Крупской в Швейцарии, Ленин стал очевидцем смерти матери Надежды Константиновны, которая была с ними. Оба поочередно дежурили у постели умирающей. По договоренности, они должны были разбудить друг друга, «если случится непоправимое». Мать умерла во время дежурства Владимира Ильича. Ленин в это время что-то писал. Наутро Крупская с ужасом обнаружила, что мать умерла, а Ленин всё ещё продолжал работать. Крупская потребовала объяснений. «Но ты же просила тебя разбудить, если матери потребуется помощь. Она умерла. Твоя помощь не нужна», – ответил будущий вождь революции.

В конце концов, поиски истоков привели к определенному результату. По утверждению христианских мистиков, если из слова «коммунизм» убрать одну букву, то сумма цифр этого слова составит «звериное число „666“». А если это число, продолжали они, сложить «из шестнадцати спичек, то из них же можно составить фамилию „Ленин“». Это удивительным образом, утверждали они, было предсказано ещё Иоанном Богословом в 15-м стихе 13-й главы его Откровения: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтоб убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Впрочем, первоначально жестокость новых хозяев России распространялась только на тех, кого стали презрительно называть «буржуями». Пролетариату же большевики обещали не только «светлое будущее», но и безусловные преимущества перед бывшими эксплуататорами. Эти ожидания трансформировались в самые невероятные слухи. Ирина Одоевцева вспоминает, как соседка остановила её в коридоре «уплотнённой» квартиры и с самым серьёным видом спросила: «Правда ли Ленин издал декрет, что нам, пролетаркам, носить всего шесть месяцев, а буржуйкам двенадцать?»

Оживились уголовники, бандиты и прочие деклассированные элементы. По революционному городу ходили тревожные слухи, будто на улицах «орудуют ночные разбойники, которые прыгают выше домов при помощи особых пружин, прикреплённых у них к сапогам». Говорили также, что одеты они в саваны. Возглавлял банду некий Иван Больгаузен по кличке Живой труп, а его подруга Мария Полевая будто бы собственноручно шила саваны.

Мы уже упоминали, что в Петрограде было много китайцев, которые, как говорили в народе, приходили по ночам в ЧК за душами замученных и расстрелянных людей. Эти китайцы были якобы приглашены во время Первой мировой войны русским правительством для строительства оборонительных сооружений, но, оставшись после революции не у дел, пошли работать палачами. «Ходя, ходя, почему у тебя походя руки в крови?» Говорили, что однажды всех этих китайцев перебили на рынках и «передушили, как лягушек, на улицах».

Неожиданно в голодном Петрограде появились дикие утки. Плавая по Неве, они всё время прижимались к набережной у Зимнего дворца. В городе утверждали, что это защитницы Зимнего, расстрелянные после штурма царского дворца. И в Летнем саду появились какие-то дикие птицы. Молва считала их душами умерших.

Фёдор Иванович Шаляпин

Красный террор приобретал всё больший размах. Ни на один день не прекращались обыски. Часто приходили к Шаляпину. Искали золото, бриллианты. Конфисковали серебряные ложки и вилки. Забрали «двести бутылок французского вина». Сохранилось предание, что однажды Шаляпин пришел к председателю Петросовета Зиновьеву и сказал ему: «Я не против обысков, но нельзя ли обыскивать меня в удобное для меня время, с восьми до девятнадцати, например?».

О Шаляпине рассказывали легенды. Говорили, что, когда он пел, от его голоса гасли свечи. Приезжая к Репину на его дачу в Куоккале, Шаляпин всегда исполнял какое-нибудь произведение. Сохранилась легенда о том, что его голос был хорошо слышен на железнодорожной станции, за два с лишним километра от дачи. Однажды Шаляпин должен был выступать с концертом в ресторане. За ним обещали прислать извозчика. Но забыли. Тогда он нанял его сам. Но куда ехать не знал. Заехал в один ресторан: «Я не у вас пою?» – «Нет. Но если вы не возражаете…» Он спел и снова поехал искать свой зал. В другом ресторане произошло то же самое. Так он спел за вечер в четырёх ресторанах, так и не доехав до того, где его ждали.

Шаляпина любили, несмотря на то что он мог пошутить прямо на сцене во время спектакля. Шутки эти были не всегда безобидными для их объекта. Хорошенькие певицы жаловались на то, что он мог, как говорится, распустить руки, схватить за грудь или похлопать по заду. Однако всегда приходил за кулисы извиняться. Впрочем, к творчеству относился серьёзно. Не только к своему, но и к чужому. Рассказывают, что однажды он предложил Кустодиеву сделать декорации к опере «Вражья сила», когда тот уже серьёзно болел и был недвижим. По легенде, Шаляпин достал машину и сам на руках вынес Кустодиева из дому и внес в театр.

Октябрь 1917 года Шаляпин воспринял с воодушевлением, искренне полагая, что он принесет художникам полную свободу творчества. Однако романтический образ революции всё меньше и меньше соответствовал окружающей реальности, с которой приходилось сталкиваться ежедневно.

Как-то раз Фёдор Иванович встретился с художником Коровиным. «Мне сегодня выступать перед конными матросами. Скажи мне, ради Бога, что такое конные матросы?» – «Не знаю, что такое конные матросы, но знаю, что уезжать надо», – будто бы ответил Коровин. В 1922 году Шаляпин уехал за границу, и больше на родину не вернулся. Умер во Франции. В Петербурге, в музее-квартире Шаляпина на улице Графтио, висит портрет певца кисти художника Александра Яковлева. В своё время портрет находился в Москве. Если верить семейной легенде, рассказанной дочерью Шаляпина, в день смерти её отца картина треснула.

Собрался эмигрировать и поэт и прозаик Фёдор Сологуб. Оформил документы, получил разрешение, собрал вещи – и, как гласит предание, именно в это время его жена, поэтесса и переводчица А.Н. Чеботаревская, бросилась с Тучкова моста в Неву. Почему именно тогда, когда была уже оформлена виза на выезд, – никто не понимал. Одни говорили, будто вмешалась ЧК. Другие утверждали, что родная земля не отпустила. Фёдор Сологуб остался один, в смерть Чеботаревской не верил и, как утверждает легенда, до конца дней ждал жену. Стол накрывал на двоих. Был уверен, что она вернётся домой. Несколько лет прислушивался к звонку в передней. По легёнде, жена его погибла в пасмурные декабрьские дни, и с тех пор Сологуб повторял: «Я умру от декабрита». А по весне, говорили, её тело всплыло чуть ли не под окнами их дома на Васильевском острове. Эти легенды не соотносятся с реальными фактами. Анастасия Чеботаревская погибла 23 сентября. Тело ее, действительно, вспыло по весне около Тучкова моста, но квартира Сологуба находилась в то время на 10-й линии Васильевского острова. Впоследствии он переехал на набережную реки Ждановки, но уже после описываемых событий.

Сологуб так и не эмигрировал. В конце жизни впал в мистицизм, делал невероятные математические вычисления, чтобы доказать существование загробного мира, в котором он обязательно встретится со своей Анастасией. Умер Сологуб в полном одиночестве, в 1927 году.

Как вспоминает поэтесса Ирина Одоевцева в своих мемуарах «На берегах Невы», за год до гибели одного из ведущих представителей русской поэзии начала XX века Николая Гумилёва произошел случай, на который она, зная о мистических настроениях Гумилёва, но не придавая им особого значения, сразу не обратила внимания. В ночь с 14 на 15 октября 1920 года, в день рождения М.Ю. Лермонтова, Гумилёв заказал панихиду по своему любимому поэту Выходя из церкви после окончания заказанной службы, задумчиво спросил, не слышала ли она, как один раз священник ошибся и вместо «Михаил» сказал «Николай». – «Нет, не заметила», – ответила она. А он покачал головой, недоверчиво улыбнулся и закурил новую папиросу. «Ну, значит, я ослышался. Значит, мне почудилось. Но мне что-то не по себе. По ком совершалась панихида? По Михаилу или Николаю?»

Фёдор Сологуб и Анастасия Чеботаревская

Гумилёв родился в семье морского врача в Кронштадте. По семейному преданию, в день его рождения на острове свирепствовала буря, и нянька маленького мальчика будто бы предсказала ему «бурную жизнь», хотя, по иронии судьбы фамилия Гумилёв в переводе с латинского означает «смирный». Пророчество сбылось. Жизнь его оказалась бурной. За храбрость во время Первой мировой войны он был награжден двумя Георгиями, а в мирной жизни дважды совершал попытки самоубийства из-за отвергнутой любви.

К революции Гумилёв относился сложно. Непосредственного участия в ней не принимал, однако приветствовал открытые ею на первых порах новые возможности для искусства. И при этом никогда не прерывал отношений со старыми друзьями, которых новые власти подвергали невиданным гонениям. Это и сыграло решающую роль в его судьбе. Согласно одной легенде, какой-то знакомый по фронту офицер предложил Гумилёву войти в антисоветскую организацию. Гумилёв отказался, но, как утверждает легенда, «предрассудки дворянской чести не позволили ему пойти с доносом».

Николай Степанович Гумилёв

В результате 4 августа 1921 года он сам был арестован и обвинен в принадлежности к неизвестной ему Петроградской боевой организации. На допросах Гумилев вёл себя с достоинством, считал свой арест обыкновенным недоразумением и, если верить фольклору, увлеченно беседовал со следователем о литературе. Впрочем, следователи были разные, и когда одного из них кто-то из знакомых Гумилёва спросил о судьбе поэта, тот переспросил: «Какой Гумелевский? Не знаю такого. У нас свои поэты есть».

Через несколько дней после ареста Гумилёв был приговорен к расстрелу. Узнав об этом, Горький немедленно выехал в Москву, чтобы просить Ленина вмешаться в дело. Ленин будто бы пообещал поговорить с Дзержинским. Вождь революции вообще, по рассказам самого Горького, якобы гарантировал, что по делу Петроградской боевой организации никто не будет расстрелян. И только вернувшись в Петроград, Горький узнал, что все 60 человек, в том числе и Гумилёв, уже расстреляны. Впрочем, Анна Андреевна Ахматова эту историю излагала иначе. Будто бы Ленин позвонил Дзержинскому, и коротко отрезал: «Если виноват – расстрелять».

Ни место казни, ни точное время её проведения неизвестны. По одной из версий, это произошло вблизи пригородного поселка Бернгардовка то ли 24, то ли 25 августа 1921 года. В Петрограде рассказывали, что Гумилёв встретил смерть, как и подобает бесстрашному русскому офицеру, каким его всегда представлял сам поэт: «улыбаясь, с папиросой в зубах».

Впрочем, в городе долго жила легенда о том, что Гумилев не был расстрелян, что в результате стечения каких-то невероятных обстоятельств он остался жив и сумел затеряться на необъятных просторах большевистской России. Эту версию будто бы подтверждает одна «чекистская легенда», рождённая якобы в недрах КГБ в ту пору, когда органы безопасности всеми мыслимыми и немыслимыми средствами пытались спасти собственную репутацию. Легенда утверждает, что в самый последний момент к месту казни подъехал некий неназванный высокий чекистский чин и «на свой страх и риск» попытался спасти Николая Степановича. «Поэт Гумилев, выйти из строя!» – крикнул он и услышал в ответ: «Здесь нет поэта Гумилева, здесь есть офицер Гумилёв». По другой легенде, когда приговорённых к смерти везли по Ириновской железной дороге к месту казни, над вагоном неведомо как появился «красный шар, алый столп при огненном облаке». И когда этот туман рассеялся, оказалось, что Гумилёва в вагоне нет. Да и мать Гумилёва, если верить фольклору, до самой смерти не покидала надежда увидеть сына живым. Не такой человек Николай Степанович, будто бы говорила она, чтобы так просто погибнуть. Ему непременно удалось бежать при помощи своих почитателей, и он уже давно «пробрался в свою любимую Африку».

Петроград полнился слухами об арестах, убийствах и конфискациях. Передаваясь из уст в уста, слухи превращались в легенды. Как-то раз в дом князей Салтыковых пришел с обыском отряд красногвардейцев. Солдат встретила глубокая, чуть ли не выжившая из ума старуха, плохо говорившая по-русски. Командир отряда обратился к престарелой княгине: «Мадам, именем революции все принадлежащие вам ценности конфискуются и отныне являются народным достоянием». Старуха не возражала, помогала красноармейцам собирать драгоценности и произведения искусства. Напоследок потребовала: «Если вы собираете народное достояние, извольте сохранить для народа также и эту птицу», – и подала клетку с облезлым попугаем. «Мадам, народ не нуждается в этом… попугае», – возразил командир. «Но это не простой попугай, а птица, принадлежавшая Екатерине II, эта птица историческая». Она щелкнула пальцами и, если верить легенде, попугай хриплым голосом запел: «Славься сим Екатерина! – помолчал и завопил: – Платош-ш-а!!» Видимо, речь шла о Платоне Зубове, известном фаворите императрицы. Говорят, отряд сдал-таки попугая куда следует. Но куда он затем делся – умер от голода или от старости, неизвестно.

Смерть в то время была явлением обыкновенным. По воспоминаниям современников, очень многим помог выжить Алексей Максимович Горький. Рассказывают, что в голодном Петрограде он выдавал справки самым разным дамам – знакомым и незнакомым – приблизительно одинакового содержания: «Сим удостоверяю, что предъявительница сего нуждается в продовольственном пайке, особливо же в молочном питании, поскольку беременна лично от меня, от буревестника революции». Срабатывало будто бы безотказно.

Алексей Максимович Горький

Однозначный ярлык пролетарского писателя и личного друга вождя революции, присвоенный Горькому советской властью, заслонил в общественном сознании образ сложного и противоречивого человека, каким был на самом деле выдающийся русский писатель, критик и публицист, общественный и революционный деятель Алексей Максимович Пешков, взявший себе литературный псевдоним Максим Горький. О его недюжинном художественном таланте и о том, сколько творческих и физических сил он отдавал писательскому ремеслу, можно судить по одной любопытной легенде. Во время работы над «Жизнью Матвея Кожемякина», при описании сцены, во время которой один из персонажей романа ударил жену ножом в печень, Горький упал в обморок. Жена писателя Мария Андреева бросилась к мужу и будто бы «обнаружила у него на животе кровавый след от ножевой раны».

Он всем своим творчеством, потенциал которого был, казалось, неисчерпаем, а возможности использования его в пропагандистских и агитационных целях безграничны, активно способствовал созданию революционной ситуации в России. Чего стоит один образ Пелагеи Ниловны в романе «Мать». Между тем подготовке революции он отдавал не только свой недюжинный творческий талант. Он лично участвовал в практических акциях большевиков, ходил на демонстрации, направленные против самодержавия, организовывал сборы подписей под воззваниями, принимал непосредственное участие в работе подпольных типографий. За это его не раз арестовывали, ссылали, а однажды он был даже заключен в Петропавловскую крепость.

Впрочем, очень скоро отношение к Горькому резко изменилось. Часть петроградской литературной элиты считала его человеком, прочно связанным с большевиками и потому глубоко чуждым подлинной русской интеллигенции. Даже известные легенды о личном ходатайстве Горького перед Лениным о помиловании великих князей и спасении приговорённого к расстрелу Николая Гумилёва считались придуманными самим Горьким. Неслучайно в этих легендах присутствует один и тот же сюжет: Горький заручился согласием Ленина на помилование, но московские чекисты узнали об этом и постарались, чтобы к возвращению писателя в Петроград приговор был уже приведен в исполнение. И действительно, ни разу ходатайства Горького не достигли предполагаемых целей.

Сразу после Октябрьского переворота, особенно в 1918 году, Горькому стало ясно, что с революцией, лозунгами которой стали экстремистские призывы: «Мир хижинам, война дворцам» и «Кто не с нами, тот против нас», ему не по пути. Горький начал издавать свои «Несвоевременные мысли», ставшие, по сути, открытой полемикой с Лениным по вопросам теории и практики революции. Он, пожалуй, был одним из первых, кто ясно увидел, что в пылу политической риторики о судьбе революции, как таковой, были проигнорированы отдельные судьбы сотен и тысяч лучших представителей того народа, ради которого революция якобы совершалась.

Чтобы понять, сколь трудной была его внутренняя борьба с самим собой, достаточно вспомнить, что знаменитый каннибальский лозунг «Если враг не сдается, его уничтожают!» принадлежит Горькому. Так в 1937 году была озаглавлена его статья в «Известиях», приуроченная к сфабрикованному Сталиным очередному политическому процессу.

И, тем не менее, что бы ни говорили сегодня об этом и в самом деле великом писателе, силы духа у него не отнимешь. Он хорошо понимал свою роль в разжигании пламени революции. А самоирония была, видимо, простой и надежной гарантией самосохранения. От распада. Горькому это удалось. Хотя, как вспоминает один из собеседников писателя, в последние годы жизни, на вопрос, как он оценивает время, прожитое в большевистской России, писатель Максим Горький ответил печальным каламбуром: «Максимально горьким». Кто знает, может быть, при этом он вспомнил, как однажды поссорился с Виктором Шкловским, который бросил ему в лицо обидный каламбур: «Человек – это звучит горько!». Впрочем, это выражение давно уже обросло многочисленными легендами. Согласно одной из них, в петроградской квартире Горького на Кронверкском проспекте существовала традиция: при посещении туалета каждый мог оставить свою подпись на стене. Рассказывают, что традиция оборвалась, когда Горький обиделся на кого-то из посетителей, который на самом видном месте написал: «Максим Гордый – звучит горько».

Сразу после смерти Горького поползли слухи, что его отравили. Якобы ему прислали коробку конфет. Он сам съел одну конфету и ещё угостил двух санитаров. Все трое тут же скончались. Утверждали, что конфеты были от Сталина. Такая нелепая, шитая белыми нитками версия, если верить той же легенде, была специально запущена сотрудниками НКВД, чтобы скомпрометировать саму идею отравления, поверить в которую всемирное сообщество было в то время готово.

При поддержке Горького в конце 1919 года в Петрограде был организован знаменитый Дом искусств, вошедший в литературную историю под аббревиатурой «ДИСК». Он разместился в доме, построенном в свое время для обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Н.И. Чичерина. С середины XIX века дом перешел в собственность купцов Елисеевых, которые, по легенде, сразу после большевистского переворота замуровали в его стены пресловутое «елисеевское серебро». По воспоминаниям очевидцев, обитатели Дома искусств – писатели и художники, сценаристы и режиссеры – после очередного получения «особо экзотического пайка, состоявшего из лаврового листа и душистого перца, с голодным блеском в глазах бросались выстукивать коридоры».

В Кунсткамере из поколения в поколение передается детективная легенда об утраченной в то бурное революционное время голове казнённой при Петре I за детоубийство Марии Гамильтон. Заспиртованная голова хранилась в стеклянной колбе. Будто бы спирт вскоре после революции был использован неким неразборчивым комиссаром по прямому назначению. А голова исчезла. Перепуганные хранители обратились к матросам стоявшего у причала напротив Кунсткамеры корабля с просьбой найти голову «английской шпионки». Матросы пообещали. Однако из этого ничего не вышло. Корабль ушел, и матросы надолго пропали. Чуть ли не через год, как рассказывает легенда, они неожиданно появились в музее и предложили изумленным смотрителям взамен одной головы английской леди целых три головы… басмачей. Говорят, эти головы до сих пор находятся в экспозиции Кунсткамеры.

В 1918 году в Петрограде был открыт один из первых музеев при новой власти – Музей академических театров. Ныне это Музей театрального и музыкального искусства. Идея его создания владела умами петербургских актеров ещё дореволюционные времена. В основу предлагалось положить экспозицию первой выставки театральной старины, собранную в 1908 году. Но не было постоянного помещения. Сохранилось предание о том, что однажды делегация актеров пришла с этим предложением к директору императорских театров Теляковскому. Владимир Аркадьевич вежливо выслушал, проявил заинтересованность, но сослался на отсутствие специального помещения. Провожая делегацию, он будто бы сказал: «Не в моей же квартире музей устраивать…». Прошло время. После революции все театры были национализированы, квартиры влиятельных особ реквизированы, и Музей академических театров по иронии судьбы разместился в квартире бывшего директора императорских театров.

В том же году получил статус дворца-музея и был открыт для посетителей Юсуповский дворец на Мойке. В Синей гостиной, предназначенной для приема великих князей, в своё время, как передаёт легенда, находились три столика со столешницами, инкрустированными старинной римской мозаикой. В наши дни, рассказывают экскурсоводы дворца-музея, в гостиной только один столик. Ещё два будто бы после революции оказались в Эрмитаже. Так это или нет, никто, пожалуй, теперь не знает, но вот уже многие годы эти столики являются предметом спора между двумя музеями.

Одна из легенд послереволюционного Петрограда повествует о том, как в 1918 году Петроградский губисполком получил телеграмму из Царского Села, которая сообщала, что после бегства белогвардейцев в одном из прудов Екатерининского парка нашли сброшенный с пьедестала обезображенный бюст Карла Маркса. В Царское Село спешно была направлена комиссия во главе со скульптором Синайским, будто бы автором памятника основателю марксизма, созданного в рамках ленинского плана монументальной пропаганды. К приезду высокой комиссии бюст был уже установлен на постамент и укрыт белоснежным покрывалом. Предстояло его вторичное торжественное открытие. Под звуки революционного марша покрывало упало, и Синайский в ужасе отшатнулся. Перед ним хитро и сладострастно улыбался, склонив едва заметные мраморные рожки, эллинский сатир – одна из парковых скульптур Царского Села. Синайский, рассказывает легенда, осторожно оглянулся вокруг, но ничего, кроме неподдельного революционного восторга на лицах присутствовавших, не заметил. «Памятник» великому основателю был открыт.

Одновременно с установкой новых памятников согласно ленинскому плану монументальной пропаганды предполагалось убрать с улиц и площадей города ряд памятников, не отвечавших идеологическим пристрастиям и художественным вкусам новых хозяев. В результате Петроград лишился нескольких памятников основателю города Петру Великому. Были уничтожены монументы «Царь-плотник» и «Петр I, спасающий рыбаков близ Лахты», стоявшие на набережной Невы напротив павильонов Адмиралтейства, и памятник Петру I на Сампсониевском проспекте. Легенда того времени утверждает, что как минимум один из этих памятников чудом сохранился: его будто бы спрятали в Неве, на глубине трёх метров, напротив Летнего сада. Здесь надо сделать одну оговорку. В своё время копия скульптуры «Царь-плотник» была подарена Петербургом голландскому городу Саардаму. Там она сохранилась в первозданном виде, и уже в наши дни голландцы изготовили копию с копии и, в свою очередь, сделали Петербургу ответный подарок. Эта копия и украшает сегодня Адмиралтейскую набережную. Восстановлен на старом месте и памятник основателю Петербурга на Сампсониевском проспекте.

Собственный сад Зимнего дворца

Во время одного из революционных субботников была разобрана замечательная ограда Собственного сада у западного фасада Зимнего дворца. «Вина» ограды состояла в том, что её кованые звенья содержали в своем рисунке символ российской государственности – двуглавого орла. Орлы были выломаны и, видимо, переплавлены в печах металлургических заводов. Сама же ограда была перенесена на проспект Стачек, а гранитные пилоны и цоколь, по преданию, были использованы для мемориала на Марсовом поле. Правда, по другой легенде, «блоками красного песчаника от ограды Собственного сада облицован цоколь здания, стоящего на углу Почтамтской улицы и Конногвардейского переулка».

Летом 1917 года, во время рытья канавы для водопровода на острове Голодай рабочие наткнулись на гроб с останками некоего военного в форме николаевского времени. И хотя гроб был один-единственный, по городу пошла гулять легенда о том, что найдены гробы с казнёнными декабристами. Легенда имела такой мощный резонанс среди художественной и научной общественности, что на её основании, на месте этой случайной находки в 1926 году был установлен обелиск в память о пяти казнённых, существующий до сих пор.

С приходом к власти большевиков Петроград охватила лихорадка переименований – идеологическая болезнь, метастазы которой с поразительной скоростью распространились на все сферы городского хозяйства. Переименовывались улицы, мосты, производственные предприятия, общественные здания, театры, реки, каналы и прочие городские объекты. Эпидемия началась в 1918 году, и достигла своего пика в начале пятидесятых. Всё, что по тем или иным причинам не могло быть предано забвению путем упразднения или разрушения, переименовывалось. В 1923 году Петроградский губисполком отменил старые названия трёх параллельно идущих улиц: Фурштатской, Захарьевской и Шпалерной, присвоив им имена революционеров Ивана Каляева, Петра Лаврова и Ивана Воинова. Этим же постановлением Сергиевская улица переименовывалась в улицу Чайковского, в память о композиторе Петре Ильиче Чайковском, который учился в Училище правоведения, находившемся вблизи этой улицы на набережной Фонтанки. Тем не менее, появилась легенда о том, что Сергиевской улице присвоено имя известного в свое время народника Николая Васильевича Чайковского, однофамильца композитора. Легенда получила настолько широкое распространение, что редколлегии справочника «Весь Ленинград» за 1926 год пришлось рядом с топонимом «Улица Чайковского» в скобках дать разъяснение «комп.», чтобы доверчивый обыватель не спутал великого композитора с бывшим народником, позже – откровенным врагом советской власти Н.В. Чайковским.

Напомним политическую биографию Николая Чайковского. Она началась в середине 1860-хгодов, когда он вступил в основанную М. А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. Имя Чайковского увековечено в названии этого кружка – «чайковцы». Но после октября 1917 года политическая ориентация Чайковского резко изменилась. Он вошел в состав Всероссийского комитета спасения Родины и Революции, который готовил восстание против советской власти. В 1918 году он участвовал в Союзе возрождения, а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавил Верховное управление Северной области. В 1920 году Николай Чайковский стал членом южнорусского правительства при генерале Деникине. Коллекционеры хорошо знают подписанные им денежные знаки, известные под названием «чайковки». Ясно, что в 1923 году его именем улицу назвать не могли. Однако легенда существует до сих пор. Возникновение и необыкновенная живучесть её, вероятно, связаны с тем, что параллельные улицы названы именами революционеров, в ряду которых более уместным кажется имя Чайковского-революционера, пусть даже бывшего, чем композитора.

В 1920 году госпитальному судну «Рига» присвоили новое имя «Народоволец». Случилось это незадолго до катастрофы, которую матросы как бы тайно предчувствовали и с суеверным страхом ожидали. По старой морской традиции, корабль не должен менять имя, данное ему с самого начала. Переименование всегда ведет к несчастью. Однажды причаленный у набережной Васильевского острова корабль вдруг дал крен, лёг на борт и затонул. Говорили, что он был построен с изъяном: страдал постоянным креном на правый борт. Для придания судну равновесия на противоположном левом борту имелась специальная цистерна, постоянно заполненная водой. Согласно расхожей легенде, один матрос привел на борт девушку.

«Они спустились в трюм. Случайно девица открыла кингстон, который матрос не сумел закрыть». Судно потеряло остойчивость и перевернулось.

В Петрограде распевали частушку на мотив «Яблочка»:

Эх, клёшики,

Да что наделали —

«Народовольца» потопили,

С бабам бегали!

Ещё говорили, что за сутки до аварии с корабля ушли крысы, о чем вахтенный матрос будто бы своевременно доложил капитану, но тот не придал этому никакого значения. А крысы тем временем организованно покидали корабль: шли они по трапу, как рассказывали «очевидцы», «гроссами, то есть подразделениями по сто четыре штуки в каждом, и сразу устремлялись к церкви Киевского подворья, что на углу набережной и Пятнадцатой линии». Здесь эти твари ринулись в подвал, «сожрали все восковые свечи и муку для просфорок, а потом распространились по всему Васильевскому острову».

Иногда переименования сопровождались откровенными курьёзами, которые, так или иначе, находили отражение в городской мифологии. В начале 1920-х годов Екатерининский канал был переименован в канал Грибоедова, в память об Александре Сергеевиче Грибоедове, авторе бессмертной комедии «Горе от ума». В справочниках так и указывали: канал им. пис. Грибоедова. Однако некоторые до сих пор считают этот факт не более чем легендой, и утверждают, что каналу присвоено имя известного хозяйственника, некоего инженера К.К. Грибоедова, скончавшегося в 1922 году.

Был переименован и старейший Калинкинский пивоваренный завод. Согласно фольклору, это произошло совершенно неожиданно, в перерыве заседаний Третьего всероссийского съезда советов рабочих и солдатских депутатов, который проходил в 1918 году в Таврическом дворце. Рабочие Калинкинского завода выставили для делегатов съезда бесплатное угощение. Дорвавшись до любимого напитка пролетариата, делегаты затянули перерыв допоздна. Пьяно стучали кружками о мраморные подоконники, смачно сдували пену на яркие дубовые паркеты и прокуренными голосами горланили песню любимого героя революционной толпы Стеньки Разина «Из-за острова на стрежень…». После этого нехотя вернулись в зал заседаний и первым пунктом приняли постановление: присвоить Калинкинскому пивоваренному заводу имя Степана Разина.

Возможно, среди делегатов того съезда были и те, кто 19 января 1918 года с толпой революционных матросов ворвался в палаты Мариинской больницы, расстреляв без суда и следствия находившихся там бывших трёх министров Временного правительства. Сгоряча матросов посадили в Петропавловскую крепость, но уже тогда, принимая новых постояльцев, комендант крепости Павлов будто бы громогласно заявил: «Место им во дворце, а не в тюрьме». Узнав об этом, Зинаида Гиппиус записала в своих «черных тетрадях»: «Ну, вот и увидим их в Таврическом».

Наконец в 1924 году эпидемия переименований настигла и названия самого города. В траурные январские дни в числе мероприятий по увековечению памяти В.И. Ленина II съезд Советов «поддержал предложение петроградских рабочих» и своим постановлением переименовал Петроград в Ленинград. По удивительно неправдоподобному преданию, восемнадцатилетний Шостакович будто бы сказал одному из своих друзей: «Неужели, если когда-нибудь я стану великим, как Ленин, город после моей смерти назовут Шостаковичградом?».

Советский ленинград 1924–1991

Утраты

В ГЛУБИНЕ ПАМЯТИ ОХВАЧЕННОГО бедой послереволюционного Петрограда хранилось предание, всплывшее на поверхность уже после смерти величайшего инквизитора всех времен и народов. Будто бы в первые недели революции Сталин появлялся на заседаниях и приемах в Смольном как-то неожиданно, из боковых и задних дверей. «Зачем вы это делаете?» – спросил его один из партийных товарищей. «Больше бояться будут», – будто бы ответил начинающий великий вождь и учитель всего человечества.

С этого времени городской фольклор как бы утрачивает способность отражать созидательное, творческое начало бытия. В нём всё более явственно звучит тема разрушения, гибели, смерти, утраты. Впервые мистические видения прошлого приобретали конкретное содержание, а самые невероятные предчувствия находили фантастические подтверждения.

Молва утверждала, что на вершине Нарвских триумфальных ворот поселился колдун. Временами он принимает образ Славы, управляющей шестёркой коней, которые «мчались со всем Петроградом в чёрную бездну». Говорили, что художнику Павлу Филонову однажды удалось его увидеть, и он изобразил колдуна на своем загадочном полотне «Нарвские ворота». Но понять сюжет этой необыкновенной картины люди до сих пор будто бы не могут.

Не сходили с уст обывателей многочисленные легенды о крысиных походах. Будто бы крысы в несметных количествах населяли амбары на берегу Невы, неподалеку от Александро-Невской лавры. Когда этим мерзким тварям хотелось пить, они текли к реке живым потоком и могли обглодать до костей лошадь, попадись она на дороге, «как муравьи очищают лягушку». Какая-то таинственная сила поднимала эти жуткие полчища. Они шли среди бела дня по мостовой. Останавливались трамваи, шарахались кони, цепенели прохожие, а крысы всё шли и шли. Они пересекали улицы, доходили до Невы и неожиданно исчезали. Как в землю проваливались. «Знак беды… знак беды…» – шептали горожане.

Собор Христа Спасителя (Спас-на-Водах)

Тем не менее какая-то надежда в людях ещё теплилась. Родилось поверье: благополучие Петербурга – Петрограда – Ленинграда, его честь и достоинство оберегаются тремя всадниками, рыцарями сказочного города: Петром I, Николаем I и Александром III. Пока они стоят на страже царственного града, никакой катастрофы не произойдет. В 1937 году, когда памятник Александру III сняли с пьедестала и отправили за решётку Русского музея, знак беды в сознании ленинградцев обозначился так явственно, что в него поверили окончательно.

Но началось всё гораздо раньше. Мы уже говорили о памятниках монументальной скульптуры, утраченных в результате реализации ленинского плана монументальной пропаганды. В архитектуре первыми жертвами нового режима стали культовые сооружения.

В 1911 году на набережной Ново-Адмиралтейского канала, на деньги, собранные по всей России, был возведён храм Христа Спасителя, ставший памятником морякам, погибшим во время русско-японской войны. Мы уже о нём однажды упоминали. Это был «символ братской могилы для погибших без погребения героев-моряков». Храм строился по проекту архитектора М.М. Перетятковича в ретроспективном стиле и напоминал древнерусский белокаменный храм Покрова Богородицы на Нерли. На внутренних стенах храма были укреплены бронзовые доски с именами двенадцати тысяч погибших моряков – от рядовых до адмиралов. Над досками висели копии судовых икон и были начертаны названия кораблей.

В 1932 году храм Христа Спасителя, или, как его называли в народе, Спас-на-водах, был взорван. По одной из городских легенд, доски с именами погибших сбросили в Неву. По другой легенде, местные жители собирали разбросанные взрывом осколки мемориальных бронзовых плит и прятали их по домам. Сохранить удалось не все. Одну из досок, говорят, ещё долго можно было увидеть в магазине вблизи Большого дома. На ней разделывали мясные туши. Согласно той же легенде, камни разрушенного храма пошли на строительство Большого дома. Одна из мозаик, изображавшая лик Иисуса Христа, упала в Ново-Адмиралтейский канал. По сохранившимся преданиям, глаза Спасителя ещё долго глядели в небо со дна канала.

По воспоминаниям очевидцев, уничтожение храма городские власти превратили в праздник. Если верить легендам, на противоположном берегу Невы, на Васильевском острове, был сооружён специальный помост, откуда руководители Ленинграда наблюдали за гибелью «символа старого режима».

Трагическая очередь дошла и до кронштадтского Морского собора, построенного в 1913 году гражданским инженером В.А. Косяковым по образцу православного собора Святой Софии в Стамбуле. Его решили взорвать. И раз навсегда покончить с религиозным дурманом на мятежном острове. Под фундамент собора заложили несколько тонн взрывчатки, подожгли фитиль. Громадная масса собора медленно приподнялась над землёй, на мгновение застыла в воздухе, и на глазах изумленной толпы, как рассказывает легенда, медленно опустилась на прежнее место. Может быть, это была ошибка взрывников, может быть, вмешательство небесных сил. Однако собор больше не трогали.

Вскоре в стенах храма открыли клуб имени Максима Горького. В народе его сразу прозвали «Максимкой». Однако одновременно в Кронштадте родилась легенда о том, что клуб назван не по имени пролетарского писателя, а в честь негритёнка, прозванного моряками Максимкой, из одноименного морского рассказа Станюковича.

В конце 1990-х годов были предприняты две попытки установить на куполе собора крест. Обе они закончились неудачно. В первом случае прекратилось финансирование, и работы по изготовлению креста пришлось свернуть. Во втором случае крест размером семь на четыре метра и весом более двух с половиной тонн был изготовлен и даже позолочен. Однако при установке сорвался с троса и рухнул на землю. При падении крест развалился и восстановлению не подлежал. Верующие люди утверждают, что это Бог наказывает за то, что храм до сих пор не передан православной церкви. Как только в 2005 году начался процесс передачи, необъяснимые чудеса продолжились. Так, сами по себе начали проявляться лики святых на фасаде храма, некогда тщательно замазанные штукатуркой и закрашенные.

Трудную судьбу, согласно одной из довоенных ленинградских легенд, пережил и Троицкий собор в слободе старейшего Измайловского полка – творение гениального архитектора В.П. Стасова. Его якобы собирались перестроить и превратить в крематорий. Только война будто бы помешала исполнению этого безумного плана.

Троицкий собор Измайловского полка

До января 1930 года перед Троицким собором стоял величественный Памятник Славы, возведенный в честь побед российского оружия во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Памятник, созданный по проекту архитектора Д.И. Гримма, представлял собой колонну, сложенную из шести рядов пушечных стволов, отбитых в ту войну у турок. Вокруг колонны на отдельных гранитных пьедесталах стояли артиллерийские орудия, также захваченные у неприятеля. В один прекрасный день всего этого мемориального ансамбля вдруг не стало. Городская легенда связывает его исчезновение с подготовкой государственного визита наркома Ворошилова в дружественную Турцию. Как утверждает легенда, турки сочли оскорбительным существование в далеком Ленинграде столь выразительного напоминания о своём, ещё сравнительно недавнем в то время, поражении. И судьба Памятника Славы была решена. Он исчез в плавильных печах одного из металлургических заводов. Ныне памятник вновь занял свое историческое место. Он восстановлен в рамках подготовки празднования 300-летия Петербурга.

Угроза разрушения нависла и над мемориальным храмом-памятником Воскресения Христова, более известным в народе как Спас-на-крови. В 1930-х годах было принято решение снести его как «образец дурного вкуса в архитектуре». На его месте предполагалось возвести образец социалистической архитектуры – Дворец работников связи. Художественная общественность Ленинграда металась в отчаянии, пытаясь сохранить мемориальный храм. Спасти положение удалось одному архитектору, который неожиданно воскликнул: «Что же, теперь здесь будет Связь-на-крови!?»

Власти задумались. Собор оставили в покое. Правда, от своих идей переоборудования культовых сооружений во дворцы культуры не отказались. Дворец работников связи устроили из другой церкви – Реформатской, на Мойке.

Чудесным образом будто бы был спасён и облик Петропавловского собора. В те годы в болезненном сознании большевистских чиновников возник бредовый проект замены Ангела на шпиле собора скульптурой Сталина. И опять же спас случай. На одном из заседаний, всерьёз обсуждавших этот проект, академик Орбели будто бы, не скрывая сарказма, спросил: «Помилуйте, Петропавловский собор отражается, как в зеркале, в водах Невы. И что же, товарищ Сталин окажется вниз головой?».

Это был не первый выпад Орбели против произвола большевистских чиновников. Однажды его вызвали в обком партии и сурово выговорили за то, что в Эрмитаже слишком много сотрудников дворянского происхождения. Молчал Орбели не более секунды, а потом ответил: «Я плохо разбираюсь в этом, поскольку мой род ведется с IX века, когда на Руси дворянства ещё не было».

Среди царских и великокняжеских саркофагов Петропавловского собора находится мраморная гробница супруги сына Александра II Павла Александровича – Александры Георгиевны, урожденной принцессы Греческой, скончавшейся в 1891 году. Говорят, гробница вот уже более пятидесяти лет пуста. Будто бы в 1930-х годах греческое правительство обратилось к Сталину с просьбой передать останки принцессы для перезахоронения в Афинском пантеоне. Легенда утверждает, что Сталин согласился обменять прах Александры Георгиевны на один мощный экскаватор, столь необходимый для социалистической индустрии.

На Кадетской линии Васильевского острова, из рук Ангела, что стоит на куполе церкви Святой Екатерины, неистовые атеисты выбили крест. По одной из легенд, он закопан где-то на Васильевском острове. Может быть, в подземном ходе, который якобы вел к дому настоятеля на 1-й линии. С тех пор среди верующих считалось, что благоденствие и процветание города начнётся только тогда, когда крест вернётся к Ангелу.

В 1932 году была закрыта старинная Владимирская церковь, построенная ещё при Елизавете Петровне. Ее передали Публичной библиотеке для книгохранилища. Верующим церковь возвратили только в 1990 году. И все эти годы время от времени библиотечным служащим являлся призрак расстрелянного священника с запекшейся кровью на ризе. Призрак молча проходил сквозь «оцепеневших от ужаса людей в направлении осквернённого алтаря» и только затем полностью растворялся в воздухе.

Говоря об отношении советской власти к национальным реликвиям, следует ненадолго вернуться к легендам вокруг захоронения фельдмаршала Кутузова в Казанском соборе. Помните, мы говорили о вскрытии гробницы полководца для выяснения, погребено ли вместе с телом фельдмаршала его сердце? Для этого была создана специальная комиссия. Результатом её работы явился Акт, подтверждающий наличие свинцовой банки с заспиртованным сердцем полководца. Однако в контексте нашего повествования важно другое. Напутствуя комиссию для решения «важнейшего научного вопроса, где находится сердце Кутузова», руководитель ленинградских большевиков С.М. Киров будто бы добавил, что «заодно надо пошарить кругом, и если там окажутся ордена и регалии фельдмаршала, то их изъять».

Церковь Екатерины Великомученицы на Кадетской линии В.О.

На весь Бокситогорский район Петербургской губернии славился в своё время Петропавловский собор в деревне Сомино. О его колоколах ходили легенды. Любой человек мог подняться на колокольню и попробовать себя в качестве звонаря. Такой был местный обычай. Рассказывали, что многие приезжали в Сомино специально, чтобы похвастаться мастерством, поражая округу колокольными звонами. Слава одного такого звонаря до сих пор сохраняется в народной памяти. Он ухитрялся привязывать колокольчики к каждому пальцу обеих рук, веревку больших колоколов укреплял на локтях, а самым большим колоколом управлял с помощью специальных ножных педалей.

В 1930-х годах собор подвергся разграблению. В присутствии всех деревенских и окрестных жителей, специально согнанных к церкви, сбросили наземь главный колокол. К всеобщему ужасу, колокол упал прямо на паперть собора. Одна из ступеней просела и раскололась. С того времени в деревне Сомино появился мемориальный обычай, свято соблюдаемый до сих пор: при посещении Петропавловского собора никогда не наступать на эту пострадавшую ступень.

В 1854 году на Николаевском мосту, ближе к съезду на Васильевский остров, была установлена часовня Святителя Николая Чудотворца, построенная по проекту архитектора А.И. Штакеншнейдера. В советское время часовню превратили в кладовку для хранения мётел, лопат, ломов и другого инструмента мостового уборщика. В предвоенном Ленинграде жила легенда о посещении этой часовни самим святителем Николаем. Зашел как-то в светлый праздник Пасхи в свою кладовку старичок-уборщик метлу поставить, а в часовне всё прибрано, и на том месте, где недавно была икона святого Николая, – образ Богородицы, а перед ним на коленях молится «ветхий-ветхий батюшка». Присмотрелся уборщик и видит: «батюшка как-то светится, словно он из лучей весь соткан». «Святителю Отче Николае, – кинулся в ноги ему сторож, – моли Бога за нас, грешных!» Улыбнулся будто бы Чудотворец, благословил старика и исчез.

Николаевский мост с часовней Николая Чудотворца

Николай Чудотворец чтился в народе и как целитель. Среди верующих была известна легенда о чудотворной иконе святого Николая в Покровской церкви. По преданию она была написана одним из священников, которого исцелил Николай Чудотворец, явившись ему во сне.

Ленинградцы шёпотом передавали легенды о Николае Чудотворце из уст в уста. И на что-то надеялись. Но очень скоро часовню снесли, будто бы в связи с предполагаемой установкой на этом месте памятника герою первой русской революции лейтенанту Шмидту.

В начале 1930-х годов собирались закрыть, а затем и снести церковь во имя Входа Господня в Иерусалим, более известную в народе как Знаменская, что стояла на углу Невского и Лиговского проспектов. Она была закончена строительством и освящена в 1804 году и с тех пор более ста лет служила архитектурной доминантой этого перекрестка. Возводилась церковь по проекту архитектора Ф.И. Демерцова. В 1932 году спас её от разрушения всемирно известный учёный, лауреат Нобелевской премии Иван Петрович Павлов. Ссориться с ним ленинградские власти не хотели. С именем знаменитого академика связаны две легенды, широко известные в городе. По одной из них, в этой церкви Павлов венчался, хотя хорошо известно, что венчание будущего великого физиолога происходило в Ростове.

Знаменская церковь

По другой занимательной легенде, Иван Петрович, будучи необыкновенно религиозным человеком, часто бывал в Знаменской церкви и даже читал на клиросе. Такая страстная религиозность учёного человека импонировала обывателю, и церковь в народе часто называли «Павловской». Эту легенду уже в наши дни попыталась опровергнуть невестка Ивана Петровича – жена его сына Всеволода. Она рассказала, как «однажды после кончины Ивана Петровича зашла в Знаменскую церковь и, к удивлению, увидела двойника Ивана Петровича, спускавшегося с большой церковной книгой с клироса. Сходство было поразительное, тем более что и седая борода этого человека была подстрижена точно так, как у Ивана Петровича. Отличие было лишь в том, что Иван Петрович после перелома ноги сильно хромал, а у этого двойника была ровная походка».

Так это или нет – сказать трудно. Но то, что Павлов был усердным прихожанином и даже почётным старостой Знаменской церкви, факт общеизвестный. Известно и то, что вскоре после его смерти храм был закрыт, а в 1940 году снесен. На его месте в 1950-х годах выстроен безликий наземный павильон станции метро «Площадь Восстания», на купол которой, говорят, до сих пор нет-нет, да и перекрестятся верующие старушки. А ещё верили, что призрак академика появляется возле станции метро «Площадь Восстания», где некогда стоял его приходской храм.

Умер Иван Петрович при обстоятельствах самых загадочных. Однажды почувствовал обыкновенное «недомогание гриппозного характера». Зная о своём организме больше, чем кто-либо, а «скроен» он был, по мнению современников, «более чем на сто лет», значения болезни не придал. Однако поддался уговорам родных и врача пригласил. Между тем, вскоре недомогание отступило, Павлов почувствовал себя хорошо, был необыкновенно взволнован и возбуждён. Ему вспрыснули морфий, он успокоился и уснул. А во сне умер. Сразу же родилась легенда о том, что умереть ему помогли. В преддверии 1937 года органам НКВД вовсе не нужен был человек, который оставался единственным, кто «открыто критиковал сталинские злодеяния».

После его смерти люди при встрече друг с другом говорили, что «умер последний свободный гражданин России». И передавали друг другу легенду о том, как умирал великий учёный. Он собрал всех своих учеников и стал диктовать ощущения человека при переходе из одного мира в другой. Последними его словами были: «Ну вот, коллеги, я и умер, – но тут же тихо продолжил, – но заметьте, щетина и ногти у меня продолжают расти». В этот момент, как утверждает легенда, в дверь постучали. Некий посетитель просил Павлова принять его. «Академик Павлов занят, – сказали ему, – он умирает».

Между прочим, лечил академика Павлова известный доктор Д.Д. Плетнёв, который впоследствии будет осужден и в 1941 году расстрелян за «неправильное» лечение Горького.

В 1938 году постановлением Ленсовета был передан профсоюзу работников жилищного хозяйства «для использования под физкультурную базу» Буддийский храм. К тому времени все художественные ценности храма были перевезены в Антирелигиозный музей, располагавшийся в Казанском соборе. По рассказам старожилов, позолоченная статуя Будды во время демонтажа была разбита, а её обломки, согласно местному преданию, «сбросили в один из прудов Елагина острова».

В 1927 году страну охватил острейший сельскохозяйственный кризис. Урожай товарного хлеба составил менее половины от урожая 1913 года. Начатая Сталиным насильственная коллективизация, а по сути, беспощадная война с крестьянством за хлеб привела к небывалому голоду в стране. В результате печально известных «чрезвычайных мер» по изъятию зерна миллионы крестьян умирали от голода в самых хлебных губерниях страны. Но даже в этих условиях продажа хлеба за границу не прекращалась. Однако в Москве понимали, что и этот канал валютных поступлений, в конце концов, может иссякнуть. Был найден ещё один источник получения валюты. Началась тщательно скрываемая от общественности продажа государством музейных ценностей – картин знаменитых художников, реквизированной церковной утвари, икон, антиквариата – за границу. Слухи об этом, трансформированные народным сознанием, превращались в фантастические легенды. Так, например, родилась «патриотическая легенда» о художниках и реставраторах, которые при подготовке картин к продаже за границу «подделывали и подменяли» их, оставляя подлинники в музейных запасниках.

Екатерингофский дворец

Согласно одной из легенд, воспользовавшись тяжелейшим положением большевистской России, Америка предложила купить Исаакиевский собор. Предполагалось будто бы разобрать его в Ленинграде на отдельные части, погрузить на корабли, перевезти в Соединенные Штаты и там собрать вновь. За это американцы якобы готовы были заасфальтировать все ленинградские улицы, в большинстве своём в то время покрытые булыжником.

По другой, столь же фантастической легенде, сытые американцы предлагали голодным русским «сто новых паровозов» всего лишь за одну решётку Летнего сада.

Пока на государственном уровне пытались решить экономические проблемы за счёт художественных реликвий и раритетов, сами эти реликвии приходили в упадок, ветшали, а при случае становились добычей отчаявшихся людей. В конце 1920-х годов, согласно официальной версии, от случайно возникшего пожара сгорел Екатерингофский дворец, некогда принадлежавший супруге Петра I Екатерине Алексеевне. По рассказам же старожилов, дворец «был разобран самими жителями района на дрова».

Впрочем, строительные работы в конце двадцатых годов XX века постепенно набирают темп. Возводятся жилые городки для рабочих, дворцы культуры, общественные здания. На улице Воинова было построено несколько жилых домов для возвратившихся в Ленинград так называемых двадцатипятитысячников. Это были те 25 тысяч рабочих, в основном коммунистов и комсомольцев, которые по призыву партии направлялись в сельские районы страны для проведения коллективизации. Они достойно выполнили задание родины и заслуживали столь же достойного вознаграждения. Однако дома для них поражали горожан своим расположением. Они стояли перпендикулярно к улице, да ещё так, чтобы окна каждого из них были обращены в сторону Смольного. Родилась легенда о том, что так они стоят неслучайно, что беззаветно преданные партии большевики, прошедшие суровую школу раскулачивания и доказавшие верность делу Ленина – Сталина, должны быть всегда рядом со штабом революции, едва ли не в полной боевой готовности. На всякий случай.

Большая Конюшенная улица, 21 (Дом Ленинградской торговли)

Едва оправившись от Гражданской войны и разрухи, город начал приводить в порядок собственное хозяйство – ремонтировались улицы и набережные, разбивались цветники, красились фасады, открывались новые магазины. В 1927 году известный в старом Петербурге бывший магазин Гвардейского экономического общества, что располагался на Большой Конюшенной улице, приобрел новый, социалистический статус. Сначала он стал называться Домом ленинградской кооперации, а затем – Домом ленинградской торговли, известным в повседневном обиходе по аббревиатуре ДЛТ. Эта короткая и звучная лексическая конструкция, легко сходившая за некие неизвестные инициалы, породила странные ассоциации. Появилась легенда о том, что в середине 1920-х годов строгие ревнители русского языка в высоких партийных инстанциях вряд ли могли допустить такую лингвистическую небрежность. Что это за Дом ленинградской торговли (ДЛТ), когда по-русски было бы правильнее: Ленинградский дом торговли (ЛДТ). Но, как назло, в 1927 году Лев Давидович Троцкий был объявлен врагом партии и народа и изгнан из священных рядов большевистского сообщества. И если оставить для такого популярного универмага аббревиатуру ЛДТ, то не станет ли это невольным памятником опальному члену ЦК ВКП(б), да ещё в недавнем прошлом председателю Петросовета? Что скажут наверху? И тогда в непростых условиях идеологической борьбы якобы и пошли на известное искажение русского языка, поступившись общепринятой логикой и правилами письма.

Лев Давидович Троцкий

Впрочем, фольклор считает, в Ленинграде всё-таки удалось установить своеобразный памятник опальному Троцкому Правда, это случилось только в 1955 году, через два года после смерти Сталина. Будто бы монументальную пятиметровую фигуру Троцкого водрузили на пьедестал перед кинотеатром «Гигант» под видом «всесоюзного старосты» Калинина. Тот же рост, та же осанка, та же козлиная бородка. Кто знает, может быть, Сталин именно в отношениях с Калининым позволял себе постоянно реанимировать и поддерживать острую ненависть к убитому им Троцкому. Известны легенды о том, как во время попоек он любил приобнять Калинина со словами: «Ах ты мой козёл… всесоюзный». И Калинин не обижался, а, приходя домой, останавливался перед зеркалом и тихо признавался себе: «А ведь прав товарищ Сталин. Вот что значит гениальность. Даже Владимир Ильич Ленин, уж на что проницательный, а не разглядел».

О Троцком в Петербурге сохранились и другие легенды. Как известно, подлинная фамилия Троцкого Бронштейн. Однажды он попал в тюрьму, где надзирателем был его однофамилец. Надзиратель Бронштейн был человеком исключительно жестоким и крайне грубым. Его все боялись и ненавидели. А среди заключенных было много товарищей по партии и революционной борьбе. Поэтому Лев Давидович будто бы и решил сменить фамилию. Чтобы ничто не связывало его с тем самым Бронштейном.

Но и новая фамилия не всегда соотносилась с её обладателем. Многие крестьяне даже в 1930-е годы ничего не знали о Троцком. Когда их арестовывали по обвинению в троцкизме, они с готовностью соглашались, и с гордостью называли себя «трактистами». То есть трактористами.

К концу 1920-х годов у ленинградцев появились надежда на улучшение жизни и даже некоторая уверенность в себе. Правда, в фольклоре того оптимистического времени всё-таки присутствует иногда едва уловимый, а зачастую довольно резкий и неистребимый привкус тревожного предчувствия.

Автор этой книги с детских лет хранит в памяти семейную легенду, слышанную некогда от родителей. Я родился поздно вечером, накануне очередной годовщины Октябрьской революции, 6 ноября 1935 года, в стенах Мариинской больницы на Литейном проспекте. Но отец сумел добраться до больничной палаты и поздравить маму только к вечеру 7 ноября. Все улицы близ Невского проспекта, по которому проходила праздничная демонстрация трудящихся, были перекрыты грузовиками и тщательно охранялись армейскими и милицейскими подразделениями, пройти мимо которых было просто невозможно. Так, под бдительной охраной вооружённого караула проходило «свободное и добровольное шествие трудящихся», покинуть которое по собственному желанию, кстати говоря, было так же трудно. Это можно было сделать, только пройдя мимо правительственных трибун на Дворцовой площади и прокричав положенные здравицы в честь великого кормчего и его партии.

В 1929 году на углу Петровской набережной и площади Революции началось строительство дома для политкаторжан. В 200 квартирах этого дома должны были жить бывшие политические каторжане и ссыльнопоселенцы, члены самых различных партий – от большевиков и меньшевиков до эсеров и бундовцев. Согласно одному из преданий, место для строительства выбирал любимец ленинградских большевиков Сергей Миронович Киров. Будто бы именно он предложил возвести дом рядом с площадью Революции. Выстроенное в конструктивистском стиле здание почти сразу же приобрело статус памятника советской архитектуры. Однако в то время оно всё же вызывало странное ощущение из-за серого казарменного цвета и узких, чуть ли не тюремных оконных проемов. В Ленинграде мрачно пошучивали: «Они привыкли при царе по тюрьмам сидеть, вот им и дом выстроили соответствующий».

В 1935 году Общество бывших политкаторжан ликвидировали. 132 семьи были выселены из Дома политкаторжан и подвергнуты репрессиям.

Дом политкаторжан

В феврале 1917 года среди прочих символов монархии восставшим народом было сожжено здание Окружного суда на Литейном проспекте, построенное ещё В.И. Баженовым. За несколько дней перед этим по городу распространился слух о том, что некая петербургская дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем. Рядом с Окружным судом находилась Сергиевская церковь, возведённая в конце XVIII века в честь национального героя Древней Руси Сергия Радонежского. В начале 1930-х годов её постигла участь многих культовых сооружений: она была разрушена.

Сергиевский собор на Литейном проспекте

На месте этих двух зданий в 1931–1932 годах вдоль Литейного проспекта были выстроены два административных дома: № 4 – по проекту архитекторов А.И. Гегелло, А.А. Оля и Н.А. Троцкого – и № 6, спроектированный И.Ф. Безпаловым. Решённые в простых и монументальных формах, выходящие на три городские магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей архитектурной среде и давно стали доминантами Литейного проспекта.

Здание Окружного суда на Литейном проспекте

Литейный проспект, 4 (Большой дом)

С 1932 года в обоих зданиях располагалось управление НКВД, зловещая деятельность которого оставила незаживающие раны в душах сотен тысяч выживших ленинградцев. «Большой дом», как его окрестили в народе, стал символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом. Одна из ленинградских легенд утверждает, что под землёй этот зловещий дом имеет столько же этажей, сколько и над землёй, а из его жутких подвалов, для удобства энкаведешников, была проложена в Неву сливная труба. По ней якобы стекала кровь казнённых и замученных. Все ленинградцы знали, почему цвет воды напротив Большого дома навсегда приобрел красноватокирпичный оттенок.

Репрессивная машина работала безотказно. Несмотря на строгую засекреченность всей деятельности этой зловещей организации, тайны Большого дома всё чаще и чаще прорывались наружу. Тщательно скрываемые, они доходили до ленинградцев в виде неопределенных слухов, рискованных догадок и опасных легенд. Рассказывали о больших книжных шкафах в кабинетах следователей, которые на самом деле внутри были пустыми и использовались во время допросов для изощрённых пыток, о подвальных застенках, где содержались заключенные, о душераздирающих криках пытаемых.

Сохранилась страшная легенда о водолазах, которые по просьбе вдовы искали на дне Невы тело её мужа – офицера, убитого в подвалах «Большого дома». Первый из них в буквальном смысле слова сошел с ума от увиденного. Когда в воду спустился другой водолаз, то сразу же «подал тревожный сигнал»: «У них тут митинг», – в ужасе кричал он в телефонную трубку. Оказалось, что к ногам убитых и потопленных был привязан груз. Сильным течением тела мертвецов подняло и «трепало так, что они размахивали руками, качали головами», и создавалась жуткая картина митинга мертвецов.

Видимо, неслучайно появилась легенда о том, что жизнь большинства строителей этого одиозного дома трагически оборвалась в его пыточных камерах и расстрельных подвалах. Его хозяева, утверждает легенда, позаботились о том, чтобы тайны бесчисленных секретных застенков НКВД были унесены в могилу теми, кто их знал.

Одновременно в народе говорили, что сами обитатели «Большого дома» ещё задолго до начала войны позаботились о собственной безопасности. В башенках на крыше дома, предназначенных для соляриев, были установлены зенитные орудия для отражения возможного нападения со стороны Литейного проспекта.

В 1930 году ярославские каменщики выложили площадь у Нарвских ворот гранитной брусчаткой красно-бурого цвета. Почти сразу сложилась довольно устойчивая, кочующая по страницам исторической литературы легенда о том, что сделано это в память о пролитой 9 января 1905 года крови питерских рабочих. Однако никаких документальных свидетельств мемориального характера этого покрытия как будто нет. А если учесть, что кровавые события января 1905 года произошли за сто метров от площади, а в Петербурге вплоть до недавнего времени было достаточно много участков мостовых, выложенных красным диабазом, то, видимо, следует считать, что дорожное покрытие площади Стачек – не более чем дань героической легенде социалистического Ленинграда.

Сохранилась легенда о первом советском проекте защиты Ленинграда от наводнений. Будто бы по инициативе С.М. Кирова план строительства дамбы представили Сталину. «Мудрый вождь поинтересовался, часто ли бывают в Ленинграде крупные наводнения. „Один раз в сто лет? – искренне удивился великий инквизитор. – Ну, у нас ещё много времени“».

С любимым другом всех рабочих, инженеров и служащих связана верноподданническая легенда, будто ленинградский завод «Светлана» назван именем его единственной дочери. На самом деле, к огорчению современных сталинистов, это название завод носит с 1913 года, когда на одном из машиностроительных предприятий акционерного общества «Айваз» было организовано самостоятельное производство осветительных электрических ламп «Светлана». Это имя не более чем аббревиатура и расшифровывается как СВЕТовая ЛАмпа НАкаливания.

В конце Каменноостровского проспекта, в Лопухинском саду, в 1930 году был установлен памятник Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Памятник был выполнен скульптором А.В. Крыжановской. Двухметровая фигура «бесстрашного рыцаря революции» в характерной полувоенной кожанке и сапогах стояла почти вся скрытая от оживлённого проспекта густыми кустами сирени. По преданию, городские власти будто бы специально «прикрыли „железного Феликса“, так как было известно, что Сталин его недолюбливал». Только после смерти «великого кормчего» кусты были вырублены.

О своеобразном, мягко выражаясь, специфическом, понимании новыми хозяевами страны исторических ценностей сохранились предания, более похожие на курьёзные анекдоты. Однажды одна из многочисленных мраморных досок с отметками уровня воды при наводнениях, что можно увидеть на фасадах многих петербургских домов, оказалась укреплённой над окнами второго этажа. На удивленные вопросы любопытных об истинном уровне подъёма воды дворник с удовольствием отвечал: «Так ведь доска историческая, памятная, а её мальчишки царапают постоянно».

Ещё более нелепо сложилась судьба памятника известному русскому путешественнику, исследователю Средней Азии Николаю Михайловичу Пржевальскому. Памятник, отлитый по модели скульптора И.Н. Шредера, был установлен в Александровском саду, перед главным входом в Адмиралтейство, в 1892 году. Кто мог тогда предполагать, что Пржевальский окажется так похож на лучшего друга всех скульпторов и путешественников Иосифа Виссарионовича Сталина? Но так распорядилась судьба. И родилась очередная легенда. Рассказывали, как однажды, путешествуя по просторам Средней Азии, Пржевальский неожиданно отклонился от маршрута, завернул ненадолго в Грузию, встретился там с некой красавицей Екатериной Георгиевной – будущей матерью Сталина, и осчастливил её, став, как утверждает эта фантастическая легенда, отцом ребенка. Легенду рассказывали шёпотом, оглядываясь по сторонам, понимая, что за её распространение можно оказаться далеко за пределами Ленинграда, если не вообще лишиться жизни. Только в последние годы об этом стало возможно говорить открыто. Неслучайно, за неимением в Петербурге других памятников их кумиру, к памятнику Пржевальскому иногда приносят цветы пожилые люди, которые всё ещё верят в светлое коммунистическое будущее и боготворят «вождя всего прогрессивного человечества».

Памятник Николаю Михайловичу Пржевальскому

Современные экскурсанты, которые вообще верят каждому слову экскурсовода, иногда задают неудобные вопросы: «А почему Сталин с верблюдом?» – «А это, – отвечают им, – символ долготерпения русского народа».

Сохранилась легенда о каком-то «придурковатом полковнике», который в 1950-х годах, проходя по Александровскому саду к месту своей службы в Главном штабе, у памятника Пржевальскому каждый раз переходил на строевой шаг и отдавал честь бронзовому монументу.

Среди узких романтических улиц Петроградской стороны есть одна из немногих, которым чудом удалось избежать переименования. Каким-то образом она сумела сохранить свое странное, словно взятое из детской сказки, название – Бармалеева. Мнения исследователей по поводу происхождения этого необычного топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространённой в Англии фамилии Бромлей. Другие ссылаются на «Толковый словарь» Даля, где есть слово «бармолить», которое означает «невнятно бормотать», и вполне вероятно, что производное от него «бармалей» могло быть прозвищем неразборчиво бормотавшего человека. От него-де и пошло название улицы.

Бармалей. Рисунок М.В. Добужинского

Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. К.И. Чуковский рассказывал, что как-то в начале 20-х годов они с художником М.В. Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица носит имя африканского разбойника Бармалея. Тут же, на улице, Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.

В 1925 году издательство «Радуга» выпустило её отдельной книжкой и, благодаря необыкновенной популярности как у детей, так и у взрослых, имя Бармалея стало известно всей стране. Ленинградцы не сомневались, что обращение Ванечки и Танечки к Крокодилу, проглотившему разбойника:

Если он и вправду сделался добрее,

Отпусти его, пожалуйста, назад!

Мы возьмём с собою Бармалея,

Увезём в далёкий Ленинград, —

имело конкретное продолжение, и бывший африканский людоед, подобревший и любвеобильный, ныне проживает в одном из домов Петроградской стороны, на тихой улице своего имени.

Чуковский, как уверяет он сам, детским писателем стал случайно. У него заболела дочь, и он, чтобы отвлечь её от болезни, стал сочинять сказки. Он был исключительно добрым и отзывчивым человеком. По утверждению современников, никогда не участвовал в травле своих товарищей по перу. Когда ему приносили на подпись какое-нибудь осуждающее письмо, он отказывался, уверяя, что подписывает только свои собственные произведения. За такую строптивость его не раз наказывали. Не всегда печатали даже его детские стихи. По одной из легенд, это будто было следствием того, что Сталин в образе усатого Тараканища увидел карикатуру на себя. Правда, другие легенды утверждают, что Сталин тут не при чем. Это, мол, переусердствовали ретивые редакторы. В эпоху тоталитарного оптимизма, за фарисейским фасадом которой душили в объятиях и зацеловывали до смерти, к героям детских сказок относились с особенной подозрительностью. Борьба за детские души была нешуточной.

В 1923 году советскому правительству удалось уговорить вернуться на родину известного писателя Алексея Николаевича Толстого, с 1918 года находившегося в эмиграции.

Жизнь Толстого в послереволюционном Петрограде складывалась непросто. Семья находилась на грани голода. Считали копейки. Если верить семейному фольклору Толстых, однажды Алексей Николаевич отдал последние пятьдесят копеек какой-то цыганке, которая предложила ему погадать. И та предсказала Толстому, что он скоро станет богатым и знаменитым. Вскоре Толстой эмигрировал, а в 1923 году советскому правительству удалось уговорить к тому времени уже знаменитого писателя вернуться. Считалось, что это было большой идеологической победой большевиков.

Толстой тут же был обласкан советским правительством. Он получил все мыслимые и немыслимые привилегии любимца власти, в том числе личный автомобиль. Вокруг его чёрного «форда», часто стоявшего у Дома книги на Невском проспекте, всегда собиралась толпа любопытных. Особый интерес вызывали буквы «АНТ», которыми украсил машину известный писатель. Толстому откровенно нравилось совпадение его инициалов с начальными буквами фамилии знаменитого авиаконструктора, чьи «АНТы» уже тогда соперничали с самолетами западных фирм.

Преисполненный чувством благодарности к советской власти, Толстой пишет роман «Хлеб», прославляющий деятельность Сталина в период Гражданской войны. Рассказывают, что, когда сын Толстого Дмитрий прочитал роман, он набросился на отца с кулаками: «Как ты посмел? Ты оскорбил нас всех! Для чего ты это сделал?» – «Для того, чтобы ты мог учиться в консерватории», – невозмутимо ответил отец.

Алексей Николаевич Толстой

Вслед за «Хлебом» появился «Пётр Первый», талантливое художественное произведение, которое оправдывало любые, даже самые жестокие средства, применявшиеся Петром I ради достижения поставленной им перед собой высокой цели. Сталину этот роман показался чрезвычайно актуальным. Ассоциации, связанные с личностью Петра, были весьма недвусмысленны. Отсюда и соответствующие оценки думающей части советского общества. Тот же Дмитрий скажет об отце: «Он продал душу дьяволу, и продал дорого». Наученная осторожности ленинградская интеллигенция осторожно окрестила Толстого «Красным графом».

Отношение Сталина к Алексею Толстому было двойственным. Чаще всего он его терпел. Видимо, был нужен. Когда ему говорили, что Алексей Толстой миллионер и надо бы прижать его налогами, он отвечал: «А у вас есть другой Толстой?». Сохранилась легенда о кремлёвском банкете, куда был приглашен и Толстой. Писатель не преминул произнести благодарственный тост в честь своего благодетеля. Говорил долго, «употребляя все больше высоких эпитетов и превосходных степеней». Сталин, как всегда, ходил вдоль стола. Наконец, видно, даже ему надоел поток восхвалений. Он остановился около Толстого, хлопнул его по плечу и, попыхивая трубкой, проговорил: «Хватит стараться, граф».

Однако это нимало не смущало самого Толстого. Его самоуверенность и апломб были безграничны. Деловые записки он неизменно подписывал: «Депутат Верховного Совета СССР» и был уверен в то, что его имя обладает неистребимой силой. Однажды Толстому высказали сомнение в том, что издание по фольклору, над которым работала в то время группа писателей, может быть вообще запрещено. «Подождите до осени, – сказал Толстой, – меня изберут академиком и тогда легче будет продвинуть это дело.» – «Но ведь могут и не избрать», – осторожно заметили Толстому. «Вы что – малохольный? – будто бы возмутился Толстой, – Это согласовано.»

С 1928 года «Красный граф» жил в Детском Селе. Живя в пригороде, писатель постоянно ездил к друзьям и знакомым в Ленинград на собственной машине. И, как назло, постоянно и надолго застревал перед опущенным шлагбаумом у железнодорожного переезда на станции «Шушары». Избалованный судьбой писатель нервничал, негодовал, протестовал, но ничего не мог поделать с такой фатальной задержкой. Однажды, как рассказывает предание, он решил раз и навсегда заклеймить и опозорить это злосчастное место. Говорят, именно тогда он работал над «Золотым ключиком» и именно здесь, у шушарского шлагбаума, придумал крысе из знаменитой сказки имя Шушара.

В 1937 году вернулся на родину и Александр Иванович Куприн. Его родословная по материнской линии уходит в глубокую древность, известно, что она урожденная княжна Кулунчакова из старинного татарского рода.

Впервые в Петербурге Куприн появился в 1901 году. Здесь он приобщился к регулярному стакану вина и в конце концов заразился этой неизлечимой всероссийской болезнью. После напряжённой работы за письменным столом он ежедневно шел в какой-нибудь ресторан или трактир: «Вену», «Палкин», «Капернаум». Особенно полюбился Куприну «Капернаум», который находился в Кузнечном переулке, в двух шагах от дома. Напомним, что в буквальном переводе с древнееврейского Капернаум означает «село утешения». Здесь Куприн отдыхал душой. Здесь находил героев своих будущих произведений. Так, в «Капернауме», где он числился «президентом капернаумской республики», Куприн познакомился с «переодетым японским шпионом штабс-капитаном Рыбниковым», ставшим героем одноименного рассказа. Описан в этом рассказе и сам «Капернаум» под названием «Слава Петрограда».

Среди постоянных или случайных посетителей «Капернаума» были найдены герои и других рассказов и повестей писателя. Он с ними легко сходился, выслушивал их хмельные исповеди, таскал за собой по городу, водил в другие трактиры, знакомил с литераторами.

Однако ежедневные «поиски утешения» в конце концов, привели к тому, что Куприн начал потихоньку спиваться. За ним потянулся шлейф скандальной славы. Имя писателя было у всех на устах. О Куприне рассказывали ядовитые анекдоты и сочиняли злые эпиграммы:

Ах, в «Вене» множество закусок и вина.

Вторая родина она для Куприна.

Пьяная капернаумская компания мешала работе. Надо было что-то делать. Выход нашла жена Куприна Мария Карловна. Для работы непутевого мужа она сняла комнату на Казанской улице, куда с утра ежедневно отправляла Александра Ивановича. Для всех друзей этот адрес был строго засекречен. Домой на Разъезжую Куприн приходил только по воскресеньям. Но и это счастливое время скоро закончилось. Капернаумские друзья нашли его, и снова втянули в пьяные загулы. Тогда Мария Карловна пошла на крайние меры. Она установила в квартире дверную цепочку. Возвращаясь домой после работы, Куприн, прежде чем войти в собственную квартиру, должен был просунуть в щель новую рукопись. Только убедившись в том, что этот отрывок действительно новый, супруга впускала мужа в квартиру.

Александр Иванович Куприн с женой Марией Карловной

В поисках реальных прототипов персонажей для своих произведений Куприн не ограничивался только питейными заведениями. Корней Иванович Чуковский рассказывал легенду о том, как Куприн задумал однажды рассказ из жизни героев уголовного мира. Для этого ему надо было почувствовать себя профессиональным грабителем. И что вы думаете? Однажды ночью он забрался в чужую квартиру, вытащил из комодов и сундуков вещи, уложил их в чемодан и, ни разу не обнаружив себя, собрался, было, уже уходить. Но в этот момент решимость покинула его, и он, как утверждает легенда, ушел ни с чем. Но впечатлений набрался. И грабителем себя почувствовал.

Не обошлось без вживания в роль и при работе над знаменитой повестью «Яма». Заведений подобного рода, где можно было согреться в непогоду и ненадолго утешиться в объятиях «Невских ласточек», или «Чухонских нимф», как называл питерских проституток Гоголь, вокруг Владимирской площади было предостаточно.

С 1907 года Куприн жил в Гатчине, где его величали не иначе как «Всероссийским жителем уездного города Гатчины». Отсюда началась его загадочная эмиграция. До сих пор биографы писателя не могут объяснить её подлинные причины. В 1919 году вместе с отступавшей из Петрограда Белой армией Юденича он ушел в Финляндию. Тогда же в Петрограде родилась легенда, что его увели с собой насильно, против его воли, хотя, как известно, бегство из революционной России в глазах творческой интеллигенции не считалось предосудительным. Так ли это на самом деле, сказать трудно. Сам писатель об этом говорил уклончиво: «Чтобы не потерять семью, пришлось отступить вместе с войсками генерала Юденича». Ну что ж, пришлось так пришлось.

С 1920 года Куприн жил преимущественно в Париже. Какой представлялась родина писателю перед его отъездом из Франции, мы можем только предполагать, но какой она оказалась по приезде его в Москву, знаем по сохранившемуся анекдоту. Куприн вернулся на родину. Поставил чемодан на платформу вокзала и восторженно всплеснул руками: «Как же ты изменилась, моя Россия!». Наклонился за чемоданом – а его и след простыл. Куприн снова всплеснул руками: «Узнаю тебя, моя Россия!».

Вернулся в Советский союз композитор Сергей Прокофьев, с 1918 года живший за границей. В Большом зале Консерватории живёт легенда о призраке композитора, который появляется в коротких штанишках. Известно, что Прокофьев очень переживал, когда в детстве родители заставляли его вплоть до четырнадцати лет надевать короткие штанишки, когда водили на концерты.

Но вернулись далеко не все. Так, например, тщетными оказались попытки большевиков вернуть в лоно советской власти Илью Ефимовича Репина, невольно ставшего иностранцем после предоставления в 1918 году независимости Финляндии и установления границы между двумя государствами. Дача художника оказалась на территории Финляндии. Согласно советским литературным источникам, Репин не возвращался на родину, «потому что был стар и немощен». Однако это не более чем легенда, придуманная в партийных кругах. На самом деле весь мир знал, что художник революцию не принял, а большевиков просто проклинал. В жизни Репин отличался принципиальностью, непримиримостью к любым проявлениям несправедливости. Рассказывают, как на одной художественной выставке к нему обратился «антисемитски настроенный господин»: «А что, господин Репин, вас, кажется, Ильей Ефимовичем зовут, уж не из евреев ли вы?» – «Из евреев я, из евреев, – ответил Репин, – неужели я хуже Антокольского и Левитана?»

Если верить фольклору, картины Репина обладают таинственной энергетикой, которая влияла на судьбы людей, так или иначе причастных к жизни художника. Так, киевский военный генерал-губернатор Михаил Драгомиров, которого Репин изобразил атаманом Иваном Серко на картине «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», спился. Два сына Драгомирова покончили жизнь самоубийством, а дочь лишилась рассудка. Писатель Всеволод Гаршин, позировавший Репину для образа сына в картине «Иван Грозный убивает своего сына Ивана», сошёл с ума и бросился в пролёт лестничной клетки с пятого этажа. Сошёл с ума и сын Репина Юрий, которого отец первоначально изобразил на картине «Запорожцы пишут…». Правда, потом одумался и закрасил его, но, видимо, было уже поздно. Юрий выбросился из окна лечебницы. С его смертью прервался род Репиных по мужской линии.

Илья Ефимович Репин

Остался за границей малоизвестный и почти забытый в Петербурге архитектор Николай Львович Марков. Волею судьбы он оказался одним из крупнейших персидских зодчих. Мистическим образом этот факт его биографии совпал с одним из эпизодов истории рода Марковых по отцовской линии. Николай Львович родился в семье директора Тифлисской гимназии, один из предков которого, Марк Волошенин, или Марк Росс Толмач, согласно семейным легендам, был послом царя Ивана III при дворе персидского шаха. От его имени, видимо, пошла и фамилия рода.

В 1911 году Марков окончил петербургскую Академию художеств, а затем, в 1914 году, Восточную практическую академию в Санкт-Петербурге. Свой первый архитектурный опыт он приобрел, участвуя в строительстве Военно-автомобильной школы на территории Семёновского полка и в возведении доходного дома общества «Мазут» на Благовещенской площади. Более в Петербурге Марков ничего не строил. С началом Первой мировой войны его судьба резко изменилась.

Марков записался добровольцем и попал на Кавказский фронт. В 1917 году стал адъютантом командующего Кавказским кавалерийским корпусом, затем был переведён в Персию, где вступил в Персидскую Казачью дивизию, воевавшую против большевиков. С этих пор Персия стала его второй родиной. По окончании военной службы Марков принял деятельное участие в строительстве Тегерана. Строил церкви, министерские, учебные и общественные здания, частные дома. Был одним из ведущих строителей Тегерана. Всего в столице современного Ирана им построено несколько десятков зданий. В арсенале городского фольклора персидской столицы до сих пор как своеобразная дань уважения иранского народа петербургскому зодчему хранится фразеологическая конструкция «Аджори Маркови». В переводе с персидского языка это означает: «Кирпич Маркова». Так в Иране называют кирпич размером 20 х 20 см., который любил использовать при возведении своих построек зодчий. Напомним, что российский стандарт строительного кирпича равен 26,4 х 13,2 см.

Трагическим символом гибели петербургской культуры стала смерть Александра Блока в 1921 году. По отцовской линии корни Блоков уходят в Германию XVI столетия. Если верить семейным легендам, то в жилах Блоков течет кровь некоего фельдшера из Мекленбурга, который будто бы поступил на русскую службу и стал врачом при царе Алексее Михайловиче. Сам Блок искренне верил в эту «родословную версию».

Но даже если это не более чем легенда, то фамилия того мекленбургского фельдшера вполне реальна. Известно, что некий Иоганн Фридрих фон Блок изучал медицину в Ростокском и Берлинском университетах, поступил на русскую службу, в России женился на немке, прослыл искусным врачом и в 1785 году был назначен лейб-хирургом при наследнике престола Павле Петровиче. В 1796 году Иван Леонтьевич Блок, как он стал сам себя называть, за долгую и безупречную службу был возведен в российское дворянство.

Александр Блок родился в Петербурге, в доме деда А.Н. Бекетова, в так называемом «Ректорском флигеле» Университета. Он прожил яркую, как звезда, и короткую, как её падение, жизнь. Блок умер в 1921 году в возрасте сорока одного года. Если вычесть четыре года, прошедшие с трагического октября 1917-го, когда рухнули все традиционные основы, на которых покоилась жизнь, и в представлении большинства подлинных интеллигентов фактическая смерть уже не имела никакого значения, то получится как раз тридцать семь лет – возраст, в котором погиб Пушкин.

Поэма «Двенадцать», написанная в 1918 году, стала практически последним поэтическим опытом Блока. Фактически уже тогда началось медленное умирание поэта – сначала творческое, а затем и физическое. Мистическое предощущение смерти теперь уже никогда не покидало его. Вплоть до 1921 года все его стихотворения оставались неоконченными. За исключением одного. За несколько месяцев до смерти Блока попросили написать что-нибудь к 84-й годовщине со дня смерти Пушкина. 5 февраля 1921 года он пишет своё знаменитое стихотворение «Пушкинскому дому». Стихи похвалили. Блок искренне обрадовался похвале и будто бы ответил: «Я рад, что мне удалось. Ведь я давно не пишу стихов. Но чем дольше я живу, чем ближе к смерти, тем больше я люблю Пушкина. Мне кажется, иначе и быть не может. Только перед смертью можно до конца понять и оценить Пушкина». И после короткой паузы добавил: «Чтобы умереть с Пушкиным».

Александр Александрович Блок

Смерть Блока окутана тайной, хотя это и произошло «при нотариусе и враче». Диагноз, установленный официально, не мог, по мнению многих, привести к летальному исходу. По одной из легенд, он скончался от передозировки кокаина.

Хорошо известно, что Блок добровольно пошел на службу советской власти. Многие истинные петербуржцы, особенно после появления одиозной поэмы «Двенадцать», демонстративно отвернулись от поэта. В мае 1921 года Блок выступал в Москве с чтением своих стихов. Рассказывают, как на одном из вечеров поэт Михаил Струве выкрикнул из зала: «Ваши стихи мертвы! Да и вы сами мертвец», на что Блок, если верить воспоминаниям очевидцев, несколько раз мрачно повторил: «Правда. Правда…». Над поэмой откровенно издевались, обвиняя её автора во всех смертных грехах. Конец поэмы был иронически переиначен. Принципиальный для Блока образ Христа был заменён на образ расхристанного полупьяного матроса:

В белом венчике из роз

Впереди идет матрос.

По городу ходила острота язвительной и непримиримой Зинаиды Гиппиус: «Говорят, к Блоку подселили красноармейцев. Хорошо бы – двенадцать».

Сергей Александрович Есенин

В 1925 году умер Сергей Есенин. По официальной версии, он ушёл из жизни добровольно, в номере гостиницы «Англетер», в ночь на 28 декабря. В доказательство этой версии было обнародовано его стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья», будто бы написанное им накануне в том же номере. Однако уже тогда это утверждение вызывало большие сомнения. В самоубийство не верили. Родилась другая, народная версия неожиданной смерти молодого, находившегося в расцвете творческих сил поэта. Известно, что Есенин крайне раздражал сильных мира сего. И это давало основание подозревать, что искали только повод, чтобы с ним расправиться. Есенин, утверждает легенда, был арестован сразу по приезде в Ленинград из Москвы 24 декабря. В Большом доме он был допрошен с пристрастием и там же, в одном из кабинетов, от побоев будто бы и скончался. Ночью 27 декабря тело поэта привезли в «Англетер» и «повесили», сымитировав самоубийство. Сделано это было так грубо и цинично, что исполнителям даже не пришло в голову придать событиям хотя бы некоторую достоверность. Так, например, фамилия Есенин не внесена в списки проживавших в те дни в гостинице.

Даниил Иванович Хармс

По городу ходили странные рассказы о писателе Данииле Хармсе, парадоксальный и абсурдный характер творчества которого вызывал неподдельное восхищение в литературных кругах. Его жизнь была сродни жизни героев его чудесных произведений. Однажды в Госиздате, на шестом этаже Дома книги, он, не сказав никому ни слова, с каменным лицом человека, знающего, что делает, вышел в окно редакции и по узкому наружному карнизу вошел в другое окно. О его чудачествах знал весь город. Например, он «изводил управдома тем, что каждый день по-новому писал на дверях свою фамилию – то Хармс, то Чармс, то Гаармс, то ещё как-нибудь иначе». На самом деле это был псевдоним. Его происхождение фольклор связывает с именем школьной учительницы немецкого языка госпожи Хармсен, которую мальчик Даня Ювачёв, а это была настоящая фамилия Хармса, ненавидел и которой, в конце концов, решил таким образом отомстить.

Смерть Хармса окружена легендами. Однажды он вышел из дому – как будто в соседнюю лавку за спичками. И не вернулся. Следы его затерялись в бесконечных переходах Большого дома. Во время одного из допросов следователь спросил Хармса: «Нет ли у вас каких-нибудь желаний, которые я мог бы исполнить?» – «Я хочу каждую ночь спать в новой камере», – будто бы ответил Хармс. Так якобы он и умер, потому что надзиратели забыли, где он находится. По другой легенде, его объявили сумасшедшим, и он умер в тюремной психиатрической больнице. На самом деле Хармс скончался в Новосибирской тюрьме, куда в 1942 году в спешном порядке вывезли из Ленинграда всех арестованных.

Драматически сложилась после революции судьба другого поэта, с коротким запоминающимся псевдонимом Пяст. Подлинная фамилия Владимира Алексеевича Пяста – Пестовский. Появление псевдонима связано с семейной легендой, согласно которой он является потомком старинного польского королевского рода Пястов, правивших в Польше с X по XIV век. Может, оно и так. Однако, по другим версиям, польской крови в жилах Пяста нет. По отцу он будто бы был прибалтийским немцем, а по матери – грузином.

Революцию Пяст не принял и не скрывал этого. Может быть, поэтому его несколько раз арестовывали и отправляли в ссылку. Сохранилось предание о том, как только что вернувшегося из ссылки и бедствовавшего поэта встретил Маршак. Он предложил ему написать детское стихотворение для издательства «Радуга». Пяст отказался, ссылаясь на то, что никогда детские стихи не писал. Тогда Маршак выхлопотал для него в издательстве аванс под будущую книгу, а потом написал её за него сам. Книга вышла под названием «Лев Петрович» и с именем Владимира Пяста на обложке. Как утверждают литературоведы и знатоки творчества Маршака, это было не что иное, как самый первый вариант маршаковского стихотворения «Вот какой рассеянный».

Но и это ничего в судьбе Пяста не изменило. Он буквально бедствовал. Походил на бродягу или бомжа, как сказали бы сегодня. Выдавали за анекдот историю, как однажды с панибратскими интонациями в голосе его остановил профессиональный нищий: «Товарищ, я тоже из тюрьмы и тоже из Могилёва».

Последний раз Пяста сослали в Вологодскую губернию. Там он и умер, будто бы от рака. Впрочем, сохранилась одна непроверенная легенда о том, что гордый потомок польских шляхтичей Владимир Пяст покончил жизнь самоубийством, застрелившись из пистолета.

В послереволюционном Петрограде Пяст нашел пристанище в ДИСКе, Доме искусств, о котором мы уже знаем. Его соседом был неисправимый романтик советской литературы Александр Грин. Биография Грина полна мистических тайн и фантастических загадок. В значительной степени это связано с тем, что до революции он состоял членом партии эсеров и преследовался за антиправительственную агитацию. Его подлинная фамилия Гриневский. Отцом Грина был ссыльный поляк, потомственный дворянин, участник польского восстания 1863 года. Впервые в Петербург Грин приехал в 1905 году, нелегально, хотя охранка о нём хорошо знала и тщательно следила за его передвижениями. В их отчетах он числится под кличкой «Невский». В 1906 году его арестовали и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда Грин сбежал и вернулся в Петербург. Но в 1910 году был вновь арестован, и на этот раз смог вернуться в столицу только через два года.

В Петербурге Грина познакомили с Куприным, благодаря которому он вошел в литературные и издательские круги столицы. Виктор Шкловский вспоминает, что высокий, изможденный голодом, мрачный и тихий Грин был похож на «каторжника в середине срока». В Петербурге он начал активно писать и печататься. Здесь же родились и первые легенды о Грине. Так, по одной из них, он был сослан на каторгу в Сибирь не за свою революционную деятельность, а за то, что убил жену.

Другие легенды связаны с творчеством этого необыкновенного писателя. Заманчивый и великолепный фантастический мир, созданный им в повестях и рассказах, взбудоражил общественное мнение. Вскоре оно разделилось. Одни признавали его необычный творческий дар, другие говорили, что Грин никакой не писатель, а просто обыкновенный уголовник. Будто бы однажды ему удалось украсть сундук, набитый старинными английскими рукописями. Хорошо зная иностранные языки, он постепенно извлекал тексты из таинственного сундука, переводил их и выдавал за собственные произведения.

Как бы то ни было, но все единодушно признавали, что все его рассказы и повести глубоко петербургские. Его лучшие произведения: «Алые паруса», «Крысолов», «Корабли в Лиссе» и другие могли быть написаны только в этом городе. И действительно, в волшебных городах с загадочными названиями Лисе и Зурбаган, созданных его творческим воображением, легко улавливается неповторимый аромат петербургской атмосферы, запах гранитных набережных Невы и близкое дыхание Финского залива. Неслучайно в Петербурге живёт весенняя примета. Юные выпускницы петербургских школ, беззаветно веруя в свое близкое счастливое будущее, связывают свои надежды с гриновскими алыми парусами, которые им удается увидеть в своих утренних грёзах, и свято верят в романтическую легенду, будто прообразом прекрасной Ассоль стала жена Александра Степановича Грина Нина Николаевна.

В 1930 году трагически оборвалась жизнь Владимира Маяковского. Принято считать, что Маяковский – московский поэт. Это действительно так. С Москвой он связан гораздо теснее, чем с городом на Неве. В Петербурге он жил мало. Однако есть два обстоятельства, которые дают все основания считать Маяковского петербургским поэтом. Во-первых, романтический образ революции, который он на протяжении многих лет создавал в своих стихотворениях и поэмах, неразрывно связан с Петербургом, а затем с Петроградом и Ленинградом. И, во-вторых, личная жизнь Маяковского драматическим образом переплетена с его петербургскими друзьями, Лилей и Осипом Бриками. Их странное и непонятое многими современниками существование втроём наложило неизгладимый отпечаток на всю жизнь поэта, а по некоторым свидетельствам, стало одной из причин его самоубийства. Страстно влюблённому Маяковскому приходилось выслушивать от любимой женщины откровенные проповеди свободной любви и признания в том, что с Маяковским ей хорошо, но любит она только своего законного мужа. При этом Осип Брик мог стоять тут же, у дверей спальни, откуда только что вышли Лиля и Маяковский, и снисходительно выслушивать откровения своей супруги.

В богемной среде мода на «брак втроем» была довольно распространена ещё с начала XX века. Её страстными апологетами были Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, Вячеслав Иванов и многие другие. Они утверждали, что «брак вдвоём» – ветхозаветный общественный институт, и он давно уже отменен Новым Заветом. Правда, не обходилось без курьёзов. В предреволюционном Петербурге жила ныне никому не известная писательница Надежда Санжарь, знаменитая не столько благодаря своему творчеству, сколько тем, что досаждала известным людям просьбами родить от них «солнечного мальчика». Это называлось «ходить за зародышем». Кого только она не посещала – и Александра Блока, и Леонида Андреева, и Валерия Брюсова. «Вела переговоры» и с Вячеславом Ивановым. Правда, закончились они тем, что жена Иванова запустила в неё керосиновой лампой и выгнала из дома.

После революции религиозная система взглядов на брак была заменена революционной теорией «стакана воды», согласно которой, удовлетворение страсти приравнивалось к утолению жажды. Активным проповедником новых половых отношений была Александра Коллонтай. С тех пор в фольклоре сохранилась даже поговорка: «По примеру Коллонтай ты жене свободу дай!». Так что к бытовому поведению Маяковского общество относилось снисходительно и терпимо.

Брики жили рядом с Надеждинской улицей, как тогда называлась улица Маяковского, где поэт жил с 1915 по 1918 год. Осип Брик считался теоретиком литературы, часто выступал с лекциями и докладами по стихосложению. Однажды на дверях их дома кто-то написал: «Здесь живёт не исследователь стиха, а следователь ЧК». Среди творческой интеллигенции в то время ходила эпиграмма, авторство которой приписывали Есенину:

Вы думаете, что Ося Брик

Исследователь русского стиха?

А на самом деле он шпик

И следователь ЧК.

Насколько осведомлены были современники, стало ясно только позднее, когда в архивах ЧК обнаружились удостоверения сотрудников этой организации. Среди них числились и друзья Маяковского. Удостоверение Лили Брик имело номер 15073, Осипа – 25541. Впрочем, это было время, когда вся страна усилиями органов опутывалась сетью тайной полиции, можно только гадать, был ли вовлечен в эту смертельно опасную пляску жизни и смерти сам Маяковский.

Остается добавить, что до конца своих дней Лиля Юрьевна Брик не снимала золотое кольцо, подаренное ей Маяковским в 1920-х годах. На кольце были выгравированы её инициалы: ЛЮБ. Следовавшие друг за другом, они составляли бесконечно повторяющееся одно-единственное слово «ЛЮБЛЮБЛЮБЛЮБ…».

Арестовали Осипа Мандельштама, человека исключительно гордого и самолюбивого, непредсказуемый и неуживчивый характер которого многих раздражал. Литературные посредственности не могли простить ему талант, данный Богом, и творческую независимость. «Голову забросив, шествует Иосиф», – говорили о нем завистники. А он верил в свою избранность и, по свидетельству современников, даже «чечевичную кашу ел так, будто вкушал божественный нектар».

По преданиям, из-за сложного характера поэта произошёл и первый его арест. Однажды писатель С.П. Бородин, будучи у Мандельштамов, устроил скандал и ударил жену поэта. Мандельштам тут же обратился в товарищеский суд писателей, председателем которого был Алексей Толстой. Суд решил примирить своих коллег и постановил, что «виноваты обе стороны». Однако это решительно не понравилось Мандельштаму, и он ударил Толстого по щеке, заявив при этом, что он «наказал палача, выдавшего ордер на избиение его жены». Толстой взорвался и начал кричать, что «закроет перед Мандельштамом все издательства, не даст ему печататься и вышлет его из Москвы». В то время Мандельштамы жили то в Петрограде, то в Москве. Слова Толстого не были пустой угрозой, просто эмоциональным всплеском. Он тут же отправился жаловаться Горькому И Горький, если верить фольклору, поддержал Толстого: «Мы ему покажем, как бить русских писателей», – будто бы сказал он. Это якобы и послужило причиной первого ареста Мандельштама. На этот раз всё обошлось ссылкой. К такому «гуманному» роду репрессий против интеллигенции все уже давно привыкли.

Осип Эмильевич Мандельштам

Место ссылки – Воронеж – Мандельштам выбрал сам. Тогда это было ещё можно. В Воронеже поэт в очередной раз попытался примириться с действительностью. Первый раз это было, когда его по командировке Союза писателей направили на строительство Беломоро-Балтийского канала. По возвращении он написал стихи, которых потом стыдился. Стыдился по двум причинам. Во-первых, потому что написал не то, что думал, а во-вторых, вспомнил, как сам издевался над писателем М.А. Зенкевичем, прилюдно назвав его «Зенкевичем-Канальским», за то, что тот посетил строительство канала и «написал похвальный стишок преобразователям природы». Теперь наступила его очередь заверить Сталина в собственной благонамеренности. Мандельштам пишет верноподданное стихотворение, которое заканчивается патетической строфой:

И промелькнет пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой – Ленин,

Но на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь – Сталин.

Существует литературная легенда, что вместо слова «будить», у Мандельштама было первоначально слово «губить», которое переворачивало весь смысл стихотворения:

Будет губить разум и жизнь – Сталин.

К сожалению, это только легенда. Трудно сказать, как отнёсся сам Сталин к этому стихотворению. Скорее всего, так же, как к «Песне о Сталине» Дунаевского, которую композитор сделал такой, что её никто не мог петь. Как у Дунаевского мелодия, слова манделыитамовского произведения были так же труднопроизносимы, а сами стихи – трудночитаемы. Доказать свою лояльность поэту так и не удалось. А вскоре сами собой пришли другие стихи, за которые поэту пришлось жестоко поплатиться:

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны.

Только слышно кремлёвского горца,

Душегуба и мужикоборца.

Как утверждает Н.Я. Мандельштам, стихи о Сталине слышали всего около 20 человек, те, кто бывал в доме Мандельштамов и у кого бывал он. Но даже среди этих немногих близких людей оказался предатель, а может быть, не один. Стихи сразу стали известны Ягоде, а от него Сталину. «Изолировать, но сохранить», – коротко изрёк вождь и тем самым решил судьбу поэта. На эзоповом языке советских инквизиторов это означало лагерь и каторгу. Как, например, «десять лет без права переписки» на том же большевистском языке означало расстрел.

Подлинные обстоятельства смерти Мандельштама неизвестны. По официальным данным, он умер от паралича сердца 27 декабря 1938 года в одном из пересыльных лагерей Дальнего Востока. Сохранилось большое количество легенд о последних днях поэта. По одной из них, Мандельштама видели в партии заключённых, отправлявшихся на Колыму. Но на пути туда он будто бы умер, и тело его было брошено в океан. По другой легенде, его расстреляли при попытке к бегству; по третьей, забили насмерть уголовники за то, что он украл кусок хлеба; по четвёртой, он повесился, «испугавшись письма Жданова, которое каким-то образом дошло до лагерей». Ещё по одной легенде, Мандельштам вообще не был отправлен на каторгу. Он так и остался жить в Воронеже, пока туда не пришли немцы. Они-то будто бы и расстреляли поэта. Кому было удобно свалить вину за гибель поэта на немцев, остается только догадываться.

Существуют легенды и другого рода. Они отрицают насильственную смерть поэта. Согласно этим легендам, он или отбывал новый срок в режимном лагере за уголовное преступление, или «жил с новой женой на севере».

Любопытна легенда о том, как Мандельштам во время длительных пересылок, у костров, наизусть читал уголовникам Петрарку. Надо сказать, что вообще сквозь все лагерные легенды о Мандельштаме красной нитью проходит один знаменательный сюжет. Все они рассказывают о нем, как о «семидесятилетием безумном старике с котелком для каши, когда-то писавшем стихи, и потому прозванном „Поэтом“». В год трагической гибели поэту Мандельштаму было всего 47 лет.

Дмитрий Сергеевич Лихачев

Арестовали одного из крупнейших русских философов Павла Флоренского. К обыкновенной жизни он уже не вернулся. По одной легенде, он похоронен в общей яме в районе поселка Токсово, по другой, – зарыт на Левашовской пустоши, по третьей, – задавлен бревном на лесоповале, по четвёртой – утонул на пароходе во время перевозки зеков. Есть, впрочем, и легенды о том, что Флоренский был жив ещё после войны, и будто бы работал в одной из больниц на Севере. Кто-то видел даже его могилу с крестом, на котором написано имя философа.

В 1928 году пришли за Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым. Этому предшествовало мистическое происшествие, о котором он сам впоследствии не раз рассказывал. В доме неожиданно пробили часы, долгое время до того молчавшие. Отец не любил часового боя и отключил их ещё до рождения сына. «Меня охватил леденящий страх, – рассказывает Лихачев, – На следующее утро за мной пришли следователи в форме». По воспоминаниям академика, его заперли в камере дома предварительного заключения на Шпалерной улице. Номер камеры был 273. И вновь это повергло его в ужас. Это был градус космического холода. А ещё он вспомнил сон, который долго преследовал его в детстве. На него наезжал паровоз. Он просыпался, затем опять засыпал, и страшный сон снова повторялся.

Лихачёв был отправлен на перевоспитание, на Соловки. Там ему чудом удалось выжить. Согласно спущенному сверху плану, его в числе тридцати человек должны были расстрелять. Но он спрятался за поленницей дров и остался жив. С тех пор он не подписал ни одного письма с осуждением кого бы то ни было. Дело дошло до курьёза. После долгих уговоров ему пришлось выступить на похоронах Андрея Дмитриевича Сахарова.

Кроме него, не нашлось ни одного академика, который не подписал ни одного письма против Сахарова.

Тревожили вещие сны и семью Анциферовых. Незадолго до ареста Николая Павловича его жена проснулась в холодном поту. «Ты знаешь, мне приснилось, что тебя арестовали». Через несколько дней за ним пришли. В камере на Шпалерке ему самому приснилось, что его освободили. Он рассказал об этом сокамерникам, и был осмеян: «Отсюда не выходят». В это время вошел караульный: «Анциферов! На выход, с вещами!». И случилось чудо. Его под караулом повезли в Царское Село проститься с умирающей женой.

Николай Павлович Анциферов, по свидетельству друзей, был «сияющим человеком». Он буквально лучился от счастья и радовался по любому поводу. При всяком удобном случае говорил: «Я счастливый человек». После ареста долго бедствовал в поисках работы, но не терял ни присутствия духа, ни оптимизма. Однажды пришел с синяком под глазом, начал оправдываться: «Смешная история. Прихожу в одну школу, а навстречу мне идет очень симпатичный человек. Думаю, если такие милые люди здесь работают, может, и меня возьмут?.. И ударился о зеркало».

С пресловутым Большим домом связано имя литератора и переводчика Татьяны Григорьевны Гнедич. В то время она занималась переводом поэмы Байрона «Дон-Жуан», но её общественная жизнь отличалась такой полнотой и насыщенностью, что времени на любимого Байрона просто не оставалось. Не раз она признавалась друзьям, что мечтает об одиночестве, чтобы спокойно заняться переводом «Дон-Жуана». И вдруг её арестовывают. Из Большого дома её отправили в «Кресты» и целых полтора года содержали в одиночной камере. Затем неожиданно к ней подсадили какую-то даму. К немалому удивлению тюремного начальства, Гнедич устроила скандал. Пришлось вызвать начальника. «В чём дело, Татьяна Григорьевна?», – сурово поинтересовался человек в пагонах. «Зачем вы подсадили ко мне эту женщину?» – «Но ведь никто не выдерживает одиночной камеры более полутора лет.» – «Нам с Байроном никто не нужен», – будто бы резко закончила разговор Гнедич.

В арсенале петербургского городского фольклора хранятся бесценные свидетельства жизни и трагических судеб не только литераторов, но и других деятелей русской культуры той предвоенной поры.

Летом 1924 года в Ленинграде при самых таинственных обстоятельствах погибла талантливая молодая балерина, восходящая звезда, с которой многие связывали будущее всего ленинградского балета, Лидия Иванова. Она была дочерью петербургского инженера и домохозяйки. В Мариинском театре её партнером был знаменитый впоследствии Баланчин, в то время носивший фамилию Баланчивадзе. Её высоко ценил Шостакович, Михаил Кузмин писал, что имя Ивановой было дорого всем, кто интересовался будущим русского искусства, а Анна Андреевна Ахматова долгие годы хранила её фотографию и отзывалась о ней, как «о самом большом чуде петербургского балета».

Трагедия случилась в самом устье Фонтанки. Лодка, на которой она каталась со своими спутниками, столкнулась с пароходом «Чайка». Некоторые пытались объяснить её гибель интригами и происками влиятельной в то время балерины Ольги Спесивцевой, которая будто бы видела в Ивановой серьёзную соперницу. Ходили разговоры о том, что организатором замысла Спесивцевой был её гражданский муж Борис Каплун, хотя на самом деле ни Каплуна, ни Спесивцевой в то время в Петрограде вообще уже не было. Спесивцева уехала за границу, а Каплун был переведен в Москву. Да и в близких отношениях они уже не состояли. Другие утверждали, что в гибели девушки виновны люди из окружения самого хозяина Ленинграда Григория Зиновьева. Будто бы директор театра лично предложил танцовщице покататься по Неве на катере. При этом загадочно добавил, что будут «солидные люди из Губкома и ЧеКа». Иванова согласилась, хотя в театральных кругах хорошо знали, что в семье она воспитывалась в строгих «патриархальных правилах» и не могла так просто откликнуться на авантюрное приглашение. Но предложение выглядело приказом, которому девушка не могла не подчиниться.

Была, впрочем, и ещё одна легенда. Она утверждает, что в гибели Ивановой замешан начальник ленинградской ЧК Иван Бакаев. Будто бы он добивался благосклонности молодой балерины, но, получив решительный отказ, поклялся жестоко отомстить ей. Будто бы по его распоряжению и была организована авария, в результате которой Иванова погибла. Косвенно это подтверждает ещё одна легенда, весьма популярная в то время. Как известно, тело Ивановой так и не было найдено. Но легенда утверждает, что это не так. Будто бы некий водолаз отыскал труп несчастной, и оно оказалось с простреленной головой.

На следующий день газеты сообщили о гибели балерины. Тут же родились новые легенды. Согласно одной из них, Иванова была изнасилована, а затем утоплена. По другой легенде, к смерти Ивановой приложила руку «секретная полиция». Дело в том, что Иванова в составе дягилевского «Молодого балета» должна была выехать на гастроли в Европу. Через много лет Баланчин уверял, что «Лида знала какой-то большой секрет и её не хотели выпускать на Запад».

Во все эти легенды искренне поверил безутешный отец погибшей. Целых три года он требовал проведения хоть какого-нибудь расследования, но каждый раз, как утверждает фольклор, дело прекращалось по звонку «всемогущего Зиновьева». Наконец в 1927 году отчаявшийся отец обратился к только что прибывшему в Ленинград на постоянную работу С.М. Кирову. Тот будто бы вник в суть дела и направил его прямо к заместителю председателя ГПУ Генриху Ягоде. Ягода пообещал разобраться, но через несколько дней, приехав в очередной раз в Ленинград, будто бы сказал одному из высокопоставленных начальников: «Уберите это дело – иначе мы вас уберем, как полено с дороги».

Остается добавить, что незадолго до смерти в частной жизни Лидии Ивановой, или Лиды, Лидочки, как её называли в театральных кругах, произошло два события, которые затем были истолкованы как пророческие. Во-первых, незадолго до гибели она сделала запись в дневнике: «Мне хотелось бы иногда быть одним из тех звуков, которые создавал Чайковский: чтобы, прозвучав мягко и грустно, раствориться в вечерней мгле». И, во-вторых, всем запомнился один из самых успешных её номеров – «Вальс-твист» в постановке Баланчина, в котором по сюжету танцовщицу «преследовала и в конце концов настигала Смерть».

Напоследок в этом сюжете обратим внимание читателей на одно важное обстоятельство. Дело о смерти балерины Лидии Ивановой кажется поразительно похожим на дела о гибели в Ленинграде в тех же 1920-х годах Сергея Есенина и жены Фёдора Сологуба, поэтессы Анастасии Чеботаревской, о которых мы уже рассказывали на страницах этой книги.

В 1931 году за границей неожиданно умерла Анна Павлова. Если верить официальной историографии, легендарная балерина Мариинского театра происходила из бедной семьи и была дочерью рядового солдата и обыкновенной прачки. Сама о себе она говорила более чем скупо, а об отце вообще никогда не упоминала. Не любила она и своего якобы родового отчества «Матвеевна». Будто бы сама настаивала на варианте «Павловна», произведя его из собственной фамилии. Видимо, и впрямь клеймо незаконнорождённой преследовало её всю жизнь. Из её раннего детства известно не много, разве что дворовое прозвище «Швабра» и легенда о том, что подлинным отцом девочки был видный еврейский банковский, промышленный и общественный деятель, московский меценат Лазарь Поляков. Так это или нет, с полной уверенностью сказать невозможно, но многие до сих пор считают, что «заслуги Лазаря Полякова перед русским балетом неоценимы».

Впервые Анна Павлова появилась на петербургской сцене в 1899 году в балете «Спящая красавица». Она исполняла маленькую, почти незаметную роль Зюльны. Однако уже тогда была отмечена публикой. Хотя и довольно странным образом. Если верить одной петербургской легенде, на том первом её спектакле присутствовала известная в театральном мире графиня Бенкендорф. Будто бы именно тогда эта «старая ведьма», как называли престарелую графиню в балетном закулисье, напророчила будущую судьбу юной танцовщицы. «Эта от нас упорхнет, – вещала она в антракте, – у неё крылья будут лебединые. А любовь свою она найдет через тюрьму. И судьба знаки станет ей подавать. Даже перед смертью знак будет». И действительно, все три пророчества «старой ведьмы», в конце концов, сбудутся.

Между тем роль Одетты в «Лебедином озере», о чём долго мечтала юная Анна, ей так и не удалось станцевать. Зато Михаил Фокин, застав однажды Анну вконец разобиженной и расстроенной, за одну ночь сочинил для неё хореографический этюд «Умирающий лебедь» на музыку Камиля Сен-Санса. Очень скоро этот номер прославит Анну Павлову на весь мир. Как и предсказывала графиня Бенкендорф, на крыльях сен-сансовского лебедя Анна «упорхнёт» из России. В 1909 году по приглашению Сергея Дягилева она станет участвовать в парижских «Русских сезонах». С 1910 года Анна Павлова гастролирует во многих странах мира с собственной труппой. Так исполнилось первое предсказание старой графини.

Анна Павлова

За границей Анна неожиданно узнала, что влюблённый в неё барон Виктор Дандре, её давний, ещё петербургский поклонник, от предложения руки и сердца которого она в своё время отказалась, арестован в России. Его обвинили в крупной растрате казённых денег. Анна тут же бросила все свои дела, возвратилась в Петербург и неожиданно явилась к Дандре в тюрьму. Там, как и предсказывала петербургская ведунья, она вдруг поняла, что без Дандре жить не сможет. Анна внесла огромный залог и избавила своего возлюбленного от тюрьмы. Затем они тайно покинули Россию и, едва оказавшись за границей, так же тайно обвенчались. Так сбылось второе предсказание театральной пророчицы.

И, наконец, третье, самое странное пророчество о неких таинственных знаках, которые судьба станет подавать в конце жизни ставшей уже всемирно знаменитой балерине. Если верить преданиям, Анна Павлова «всю жизнь не любила красные розы». Она с откровенной неохотой принимала их от поклонников, осторожно обходила букеты ярких роз в цветочных магазинах, пугливо остерегалась цветущих кустов роз в садах и парках.

Сергей Павлович Дягилев

Об этом хорошо знали её друзья. Одна из её русских подруг во Франции даже высадила в своем саду специально для Анны роскошный куст белых роз. Однажды, находясь в гостях у подруги, благодарная Анна залюбовалась прекрасными белоснежными бутонами и не заметила, как приблизилась к ним на опасно близкое расстояние. Вдруг она вскрикнула от боли. В палец вонзился шип. Ничтожная капля алой крови так поразила балерину, что она тут же вспомнила старое пророчество. «Это знак судьбы, о котором говорила графиня, – воскликнула она. – Мы теперь с этой розой одной крови». Через несколько дней подруга Анны, прогуливаясь по саду, пришла в ужас, обнаружив, что «куст белых роз покрылся белыми наростами». В тот же день ей сообщили, что во время гастролей в Гааге умерла великая русская балерина Анна Павлова.

На самом деле скончалась она не от укола шипа розы. Во время переезда балетной труппы из одного города в другой Анна Павлова простудилась и заболела тяжелым воспалением лёгких. Сохранилась легенда о том, что, умирая, она попросила принести ей костюм лебедя. Если это так, то остаётся только удивляться тому, как правы были современники, называя великую балерину «Вечно живым умирающим лебедем».

Об упомянутом нами Сергее Павловиче Дягилеве следует сказать особо. Он покинул Россию до революции. Однако наверняка вернулся бы на родину, не случись октябрь 1917 года. Вот почему сюжет об этом выдающемся театральном и художественном деятеле, издателе и антрепренере, так много сделавшем для прославления России за рубежом, мы включили в главу «Утраты». Дягилев происходил из старинного рода мелкопоместных дворян. Однако сами Дягилевы на основании семейных легенд считали себя незаконными отпрысками императора Петра I. По воспоминаниям современников, Сергей Павлович действительно чем-то походил на основателя Петербурга. Да и среди друзей его часто называли Петром Первым. Он был человеком тщеславным, амбициозным и самолюбивым. Однажды на вопрос французского журналиста: «Не являетесь ли вы потомком Петра I?», кокетливо ответил: «Нет сил опровергать». Впрочем, очень может быть, что это могло относиться к другим личным качествам Сергея Павловича. Во всяком случае, известно, что, наряду с «Петром Первым», его называли и «Наполеоном». Ко всему прочему он был чрезвычайно суеверен. Никогда не позволял ни себе, ни друзьям класть шляпу на кровать, так как это будто бы «сулит несчастье», боялся заразиться какой-либо болезнью и категорически отказывался путешествовать на пароходах, потому что когда-то гадалка «предсказала ему смерть на воде».

Деятельность Дягилева охватывала практически все жанры русского искусства. Он был одним из создателей и главным редактором журнала «Мир искусств», организатором знаменитых художественных выставок, пропагандистом русской культуры за рубежом. «Русские сезоны» петербургского балета в Париже по справедливости назывались «Русскими балетами Сергея Дягилева». Имена артистов балета М.М. Фокина, В.Ф. Нижинского, О.А. Спесивцевой, Иды Рубинштейн, Тамары Карсавиной, Анны Павловой, художников А.Н. Бенуа, Л.С. Бакста, М.В. Добужинского, композитора И.Ф. Стравинского и многих других неразрывно связаны с именем выдающегося организатора Сергея Павловича Дягилева. Одним из шутливых прозвищ Дягилева было «Карабас Барабас русского балета». Дягилеву и в самом деле удалось вывезти за границу и удержать под своим началом всё самое лучшее и талантливое, чем располагал русский художественный и артистический мир.

Первое выступление русских оперных и балетных трупп, организованное Дягилевым в Париже, состоялось в 1907 году. Почти сразу это событие, буквально поразившее Европу, стали называть «Великим посольством», по аналогии со знаменитой поездкой русского посольства во главе с Петром I в Европу в конце XVII века. Как и тогда, Европа открывала для себя великую Россию. Дягилеву каждый раз при организации гастролей приходилось договариваться с Дирекцией императорских театров в Москве и Петербурге. В 1911 году Дягилев решил создать собственную постоянную труппу. Помог случай. Вацлав Нижинский решил станцевать в «Жизели» в короткой рубашке и трико без обязательных в то время обычных бархатных штанов до колен. Вызывающий наряд танцора буквально шокировал публику и вызвал скандал, в результате которого Нижинский был вынужден уйти из театра. Его просто уволили. С тех пор он стал танцевать только у Дягилева.

А в Петербурге одна за другой рождались легенды. Согласно одной из них, этот скандал спровоцировал сам Дягилев, предварительно договорившись с Нижинским. Согласно другой, Нижинского изгнали из театра по настоянию царской семьи, которая таким образом выразила своё неудовольствие любовной связью танцовщика с Дягилевым.

Дягилев был великим импресарио и хорошо понимал это. Однажды король Испании спросил его: «А что вы делаете в труппе? Ведь вы не дирижируете, не танцуете, не играете на фортепьяно». И Дягилев, ни чуточки не смутившись, ответил: «Ваше величество, я – как вы. Я не делаю ничего, и в то же время я незаменим».

Между тем жизнь артистов в советской России продолжала оставаться тревожной и непредсказуемой. Пострадала и первая в России женщина-конферансье актриса М.С. Марадудина. Существует легенда, будто бы однажды, прямо с эстрады она обронила неосторожную фразу: «Советов у нас много, а посоветоваться не с кем». И сгинула в страшных застенках НКВД.

Неусыпная деятельность Большого дома коснулась и судьбы известного авиаконструктора А.Н. Туполева. В фольклоре знаменитых «Крестов», куда он был направлен после ареста, до сих пор сохраняется предание о том, что, благодаря Туполеву, нестерпимо пахнувшие параши в камерах были заменены на более цивилизованные так называемые «толчки». Так здесь называют унитазы, которые будто бы были закуплены на деньги, выделенные Туполевым из своих сталинских премий.

В 1938 году трагически погиб знаменитый летчик-испытатель Валерий Павлович Чкалов. Практически вся его биография связана с Ленинградом. За свою короткую жизнь Чкалов испытал более семидесяти типов самолетов. Считался лучшим летчиком-испытателем в стране. Но в официальных военных кругах слыл идеологически неблагонадежным. Чкалов был изобретателем почти всех современных фигур высшего пилотажа. Но в то время его «фокусы в небе» выглядели непростительным хулиганством и возмущали военное руководство. Иначе как «Воздушным хулиганом» ни среди друзей, ни в начальственных кругах его не называли. Многие его полеты заканчивались административным взысканием, а некоторые и арестом. Чкалов был трижды арестован, а за свой легендарный пролет на истребителе под Троицким мостом отсидел шестнадцать суток на знаменитой ленинградской гауптвахте – ордонансгаузе, что на Садовой улице. Там до сих пор старожилы любят показывать камеру, где в 1927 году якобы отбывал наказание знаменитый летчик.

До сих пор в Петербурге живёт легенда о том, как это произошло. Будто бы Чкалов, проходя однажды по Троицкому мосту, остановился на его середине, перегнулся через перила и стал внимательно смотреть вниз. Мосты в то время считались секретными объектами, и к Чкалову тут же подбежал милиционер. «Нельзя свешиваться и рассматривать мост», – строго сказал он. «А под мостом пролететь можно?» – задорно спросил его Чкалов.

Валерий Павлович Чкалов

«Не знаю, – растерявшись от неожиданного вопроса, ответил милиционер, и добавил: – Пароходы ходят.» – «Значит, разрешаешь?» – весело выпалил Чкалов. Так, если верить легенде, и родилась озорная мысль пролететь под мостом на «фоккере».

Между тем профессиональное мастерство и необыкновенный характер летчика высоко ценил Сталин. Однажды он даже предложил Чкалову высокий государственный пост руководителя самого НКВД. Чкалов отказался. Да и трудно сегодня сказать, всерьёз ли «вождь всех народов» рассматривал кандидатуру обыкновенного испытателя на столь ответственный пост. Однако если верить фольклору, предложение Сталина сыграло самую зловещую роль в жизни испытателя. В 1938 году во время испытания одного из новейших типов самолета Валерий Чкалов погиб. Говорят, авария была устроена по личному приказанию Берии, руководившего в то время тем самым зловещим ведомством. Впрочем, в народе живёт легенда о том, что аварию самолета подстроил другой руководитель НКВД – предшественник Берии на этом посту Н.И. Ежов. Будто бы за неделю до катастрофы он узнал, что у Чкалова завязался роман с его женой. И Ежов, зная, что у самолёта, готовящегося к испытаниям, межведомственной комиссией «было обнаружено 48 неисправностей», тем не менее приказал поднять его в воздух.

Есть легенда, которая утверждает, что существовал ещё один сценарий смерти летчика, автором которого был сам Сталин. Правда, произойти это должно было на следующий день после удачного испытания самолета. Согласно легенде, Сталин пригласил Чкалова на охоту. Там он и «должен был погибнуть от так называемого обратного выстрела». Для этого было все подготовлено, вплоть до специальной пули.

Впрочем, по утверждению фольклора, если бы Чкалов не погиб в авиакатастрофе и не был бы убит на «царской охоте», он бы сгинул в ГУЛАГе. По одной из легенд, когда Туполева арестовали, из него выбили показания, что он продал чертежи своего самолёта немецкому авиаконструктору Мессершмитту. А переправил их на Запад будто бы в крыле самолета Чкалов во время своего знаменитого перелета через Северный полюс в Америку. Так это, или нет – сказать невозможно, но есть легенда о том, как однажды на одном из воздушных парадов Туполев, увидев в воздухе самолет «Мессершмитт-109», воскликнул: «Наконец-то я увидел свой самолёт!».

Если верить фольклору, то по личному приказу Сталина был отравлен крупнейший ученый-психиатр В.М. Бехтерев, который в 1927 году, незадолго до своей кончины, неосмотрительно поставил вождю всех народов «поспешный диагноз» – паранойя.

В 1939 году, накануне своего семидесятилетия, неожиданно, «от желудочного отравления» умерла преданная жена и верный товарищ Ленина Надежда Константиновна Крупская. Если верить фольклору, и она умерла не сама, а была отравлена. Будто бы Сталин преподнес ей на день рождения торт, пропитанный ядом. Этому легко верилось. Крупская была человеком неудобным. Она много знала, а иногда даже неосмотрительно позволяла себе не соглашаться с самим Сталиным. Однажды, как рассказывает легенда, он не выдержал: «Если вы будете себя неправильно вести, – подчеркивая каждое слова тяжелым грузинским акцентом, проговорил вождь всех народов, – мы подберём другую жену Владимиру Ильичу».

Как правило, мы говорим только об известных именах, внезапную смерть или исчезновение которых скрыть от общественности было невозможно. Что же говорить о тысячах и тысячах безвестных обывателей, судьбы которых были искалечены по самым, казалось бы, незначительным причинам. В этих условиях некоторые профессии становились просто опасными. Среди них следует особо отметить издательских, редакционных и типографских работников, судьбы которых порой зависели от случайных ошибок и мелких промашек, не имевших никакого отношения к сознательной антисоветской деятельности. Вот только несколько примеров, сохранившихся в народной памяти. В 1936 году в газете «Юный пролетарий» обнаружена грубейшая опечатка: в кроссворде вместо «Пустота в дереве» напечатано «Пустота в деревне». Некая районная типография отпечатала тираж официальных повесток о вызове допризывников в военкомат, и вместо слов «указанные лица» по чьей-то оплошности в них было написано «укаканные лица». В ленинградской газете «Спартак» в отчете о соревнованиях в предложении «Мелкий тоскливый дождь сеял над зеркальным прудом стадиона» вместо слова «дождь» напечатано «вождь». В плане семинара по работам Ленина по недосмотру редактора при сокращении была допущена «грубейшая ошибка». Вместо «Ленин. Материализм и эмпириокритицизм» было напечатано: «Ленин. Мат. и эмп.». В передовой статье журнала «Звезда» была фраза: «Удар, нанесённый немцам и под Ленинградом, является радостным событием». При наборе литера «и» близко подскочила к слову «немцам», отчего фраза приобрела обратный смысл: «Удар, нанесенный немцами», якобы стал «радостным событием». Понятно, что всё это, как утверждали неусыпные представители органов НКВД, делалось намеренно и «с определенным смыслом – грубо извратить смысл в контрреволюционном духе». Надо ли уточнять, как сложилась дальнейшая судьба «виновников» подобных опечаток?

Д.С. Лихачёв вспоминает анекдотическую историю о недалеком и малообразованном цензоре, если не сказать, просто безграмотном дураке, который после переименования Петрограда в Ленинград не пропустил научную книгу «Петрография» о происхождении и составе горных пород, предложив автору переименовать её в «Ленинографию».

Времена сталинского террора породили в петербургском фольклоре любопытный феномен. Появился безымянный, собирательный, обобщённый образ человека, преследуемого только за то, что он принадлежал другому времени. В замечательной книге «Очерки коммунального быта» И. Утехин пересказывает легенду о неком архитекторе, который, боясь стать жертвой советской власти, тайно проживал на чердаке дома, не только владельцем, но и архитектором и строителем которого он был ещё совсем недавно.

Большевики делали всё возможное и невозможное, чтобы отвлечь народ от религии. Мировоззрение, складывавшееся веками, было перевернуто с ног на голову и извращено. Однако не всё удавалось. Когда Казанский собор превратили в Музей истории религии и атеизма, на его фронтоне повесили лозунг «Религия – опиум для народа». На открытии присутствовал Горький. Согласно одной легенде, он спросил у случайно оказавшегося рядом красноармейца, знает ли он, что такое опиум. «Знаю, – уверенно ответил тот, – это лекарство». Это из жизни простого народа. А вот легенда из жизни интеллигенции. В 1920-х годах, когда религия была под запретом, на Пасху интеллигенты выходили на улицу и, встречаясь друг с другом, обменивались восклицаниями: «Крестовский остров!» – «Васильевский остров!». На тайном языке того времени это означало: «Христос воскрес!» – «Воистину воскрес!».

Среди верующих ленинградцев долгое время бытовала страшная легенда о заживо погребенных на Смоленском кладбище сорока священнослужителях Ленинградской епархии. В 1920-х годах их якобы привезли сюда, выгрузили на краю вырытой ямы и велели «отречься от веры или ложиться живыми в могилу». Три дня после этого, рассказывает легенда, шевелилась земля над могилою заживо погребенных и в ветвях кладбищенских деревьев слышался скорбный плач по погибшим. Затем люди будто бы видели, как упал на то место божественный луч и всё замерло. Этот участок Смоленского кладбища до сих пор привлекает внимание необычным убранством. Здесь можно увидеть зажжённые свечи, бумажные цветы, ленточки, записки и «нарисованные от руки плакаты». И трава здесь с тех пор, говорят в народе, «особенно высока и густа».

Расстреливали священников и на заброшенном в ту пору Никольском кладбище Александро-Невской лавры. У расстрельной стены, на месте казни служителей культа, ленинградцы неоднократно видели призрачную фигуру монаха в чёрном, бесследно исчезающую при попытке приблизиться к ней. Сохранилась легенда об одном доценте Педагогического института, который «считал подобные свидетельства байками». Однажды он заключил пари, что проведет ночь на Никольском кладбище у легендарной стены. На следующее утро его обнаружили мёртвым и совершенно седым, причём без всяких следов насилия.

Считается, что массовый террор в Ленинграде начался после убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 года. Однако это не совсем так. Если не считать годы революции и Гражданской войны, когда действовали законы военного времени, бессудные расстрелы в Ленинграде начались в конце 1920-х годов. Первыми жертвами беззакония стали все, на кого падало хоть малейшее подозрение в связях с уголовным миром. Чтобы «очистить город от бандитов», были созданы «тройки» из сотрудников НКВД, которые ездили по городу на машинах. Если натыкались на подозрительные группы людей, или слышали крик о помощи, задерживали подозреваемых, оформляли протокол, брали подписи свидетелей, а «бандитов» тут же в ближайшем дворе ставили к стенке и расстреливали на глазах у людей. Трупы грузили на машину и уезжали. Это был первый шаг на пути к террору в мирное время.

Затем наступила очередь гомосексуалистов. В марте 1934 года вышел Указ, по сути, объявивший всех «голубых» преступниками. В Москве и в Ленинграде были проведены облавы и массовое уничтожение молодых людей, подозреваемых в нетрадиционной половой ориентации. Так что к 1 декабря 1934 года кое-какой опыт проведения массового террора против населения был уже накоплен.

Согласно фольклорной традиции, криминальная история из политической жизни Ленинграда 1930-х годов началась после того, как Киров перевёл жену инструктора обкома Леонида Николаева Мильду Драуле в свой административный аппарат. Пронесся слух об их связи. Николаев тут же учинил скандал и был вскоре арестован. Но через некоторое время его выпустили. Есть предание, что в это время Николаев встречался со Сталиным и что тот якобы сказал ему в личной беседе: «Вы ведёте себя правильно. Вы должны вести себя как мужчина. То, что Киров большой человек, – ничего не значит. Вы имеете право на месть, и мы поймем вас как мужчину».

После этого Николаев будто бы получил свободный доступ в Смольный. 1 декабря 1934 года он разрядил в Кирова свой пистолет, сказав при этом: «Так будет с каждым, кто захочет спать с моей женой». Так это было или иначе, но истинным виновником смерти любимца города ленинградцы считали вовсе не Николаева. Неслучайно в городе, озираясь по сторонам и понижая голос до невразумительного шепота, из уст в уста передавали частушку:

Ах, огурчики

Да помидорчики.

Сталин Кирова убил

В коридорчике.

Обратите внимание на поразительную осведомленность питерского фольклора. Киров действительно был убит не в огромном – на всю длину здания – коридоре Смольного, как это утверждает официальная версия, а в его боковом ответвлении – тупиковом коридорчике.

Сергей Миронович Киров

Николаев тут же был арестован. И, по малодостоверному преданию, во время одного из допросов был застрелен лично Сталиным.

В последнее время появилась ещё одна версия убийства Кирова. Похожа она, скорее, на легенду. Согласно этой версии, 1 декабря Киров не должен был быть в Смольном. Он и в самом деле остался дома и готовился к докладу, с которым должен был выступить вечером в Таврическом дворце. Однако днём ему будто бы позвонила Мильда Драуле, и они договорились немедленно встретиться в смольнинском кабинете Кирова. Об этом каким-то неведомым образом узнал Николаев. Он срочно бросился в Смольный, ворвался в кабинет первого секретаря и застал-таки любовников в самый неподходящий момент. Киров и его жена лежали на столе. Николаев выстрелил почти в упор. Эту версию, если верить её авторам, подтверждает и вычисленная в процессе следствия траектория полета пули, которая никак не могла быть таковой, будь этот роковой выстрел произведен в идущего Кирова в коридоре Смольного.

В заключение скажем, что любимец партии и народа, «Наш Мироныч», как называли Кирова в Ленинграде, в конечном счёте, был обыкновенным порождением необыкновенного времени. Говорят, когда на Кавказе узнали об убийстве Кирова, то изменили своё отношение к Сталину. Любовь к нему стала ещё большей, так много зла натворил в тех краях «мальчик из Уржума», как любили ласково и нежно называть Кирова в советских школьных учебниках, по названию повести о нём Антонины Голубевой.

По утверждению фольклора, со смертью Кирова в Ленинграде окончательно «прервалась связь времен». Исчезла одна из главных исторических традиций, связывавшая город с прошлым. Прекратились полуденные выстрелы со стен Петропавловской крепости. По одной из версий, имеющей, скорее всего, официальный характер, это совпало с началом работы радиостанции «Маяк» с её сигналами точного времени. Вроде бы выстрел из пушки оказался просто ненужным. По мнению же ленинградцев, «Маяк» тут вовсе ни при чём. Просто Сталин никогда не любил Ленинград, постоянно напоминавший о своем революционном прошлом, и только Кирову, имевшему «большой авторитет в ЦК», удавалось защищать «Петропавловский ритуал», от которого, вероятно, каждый раз вздрагивал Иосиф Виссарионович. Традиция полуденного выстрела возобновилась только после смерти Сталина, в 1957 году.

Между тем террор приобрел столь массовый характер, что скрывать его от населения становилось всё труднее. И только патологически извращённые умы подручных «любимого отца всех народов» смогли найти выход из этого «трудного» положения. Согласно преданию, крытые грузовики с обречёнными на смерть, которых не расстреляли в одном из трёх отсеков Большого дома, отправлялись на Левашовскую пустошь, где проводились массовые расстрелы. Там они уходили под землю в секретный бункер и больше оттуда никогда не возвращались. Ни машины. Ни водители. Ни охрана. Всё исчезало в преисподней. Напротив огороженной глухим забором территории Левашовской пустоши находится военный аэродром. Однажды, как рассказывает местная легенда, какой-то летчик решил заглянуть за забор, наивно пытаясь понять, что же там происходит. В тот же день он исчез, и больше о его судьбе ничего не известно.

Масштабы террора несколько сократились с началом Великой Отечественной войны, вновь он начал набирать обороты после её окончания и продолжался вплоть до кончины Сталина. В 1949 году в Москве гастролировали два театральных коллектива: Ленинградский театр комедии и Белорусский театр драмы. Как-то Сталину захотелось посмотреть что-нибудь революционное, и он выбрал спектакль белорусского театра. Из-за случайной ошибки аппарата Сталин попал на пьесу Луиджи Пиранделло, сыгранный ленинградской труппой. Взбешённый вождь, согласно преданию, покинул театр со словами: «Это про революцию?!». Наутро постановщика спектакля, главного режиссера Театра комедии Николая Павловича Акимова сняли с должности, которую он вновь занял только через два года после смерти «лучшего друга режиссёров и артистов».

Чуть ли не накануне своей кончины, в разгар борьбы с космополитизмом, по неисповедимым законам параноидальной психики вождь якобы распорядился издать еврейский молитвенник на иврите. Подготовку издания должны были осуществить в Ленинграде. Согласно преданию, собрали группу ученых еврейского происхождения и предложили людям, не понимавшим ни слова на иврите, подготовить к печати молитвенник 1913 года. Приказ есть приказ. Молитвенник отдали в типографию, и только когда тираж был готов, и его разослали для чтения в синагоги, выяснилось, что «сборник начинается молитвой за здравие царя-самодержца Николая II». Тираж немедленно изъяли и уничтожили, а всех, кто имел к нему отношение, репрессировали.

По воспоминаниям Лихачёва, кресло главного редактора в Академии наук в то время называли «Гильотиной». Его владельцы один за другим арестовывались и больше уже в этот мир никогда не возвращались.

Для детей репрессированных родителей НКВД создал специальные приёмники-распределители, куда ребят свозили перед отправкой в интернаты. Был такой распределитель и в Ленинграде, на улице Академика Павлова. Дети от страха тихо плакали в подушки. Однако, согласно преданию, поскольку плакало одновременно много детей, «в воздухе стояло какое-то напряжение – шум, как у моря».

К несомненным утратам, понесённым Россией после революции, надо отнести расформированные в 1918 году привилегированные, отборные гвардейские части. Изгнанные из общественной жизни, подвергнутые репрессиям и преследуемые гвардейцы, на протяжении трёх столетий русской истории составлявшие цвет и славу русской армии, вынуждены были уходить в Белое движение, эмигрировать за границу, скрываться за выдуманными фамилиями и биографиями. Долгие годы советской власти мы узнавали о гвардейских полках не по учебникам истории, а по легендам и преданиям, сохранявшимся в совокупной памяти народа. Даже вынужденное, для поднятия боевого духа солдат и офицеров, введение в 1942 году в Красной армии гвардейских званий для отдельных частей и соединений советских Вооруженных сил, отличившихся в боях с фашистами, ничего не изменило. Отсчёт их истории велся не от гвардейских полков, впервые основанных Петром I, а от первых частей Красной армии, созданной в 1918 году. Однако, несмотря ни на что, фольклор старой Гвардии в народе продолжал жить, передавался из уст в уста и вдохновлял на подвиги новых гвардейцев.

В дореволюционной России гвардейцы являлись носителями вековых традиций рыцарской доблести, возвышенного благородства, мужского товарищества и преданной братской дружбы. Никто не мог посягнуть на честь и достоинство подлинного гвардейца. Однажды на параде наследник престола, будущий император Александр III, при всех грубо обругал гвардейского поручика. Оскорблённый поручик послал наследнику письмо, в котором написал, что «так как наследника престола вызвать на дуэль он не может, то либо он готов принять письменное извинение, либо ему придется покончить жизнь самоубийством». Наследник не извинился, и поручик застрелился. Хоронила его вся гвардия. За гробом пешком через весь Петербург шёл и наследник престола. Так поступить заставил его царствующий император Александр II. Такими были представления о чести и репутации гвардии.

Первые гвардейские полки – Преображенский и Семёновский – были сформированы Петром в 1690-х годах из так называемых «потешных команд», состоявших из парней, набранных в подмосковных селах Преображенском и Семёновском. Оба полка прославились в Северной войне. Согласно легендам, за мужество, проявленное во время битвы под Нарвой, солдатам обоих полков велели носить красные чулки. В память о том, что они отражали атаки врага, «стоя по колено в крови». А в память о боевых заслугах в битве при Гангуте, где преображенцы находились в составе гребного флота, перед их казармами на берегу Зимней канавки установили судно «Потешный», по преданию, принадлежавшее Петру I.

Сохранилась легенда о том, что в 1917 году несколько офицеров Семёновского полка привезли с фронтов Первой мировой войны в Петроград спасённое ими знамя полка, которое решили спрятать в подвалах полкового Введенского собора. Надеялись, что «окаянные дни» пройдут и они смогут извлечь полковую реликвию. Однако в 1933 году собор был снесен. О судьбе полкового знамени ничего не известно.

Память о своем основателе сохранялась и в Преображенском полку: шерстяная тесьма, которой обшивали края перевязи полковых барабанщиков, была жёлтого цвета. По преданию, именно такая перевязь была на барабане юного Петра во времена, когда он числился барабанщиком «потешного полка». Жёлтая тесьма применялась и на петлицах нижних чинов, на унтер-офицерских лычках, на мундирах полковых музыкантов. Всё это называлось «Памятью царского барабана».

Дочь Петра I императрица Елизавета Петровна считала преображенцев чуть ли не своими детьми. Однажды, в день поминовения святых Захария и Елизаветы, она пришла в слободу Преображенского полка. По такому поводу было устроено пышное застолье. «Есть ли среди вас именинники, носящие имя Захар?» – обратилась императрица к присутствовавшим. И преображенцы дружно ответили: «Матушка, мы все сегодня именинники, ибо наша благодетельница делит с нами нашу трапезу». Елизавета Петровна рассмеялась: «Так вы, выходит, все Захары!». С тех пор всех преображенцев стали называть «Захарами».

При Екатерине II был учрежден Казачий полк. В мирное время он нёс службу в Зимнем дворце. А во время войн, верой и правдой служа «царю и Отечеству», участвовал во всех боевых походах и сражениях. Особенно полк прославился в боях с наполеоновской армией. Во Франции до сих пор из уст в уста передают легенду о том, как воины атамана Платова вошли в Париж в 1814 году. Во время форсирования Сены, опасаясь, что может попортиться их форменная одежда, которой они собирались поразить парижанок, казаки разделись донага. В таком виде они предстали перед изумленной толпой горожан, собравшихся встречать русских воинов на набережной. Во Франции живёт и другая легенда, связанная с русскими казаками. Будто бы благодаря им в Париже появилось название небольших ресторанчиков «Бистро». Якобы казаки, забегая в парижские уличные кафе, торопливо выкрикивали: «Быстро, быстро!». В конце концов русское «Быстро» трансформировалось во французское «Бистро». Если верить фольклору, даже мода на большие окладистые бороды, распространившаяся во Франции после 1814 года, также появилась благодаря русским казакам.

До сих пор казаки хранят легенду о генерале Матвее Ивановиче Платове, войсковом атамане, под общим командованием которого воевали все казачьи части России, в том числе и петербургские. Будто бы Платов дал клятву «отдать любимую дочь Марию тому казаку, который принесет голову маленького Бони». Так среди казаков называли Наполеона Бонапарта. Правда, ни пленить, ни убить Бонапарта так и не удалось, но легенда об этом обещании грела преданные сердца казаков на протяжении целого столетия. Портрет генерала Платова украшает Военную галерею Зимнего дворца.

Героически сражались с Наполеоном солдаты прославленного Павловского полка. В битве под Фридландом они проявили чудеса мужества и отваги, и Наполеон, с уважением относившийся к военной доблести противника, приказал собрать на поле боя простреленные каски русских солдат и передал их Александру I. Их оказалось более пятисот. Вслед за этим последовал указ императора: «В лейб-гвардии Павловском полку шапки оставить в том виде, в каком полк сошёл с места сражения, хотя бы некоторые из них были повреждены». С тех пор в полку соблюдалась традиция: новобранец, проявивший в бою воинскую удаль, получал такую простреленную каску с именем героя-однополчанина. Однажды полковые каски решили поменять на киверы. Как-то раз, объезжая войска, Александр поинтересовался у солдат, удобен ли новый головной убор. «Удобен-то удобен, – в один голос ответили павловцы, – но в старых неприятель нас знал и боялся, а к новым ещё придется его приучать». И старые каски были возвращены в полк.

Гвардейские полки славились своими командирами. Их пример вдохновлял на подвиги солдат, а сами они становились персонажами городского фольклора. О многих из них мы уже рассказывали. Вот ещё два примера. Шефом Павловского полка был граф А.И. Остерман-Толстой. В сражении под Кульмом он был тяжело ранен. Когда солдаты подбежали к своему командиру и стали снимать его с коня, он сказал: «Вот как заплатил я за право командовать Гвардией. Я доволен». Прямо на поле боя медики ампутировали ему руку. По иронии судьбы, кроме него, ещё два генерала потеряли на войне по одной руке: И.Н. Скобелев и Д.Г. Бибиков. Все трое были азартными игроками в бильярд. Позже Остерман-Толстой шутил, что «руки ему не жаль, потому что он был одним из лучших бильярдистов, и уступал только тем двоим».

Во время войны 1812 года будущий командир всей гвардейской пехоты России Карл Иванович Бистром командовал Егерским полком. Это его полк первым начал историческое Бородинское сражение. Эстляндский дворянин, происходивший из старинной остзейской фамилии, он считал себя настолько русским, что, как рассказывает старинное предание, мог в сердцах сказать самому императору о ком-нибудь исконно русском: «Ваше величество, он просто ужасный немец, очень плохой человек». Да и солдаты называли Бистрома на русский лад Быстровым.

Повторимся ещё раз. Расформирование в 1918 году гвардейских полков нельзя не считать серьёзной утратой, понесённой Россией в результате большевистского переворота. Это подтверждает и тот факт, что уже в сентябре 1941 года, в самые тяжелые дни войны, когда было необходимо поднять боевой дух советского народа в борьбе с фашистской Германией, первым четырем стрелковым дивизиям Красной армии были присвоены почетные звания «гвардейских». В дальнейшем такие звания присваивались армиям, корпусам, дивизиям, полкам, бригадам, соединениям и кораблям Военно-морского флота. А в настоящее время обсуждается вопрос о возрождении исторических Преображенского и Семёновского полков.

Блокада

В ОТЛИЧИЕ ОТ ЛИКУЮЩИХ эстрадных мелодий, бравурных куплетов и жизнеутверждающих газетных передовиц, фольклор кануна войны не заблуждался насчёт грядущей трагедии.

Верующие старушки рассказывали, что на старинном кладбище Александро-Невской лавры появился старичок с крыльями. «Ходит между могилами, сам собой светится, а слова не говорит». Как только явилась милиция, старичок взлетел на склеп и оттуда произнес: «Руками не возьмёте, пулей не собьёте, когда схочу – сам слечу. Делаю вам последнее предупреждение: идет к вам чёрный с чёрным крестом, десять недель вам сидеть постом, как станет у врат – начнется глад, доедайте бобы – запасайте гробы. Аминь!». Сказал так старичок с крыльями и улетел, только его и видели.

По воспоминаниям Натальи Петровны Бехтеревой, в небе над Театром драмы имени А.С. Пушкина несколько дней подряд был отчетливо различим светящийся крест. Его будто бы видели и хорошо запомнили многие ленинградцы. Люди по-разному объясняли его происхождение, но абсолютно все сходились на том, что это ещё один знак беды, предупреждение ленинградцам о предстоящих страшных испытаниях.

Во многих ленинградских семьях ещё до конца не были оплаканы потери недавней советско-финляндской войны. И хотя газеты утверждали, что в результате выдающихся побед Красной армии были пресечены претензии Финляндии на советскую территорию, в простом народе не понимали ни причин возникновения войны, ни её результатов. Родилась даже курьезная легенда о её начале. К 1939 году система отвода фекальных стоков на форте «Тотлебен» пришла в полную негодность. Тогда вблизи берега соорудили мостки, на них поставили будку и под неё подвели баржу, которую время от времени отводили в море и опорожняли. Но однажды баржу сорвало с тросов и унесло к финскому берегу. Запах распространился чуть ли не на всю Финляндию. Как шутят современные финны, это и стало причиной советско-финляндской войны. Ничего серьёзного. Как говорили в народе, перефразируя известную поговорку о выеденном яйце, дело не стоило вылитого говна. Может быть, и советско-германские отношения можно было наладить без кровопролития?

В начале 1940-х годов неожиданно появился интерес к Тамерлану, особенно после того как научная экспедиция сотрудников Эрмитажа выехала в Самарканд для изучения усыпальницы Гур-Эмир, где похоронен знаменитый завоеватель XIV века. «Ленинградская правда» публиковала ежедневные отчеты о ходе работ. В одной корреспонденции из Самарканда рассказывалось о том, как с гробницы Тамерлана была снята тяжёлая плита из зелёного нефрита. «Народная легенда, сохранившаяся до наших дней, – писал корреспондент ТАСС, – гласит, что под этим камнем – источник ужасной войны». Многих читателей это рассмешило. Какое фантастическое суеверие – думать, что, сдвинув древний камень с места, можно развязать войну! О том, что происходило в это время в Самарканде, сохранилась легенда. Известному скульптору и антропологу М.М. Герасимову, умевшему реконструировать лица по черепам, разрешили восстановить облик Тамерлана. Едва он взял в руки череп, как в мавзолей вбежали с криком: «Война!». Если верить фольклору, «его чуть не растерзали». Это было 22 июня 1941 года.

Были и менее фантастичные приметы надвигавшейся катастрофы. Сохранилось предание о том, что в самом конце 1930-х годов сотрудники НКВД изо дня в день ходили по старым ленинградским квартирам и, как рассказывали старожилы, с завидным служебным рвением выискивали старые адресные книги и вырывали из них страницы с картами и планами Кронштадта. Только с началом войны стало более или менее понятно, зачем это делалось, хотя все догадывались, что немцам эти карты были известны лучше, чем ленинградцам.

8 сентября 1941 года, с падением Шлиссельбурга замкнулось кольцо блокады вокруг Ленинграда. Началась самая страшная и наиболее героическая страница в истории Великой Отечественной войны. В тот же день был предпринят первый массированный налет фашистской авиации на Ленинград, в результате которого от зажигательных бомб вспыхнули Бадаевские продовольственные склады. В огне пожара, длившегося более пяти часов, были уничтожены три тысячи тонн муки и около двух с половиной тысяч тонн сахара. В городе распространилась и зажила исключительно удобная для хозяйственного и партийного руководства тогдашнего Ленинграда легенда о том, что пожар на Бадаевских складах стал единственной причиной голода в 1941–1942 годах. На самом деле, как это стало видно из опубликованных гораздо позднее цифр, сгоревший сахар составлял всего лишь трёхсуточную норму для Ленинграда, а сгоревшая мука – и того меньше. Достаточных запасов продовольствия в городе просто не было, и миф о катастрофических последствиях пожара на Бадаевских складах, в который и сегодня ещё хотят верить блокадники, просто удачно прикрывал преступную бесхозяйственность ленинградского руководства как во время подготовки к войне, так и в её первые недели.

Сохранилось предание, каким образом остался целым и невредимым Исаакиевский собор – самое высокое здание. В начале войны, когда угроза фашистской оккупации всемирно известных пригородов Ленинграда стала реальной, началась спешная эвакуация художественных ценностей из дворцов Павловска, Пушкина, Петродворца, Гатчины и Ломоносова вглубь страны. Однако всё вывезти не успели, да и не было возможности это сделать. Рассказывают, что именно в этот момент в исполкоме Ленгорсовета собралось экстренное совещание по вопросу поиска надёжного хранилища для скульптуры, мебели, фарфора, книг и многочисленных музейных архивов. Выдвигалось одно предложение за другим и одно за другим, по разным причинам, отклонялось. Наконец, повествует легенда, поднялся пожилой человек, бывший артиллерийский офицер, и предложил создать центральное хранилище в подвалах Исаакиевского собора. Аргументировал он это тем, что немцы, начав обстрел Ленинграда, воспользуются куполом собора как ориентиром и постараются сохранить эту наиболее высокую точку города для пристрелки. С предложением старого артиллериста согласились. Все девятьсот дней блокады музейные сокровища пролежали в этом, как оказалось, надёжном убежище и ни разу не подверглись прямому артобстрелу.

Сделано это было более чем своевременно. Практически все пригороды Ленинграда в первые месяцы войны были оккупированы немецко-фашистскими захватчиками. К тому времени, кстати, все они почти опустели. Большинство жителей либо были эвакуированы, либо перебрались в Ленинград, либо уехали в восточные районы страны. Те, что остались, были подвергнуты жесточайшему насилию. Сохранилась легенда о цыганском таборе, захваченном фашистами в лесу под Гатчиной. Мужчин заставили рыть траншею, в то время как женщины и дети должны были развлекать немецких солдат песнями и плясками. Так продолжалось до тех пор, пока огромная траншея не была готова. Затем немцы согнали к ней всех без исключения членов табора, а их, по местным преданиям, было не менее семисот человек, и расстреляли. Траншею наспех засыпали землёй. Но стоны и крики из-под земли всё ещё слышались. Тогда фашисты «подогнали танк и стали гусеницами укатывать землю до тех пор, пока стоны не прекратились».

После войны на этом месте «стали происходить загадочные явления». Как только мимо леса проезжал какой-нибудь цыганский табор, так сразу «начинался ужасный концерт». Многие пожилые цыгане узнавали голоса своих родственников, исчезнувших во время войны. У живых людей, по свидетельству очевидцев, такие концерты «выматывали душу», и надо было проехать многие версты, чтобы прекратился страшный концерт расстрелянного табора.

В тридцатых годах у входа в Павловский парк со стороны улицы Красных Зорь был установлен памятник Ленину – гипсовая копия монумента у Смольного. В 1941 году верхняя его часть была снесена прямым попаданием артиллерийского снаряда. Во время фашистской оккупации Павловска на пьедестал как-то раз положили цветы. Фашисты их скинули. Павловская легенда рассказывает, что на следующий день цветы появились вновь. Для устрашения местных жителей двоих из их числа повесили. Через некоторое время у постамента вновь появились букеты.

В блокадном Ленинграде существовала суеверная примета: город не будет сдан до тех пор, пока в монументы великих русских полководцев Суворова, Кутузова и Барклая-де-Толли не попадет хотя бы один снаряд. Памятники действительно на протяжении всей войны стояли незащищенные, и даже во время самых страшных артобстрелов города они оставались невредимы. Чтобы спрятать их, скорее всего, не было ни сил, ни времени, ни достаточных средств. Например, памятник Суворову предполагалось поместить в подвал соседнего дома, но оказалось, что проём подвального окна узок, и его необходимо расширить. Сделать это зимой было невозможно, а затем переносить статую в укрытие было уже не под силу ослабевшим ленинградцам. Говорят, что фашистский снаряд, чуть-чуть не задев голову стоящего на пьедестале полководца, влетел в соседний дом и разорвался именно в том подвале, куда в самом начале блокады собирались спрятать памятник.

Общегородское поверье о неукрытых памятниках распространилось и на отдельные районы города. Жители Пушкинской улицы каждый день внимательно осматривали памятник поэту, потому что, как рассказывают блокадники, были уверены: пока монумент не заденет хотя бы один осколок, угрозы для Пушкинской улицы нет.

В сентябре 1941 года командующим войсками Ленинградского фронта был назначен К.Е. Ворошилов. У Ворошилова было легендарное героическое прошлое. Во время Гражданской войны он командовал целыми армиями и фронтами. С 1925 года занимал должность наркома по военным и морским делам. В 1935 году ему, первому в Советском союзе, было присвоено звание маршала. В народе его называли «Красным маршалом». В 1940 году Ворошилов занимал должность Председателя Комитета обороны Советского союза.

В фольклоре образ народного героя Ворошилова достаточно противоречив. С одной стороны, ленинградские добровольцы, отправляясь на фронт, бодро распевали так называемый «Ленинградский марш»:

Трубы, трубите тревогу,

Стройся, к отряду отряд.

Смело, товарищи, в ногу,

В бой за родной Ленинград.

Всех нас война подружила,

Думой спаяла одной.

В бой нас ведёт Ворошилов,

Жданов ведёт нас на бой!

Сочувственное отношение народа к Ворошилову рождало соответствующие легенды. Рассказывали, как пришли арестовывать жену Ворошилова. Он будто бы выхватил не то шашку, не то пистолет и выгнал чекистов из квартиры. Хотя на самом деле никаких попыток ареста его жены никогда не предпринималось.

Климент Ефремович Ворошилов

Ворошилов был обыкновенным партийным чиновником, который вечно боялся за свою жизнь, каждый день ожидал ареста и потому постоянно старался угодить своему непредсказуемому хозяину. Рассказывают, как на одном из приемов Ворошилов подвел к Сталину грузинских делегатов: «Товарищ Сталин, поприветствуйте, пожалуйста, ваших земляков», – с лакейской вежливостью обратился он к Сталину. Сталин весело пыхнул трубкой и ответил: «Встань на стул и поприветствуй моих земляков сам». И что же? А ничего. Ворошилов встал на стул и поприветствовал.

По поводу неразлучной дружбы двух советских вождей народ откровенно иронизировал. Помните знаменитую картину «Сталин и Ворошилов на Кремлевской набережной»? Ночь. Блестящая после дождя мостовая. Уличные фонари освещают каменные лица Сталина и Ворошилова, одетых в армейские шинели. Картина написана в иконописной манере сталинского ампира. Два человекобога, решающие судьбы мира. Ворошилов считался вторым человеком в партийной иерархии. Казалось, ещё чуть-чуть, и его профиль займёт почетное место в ряду четырёх знаменитых профилей на парадных знаменах и праздничных плакатах. Картина впечатляла своей эпичностью. Однако в фольклоре значительность сюжета не нашла должного понимания. «Два вождя после дождя», – говорили о ней в народе.

Направляя Ворошилова в Ленинград, Сталин, скорее всего, рассчитывал не столько на его полководческие способности, сколько на вдохновляющий пример революционного прошлого легендарного героя. Однако романтические легенды о бесстрашном командарме времен Гражданской войны не выдержали испытания временем. На фронте они вызывали ядовитые насмешки и снисходительные улыбки. Рассказывают, что однажды Ворошилов лично попытался поднять в атаку полк, которому давно не подвозили боеприпасов. После этого случая среди солдат Ленинградского фронта родилась поговорка: «На кой нам эта атака и этот вояка?».

Вскоре Ворошилов был смещён. В связи с его срочным отзывом с Ленинградского фронта в городе распространились самые нелепые слухи. Говорили, что «Сталин лично приезжал в Ленинград и приказал Ворошилову сдать город», но будто бы тот в гневе ударил Сталина по лицу. Надо признаться, это одна из самых загадочных легенд в истории петербургского городского фольклора. Неопределённость, заложенная в коротком глаголе «сдать», до сих пор не дает покоя пытливым умам. С одной стороны, Сталин, действительно, прибыл в Ленинград с приказом Ворошилову «сдать город», то есть передать командование Ленинградским фронтом Жукову. С другой – историки утверждают, что был «План сдачи Ленинграда» немцам, подписанный лично Сталиным. Что имел в виду ленинградский фольклор под словом «сдать» и сегодня не вполне ясно, хотя в секретном постановлении ЦК ВКП(б), подписанном, вероятно, так же Сталиным, безжалостно отмечалось, что «товарищ Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда».

На смену Ворошилову в Ленинград прибыл Георгий Константинович Жуков. Жуков занимал должность командующего Ленинградским фронтом всего лишь один месяц, с 11 сентября по 10 октября 1941 года. Первое, что сделал Жуков по прибытии в Ленинград, – отменил распоряжение о заминировании города и уничтожении его в случае вынужденной сдачи немцам, согласно которому на воздух должны были взлететь все стратегически важные объекты, в том числе заводы, фабрики и мосты. «Мы должны защищать Ленинград, а не готовить его к сдаче», – будто бы сказал Жуков. Справедливости ради, надо сказать, что именно этот месяц стал одним из самых активных периодов обороны города за все время блокады. Кроме того, в 1943 году Жуков успешно координировал действия фронтов при прорыве вражеской блокады Ленинграда. Вот почему ленинградцы чтут память этого незаурядного полководца. В праздничные дни прорыва и полного снятия Блокады его имя произносится едва ли не чаще других, ему возводят памятники и устанавливают мемориальные доски.

Георгий Константинович Жуков

Одним из лучших памятников полководцу считается монумент в Московском парке Победы, воздвигнутый накануне празднования 50-летия победы над фашистской Германией. Интересно, что при монтаже скульптуры маршала возникло неожиданное осложнение, ставшее едва ли не мистической страницей в его биографии. Монумент чуть не сорвался с троса, а затем повис на стальных канатах, никак не желая разворачиваться так, как это требовалось монтажникам. Только через три с половиной часа удалось преодолеть строптивый и неуживчивый характер бронзового маршала. Современники утверждают, что таким же сложным и неоднозначным был характер Жукова и при жизни, а случай с монтажом памятника лишь подтвердил справедливость давнего поверия, бытовавшего среди скульпторов, о том, что памятники в процессе их создания приобретают черты характера, особенности и свойства тех людей, которым они посвящены.

О характере маршала до сих пор ходят легенды. Если судить по фольклору, был только один человек, которому он подчинялся безоговорочно, – Сталин. Возможно, это происходило потому, что их характеры во многом были схожи и они хорошо понимали друг друга. Рассказывают, как однажды Сталин вызвал к себе Жукова. «Слушайте меня внимательно, товарищ Жуков, – сказал он, – если немцы возьмут Ленинград – расстреляю, если немцы возьмут Москву – расстреляю, если немцы возьмут Сталинград – расстреляю». На банкете после победы Сталин обратился к присутствовавшим: «Я поднимаю тост за маршала Жукова.

Маршал Жуков обладает двумя большими достоинствами. Во-первых, товарищ Жуков хороший полководец, а во-вторых, товарищ Жуков понимает шутки…».

Да, они походили друг на друга. Жуков был хорошим учеником своего учителя. Несмотря на то что в солдатской среде его боготворили, а появление его на том или ином фронте связывали с предстоящим наступлением и обязательной победой, за глаза его называли «Мясником». Он не считался с потерями и ради даже призрачной победы мог, не задумываясь, послать на верную смерть тысячи солдат. Однажды Жуков, посетив аэродром, обвинил за «безраздельное господство немцев в небе» группу летчиков, позволивших себе вернуться на аэродром живыми. Он настойчиво потребовал, что бы их лично расстрелял непосредственный командир. И только когда тот заявил: «Я своих не расстреливаю! Их и так всё меньше с неба возвращается. А стреляю я только в немцев», приказал своим людям в назидание другим на глазах у всех расстрелять несколько офицеров, «чей неприглядный вид вызвал у него отвращение». Так что поверить в то, что Жуков не позволял себе старинной барской забавы – рукоприкладства, просто невозможно. Он не считался со званиями и должностями высших воинских начальников, был нетерпим к иным мнениям. Его жёсткость в обращении с подчинёнными легко переходила в жестокость. Жуков был безапелляционен в своих решениях и решителен в действиях.

Но даже Жукова иногда посещали сомнения. Чаще всего это происходило, когда полководцу удавалось остаться наедине с самим собой. Сохранилась легенда о том, как солдаты приставали к шоферу маршала: «Спроси маршала, скоро ли кончится война. Ты ближе всех к нему.» – «Да что вы, ребята? Неудобно как-то. Он всегда занят мыслями своими», – отнекивался шофер. А самому тоже хотелось узнать, когда же война кончится. И вот они едут как-то вдоль вчерашнего поля боя, пушки уперлись стволами в землю, подбитые танки дымятся. В самый раз, подумал шофер, спросить. И в этот момент Жуков говорит: «Останови машину». Машина остановилась. Жуков вышел на обочину. Потянулся. Размялся, оглянулся кругом и тяжело вздохнул: «Когда же, наконец, эта проклятая война кончится?»

Многие оправдывали качества характера Жукова обстоятельствами, в которых ему приходилось работать. А так был он будто бы человеком и мягким, и незапятнанным. Сохранилась легенда о его встрече с известным в свое время большевиком Ермаковым, который в 1918 году принимал участие в расстреле семьи Николая II в Екатеринбурге. В ответ на протянутую руку Жуков резко отдернул свою, будто бы сказав при этом: «Палачам руку не подаю». Впрочем, мы хорошо знаем, что представления о морали в коммунистическом мире не всегда совпадали с представлениями о моральных ценностях остального человечества.

Сталин никогда не забывал напоминать своим приближённым, кто они есть на самом деле. Так было и с Жуковым. Ещё в 1941 году, если верить фольклору, Сталин однажды напомнил строптивому маршалу, рискнувшему поспорить с Верховным главнокомандующим: «Мы даже без Ленина обошлись, а без Жукова тем более обойдемся».

Мы уже рассказывали легенду о появлении Сталина на заседаниях и съездах партии. С тех пор забота о том, чтобы «больше боялись», никогда не покидала его при принятии тех или иных решений. Особенно, когда это касалось Ленинграда. Процесс над Зиновьевым, «Кировское», а затем «Ленинградское» дела только подтверждали тот факт, что Сталин Ленинград не любил. Ленинград отвечал ему тем же. Об этом свидетельствует многочисленный фольклор о «лучшем друге всего человечества».

Согласно официальным советским источникам, Сталин родился в 1879 году. Однако эта дата рождения названа будто бы самим Сталиным. На самом деле многие факты его биографии указывают на то, что он родился на год раньше, в 1878 году. Хронологически это первая легенда, связанная с его именем. Таких легенд появится много.

Родился Сталин в семье сапожника Бесо Джугашвили и швеи Кеке. Отец Сталина, как утверждала его мать, был «жестоким пьяницей и постоянно пил». Правда, поговаривали, что подлинным его отцом был некий «богатый торговец и местный чемпион по борьбе». Позже ходили и другие легенды о настоящем отце Иосифа. Судя по фольклору, он и сам этого не отрицал, и с интересом рассматривал все версии – от генерала Пржевальского до императора Александра III. Легенда о Пржевальском как об отце Сталина, оказалась наиболее живучей и дошла до наших дней. Если верить фольклору, легенда была запущена в народ самим Сталиным. Быть сыном русского генерала было куда приятнее, чем сыном сапожника. Отцовство императора вообще не рассматривалось, так как противоречило большевистской идеологии.

По официальной версии, Сталина исключили из духовной семинарии за революционную деятельность. Однако есть легенда, согласно которой его выгнали за связь с женщиной, от которой у него будто бы родилась дочь.

Революционную деятельность Сталин начал рано. И своим первым псевдонимом он взял имя благородного разбойника Кобы из романа классика грузинской литературы А. Казбеги «Отцеубийца». Следует сказать, что и это литературное имя имеет свой первоисточник. Оно восходит к имени грузинского царя V века, считавшегося весьма прогрессивным правителем. Впрочем, среди партийных товарищей псевдоним Сталина нужных ассоциаций не вызывал. Когда хотели подчеркнуть чью-то беспринципность, то говорили: «поступил, как Коба».

К раннему периоду революционной деятельности относится и выбор другого псевдонима, превратившегося в его знаменитую фамилию. Как известно, Сталин увлекался поэзий, писал стихи сам, любил читать и перечитывать поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», особенно в русском переводе, изданном в 1889 году. Переводчиком был ныне вовсе забытый поэт Евгений Сталинский. Если верить легендам, именно от этой фамилии и произошел псевдоним «отца народов».

Как мы уже говорили, Ленинград Сталин откровенно недолюбливал, а ленинградцев так и просто побаивался. От города «трёх революций» можно было ожидать чего угодно. Сталин называл Ленинград «заговорщицким городом» и, говорят, был всерьез обеспокоен слухами, которые в 1944 году бродили в народе, будто бы Ленинград вскоре будет объявлен столицей РСФСР. Может быть, именно эти слухи в значительной степени способствовали появлению кремлевской идеи превратить Ленинград в «город с областной судьбой». Поэтому начало постепенного возрождения Ленинграда как города со столичным статусом всё-таки следует отнести не к годам пресловутой перестройки, а к 1953 году – году смерти Сталина.

С городом на Неве Сталина связывает ещё одно, на этот раз личное обстоятельство. Здесь в 1917 году на квартире С.Я. Аллилуева, где он часто бывал вместе с Лениным, Сталин встретил свою будущую жену Надежду. Однако есть легенда о том, что эта встреча была не первой. Будто бы ещё в 1903 году в Баку, гуляя со своими друзьями по набережной, Сталин увидел, как тонула девочка. Он, не задумываясь, бросился в воду и спас её. Если верить фольклору, это и была маленькая Надя, которой в ту пору исполнилось только три годика.

Жизнь Надежды Аллилуевой в качестве жены первого лица партии и государства была непростой и закончилась трагически. Согласно многочисленным легендам, их связывало не только супружество, но и страшная партийная тайна. Дело в том, что Надежда Сергеевна была секретарем Ленина в последние годы его жизни. Это она будто бы принесла Сталину завещание Ленина, в котором своим наследником он называл Льва Троцкого. Сталин откорректировал завещание, после чего первым секретарем партии стал сам. Только после этого завещание было обнародовано.

Знание всего этого не могло не отразиться на психике Надежды Сергеевны. Однажды, не вынеся обидных слов, сказанных Сталиным во время шумного и многолюдного обеда, Надежда Сергеевна ушла в спальню и застрелилась из пистолета, подаренного ей мужем.

Рассказывая о легендах, сложившихся вокруг личности одного из самых страшных диктаторов в истории человечества, нельзя не коснуться мистического совпадения двух заметных событий того времени. Приблизительно в то время, когда Сталин переживал трагическую гибель жены, подобная история случилась в жизни другого диктатора. В Берлине, в собственной спальне, застрелилась из пистолета системы «Вальтер» племянница Гитлера Гели Раубаль, с которой у вождя нацистской Германии, по свидетельству историков, были далеко не только родственные отношения. Гели, по собственному признанию Гитлера, была единственной женщиной, которая вызывала в нем чувства, похожие на любовь. Говорят, причиной самоубийства была ревность, сжигавшая несчастную женщину. Гитлер был вне себя от горя.

Примерно то же самое чувствовал и Сталин. Во время похорон Надежды Аллилуевой он будто бы сказал: «Она умерла, и вместе с ней – последние теплые чувства к людям». Похоже, что Сталин на этот раз был искренен. К людям он и в самом деле относился пренебрежительно. Рассказывают, что в ожидании демонстрации трудящихся, стоя на трибуне мавзолея, он говорил товарищам по ЦК: «Сейчас бараны пойдут». Рассказывают и другую историю. Будто бы, когда к нему на трибуну мавзолея взбежала с цветами в руках знаменитая в свое время школьница из Таджикистана Мамлакат и бросилась ему в объятия, Сталин повернулся к Берии и тихо сказал по-грузински: «Уберите эту вшивую!».

Следует ли удивляться тому, что особой любовью пользовался Сталин в среде уголовников. Они гордились им и любили выкалывать на груди его профиль. И если попадали в руки милиции и их начинали бить, то тут же рвали рубашки на груди. Знали: бить по Сталину не будут, не важно, из страха перед ним или из почтения к нему.

В представлении истинного христианина образ пахана легко смыкается с образом Антихриста. Известно, что существует множество гипотез, касающихся тайны Тунгусского метеорита, поразившего воображение землян в 1908 году. Но в народе падение метеорита объясняли более чем просто. Это знак беды, «предвестник пришествия в Россию Антихриста». Таким Антихристом ещё в начале XX века считался Сталин. Не зря же при первом аресте и осмотре Иосифа Джугашвили, совпавшими по времени с этим таинственным явлением, в протоколе было записано: «на ноге не хватает одного пальца». А это, как хорошо знали в народе, и считалось одной из главных примет Антихриста. Значит, правду говорят люди: Бог шельму метит.

Сталин умер 5 марта 1953 года при загадочных, до сих пор не вполне выясненных обстоятельствах. По сложившейся у большевиков языческой традиции, его тело было выставлено рядом с Лениным в мавзолее на вечное всеобщее обозрение. Однако в 1961 году на съезде КПСС его решили вынести из мавзолея и похоронить у кремлевской стены. Характерно, что с таким неожиданным предложением поручили выступить главе ленинградской партийной делегации. Затем на трибуну съезда поднялась старейшая большевичка и продемонстрировала на весь мир пример социального заказа на фольклор. Обращаясь к делегатам, она дребезжащим от возраста голосом рассказала, что «вчера ночью к ней во сне явился незабвенный Владимир Ильич Ленин и сказал, что ему не хочется лежать рядом с человеком, принесшим столько горя народу». Понятно, что после этого кремлевский зал разразился громом одобрительных аплодисментов.

После XX съезда КПСС, на котором был развенчан культ личности Сталина, на смерть «вождя всего прогрессивного человечества» откликнулся, наконец, фольклор: «Сталин умер, и культ с ним».

Но вернемся в героические дни обороны Ленинграда. Ленинградцы и воины Ленинградского фронта являли всему миру образцы беспримерного мужества и героизма. Сам город для многих стал символом стойкости и отваги. Рассказывали, что в одной из воинских частей, располагавшейся вне границ Ленинграда, в его дальнем пригороде, среди сельских огородов и скотных дворов, командир накануне боя выстроил красноармейцев и сказал: «Приказываю эту землю считать Ленинградом!».

Исключительным героизмом советских солдат пронизана история обороны так называемого Невского пятачка, клочка земли в районе посёлка Невская Дубровка, на берегу Невы, в семи километрах от города Кировска. Согласно преданию, в давние времена здесь росли огромные дубы, среди которых стояли три дубовых креста. Под ними во время строительства Дубровской ГЭС «были найдены старинные воинские захоронения, тайна которых до сих пор не раскрыта». Невозможно проверить достоверность и другой легенды, о «барже с золотом», которая при Александре III будто бы затонула в Неве в виду Невской Дубровки.

Трагический микротопоним «Невский пятачок» возник, если верить фольклору, совершенно случайно в штабе Ленинградского фронта. Будто бы кто-то из офицеров, рассматривая этот плацдарм на штабной карте, воскликнул: «Он так мал, что на карте его можно прикрыть пятикопеечной монетой». Это было действительно так. Однако во время защиты этого ничтожно малого клочка земли количество погибших солдат составило более десяти человек на один квадратный метр всей площади защищаемой территории.

До сих пор жива в Ленинграде героическая легенда о неизвестном водителе. В один из январских дней 1942 года на ледовой Дороге жизни, посреди Ладожского озера, заглох насквозь промерзший двигатель военной полуторки. Водитель с трудом оторвал руки от баранки и только тогда понял, что они безнадежно обморожены. Тогда он облил их бензином, зажёг спичку… и двумя живыми факелами стал отогревать двигатель в надежде довезти несколько мешков муки голодающим ленинградцам. Никто не знает ни имени, ни судьбы этого человека. Но ленинградцы не сомневаются, что именно из доставленной тем водителем муки пекли страшные «сто двадцать грамм с огнём и кровью пополам». И может быть, именно его полуторка, найденная на дне Ладожского озера, где она пролежала более двадцати лет, бережно отреставрированная, поднятая на пьедестал и названная Памятником, стоит в мемориальном ряду других Памятников двухсоткилометрового – по протяженности блокадного кольца – Зелёного пояса Славы.

Сокровищницу ленинградской мифологии украшает и легенда о Неизвестном художнике, в промерзшей и безжизненной квартире которого в одном из ленинградских домов была найдена восковая модель медали с текстом: «Жил в блокадном Ленинграде в 1941–1942 годах».

Среди жителей осаждённого города была хорошо известна флотская легенда о немецкой подводной лодке, пробравшейся однажды в самое устье Невы. «Залегла на грунте и стала поджидать, когда пойдет по реке линкор „Октябрьская революция“ или крейсер „Киров“. В Ленинграде хорошо знали, как немцы охотились за этими мощными кораблями со славными боевыми традициями. Их неоднократно пытались уничтожить с воздуха, а теперь вот из глубины». Согласно легенде, фашистскую подлодку наши моряки не просто засекли, но и захватили в плен вместе с экипажем.

Охотились немцы и за другими символами «города трёх революций», понимая, какое огромное значение для осаждённого города они представляли. Среди защитников Ленинграда жила легенда о пушке с «Авроры». Ленинградцы верили, что это была та самая пушка, «которая в семнадцатом по Зимнему огонь вела». На самом деле «та пушка» не воевала. Еще в 1918 году четырнадцать 152-миллиметровых орудий системы «Канэ», одно из которых действительно холостым выстрелом дало сигнал к штурму Зимнего, были сняты с «Авроры» и переданы на вооружение Волжской флотилии. «Аврора» в то время находилась в резерве. Только в 1922 году на крейсере вновь поставили вооружение. Это были 130-миллиметровые пушки, к революции никакого отношения не имевшие. Именно эти орудия в июле 1941 года были сняты с «Авроры» и установлены на Дудергофских высотах. Одним орудием оснастили бронепоезд «Балтиец». Но солдаты Ленинградского фронта были убеждены, что как раз это и есть легенда, которую специально распространяют, «чтобы до фрицев не дошло, какой тут у нас ценный трофей есть. Они бы, как черти, сюда полезли – такое орудие захватить. А наши матросики узнавали стороной: точно, то самое орудие!».

Сохранилась и солдатская легенда об историческом броневике, с которого Ленин выступал в 1917 году на площади у Финляндского вокзала. Будто бы «ленинский броневик взят из музея – мобилизован и сражается под Ленинградом». Его видели на разных участках фронта, чаще всего там, «где совсем плохо – там ленинский броневик идет и большая победа с ним».

Надо сказать, что, наряду с героическим фольклором, появлялись легенды и иного, прямо противоположного свойства. Рассказывали о неком командире корабля Балтийского флота, который «вместе со своим старшим помощником застрелил старшего оперуполномоченного, увел свой корабль к немцам и сдался в плен».

Неизмеримые потери понесла художественная культура Ленинграда во время варварской оккупации фашистами всемирно известных ленинградских пригородов. Размеры катастрофы были столь велики, что в первые дни после освобождения пригородов человеческое сознание, потрясённое и растерянное, оказалось не в состоянии ни вместить весь ужас увиденного, ни выработать какие-либо оценочные категории. Не находилось ни опыта, ни аналогий. Особенно пострадали Пушкин, Павловск, Петродворец.

В Пушкине до сих пор рассказывают легенду о том, как немцы пытались снять позолоту с купола дворцовой церкви Екатерининского дворца. И каждый раз, утверждает легенда, этому мешали советские снайперы, точными выстрелами сбивая мародеров. Вероятно, подобные неудачи бесили немецкое командование. Иначе чем объяснить попытки сорвать с фундамента Чесменскую колонну, о чём рассказывается в местных преданиях. Колонна стоит на мощном фундаменте, на искусственном островке посреди озера, и фашисты не придумали ничего другого, как, ухватив её тросами, завалить с помощью танков.

Из Екатерининского дворца, разграбленного и обезображенного, бесследно исчезла уникальная Янтарная комната. В своё время она была исполнена немецким архитектором Андреасом Шлютером для Королевского дворца в Берлине. В 1716 году Фридрих Вильгельм I решил подарить Янтарную комнату Петру I. Взамен Пётр будто бы направил Фридриху несколько гренадёр, каждый из которых был шести футов ростом. Комнату доставили в Петербург, а в 1750-х годах перевезли в Екатерининский дворец Царского Села и смонтировали в одном из его залов. С тех пор Янтарная комната приобрела широкую известность. По свидетельству всех, кто её видел, она производила неизгладимое впечатление, успешно соперничая с позолотой, живописью и драгоценными камнями в интерьерах дворца.

Последний раз Янтарную комнату видели в 1941 году. В 1942 году имперский комитет по музеям Германии принял решение передать её Кёнигсбергу. Из оккупированного Пушкина она была доставлена в резиденцию гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. В том же году её экспонировали для высших армейских чинов в Королевском замке Кенигсберга, затем вновь упаковали в ящики и спрятали в замковых подземельях. В реальной истории знаменитой комнаты это сообщение стало последним, уступив место многочисленным догадкам, предположениям и легендам, множащимся до сих пор.

Первым в пропаже Янтарной комнаты был заподозрен сам Эрих Кох. В 60 километрах от Кёнигсберга, на территории современной Польши, находилось его имение Пасленка. В Польше бытует легенда, что именно там Кох упрятал Янтарную комнату. Будто бы хорошо понимая, чем закончится война, он собирался обменять её на собственную жизнь и свободу. Правда, современные поляки считают, что если Янтарная комната и будет найдена на территории Польши, то её тут же следует вновь затопить или закопать. За всю историю русско-польских отношений так много художественных ценностей было вывезено из их страны, что говорить о возврате какой-то Янтарной комнаты даже неловко.

Другим виновником исчезновения знаменитой Комнаты считается Гитлер. Будто бы и сейчас она хранится под землёй, непосредственно под его бункером в ставке Вервольф на Украине, под Винницей, в деревне Стрижёвке.

Согласно одной из многочисленных легенд о Янтарной комнате, фашисты затопили её в лесном озере. По другой легенде, она была упрятана в секретных цехах подземного авиационного завода вблизи Кёнигсберга. Затем, при наступлении Красной армии, вместе с заводом её затопили.

В том и другом случае исполнители и свидетели этой операции были уничтожены, и тайна умерла вместе с ними.

Версия о погибших свидетелях так или иначе кочует из легенды в легенду Все они сводятся к одной и той же схеме, которая выглядит примерно так. Один немец «под большим секретом» рассказал, что видел, как ночью в Н-ское местечко подъехали машины, гружёные длинными ящиками с надписью «Петергоф». После того как ящики зарыли или замуровали, немцы расстреляли всех участников акции, подожгли пустые машины и «укатили в неизвестном направлении».

Среди загадочно погибших свидетелей есть и конкретные имена. Поисками Янтарной комнаты занималась специальная группа сотрудников Главного разведывательного управления Советского союза во главе с Юрием Александровичем Гусевым. Однажды к нему пришел журналист с единственным вопросом: знает ли он, где находится Янтарная комната. «Если бы я не только рассказал, где она находится, но только бы заикнулся об этом, через неделю меня бы не было в живых», – ответил Гусев. И действительно, не прошло и недели, как Гусев погиб в автокатастрофе.

Другой случай произошел с искусствоведом доктором Вильгельмом Роде, идеологом возвращения немецких сокровищ искусства, «оказавшихся в руках иностранцев помимо воли немцев». Будто бы Роде лично совершил тайную акцию по захоронению Янтарной комнаты, или, как они выражались, «золота Пруссии». Сразу после этого врачи СС сделали ему укол наркотика, отчего искусствовед потерял память. В 1945 году доктор Роде оказался в руках советских офицеров НКВД. Память ему вернули, однако рассказать он ничего не успел. В тот же день и он, и его жена скоропостижно скончались при самых загадочных обстоятельствах.

Между тем версии о судьбе Янтарной комнаты множились. По одной из них, Янтарная комнаты сгорела во время пожара Королевского замка в 1945 году. По утверждению одних, замок подожгли немцы, убегая от наступавших русских, в то время как другие говорят, что пожар возник от бомбежки советской авиации. Согласно заявлениям третьих, перед самым штурмом советскими войсками Кёнигсберга на одном из городских кладбищ, где уже несколько лет не производилось никаких погребений, «были сделаны захоронения каких-то ценностей», среди которых вполне могла быть и Янтарная комната. На этом кладбище между покойницкой и часовенкой, где отпевали умерших, по местным преданиям, существовал подземный транспортный ход. Если его замуровать с обеих сторон, то лучшего убежища для хранения и придумать невозможно.

По другой версии, Янтарная комната спрятана в главной шахте бывших соляных копей городка Вольприхаузен. Согласно преданиям, в последние дни войны сюда доставили 24 вагона, прибывшие из «восточных районов». Содержимое вагонов опустили на глубину 660 метров, и тщательно замаскировали всякие следы этой секретной операции. В 1945 году британские оккупационные власти начали извлекать ценности на поверхность. Среди них оказались «ящики с книгами, архивами, научным оборудованием». Находки обещали быть сенсационными. Надеялись извлечь из шахты и легендарную Янтарную комнату. Но неожиданно по чьей-то команде или, точнее, по чьему-то замыслу шахта была взорвана и затоплена водой.

Ещё одним немецким городом, упоминаемым в связи с Янтарной комнатой, является Арнштадт. На его окраине будто бы находится подземное убежище, которое в 1944 году строили советские военнопленные. Есть смутные свидетельства того, что по ночам туда свозили какие-то ценности, в том числе и Янтарную комнату.

Одно из самых удивительных мест предполагаемого захоронения Янтарной комнаты – это объект «Ольга С-3» в Тюрингии. Здесь будто бы создавали подземную запасную столицу Германии. В 1945 году сюда должна была переехать канцелярия Гитлера. Сюда же свозили все художественные ценности, в том числе и ящики с Янтарной комнатой. Затем всё это взорвали. После войны объект «Ольга С-3» оказался в зоне советской оккупации. Над взорванным объектом разместились казармы советских войск. Впрочем, о том, что находилось под военным городком, стало известно только после вывода советских войск из Германии.

Существует легенда о некой гигантской подводной лодке, на которой Адольф Гитлер весной 1945 года отправился к берегам Аргентины, захватив с собой, среди прочего, и «янтарное чудо». До места назначения лодка не дошла. Согласно легендам, «перед отплытием команда приняла на борт баллоны, куда вместо кислорода закачали закись азота, что обеспечило таинственной субмарине вечный покой на дне Балтики».

Есть и другая «морская легенда» о том, что Янтарная комната погребена на глубине пятидесяти метров в двадцати милях от косы Хейль. Фашисты будто бы погрузили её в трюмы океанского девятипалубного чудо-корабля «Вильгельм Густлов» длиной более двухсот метров – плавучей Атлантиды, потопленной советской подводной лодкой С-13 под командованием легендарного Александра Маринеско. По этому поводу существует две противоречащие друг другу легенды. Согласно одной из них, после гибели «Вильгельма Густлова» Гитлер объявил Маринеско личным врагом. Хотя, как утверждает другая легенда, этого не могло быть, потому что, по мнению гитлеровской пропаганды, это снизило бы боевой дух немецкой армии. Между тем подъёму корабля со дна моря препятствует одно немаловажное обстоятельство. Дело в том, что участники Потсдамской конференции поделили между собой только те плавсредства побежденной Германии, которые в момент подписания соглашения находились на плаву, как-то совершенно выпустив из виду, что довольно солидная часть германского флота – около 200 транспортов – уже начинала обрастать ракушками на дне Балтики.

Долгое время вопрос о территории поиска Янтарной комнаты в фольклоре сомнений не вызывал. Было очевидно, что это не Царское Село и не Екатерининский дворец. Если «янтарное чудо» и можно было найти, то только за пределами Советского союза. Так велика была вина фашистских оккупантов в массовой утрате художественных ценностей страны, что думать по-другому просто не хотелось. Между тем со временем появляется всё больше и больше других легенд.

По одной из них, на основании современных исследований царскосельского краеведа Фёдора Морозова, за полтора-два года до начала Великой Отечественной войны группе царскосельских реставраторов было приказано изготовить в масштабе 1: 1 «две янтарные копии». Одна из них была подарена «небезызвестному другу СССР Арманду Хаммеру, оказавшему советскому правительству важные услуги в первые месяцы войны». Другая копия осталась в экспозиции Екатерининского дворца, и именно её немцы похитили при отступлении из Царского Села. А подлинник перед самой войной «замуровали в катакомбах царскосельских дворцовых подвалов», где она будто бы до сих пор и находится.

По другой легенде, подлинник Янтарной комнаты спрятан в подвалах казарм царскосельской лейб-гвардии, находившихся на углу Церковной и Малой улиц, или в подземных переходах, которые существовали между Екатерининским и Александровским дворцами и павильоном «Арсенал» в Александровском парке.

Но если эти легенды всё-таки предполагают хоть какой-то шанс когда-нибудь найти Янтарную комнату, то другие не оставляют на этот счёт никакой надежды. Во всяком случае, на территории Царского Села. Например, бытует легенда о том, что Сталин решил подарить то ли саму Янтарную комнату, то ли её копию Гитлеру в память о подписании пакта Риббентропа – Молотова. По легенде, Сталин долго сомневался, каким должен быть подарок. Наконец, он вызвал Алексея Толстого: «Вы понимаете в культуре, – сказал он ему, – так скажите, что советский народ должен подарить немецкому народу – своему брату на век… со следующей недели?». Толстой жил в то время в бывшем Царском Селе и поэтому посоветовал первое, что пришло ему в голову: «Янтарную комнату». Сталин поругал его за такую расточительность, но с идеей согласился: «Только с одной поправкой: дарить немцам надо копию». И тут же были заказаны две копии. Остается только неизвестным, что подарили Гитлеру, а что осталось в Советском союзе и где это находится.

И уж совсем невероятной выглядит современная легенда, что Янтарная комната давным-давно найдена. Еще в советские времена её по распоряжению ЦК КПСС надёжно упрятали в секретных подвалах одного из швейцарских банков. На всякий случай.

Продолжаются споры о причинах гибели Большого Петергофского дворца. До какого-то времени считалось бесспорным, что дворец подожгли немцы перед самым бегством под натиском Красной армии. Между тем сохранилась легенда о том, что его подорвали наши разведчики. Гитлеровцы хорошо знали о стремлении советского командования во что бы то ни стало сохранить дворец. Поэтому они расположились в нём, как у себя дома, чувствуя себя в полной безопасности. Даже новый 1942 год гитлеровские офицеры решили встретить во дворце. Каким-то образом об этом узнало советское командование, которое будто бы и решило устроить фашистам необыкновенный новогодний «концерт». Под прикрытием непогоды группа разведчиков, состоящая из солдат – жителей Петергофа, пробралась ко дворцу и забросала «устроенный в первом этаже банкетный зал и пировавших гитлеровцев противотанковыми гранатами». Вспыхнул пожар – и дворец сгорел. Согласно легенде, никто из разведчиков не вернулся.

По другой легенде, Петергофский дворец уничтожили кронштадтские моряки. Однажды в Кронштадте распространился слух, что в Петергоф прибыл сам Гитлер. К тому же, по какой-то необъяснимой причине, в тот вечер во дворце были освещены все окна. Недолго думая, кронштадтцы ударили по Петергофу изо всех своих островных пушек, и дворец на глазах восторженных моряков запылал.

По воспоминаниям жителей блокадного и послевоенного Ленинграда, в городе в то жуткое время слагались не менее жуткие легенды. Если верить одной из них, в секретных подвалах Большого дома днём и ночью продолжала работать специальная электрическая мельница по перемалыванию тел расстрелянных и замученных до смерти узников сталинского режима. Её жернова прекращали свою страшную работу только тогда, когда электричества не хватало даже на освещение кабинетов Смольного. Но и тогда, утверждает легенда, не прерывалось исполнение расстрельных приговоров. Трупы казнённых и умерших от пыток узников просто сбрасывали в Неву.

Надо сказать, что жизнь Большого дома вызывала у блокадников острое желание понять, что там происходит. Почему, например, в Большой дом за все девятьсот дней блокады не попал ни один снаряд, хотя рядом расположенный Литейный мост все дни блокады был одним из главных объектов внимания немецких летчиков и артиллеристов? В народе его даже прозвали «Чёртов мост». Появилась легенда о том, что советское командование, заботясь о славных работниках НКВД, приказало разместить в верхних этажах Большого дома пленных немецких летчиков. А соответствующие органы позаботились, чтобы об этом своевременно узнало фашистское командование.

Для обслуживания партийных функционеров Смольного в городе работали специальные магазины. Английские моряки, после прорыва блокады посетившие в составе англо-американской военно-морской делегации Ленинград, сохранили легенду о штурмане, которого командир подводной лодки отправил в магазин за продуктами. Штурман был поражён: «Над магазином-распределителем не было никакой вывески, и полки ломились от изысканных продуктов». Английские моряки были бы удивлены ещё больше, если бы знали, что для обеспечения молоком лично товарища Жданова во дворе Смольного, как утверждает фольклор, паслась «тучная корова», а под Смольным собором было оборудовано специальное укрытие, спроектированное по всем нормам противоатомной защиты. После войны этот бункер был сохранен, и даже поговаривали, что к нему впоследствии была проложена специальная ветка метро.

Однажды в 1942 году сапёры нашли в подвале одного из разрушенных во время бомбежки домов несколько бочек французского вина. В то время, когда город умирал от голода, витамины, заключённые в этом напитке, могли бы спасти жизнь многим ленинградцам. Однако Жданов, рассказывает предание, сказал, что «вино надо сохранить до победы и выпить в её честь вместе с товарищем Сталиным». Вино стало неприкосновенным запасом, но когда в день Победы его доставили в Москву, выяснилось, что оно прокисло.

Это происходило в то время, когда, согласно одной жуткой легенде, услышанной художником Владимиром Яшке на Камчатке, в Ленинграде за бешеные деньги продавались котлеты из человеческого мяса. На Аничковом мосту ежедневно стояла старушка и, увлекая детей ласковыми участливыми разговорами, незаметно подталкивала их к открытому люку, куда они и проваливались. Под мостом, продолжала эта чудовищная легенда, непрерывно работала огромная мясорубка, превращая провалившихся детей в мясной фарш.

Ходили жуткие слухи о каком-то «домике в Девяткине», куда заманивали детей, убивали, а из мяса готовили пирожки. До сих пор участок вдоль Садовой улицы, за оградой Михайловского замка, старые ленинградцы называют «Людоедским кладбищем». Здесь во время блокады хоронили расстрелянных по подозрению в каннибализме. Называют страшную цифру: около четырёх тысяч.

В блокадном городе было съедены все птицы и животные: собаки, кошки, голуби, воробьи. Оставались только крысы. Но они в один прекрасный день покинули город. Горожане с ужасом утверждали, что крысы обладают недюжинным умом, и ушли, потому как понимали, что ждёт их в городе.

Мы уже говорили о чудотворной Казанской иконе Божией Матери, которая в критические моменты российской истории становилась заступницей отечества, защитницей от посягательств на его свободу и независимость. С ней шли на освобождение Москвы от польского нашествия Козьма Минин и Дмитрий Пожарский. К ней обращались в драматические дни наполеоновского наступления. С 1940 года чудотворная икона хранилась в Князь-Владимирском соборе. Говорили, что Казанскую икону Божией Матери в городе оставили намеренно. Она продолжала «чудесным образом его защищать».

В самые тяжкие дни войны митрополит Гор Ливанских Илия Салиб уединился в подземелье и, постясь, молился о спасении России. Через трое суток ему будто бы было видение. Перед ним стояла Богоматерь, которая трижды повторила: «Успеха в войне не будет, доколь не отворятся все храмы, монастыри и не выпустят из тюрем всех священнослужителей для богослужений. Пусть вынесут икону Казанскую в Ленинграде и обнесут вокруг города». Бытует легенда о том, что в январские дни 1944 года икону вынесли из храма, вывезли на фронт и пронесли по всем воинским частям, готовившимся к историческому прорыву блокады. Верующие убеждены, что без этого он не совершился бы.

Были и другие фольклорные свидетельства небесного заступничества. В посёлке Парголово на окраине Ленинграда жила юродивая Аннушка, слывшая среди местных жителей «заступницей и спасительницей». Рассказывают, что в самом начале войны она обошла посёлок с иконой в руках, и ни одна бомба за всю войну на Парголово не упала.

Вместе с тем рассказывали и более земные легенды, в которых спасение Ленинграда приписывалось самим ленинградцам, их стойкости, мужеству и любви к своему неповторимому городу. А ещё рассказывали о бывших петербуржцах, по разным причинам оказавшихся за границей. Так, Карл Маннергейм, популярнейший финский маршал, которого многие ленинградцы ещё помнили как офицера царской армии, на одном секретном финско-германском совещании о судьбе северной столицы России будто бы проговорил: «Разрушить, конечно, можно… Только ведь они его снова отстроят». А когда немцы всё-таки потребовали от своего союзника начать наступление, то, как утверждают легенды, именно Маннергейм не позволил своим войскам перейти государственную границу 1939 года. Так всю войну и простояли финские войска на реке Сестре, вблизи русского города Сестрорецка.

Бывший русский подданный Маннергейм, учившийся и служивший до революции в Петербурге, вообще питал к русским людям особые чувства. Однажды во время войны Маннергейм посетил лагерь русских военнопленных и своим поступком изменил в лучшую сторону их рацион питания. Он заставил министра обороны «выхлебать миску отвратительной баланды». После окончания войны, перед возвращением на родину, благодарные военнопленные подарили финскому маршалу искусно сделанный герб Финляндии. В Финляндии сохранялись некоторые традиции, вывезенные Маннергеймом из России. «Глотком Маннергейма» называли обычай финских офицеров выпивать рюмку ледяной водки перед обедом, эту привычку, как утверждают финны, Маннергейм пробрел ещё в Петербурге.

Между тем ленинградцы во всём видели приметы неминуемой победы. Существует занимательное предание об одном из самых известных экспонатов Кунсткамеры – фигуре папуаса с натянутым луком и стрелой в руках. Будто бы во время войны, в один из морозных блокадных дней, за стенами Кунсткамеры раздался мощный взрыв авиабомбы. Старинное здание вздрогнуло, от чего натянутая стрела неожиданно сорвалась с тетивы и врезалась в противоположную стену зала. Замерзшие и голодные работники музея впервые за долгие месяцы радостно улыбнулись. Победа неизбежна, если даже папуасы вступили в войну с фашистами. Выстрел из лука был направлен в сторону Германии.

Все дни блокады в городе не прекращало своей работы ленинградское радио. Оно, как и сейчас, располагалось в известном доме на Итальянской улице, в то время называвшейся улицей Ракова. В Дом радио не попал ни один фашистский снаряд. Многие готовы были приписать это чуду, поскольку радио, что хорошо понимали фашисты, вдохновляло ленинградцев на подвиг стойкости и выживания, вселяло в них надежды на неизбежную победу. Среди прагматичных работников радиокомитета жила легенда, что их спасает японская технология, по которой их дом в свое время был выстроен на так называемом «плавающем фундаменте». Помните, мы уже однажды говорили о том, что этот дом одно время предполагали отдать японскому посольству, а затем в нем располагался японский военный госпиталь для раненных в Первой мировой войне русских солдат?

Одной из героических легенд ленинградского радио стало имя известной поэтессы Ольги Берггольц. Берггольц родилась в Петербурге, её предком был камер-юнкер Голштинского герцога Ф.В. Берхгольц, который приехал в Россию вместе с юным Карлом Петром Ульрихом, будущим императором Петром III.

В 1930 году Ольга Берггольц окончила Ленинградский университет. Первый сборник её стихов вышел в 1934 году. Два года, с 1937-го по 1939-й, она провела в застенках НКВД. Говорят, Ольга Фёдоровна не забыла отблагодарить за это одного из руководителей ленинградской писательской организации 1930-х годов – секретаря партбюро Г.И. Мирошниченко. В то время как один за другим были репрессированы шесть секретарей ленинградского отделения Союза писателей, Мирошниченко остался невредимым и преуспевающим. Многие догадывались об истинных причинах такого благополучия. Прошли годы. Был развенчан и осужден культ Сталина. Столь же успешный Мирошниченко дошел до своего юбилея. И тут он получает телеграмму от Берггольц: «Привет вашей пятидесятой весне. Некто в пенсне». Намёк на тесное сотрудничество юбиляра с НКВД, руководителем которого был пресловутый Берия, носивший характерное, узнаваемое во всём мире пенсне, был очевиден. Свое отношение к органам Ольга Фёдоровна сохранила на всю жизнь. Писатель Даниил Гранин вспоминает, как однажды в Дом творчества, где в то время отдыхала Берггольц, приехала делегация соседнего Дома отдыха работников НКВД. И как назло, навстречу им вышла Берггольц. «Вы что же, пытали нас, преследовали, а теперь приехали посмотреть на нас?» – старательно громко выговаривая слова, проговорила она. И послала их отборным матом.

Особую известность Ольга Берггольц приобрела во время блокады, когда работала диктором ленинградского радио. Она вела почти ежедневные радиопередачи. Её голос был хорошо знаком всем блокадникам. Она была символом мужества, стойкости и надежды. Ее называли «Ленинградской мадонной», «Блокадной музой» и «Голосом Ленинграда».

Ольга Фёдоровна Берггольц

Согласно одной из ленинградских блокадных легенд, она и сама «однажды была спасена собственным голосом». Будто бы в один из зимних блокадных дней, ослабевшая от голода и холода, она упала в снег на улице и уже готова была умереть, как вдруг услышала из репродуктора собственный голос, обращённый к Ленинграду. Она услышала, как этот голос призывал ленинградцев найти в себе силы и не поддаваться смерти. Если верить фольклору, именно в этот момент Ольга Фёдоровна справилась с дурнотой, сумела выбраться из сугроба и продолжить свой путь. Шла она на работу. В ленинградский радиокомитет.

Рассказывают, что в последние годы жизни она не раз говорила, что хотела бы быть похороненной на Пискарёвском кладбище. И будто бы даже обращалась с этой просьбой к властям. Не разрешили. Но с Пискаревским кладбищем она всё-таки осталась навеки связанной. Выбитые на мемориальных камнях кладбища проникновенные слова: «Никто не забыт и ничто не забыто» принадлежат ей. Они давно вошли в золотой фонд петербургской фразеологии и стали крылатыми.

Другой ленинградской легендой стало имя композитора Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Исполнение его Седьмой (Ленинградской) симфонии в Большом зале филармонии 9 августа 1942 года превратилось в одну из самых героических страниц в беспримерной истории Блокады. Этот день ленинградцы назвали «Днём победы среди войны», а само исполнение «Залпом по Рейхстагу».

Дмитрий Дмитриевич Шостакович

Мы уже знаем, как иронически отнесся молодой Шостакович к переименованию Петрограда в Ленинград. Столь же насмешливым было его отношение и к самому Ленину. «Люблю музыку Ильича! – частенько восклицал он, и через выразительную паузу добавлял: – Разумеется, я говорю о музыке Петра Ильича Чайковского». А когда в Постановлении ЦК ВКП (б) его творчество назвали «сумбуром вместо музыки», после чего начались гонения на него самого, говорил о недавно погибшем Михоэльсе: «Я ему завидую».

Шостакович был личностью сложной и противоречивой. Не все его поступки можно оценивать однозначно. Например, практически всегда подписывал коллективные письма против своих собратьев по искусству. Правда, как утверждает фольклор, делал это весьма своеобразно. Брал лист с текстом письма, переворачивал его вверх ногами, и только тогда ставил подпись: смотрите, мол, подписать-то я подписал, но думаю совершенно наоборот.

Такие черты характера проявились у Шостаковича рано. Рассказывают, как по окончании представления пьесы «Клоп», музыку к которой написал он, на сцену, по требованию зрителей, вышли авторы – огромный Маяковский и маленький, щуплый Шостакович. Полагая, что его могучая ладонь будет великовата для столь незаметного человечка, Маяковский великодушно подал Шостаковичу два пальца. В ответ, на глазах изумленной публики, композитор протянул ему мизинец.

Даниил Гранин рассказывает историю, случившуюся с военным дирижёром и композитором, по совместительству служившим в ЦК партии музыковедом, Павлом Ивановичем Апостоловым. Апостолов люто ненавидел Шостаковича. Он был автором всех разгромных статей о музыке Шостаковича в партийной печати и разделов, посвящённых музыке, в постановлениях по вопросам культуры, выходивших от имени ЦК партии. Без яростной злобы в адрес Шостаковича в них не обходилось. Об этом все знали и старались внимательно следить за их случайными пересечениями на музыкальных спектаклях и концертах. Однажды во время исполнения в Москве симфонии Шостаковича вдруг из первых рядов поднялся человек и направился к выходу из зала. Увлечённая музыкой публика не придала этому значения. Но когда симфония окончилась и двери распахнулись, все увидели на полу мертвое тело Апостолова. В толпе пронесся мистический шёпот: «Возмездие, вот оно возмездие».

Весной 1944 года в ленинградцах что-то, наконец, начало изменяться. Рассказывали, что одна учительница, Бог знает в какой школе, да это, отмечали рассказчики, и не важно, чуть ли не вбежала в учительскую, что само по себе повергло всех в изумление, и ликующе воскликнула: «У меня в классе мальчики подрались!».

В июле того же 1944 года в Ленинграде было открыто Нахимовское училище, куда в первую очередь принимали детей погибших во время войны воинов. Училищу был передан Училищный дом Петра Великого на Петроградской набережной, построенный в 1909–1911 годах по проекту зодчего А.И. Дмитриева. По преданию, престарелый архитектор лично предложил наркому ВМС Н.Г. Кузнецову «выбрать для нового учебного заведения своё любимое детище».

В это время, видимо, родилась и легенда о несостоявшемся торжественном банкете в гостинице «Астория», который фашисты якобы задумали устроить в побежденном Ленинграде. Будто бы даже разослали приглашения с точной датой банкета – 21 июля 1941 года. Впервые о несостоявшемся банкете заговорили в Ленинграде весной 1942 года. Молву подхватили писатели и журналисты, и легенда зажила самостоятельной жизнью. Между тем, несмотря на якобы тщательную подготовку этой победной акции, не сохранилось ни приглашений, ни билетов, ни меню этого банкета, в то время как, например, разрешения на въезд в Ленинград, которые действительно были отпечатаны немцами, можно и сегодня увидеть в Центральном музее Вооруженных сил.

Подготовка банкета в «побеждённом Ленинграде» была не единственной акцией немецкой пропаганды на этот счёт. Однажды они продемонстрировали журналистам двух коней Аничкова моста, якобы вывезенных фашистами из захваченного Ленинграда. Фальшивка была тут же разоблачена. Немцам напомнили, что эти кони находятся в Германии с середины XIX века. Они были подарены русским императором Николаем I прусскому королю, как уже упоминалось.

Одна из своеобразных легенд послевоенного времени утверждает, что фашистам всё-таки удалось навеки оставить след своего присутствия в ненавистном им городе. Участвуя в строительных работах по восстановлению разрушенного войной Ленинграда, снедаемые ненавистью, позором поражения и тайной жаждой мести, пленные немцы включили в орнамент одного из домов знак свастики.

Ничем не примечательный жилой дом № 7 в Угловом переулке, построенный по проекту архитектора Г.В. Пранга в 1875 году, выложен серым кирпичом и пёстро орнаментирован краснокирпичными вставками. В его орнаменте действительно хорошо различим знак свастики. Этот древний символ света и щедрости присутствует в традиционных орнаментах многих народов мира. Известен он и в России. Он представлял собой один из вариантов креста и считался источником движения, эмблемой божественного начала. Он был домашним символом дома Романовых и изображался на капотах царских автомашин, на личных конвертах императрицы, на поздравительных открытках. Свастику даже планировали разместить на новых денежных купюрах, которые готовили к выпуску после окончания Первой мировой войны. Но в XX веке знак свастики был использован немецкими нацистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с фашизмом, ужасами войны, уничтожением и смертью.

В этом контексте уже не имело особого значения, кто возводил или ремонтировал именно этот дом, не имело значения даже время его возведения. Для создания легенды было вполне достаточно того факта, что пленные немецкие солдаты в самом деле участвовали в восстановлении Ленинграда, и на фасаде дома в Угловом переулке, хорошо видном с набережной Обводного канала, многократно повторённый, действительно присутствует этот одиозный знак.

В октябре 1945 года в честь победы советского народа в Великой Отечественной войне был разбит Московский парк Победы. Ставший одним из любимых мест отдыха жителей Московского района, он, тем не менее, со временем приобрел необычное свойство. На территории парка люди, как правило, чувствовали себя неважно: кружилась голова, терялась ориентация, ощущались другие болезненные состояния. Тогда-то и вспомнили ленинградцы, что здесь, в печах кирпичного завода, в обстановке непонятной секретности сжигали трупы погибших во время войны блокадников. Кроме того, как рассказывали старожилы, на всей территории современного парка производились массовые захоронения. Вопреки тысячелетним общечеловеческим традициям, места этих захоронений ничем не отмечались.

Ни креста, ни холмика, ни обелиска, ни какого-нибудь другого знака. Потому и напоминали о себе духи погибших, которые, как известно, никуда не исчезают.

Наконец тщательно скрываемая правда обнаружилась. Действительно, территория современного Московского парка Победы в 1941–1944 годах стала общей могилой тысячам ленинградцев и воинов Ленинградского фронта, погибших и умерших от голода в те годы. В 1996 году в парке был установлен памятный знак – православный крест над общим погребением. После этого дышать здесь, как утверждают современные петербуржцы, стало легче.

И ещё один символический знак оставила блокада в жизни современных петербуржцев. На полу старых ленинградских квартир сохранились тёмные следы от блокадных буржуек. Старые блокадники суеверно хранят их, убеждая себя в том, что, если их уничтожить, война вновь придет в город.

Заштатная жизнь областной столицы

В 1945 ГОДУ СОВЕТСКИЙ союз представлял собой великую мировую державу с мощной, хорошо организованной и вооружённой армией, изгнавшей немецких захватчиков со своей территории, дошедшей до Берлина и победившей немецкий фашизм. Победители, оставляя свои подписи на стенах Рейхстага, были полны надежд на улучшение жизни после войны. Ожидались изменения и в политической жизни. Война, мнилось им, должна была закончиться не только на полях военных сражений между армиями воюющих государств, но и на идеологических фронтах внутри страны.

Однако этого не произошло. Страна стояла в развалинах и была экономически обескровлена. Рассказывают, что как-то во время гастролей в Ленинграде любимый цирковой клоун ленинградской детворы Михаил Николаевич Румянцев, выходивший на арену под именем Карандаш, появился на манеже с мешком картошки. Сбросил его с плеч, и устало сел на него посреди арены. Оркестр оборвал музыку, зрители настороженно притихли, а Румянцев молчал. Сидел на мешке и молчал. «Ну, что ты уселся на картошке?» – прервал затянувшееся молчание напарник. «А весь Ленинград на картошке сидит, и я сел», – в гробовой тишине произнес клоун. Говорят, на этой реплике и закончились его ленинградские гастроли.

В этих условиях обратились к проверенному годами советской власти способу: надо было найти виновных в провалах экономической политики страны. Для этого была развязана очередная война с внутренними «врагами народа», которых можно было обвинить в идеологическом пособничестве западной буржуазии, в сотрудничестве с мировым империализмом, в подрыве устоев социалистической системы. Первый удар был нанесен по творческой и художественной интеллигенции. В 1946 году вышло постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград''». В Ленинграде жертвами этого Постановления стали Анна Ахматова и Михаил Зощенко. Оба писателя на целых двадцать лет были выведены из официальной литературной жизни страны.

Михаил Николаевич Румянцев (клоун Карандаш)

Что же, по утверждению фольклора, послужило спусковым крючком для такой беспрецедентной атаки? В то время в Кремле шла ожесточенная подковерная борьба между Маленковым и Ждановым за место главного идеолога партии. Шансы на победу были как у одного, так и у другого. В народе жила легенда, что Маленков был не то племянником, не то приемным сыном самого Ленина. Его мать носила фамилию Ульянова. Правда, если верить фольклору, делу своего мнимого отца он в конце концов изменил. Говорят, после исключения из партии за участие в «антипартийной группировке», Маленков крестился и «регулярно ходил в церковь». Имелись неплохие козыри и у Жданова. Моральная стойкость ленинградцев во время блокады, их неподдельная преданность советскому государству ставились в заслугу именно Жданову. Из всего этого следовало, что борьба за место «серого кардинала» партии станет нешуточной.

Одна из легенд утверждает, что Ахматова и Зощенко стали жертвами этой борьбы. Маленков будто бы сделал ставку на престиж страны, и в рамках плана повышения авторитета Советского союза в мире задумал издать грандиозную серию произведений отечественной литературы, «чтобы весь просвещенный мир открыл рот от изумления и увидел, что Россия – „родина слонов“». Серия книг должна была открываться древнейшим образцом русской литературы – «Словом о полку Игореве» и заканчиваться томиками современных писателей – Ахматовой и Зощенко. Но Жданов будто бы оказался и проворнее, и хитрее. Он опередил Маленкова и убедил Сталина, что «непоколебимая» борьба с идеологическим врагом партии и государства гораздо важнее мнимого престижа страны за рубежом. И победил. Сталин поручил ему сделать доклад об идеологических искажениях в ленинградских периодических журналах. Так началась травля Ахматовой и Зощенко.

Анна Андреевна Ахматова

Подлинная фамилия Ахматовой – Горенко. Её отец был морским офицером, служившим не только на флоте, но и в Государственном контроле. Писателей не любил и, когда понял, что у его дочери проявился литературный талант, дал понять, что не желает, чтобы она подписывалась его именем. Тогда Анна взяла псевдоним Ахматова, по имени одного из предков своей матери, золотоордынского князя Ахмата, прямого потомка Чингиса. По семейной легенде, греческие предки Ахматовой были морскими разбойниками. От них она унаследовала свой знаменитый профиль. В семье сохранилась легенда о жене капитана, которая после смерти мужа, случившейся в открытом море, сама довела корабль до берега.

Хотя Ахматову и называли «Северной звездой», родилась она на Чёрном море. В поэтический мир Петербурга эта яркая, величавая женщина с характерным профилем вошла рано, ещё до появления в 1912 году её первой книги стихов «Вечер». Ее окружал ореол некой мистической тайны. В Петербурге о ней слагали легенды, одну невероятнее другой. То у Ахматовой был роман с поэтом Александром Блоком, то с кем-то из великих князей, то с самим императором Николаем II. Легенды не опровергали. Это добавляло острой таинственности в складывающийся загадочный облик поэтессы.

Между тем с неумолимой непреклонностью на Россию надвигалась трагическая дата. 2 августа (19 июля по старому стилю) 1914 года император Николай II обнародовал Манифест о вступлении России в Первую мировую войну. Чёрный август четырнадцатого года потянул за собой цепь событий, которые сначала перевернули Россию в феврале 1917 года, а затем и опрокинули её в октябре 1917-го. Через несколько лет наступил первый, по выражению самой Анны Андреевны, «несчастный» август и в личной жизни Ахматовой. Этот месяц на многие десятилетия станет мистической вехой для поэтессы. В августе 1921 года умер Александр Блок, поэт, пред гением которого Анна Ахматова преклонялась. В том же августе того же года был расстрелян её первый муж, поэт Николай Гумилёв. В августе 1949 года арестовали её третьего мужа, искусствоведа Николая Пунина. В августе 1953 года он умер в Сибири.

Таинственная мистика смерти преследовала Анну Андреевну всю жизнь. В 1930-1940-х годах Ахматова сблизилась с известным ленинградским доктором профессором В.Г. Гаршиным. Затем они расстались. А несколько лет спустя у Ахматовой вдруг треснула старинная камея, некогда подаренная им. Как потом выяснилось, произошло это в день смерти Гаршина.

Наконец, в августе 1946 года вышло в свет печально знаменитое Постановление ЦК ВКП(б), прямым следствием которого стали беспрецедентные гонения на поэтессу. Её поэтическое имя надолго исчезло со страниц газет и журналов, а о выпуске книг никакой речи не могло идти вообще. В 1957 году Анна Андреевна сформулирует своё отношение к августу в поэтических строчках:

Он и праведный и лукавый,

И всех месяцев он страшней:

В каждом августе, Боже правый,

Столько праздников и смертей.

Официально считается, что инициатором Постановления был секретарь ЦК ВКП (б), отвечавший за культуру и искусство, А.А. Жданов. С Ахматовой у него были старые счёты. Ещё накануне Великой Отечественной войны он собирался обрушить на неё всю мощь партийной идеологии. Ахматова раздражала. Она была независима, да и писала Бог знает что. В 1940 году Анне Андреевне удалось опубликовать ставшие ныне хрестоматийными четыре строчки:

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как жёлтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

Тогда же она должна была прочитать эти стихи по радио. Но секретарь Ленинградского обкома по пропаганде написал на экземпляре стихотворения резолюцию: «Надо писать о полезных злаках, о ржи, о пшенице, а не о сорняках». У советской власти и вправду были серьёзные претензии к Анне Андреевне.

Спас Ахматову, как рассказывает легенда, не кто иной, как министр иностранных дел фашистской Германии Иоахим Риббентроп. По происхождению он был петербургским немцем. Однажды, уже будучи крупным фашистским государственным деятелем, Риббентроп посетил с официальным визитом Советский союз. Проезжая в сопровождении министра иностранных дел В.М. Молотова по Невскому проспекту в Ленинграде, Риббентроп, который, оказывается, был знаком с Молотовым по школе, спросил у него: «Вячеслав, а как поживает кумир нашей молодости, поэт, которого мы боготворили, Анна Ахматова?» – «Да вот проштрафилась.» – «Ну, ты уж похлопочи за неё ради меня». Молотову пришлось пообещать. Будто бы тогда он обратился к Жданову, и Ахматова в тот раз была спасена.

Правда, на этот счёт существует легенда о том, что ни Молотов, ни Риббентроп тут не при чем. А Ахматову спас случай. Будто бы однажды Сталин заметил, что его дочь Светлана переписывает в тетрадку чьи-то стихи. «Что это?» – спросил он. «Ахматова», – ответила девочка. «А зачем переписывать? Возьми книгу.» – «Так ведь не издают.» И Сталин будто бы дал зелёный свет.

Отыгрался Жданов в 1946 году, хотя, согласно легенде, это и произошло не по его инициативе, а с подачи того же Сталина. Поводом послужило событие, в те времена считавшееся из ряда вон выходящим. Молодой и недостаточно опытный сотрудник английского посольства в Москве Исайя Берлин в ноябре 1945 года решил посетить Ахматову в Ленинграде. О встрече тут же доложили Сталину. Узнав, что Берлин засиделся у поэтессы до утра, Сталин разразился гневной тирадой: «Так значит, наша монахиня принимает у себя иностранных шпионов!». Всё остальное было делом техники опытного Жданова.

Складывалось впечатление, что имя Ахматовой буквально преследовало Сталина. Так, по одной из легенд, он лично вписал фамилию поэтессы в список лиц, подлежащих обязательной эвакуации из Ленинграда в первые дни войны. Неясно только, чего больше боялся Сталин – возможного сотрудничества Ахматовой с немцами в случае вступления их в Ленинград, или влияния поэзии Ахматовой на боевой дух ленинградцев. А сразу после войны, когда Ахматова активно выступала на вечерах поэзии в Москве и в Ленинграде, Сталин, узнав, что при её появлении на сцене зал в едином порыве вставал, будто бы зловеще спросил: «Кто организовал вставание?» В стихийность проявления чувств он не верил. Знал, что ритуал единодушного «вставания» может быть только «организован». Но если это так, то должен быть организован только при его, Сталина, появлении.

Могила А.А. Ахматовой в Комарове

Анна Андреевна скончалась в 1966 году. Хлопоты о месте её захоронения тяжёлым бременем легли на плечи друзей. «Существовала опасность, что её похоронят на каком-нибудь дежурном кладбище, Южном или Парголовском». Литераторские мостки Волкова кладбища и Некрополь мастеров искусств в Александро-Невской лавре для неё были закрыты, хотя при жизни она не раз повторяла: «Мое место рядом с Блоком». Запретили хоронить на Павловском кладбище, отказали в погребении на Казанском в городе Пушкине.

Похоронили Анну Андреевну Ахматову в посёлке Комарово под Петербургом, на местном безымянном кладбище. С тех пор это сельское кладбище превратилось в ещё одни «Литераторские мостки». Обрести здесь последнее пристанище для многих деятелей петербургской литературы считается почётным. В народе кладбище в Комарове называют «Ахматовским», а дорогу к нему – «Не скажу куда», по элегической строчке из «Приморского сонета», написанного ею в 1958 году. Существует легенда, что первоначально на небольшой стене, окружающей место захоронения Анны Ахматовой, была изображена символическая тюремная решётка. И только гораздо позже, якобы по указанию сверху, решетка была прикрыта барельефом поэтессы, выполненным скульптором Игнатьевым.

Недалеко от захоронения Ахматовой находится могила известного в своё время, а ныне совершенно забытого литературного критика Л.А. Плоткина. Надгробие над его прахом представляет собой три мощных монументальных, из красного гранита, стилизованных книжных тома критических трудов Плоткина. При жизни он был одним из самых яростных гонителей Анны Андреевны. Знатоки утверждают, что каменные книги – это именно те три тома пасквилей, которые долгие годы отравляли жизнь великой поэтессы. Они-то и погребли под собой ныне всеми забытого литературного деятеля.

Плоткин отравлял жизнь Ахматовой не только своими критическими опусами. В Комарове они были соседями, и каждый раз, проходя мимо строящейся дачи Плоткина, Анна Андреевна говорила: «О, этот фундамент замешан и на моих капельках крови». Союз «и» в этой фразе неслучаен. Известно отношение к Плоткину и других писателей. Так, Михаил Зощенко в разговоре с одним своим приятелем как-то проговорился: «А знаете, каким я вижу вас в своем воображении?… Я сижу в саду, в летнем ресторанчике и попиваю пиво, и вдруг вижу: вдалеке клубится пыль, и вы на белом коне подъезжаете и кладёте мне на стол отрубленную голову Плоткина».

Михаил Михайлович Зощенко родился в Петербурге, в семье художника. Первая книга его рассказов была опубликована в 1922 году, и Зощенко сразу же приобрел популярность, которая с годами выросла до огромных размеров. Современники рассказывали, что «стоило в вагоне или на рынке услышать чей-нибудь случайный разговор», как все как один восклицали: «Совсем как у Зощенко!». Фразы из его рассказов мгновенно расходились по всей стране и передавались из уст в уста: «Раздаются крики, возгласы и девичьи слезы»; «Что ты нарушаешь беспорядок?»; «Отвечай как на анкету»; «Собачка системы пудель»; «Родился ребенок как таковой». Однажды Назым Хикмет, шутя, поинтересовался у каких-то колхозников, знают ли они, кто в Советском союзе сочиняет политические анекдоты, и услышал вполне серьёзный ответ: «Конечно. Политические – Илья Оренбург, а все остальные – Зощенко». Десятки авантюристов выдавали себя за Зощенко, одно имя которого вызывало трепетное уважение у администраторов гостиниц, железнодорожных кассиров, ресторанных метрдотелей и директоров провинциальных клубов. Говорят, однажды Зощенко получил повестку в суд. Женщина, которую он в глаза не видел, из города, где он сроду не бывал, требовала от него алименты на прижитого с каким-то проходимцем ребёнка.

Между тем Зощенко слыл исключительно деликатным, серьёзным человеком с сосредоточенным лицом и печальными, задумчивыми глазами. Может быть, таким грустным он был потому, что ему хорошо запомнилось давнее предсказание некоего «гипнотизера и предсказателя будущего», с которым он случайно встретился в молодости. «Вы, молодой человек, – сказал тот, выбрав из целой толпы одного его, юного офицера, только что окончившего краткий курс военного училища, – имеете недюжинные способности в области искусства. Не отрекайтесь от них. В скором времени вы станете знаменитым на всю Россию. Но кончите, впрочем, плохо. Прощайте».

Но ни творческие успехи, ни всенародная популярность писателя оказались не только не нужны советской власти, но и мешали ей. В постановлениях ЦК ВКП(б) 1946 и 1948 годов и в последовавших затем выступлениях главного партийного идеолога А.А. Жданова Зощенко был назван «пошляком», «пасквилянтом», «литературным хулиганом» и «подонком», изображавшим советских людей моральными уродами и бездельниками. Обыкновенные советские обыватели никак не могли понять, «за что же их, бедных (Зощенко и Ахматову. – Н. С.), так ругают». Сходились на том, что «Зощенко подлец и мерзавец», а жена его Ахматова, как обычно, «за мужа в ответе».

Михаил Михайлович Зощенко

Однако в фольклоре существовала и другая версия о причинах опалы всеми любимого ленинградского писателя-сатирика. Будто бы, кроме идеологических расхождений по вопросам социалистического реализма в литературе, у Сталина были личные счёты с писателем. В одном из рассказов о Ленине, которые Зощенко, как утверждают, писал исключительно ради заработка, он, чтобы подчеркнуть мягкость и доброту вождя революции, изобразил грубого партийного кремлёвского чиновника. Чиновник в рассказе носил усы и бородку. Бдительный цензор заметил писателю, что бородку следовало бы убрать, так как читатели могут принять грубого человека за «нашего президента» Калинина. Зощенко согласился, убрал бороду, но при этом совершенно забыл про усы. А цензор на это не обратил внимания. Грубый чиновник из Кремля в рассказе остался с усами. Сталин будто бы прочитал рассказ, всё хорошо понял и затаил обиду. Кавказская месть не заставила себя ждать.

Появилось немало и других литературных легенд об отношении Зощенко к Сталину. Так, по Москве ходили слухи о том, что в рассказе «Обезьяна» Зощенко о самой обезьяне написал: «Вот она сидит, маленькая, коричневая, похожая на чистильщика сапог». На самом деле в рассказе таких слов нет, но мы же знаем, что народ в сочинителе политических анекдотов хотел видеть Зощенко, и поэтому нет ничего удивительного в том, именно ему приписали авторство широко известного прозвища Сталина: «Чистильщик сапог».

Зощенко ждал ареста. По воспоминаниям Дмитрия Сергеевича Лихачёва, «он собрал портфель с нужнейшими вещами и выходил к большим воротам своего дома после 12 часов ночи, чтобы быть арестованным не при жене». Зощенко исключили из Союза писателей. Газеты, журналы и книжные издательства закрыли перед ним двери. Многие друзья отвернулись от него. Замолчал телефон. Сергей Довлатов записывает почти анекдотический случай, который якобы произошел с его теткой. Как-то она встретила Зощенко на улице. Тот, не говоря ни слова и отвернувшись, прошел мимо. Она его догнала: «Отчего вы со мной не поздоровались?». Зощенко ответил: «Извините. Я помогаю друзьям не здороваться со мной». Не было покоя и дома. По свидетельству друзей, его жена могла выскочить на лестничную площадку с истеричными криками: «Мерзавец! Бездельник! Ты же отлично можешь шить сапоги!».

Существует легенда, что Зощенко, не выдержав травли, сам «себя уморил голодом». Эта легенда неожиданно нашла подтверждение в другой, совсем уж невероятной легенде, которая утверждает, что после выхода в свет пресловутого Постановления, Зощенко получил по почте «от разных неизвестных сорок хлебных карточек». Говорят, что незадолго до смерти Михаил Михайлович сказал, что умирать ему совсем не страшно, тем более, что «делает он это вторично».

Ленинградские писатели, ещё совсем недавно единогласно проголосовавшие за исключение Зощенко из писательского союза, и немало поспособствовавшие тем самым первой, «творческой смерти» Зощенко, спохватились и решили своеобразным образом повиниться перед коллегой, устроив ему почетные проводы в Доме писателей на улице Воинова. Это вызвало невиданный переполох в Большом доме на Литейном. Между Большим домом и Домом писателей расстояние небольшое, метров 100–150. В Ленинграде поговаривали, что между ними был прорыт подземный ход, по которому туда и обратно сновали люди в штатском. Одни присматривали за интеллигенцией по должности, другие доносили на товарищей по перу по зову сердца. Но всенародные проводы опального писателя, устроенные на этот раз, стали полной неожиданностью для руководства КГБ. На всякий случай к Дому писателей стянули сотни сотрудников в парадной милицейской форме. Оскорблённый таким поведением работников КГБ, директор Дома писателей будто бы позвонил в отделение милиции: «В чем дело, товарищ начальник? Мы не привыкли хоронить писателей с милиционерами в форме». И услышал в ответ: «Так-так. Не привыкли в форме? Ну, в таком случае мы их переоденем в штатское». И переодели. Так, в сопровождении сотрудников в штатском, тело писателя было доставлено в Сестрорецк, где на местном кладбище и предано земле. В пределах Ленинграда, несмотря на настоятельные просьбы родственников и многочисленные ходатайства писательской организации, хоронить Зощенко городские власти запретили.

В послевоенном ленинградском фольклоре появляется пронизывающее тревожное ощущение перманентной утраты. Обострённое постоянными воспоминаниями о реальных потерях в годы войн и революций и усиленное чувством ответственности за уцелевшее, это ощущение красной нитью проходит сквозь пеструю ткань городских легенд и преданий. Причём, если в своё время мы говорили о фольклоре, который, как зеркало, отражал созидательное, творческое начало в городской жизни, затем как он откликался на разрушительные проявления, то на этот раз речь идет именно о тревоге, беспокойстве за состояние художественных ценностей города при отсутствии, как это ни странно, упоминаний о фактических утратах. Ничто, вроде бы, не исчезает. А если и исчезает, то только на время. Затем справедливость восстанавливается. А состояние тревоги всё равно не проходит.

Во время реставрации фельтеновской ограды Летнего сада, предпринятой в 1950-х годах, повествует одна легенда, её звенья перед окончательной окраской были загрунтованы и на некоторое время приобрели непривычный ярко-красный цвет. На редакции газет будто бы обрушился шквал писем и телефонных звонков с требованием вернуть ограде её исторический чёрный цвет. Чтобы успокоить ленинградцев, на её звеньях со стороны Невы укрепили фанерный щит с крупной надписью: «Товарищи ленинградцы! Не волнуйтесь, это только технологический грунт. Ограда будет выкрашена в черный цвет».

В Петродворце в результате непонятного взрыва была превращена в руины Нижняя дача, принадлежавшая Николаю II и памятная тем, что здесь родился царевич Алексей. В 1930-е годы в помещениях Дачи был открыт историко-бытовой музей. Затем Дача была передана в собственность НКВД, в ней устроили ведомственный дом отдыха. Существует несколько легенд, пытающихся объяснить причины взрыва. По одной из них, здание Дачи пришло в такую ветхость, что представляло серьезную опасность для туристов из Ленинграда. Вот и решили убрать опасный объект. По другой легенде, в Петродворце происходили съемки какого-то фильма, и сцена взрыва была предусмотрена сценарием. Но силу взрыва не рассчитали, и он оказался роковым для всего здания.

К этому же времени относится детективная история о пропавшем льве – одном из тех двадцати девяти львов, что сидят на тумбах Свердловской набережной, удерживая в пастях провисающие цепи. Эта знаменитая ограда создана архитектором Джакомо Кваренги перед дворцом канцлера А.А. Безбородко, и вот уже более двух веков украшает набережную Невы. Ленинградцы к этим львам относились особенно ревниво. Всякий раз, проходя мимо ограды, их инстинктивно пересчитывали. И вдруг вместо двадцати девяти львов – только двадцать восемь! Говорят, лев отсутствовал долго. Наконец, найденный будто бы на чьей-то личной даче в одной из южных республик, он был возвращён на своё законное место.

Несколько опережая время, скажем, что такое ревнивое отношение к скульптуре, и особенно к многочисленным львам, сохранится и впредь. В 1973 году Эльдаром Рязановым был снят нашумевший фильм «Приключения итальянцев в России». Говорят, для съёмок были использованы львы, стоящие перед административным зданием Пролетарского завода. Затем львы были возвращены, но при установке на пьедесталы их будто бы перепутали. И теперь, как утверждает фольклор, эта пара чугунных львов стоит, отвернувшись друг от друга, что, по мнению петербуржцев-ленинградцев, противоречит обыкновенной логике. Ведь львы сторожевые, и они должны смотреть друг на друга, как бы замыкая взглядами охраняемое пространство.

И уже в наше время, в самом конце 1990-х годов, когда во время реставрации Львиного мостика фигуры львов были закрыты деревянными футлярами, по городу распространились слухи, что они вообще исчезли. Будто бы их приобрел некий «новый русский», а на мосту будут установлены копии.

Но вернемся в описываемое время. Легендарную историю очередной утраты мы извлекли из рассказов Михаила Веллера. Однажды ночью из небольшого скверика на Петроградской стороне исчезла мраморная копия древнегреческой скульптуры «Лаокоон», исполненная скульптором Паоло Трубецким. На другой день её будто бы видели во дворе Русского музея, по необъяснимой иронии судьбы стоящую рядом с опальным памятником Александру III того же Трубецкого. Сразу же родилась легенда о том, как это случилось. Якобы в среднюю школу, что находилась рядом со сквером, пришёл новый директор. Высоконравственный отставной замполит с партийно-педагогическим образованием по дороге в школу увидел своих питомцев – и девочек и мальчиков вместе! – играющими в сквере вокруг обнаженных фигур несчастного Лаокоона и двух его сыновей. Глубоко оскорблённый вызывающей безнравственностью этой картины, директор поставил перед руководством вопрос ребром: или он – или эти голые мужчины, пусть они даже и древние греки. Так якобы и была решена судьба «Лаокоона».

Ценители живописи начала XX века вдруг начали замечать, что время от времени из залов советского искусства в Русском музее на короткое время исчезают полотна Малевича, Шагала, Петрова-Водкина. Потом они возвращаются на свои места. Ленинградская молва связала эти загадочные исчезновения с посещениями города московским гостем, секретарем ЦК КПСС А.П. Кириленко, который, приезжая в Ленинград, будто бы любил наведываться в Русский музей. К его приезду тщательно готовились и срочно убирали в запасники полотна авангардистов. Советское искусство должно было быть идеологически выдержанным и незапятнанным.

В конце 1950-х годов, разгоряченные первым обманчивым теплом пресловутой «оттепели» и хмельные от воздуха кажущейся свободы оживились ленинградские фрондёры. Будто бы прямо на гранитной набережной Невы, напротив ворот Летнего сада, они вывели белой масляной краской лозунг: «Да здравствует Пастернак!». Легенда молниеносно разнеслась по Ленинграду в самых фантастических вариантах. Говорили, что эту лаконичную формулу протеста против предпринятой при Хрущёве попытки скомпрометировать замечательного поэта, лауреата Нобелевской премии, видели на стене Петропавловской крепости, на брусчатке Дворцовой площади, на колоннаде Исаакиевского собора – по одной букве на каждой колонне. Все попытки кагебешников уничтожить крамольную надпись, согласно легенде, заканчивались неудачей. «По утрам, когда камни обметывает ночным инеем», мятежные буквы отчетливо проступали вновь.

Курьезную легенду рассказывают работники Кунсткамеры. Среди экспонатов этого прекрасного музея находится скелет человека огромного роста – солдата полка, к которому был приписан Пётр I. Однажды, неизвестно при каких обстоятельствах, был утерян череп этого скелета. Измученные постоянными вопросами нахлынувших после войны экскурсантов, музейщики укрепили на шейных позвонках скелета какой-то более или менее подходящий череп. Коварные вопросы действительно прекратились. Но с тех пор, рассказывает легенда, этот скелет бродит ночами по Кунсткамере в поисках собственного черепа. По другому варианту той же легенды, скелет, лишённый собственного черепа, принадлежал выездному лакею Петра I Николаю Буржуа, о котором мы уже говорили.

Потери Кунсткамеры этим не ограничились. В старые времена у входа в музей стояло так называемое шаманское дерево. Во время таинственных языческих ритуалов на него забирался шаман и оттуда «общался с верхним ярусом мира». Затем, как утверждают старые люди, он исчезал. В советское время некий атеист решил опровергнуть «это тёмное суеверие». На глазах собравшихся любопытных, едва он взобрался на вершину дерева, как тут же исчез. Правда некоторые «свидетели» утверждают, что он вовсе не исчез с дерева, а, когда спустился вниз, был встречен сотрудниками НКВД и уведён в неизвестном направлении.

С понятной досадой и явным разочарованием узнали вдруг ленинградцы о невосполнимых потерях в своем островном хозяйстве. Целых сто лет количество островов, на которых раскинулась Северная столица, было предметом истинной гордости всякого петербуржца. Их было ровно 101. Эту цифру указывали все путеводители и справочники, начиная с 1860-х годов. Чуть меньше, чем в Венеции, но всё же… Так оно и было в действительности. Но в 60-х годах следующего, XX века очередная «ревизия» выявила лишь… 42 острова. Такими оказались итоги человеческой деятельности в течение только одного столетия. Засыпались каналы, намывались отмели, перемещались русла ручьев и каналов, спрямлялись протоки и реки…

Короче, живем мы на 42 островах, и нет уверенности, что эта цифра останется неизменной. Но красивая легенда о 101 острове – лишь немногим меньше, чем в Венеции, – так и осталась жить среди петербуржцев.

Излюбленным сюжетом городского фольклора стала тема кладов, оставленных будто бы теми, кто покинул Россию после революции. Мы уже знаем о легендарной люстре Елисеевского магазина, о кладе, якобы замурованном в стенах старинного елисеевского дома на Мойке. На этот раз героем легенды стал безымянный наследник умершего в эмиграции петербургского креза, сумевшего будто бы перед бегством из Петербурга спрятать золото под полом одного из номеров гостиницы «Европейская». Его наследнику удалось после войны ненадолго, в составе какой-то делегации, приехать в Ленинград. Он поселился в том же номере «Европейской» и, едва дождавшись ночи, лихорадочно начал вскрывать паркет. И обнаружил-таки металлическую коробку, укреплённую мощным болтом на межэтажном перекрытии. Полночи ушло на преодоление сопротивления металла. Наконец последняя перемычка была перепилена. И в это мгновение гробовую тишину ленинградской ночи взорвал страшный грохот… рухнувшей в ресторанном зале хрустальной люстры. Интурист в ужасе отшатнулся от образовавшегося в полу пролома и, уж никто не знает как, постарался навсегда покинуть Россию.

Волнующая тема случайного обогащения никогда не сходила с аскетических уст советского человека. Рассказывали истории о фантастических приработках. Героями городских легенд становились подпольные богачи – таинственные владельцы пунктов по приёму утиля, кооператоры, отсидевшие по десять лет дельцы. Рассказывали про ночную «свадьбу наследников двух промкооператорских кланов, устроенную на станции метро „Пушкинская“, мимо которой в ту ночь поезда пролетали, не останавливаясь».

В 1960-е годы в Ленинграде наступило безвременье, глухое затишье, мёртвый сезон в общественной жизни. Нет-нет, да и появлялись идиллические благостные легенды. О продавщице Дома книги, которая позволяла долго стоять у прилавка и спокойно читать книжные новинки. О скромно одетой женщине, которая каждый год в Пасху выносила из дома пасхальную еду и раздавала её прохожим. О некой старухе из подземного перехода на Невском проспекте, которая на собранную милостыню покупала пшено или хлеб и ежедневно скармливала их голубям в сквере перед Пушкинским театром.

Героями этих легенд становились безымянные ленинградцы, олицетворявшие, как утверждает фольклор, особый, ленинградский стиль поведения. Но были в фольклоре и конкретные персонажи, с именем и фамилией. Так, родилась легенда о первом космонавте Юрии Гагарине, который во время посещения Кронштадта задумчиво остановился у Кронштадтского футштока. Известно, что от него «ведётся отсчёт абсолютных высот и глубин по всей территории страны, в омывающих её морях, в воздушном и космическом пространствах». Если верить фольклору, стоя у футштока, Гагарин будто бы воскликнул: «Так вот он, пуп земли!».

Безвременье порождало определенный поведенческий почерк, а тот, в свою очередь, – соответствующие художественные образы. Согласно легенде, архитектор А.В. Жук, которому неожиданно достался выгодный и престижный заказ на строительство нового аэропорта «Пулково», собрал друзей и закатил грандиозную пьянку. Наутро, едва проснувшись, он увидел пустую комнату, посреди которой вверх дном стоял деревянный ящик из-под водки и на нем – ряд перевёрнутых пустых гранёных стаканов. Этот образ так врезался в сознание архитектора, что он реализовал его в проекте здания нового аэровокзала, внешний вид которого до сих пор напоминает друзьям зодчего о празднике по случаю получения им правительственного заказа.

Сохранилось предание о двух памятниках, установленных в то время. Один из них мемориальный. Он поставлен в Павловске, на могиле директора Павловского дворца-музея и парка Анны Ивановны Зеленовой. Памятник в миниатюре повторяет известное парковое сооружение – колонну «Конец света». Согласно преданию, в последние годы жизни Анна Ивановна мечтала быть погребенной в холме у основания этой колонны. Партийные власти, ссылаясь на то, что парк не мемориальное кладбище, отказали ей в этом последнем желании. Друзья Анны Ивановны, памятуя о нем, заказали на её могилу памятник, соответствующий её прижизненной мечте.

Второе предание связано с одним из лучших образцов советской монументальной скульптуры в Ленинграде – памятником Пушкину. Он был установлен на площади Искусств в 1957 году. При его установке произошла якобы милая полуанекдотическая история, которую любил при всяком удобном случае повторять сам автор памятника Аникушин. Будто бы монтажники несколько раз пытались установить пьедестал памятника на подготовленный фундамент, а его всё заваливало и заваливало на одну сторону. В конце концов, усомнились в точности расчётов. Пригласили Михаила Константиновича Аникушина. Но и под его руководством пьедестал не желал принимать вертикальное положение. Еще раз проверили расчёты. Замерили высоты фундамента. Ничего не получалось. В отчаянии скульптор заглянул в узкий просвет между плоскостью фундамента и плоскостью нависшего над ним, удерживаемого мощными стальными тросами пьедестала. И замер от радостного изумления. Почти у самого края основания постамента он заметил, невесть как прилипшую к камню двухкопеечную монетку. Аникушин облегченно вздохнул, отколупнул монетку, выпрямился и скомандовал: «Майна!». И пьедестал, ничуть не накренившись, занял свое расчётное положение. Как и положено. И никакого конфликта. Словно в детском телевизионном мультфильме.

Памятник создавался в рамках объявленного в 1930-х годах к 100-летию со дня гибели поэта конкурса, победителем которого тогда же и стал Аникушин. По первоначальному замыслу монумент должен был стоять на Стрелке Васильевского острова, на Биржевой площади, которую тогда же переименовали в Пушкинскую. Однако этим планам не суждено было сбыться. Работа над памятником затянулась. Затем началась Великая Отечественная война. Потом было просто не до того. Правда, в народе существовала легенда, будто памятник не установили на Стрелке из-за неразрешимого чиновничьего спора: как должен стоять Пушкин – лицом к Неве, или к Бирже. А вскоре для памятника нашли новое место – площадь перед зданием Русского музея.

Памятник А.С. Пушкину на площади Искусств

Вслед за первым, в Ленинграде были установлены ещё несколько аникушинских памятников любимому им поэту, в том числе романтический монумент в подземном вестибюле станции метро «Чёрная речка». Много творческих сил отдал скульптор и другой теме – увековечению памяти героических защитников Ленинграда во время войны и блокады. Мемориал, выполненный Аникушиным в 1975 году, оформляет въезд в город со стороны Московского проспекта. Не вызывают отторжения и памятники В.И. Ленину, созданные Аникушиным.

С одним из них, если верить фольклору, связана история появления у Аникушина мастерской. Во время открытия памятника Ленину на Московском проспекте один из журналистов обратил внимание на то, что Ленин изображен так, что создается впечатление, будто он справляет малую нужду, помогая себе при этом пальцами правой руки. Впечатление это усиливается при приближении к памятнику издалека. Слухи об этом казусе дошли до Смольного. Вызвали Аникушина. Тот растерялся, смутился, а потом нашёлся и сказал, что у него мастерская такая маленькая, что он не может увидеть памятник издалека. Ответ был воспринят всерьез, и скульптору будто бы после этого выделили просторную мастерскую.

Памятник В.И. Ленину на Московской площади

Одним из самых грандиозных сооружений Аникушина стал Монумент героическим защитникам Ленинграда на площади Победы. Он представляет собой мемориальный комплекс, в центре которого высится 48-метровая гранитная стела. Однако мало кто знает, что стела была задумана как постамент, на котором должно была стоять скульптурное изображение Родины-матери. Строительство постамента уже заканчивалось, когда стройку посетил главный идеолог Советского союза М.А. Суслов. «Что же вы, Михаил Константинович, снова нам женщину на пьедестал взгромоздили?» – будто бы пристыдил он скульптора. И, как утверждает фольклор, установку скульптуры отменили. А чтобы придать уже почти готовому постаменту законченный вид, верхнюю часть «заточили». С тех пор в народе обелиск стали называть «Стамеской».

Надо сказать, что Аникушин относился к работе более чем серьёзно. Однажды он работал над фигурой Чехова для Москвы. Будто бы целых двадцать пять лет лепил одну форму за другой, и каждую очередную сам же и забраковывал. Москва обрывала телефоны, а он спокойно отвечал: «Я не могу отдать фигуру на отливку. У меня не получается показать, что у Антона Павловича температура 37,1».

С тем же вниманием и столь же ревностно он относился и к существующим памятникам архитектуры. В одном из интервью дочь скульптора рассказала, как отец спасал «Медного всадника». К 50-летию советской власти памятник собирались очистить с помощью пескоструйного аппарата. Аникушин возмутился: «О чем вы думаете? Сейчас 50 лет, потом 60, 70, 150, и вы каждый раз будете снимать по 5 миллиметров гранита. Его надо мыть, взять щётки и вымыть». Но к нему не прислушались. Тогда он в назначенный день лёг на пьедестал памятника и сказал: «Чистите, но только со мной!». Помогло. Камень вымыли вручную.

Умер Михаил Константинович в 1997 году. Смерть скульптора, как об этом рассказывает городской фольклор, окутана тайной. Молва утверждает, что Аникушин стал жертвой московской криминальной разборки. Друзья скульптора рассказывают, будто Аникушин говорил, что, создание мемориального комплекса на Поклонной горе в Москве в честь 50-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне победил он, но работу, к всеобщему удивлению ленинградцев, почему-то поручили московскому скульптору, влиятельнейшему в то время Зурабу Церетели.

Художественно безупречные, но идеологически выверенные мультфильмы, которыми в то время буквально засматривались как взрослые, так и дети, должны были создавать для советских людей атмосферу спокойствия и бесконфликтности. В Колпине в результате массового жилищного строительства появился новый микрорайон, который жители прозвали Простоквашино. По рассказам старожилов, когда-то в этих местах, наряду с такими деревеньками как Карасево и Огурцово, было и некое Простоквашино. Но в те времена историческая память не пользовалась особенной популярностью. И появилось новое объяснение названия жилого квартала. Практически все его жители переехали в Колпино из Ленинграда. В основном это были многодетные семьи и пенсионеры. Для них «столь далекий переезд на край земли был подобен путешествию в Простоквашино» из популярнейшего мультфильма.

Атмосферу счастливой жизни создавали и поддерживали и другие виды социалистического искусства. В эти годы успешно работал крупнейший советский мастер массовой песни Исаак Осипович Дунаевский. Если верить семейному фольклору, он начал подбирать музыку очень рано, ещё в четырёхлетием возрасте, едва дотягиваясь пальцами до клавиш рояля. Основные свои произведения, прославившие его как композитора, Дунаевский создал в так называемый ленинградский период творчества. Здесь он написал музыку к кинофильмам «Весёлые ребята», «Вратарь», «Цирк», «Дети капитана Гранта», «Волга-Волга», хотя все они и ставились на «Мосфильме». Песни к этим любимым фильмам нашего детства, едва прозвучав с экрана, становились поистине народными. Их можно было услышать на улице, в парке, во дворе. Они неслись буквально из всех распахнутых настежь окон квартир. В Ленинграде Дунаевского помнят и как главного дирижёра Мюзик-холла, и как создателя и художественного руководителя Ансамбля песни и пляски Дворца пионеров. В 1937 году Дунаевский был избран председателем Ленинградского отделения Союза композиторов.

С 1941 года композитор жил в Москве. Мы бы не акцентировали внимание читателей именно на этом факте, если бы не фольклор о композиторе, который, как это ни удивительно, связан именно с московским периодом жизни и творчества Дунаевского. Появились завистники, которые стали обвинять композитора то в увлечении цитатничеством, то в откровенном плагиате, а то и вовсе в том, что он наполнил советские песни еврейскими мелодиями. Будто бы у Дунаевского один из близких родственников, «то ли дядя, то ли двоюродный дедушка, был кантором» в местной синагоге, и будущий композитор с детства запомнил мелодии псалмов и народных еврейских песен, которые оставалось только умело орнаментировать. А вскоре заговорили о том, что творческий потенциал, отпущенный Дунаевскому Богом, вообще исчерпан. Даже переезд композитора из Ленинграда в Москву ставили ему в вину. Будто бы Дунаевский был обыкновенным трусом и из Ленинграда просто сбежал, боясь прихода немцев. Хотя на самом деле Дунаевский уехал из Ленинграда чуть ли не за месяц до начала войны, 25 мая, когда о войне, а тем более о сдаче фашистам города Ленина вообще никто ещё даже не думал.

Исаак Осипович Дунаевский

В то же время многих раздражало повышенное внимание, которое постоянно оказывали композитору партия и правительство. Награды и поощрения, действительно, сыпались на него как из рога изобилия. Вопреки официальному прозвищу композитора: «Красный Моцарт», за глаза его называли «Сталинским соловьём». Между тем, среди музыкантов бытует легенда о том, как Сталин слушал пластинку с записью «Песни о Сталине», на музыку Дунаевского. Кто-то из приближённых подсунул эту пластинку, предварив прослушивание словами о том, что «вот, дескать, наш знаменитый композитор приложил весь свой замечательный талант, чтобы создать достойную песню о товарище Сталине». Сталин прослушал песню, задумался, а потом сказал, попыхивая трубкой: «Да, товарищ Дунаевский действительно приложил весь свой замечательный талант, чтобы эту песню о товарище Сталине никто не пел».

Наконец, московская молва нанесла композитору обидную и несправедливую оплеуху: «С миру по нотке – Дунаевскому орден», а с лёгкой руки ядовитого Никиты Богословского пошли гулять по Москве новые прозвища композитора: «Исаак Иссякович» или «Иссяк Осипович».

Леонид Осипович Утёсов

Дунаевский покончил жизнь самоубийством. По одной из легенд, из-за сына, который якобы совершил какой-то неблаговидный поступок.

В конце 1920-х – начале 1930-х годов в Ленинградском мюзик-холле с Дунаевским сотрудничал замечательный эстрадный певец Леонид Осипович Утёсов. Его настоящая фамилия Вайсбейн. Сохранилась легенда о том, как на одном из концертов за кулисы зашел зритель и долго убеждал Утёсова, что когда-то он работал с братом певца Ванькой Утёсовым. Утесов вежливо ответил, что никакого брата Ваньки у него нет. Но тот не отставал. И тогда раздраженный Леонид Осипович не выдержал: «Послушайте, Утёсов – мой псевдоним. Моя настоящая фамилия Вайсбейн. Я – еврей». И услышал в ответ: «Леонид Осипович, зачем же вы на себя наговариваете?»

Еврейское происхождение Утёсова не давало покоя истинным русским патриотам. Как-то раз один генерал после концерта покровительственно похлопал Утёсова по плечу и заметил: «Хотелось бы, Леонид Осипович, чтобы вы исполняли побольше русских народных песен». И услышал незамедлительный ответ: «Вы, товарищ генерал, наверное, спутали меня с Руслановой».

Однажды его острый и несдержанный язык чуть не довел до беды. Утёсова пригласили принять участие в кремлёвском концерте. Он вышел на сцену и начал: «Мы сегодня очень волнуемся, потому что впервые выступаем против правительства». И осекся. Напротив, в первом ряду сидели все члены советского правительства во главе со Сталиным. Но, видимо, у Сталина в тот день было хорошее настроение, и это спасло артиста.

Младшим современником Утёсова был композитор Василий Павлович Соловьёв-Седой. Его подлинная фамилия – Соловьёв. В детстве у мальчика выгорали волосы настолько, что отец да и мальчишки во дворе звали его «Седым». А когда он стал композитором, фамилия Соловьёв ему вообще разонравилась. «Уж больно много Соловьёвых», – будто бы говорил он. И прибавил к фамилии свое детское прозвище.

Василий Павлович Соловьёв-Седой

Соловьёв-Седой был подлинным любимцем партии и народа. Его называли мастером советской песни. Такие широко известные песни как «Соловьи», «Вечер на рейде» и многие другие стали подлинно народными. Особенно много произведений композитор посвятил своему любимому городу. Музыкальный образ Ленинграда невозможно представить без песенного творчества Соловьёва-Седого. Даже его знаменитая песня «Подмосковные вечера», согласно легенде, первоначально была посвящена Ленинграду. Припев её звучал так: «Если б знали вы, как мне дороги ленинградские вечера…». Просто одному высокому московскому чиновнику песня так понравилась, что композитору тут же велели заменить «ленинградские вечера» на московские. Вариант «подмосковные», очевидно, был вынужденным. Песня была уже готова, и музыкальный ритм переделывать было поздно.

Впрочем, скорее всего, это не более, чем красивая ленинградская легенда. На самом деле песня писалась для кинофильма «Спартакиада народов СССР», которая проходила в Москве, да и слова песни принадлежат московскому поэту Михаилу Матусовскому. Но если легенда всё-таки права, то именно в этом проявился весь Соловьёв-Седой. Он был верным и преданным сыном своего времени. Не зря его полные инициалы, так похожие по звучанию на известную аббревиатуру, заменили композитору его собственные имя, отчество и фамилию. Среди близких друзей его называли коротко и определенно: «ВПСС».

Надо сказать, что и сам Василий Павлович был не прочь поиграть словами. Ему не раз предлагали переселиться в Москву, и каждый раз он будто бы отмахивался: «Меня за язык в Москве посадят. Долго не продержусь». Он был весёлым и жизнерадостным человеком, любил выпить, его шутки становились легендами и анекдотами. При встречах с друзьями его любимыми словам были: «Водки нет – разговора не будет». Однажды на юге он за два дня растратил всё, что взял с собой на месяц отдыха. Надо было дать телеграмму другу в Ленинград, но денег хватало только на одно слово. И он это слово нашёл: «Ещё».

Особенно любил шутки, вызывавшие музыкальные ассоциации. Так, однажды при встрече с композитором Вано Мурадели Василий Павлович воскликнул: «Вано, ведь ты не композитор!» – «Почему?» – удивился тот. «У тебя все не так. Даже в фамилии. Смотри сам. Вместо „Ми“ у тебя „Му“, вместо „Ре“ – „Ра“, вместо „До“ – „Де“, вместо „Ля“ – „Ли“». Да и подпись Василия Павловича Соловьева-Седого, говорят, представляла собой графическое изображение музыкальной гаммы: ФаСиЛяСиДо, то есть ВаСиЛий СеДой.

После войны неслыханной популярностью в музыкальной среде пользовалась пианистка Мария Вениаминовна Юдина. Сам Шостакович считал Юдину своим серьёзным соперником. У Юдиной была примечательная внешность. Она всегда ходила и выступала в чёрном длинном платье с широкими, так называемыми поповскими, рукавами. Если верить фольклору, то на сцену она вообще выходила в рясе, под которой скрывались вериги. «Я знаю только один путь к Богу – через искусство», – писала она в дневнике.

Биография великой пианистки была необычной. Еврейка по национальности, дочь единственного на весь город Невель врача, она в своё время крестилась и стала фанатичной православной христианкой. Всё своё свободное время, недюжинную энергию и немалые средства от концертной деятельности она отдавала церковным делам. Такого советское государство не могло простить даже гениальной Юдиной. Ее выгнали из Консерватории, запретили гастрольные поездки за границу, не раз отказывали в выступлениях на отечественной сцене. Но, как это ни странно, Юдина ни разу не была арестована. Сохранилась даже легенда о том, как Сталин, якобы услышав однажды выступление Марии Юдиной по радио, потребовал запись этого исполнения себе. Никто не решился сказать вождю, что концерт транслировался в прямом эфире и никакой записи нет. Запись концерта в единственном экземпляре будто бы сделали в ту же ночь, срочно вызвав пианистку в студию. Говорят, Сталин, прослушав концерт Моцарта в исполнении Юдиной, прислал ей крупную сумму денег.

Юдина отослала Сталину письмо, в котором благодарила за деньги и писала, что жертвует их на церковь. В конце письма Юдина сообщила Сталину, что будет молиться за то, чтобы Бог простил ему тяжкие преступления перед народом. Что могла ждать Юдина в ответ на такое дерзкое письмо, можно только догадываться. Однако и на этот раз обошлось. То ли письмо просто до него не дошло, то ли даже Сталин не смог поднять руку на такого святого человека. Согласно одной из кремлевских легенд, когда он умер, на столике рядом с его кроватью на диске проигрывателя стояла пластинка с концертом Моцарта в исполнении Марии Юдиной.

Между тем Ленинград переживал смену поколений. На арену общественной жизни выходила молодежь, рождённая после войны. Появлялись едва заметные признаки социального поведения, выпадавшего из жестких схем проведения досуга обыкновенного советского человека. Рождались неформальные объединения людей, которые, похоже, демонстративно выбирали для своих регулярных встреч наиболее людные и заметные общественные места. В первую очередь, это были доступные по ценам городские кафе, которым тут же присваивались неофициальные названия, как правило, метившие или горячие точки планеты того времени («Бейрут», «Сайгон», «Кабул»), или места наибольшего предпочтения («Вашингтон», «Рим»). Даже о происхождении такого, казалось бы, простого и понятного фольклорного образования как «Климат» (так называли выход из станции метро «Канал Грибоедова») есть своя легенда. На самом деле он так назван вовсе не потому, что там сравнительно тепло, есть крыша над головой и можно спокойно курить, часами ожидая подругу. Просто «Климат» – это искаженное название английского города Плимут. Большинство этих микротопонимов сохранились в арсенале петербургского городского фольклора. О некоторых остались легенды.

На углу Невского проспекта и улицы Рубинштейна открылось первое в Ленинграде современное кафе-автомат. Ленинградцам кафе полюбилось, и они прозвали его за быстроту обслуживания «Американкой» или «Пулемётом». Но качество пищи было настолько отвратительным, что название «Пулемёт» сразу же приобрело второй смысл и трансформировалось в идиому «Пуля в живот». Отсюда было недалеко и до второго названия: «Гастрит». Но есть и легенда, опровергающая эту народную этимологию и предлагающая свою версию происхождения названия кафе. Согласно этой легенде, первыми кафе-автомат облюбовали для своих встреч демобилизованные офицеры, вернувшиеся из Германии. Между собой они называли кафе «Гаштетом» – от немецкого «ресторанчик». И только много позже, уже при новом поколении постоянных посетителей этого кафе, «Гаштет» превратился в «Гастрит».

Недалеко от «Гастрита», на углу Невского и Владимирского проспектов, в первых этажах ресторана «Москва» в своё время открылось безымянное кафе. Первоначально оно так в народе и называлось – «Подмосковье». Затем, если верить молодёжному фольклору, белые кафельные стены кафе расписал огромными «пародийными петухами» художник Евгений Михнов, и кафе приобрело новое название: «Петушки». Его-то и облюбовала ленинградская неформальная молодежь для своих постоянных встреч. В общение они привнесли свои обычаи и традиции, свои непривычные правила поведения, собственный сленг. Атмосфера в кафе никак не соответствовала обязательным рекомендациям по проведению комсомольцами и молодежью культурного досуга и отдыха.

Вскоре у кафе появилось новое неформальное название. Вот как об этом повествует легенда. Правила поведения в кафе запрещали курение внутри помещения. Ребята выходили в тесный коридорчик, который сразу же наполнялся густыми облаками дыма, сквозь который не всегда можно было не только увидеть что-либо, но и услышать. Однажды к ним подошел милиционер: «Что вы тут курите! Безобразие! Какой-то Сайгон устроили». В то время как раз шла война во Вьетнаме. Слово было найдено, а, как известно, «в начале было Слово…». Так в ленинградской топонимике появилось одно из самых знаменитых и популярных названий – «Сайгон». Соответственно, постоянные посетители «Сайгона» стали «сайгонщиками». Среди них были известные в будущем диссиденты и политики, поэты и художники, актеры и общественные деятели – все те, кого в начале 1990-х годов окрестят, кто с ненавистью, а кто с благодарностью, шестидесятниками.

Случайный однофамилец Романовых

НЕ УСПЕЛИ ЛЕНИНГРАДЦЫ ОПРАВИТЬСЯ от потрясения, вызванного погромными речами Жданова и Постановлениями 1946 и 1948 годов, направленными против творческой интеллигенции, как городу был нанесён ещё один удар, нацеленный на этот раз на хозяйственный, административный и партийный актив Ленинграда. В том же 1948 году началось сфабрикованное в Москве так называемое «Ленинградское дело». Обвиняемым инкриминировалось возвеличивание роли Ленинграда в победе над фашистами в ущерб роли Сталина, в попытке создания компартии РСФСР и в желании вернуть столицу страны в Ленинград. Только в Ленинграде и области по этому «делу» были репрессированы и расстреляны десятки тысяч человек, в том числе около двух тысяч высших и средних партийных работников. Суд над главными обвиняемыми происходил в Доме офицеров. Как вспоминают очевидцы, в конце процесса произошла «страшная и какая-то мистическая сцена». Сразу после оглашения смертного приговора в зале появились сотрудники госбезопасности. Они молча «набросили на приговоренных белые саваны и на руках вынесли их из зала». Приговор тут же был приведен к исполнению.

«Ленинградское дело» поставило крест на кадровой политике Ленинграда, сводившейся к выдвижению на высшие партийные и хозяйственные посты наиболее ярких, деятельных и активных членов партии, способных принимать самостоятельные решения. На их место пришли послушные исполнители воли Сталина, а он, как известно, боялся «города трёх революций» и незаурядные, выдающиеся «хозяева» Ленинграда ему были не нужны.

За четверть века после «Ленинградского дела» сменилось около десятка первых секретарей и председателей Ленгорисполкома, и все они канули в Лету, не оставив после себя ничего, кроме фамилий в архивах новостных лент, да одного-двух анекдотов в городском фольклоре, характеризующих их далеко не с лучшей стороны. Все они являли собой образцы ограниченности, невежества, кичливости и высокомерия. В фольклоре сохранился анекдот, как первый секретарь обкома КПСС Василий Сергеевич Толстиков на вопрос иностранного журналиста о смертности в Советском союзе ответил, что «у нас смертности нет». Он же вызвал на ковер создателей фильма «Проводы белых ночей» и, брызгая слюной, кричал: «Я вас сотру в порошок! У вас на глазах гуляющих молодых людей поднимается бетонный мост. Что это за символ?». Другой «хозяин» города, председатель Ленгорисполкома Николай Иванович Смирнов, привёл иностранных гостей в Эрмитаж и, остановившись у статуи Вольтера, хвастливо воскликнул: «А это наш генералиссимус!». Ещё один первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Борис Вениаминович Гидаспов, согласно городскому фольклору, оказался в числе «трёх злых демонов» Ленинграда: Гестапова, Неврозова и Кошмаровского, как ленинградцы безжалостно окрестили его, тележурналиста Александра Невзорова и телевизионного лекаря шарлатана Анатолия Кашпировского.

Заметным исключением в этом скучном ряду, пожалуй, был только Григорий Васильевич Романов. Первым секретарем Ленинградского обкома КПСС он стал в 1970 году. Он был деятельным и инициативным комсомольским работником, сделавшим блестящую партийную карьеру. Однако в глазах большинства ленинградцев Романов стал олицетворением ханжеского партийно-бюрократического чванства эпохи загнивающего социализма. Его имя вошло в пословицы и поговорки («Мариинка танцует, Елисеев торгует, Романов правит») и осталось в ленинградской неофициальной микротопонимике (Дамба Романовна). В Ленинграде его пренебрежительно окрестили Гэ Вэ. О нём рассказывали потешные анекдоты, сочиняли весёлые частушки и школьные страшилки. О нём остались легенды, составившие целый пласт городской фольклорной культуры.

По законам фольклорного жанра, который ради яркой и выразительной персонификации тех или иных событий может пренебречь точностью дат и хронологией событий, Романову приписывали даже то, что происходило задолго до его вступления в должность, как это случилось, например, с историей строительства концертного зала «Октябрьский».

Возведением нового концертного зала было решено отметить 50-летие Октябрьской революции. Дело происходило при предшественнике Романова, но идею строительства фольклор приписал Григорию Васильевичу. Будто бы он лично курировал проектирование здания. Когда проект был уже готов и времени для его реализации оставалось мало, выяснилось, что место для строительства вообще не определено. Исполнители нервничали, постоянно напоминая об этом первому секретарю. Однажды, как рассказывает легенда, такой разговор зашел в машине Романова по пути от Московского вокзала в Смольный. Романову давно уже надоели эти разговоры, он не выдержал и махнул рукой: «Вот здесь и стройте!». Машина в это время проезжала мимо так называемой Греческой церкви, построенной в свое время усилиями греческой общины Санкт-Петербурга вблизи греческого посольства. Так, если верить легенде, была решена судьба церкви. Она была снесена, и на её месте действительно в 1967 году был открыт новый концертный зал, названный громко и символично – «Октябрьский». Во всяком случае, именно этим поспешным и, по всей видимости, случайным решением первого секретаря можно объяснить поразительную недостаточность пространства, в которое буквально втиснут архитектурный объём здания. Говорят, архитектор Жук был возмущен таким решением, но ничего сделать не мог. Против первого секретаря приёмов нет.

Григорий Васильевич Романов

Кажущаяся заинтересованность Романова объектами культуры побудила литературную и театральную общественность выйти с инициативой создать в Ленинграде музей Александра Блока. Но, как оказалось, именно у Романова это предложение встретило неожиданное сопротивление. Говорят, он противился до последнего момента, а когда подписывал последнее распоряжение, то будто бы в сердцах вымолвил: «Пусть это будет последний литературный музей в Ленинграде». Музей одного из самых петербургских поэтов открыли только в 1980 году.

Настороженное отношение к культуре проявлялось во всем. Видать, Романов знал, что от этих интеллигентов можно было ожидать любой выходки. Чего только о них ни докладывали. В кулуарах Дома писателей на улице Воинова жила легенда о бывшей хозяйке особняка, выжившей из ума старухе Шереметевой. Будто бы она, большая любительница бездомных кошек, умирая, завещала особняк своей последней питомице, которая встречала посетителей Дома писателей с гордым достоинством хозяйки. Среди писателей эту местную мурлыкающую достопримечательность прозвали Графинюшкой и чуть ли не целуют ей лапы. Мало этого, так поэт Геннадий Григорьев, о котором, впрочем, хорошо известно в Большом доме, приходит на собрания Союза писателей в противогазе, всем своим видом демонстрируя, что здесь «дурно пахнет». А художники из «круга Михаила Шемякина» дошли до того, что устраивали в Михайловском саду живые картины, «полностью повторяющие безнравственное творение французского импрессиониста „Завтрак на траве“».

Да и ведет себя Шемякин вызывающе. Никогда не расстается с полувоенной формой с обязательным головным убором полуармейского образца. Говорят, этот запоминающийся облик художник придумал себе сам. Существует городская легенда о том, что даже характерный «дуэльный шрам», прорезавший лицо художника и делающий его более мужественным, Шемякин в молодости сделал себе самолично. В 1971 году, не без вмешательства Романова, Шемякин был выслан из Советского союза.

В небогатом лексиконе советского человека появилось новое слово – «психушка», в значении специальное отделение КГБ по излечению инакомыслящих. Вначале это воспринималось как курьёз, нонсенс. В легенде о ныне покойном Алексее Григорьевиче Сорокине, известном в университетских кругах эстете и монархисте, который будто бы, садясь в такси, хлопал водителя по спине тростью и бросал: «На Подьяческую пошёл, хам!», психушка – это просто больница. В истории болезни Сорокина была ещё сравнительно аполитичная запись: «Предпочитает нюхать кокаин в парадных стиля барокко». Будто бы Сорокин был ею до крайности возмущён: «Это хамство. Это какое-то жлобство, я не настолько узкий человек, я люблю и модерн, и рококо…».

Но уже в 70-х годах в больницах города были выделены специальные койки для осуждённых на принудительное лечение интеллигентов, в основном неугодных и строптивых художников и поэтов. По местной легенде, бытующей в больнице для умалишённых на 15-й линии Васильевского острова, такая койка передавалась по наследству. Так, Алексею Хвостенко она будто бы досталась от будущего лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского. В то время убедить советского человека в том, что эти люди на самом деле психически больные, было достаточно легко. Ещё бы! Если верить одной легенде, Иосиф Бродский, увидев однажды в детстве галерею лауреатов Нобелевской премии, будто бы задумчиво проговорил: «Я тоже буду в их числе». Сохранился рисунок Бродского по мотивам пушкинского стихотворения «Нас было много на челне». На рисунке изображена лодка с тремя гребцами, в которых легко узнаются неразлучные друзья Бродского – поэты Евгений Рейн, Анатолий Найман и Дмитрий Бобышев. На корме сидит Иосиф, единственный, у кого в руках поэтический символ – лира.

В 1964 году молодого поэта Бродского обвинили в тунеядстве и по решению суда отправили в ссылку в Архангельскую область. Весьма неприглядную роль в этом деле сыграл тогдашний первый секретарь Союза писателей поэт Александр Прокофьев. Он был одним из главных вдохновителей позорного суда. Будто бы Прокофьеву подсунули какую-то эпиграмму в его адрес. Эпиграмма была безымянной, но услужливые лизоблюды подсказали своему литературному начальнику фамилию Бродского. Для Прокофьева, служившего в свое время следователем НКВД, этого было достаточно, чтобы делу о тунеядце Бродском дали зелёный свет. Впоследствии выяснилось, что автором злополучной эпиграммы был другой поэт, но к тому времени судьба будущего лауреата Нобелевской премии была уже решена.

Иосиф Александрович Бродский

В 1972 году Иосифа Бродского, отбывшего назначенное судом наказание, выслали из Советского союза.

Среди стихов Бродского есть строчки, которые долгие годы многим казались провидческими:

Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я приду умирать.

Умереть в Ленинграде, в Литейной части, где он жил до изгнания, или на любимом им Васильевском острове Бродскому не пришлось. Он умер в Америке, вдали от родины, которую так ни разу и не посетил после высылки.

Приближение смерти, похоже, Бродский чувствовал. Он много курил, и каждый раз, закуривая, говорил: «Это мой Дантес». Но привычкам своим изменять не хотел. «Выпить утром чашку кофе и не закурить?! Тогда и просыпаться незачем!» – повторял он друзьям. Не изменял он и своим художественным принципам и дружеским пристрастиям. Однажды его посетил в госпитале Сергей Довлатов. «Вы тут болеете, а зря. Евтушенко выступил против колхозов». Бродский еле слышно ответил: «Если Евтушенко против, я – за».

Существует легенда о том, что поэт всё-таки однажды побывал в Ленинграде. Тайно. Инкогнито. Будто бы именно об этом режиссёр Андрей Хржановский снял свой фильм «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину», в основу сценария которого были положены литературные сочинения Бродского и факты его биографии.

Так это или нет – сказать трудно, но о Ленинграде Бродский, живя в Америке, никогда не забывал. С городом на Неве его связывали мистические обстоятельства, о которых он сам рассказал в упомянутом нами очерке «Полторы комнаты». На лужайке, за окном его дома в Сауд-Хедли поселились две чёрные птицы. Ворона появилась сразу после смерти матери, ворон – ровно через год, когда умер отец поэта. Впрочем, не будем гадать, что означали для Бродского эти знаки. Отношения с родителями у него были сложные. Видимо, Иосиф не мог простить отцу выбор имени. Если верить некоторым свидетельствам, он дал его мальчику в честь Сталина. Отец и в самом деле был верным ленинцем. Когда Иосиф бросил школу, он был в бешенстве. Говорят, «желая предотвратить сына от ещё более безрассудных поступков», отнес его дневник в Большой дом.

В петербургской фольклорной микротопонимике своеобразная память о Бродском сохранилась, отразившись в судьбе Михайловской улицы. Это характерный пример того, как рождается городской фольклор, и как мы становимся очевидцами его зарождения в самой что ни на есть начальной, едва ли не эмбриональной стадии. Судите сами.

Как известно, Михайловская улица ведет свою историю от короткого проезда, проложенного в первой четверти XIX века от Невского проспекта к строившемуся в то время Михайловскому дворцу. В 1844 году проезд назвали улицей и присвоили соответствующее имя – Михайловская. Затем Михайловский дворец был отдан для размещения в нём коллекций русского искусства. Ныне в здании дворца расположен знаменитый на весь мир Русский музей. Казалось бы, топонимическая связь улицы с бывшим Михайловским дворцом утратилась. О священной памяти места в то время никто не думал, и в 1918 году Михайловскую улицу переименовали в улицу Лассаля, в честь организатора и руководителя Всеобщего германского рабочего союза Фердинанда Лассаля. В 1940 году её вновь переименовали. На этот раз ей присвоили имя известного советского художника Исаака Бродского, который жил, работал и в 1939 году умер вблизи этой улицы, в доме на площади Искусств. Только в октябре 1991 года Михайловской улице вернули её историческое название.

И тогда началось мифотворчество. А что если когда-нибудь петербуржцы вспомнят, что Иосиф Бродский в «бурной молодости своей отдал дань» ресторанам «Крыша» и «Восточный», что расположены при гостинице «Европейская»? И станут утверждать, что вот, мол, оказывается, почему улица в свое время называлась улицей Бродского и что было бы совсем неплохо вернуть ей это замечательное имя. Понятно, что все расчёты должны строиться на предположении, что к тому времени имя художника Бродского, писавшего почти исключительно на революционные и советские темы, будет окончательно вычеркнуто из памяти петербуржцев.

Иосиф Бродский был завсегдатаем литературных объединений, или ЛИТО, как их называли в то время. Это была одна из самых распространенных форм вневузовской литературной учебы, существовавшая в Ленинграде. Первым ЛИТО, появившемся в послевоенном городе, считается литературная студия при Дворце пионеров имени Жданова. Студией руководили Давид Яковлевич Дар и Глеб Сергеевич Семёнов. Среди студийцев были такие известные впоследствии поэты как Нина Королёва, Лев Куклин, Владимир Британишский, Александр Городницкий. До сих пор в литературных кругах их называют поэтами «первого глебовского разлива».

Эта форма общественной жизни расцвела во времена так называемой хрущёвской оттепели. Литературные поэтические объединения успешно функционировали при редакциях практически всех крупных городских журналов и газет, при дворцах и домах культуры, в институтах, на заводах и фабриках. Особенно известным в Ленинграде было ЛИТО в Горном институте, которым руководил ленинградский поэт Глеб Сергеевич Семёнов. Занятия его объединения в Ленинграде назывались «Собраниями ГЛЕБгвардии СЕМЁНОВского полка». Со слов Владимира Британишского известна легенда о том, как появилось это крылатое выражение. В ту пору в Горном институте учился один из членов семёновского ЛИТО Александр Городницкий. Будто бы однажды, встретив его в горняцкой форме, Семёнов воскликнул: «А ты, брат, выглядишь как поручик!» – «Глебгвардии Семёновского полка!» – с готовностью отозвался начинающий поэт и весело щелкнул каблуками.

Пользовались популярностью среди литературной молодежи встречи «Литовцев», или «Гопников», как они сами себя называли, при газете «Смена». Самоназвание было неслучайным. Руководил занятиями поэт Герман Борисович Гоппе. Хорошо зарекомендовали себя поэтические собрания во Дворце культуры имени Ленсовета, во главе которых стояла Елена Рывина; занятия при Союзе писателей у Вадима Шефнера; в редакции газеты «На страже Родины» у Всеволода Азарова и многие другие.

Закат ленинградских литературных объединений пришелся на конец «хрущёвской оттепели», наступивший в 1965 году. По одной из версий, это случилось, когда по распоряжению КГБ был уничтожен второй рота-принтный сборник стихов поэтов Горного института. Как вспоминал в 1992 году А. Городницкий, «Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе,/ В допотопной котельной, согласно решенью парткома». По другой версии, горняцкое ЛИТО было разогнано из-за стихотворения Лидии Гладкой, посвященного венгерским событиям 1956 года:

Там красная кровь – на черный асфальт,

Там русское «Стой!» – как немецкое «Halt!»

«Каховку» поют на чужом языке,

И н а ш умирает на н а ш е м штыке.

Постепенно стали закрываться и другие ЛИТО. Окончательно заглохла эта форма молодёжного общения в начале 1970-х годов, уже при Романове.

В 1978 году был вынужден эмигрировать Сергей Довлатов. Это был видный, большой и красивый человек. Когда он шёл по Невскому, перед ним неслась молва: «Довлатов идет! Довлатов идет». Он был исключительно талантлив, но характер у него был дерзкий, заносчивый и независимый. Однажды его пригласили на Комиссию по работе с молодыми авторами. «Чем можно вам помочь?» – спросили его. «Ничем», – сказал он. «Ну, а всё-таки? Что нужно сделать в первую очередь?» И тогда Довлатов, по-ленински грассируя, ответил: «В первую очередь? В первую очередь нужно захватить мосты. Затем оцепить вокзалы, блокировать почту и телеграф». Таланты с таким характером Романову были не нужны.

Немало хлопот доставлял Романову Большой драматический театр имени Горького, который с 1956 года возглавлял выдающийся театральный режиссёр Георгий Александрович Товстоногов. Биография Товстоногова полна таинственных загадок и романтических легенд. Так, согласно одним справочникам, он родился в 1913 году, в то время как другие утверждают, что год его рождения – 1915-й. Будто бы при поступлении в институт он сам себе «скостил два года». Считается, что родиной Товстоногова является Тбилиси, между тем сам Товстоногов говорил, что родился он в Петербурге, на Фурштадтской улице. В то время отец его учился в Путейском институте. Только потом его, совсем маленького, увезли в Грузию. Витают легенды и вокруг фамилии Георгия Александровича. Будто бы его мать, будучи, как она считала, девушкой полной, потребовала от жениха заменить в фамилии Толстоногов букву «л» на «в». Толстоноговой ей быть не хотелось. Будто бы так и появилась фамилия Товстоногов.

Овеян романтической легендой и его неожиданный переезд из Грузии в Ленинград. Если верить фольклору, однажды его «спустили с лестницы в Тбилиси за попытку увести чужую невесту». Если это действительно так, то надо благодарить «случай» за то, что Товстоногов стал таким, каким мы его знаем.

Георгий Александрович Товстоногов

До Товстоногова Ленинградский драматический театр имени Горького влачил довольно жалкое существование. Театральная публика его не жаловала. Будто бы руководство театра даже писало письмо первому секретарю обкома КПСС с просьбой «проложить трамвайные пути» к входу, чтобы зритель пошел в театр. С приходом Товстоногова надобность в этом отпала. Театр стал популярным. Каждая его постановка становилась событием культурной жизни Ленинграда. «Пять вечеров», «Прошлым летом в Чулимске», «Идиот», «Мещане», «Король Генрих IV» и многие другие спектакли становились легендами. Билеты на спектакли достать было просто невозможно. Задолго до первого звонка набережная Фонтанки на пути к театральному подъезду была заполнена желающими попасть в театр. Лештуков мост, что находится перед зданием театра, прозвали: «Нет ли лишнего билетика».

Очень скоро коллектив театра понял, как ему повезло. Одновременно с Георгием Александровичем на должность директора в театр пришел Георгий Михайлович Коркин, и тогда, как об этом в эфире петербургского радио вспоминала актриса Нина Ольхина, среди актеров заговорили, что их вдруг наградили сразу двумя Георгиями, и они стали «Георгиевскими кавалерами всех степеней». Самого Георгия Александровича называли «Святым Георгием».

Между тем на репетициях Товстоногов был строг, часто непримирим, не терпел возражений. Его побаивались. До прихода в БДТ Товстоногова неофициальным лидером в театре считался актер Полицеймако. С режиссёрами было трудно. Они не приживались. Их не очень жаловали, да и они общего языка с актерами не находили. И тут сам Полицеймако, глядя на Товстоногова, вдруг примирительно сказал: «Ну, хватит есть режиссёров», на что Товстоногов будто бы отпарировал: «Я несъедобный». С тех пор вражда между актерами и режиссёром прекратилась. Товстоногова полюбили и стали уважать все без исключения. Чаще всего его мнение становилось последним и окончательным. «Любимый тиран» – за глаза говорили о нем актёры. В театре наступила, как они говорили, «добровольная диктатура». Памятуя о его грузинском прошлом, Товстоногова уважительно называли Гога, и в один голос утверждали, что «Нет бога кроме Гога».

Актеры товстоноговского театра, направляясь на репетиции или спектакли, никогда не пересекали круглый сквер перед Чернышёвым мостом, прозванный в народе «Ватрушкой», а старательно обходили его кругом. Иначе, в чём они были абсолютно уверены, их неминуемо ожидала неудача на сцене. Приметы и вправду не подводили. Например, как об этом рассказывали сами актеры, не было ни одного представления грибоедовской комедии «Горе от ума», во время которого хотя бы один из актеров не перепутал текст. И это повторялось с удивительной регулярностью, из спектакля в спектакль. «Вот уж горе, – говаривали артисты, и тут же задавали риторический вопрос: – Отчего бы это?»

Был у актеров театра четвероногий талисман – кошка Мурка. Это была необычная кошка. У неё в подвале был любимый кот. Он был абсолютно слеп, и она носила ему еду – то кусок мяса, то сосиску. Во время репетиций и даже на спектаклях кошка садилась на рампу и смотрела на актеров. В театре была примета: если Мурка зайдёт к кому-нибудь в гримерную, то тот непременно вскоре получит большую роль. Однажды Мурка так надоела Товстоногову, что он решил от неё избавиться. Однако это даже ему не удалось. Артисты впервые выступили против него и отстояли свой талисман.

Ныне Академический большой драматический театр заслуженно носит имя Георгия Александровича Товстоногова.

С 1938 года и вплоть до своей смерти в 1966 году Театр драмы имени Пушкина возглавлял Леонид Сергеевич Вивьен, тот самый, которому, согласно городскому фольклору, однажды в обкоме партии предложили уволить из театра людей с космополитическими фамилиями. Вивьен понимал, что имеются в виду евреи. Однако будучи сам потомком древней французской фамилии, представители которой в XVIII веке эмигрировали сначала в Польшу, а затем в Россию, ответил: «Я сам – Вивьен».

При Романове должность главного режиссера театра занял Игорь Горбачёв. Он был обласкан партийными бонзами и постоянно награждался высокими правительственными орденами. В актерской среде поговаривали, что его награждали «за создание в искусстве образа довольного человека».

Досаждал Романову и Театр миниатюр Аркадия Исааковича Райкина. Отстаивая своё право на тот или иной спектакль, он не раз выходил из высоких кабинетов, держась за сердце. О нём злословили и распространяли самые невероятные слухи. Так, чуть ли не всерьёз говорили, будто он отправил в Израиль золото и драгоценности, спрятав их в гробу своей матери, хотя хорошо известно, что тело её покоится на Преображенском кладбище Петербурга.

В середине 1970-х годов взошла звезда короля блатной песни Аркадия Северного. Его биография полна легенд, многие из которых будто бы запущены в народ им самим. Настоящее имя Аркадия Северного Аркадий Дмитриевич Звездин. Если верить легендам, он был сыном не то Мишки Япончика, не то Микояна, не то Фурцевой. Потому власти будто бы и не трогали его. По одной из легенд, он целых двадцать лет промаялся в северных лагерях, откуда и вынес свой сценический псевдоним. По окончании Лесотехнической академии Северный служил лейтенантом в вертолётном полку под Ленинградом, хотя по легенде, сочиненной им самим, проходил службу в небе над Вьетнамом.

Песни для Северного сочинял его друг, поэт Феликс Фукс. Это был модный в то время жанр уличных одесских песен, тексты которых представляли собой гремучую смесь из еврейских анекдотов, одесского жаргона и тюремного блатняка. Однако в то время ни Северного, ни Фукса никто не знал, и в стране считали, что под фамилией Северного поют Высоцкий или Галич.

Очень скоро Северного настигла неизлечимая болезнь советской богемы. Он начал спиваться. Несколько раз лечился в московских и ленинградских клиниках. Его увольняли с работы, лишали постоянной прописки. Всё было напрасно. Популярный певец скончался безвестным бомжом в очередной больнице от кровоизлияния в мозг и дистрофии. Между тем легенды утверждают, что всё было иначе. Будто бы в последнее время он жил в подвале с бездомными бродягами, организовавшими артель по обивке входных дверей. Когда ему стало совсем плохо, они, не зная, что делать, решили не мучить ни его, ни себя, и просто закололи его. Правда, вскоре родилась ещё одна, последняя легенда об Аркадии Северном. Будто бы легенду о собственной смерти придумал он сам для своих друзей, после чего уехал в Америку и до сих пор поёт там свои песни в маленьких русских кафе.

Когда на экраны страны вышел двухсерийный фильм «Русское чудо», это совпало с перебоями в хлебной торговле. Появились очереди. В ожидании привоза чёрного хлеба ленинградцы любовались новинкой советской кондитерской промышленности – гороховыми батончиками, выставленными во всех витринах города. Никаким спросом батончики не пользовались. Их не покупали. У некоторых витрин появились бумажки: «Русское чудо. 3-я серия».

Вызывали беспокойство партийных идеологов автобусные и пароходные экскурсии по городу, которые в силу своей специфики были сравнительно бесконтрольны. Хотя вроде бы меры принимались. Например, когда экскурсионные пароходики с иностранцами проплывали мимо знаменитой тюрьмы «Кресты», экскурсоводы обязаны были сообщать жадным до информации туристам, что «слева по борту Картонажная фабрика». Однажды эти объявления, усиленные микрофонами, услышали тюремные сидельцы. Раздался протяжный свист. Так продолжалось каждый раз, как только экскурсионный пароход появлялся из-под Литейного моста. Пришло новое указание: «после упоминания о приезде Ленина на Финляндский вокзал делать длительную паузу», пока пароход не проплывет мимо сурового тёмного здания тюрьмы. Приезжие экскурсанты оглядывались по сторонам и ничего не понимали. И только ленинградцы хорошо знали цену этой паузы.

В семидесятых годах у Дворцового моста стоял широко известный в Ленинграде плавучий ресторан. Затем он исчез. Исчез как-то незаметно. Об этом остались две легенды. По одной из них, ресторан затонул во время какого-то большого корпоративного праздника, устроенного на нём. Затонул, разумеется, со всеми перепившимися посетителями, поварами, матросами и официантами. Водолазы во время подъёмных работ, к немалому восхищению праздной публики, собравшейся на берегу, возвращались на поверхность с авоськами коньяка и шампанского.

Другая, сентиментальная, в полном соответствии с традициями социалистического реализма легенда рассказывает о простом советском человеке, который, гуляя однажды по набережной Невы, решил зайти в ресторан. В ресторан его не пустили и даже довольно грубо обошлись с ним, и он, оскорблённый в лучших своих чувствах, бросился в ближайший райком партии. Справедливость восторжествовала. К плавучке «подошли милицейские катера и буксиры, ресторан вместе с посетителями и администрацией вывели в залив, оттащили к Лахте, вышвырнули на мелководье, заставив несчастных по пояс в воде брести к топкому берегу». Наутро явился ОБХСС и устроил грандиозную проверку. Вся администрация, как один человек, села. Простым советским человеком, как вы уже догадались, был Григорий Васильевич Романов.

К шестидесятилетию Октябрьской революции, не без участия Григория Васильевича, было решено произвести капитальный ремонт крейсера «Аврора». Крейсер отбуксировали на судостроительный завод имени Жданова и подвергли капитальному ремонту, включая полную замену множества механизмов и деталей корпуса. В газетах всерьёз обсуждался вопрос: что получится в результате ремонта – крейсер революции или его двойник, новодел, не представляющий никакой исторической ценности. Отсутствовала «Аврора» на Неве сравнительно недолго, а когда вновь стала на «вечную стоянку», то разговоры постепенно затихли. Забыли и то, что «Авроры» какое-то время на Неве не было, и в Ленинграде родилась легенда, скорее всего, порождённая газетными толками. Будто бы во время ремонта крейсера на Неве стояла его точная копия, сделанная из дерева и картона. Не может «город трёх революций» оставаться без «Авроры» даже на короткое время, говорили ленинградцы, терпеливо выстаивая в длинных продовольственных очередях и на остановках общественного транспорта.

Впрочем, версия о подмене «Авроры» родилась не на пустом месте. Она покоится на более ранней легенде о замене одного корабля на другой в давние 1920-е годы, когда идея превращения крейсера «Аврора» в символ революции только зарождалась в недрах идеологического отдела ЦК ВКП (б). Будто бы уже тогда её подменили однотипным крейсером «Диана», построенным одновременно с «Авророй» на Адмиралтейских верфях. Объяснялось это тем, что «Диана» находилась в гораздо лучшем техническом состоянии. В 1922 году крейсер продали Германии, на металлолом. Так вот, согласно легенде, в Германию под именем «Дианы» отправили потрёпанную службой на флоте «Аврору», а её легендарное имя присвоили «Диане». С участников этой совершенно секретной операции, как водится, взяли строжайшие подписки о неразглашении государственной тайны. Так что легенда о временной, декоративной «Авроре» 1980-х годов имела право на существование.

Напомним, что крейсер «Аврора» был спущен на воду со стапелей Адмиралтейского завода в 1903 году. По мистическому совпадению, это произошло в том же году, когда Лениным была создана партия большевиков. Но образ «Авроры» как общепризнанного символа революции, окончательно сложился только в 1948 году. 17 ноября того года она встала на «вечный якорь» у причальной стенки Большой Невки. Рассказывали, что, когда распространился слух, что на заводе во время ремонта крейсера начали срезать старую броню, готовя её на переплавку, многие ленинградцы правдами и неправдами проникали на секретную заводскую территорию, отыскивали кусочки революционного металла подлинной «Авроры» и уносили их в качестве сувениров.

Через некоторое время в Ленинграде раздался знаменитый «второй залп» «Авроры». В то время в Ленинграде было всего три «толстых» журнала, и все они носили символические названия. Ленинградцы объединили их в ироническое ритмическое присловье: На «Неве» стоит «Аврора», и над ней горит «Звезда». «Нева» и «Звезда» были «взрослыми» журналами, а «Аврора» – молодёжным. Непредсказуемой и насмешливой судьбе было угодно, чтобы «залп „Авроры“» прогремел именно в молодежном журнале и ни когда-нибудь, а в дни празднования 75-летия «верного ленинца» Л.И. Брежнева. В 12-м номере за 1981 год был напечатан монолог-юмореска ленинградского писателя Виктора Голявкина «Юбилейная речь». К Брежневу он не имел никакого отношения. И тем не менее… Монолог начинался традиционной, довольно монотонной речью лирического героя: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив. Не верится, что он ходит по улицам вместе с нами. Кажется, будто он умер. Ведь он написал столько книг!». Ничто не сулило неожиданностей. Если бы в почти уже готовый номер не пришлось поместить портрет Л.И. Брежнева. Портрет вождя, как и положено, занял первую страницу номера, ставшего по этому случаю юбилейным, а «Юбилейная речь» Голявкина, по злому умыслу фортуны, оказалась на 75-й странице.

Разразился скандал: «На 75-й странице к 75-летию Брежнева „Юбилейная речь“ против него!». «Голос Америки» заявил, что «это акция КГБ против Брежнева, на место которого метит Романов». Журнал срочно изымали из киосков «Союзпечати». Вольнодумцы собирались на кухнях и поздравляли друг друга. Редакционно-редакторский курьёз превратился в героическую легенду. Но главного редактора «Авроры» не трогали. Будто бы так решил Романов. Мотивы тех или иных решений Григория Васильевича никогда не обсуждались. «Так решил – и баста. Можно предположить, что Романов… Но лучше не надо».

В скандальной мифологии эпохи застоя особое место занимают нашумевшие легенды о роскошной свадьбе дочери Григория Васильевича, устроенной им будто бы в Таврическом дворце, среди великолепных интерьеров блестящего екатерининского фаворита. Мало того, для свадебного стола хозяин Ленинграда будто бы приказал взять из Эрмитажа царский парадный сервиз на сто сорок четыре персоны.

Среди сотрудников Эрмитажа до сих пор бытует забавное предание о том, как происходила эта экспроприация. Передаем её в сокращённом изложении художественно оформленной версии Михаила Веллера. На неожиданный звонок из Смольного директор Эрмитажа Борис Борисович Пиотровский будто бы решительно заявил: «Только через мой труп». Но когда услышал в ответ, что это не является серьезным препятствием, сказался больным и отправился домой. Через короткое время подъехала машина, из которой вышли решительные мальчики в одинаковых костюмах и в сопровождении испуганного заместителя Пиотровского направились за сервизом. Восстал против такого партийного хамства только один человек. Им оказался научный сотрудник Эрмитажа Тарасюк. Он надел на себя металлические средневековые доспехи и, размахивая всамделишным музейным мечом, «грохоча стальными сапогами и позванивая звездчатыми шпорами», двинулся на широкоплечих сотрудников обкома КПСС. Похолодевшие от ужаса экспроприаторы бросились было бежать, но тут случилось непредвиденное.

К полуночи в эрмитажные залы выпускают сторожевых собак. С лаем и воем они бросились на железного рыцаря и вцепились в неприкрытый спасительными доспехами зад несчастного Тарасюка. Оказывается, доспехи, взятые второпях Тарасюком, предназначались для верховой езды, и зад, соответственно, должен был оставаться свободным от металла. Этого научный сотрудник Эрмитажа, один из авторитетнейших ленинградских специалистов по оружию, в спешке не учел. К счастью, успели подбежать собаководы, и Тарасюк был спасен. Однако из Эрмитажа его уволили, и над его бедной головой «засиял нимб мученика-диссидента». Драгоценный сервиз со всеми предосторожностями, приличествующими случаю, был якобы доставлен в Таврический дворец.

Однако его драматическая роль в судьбе Григория Васильевича не закончилась. Одна московская легенда утверждает, что с этим злосчастным эрмитажным сервизом связана неожиданная отставка и последующая опала первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Романов оказался будто бы одной из первых жертв возглавлявшего в то время КГБ Ю.В. Андропова, который методично и последовательно расчищал для себя ступени к вершине власти. Пострадал Романов, утверждает эта кремлевская легенда, из-за того, что на свадьбе его дочери подвыпившие гости, среди которых было немало сотрудников КГБ, разбили тот знаменитый эрмитажный сервиз. Остается только гадать – правда ли это, использованная многоопытным Андроповым, или искусная легенда, выношенная в утробе КГБ и рождённая для устранения одного из главных претендентов на высший партийный пост.

Жил Григорий Васильевич Романов в доме на Петроградской стороне, построенном в 1964 году между Петровской набережной и улицей Куйбышева, бывшей Большой Дворянской, вблизи Домика Петра I. В Ленинграде этот дом, заселённый в основном известными общественными деятелями и партийной номенклатурой, был окрещён «Дворянским гнездом». Популярный ленинградский режиссер Александр Белинский сохранил в памяти театральную байку об актере Николае Симонове, который, стоя на Петровской набережной, будто бы говорил ему: «Шура, вы посмотрите, в этом маленьком домике жил Романов высокого роста, которого история назвала Петром Великим». Потом он повернулся направо, где жил тогда однофамилец основателя Санкт-Петербурга: «А в этом доме живёт Романов маленького роста. Интересно, как его потом будут называть?».

Сохранилась легенда и о загородной даче Романова, которая находилась в живописном ближнем пригороде Ленинграда – Осиновой Роще. Рядом с великолепным домом первого секретаря в свое время стояли три деревянных домика местных жителей. Случилось так, что в одном из них, без согласования с «высоким соседом», однажды справляли свадьбу. По традиции, свадебное застолье сопровождалось весёлой громкой музыкой и нестройным шумным пением. В разгар праздника в доме неожиданно появился милиционер и вежливо попросил прекратить шум. Просьба вызвала недоумение и, конечно, осталась без ответа. Через какое-то время в дом ворвались уже три человека в форме и категорически потребовали тишины. Когда и это не помогло, во всем посёлке отключили электричество. Свадьба осталась без света. Но продолжалась… при свечах и с песнями. Больше представителей власти никто не видел. Но через три дня конфликт, о котором начали, было забывать, приобрел непредвиденное продолжение. Жителям всех близлежащих домов предложили новое жильё в Ленинграде, а их дома в Осиновой Роще снесли. Как говорится, нет домов – нет проблем.

Характерно, что эпоха экономического застоя и социальной дремоты обострила общественный интерес ко всему мистическому, ирреальному, метафизическому. Вновь, как во времена Достоевского, а затем Блока, заговорили о жизненной среде, «критической для существования человека». Оказывается, Ленинград, расположенный на 60-й параллели, является «единственным из крупных городов, который лежит в зоне явлений, способствующих возникновению и развитию психического, „шаманского“ комплекса и разного рода неврозов». Специалисты отмечают в этой среде крайнее напряжение психики, возникновение миражей и призраков, обилие легенд и «страшных историй», раздвоение личности и появление двойников в зеркальных стеклах витрин и мутных зеркалах каналов, «искушение разума и искушение разумом». Всплыли из таинственных глубин памяти и распространились по городу старинные поверья и рассказы о необыкновенных явлениях.

Вспомнили о древнеегипетском проклятии, сулившем недоброе всякому простому смертному, потревожившему покой каменного сфинкса. Особенно опасно, если сфинкс оторван от родной земли и находится в руках иноземцев. Тем более в Петербурге – городе призраков и теней, городе ядовитых болотных миазмов, городе Антихриста, как утверждали ещё в XVIII веке. В артистических и богемных кругах Ленинграда заговорили, что египетские сфинксы на набережной Васильевского острова окружены некой мистической тайной, которая будоражит воспалённое воображение восприимчивых и нервных поэтических натур. Прогулки к сфинксам, как утверждали многие, не раз приводили людей к душевным расстройствам, смятению и даже к «повреждению психики».

Пугали впечатлительных ленинградцев не только безобидные египетские каменные изваяния. Если в три часа белой ночью посмотреть на памятник Петру перед Михайловским замком, утверждали они, то можно явственно увидеть, как он шевелится.

И прекрасный растреллиевский Смольный собор обладает таким странным оптическим эффектом, что объяснить его обыкновенным людям просто невозможно. Собор, при приближении к нему, «уходит» в землю.

В залах Русского музея появился молчаливый призрак дамы в чёрном платье. Привидение спокойно стоит у окна и «смотрит, чем занимаются люди». Но если кто-то попытается посмотреть на даму в упор, она тут же растворяется в воздухе.

Правда, мистические явления не всегда имели негативный характер. Так, одна легенда утверждает, что призрак, или, как тогда говорили, образ Ленина «спас» от разрушения здание, за сохранение которого долгое время безуспешно боролась вся архитектурная общественность Ленинграда. В то время началось строительство нового, безликого, из стекла и бетона учебного корпуса Военно-механического института на 1-й Красноармейской улице. Для этого потребовалось снести бывший Манеж Измайловского полка. Его уже начали разбирать, и весь правый флигель лежал в развалинах, когда кто-то вспомнил, что в здании Манежа однажды перед красноармейцами выступал Ленин, и он вряд ли простит осквернение памятного места. Снос Манежа прекратили, однако восстанавливать разрушенный флигель было уже поздно, на его месте вырос корпус нового здания. Так и стоит Манеж со смещенным от центральной оси портиком, который в середину сохранившейся части здания переносить почему-то не стали.

Необъяснимыми, с точки зрения обыкновенной логики, «ассоциативными полями» окружена Адмиралтейская игла. Петербуржцы утверждают, что с появлением первого весеннего солнца ласточки, возвращаясь с далекого юга, сначала «направляются к Адмиралтейству – посмотреть, цела ли игла».

Таинственный оптический эффект свойствен и известному памятнику на площади Восстания. При определенном освещении тень от звезды на гранитной стеле образует на асфальте Невского проспекта четкие очертания двуглавого орла.

Загадочным свойством обладают и жители отдельных домов. Так, например, жильцы дома № 46 по Литейному проспекту владеют необъяснимым чувством времени. Они безошибочно, не глядя на часы, определяют, который в настоящий момент час.

В 1780-1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семёновской площади. Дом № 81 принадлежал Яковлеву. Затем перешел к Евментьеву, по фамилии которого и вошёл в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри этого дома до сих пор сохранилась так называемая Ротонда – круглое в плане помещение трёхэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами на третьем. В конце 1960-1970-х годов Ротонда превратилась в одно из самых мистических мест Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как тогда говорили, тусовки ленинградской молодёжи. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме ещё в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чём в прежние времена свидетельствовали непонятные символы и таинственные знаки на стенах. Выкрашенные в грязновато-зелёный цвет, они сверху донизу были заполнены граффити самого разного содержания – от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что каждый, кто оставит запись на стене Ротонды, тем самым духовно очистится.

Винтовая лестница в Ротонде заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то ни было эхо. Согласно поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают, если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Старожилы молодёжных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом Ротонды висела загадочная длинная верёвка. Верёвка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная красавица в тёмно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и тихо напевала. Как она входила в Ротонду или выходила оттуда, никто не знает. Однажды она в Ротонде вообще не появилось, и с тех пор её уже никто никогда не видел.

Судя по местному фольклору, в Ротонде произошел ещё один удивительный случай, правда, закончившийся не столь трагически. На одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в Ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. Потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго. Говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели. Перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид. Как будто ничего не произошло.

Если верить газетным сообщениям, в Ротонду частенько наведывались и члены официально запрещённых религиозных сект. Так, говорят, питерские сатанисты здесь отмечают свои праздники: Вальпургиеву ночь с 31 апреля на 1 мая, Хэллоуин с 31 октября на 1 ноября, Сретенье 15 февраля и другие. В эти дни, или, если быть точным, ночи, с 0 до 4 часов они справляют в Ротонде так называемую «чёрную мессу».

Наконец, горожане обратили внимание на то, что таких странных загробных сближений, как в Ленинграде, нет ни в одном городе мира. Здесь под сводами Петропавловского собора бок о бок лежат Бозе почившие, торжественно погребенные и в посмертной славе пребывающие сыноубийца, мужеубийца и отцеубийца: Отец Отечества Пётр I, на дыбе замучивший своего сына, наследника престола, царевича Алексея; Екатерина Великая, матушка государыня, муж которой, император Пётр III, был задушен в Ропше с её молчаливого согласия; Александр I Благословенный, освободитель России от Наполеона, участник заговора 1801 года и потому убийца отца своего, императора Павла I. И всё это во имя великой России.

Сохранились две исключительно характерные для последних лет существования Советского союза легенды, связанные с монументальной скульптурой. Одна из них относится к проекту памятника пожарным на Большом проспекте Васильевского острова. Многофигурная композиция, посвящённая ленинградским пожарным, была отлита по проекту скульптора Л.К. Лазарева. В 1982 году её должны были установить перед зданием районной пожарной части. Но так и не установили. Согласно легенде, этому препятствовал местный райком партии. Мол, фигуры слишком большие, и это невыгодно оттеняет «Маленького Ленина», стоящего всего в двух кварталах от предполагаемого места установки памятника пожарным. Да к тому же один из пожарных изображен с топором в руках и бежит он в сторону бессмертного вождя всех трудящихся. Правильно ли это будет понято?

Памятник пожарным всё-таки был установлен на том месте, где и предполагалось. Но произошло это только в 1995 году.

Скандальная история с эрмитажным сервизом, если, конечно, она не выдумана, была не единственной причиной отставки Романова с поста первого секретаря Ленинградского обкома. Были, если верить городскому фольклору, и другие. По одной из легенд, вдруг выяснилось, что Романов – вовсе не безобидный однофамилец монаршего рода, а один из его подлинных представителей, что, разумеется, делает невозможной его работу на столь высоком партийном посту. По другой легенде, он утратил моральный облик, когда «сошелся с певицей С. и упрятал свою жену в сумасшедший дом». Кто подразумевался под литерой «С» – неизвестно, но в Ленинграде поговаривали, что это Людмила Сенчина. По третьей, во время официального визита в Финляндию Романов напился, а финны возьми, да и сними телевизионный фильм о его пьяных выходках. Фильм показали по финскому телевидению, и это переполнило чашу терпения московских начальников.

Так или иначе, но в 1983 году эпоха «Последнего Романова», как называли Григория Васильевича, закончилась. Неумолимо приближалось новое время. Незадолго до этого в Ленинграде произошло ещё одно мистическое событие. В 1981 году неподалеку от «штаба революции», Смольного, был торжественно открыт памятник «пламенному революционеру и верному ленинцу» Ф.Э. Дзержинскому. Как обычно, на открытии состоялся хорошо организованный многолюдный митинг с оркестром, лозунгами, речами, прессой и другими атрибутами того времени. Когда отговорили дежурные слова и отыграли привычные праздничные марши, наступил, наконец, момент рождения нового монумента. И тут, как рассказывает городское предание, произошло нечто ужасное. Когда упало белоснежное покрывало, участники торжества, онемев от изумления, увидели на бронзовой шее «железного Феликса» затянутый двусмысленной петлей кусок металлического троса, видимо, забытого монтажниками при установке памятника. Над площадью нависла зловещая тишина. Через некоторое время, продолжает предание, среди растерянной толпы суетливо забегали молчаливые и деловитые юноши в штатском, высматривая и тут же конфискуя фотоаппараты, теле– и кинокамеры.

От Ленинграда к Санкт-Петербургу

В ИЗВЕСТНОМ СМЫСЛЕ ХОЛОДНОЕ прикосновение роковой петли к тощей шее советской власти городской фольклор почувствовал давно. В иконостасе одного из самых почитаемых в городе храмов – Спаса-на-крови – есть икона, на которой будто бы проступают фатальные для России даты: 1917… 1941… 1953… «И ещё какая-то дата, – загадочно добавляет рассказчик, – да вот непонятно какая…» Не те ли это «переворотные годы России», о которых сбивчиво пророчила в покоях Александры Фёдоровны юродивая Дарья Босоножка?

Мы уже говорили о строительных лесах Исаакиевского собора, к которым за пятьдесят лет их существования петербуржцы так привыкли, что родилась легенда о том, что российский престол падёт, как только разберут леса. Предвидение это оказалось безошибочным. К разборке лесов приступили в 1916 году, чуть ли не накануне февраля 1917 года, когда царский трон окончательно рухнул.

Прошло ещё пятьдесят лет. Появились строительные леса вокруг Спаса-на-крови. После десятилетий варварского глумления над мемориальным храмом, который за время советской власти успел побывать и свалкой мусора, и складом театральных декораций, и овощехранилищем, началась его реставрация. Однако верующим Спас-на-крови возвращать не собирались, в нём предполагалось открыть музей керамики. Но, как обычно, работы затянулись. Сначала на пять лет. Потом – на десять. На пятнадцать. К строительным лесам привыкли. Они стали достопримечательностью Ленинграда. Их непременно показывали туристам. Они попали в стихи и песни. Появились – весьма осторожные в то время – предсказания. На этот раз заговорили о советской власти. Мол, быть ей, этой власти, до тех пор, пока стоят леса вокруг Спаса-на-крови. Леса разобрали в 1991 году, почти перед самыми августовскими событиями в Москве, когда советская власть, наконец, пала.

Это непостижимым образом совпало с пророчеством средневекового астролога Мишеля Нострадамуса, который ещё в 1555 году в своих знаменитых «Столетиях» предсказал, что в 1917 году придет злая власть, просуществует семьдесят три года и семь месяцев и окончится в полнолуние. Советская власть просуществовала семьдесят три года и девять с половиной месяцев. Как и было предсказано Нострадамусом, в ночь с 21 на 22 августа 1991 года было полнолуние.

Однако метастазы страшной болезни левизны, ещё недавно грозившей летальным исходом, до сих пор не на шутку тревожат общественность. Всерьёз говорят о том, что, пока тело Ленина, согласно христианской традиции, не предано земле, дух его опасным призраком коммунизма будет бродить по планете.

Слухи о выносе тела Ленина из Мавзолея и о захоронении его, по одним предположениям, на его родине в Ульяновске, по другим – в Петербурге, на Литераторских мостках, распространялись давно. Время от времени страсти подогревались то публикациями демократической прессы, то выступлениями политических лидеров. В пользу петербургского варианта погребения «вождя мирового пролетариата» говорит тот факт, что здесь, на Литераторских мостках Волкова кладбища, похоронена мать Ленина Мария Александровна Ульянова, две его сестры – Анна и Ольга, и муж Анны Ильиничны – известный революционер Марк Тимофеевич Елизаров. Чем не семейная усыпальница?

Однажды произошло событие, всполошившее всех верных, преданных и бескомпромиссных продолжателей дела Ленина. Накануне очередной годовщины его смерти, 20 января 1992 года, в 11 часов вечера телепрограмма «Вести» со ссылкой будто бы на газету «Совершенно секретно» сообщила, что «этой (!) ночью тело Ленина будет вывезено из Мавзолея в Петербург и захоронено рядом с могилой матери». Сенсационная информация подняла с постели питерских большевиков, которые вместе с любопытными иностранными туристами и жадными до сенсаций журналистами собрались среди ночи на Волковом кладбище. Естественно, ничего скандального не произошло, но всё-таки городским властям пришлось срочно прибыть на кладбище и продемонстрировать журналистам Некрополь, где погребены родственники Ульянова и «где не обнаружилось вырытой для вождя пролетариата могилы».

Тело Ленина до сих пор не погребено, находится в Мавзолее, и остаётся только надеяться на новые поколения россиян, менталитет которых, как чутко улавливает городской фольклор, уже меняется. Одна женщина, рассказывает новейшая легенда, любила гулять со своей дочкой по городу. Девочку особенно интересовали памятники. И как-то так получалось, что как ни встретится памятник, то обязательно – или Ленину, или его соратникам. Мама так и объясняла. И вот однажды они пришли в Летний сад и остановились у памятника дедушке Крылову в окружении бессмертных героев его знаменитых басен. И девочка спросила: «Мам, это Ленин и его соратники?».

Трепетное отношение к вождю «всего прогрессивного человечества» стремительно исчезало. Появилась лёгкая ирония, которая частенько переходила в убийственный сарказм. С вождем иногда просто сводили личные счёты, не имевшие никакого отношения к идеологии или политике. Строго говоря, он превращался в обыкновенного «козла отпущения». Среди студентов Университета рассказывают легенду о каком-то неудачнике, который то ли после провала на экзаменах, то ли из-за несчастной любви обрушился на мемориальную доску, которая напоминала о сдаче Лениным в 1891 году в стенах Университета экзаменов за полный курс юридического факультета. Трудно сказать, как это происходило на самом деле, но вот уже несколько лет мемориальной доски с именем Ленина на фасаде Университета нет.

Юбилейные ленинские дни, которые ещё совсем недавно считались событиями с большой буквы в культурной и общественной жизни Ленинграда, становились удобным поводом для весёлых розыгрышей и мистификаций. В канун очередного дня рождения Ильича появилось скандальное сообщение о готовящейся постановке пьесы «Ленин и Клеопатра». Гипотетическая встреча Ленина с одиозной египетской царицей должна была доказать миру, что подлинное чувство к женщине может преодолеть любую революционную бурю. Но изюминка была в том, что спектакль, на который собирались пригласить самых богатых людей планеты, в том числе арабских шейхов, и за билеты на который нужно будет выложить кругленькую сумму, будет разыгран в кабинете Ленина в Смольном. Декорации и мизансцены самые простые: Ленин за столом в кожаном кресле и Клеопатра на диване в позе и в костюме рембрандтовской Данаи.

В начале 1990-х годов в фольклоре начали отражаться тревожные симптомы смутного, переходного времени. По-разному. С одной стороны, в городе вполне серьёзно заговорили об угрозе голода. Вновь промелькнул слух, с аналогом которого в истории Петербурга мы уже встречались. Некая японская фирма будто бы предложила купить мост Лейтенанта Шмидта, чтобы выставить его в музее как памятник технической мысли XIX столетия. Этот первый постоянный мост через Неву предполагалось разобрать и по частям перевезти на Японские острова.

С другой стороны, будто бы появились и более внятные намеки. Однажды выяснилось, что в распоряжении пушкарей, ведавших ежедневными полуденными выстрелами с бастиона Петропавловской крепости, осталось запасов всего на несколько залпов. Денег на новые снаряды не поступало. Положение казалось безвыходным. И тогда, как утверждает молва, командир расчёта «пообещал в последний раз зарядить свою 155-миллиметровую гаубицу боевым снарядом и направить его в сторону Смольного». Угроза будто бы подействовала. Началось регулярное финансирование.

Заговорили о так называемых «нечистых местах», где возводить новые сооружения нельзя, потому что в свое время они были так или иначе осквернены. Одно такое место обнаружилось на Среднем проспекте Васильевского острова, рядом с Дворцом культуры имени Кирова, на краю бывшего Смоленского поля. Некогда здесь казнили государственных преступников. Затем на пустыре возвели так называемый Стеклянный рынок. Потом рынок снесли и на его месте построили гостиницу «Гавань», которая много лет стояла закрытой.

В 1995 году в результате неожиданного мощного прорыва плывуна произошла авария на перегоне метрополитена между станциями «Лесная» и «Площадь Мужества». И тогда петербуржцы вспомнили один, казавшийся незначительным и потому начисто позабытый фрагмент давней легенды, о которой мы уже рассказывали. Помните, как у подножия Поклонной горы возбуждённые февральским, 1917 года, воздухом свободы петроградцы сожгли труп ненавистного Григория Распутина. Это одна из многочисленных легенд о Распутине. Согласно другой легенде, когда труп Распутина на грузовике везли к Поклонной горе, у машины сломалась ось, и, пока её меняли, труп «старца» выгрузили на землю. И по утверждению многих, уже тогда место было осквернено. Случилось это как раз в районе пригородного поселка Лесное, где и случилась авария.

Но и на этом мистика не кончалась. Сожжение трупа Распутина произошло через 79 дней после его захоронения в Царском Селе. Причём, сожгли его не на Поклонной горе, а в котельной Политехнического института. Так или иначе, но прорыв плывуна и авария на метрополитене произошли ровно через 79 лет после надругательства над трупом, и как раз на том самом месте, где в ожидании своей участи «лежало на земле» извлечённое из могилы тело пресловутого старца.

Забегая вперёд, скажем, что проклятие Распутина, впервые нависшее над Россией в начале XX века, до сих пор нет-нет да и напомнит о себе. В 1970-х годах в Западной Германии возник музыкальный коллектив «Бони М», многие годы пользовавшийся бешеной популярностью в Европе и в Советском союзе. Едва ли не главным хитом их концертной программы была песня «Распутин» в исполнении многолетнего лидера группы талантливого уроженца Антильских островов Бобби Фаррелла. Песня рассказывала о жизни «великой машины русской любви», «любовника императрицы», «настоящего самца», который «правил Россией» и на которого «с ужасом и страхом» смотрели русские люди. Песня заканчивалась словами: «Ох, уж эти русские». В декабре 2010 года группа в очередной раз приехала на гастроли в Петербург. А в ночь на 29 декабря в номере гостиницы «Амбассадор» от сердечного приступа скончался Бобби Фаррелл. Это случилось как раз в 94-ю годовщину со дня гибели Григория Распутина (по новому стилю).

Но вернемся к драматическим событиям в истории Петербургского метрополитена. 10 июня 1999 года в 19 часов 40 минут, в момент наибольшего скопления людей, рухнул козырёк станции метро «Сенная площадь». По официальным сведениям, семь человек погибло. Многие были ранены.

Очевидцы этой трагедии первыми заговорили о том, что «место это нечистое», здесь обязательно что-то должно было случиться.

И действительно, здесь более двухсот лет стояла церковь Успения Святой Богородицы, известная в городе как Спас-на-Сенной, или Сенной Спас. Храм был построен в 1753–1756 годах по проекту выдающихся архитекторов Б.Ф. Растрелли и А.В. Квасова. В 1961 году его взорвали. Мнения о том, как это происходило, расходятся. По одной из версий, главный архитектор Ленинграда В.А. Каменский допоздна сидел в своем кабинете и с ужасом ожидал команды из Москвы. Между тем один из секретарей горкома, некий Сергей Березников, ещё накануне получил телеграмму об отмене решения о сносе церкви, но обнародовал её почему-то только на следующий день. По другой легенде, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Толстиков получил телеграмму с командой: «Не сносить». Прочитав телеграмму, он будто бы сказал: «Я эту телеграмму не получал. Получу завтра». Так или иначе, но ночью церковь взорвали.

Старожилы рассказывают, будто перед взрывом в небе над храмом можно было увидеть некое подобие крестов. Было ли это предупреждением, сказать трудно, но именно с тех пор место это в народе считалось «нечистым». Заговорили о «дурной» энергетике всей площади, которой с благоустройством никогда не везло, и она всегда поражала петербуржцев своим безобразным состоянием. А свидетели трагического обвала утверждают, что само падение козырька сопровождалось какой-то мистикой. Создавалось впечатление, что на козырек кто-то «надавил сверху». Кто? И за что? И люди вслушивались в комментарии знатоков: «Вестибюль станции метро углом заходит как раз на фундамент порушенной церкви».

Еще через пару лет, в новогоднюю ночь с 2000 на 2001 год, мистическая аура Петербурга, и без того опутанная тысячами невидимых таинственных нитей, вновь властно заявила о себе. Причем самым невероятным образом. Во время праздника встречи третьего тысячелетия на Дворцовой площади от случайного попадания петарды загорелись строительные леса вокруг колесницы Славы на Арке Главного штаба. Пожар удалось ликвидировать, но мистика на этом не закончилась. Через две недели, в середине января 2001 года, на уличных рекламных щитах появились громадные постеры «Петербург встречает новое тысячелетие». На плакате художник изобразил ту самую колесницу Славы в ярком зареве пожара. От шока петербуржцы оправились только после более или менее внятного разъяснения властей. На самом деле, заявили они, это не зарево пожара, а сияние солнца, в лучах которого мчится символическая колесница славы Петербурга. Да и сам плакат, оправдывалась городская администрация, был заготовлен заранее, ещё осенью 2000 года, выбран из нескольких вариантов и должен был предстать перед горожанами ещё до Нового года, но в результате технических сложностей появился только в январе. Конфликт вроде бы был исчерпан, но легко себе представить смятение обывателя, появись это мистическое предупреждение накануне пожара.

Повышенный интерес жителей города к ирреальному подогревался средствами массовой информации. Опытные мистификаторы умело манипулировали умами и душами горожан. Первоапрельские шутки поражали изощрённостью выдумки и качеством исполнения. Однажды со скоростью молнии по городу распространилась информация о том, что Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта будто бы ещё одна таинственная страница петербургской истории. Обнаружен документ, подтверждающий давние, смелые догадки краеведов. Оказывается, под нами находится подземное море нефти, размеры которого не поддаются описанию. Наиболее близко к поверхности земли это гигантское нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно ещё в начале XIX века. Именно они будто бы и рекомендовали использовать возводимую в то время Александровскую колонну в качестве своеобразной многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятным, почему гигантская колонна не врыта в землю, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, а свободно стоит на основании и удерживается собственным весом.

Как всегда популярной оставалась тема катастрофических наводнений. В апреле 1992 года по городу ходил некий Юрий Плеханов, на груди которого висел плакат с коротким, но категоричным пророчеством: «13 апреля – наводнение!». В редакцию газеты «Смена» Плеханов принес «две странички текста, в которых на основании Священного Писания предсказывалось наводнение в Санкт-Петербурге 13 апреля». Как ни странно, но прогноз Гидрометеоцентра на этот день был весьма схож с расчётами «христианина» Юрия Плеханова. Однако и в этот раз, как и во все прошедшие триста лет, в понедельник 13 апреля 1992 года Бог оказался на стороне Петербурга.

Время от времени на город обрушивались пожары. Сгорело 14-этажное здание научно-исследовательского института на Бассейной улице. Температура горения современных окрасочных и декоративных материалов, по утверждению знатоков, достигала тысячи градусов. Представить, что в этом пламени что-то может сохраниться, было просто невозможно. И всё-таки, как рассказывает легенда, один, шестой, этаж почти не пострадал. А на одной из «почерневших обугленных стен абсолютно нетронутым остался лик Спасителя – цветная вырезка из журнала размером в два листа писчей бумаги».

Впрочем, не все иконы оказывались спасительными. Некоторые из них несли в себе и отрицательную энергию. Среди эрмитажных смотрительниц, дежуривших в Петровской галерее, за короткое время случилось подряд три смерти. Встревоженное руководство будто бы даже пригласило экстрасенсов. Они обнаружили над столом, за которым сидели смотрительницы, среди висевших там двух десятков икон одну, которую будто бы «писал человек нехороший, скажем, пьяница какой-нибудь или сквалыга. Он, мол, и передал ей отрицательную энергию». И напомнили, что, согласно постановлению Седьмого Вселенского собора, «к писанию иконы допускается только человек благостный».

Появились и ещё более невероятные мифы с явными признаками астрального происхождения. На окнах некоторых домов и стёклах витрин многих магазинов обнаружились необъяснимые круглые отверстия, размером около двух миллиметров в диаметре на входе и с трёхкопеечную монету на выходе. Особенно много таких дырочек было на стеклах, ограждающих билетные кассы Финляндского вокзала. Попытки выяснить их происхождение ни к чему не привели. После проведения специальной баллистической экспертизы оказалось, что траектории гипотетического полета «пули» упирались либо в глухие стены, либо в пол, либо вообще уходили в небо. Предполагаемого стрелка тут же окрестили «фантомом-снайпером». Выяснилось при этом, что пострадал огромный район вокруг Финляндского вокзала: торговые киоски, телефонные будки, окна жилых домов. Было проведено несколько специальных экспериментов. Стреляли из всего, что может стрелять, в том числе из рогаток шариками от подшипников. Удалось-таки получить похожие отверстия, но все они были с острыми, рваными или потрескавшимися краями, в отличие от отверстий, оставленных фантомом-снайпером, которые абсолютно все были с оплавленными гладкими кромками.

Жутковатыми, леденящими душу легендами обросло за долгое время своего строительства гигантское сооружение, известное как дамба. Обыватели давно уже раскололись на «дамбистов» и «антидамбистов», которые в выборе аргументов «про» или «контра» не стеснялись использовать самые чудовищные и нелепые мифы. Один из этих мифов утверждал, что перекрытие Невской губы привело к экологическим изменениям: в устье Невы появились крокодиловидные чудовища-мутанты, которые легко заплывают в сточные колодцы, перемещаются по фановым трубам и – вот ужас! – могут запросто появиться в унитазах несчастных петербуржцев. Неплохо, предупреждает эта волшебная небылица, лёгкие пластиковые крышки унитазов удерживать каким-нибудь тяжёлым предметом, а испытывая острую и неожиданную нужду, всё-таки найти возможность предусмотрительно заглянуть в глубь сточной трубы.

Из программ регионального телевидения смятенные обыватели узнали, что в одном из подземных тоннелей Правобережной линии Петербургского метрополитена, как это чуть ли не в один голос загадочно утверждали и строители, и работники метрополитена, живёт трёхметровый питон. Питается это чудище громадными, величиной с собаку, крысами, которых, как известно, в метро достаточно. Правда, никто не знает, откуда этот питон появился, тем более, что работники Ленинградского зоопарка поспешно заявили журналистам, что все пресмыкающиеся находятся на своих местах.

В атмосфере этих невероятных событий, а, может быть, просто по непостижимому стечению курьёзных обстоятельств, в городе разнеслась молва о тёмной и дурной славе того места на улице Чапыгина, где ныне расположен петербургский телецентр. Говорят, что в далёкие времена это место на дальней окраине Петербурга выбрала известная секта скопцов для ритуального оскопления юношей-неофитов. Ныне же местные остряки и насмешники извлекли из небытия древнее, чуть ли не старозаветное поверье: на месте, где мужчин лишали их мужских достоинств, никогда ничего хорошего вырасти не может.

Несмотря на определенный комизм толков о метродраконах и дамбому-тантах, обывательские кошмары, связанные с неопределённостью времени, неустроенностью жизни и естественным страхом перед будущим, не покидают городской фольклор. Согласно легенде, над Петербургом нависла угроза радиоактивного заражения. Будто бы в самом центре города, прямо под шпилем Адмиралтейства, глубоко под землёй расположен учебный класс Военно-морского училища имени Дзержинского. Класс оборудован самым настоящим действующим атомным реактором. Правда, неуверенно успокаивает легенда, между шпилем и реактором, на одной оси с ними, находится кабинет начальника училища, и он, как заложник, ежедневно сидит на этой пороховой, то бишь, ядерной, бочке. «Но мало ли что…», – добавляют тревожными обеспокоенными голосами рассказчики.

Мало ли что… И действительно, совсем недавно появились новые легенды. Будто бы для реконструкции набережных Обводного канала стали использовать «радиоактивные» блоки гранита, привезённые с Украины. Их будто бы добывали вблизи Чернобыльской АЭС.

В одном из залов Эрмитажа, среди многочисленных памятников искусства Древнего Египта хранится статуя львиноголовой богини войны и палящего зноя Мут-Сохмет. Согласно древнему египетскому мифу, однажды эта кровожадная богиня решила истребить род человеческий. Спасло людей вмешательство остальных богов, которые решили обмануть Мут-Сохмет. Ночью они разлили перед ней подкрашенное красным пиво. Наутро богиня, приняв пиво за человеческую кровь, выпила его и успокоилась. Прошли тысячелетия. Однако, как рассказывает современная эрмитажная легенда, угроза человечеству до сих пор не исчезла. Неслучайно раз в году, в полнолуние, на базальтовых коленях львиноподобной богини появляется красноватая лужица, очень напоминающая человеческую кровь или подкрашенное вино. Но не исчезли и силы, или боги, хранящие человечество. Незадолго до появления первых музейных посетителей лужица бесследно исчезает.

Надо сказать, что об эрмитажных зданиях до сих пор складываются странные легенды. Например, ходят слухи, что в угловой башенке над крышей северо-западного фасада живут злобные дрессированные немецкие овчарки, которые по ночам тоскливо и одиноко бродят по бесчисленным залам всемирно знаменитого музея, охраняя эрмитажные сокровища. О них мы уже знаем из легенды об оружейнике Тарасюке. А ещё поговаривают, что на чердаках всех пяти эрмитажных зданий установлены пулеметы, стволы которых нацелены на точно размеченные секторы Дворцовой площади. На всякий случай. Бог знает, что может случиться во время всенародных митингов и демонстраций трудящихся. Будто бы, пристально глядя снизу, можно рассмотреть даже пулеметные гнезда.

Наконец, среди эрмитажных сотрудников появилась легенда о последнем хозяине Зимнего дворца императоре Николае II. Рассказывают, что по вечерам, когда стихает гомон туристов, а сторожевые овчарки ещё дремлют, в тёмной галерее среди старинных шпалер и гобеленов можно увидеть призрак последнего царя, неслышно ступающий по стёртому паркету. Говорят, что эти появления призрака убиенного государя начались, как только стало известно о планах захоронения останков императора в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.

Погребение состоялось 17 июля 1998 года, в 80-ю годовщину убийства императора Николая II, императрицы Александры Фёдоровны, их детей и слуг, находившихся вместе с ними. И сразу же в Петербурге родилась легенда о том, что так называемые «екатеринбургские останки» никакого отношения к императору Николаю II не имеют. Неслучайно официальная церковь их не признала. И ссылались на старую легенду, которую мы уже приводили. Будто бы сам Николай II в своё время сказал Иоанну Кронштадтскому: «Могилу мою не ищите». И ещё говорили, что недаром некие мистические силы отметили своеобразной метой день захоронения как «ложный»: милиционерам, обеспечивавшим порядок в день захоронения, были вручены памятные медали, в текст которых вкралась знаменательная опечатка. Вместо слов «за упокоение» монарших останков на медалях было выбито: «за успокоение».

Характерной особенностью постперестроечного Петербурга стало возвращение сохранившимся культовым сооружениям их первоначальных функций. Была передана верующим лютеранская церковь Св. Петра на Невском проспекте, которая в советские времена была реконструирована под плавательный бассейн. Вспомнилось пророческое предание о первом в Петербурге пасторе Крейнце, который ещё при открытии храма писал императрице Анне Иоанновне, что он обеспокоен «недостатком воды» для нужд верующих.

На куполах многих храмов стремительно стали появляться кресты. Об установке одного из таких крестов на церкви Воскресения Христова, что у Варшавского вокзала, рассказывает современная легенда. Дело происходило в Лазареву субботу 1991 года. Крест прикрепили к вертолету, но едва тот взлетел, как поднялся сильный ветер, и вертолет раскачало. В один из заходов он сшиб часть деревянных заграждений, чуть не сбросив монтажников с высоты 64 метров. Работы пришлось приостановить. На другой день, в Вербное воскресенье, около полуночи, очевидцы заметили «небольшую яркую звёздочку, плывущую к храму Таинственная звезда подошла к вершине колокольни, осветила её, медленно обогнула, несколько задержалась и исчезла». На следующий день установка креста была осуществлена теми же средствами и теми же людьми всего за десять минут.

Из современного фольклора литературного Петербурга следует отметить легенды о талантливом поэте Алексее Ахматове, однофамильце Анны Андреевны Ахматовой. Будто бы он поджёг редакцию журнала «Искусство Ленинграда», оторвал голову у гипсового Маяковского в вестибюле Дома писателей на Шпалерной и похитил со станции «Новая Деревня» мемориальную доску, посвященную дуэли Пушкина.

Надо сказать, что общественная жизнь Петербурга последних лет во многом определялась посещениями города известными политиками и деятелями культуры, а также всевозможными подлинными и мнимыми юбилеями. Многие из этих мероприятий отмечены фольклором.

Петербург посетил известный общественный и политический деятель, бывший президент Французской Республики Валери Жискар д’Эстен. Программа визита, помимо прочего, предполагала краткое посещение Царскосельского лицея и затем ознакомительную поездку по Санкт-Петербургу. Однако интерес гостя к Пушкину оказался настолько велик, что, забыв и о времени, и о программе, он подолгу останавливался у каждого экспоната в Лицее и буквально забрасывал вопросами работников музея. Сопровождавшие высокого гостя официальные лица заметно нервничали. «Господин Президент, – осторожно напомнили Жискар д’Эстену, – мы не успеем посмотреть Петербург.» – «Ничего, – ответил, как рассказывает легенда, высокий гость, – это не страшно, ваш Пушкин и есть Петербург.»

В 1996 году в Петербург приехал канцлер Германии Гельмут Коль, с которым городская администрация связывала большие надежды на получение инвестиций. Программа включала две официальные встречи: одну с мэром Анатолием Собчаком, другую – с председателем городского Законодательного собрания Юрием Кравцовым. Понятно, что и тот и другой вручили высокому гостю памятные подарки. В результате Коль увёз домой два совершенно одинаковых бюста Петра Великого.

В 1999 году в Петербурге широко отмечался юбилей государственного Университета. Согласно тщательно выношенной в недрах самого Университета легенде, ему исполнилось 225 лет и учредил его чуть ли не сам Пётр I. Разве что открыть не успел. Хотя на самом деле, как утверждают многие авторитетные историки, Университет как таковой был основан только в 1819 году. До этого то, что называлось Академическим университетом, было не более чем подготовительными классами для поступления в Академию. А при Екатерине II, предпринявшей серьезное реформирование Академии, так называемый Университет вообще исчез, уступив место академической гимназии. Вот что пишет об этом очевидец событий академик Якоб Штелин: «В ходе реформирования перестал существовать потерявший всякое значение Академический университет, состоявший из ректора, 9 доцентов и 10 студентов».

Между тем легенда о 225-летии жила, хотя в газетах и появились ироничные предположения о том, как она могла сложиться. Оказывается, если в документах XVIII века не упоминается Петербургский университет, значит, он подразумевается по умолчанию. Например, в указе Екатерины II планируется открыть университеты в Тамбове или Пензе. А почему не в Петербурге? А значит, он там уже есть. И тому подобная изощренная наукообразная логика.

Отметил свой подлинный столетний юбилей Политехнический институт, основанный в 1899 году. Здание для него построили в такой глуши на окраине Петербурга, что до сих пор среди студентов жива легенда, будто один из его первых профессоров, возвращаясь домой глухой полночью, был просто съеден волками, поскольку лес в то время подходил прямо к стенам института. «Страха ради», и в целях усиления учебной дисциплины эту легенду с завидной регулярностью рассказывают каждый год первокурсникам в надежде, что они больше времени будут уделять учёбе и меньше – прогулкам в окрестном парке.

Жива среди преподавательского состава Политеха и другая, столь же мрачноватая легенда. Будто бы, чтобы доказать необходимость открытия при Политехническом институте кораблестроительного факультета, в 1904 году на Восток, на верную гибель, был специально отправлен русский флот. Якобы его потеря в Русско-японской войне должна была побудить правительство всерьез заняться подготовкой специалистов-кораблестроителей.

Ежегодно 15 августа на могиле легендарного певца и композитора Виктора Цоя, погибшего в 1990 году в автокатастрофе, собираются его почитатели. Они уверены, что Цой не умер, а просто улетел к звёздам. И небо один раз в году оплакивает его земную жизнь. В Петербурге, как утверждают фанаты Виктора Цоя, ежегодно в этот день идет дождь.

В смерть Виктора Цоя его почитатели до сих пор не верят. Говорят, что он вовсе не умер, а просто устал от славы и уехал за границу, где тихо и мирно живёт до сих пор. Появилась даже «космическая легенда», согласно которой астральный двойник Виктора Цоя был «участником некой звёздной войны на стороне светлых сил». В этой войне он погиб. При этом понятно, что должен был обязательно погибнуть и земной Виктор Цой, что и произошло на самом деле.

Слава Цоя была поистине народной. Он был неформальным лидером так называемых «купчинских панков» – более или менее одаренных старшеклассников окраинных школ, учащихся техникумов и профтехучилищ. В отличие от интеллигентствующих ленинградских рокеров, самым ярким представителем которых в то время был Борис Гребенщиков.

Вход в Арт-центр «Пушкинская, 10»

Гребенщиков учился на математическом факультете Ленинградского государственного Университета. В 1980 году его выгнали из комсомола, а затем и из университета «за неадекватное выступление на одном из фестивалей, безобразный текст и музыку песен, за издевательство и неуважение к советской власти».

Среди его студенческих увлечений, кроме музыки, были театр абсурда и восточная философия. В одном из интервью он признавался, что был «таким же идиотом, как все, но с восточным уклоном». Этот мистический шлейф восточной иррациональности, которая воспринимается на уровне подсознания, окружает Гребенщикова до сих пор. Если верить одному из анекдотов о нём, в 1980-х годах некими предприимчивыми шарлатанами был даже изготовлен магический пластмассовый кружок с его фотографией, подписью и специальным текстом по кругу. Если поставить на этот кружочек бутылку водки, утверждали изобретатели этого действа, то она «очищается, заряжается позитивной энергией, а градус её повышается с 40 до 43». Говорят, однажды поклонники спросили у Гребенщикова: «Какие у вас отношения с Богом?» – «Родственные. Я его сын», – ответил певец.

В конце 1970-х годов был расселен и поставлен на капитальный ремонт дом № 10 по Пушкинской улице. Однако долгое время к ремонтным работам не приступали. Затем началась эпоха пресловутой перестройки, когда никому ни до чего не было дела. Про дом забыли. И тогда в пустующие и давно разграбленные квартиры начали самовольно вселяться питерские непризнанные художники и музыканты. Согласно одной из петербургских легенд, такую замечательную идею будто бы подбросил мастерам кисти и карандаша сам Александр Сергеевич Пушкин, что стоит тут же, на площади, наискосок от дома № 10. Будто бы однажды в скверике возле памятника пристроились два бездомных художника распить бутылочку дешёвого портвейна и поговорить за жизнь. Но как-то заскучали. Видать, потому, что двое. Тогда, по старой русской традиции, предложили народному поэту стать третьим. Пушкин не отказался, а в благодарность показал на пустующий и тихо разрушающийся дом. Мол, заселяйтесь.

И началось великое переселение. Первое время с незаконными жильцами пытались бороться. Отключали электроэнергию, отопление, организовывали принудительное выселение, пытались привлечь к суду. Ничего не помогало. На художников махнули рукой. За короткое время здесь возникли творческие мастерские, учебные классы, выставочные залы, клубы неформальных встреч. Дом на Пушкинской, 10 стал одним из известных далеко за пределами Петербурга центров питерского андеграунда.

В Петербурге появились местные праздники. Один из них ежегодно справляют жители улицы Рубинштейна, где в доме № 38 с 1887 по 1891 год композитор, именем которого названа улица, жил. Говорят, возле этого дома время от времени появляется его призрак. Антон Григорьевич проходит, сопровождаемый звуками музыки собственного сочинения, льющимися из окон его квартиры.

1998 год стал юбилейным годом выдающегося петербургского дирижера Юрия Темирканова. Праздничные вечера и концерты по случаю его 60-летия следовали один за другим. В фольклоре они отмечены обязательным присутствием на них губернатора Владимира Яковлева, к языковому стилю которого петербуржцы так и не смогли привыкнуть. Его косноязычие стало притчей во языцех буквально всех средств массовой информации. Газеты пестрели его лингвистическими откровениями. Началось с того, что Владимир Яковлев, после торжественного поздравления, без тени улыбки предложил «всем взять в руки приборы», а закончилось вручением юбиляру в качестве подарка дирижерской палочки в сопровождении губернаторского комментария: «… несмотря на то, что вы ей давно не пользуетесь».

Но не только юбилейными праздниками отмечена фольклорная летопись Петербурга последних лет. В городе бывали и печальные дни. В 1995 году скоропостижно скончался митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн. По официальной версии, озвученной православной церковью, отец Иоанн отошел в мир иной, как и положено истинному христианину, в собственной постели, в своей резиденции, исповедовавшись перед смертью. На самом деле, по свидетельству многочисленных средств массовой информации того времени, митрополит скончался на глазах многих людей прямо во время презентации нового петербургского отеля «Северная корона». Смерть его произошла, прямо скажем, при весьма странных обстоятельствах. Владыка, как уверяют многие близкие к нему люди, находился в полном здравии и хорошо выглядел, что не преминул отметить подошедший к нему для приветствия мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак. Затем к митрополиту подошла супруга Анатолия Александровича Людмила Нарусова. Отец Иоанн осенил её крестным знамением и в этот момент «сразу же стал крениться и, в конце концов, упал на пол». Иоанна похоронили на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Молва заговорила о неком знаке, «поданном свыше супруге мэра госпоже Нарусовой».

Памятник Городовому

Петербургские улицы, словно выставочные залы, начали заполняться памятниками, художественные достоинства которых для многих петербуржцев оставались спорными. На Малой Конюшенной улице, почему-то по личной инициативе начальника петербургского управления МВД генерала Пониделко, был установлен памятник Городовому. Почему именно ему так необходимо было установить памятник в самом центре Петербурга, остается тайной. Говорят, при открытии памятника даже губернатор Яковлев был смущен видом бронзового красавца в натуральную величину с «выпирающими из лосин лядвами, вызывающими прямой интерес у парочек, припозднившихся после встреч в Екатерининском садике». «Поставь его себе на свой… садовый участок», – будто бы в сердцах прошептал Яковлев в лицо генералу. Тайной остается и натурщик, который позировал скульптору А.С. Чаркину при работе над памятником. Городской фольклор выдвинул версию, что им мог быть только Никита Михалков – столь очевидно сходство скульптуры с хорошо знакомым образом известного кинорежиссёра. В народе монумент так и называют: Памятник Никите Михалкову.

Памятник Ф.М. Достоевскому

Там же, на Малой Конюшенной улице, установили памятник Гоголю – грустная фигура писателя, заключённого в тесную клетку ограды, фонарей, деревьев, сквозь которые он исподлобья наблюдает суету Невского проспекта. В Петербурге немедленно родилась легенда: будто бы это памятник известному питерскому «авторитету» Владимиру Кумарину, который смотрит в сторону Казанского собора, потому что бросил вызов так называемым «казанским». И одной руки у Гоголя не видно, а Кумарин и в самом деле во время одной из бандитских разборок потерял руку. Если верить фольклору, бандиты давно собирались установить ему памятник. Несколько попыток успехом не увенчалась. Действовать в открытую было уже небезопасно. Так что идея установки памятника великому русскому писателю, похоже, оказалась весьма кстати.

В январе 2004 года во дворе Академии русского балета имени А.Я. Вагановой был установлен памятник выдающейся балерине Галине Улановой. В свое время она окончила Хореографическое училище, как тогда называлась Академия балета. Примечательно, что памятник специально не изготавливался. Для него использовали парковую скульптуру танцующей девушки, исполненную в 1930-х годах скульптором Еленой Янсон-Манизер для ЦПКиО имени Кирова. В народе бронзовую балерину называли «Танцовщицей». Жила легенда, что позировала для скульптуры подруга Янсон-Манизер балерина Уланова. К 1980-м годам скульптура пришла в катастрофическое состояние. У неё не было руки и ноги. Ее демонтировали, и долгое время она хранилась в подвалах Елагина дворца.

Мощный протест художественной общественности вызвал подарок скульптора Зураба Церетели. Московский ваятель преподнес Петербургу скульптуру Петра I. Разгорелись жестокие споры о возможном месте установки памятника. Против памятника Церетели в центре города восстала буквально вся общественность. От сторонников скульптора последовали другие предложения: Кронштадт, Пулковские высоты, Шлиссельбург, на что его противники заявили: «Что вы!? Там ведь тоже люди живут!». На всю страну прозвучал вопросительный лозунг питерских интеллектуалов: «Поменять Растрелли на Церетели?!». В конце концов, памятник установили на Васильевском острове, напротив гостиницы «Прибалтийская».

На появление новых памятников влияли не только реальные события, происходившие в стране или в городе, но и явления необъяснимого мистического характера. Так, 28 августа 2004 года из глаз Богородицы, изображенной на церковной иконе Блокадного храма, что высится на Малой Охте, выкатилась слеза. Целых пять дней прихожане пытались разгадать смысл этого тревожного знака. Он был понят только 3 сентября того же года, когда в дагестанском городе Беслане при освобождении заложников, захваченных террористами в школе, погибло более трёхсот человек, в том числе 186 детей. Через три года возле храма, рядом с монументом в память о детях, погибших в Великой Отечественной войне, был установлен обелиск «Детям Беслана».

Память о погибших детях находила выражение не только в мраморе или камне. Среди обитателей жилых кварталов Гражданки, что выросли в те годы на территории бывшего совхоза «Ручьи», живёт легенда о мальчике, которому однажды показалось, что он умеет летать. Забравшись на вершину одной из берёз, он раскинул руки и полетел в сторону другой берёзы. Мальчик погиб. Целый год, говорят, на той берёзе висел красный платок. Жители утверждают, что если очень захотеть, то можно и сегодня разглядеть между двумя берёзами тень летящего мальчика.

Наиболее удачным образцом монументальной скульптуры нового времени считается памятник Фёдору Михайловичу Достоевскому, установленный вблизи станции метро «Владимирская». Но и вокруг него складывается мифология весьма характерного свойства. Видимо, сказывается атмосфера соседнего Кузнечного рынка. Питерские алкоголики облюбовали скверик возле памятника для своих встреч. А Фёдора Михайловича прозвали «Третьим». Откупоривая бутылку, они всегда могли рассчитывать на то, что «защитник всех униженных и оскорблённых отказаться не может».

Памятник Ф.М. Достоевскому

Вблизи Сампсониевского собора, в ограде которого погребены многие петербургские зодчие XVIII века, по проекту скульптора и художника Михаила Шемякина был установлен Памятник первостроителям и архитекторам Петербурга. Но вскоре он был разграблен. Все бронзовые детали, в том числе стол и стулья, исчезли. По одной версии, их сдали в металлолом, по другой сломали – назло Шемякину, который будто бы по одному меткому определению «шемякинизировал» Петербург. Впрочем, место это давно считается заклятым. В советские времена здесь стоял другой памятник, представлявший собой высокий пьедестал, на котором покоилась мощная бронзовая голова Карла Маркса. Однажды голова отца-основателя коммунистического движения бесследно исчезла. Если верить городскому фольклору, голову унесли питерские коммунисты. Они опасались, что памятник основоположнику могут снять по официальному распоряжению новой власти и спрятали его, надеясь на лучшие времена.

В Петербурге появился миниатюрный памятник знаменитому герою питерского городского фольклора Чижику-Пыжику – маленькой весёлой птичке, бывшей сначала олицетворением воспитанников Училища правоведения, а затем ставшей озорным символом учащейся и студенческой молодежи. Вокруг памятника сразу же сложилась новая традиция. Туристы бросают на крошечный пьедестал крохотной птички монетки. Если металлические денежки не свалятся в воду и задержатся на пьедестале, то счастье, богатство или удача не обойдет их стороной. Но большинство лир, центов, пфеннигов и копеек пролетают мимо и оседают на дне Фонтанки. В связи с этим петербуржцы вспомнили своего знаменитого земляка, путешественника Миклухо-Маклая, который будто бы наблюдал, как ныряльщики диких племен южных островов доставали монетки со дна моря. Говорят, именно он завез эту традицию в Петербург, а современные местные питерские мальчишки всего лишь подхватили туземный обычай и на глазах изумлённых туристов ныряют за монетами в холодные воды Фонтанки.

Памятник Чижику-Пыжику

Памятник Первостроителям Петербурга

19 февраля 2000 года Петербург постигла очередная тяжёлая утрата. Находясь в гостях у калининградского губернатора, скоропостижно скончался первый мэр Санкт-Петербурга Анатолий Александрович Собчак.

Известный ученый-правовед, доктор юридических наук, заведующий кафедрой юридического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, в большой политике, если верить фольклору, оказался случайно. Заниматься политической деятельностью он не собирался. Рассказывают, что много лет назад ему приснился сон, в котором он увидел себя в Кремлёвском дворце съездов. В президиуме сидит Брежнев, а он, Собчак, стоит на трибуне и что-то говорит. Проснулся в ужасе. Прошли годы, и в 1989 году, перед первыми демократическими выборами в Верховный Совет СССР, Анатолий Александрович в кругу друзей будто бы высказал озорную мысль, что в нынешней ситуации быть избранным на высокую должность не представляет никакого труда. И он готов это доказать. В результате голосования Собчак был действительно сравнительно легко выбран депутатом Верховного Совета от Ленинграда. На следующий год он стал председателем Ленсовета, а в 1991 году – первым мэром Санкт-Петербурга, избранным прямым всенародным голосованием.

Безусловной заслугой Собчака следует считать возвращение Санкт-Петербургу его исконного исторического имени. На референдуме, инициированном им, абсолютное большинство горожан поддержало идею возвратить городу название, полученное им при рождении. Произошло это в 1991 году, ровно через трижды по 96 лет после его основания. Напомним, что по авестийскому зороастрийскому календарю эти годы называются «годами Святого Духа».

Собчак действительно много сделал для восстановления духовного величия города, для создания его положительного имиджа в глазах мирового сообщества. Между тем, отношение к Собчаку петербуржцев было далеко не однозначным. Многие считали его виновником всех без исключения бед, свалившихся на Петербург в начале 1990-х годов. В фольклоре оценка его деятельности колеблется от рассудительного: «Там, где Собчак, там всегда ништяк» – до непримиримого: «Собчачья власть – собачья жизнь».

После того как на перевыборах мэра Анатолий Александрович проиграл своему заместителю Владимиру Яковлеву, чья сомнительная избирательная кампания, по слухам, поддерживалась Москвой, Собчак подвергся неслыханной травле, не последняя роль в организации которой принадлежала Федеральной службе безопасности (ФСБ). Он был неудобен во власти и, тем более опасен вне её. Его безуспешно пытались обвинить в коррупции и в каких-то махинациях с квартирами. Не брезговали для этого никакими средствами. Будто бы в одной из питерских тюрем его ждала камера со специально подобранными уголовниками, которые должны были сломить волю Собчака и «заставить его признаться в несуществующих грехах». Обстановка была такая, что он был вынужден на какое-то время покинуть страну. Но как только политическая ситуация в России изменилась, Собчак тут же вернулся в Петербург и активно включился в общественную жизнь. Но теперь уже не выдержало сердце.

Анатолий Александрович Собчак

Накануне его смерти в петербургской квартире Собчака у его супруги Людмилы Нарусовой разбилось маленькое карманное зеркальце. Придала ли в тот момент Людмила Борисовна какое-то значение этому мистическому факту, сказать с полной достоверностью невозможно. Но на выставке под символическим названием «Угадавший время», организованной в Музее политической истории России в годовщину смерти «последнего романтика в политике», как стали называть Собчака позже, это расколотое зеркальце заняло подобающее место.

Позднее в квартире Собчака его близкие обнаружили и другое пророчество, якобы предшествовавшее смерти Анатолия Александровича. За пять лет до его кончины художник Илья Глазунов написал два портрета: Собчака со сложенными руками на фоне Исаакиевского собора и Людмилы Нарусовой. На нём изображена сидящая на стуле дама в чёрном костюме и чёрной шляпке со сложенными на коленях руками. Скорбящая женщина, или, по словам дочери бывшего мэра, «мама в образе вдовы за пять лет до смерти отца».

Людмила Борисовна Нарусова

Остановить потоки грязи не удалось даже после смерти. Одни говорили о том, что причиной смерти стало лекарство, не совместимое с алкоголем, которое Анатолий Александрович будто бы сам принял. Другие – что в номер, где он находился, напустили какой-то газ, а те, кому следовало оберегать Собчака, «не сразу вызвали „скорую помощь“». Изощрённее всех оказалась фантазия коммунистов, у которых, как известно, с Собчаком была давняя взаимная «любовь». Они утверждали, что «Собчак умер в объятиях проститутки, перед тем крепко выпив и приняв таблетку виагры».

В заключение приведем пророческие стихи, посвященные Собчаку:

Надменный, в адмиральском кителе,

Шёл гордо к роковой черте

Колчак, рождённый в граде Питере,

Чтоб стать правителем в Чите.

Перекликаются события,

И есть, наверно, тайный знак,

Что нынче правит градом Питером

В Чите родившийся Собчак.

Как всё по-нашему, по-русски,

Товарищами из ЧК

Колчак расстрелян был в Иркутске.

Что ожидает Собчака?

По утверждению самого Анатолия Александровича, стихи были написаны в 1991 году. Всего за год с небольшим до рокового дня, когда это жуткое пророчество исполнилось.

С одновременным приближением двух мистических дат в истории человечества – конца века и конца тысячелетия – на Петербург обрушился очередной шквал предсказаний и пророчеств. Так было всегда, и мы об этом уже знаем. Но на этот раз, кроме привычного: «Доживёт ли Петербург до своего 300-летия?» и некоего гипотетического «часа икс», который вот-вот наступит, появились и более конкретные прогнозы. Неистощимый Павел Глоба пообещал в марте 1997 года взрыв на складе отравляющих веществ, после чего Петербург, вероятно, вымрет. Его товарищи по цеху были ещё более суровы и непреклонны. Они вещали о взрыве на Ленинградской атомной электростанции, который непременно произойдет в 1989 году. Если, конечно, ещё раньше не случится «падения в Балтийское море метеорита с последующим затоплением Петербурга».

Однако, как об этом свидетельствует городской фольклор, петербуржцы с завидным достоинством умерили пыл многочисленных «доброжелателей». Петербург охраняют три ангела: золотой на шпиле Петропавловского собора, серебряный на куполе церкви Екатерины Великомученицы, что на Съездовской линии Васильевского острова и бронзовый на вершине Александровской колонны на Дворцовой площади.

Золотой уже восстановлен. Причём, как рассказывают реставраторы, при работе на шпиле Петропавловского собора крепёжные детали монтажники хранили в банках из-под бразильского кофе. Особый смысл в это, понятно, никто не вкладывал. Просто так было удобно. Однако очень скоро в городе сложилась легенда, что именно это обстоятельство способствовало быстрому и успешному окончанию работ. Будто бы мягкий бразильский климат и тепло южных стран, которые символизировали банки из-под экзотического продукта, хранили высотников во время работ и надолго сохранят результат их труда.

Бронзовый ангел реставрации не требует. За ним просто нужен присмотр. И он, оказывается, есть. Студенты, которые любят «посидеть на колонне», давно заметили «странного мужчину в кепке и кирзовых сапогах». Вот уже несколько лет он приходит к Александровской колонне и кружит вокруг неё, внимательно вглядываясь то в основание, то в барельефы, то смотрит вверх, на Ангела. Заочно его давно прозвали Монферраном, полагая, что «он вообразил себя великим зодчим и приходит полюбоваться творением рук своих».

Осталось восстановить ангела над куполом церкви Екатерины Великомученицы. Его уже несколько лет нет на положенном месте в связи с ремонтом купола. Но беспокоиться и тем более суетиться не следует. Время ещё есть. Петербуржцы уверены, что стоять их городу до тех пор, пока простёртая вдаль рука Медного всадника не опустится долу.

В городском фольклоре появились убедительные приметы возрождения Петербурга. Согласно легендам, подлинная слава и величие Петербурга наступит тогда, когда будет закончена окончательная реставрация Константиновского дворца. Накануне 300-летия Петербурга восстановление дворца завершилось.

В народе считается, что не менее половины коренных петербуржцев родились в стенах Института гинекологии и акушерства, что на Васильевском острове, под патронажем великого ученого Отта, чьё имя с гордостью носит институт. На втором этаже института установлена бронзовая скульптура сидящего учёного, с закинутой одна на другую ногой. В институте ревностно соблюдается давняя традиция: непосредственно перед родами будущая мама должна дойти до скульптуры и погладить рукой ботинок знаменитого акушера. Тогда можно не сомневаться, что роды пройдут быстро и закончатся благополучно. В том, что это так, легко убедиться. Ботинок блестит, словно начищенный пастой ГОИ.

И, наконец, фольклор обратил внимание петербуржцев на одно чуть ли не символическое событие, конечно, если не принимать его за обыкновенную рождественскую шутку. В городе появился человек с фамилией Набережная-Шмидт. Когда в одном учреждении её носительница, некая Ольга произнесла эту не совсем обычную фамилию, то услышала в ответ: «Адрес мы уже записали, а теперь назовите фамилию». И девушка с гордым достоинством ответила: «То, что вы записали, и есть моя фамилия, а живу я в другом районе». Вот так-то. Всё ещё впереди. История только начинается. Неслучайно, вопреки всеобщему обычаю подчеркивать солидный возраст своих городов, петербуржцы, как утверждает городской фольклор, пришли к своему юбилею под лозунгом: «Нам только 300!».

Источники

Абедиль М. Рассказы из русской истории. СПб., 2001.

Абрамович С.Л. Пушкин в 1836 году: Предыстория последней дуэли. Л., 1989.

Агеевы А.Н. у С.А. у Н.А. Между Мойкой и Канавой: «Экскурсовод» по прошлому Санкт-Петербурга в вашем кармане. Вып. 2. СПб., 1996.

Адамс А. Дневник // История Петербурга. 2005. № 5.

Активист (журнал). 2000. № 2.

Александрова Е.Л. Осиновая роща // История Петербурга. 2005. № 6. Алянский Ю.Л. Увеселительные заведения старого Петербурга. СПб., 1996. Американский дневник Иосифа Бродского. СПб., 2006.

Андреев А.И. Остров Екатерингоф // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II. М.-СПб., 1995.

Андреев В.Л. Детство. М., 1966.

Андроников И.Л. Лермонтов. М., 1964.

Анисимов Е.В. Время петровских реформ. Л., 1989.

Анисимов Е.В. Женщины на российском престоле. СПб., 1997.

Анисимов Е.В. Россия без Петра. СПб., 1994.

Анисимов Е.В. Санкт-Петербург: Три века архитектуры. СПб., 1999.

Анненков Ю. Дневник моих встреч. В 2 т. М., 1991.

Антология политического анекдота. Киев, 1994.

Антонов Б.И. Императорская гвардия в Санкт-Петербурге. М., 2001.

Анциферов Н.П. Быль и миф Петербурга. Пг., 1924.

Аплаксин А. Казанский собор. СПб., 1911.

Арсеньева С.Д. Рассказы из русской истории. Вып. 4. СПб., 1912.

Архимандрит Августин (Никитин). Православный Петербург в записках иностранцев. СПб., 1995.

Архитектурный путеводитель по Ленинграду. Л., 1971.

Ахматова А.А. Пушкин и дети // Соч.: в 2 т. Т. 2. М., 1990.

Ахматова А.А. Стихи и проза. Л., 1976.

Ашукин Н.С. Ашукина М.Г. Крылатые слова. М., 1966.

Базарова Т Леблон нам не указ // Родина. 2007. № 11.

Баранов Н.В. Силуэты блокады. Л., 1982.

Бартенев П.И. О Пушкине. М., 1992.

Барятинский В.В. Царственный мистик. Л., 1990.

Басина М.Я. На брегах Невы. Л., 1969.

Башилов Б. История русского масонства. Кн. 2., вып. 3 и 4. М., 1992.

Башуцкий А.П. Панорама Санкт-Петербурга. СПб., 1834.

Бейзер М. Евреи в Петербурге. Иерусалим, 1989.

Бейзер М. Евреи Ленинграда. 1917–1939: Национальная жизнь и советизация. Москва; Иерусалим, 1999.

Беленький Л.Я. Завод, украсивший город // Ленинградская панорама. 1985. № 5. Белов И. Русская история в народных поговорках и сказаниях // Русский архив. Вып. 1. 1990.

Белоусов R С. Вещий Авель. М., 1998.

Бердников Л. Евреи в ливреях. М., 2009.

Бережанский Н. Город единственный и неповторимый // История Петербурга. 2005. № 6.

Беспятых Ю.Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997.

Беспятых Ю.Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. Бирюков В.Г. Янтарная комната: Мифы и реальность. М., 1992.

Битое А. Раздвоение личности // Звезда. 1999. № 1.

Блуар В., Дютц И., Головин С. Энциклопедия символов. М., 1995.

Богданов И.А. Лахта. Ольгино. Лисий нос. СПб., 2005.

Богословская Е. Если выпрямить «палец императора», проводники мало изменятся // Час пик (Петербург). 2001.

Божерянов И.Н. Культурно-исторический очерк жизни Санкт-Петербурга за два века XVIII и XIX. СПб., 1903.

Божерянов И.Н. Невский проспект. СПб., 1903.

Божерянов И.Н., Никольский В.А. Петербургская старина // Легенды старого Петербурга. М., 1992.

Борее Ю.Б. История государства советского в преданиях и анекдотах. М., 1995.

Борее Ю.Б. Сталиниада. М., 1990.

Боханов А. О пьянстве царя Александра III // Родина. 1993. № 7.

Боханов А. Явление Екатерины Третьей: Династический скандал 1880 года // Родина. 1998. № 2.

Браузер А. Чайковский не был «тёткой» // Зелёный Амстердам (Спецвыпуск о Петербурге). 2000.

Брикнер А.Г. История Петра Великого. СПб., 1882.

Бройтман Л.И., Дубин А.С. Моховая улица. СПб., 2001.

Бройтман Л.И., Краснова Е.И. Большая Морская. СПб., 1996.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедия.

Брюсов В.Я. Медный всадник // Избранное в 2 т. Т. 2. М., 1955.

Будыко М.И. Рассказы Ахматовой // Об Анне Ахматовой: Стихи, эссе, воспоминания, письма. Л., 1990.

Бузинов В.М. Дворцовая площадь. СПб., 2001.

Бузинов В.М. Десять прогулок по Васильевскому острову. СПб., 2001. Бурлаков А. Суйда /буклет/. Гатчина, 2002.

Бутиков Г.П. у Хвостова Г.А. Исаакиевский собор. Л., 1974.

Бухштаб Б. Козьма Прутков // Поли. собр. соч. Козьмы Пруткова. М.; Л., 1965. Валишевский К. Роман одной императрицы. М., 1989.

Валишевский К. Сын великой Екатерины: Император Павел. Его жизнь, царствование и смерть. 1754–1801. М., 1993.

Валишевский К. Царство женщин. М., 1911.

Варданян Р.В. Мировая художественная культура. М., 2004.

Васильева Л. Кремлёвские жены. М., 1992.

Веллер М.О. Легенды Невского проспекта. СПб., 1994.

Вербей Э. Эротическая революция // Зелёный Амстердам (Спецвыпуск о Петербурге). 2000.

Вересаев В.В. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. Минск, 1986.

Вильчковский С.Н. Царское Село. СПб., 1992.

Виноградов А.К. Повесть о братьях Тургеневых. Л., 1983.

Витязева В.А. Каменный остров. Л., 1975.

Витязева В.А. Невские острова. Л., 1986.

Волков А. Тайна исчезнувшей комнаты // Северный вестник. 1991. № 2. Волков С. История культуры Санкт-Петербурга от основания до наших дней. М., 2001.

Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. Кн. 1–2. М., 1994. Волконский С. Васильевский остров // Наше наследие. 1991. № 4.

Волошин М. Россия распятая // Юность. 1990. № 10.

Воронихина Л.Н. Государственный Эрмитаж. Л., 1983.

Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995

Вяземский П.А. Записные книжки. М., 1992.

Вяземский С. Невский проспект // Блокнот агитатора. 1972. № 29.

Галкина Н. Вилла Рено // Нева, 2003, № 3.

Гатчина: Императорский дворец. Третье столетие истории. СПб., 1994.

Георги И. Описание столичного города Санкт-Петербурга. СПб., 1794.

Герцен А.И. Былое и думы. М., 1975.

Гессен А.И. Во глубине сибирских руд. Минск, 1978.

Гибель С.-Петербурга. СПб., 1909.

Гиляровский В. Москва и москвичи. М., 1979.

Голант В.Я. Укрощение строптивой. Л., 1966.

Голь Н. Первоначальствующие лица. История одного города. СПб., 2001.

Гончарова И. Однажды на Рождество // Вокруг света. 2002. № 12.

Гоппе Г.Б. Великий деятель екатерининской эпохи // Нева. 1998. № 10.

Гоппе Г.Б. Твоё открытие Петербурга. СПб., 1995.

Горбачёва Н.В. Иоанн Кронштадтский. М., 1999.

Горбачевич К. у Хабло Е. Почему так названы? СПб., 1998.

Горбовский А. А. Пророки и прозорливцы в своем отечестве. М., 1990.

Горбовский Г.Я. Остывшие следы. Л., 1991.

Гордин А.М., Гордин М.А. Пушкинский век: Панорама столичной жизни. СПб., 1995.

Гордин М.А. Любовные ереси. Из жизни российских рыцарей. СПб., 2002. Гордин Я.А. Дуэли и дуэлянты. СПб., 1996.

Гордин Я.А. Мятеж реформаторов. Л., 1989.

Городницкий А. Последний летописец // Юность. 1992. Апрель. – Май. Городской месяцеслов. СПб., 1993.

Горышин Г. На 75-й странице // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 7.

Грабарь И.Э. Петербургская архитектура в XVIII–XIX веках. СПб., 1994.

Гранин Д.А. Причуды моей памяти. СПб., 2008.

Грановская Н.И. «…Если ехать вам случится…» Л., 1989.

Гребельский П.Х., Мирвис А.Б. Дом Романовых. СПб., 1992.

Гребёнка Е.П. Петербургская сторона // Физиология Петербурга. М., 1984.

Гришина Л.И., Файнштейн Л.А. Великанова Г.Я. Памятные места Ленинградской области. Л., 1973.

Гроссман Л. Достоевский. М., 1962.

Гроссман Л.П. Записки Д’Аршиака. М., 1990.

Губер П.К. Дон-Жуанский список Пушкина. М., 1990.

Гусаров В. Остров Резвый // Адреса Петербурга. 2003. № 7.

Гусарова Е.В. «В память сего Ижорского места» // Ленинградская панорама. 1988. № 10.

Гусева Н. «Индийская песня» – песня хлыстов // Родина. 1997. № 11.

Данилевский Г.П. Мирович. М., 1977.

Дворцы Невского проспекта. СПб., 2002.

Длуголенский Я.И. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга. СПб., 2001.

Добринская Л.В. Там, Невы наш первый сад… СПб., 1992.

Довлатов С.Д. Ремесло. СПб., 2008.

Долгополов Л.К. На рубеже веков. Л., 1985.

Домбровский Ф.О. Полный путеводитель по Петербургу. СПб., 1896.

Домбровский Ю.О. Хранитель древностей. М., 1991.

Доценко В.Д. Мифы и легенды русской морской истории. СПб., 1997.

Дуров В. «Был»: Боевые награды в золотой век Екатерины // Родина. 1997. № 1.

Дуров В. За веру и верность: Символы российской гвардии // Родина. 2000. № 11.

Дуров В. Звезду! Суворову Александру Васильевичу… Боевые награды русскому полководцу // Родина. 2000. № 4.

Дюма А. Учитель фехтования. М., 1981.

Евстигнеев М. Анекдоты и предания о Петре Великом. М., 1873.

Елисеева О. Тот самый Сен-Жермен: Кто скрывается за образом «Пиковой дамы» // Родина. 2000. № 6.

Ендольцев Ю.А. Санкт-Петербургский государственный университет: Нестандартный путеводитель. СПб., 1999.

Ермаков Л. Для кого Гришка, а для кого Григорий Ефимович // Родина. 1996. № 10.

Ермолаева Л.К, Лебедева И.М. По берегам Медвежьей речки. СПб., 1992.

Ермолаева Л.К. у Лебедева И.Н. Здесь будет город… СПб., 1995.

Живописная Россия. Т. 1, ч. 2. Санкт-Петербург. СПб., 1993.

Жигало М. Тукеянен И. Самые известные храмы в Санкт-Петербурге. М., 2007. Жизнь в ленинской России. Лондон, 1991.

Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. Т. 2. М., 1987.

Завалишин Д.И. Записки декабриста // Родина. 1991. № 9-10.

Запесоцкий А.С. Позиция. Избранная публицистика. СПб., 2008

Зарин А.Е. Из жизни русских царей и цариц. М., 1913.

Зарин А.Е. Царские забавы и развлечения за 300 лет. Л., 1991.

Засосов Д.А. у Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов. Л., 1991.

Захарченко Е.В. В приладожских вольных просторах // Невский альманах. 2003. № 4.

Зимин И. «Дело врачей» и кампания против «безродных космополитов» времен императрицы Елизаветы Петровны // Родина. 2006. № 1.

Зобнин Ю.В. Гумилёв – поэт Православия. СПб., 2000.

Зодчие Санкт-Петербурга. XIX – начало XX века. СПб., 1997.

Зощенко М.М. Избранные произведения: в 2 т. Л., 1968.

Иванов А. Дом на Морской // Санкт-Петербургская панорама. 1991. № 12. Иванов А. Свидетель столетий минувших // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 5.

Иванов Г. И. Камень-гром. СПб., 1994.

Иванова Т. «Уготованы бомбы страшные…» // Родина. 1997. № 9.

Ивин М. Навзрыд о Петербурге // Нева. 1992. № 2.

Ивченко Л. «Известный вам князь Багратион» // Родина. 1992. № 6–7. Игнатова Е. Записки о Петербурге: жизнеописание города со времен его основания до 40-х годов XX века. СПб., 2003.

Иезуитова Р.В., Левкович Я.Л. Пушкин в Петербурге. Л., 1991.

Измайлов М.М. Путеводитель по Петергофу. СПб., 1909.

Илизаров Б. Вождь с копытом // Общая газета. 2001. № 9.

Иогансен М.В., Кирпичников А.Н. Петровский Шлиссельбург // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974.

Историко-статистические сведения о С.-Петербургской епархии. Вып. 1-10. СПб., 1869–1885.

Исторические кладбища Петербурга. СПб., 1993.

Каганович АЛ. Медный всадник. Л., 1975.

Кайсаров Е.А. История культуры Петербурга. XVIII век. СПб., 2008.

Калинин Б.Н. у Юревич П.П. Памятники и мемориальные доски Ленинграда. Л., 1979.

Каменский А.Б. «Под сению Екатерины…»: Вторая половина XVIII века. СПб., 1992.

Канн П.Я. Прогулки по Петербургу. СПб., 1994.

Канн П.Я. Стрелка Васильевского острова // Ленинградская панорама. 1986. № 10.

Карпович Е.П. Замечательные и загадочные личности XVIII и XIX столетий. Л., 1990.

Катаев В. Алмазный мой венец. М., 1981.

Керн А.П. Воспоминания о Пушкине. М., 1987.

Кириков Б.М. Какие памятники охраняем? // Санкт-Петербургская панорама. 1991. № 11.

Кириков Б.М. Училищный дом Петра Великого – программный памятник «петербургского ренессанса» // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. II. М.; СПб., 1995.

Кирпичников А. Каменный щит // Родина, 1997, № 7.

Кисловский С.В. Знаете ли вы? Словарь географических названий Ленинградской области. Л., 1968.

Клепикова Е. Отсрочка казни. М., 2008.

Клочков М.В. Очерки правительственной деятельности времени Павла I. Пг., 1916.

Клубков П.А. Говорите, пожалуйста, правильно. СПб., 2000.

Князьков С. Время Петра Великого. М., 1991.

Кобак А.В. Отдельные захоронения // Исторические кладбища Санкт-Петербурга. СПб., 1993.

Кобак А.В., Лурье Л.Я. Дом Мурузи. Л., 1990.

Кокко В. Дети Столбовского мира // Пчела. 2000. № 26–21.

Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: Образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Коммерсант. Власть (журнал). 2000. № 8.

КониА.Ф. Петербург: Воспоминания о писателях. Л., 1965.

Константинов А. Бандитский Петербург. СПб., 1995.

Коровина Е. Белые лебеди, черные розы // Караван историй. 2003. Апрель. Кочергин Э. Ангелова кукла. СПб., 2006.

Кошелева О. Пигмалион, отец отечества // Родина. 2007. № 11.

Крелин Ю., Эйдельман Н. Итальянская Россия // Искорка. 1990. № 1.

Крестьянинов В. Кронштадт. Город. Крепость. Порт. СПб., 2004.

Кривошлык М.Г. Исторические анекдоты. М., 1991.

Криничная Н.А. Легенды. Предания. Бывальщины. М., 1989.

Криничная Н.А. Предания русского Севера. СПб., 1991.

Криничная Н., Пулькин В. Медный вершник. Петрозаводск, 1988.

Кричевский В. Водка от А до Я. СПб., 2006.

Крюков Д. Черный блюз светлой памяти // Юность. 1992. № 1.

Кузнецова А. А. Моя мадонна. М., 1987.

Кулешов С. Полтергейст в Кремле // Родина. 1996. № 4.

Кулешов С. Скажи мне, кудесник… // Родина. 1996. № 6.

Кундышева. О чём ты плачешь, Андрей Фёдорович? СПб., 1993.

Кунин В.В. Библиофилы и библиоманы. М., 1984.

Кунин В.В. Жизнь Пушкина, рассказанная им самим и его современниками. М., 1987.

Кураев М. Ночной дозор // Новый мир. 1988. № 12.

Курбатов В.Я. Детское Село. Л., 1925.

Курбатов В.Я. Павловск. СПб., 1912.

Курбатов В.Я. Петербург. СПб., 1913.

Курбатов В.Я. Петергоф. Л., 1925.

Курбатов В.Я. Стрельна и Ораниенбаум. Л., 1925.

Курганов Е. Анекдот как жанр. СПб., 1997.

Кургатников А. Ночная утопия. СПб., 1995.

Кухарук А. Не в Петербурге, не в Москве, а в Киеве и Цареграде… // Родина. 1999. № 8.

Кючарианц Д.А. Художественные памятники города Ломоносова. Л., 1985.

Лажечников И. Ледяной дом. М., 1958.

Лакнер А. Русская геральдика. М., 1992.

Ласкин А. Время, назад! М., 2008.

Ласкин С.В. Вокруг дуэли. СПб., 1993.

Лебедев А.А. Чаадаев. М., 1965.

Лебедева Е.А. Петроград и его святыни. СПб., /без указания года/.

Левинсон-Лессинг В. Ф. История картинной галереи Эрмитажа. Л., 1986.

Левкович Я.Л. Жена поэта // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994. Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1994.

Легенды старого Петербурга. СПб., 1992.

Леди Блумфельд удивляется // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 3. Ленинград: Путеводитель. Л., 1957.

Ленинград: Путеводитель. М.; Л., 1931.

Ленинград: Путеводитель. Т. 2. Л.; М., 1933.

Ленская Н. Дом у Цепного моста // Блокнот агитатора. 1983. № 16.

Лесков Н.С. Привидения в Инженерном замке: Из кадетских воспоминаний) // Собр. соч. в 12 т. Т. 7. М., 1989.

Лесков Н.С. Смех и горе // Собр. соч.: в 11 т. Т. 3. М., 1957.

Лехаим (журнал). 1996. № 56.

Литературные памятные места Ленинграда. Л., 1959.

Лихачёв Д.С. Воспоминания. СПб., 2007.

Лихачёв Д.С. Поэзия садов. СПб., 1991.

Ломан О.В. Предания о Пушкине // Литературный критик. 1938. № 3. Лонгинов Н.Н. Некоторые черты для биографии графа Ф.В. Ростопчина // Родина. 1991. № 9-10.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – конец XIX века). СПб., 1994.

Лотман Ю.М. Пушкин. СПб., 1995.

Лотман Ю.М. Символы Петербурга и проблемы семиотики города // Труды по знаковым системам. Т. 18. Тарту, 1984.

Лотман Ю.М., Погосян Е.А. Великосветские обеды: Панорама столичной жизни. СПб., 1996.

Лукаш И.С. Карта Германна. СПб., 1992.

Лурье В.Ф. Памятники в текстах современной городской культуры // Живая старина. 1995. № 1.

Лурье С.А. Успехи ясновидения. СПб., 2002.

Лурье С. Сказки о буревестнике // Звезда. 1993. № 9.

Львова Е.Н. Рассказы, заметки, анекдоты // Русская старина. 1880. Т. XXIX.

Люстеберг В. «Корнет Оболенский, надеть ордена!» Наука и жизнь, 1990. № 1.

Мазаное Ю. Всеволожск // Санкт-Петербургская панорама. 1991. № 10.

Макаров В. у Петров А. Гатчина. Л., 1974.

Малеванная Л. Поэтическое исцеление // Аничков мост. Современные поэты о Петербурге. СПб., 2000.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания // Юность. 1988. № 8.

Манфельд Ю. Не убий // Нева. 1998. № 7.

Маркевич А. Алексеевский равелин // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 4.

Марков А.Н. Архитектор Марков // Невский архив. М., 1995.

Мартьянов П.К. Дела и люди века. Т. 1. СПб., 1891.

Марыняк А. Погибнуть или победить: Быт и традиции Российской Императорской гвардии // Родина. 2000. № 11.

Массы С. Земля жар-птицы. СПб., 2000.

Массы С. Павловск. Жизнь русского дворца. СПб., 1993.

Матвеев Б.М. Биография Фонтанного дома // Дома рассказывают. Л., 1991.

Медведев А. Рассказы о художниках. СПб., 2002.

Медведев Р. Они окружали Сталина // Юность. 1989. № 8.

Медерский Л.А. Набережная Фонтанки. Л.; М., 1964.

Мелентьев В.Д. Кутузов в Петербурге. Л., 1986.

Мельников П.И. (Андрей Печерский). Княжна Тараканова и принцесса Владимирская // Повести и рассказы. М., 1982.

Местр Ж. де. Петербургские письма. СПб., 1995.

Метафизика Петербурга. СПб., 1993.

Метелев Ю. Мистическое Зазеркалье города на Неве // НЛО (журнал). 2000. № 14.

Мызин В. Культовые камни и сакральные места Ленинградской области. СПб., 2006.

Минцлов С.Р. Петербург в 1903–1910 годах. Рига, 1931.

Мынченок Д. Мадемуазель Ленорман. М., 1999.

Мир гуманитарной культуры академика Д.С. Лихачёва. СПб., 2003.

Михайлов А.Б. Петербург утром, в полдень и ночью. СПб., 1867.

Михайлов А. Шляхетский корпус // Родина. 1997. № 6.

Михайлов М. Петербург и его окрестности // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 7, 8, 11.

Михайловский замок. Страницы биографии памятника в документах и литературе. СПб., 2003.

Мозжухин А. С., Самойлов В.А. Павлов в Петербурге – Ленинграде. Л., 1977. Молдавский Д.М. Легенда о броневике // Нева. 1955. № 8.

Молоткова Е.А. Тамбовская улица // Фонтанка. 2008. № 3.

Мосолов А.А. При дворе последнего императора. СПб., 1992.

Морохина А. «Аншальт учинить» // Родина. 2007. № 11.

Муравьева Е.А. Век модерна. СПб., 2001.

Муилтаков В., Пашкевич А., Пукинский Б. Ленинград: Путеводитель. Л., 1970.

Мызы и музы (журнал). Всеволожск. 1992. № 1.

Мыльников А.С. Искушение чудом. Л., 1991.

Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1992.

Набоков В.В. Другие берега. Л., 1991.

Наживин И.Ф. Во дни Пушкина. М., 1999.

Найман А. Поэзия и неправда // Октябрь. 1994. № 1.

Наш следопыт. 2000. № 8.

Наше прошлое. Т. 2. М., 1915.

Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 1993.

Несин В., Сауткина Г. Павловск Императорский и Великокняжеский. СПб., 1996.

Нестеров В.В. Львы стерегут город. Л., 1972.

Никитенко Г.Ю. у Соболь В.Д. Василеостровский район: Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга. СПб., 1999.

Никитин А. Шувалово – Озерки // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 10. Никитин Н. С карандашом в руке. М.; Л., 1926.

Никитина Е. Легенды Петербурга // РШЭспект Санкт-Петербурга. 2001. Март-апрель.

Никитина Е. Призраки невской дельты // РШЭспект Санкт-Петербурга. 2001. Январь-февраль.

Никитина Т. На скачки в Красное Село // Ленинградская панорама. 1991. № 1.

Никифоров В. Маяки Балтики // Катера и яхты. 1991. № 4.

Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб., 1994.

Никулина Н.И. Николай Львов. Л., 1971.

НЛО (журнал). 2000. № 10, 14.

О жизни православных святых и праздниках. Свердловск, 1991.

Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. Овсянников Ю.М. Доменико Трезини. Л., 1988.

Овсянников Ю.М. Растрелли. Л., 1982.

Огурцов В. Случай с бароном Ашем // Родина. 1999. № 4.

Одоевский В.Ф. Саламандра // Собр. соч.: в 2 т. Т. 2. М., 1981.

Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1988.

Орлов В.Н. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. Л., 1980.

Орлов В.Н. Поэт и город. Л., 1980.

Осповат А.Л. у Тименчик Р.Д. «Печальну повесть сохранить…» М., 1985.

От конки до трамвая: Из истории петербургского транспорта. СПб., 1993. Отрадин М.В. Главный герой – Петербург // Петербург в русском очерке XIX века. Л., 1984.

Охлябин С.Д. Честь мундира. М., 1994.

Павел I: Собрание анекдотов, отзывов, характеристик, указов и пр. СПб., 1901. Павлюшенков С. Ильич в запое: О производстве и потреблении алкоголя в послереволюционные годы // Родина. 1997. № 11.

Памятники архитектуры пригородов Ленинграда. Л., 1985.

Панова В. Трое мальчишек у ворот // Петербург – Петроград – Ленинград в произведениях русских и советских писателей. М., 1986.

Панорама искусств. № 13. М., 1990.

Панорама Невского проспекта Садовникова. Л., 1974.

Парчевский Г.Ф. Карты и картёжники. СПб., 1998.

Пашков Б.Г. Русь – Россия – Российская империя. Хроника правлений и событий. М., 1997.

Перевезенцева Н.А. Я вышла из дома… Книга о Пушкинской улице и не только о ней. СПб., 2001.

Переворот 1762 года. М., 1908.

Петербург – Петроград – Ленинград в открытках. Л., 1984.

Петербургские встречи Пушкина. Л., 1987.

Петров Г.Ф. Кронштадт. Л., 1985.

Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006.

Пинский Г.Б. Александр Пушкин. Люди и годы. СПб., 2002.

Под воронихинскими сводами. СПб., 2003.

Поляков Л. История антисемитизма: Эпоха знания. Москва; Иерусалим, 1998.

Попов И. Энциклопедия весельчака. Т. 1–2. СПб., 1872; 1873.

Порудоминский В.И. Крамской. М., 1974.

Поэты пушкинской поры. М., 1983.

Правители и события: Советская Россия. 1917–1991. СПб., 2001.

Принцева Г.А., Бастарева Л.И. Декабристы в Петербурге. Л., 1975.

Притыкина Т.Б. Воспоминания о памятниках // Ленинградская панорама. 1988. № 3.

Проверьте свои знания. Энциклопедия в 10 томах, том 5. Донецк, 1996

Прожогин Н. Сенатор империи Жорж Дантес // Родина, 2003, № 3.

Пукинский Б.К. Санкт-Петербург: 1000 вопросов и ответов. СПб., 1998.

Пунин А.Л. Повесть о ленинградских мостах. Л., 1971.

Путеводитель по Ленинграду. Л., 1957.

Путеводитель по Санкт-Петербургу. Л., 1991.

Путилов Б.Н. Петербург – Ленинград в устной традиции столетий // Синдаловский Н.А. Петербургский фольклор. СПб., 1994.

Пушкарев ИМ. Николаевский Петербург. СПб., 2000.

Пушкин А. С. Table talk (застольные разговоры) // Поли. собр. соч. Т. 6. М., 1954. Пушкин А.С. Медный всадник. Л., 1976.

Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974

Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб., 1994.

Пыляев М. И. Замечательные чудаки и оригиналы. М., 1990.

Пыляев М. И. Старое житьё. М., 1990.

Пыляев М. И. Старый Петербург. М., 1990.

Равинский Д. Столичные скоробрешки // Родина. 1997. № 7.

Рагимов О. Былые небылицы. М., 1994.

Радзинский Э. Распутин: Жизнь и смерть. М., 2000.

Радзинский Э.С. Гибель галантного века. М., 1998.

Раевский Н.А. Портреты заговорили. Алма-Ата, 1976.

Раков Ю. Тройка, семерка, дама: Пушкин и карты. СПб., 1994.

Раскин А. Город Ломоносов: Дворцово-парковые ансамбли XVIII века. Л., 1981.

Романов Б.С. Русские волхвы, вестники и провидцы: Мистика истории и история мистики России. СПб., 1999.

Ротиков К.К. Другой Петербург. СПб., 1998.

Рубина Д. Вот идет мессия. М., 2004.

Рункевич С.Г. Александро-Невская лавра. 1713–1913. СПб., 1997.

Русаков А.П. Потомки Пушкина. Л., 1978.

Русская старина: Путеводитель по XVIII веку. М.; СПб., 1996.

Русская эпиграмма. Л., 1988.

Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 1990. Русский мат: Антология. М., 1994.

Русский школьный фольклор. М., 1998.

Савицкий К.С. Холенукты в театре повседневности // Новое литературное обозрение. 1998. № 30.

Сакса К. Легенды Ингерманландии. СПб., 2007.

Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград: энциклопедический справочник. М., 1992.

Санкт-Петербург – столица Российской империи. М.; СПб., 1993.

Сарнов Б. Заложник вечности // Огонёк. 1988. № 47.

Сатаров В.А., Гойхман П.В. По следам литературных героев // Ленинградская панорама. 1987. № 10.

Сафонов М. Алмаз в коре // Родина. 1999. № 3.

Сафонов М. Благонамеренная институтка // Родина. 1997. № 2.

Сафонов М. Генерал алькова? Платон Зубов: возвышение из ничтожества // Родина. 1997. № 9.

Сафонов М. Княжна Сафо? Античные страсти на берегах Невы // Родина. 1997. № 1.

Саша Черный. Стихотворения. Л., 1960.

Свиньин П.П. Достопамятности Санктпетербурга и его окрестностей. Ч. 1–4. СПб., 1817, 1818, 1821.

Семевский М.И. Павловск. СПб., 1877.

Семевскый М.И. Слово и дело. М., 1991.

Семевский М.И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллем Моне. Л., 1990.

Семёнова Г.В. Пулковская гора и её окрестности до основания обсерватории // Памятники истории и культуры Петербурга. СПб., 1994.

Серков А. Великий мастер живёт в Стокгольме // Родина. 1997. № 10.

Серпокрыл С.М. Дворцовая площадь. Л., 1973.

Скальковский К.А. Воспоминания молодости. СПб., 1906.

Слобожан И. у Яковлев В. «Город пышный, город бедный…» // Белые ночи. Л., 1980. Словарь античности. М., 1992.

Смирнов А. «Солдат должен быть украшен». Военный мундир как символ // Родина. 1995. № 1.

Соколов В. Поморская легенда // Нева. 1996. № 7.

Сокольский Ю.М. История в историях. СПб., 2002.

Солженицын А.И. Двести лет вместе. М., 2001.

Соллогуб В.А. Петербургские страницы воспоминаний. СПб., 1993.

Соловьёв В. Русские масоны. М., 2007.

Соловьёв Л.Ф. Тайны Петербургской стороны // Сказ о Санкт-Петербурге… Л., 1991.

Соловьёва Т. Жизнь Большого двора // Новый журнал. 1999. № 2.

Солсбери Г. 900 дней: Блокада Ленинграда. СПб., 1994.

Сорокин П. Колыбель Петрова града // Родина, 2007, № 11.

Сорокин П. Стремительная сеча. Невская битва: Правда и вымысел //Родина. 1997. № 10.

Спивак Д.Л. Северная столица: Метафизика Петербурга, СПб., 1998.

Стаффорд С. Династия Романовых. Кто они? Что с ней стало. Екатеринбург, 1993.

Стереоскоп. СПб., 1992.

Сто великих любовников. М., 2001.

Сто великих тайн. М., 2001.

Столбова Н. Далекое прошлое охтинских берегов // История Петербурга. 2005. № 1.

Столпянский П.Н. Легенды, предания и сказания старого Петербурга // Ленинград (Петроград). 1924. № 2.

Столпянский П.Н. Музыка и музицирование в старом Петербурге. Л., 1989. Столпянский П.Н. Петербург: Как возник, основался и рос Санкт-Петербург. Пг., 1918.

Сушко А. Загадка подземного города // Санкт-Петербургская панорама. 1991. № 10.

Тайны царского дворца: Из записок фрейлин. М., 1997.

Тарутин О. Возвратиться к истокам любви. Стихи. Дневники. Мемуары. Воспоминания. СПб., 2006.

Тимофеев Л.В. В кругу друзей и муз: Дом Оленина. Л., 1983.

Титов А. Душа // Мост. 2006. № 2.

Толстой А.Н. Хождение по мукам. Л., 1947.

Толстой И. Дом Нарышкиных // Столица и усадьба. 1916. № 60–61.

Толстой Л.Н. Война и мир. М.; Л., 1928.

Толстой Л.Н. Николай Палкин // Поли. собр. соч. Т. 26. М., 1936. Топонимический журнал. 1998. № 1.

Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифоэпического. М., 1995.

Три века поэзии русского Эроса. М., 1992.

Троицкий И.М. Ш-е отделение при Николае I. Л., 1990.

Тур. Васильевский остров // Красная панорама. 1929. № 21.

Турьян Н.А. Гениальный дилетант // Петербургские встречи Пушкина. Л., 1987.

Тынянов Ю.Н. Восковая персона // Кюхля. Рассказы. М., 1981.

Тынянов Ю.Н. Пушкин. Л., 1976.

Университетские встречи. СПб., 2001.

Усанов Б.П. Трёхвековой диалог с морем // Ленинградская панорама. 1987. № 5.

Усенко О. Самозванство на Руси // Родина. 1995. № 1.

Усенко О. Три царевича Алексея // Родина. 2007. № 11.

Успенский В. Петербургские зодчие. Л., 1948.

Успенский Л.В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

Утехин И. Очерки коммунального быта. М., 2001.

Утраченные памятники архитектуры Петербурга – Ленинграда: Каталог выставки. Л., 1988.

Учебный материал по теории литературы. Жанры словесного текста: Анекдот. Таллин, 1989.

Федотов Г.П. Три столицы // Новый мир. 1989. № 4.

Филиппов Б. Ленинградский Петербург в русской поэзии. Б. м., 1974. Флоренская О. Шуваловский парк // Адреса Петербурга. 2003. № 7.

Фомичев С.А. Пушкин и масоны. СПб., 1994.

Форш О.Д. Михайловский замок // Собр. соч.: в 8 т. Т. 4. М.; Л., 1963.

Форш О.Д. Первенцы свободы.

Форш О.Д. Сумасшедший корабль. Л., 1988.

Фюлеп-Миллер Р. Святой дьявол. СПб., 1994.

Чернов А.Ю. Азбука Петербурга. СПб., 1995.

Чернов А.Ю. По вспышке света // Огонёк. 1988. № 6.

Чернов А.Ю. Скорбный остров Гоноропуло. М., 1990.

Черноморский П. Слепые и социализм // Пчела. 1999. № 19.

Чеснокова А. «Обедал у графа Бобринского» // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 1.

Четвёртое поколение. СПб., 2005.

Чудинова И. Колокола Петербурга // Родина. 1995. № 8.

Чуковский К.И. От двух по пяти. М., 1957.

Чулков ЕМ. Императоры: Психологические портреты. М., 1995.

Хартли Дж. М. Александр I. Ростов, 1998.

Шаляпин Ф.И. Маска и душа. М., 1990.

Шапошникова Л.П., Карпова Е.В. Русская терракота эпохи классицизма: Каталог выставки. Л., 1986.

Шахнович М.И. Петербургские мистики. СПб., 1996.

Шварц В.С. Пригороды Ленинграда. Л.; М., 1961.

Швидковский Д. Архитектор Чарлз Камерон // Наше наследие. 1989. № 5.

Шевляков Н.В. Исторические люди в анекдотах. СПб., 1900.

Шеффер Н. Парадокс Дунаевского // Огонёк. 1988. № 30.

Шефнер В.С. Имя для птицы. Л., 1977.

Шефнер В.С. Сестра печали. Л., 1980.

Шильдер М.К. Император Павел I. СПб., 1901.

Шкловский В.Б. Жили-были. М., 1964.

Шостакович Д.Д. «Меня всегда тянуло к Зощенко» // Воспоминания о Михаиле Зощенко. СПб., 1995.

Штелин Я. Записки об изящных искусствах в России. М., 1990.

Штелин Я. Подлинные анекдоты о Петре Великом. Ч. 1. М., 1830.

Шуйский В.К. Тома де Томон. Л., 1981.

Шульц С.С. Храмы Санкт-Петербурга: История и современность. СПб., 1994.

Шумейко И. Десять мифов о русской водке. М., 2009.

Щёголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина. М., 1987.

Щуплов А. Жаргон-энциклопедия современной тусовки. М., 1998.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. СПб., 1992.

Эйдельман Н.Я. Мгновенье славы настает… Л., 1989.

Эйдельман Н.Я. Обреченный отряд. М., 1987.

Эйдельман Н.Я. Прекрасен наш союз… М., 1991.

Эйдельман Н.Я. Твой 18-й век… М., 1991.

Эткинд А. Хлыст: Секты, литература и революция. М., 1998.

Южин В. Нострадамус о России. М., 1999.

Якимчук Я. Дело Иосифа Бродского // Юность. 1989. № 2.

Яковлев Е. Враг мой // Собака RU. 2006. № 9.

Янгфельдт Б. О Владимире Маяковском и Лиле Брик // Огонёк. 1989. № 44.

Яцевич А.Г. Пушкинский Петербург. Л., 1930; 1931.

Кроме источников, перечисленных выше, при работе над книгой автор широко пользовался периодическими изданиями, передачами радио, телевидения и самозаписью. Особую благодарность автор выражает читателям его книг, близким друзьям и просто хорошо знакомым людям, которые сообщали ему прекрасные образцы городского фольклора. С искренней признательностью и уважением к ним автор сообщает их фамилии: Акмен А., Алексеева А., Амирханов Л., Арсеньев В., Артемьева Т., Артеменко Г., Архипов И., Баранов В., Барочина Э., Бессараб Л., Бихтер А., Бородин А., Брунштейн А., Васильев В., Васильева В., Векслер А., Веселова И., Введенская Н., Волков В., Гаврилов А., Гершов К., Глозман Г., Голубков А., Гончар М., Горелик И., Груздев Ю., Гудков А., Гуревич Л., Денисов Ю., Дешпанде О., Добринская Л., Енученко В, Ершов М., Ефремов Г, Зинчук Ю., Зобнин Ю., Зуева В., Иванов Г, Иванов Ю., Ильина Л., Каверина О., Казанков Б., Калинин Б., Кальницкая Е., Кангур М., Кац А., Каценельсон Л., Китаев А., Клемецкая Н., Клубков ГГ, Ковачев С., Константинов А., Король М, Кукушкина А., Кундышева Э., Кутепова Г, Лавров В., Ландышев, Лапсаков И., Ленков В., Лившиц А., Личковах В., Лишанский Н., Лозовский Е., Лунев А., Лурье В., Любавин М., Максимов С., Малышев Н., Марьяновская М., Местер В. Милякова А., Михайлов М., Невельский В., Николаев А., Никаноров А., Новицкий М., Ноздрин В., Орнатский В., Пегина Т., Петров А., Плаксин С., Полыковский С., Равинский Д., Розанов А., Роменская О., Рубин Ю., Русин С., Рыжков П., Синдаловская R, Смирнова Т., Степнов П., Сухоруков А., Тамило А., Тилькин И., Трофимов А., Успенская М., Файбисович В., Файзуллин Б., Флоренский А., Хавин 3., Черкашина М., Чернов А., Шатунов Б., Шмитт-Фогелевич Н., ГЦенников И., Щепанская Т, Эзрохи Л., Яшке В.

Content

Наум Синдаловский
История Петербурга в преданиях и легендах

От автора

Петровскии Петербург 1703-1725

До Петербурга

Основание Санкт-Петербурга

Строительство Петербурга при Петре I

Повседневная жизнь петровского Петербурга

Ранняя петербургская топонимика

Соратники и приближённые Петра I

Пригороды

Личная и семейная жизнь Петра

Памятник

От Екатерины I до Екатерины II 1725 – 1796

От Петра до «дщери Петровой»

Елизаветинский Петербург

Сцены политической жизни

Петербург при Екатерине II

Памятник (продолжение)

Светская жизнь Екатерининского Петербурга

От Павла I до декабристов 1796–1825

Михайловский замок

Загородные резиденции Павла I

Казанский собор

Накануне 1825 года

Сенатская площадь

Золотой век петербургской культуры 1825 – 1881

Пушкин и его время

Зодчие и ваятели XIX века

Петербург второй половины XIX века

Эпоха террора и революций 1881 – 1924

Покушение

На рубеже веков

Под дулами пушек «Авроры»

Советский ленинград 1924–1991

Утраты

Блокада

Заштатная жизнь областной столицы

Случайный однофамилец Романовых

От Ленинграда к Санкт-Петербургу

Источники