Ганаго Борис

И дана была встреча... [Сборник рассказов]

Борис Ганаго

И дана была встреча…

Уже поздно?

Таких пари еще не было! В одной из американских школ его заключили директор и ученики: ему предстояло проползти на коленях, ни разу не остановившись, от школы до своего дома. А это — полтора километра!

На старте компания подростков смеялась и улюлюкала. Но при виде того, с каким трудом дается каждый метр довольно полному и находящемуся в почтенном возрасте учителю, издевки постепенно затихали. Некоторые, замечая, как капли пота градом скатываются с морщинистого лица, уже готовы были крикнуть: «Хватит!».

Но пари есть пари, а законы стаи беспощадны: ты или выиграл, или проиграл!

Впрочем, сути и глубины пари из недорослей никто не сознавал. Им казалось, что директор отстал от эпохи и своими призывами тормозит бег веков. Сегодня другие ритмы, а старик подрывает их устои.

Последние метры давались ему особо тяжко. Учитель побледнел и с трудом глотал воздух.

— Не вызвать ли врача? — забеспокоились прохожие.

Однако директор дополз.

Но ликования не было. Побежденные виновато опустили взоры.

Идея пари родилась в бурной словесной схватке. Директор взывал:

— Дети-маугли, не слышавшие с рождения слов, подрастая, уже теряли способность к человеческой речи. Подобная угроза нависла и над современными детьми. Подростки, выросшие в джунглях новой цивилизации видеонаркотиков, не читавшие с детских лет, могут потерять удивительный дар превращения слова в образ.

Читая, мы проживаем многие жизни. Бесценный духовный опыт великих людей становится нашим. Мысли и чувства, накопленные веками, передаются нам, обогащают нас.

Человек познает мир не только формально-логически, но и эмоционально-образно, обобщенно постигая суть эпох.

Порой его перебивали:

— Зачем нам это надо?!

Но он продолжал:

— При превращении букв в слова, в ряд образов, событий создаются мысленные фильмы, возрастают творческие силы. Мы становимся творцами!

Нам уже не нужны видеоклипы, мелькание которых парализует наше внимание и зомбирует нас, превращая в видеонаркоманов и уничтожая личность.

Под угрозой целые поколения. Видеопродукция — массовая культура — заражает духом разврата, изгоняет целомудрие и чистоту.

Чтение — таинственное соприкосновение с душой автора, с его наследственной памятью. Он своим духом либо возвышает, либо низвергает нас до биологического уровня, до животных низменных инстинктов.

Образы, рожденные при чтении, будут жить в нас до конца наших дней, влияя на наши мысли и поступки.

Голос учителя то звучал проникновенно, то гремел. Но никто из учеников не слушал его, ибо дар слушания был ими уже утерян. Лишь когда директор предложил пари, согласившись заранее на любые условия, подростки придумали, как им показалось, беспроигрышный вариант. Они дали обещание читать художественную литературу, если…

Директор выполнил условие пари. Теперь уже им предстояло склонить головы пред мировой культурой и проползти ее путь от земли до неба.

Смогут ли эти зомби возродить данный им дар к сотворчеству, сопереживанию, сорадованию или он потерян ими навсегда?

Безвозвратно ли окаменели их сердца?

Не поздно ли?

Раскрылась Бездна…

Задумало начальство одной из тюрем расширить кругозор заключенных. Может быть, и пошли они гибельным путем из-за заземленных взглядов?

Пригласили астронома. Многие не верили в эту затею: неужели ворам, насильникам и убийцам что-то интересно, кроме денег, водки и карт? Но скептикам возражали: да они потому и сидят в тюрьме, что ничего прекрасного в мире не видели. Словом, рискнули.

Лектор оказался увлеченным небом и к тому же захватил с собой живописные слайды с видами дальних галактик, Млечного Пути, таинственных туманностей. Заключенные, узнав, кто на сей раз пожаловал для их просвещения, насмешливо переглядывались. Но лишь на экране вспыхнули бесконечные дали, туманные завихрения и зазвучала возвышенная музыка, приутихли. Может, детство вспомнили, когда задирали голову к небу.

Раскрылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне — дна.

У приговоренных к неволе появился блеск в глазах. Возможно, мелькнула догадка о своей причастности к вечному и бесконечному?

Все тихо внимали. Лишь один вздремнул. Но и тот очнулся, когда речь зашла о золотом слитке, свалившемся неизвестно откуда. Пробудилась, так сказать, жажда к познанию. Неспроста же поэт писал:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

…Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

Владимир Маяковский «Послушайте!»

Когда после стихов на экране засияла улыбка Гагарина, по-детски заулыбались и те, кто давно разучился радоваться. Что-то тронуло их сердца.

Теперь, когда на небосклоне появлялись звезды, у окна камеры собирались заключенные и о чем-то думали. Небо манило их.

Потом им предложили беседу со священнослужителем. Однако не все захотели услышать про Вифлеемскую звезду, возвестившую о Спасителе.

Увы! Увы! Если б в свое время до каждого из нас донесли мысль о личном бессмертии, быть может, и тюрем не было.

Ослепление

Павлик возвращался из школы. Он шел, опустив голову, задумчивый и расстроенный.

«Что-то происходит у мамы с папой в нашей идеальной семье, — грустно думал он. — Когда это началось? Да-да, месяца два назад… За ужином мама заявила: «Хватит мне сидеть дома. Буду устраиваться на работу»».

Поиски вариантов она начала с подруг. У нее их было много, и все при деле.

В тот вечер мама, Зоя Ивановна, пришла домой какая-то необычная, возбужденная и взволнованная. А за ужином сообщила, смеясь, что встретила Михаила, того самого, за которого, будучи студенткой, чуть замуж не вышла. Павлу смех матери не понравился, что-то в нем было неестественное.

Он украдкой посмотрел на отца. Иван Петрович сидел и слушал спокойно, но его левый глаз стал подергиваться. Так всегда было, когда он волновался. Уж Павел-то хорошо знал своего папу, он не просто его любил — они были друзьями.

Успокоившись, мама даже как-то насмешливо рассказала, что Михаил уехал в Америку к родственникам, там закончил учебу, женился. У него родился сын, а после скоропостижной смерти отца он вернулся на родину. Оформив на себя отцовский дом и предприятие, превратился в этакого американо-русского бизнесмена.

— Кстати, — улыбаясь, сказала она, — Миша предложил мне работу, и, между прочим, с высокой зарплатой.

— Ну и как ты, согласилась? — спросил папа.

— Пока нет, да и вряд ли соглашусь, — нахмурившись, ответила мама. — Михаил всегда был горячим и несдержанным, может назвать меня при сотрудниках Зайкой, как звал в те далекие времена. Это вызовет всякие толки, да и тебе, Ваня, думаю, не понравится.

С этого вечера все и началось. Мама ежедневно куда-то ходила, якобы в поисках работы, возвращалась всегда поздно. Она сильно изменилась, как-то похорошела и даже голос ее звучал иначе. Папа тоже стал задерживаться на работе, а вернувшись домой, сразу уходил в кабинет. Семья перестала собираться вместе за ужином.

Окончив юридический факультет университета, Зоя Ивановна поработала всего два года: потом родился сын. Когда Павлику исполнилось три года, Иван Петрович предложил жене устроить сынишку в детский сад и вернуться на работу. Однако Зоя решила сама воспитывать сына.

Но ее педагогические приемы не достигали цели. Зачастую она шумно, а иногда и криком добивалась послушания малыша, и тот, не понимая, чего хочет от него мама и почему сердится, пускался в рев. С нетерпением Зоя Ивановна ждала возвращения мужа, чтобы передать ему ребенка. Так постепенно все вопросы в деле воспитания перешли к отцу.

Выросший в православной и многодетной семье, Иван Петрович привык заниматься с младшими братишками и сестренками. Он много знал и интересно рассказывал. Павлик тянулся к отцу, от него мальчик услышал о Боге-Создателе, о первых людях — Адаме и Еве, об Иисусе Христе. Эти рассказы запали в душу маленького мальчика, и Павлуша рос верующим, добрым, отзывчивым. По воскресеньям отец водил сына в церковь па причастие, а когда мальчик подрос, то и на исповедь.

Чем старше становился Павлик, тем крепче была их дружба. Конечно, у него были друзья, но самым близким оставался отец. Они вместе ходили в бассейн, зимой — на каток, летом — за грибами и ягодами.

Мама лишь изредка ездила с ними, приглашая своих подруг и превращая поездки в пикники с костром, шашлыками и вином.

В школе Павлик легко сошелся с одноклассниками, а учителя любили любознательного и серьезного мальчика.

У Зои появилось много свободного времени, которое она использовала лично для себя, посещая парикмахерские, тренажерные залы и подруг. Теперь и голубой экран стал ее постоянным спутником, своеобразным наркотиком.

Особый интерес у нее вызывали сериалы. Бесконечные любовные драмы, грезы и мечты, обольстительные картины страстей уводили ее от настоящей жизни, которая стала казаться ей пресной и однообразной, а муж — один из ведущих конструкторов завода — представлялся совсем заурядным человеком.

Сначала близость отца с Павлом умиляла Зою, но постепенно их отношения стали действовать ей на нервы. Именно мужа она считала виновником отчуждения, возникшего между ней и сыном.

Встретившись с Михаилом, она снова почувствовала себя молодой и красивой — двадцати летней Заинькой, как называл ее Миша. Эта встреча, о которой она так буднично рассказала мужу, на самом деле показалась ей необыкновенной и романтичной — почти как в любимых сериалах.

Она шла домой от подруги и вдруг услышала:

— Зайка, Заинька! Остановись!

Никто, кроме Миши, так ее не называл. Она оглянулась. К ней спешил респектабельный мужчина. Это действительно был Михаил. Он подбежал к ней и, не обращая внимания на проходящих людей, обнял и расцеловал, приговаривая:

— Заинька, радость моя! Неужели это ты?!

В парке они нашли укромную скамейку, и он опять обнимал и целовал ее. Она не противилась.

Миша наговорил ей много красивых слов, долго рассказывал о жизни в Америке и сложных обстоятельствах, не позволивших вернуться к ней. Расставаясь, они договорились еще раз встретиться.

Прошло несколько дней. Однажды Павлик вернулся домой и, как обычно, заглянул в кабинет отца. Его там не было. На письменном столе валялись книги, журналы, какие-то бумаги. Это было так непривычно для всегда аккуратного Ивана Петровича, что Павла охватило какое-то беспокойство.

— Папа еще не вернулся с работы? — спросил он у матери.

— Приходил, — как-то безучастно ответила мама, — но он ушел и вряд ли вернется.

Как не вернется? не понял Павел. — Вы что, поссорились?

— Я давно хотела с тобой поговорить. Твой отец хороший человек: умный, добрый, заботливый. Но поверь — женщине этого мало. Она ждет постоянного внимания, ласки… Долгие годы, проведенные вместе с твоим отцом, снизили остроту чувств. Наша любовь перешла в привычку. Мы решили расстаться.

— Ты сказала мы? — хмуро спросил Павел. — Значит, и папа этого хочет?

— Ну, допустим, предложила я, — с некоторым раздражением ответила мама. — Это ничего не меняет.

— Как ты просто говоришь об этом! — воскликнул Павел. — Ты столько лет не видела Михаила и совсем не знаешь его. Он не вернулся после окончания учебы. Какая уж тут любовь! И ты на него меняешь отца, которого сама называешь добрым, умным и заботливым… Разве этого мало для женщины?! Меняешь на ненадежного человека! К тому же вы с папой венчаны, а церковь не благословляет разводы!

— Не драматизируй, Павел! Тем более что отец сам ускорил мое решение. Я ожидала уговоров, убеждений, просьб, ссоры, наконец, а он просто собрал вещи и ушел! Молча ушел!

— А как иначе, мама? Ты же оскорбила его! Предала!

— Не разговаривай так с матерью! Прекрати! Ты еще мал и многого не понимаешь!

— А что тут понимать? спросил сын. Вы разрушаете сразу две семьи: пашу и его. У Михаила ведь тоже есть жена и сын.

Не преувеличивай! Зоя Ивановна не ожидала, что Павел так болезненно воспримет возможный развод. — У тебя ничего не изменится. Можешь встречаться с отцом, сколько захочешь.

Ничего не изменится… — горько повторил Павел. Только рядом не будет родного и любимого человека, друга, наконец…

И Павел стал торопливо собираться.

— Куда ты, Паша? испугалась Зоя Ивановна.

— К отцу. Его нельзя сейчас оставлять одного.

Павел быстро закинул книги и кое-какие вещи в свой рюкзак и пошел в управление завода. Отец еще был там. Он очень обрадовался приходу сына и крепко обнял его.

— Пойдем домой, папа, — попросил Павел. — Мы оставили маму одну решать такой сложный вопрос — быть или не быть нам вместе. Думаю, она уже пожалела, что заговорила с тобой о разводе. По крайней мере, вид у нее был очень растерянный.

— Ты прав, сын. Только подожди, мне надо кое-что доделать.

Оставшись одна, Зоя Ивановна позвонила Михаилу. Встретившись с ним, она рассказала об уходе мужа, а потом и сына.

Что посоветуешь, Миша? — спросила она.

— Ты поторопилась, Зайка, — укорил ее Михаил, — но все поправимо. О разводе пока говорить рано. Мы же взрослые люди и должны понимать, что за 17 лет разлуки у каждого из нас могли появиться свои привычки, свои особенности.

Помирись с мужем, верни его и сына. Я сниму квартиру, где мы будем спокойно с тобой встречаться. А дальше видно будет. Не торопи события. Все придет в свое время, — закончил он.

— Ты что, Михаил? Хочешь, чтобы я была твоей любовницей? — удивилась Зоя.

— Ну зачем так резко, Заинька? Не любовницей, а любимой женщиной, попытался он смягчить свои слова.

— Эх, Миша! Разве такие слова ты говорил мне в первые наши встречи? — грустно сказала Зоя. — А сейчас… Что ты мне предлагаешь сейчас? Двойную жизнь — с мужем и любовником? Да, ты прав, я поторопилась… Не провожай меня! — бросила она, резко повернувшись.

«Что же я наделала? — думала она по дороге. Вся ее семейная жизнь пронеслась перед нею. — Как обманулась! Михаил далеко не тот благородный герой, каким казался. Он предложил мне жизнь, полную лжи. И на такого человека я хотела поменять своего доброго и честного мужа?

Иван был таким надежным, заботливым и снисходительным к моим слабостям. Рождение сына стало для него настоящим счастьем. Он носил на руках не только Павлушу, но и меня. Как же быстро мне надоела ежедневная возня с ребенком! А когда Иван приходил усталый с работы, не я, а сын встречал его с радостной улыбкой. Я же торопливо передавала малыша мужу. Так с годами отец стал для Павлика настоящим другом. А я…»

Придя домой, Зоя решительно подошла к телефону:

— Не звони мне больше, Михаил. Я не виню тебя. Во всем виновата сама. Прощай! — и повесила трубку.

А затем позвонила мужу…

Опасные игры

Я собрался к Игорьку поиграть, но тут меня позвала мама.

— Сынок, — сказала она, — не уходи сегодня, побудь со мною. Что-то я плохо себя чувствую.

«А как же новые диски?» — мелькнула у меня мысль. Ведь договорились с Игорем… Последнее время, чтобы уйти из дома, я находил всякие отговорки. Нашел и тут.

— Нет, мама, я не могу. Завтра у нас контрольная по математике, и классная сегодня проводит консультацию. Ты же не хочешь, чтобы у меня была тройка или двойка?! — уже с раздражением закончил я.

— Ладно, Ванюша, иди, — вздохнула мама. И, как обычно, перекрестив меня, попросила не задерживаться.

По дороге раздражение не покидало меня.

Посидеть с ней… Вот купила бы мне на день рождения приставку, я бы никуда не уходил.

Но мама была категорически против:

— Нет, Ванюша. Это опасные и азартные игры. Их приносить в наш дом мы не будем.

Я пытался переубедить ее, сравнивая компьютерные игры с шахматами, в которых тоже хватает азарта.

Но мама стояла на своем:

— Шахматы — умная игра, которая развивает творческие способности. А компьютерные игры убивают их, пробуждая у детей жестокость и эгоизм.

Представь, сидит какой-то мальчонка вроде тебя и нажатием кнопки уничтожает целый город. Не от этого ли столько детской преступности? К тому же такие игры похищают ваше время: вы не успеваете ни серьезно заниматься, ни читать, ни даже думать.

Короче, ничего мне мама так и не купила…

На этот раз игра у меня не шла. Вдруг раздался телефонный звонок. Игорь передал мне трубку:

— Тебе звонит какая-то женщина.

Я услышал взволнованный голос тети Поли — нашей соседки и маминой подруги. Она сразу стала кричать:

— Ах ты, бессовестный мальчишка! Врун несчастный! У матери сердечный приступ! Скорую помощь вызвали, а он, чтобы сбежать, консультацию по математике выдумал! К контрольной якобы готовится, а сам… Давай скорее домой!

Прибежал — а мамы нет. Я застыл в растерянности. И тут появилась тетя Поля.

— Где мама? Что с ней?

— Увезли твою маму в больницу. Она хотела видеть тебя. Я стала звонить классной. Тут все и выяснилось.

— И мама слышала? — упавшим голосом спросил я.

— Конечно, — сердито ответила тетя Поля.

— А что теперь с ней?

— Давай позвоним, — она набрала номер.

После разговора тетя Поля заплакала:

— Плохо с мамой, Ваня. Ее готовят к операции.

Тут заревел и я.

— Дети, какие вы жестокие, — вытирая слезы, приговаривала тетя Поля, — не бережете своих родителей. Ничего вокруг не видите, кроме своих желаний.

Она ушла. Я остался один, и мне стало страшно. Ведь никого у меня нет, кроме мамы, — ни отца, ни бабушки, ни дедушки… Вдруг с ней что-нибудь случится, как же я буду жить?

Став на колени перед иконами, я плакал и молился, просил Бога сохранить маму, обещал забросить дурацкие игры и во всем ей помогать.

Молитвы и слезы немного успокоили меня. Я поел и лег спать. Но сон не шел. Мне вспомнилось детство.

Вот я маленький, мама провожает меня в детский сад, по дороге что-то рассказывает, а возвращаясь домой, я делюсь с ней своими новостями. Вечерами она готовит ужин или шьет и просит меня что-нибудь ей почитать. Укладывая спать, сочиняет какую-нибудь сказку.

Желание быть вместе с мамой сохранилось, и когда я пошел в школу. Я любил выполнять уроки, сидя с ней за одним столом: учил вслух заданные стихи, советовался, выполняя домашние задания.

В выходные дни мы ходили в парк, ездили в лес, вечерами играли в шахматы. Я часто бывал в театре. Мама работала там — шила актерам костюмы. Почти каждый месяц мы исповедовались и причащались.

А в пятом классе я подружился с Игорем. Его родители часто задерживались на работе, и тогда он звал меня к себе или приходил к нам. Мы радовались каждой встрече, быстро выполняли домашние задания, и начинались бесконечные разговоры — о прочитанных книгах, нашем будущем, планах на лето. Мы мечтали, решали шахматные задачи…

А потом Игорю родители подарили компьютер, и все переменилось… Игры захватили нас, они стали нашим основным занятием. Мы забывали обо всем и, конечно, о домашних заданиях. Наши разговоры теперь сводились к нескольким фразам.

Я стал хуже учиться не только по математике, но и по любимой литературе, приходил в школу неподготовленным. Мама не понимала, почему я так изменился, пыталась поговорить со мной. Ее вопросы меня раздражали, и я старался поскорее уйти из дома.

Иногда я замечал, что мама стала часто лежать на диване, на столе появились какие-то лекарства, румянец на ее щеках сменился бледностью, но я смотрел и не видел, объясняя это состояние простой усталостью. Как же я был слеп!

Через три дня маму разрешили навещать. Когда я вошел, ее лицо озарилось улыбкой:

— Ванюша, мой дорогой и любимый мальчик, как я рада тебя видеть!

И ни слова упрека… Слезы хлынули из моих глаз. Я бросился к ней и, обнимая, бессвязно повторял:

— Мама, мамочка, прости меня, прости…

Стрелочник

Жена бушевала:

— Никому ни слова! Понял?! Никому! Ну, посуди сам, куда ты пойдешь, куда-а-а?! Ведь ничегошеньки делать не умеешь, лишь инструкции исполнять — и все! Так куда ж ты? Да еще со своим здоровьем?

А какой скандал будет! Какой скандал! До ЦК дойдет! Еще бы — бывший райкомовец, цензор республиканских изданий в церковь ходит! Как миленького из партии попрут. Мало того, в психушку упекут, статью пришьют! Ох, горе мое, горькое… — она не могла сдержать слезы. — Да и меня с работы выставят. Я же работник исполкома. Как можно жене верующего дела района доверять?! И не просто сократят, а все шлюзы перекроют. Куда мне тогда? На что жить будем?! И кто это тебя с толку сбил? Кто?!

— Сам.

Такого быть не может. Должен быть кто-то, чтоб так жизнь перевернуть. Кто?!

— Бог.

— Не темни!

— Я, наоборот, наконец к свету стал пробиваться.

— Ну, допустим, допустим. Поверил — ладно. Это дело твое. Но пусть все останется по-прежнему. Молись потихоньку, чтоб никто не знал.

— Нет, милая, нет… Посмотри, что натворили, что натворили… Лучших крестьян — в Сибирь. Цвет народа — ученых, поэтов, полководцев, мыслителей, духовенство — всех уничтожили. Страну превратили в Гулаг, взорвали церкви, монастыри…

— Тебе нельзя так волноваться.

— Грех пытались сделать нормой. Закрыв церкви, лишили народ покаяния, обрекая его на вечную гибель…

— Успокойся, успокойся…

— Ты призываешь меня молчать? Из-за куска хлеба?!

— Тише, тише!

— Ну да, казалось бы, какая разница написать слово «Бог» с маленькой буквы или с заглавной? Пустяк! А то и просто вычеркнуть, будто его и не было. То самое Слово, благодаря которому возникла жизнь. Это так просто. Одно движение, и ты — Иуда, растлитель душ. За тобой вычеркнут из своих мыслей это Слово миллионы. А как жить без Бога, без души? Только инстинктами, телом, как животные?

— Чего так раскипятился? Кто верит газетам, радио? Ты-то тут при чем?!

— При чем, дорогая! Каждый втянут в ложь. И я следил за тем, чтоб хоть кроха правды не проскользнула в грандиозную картину лжи. А отец лжи — дьявол. Я больше не хочу быть служителем сатаны!

Ни уговоры, ни скандалы, ни слезы не помогли. Он подал заявление в партком: «Прошу рассмотреть вопрос о возможности моего дальнейшего пребывания в партии в связи с моими новыми убеждениями».

Парторг, прочтя, посоветовал:

— Забери! Что у тебя в голове, никто не знает. Верь сколько хочешь, только помалкивай в тряпочку. А то и нам достанется! Как просмотрели?! Где ваша идеологическая бдительность? Столько лет на такой должности! Забери, забери…

— Нет. Не заберу.

— Ну, дорогой, пеняй на себя!

— Как Бог даст!

Все было так, как предсказывали. Рассмотрели на партсобрании, в высших инстанциях, и, конечно, полетел он из партии и с работы. Хотели в психушку отправить, да жена сумела сгладить ситуацию.

Но работать надо. Кушать-то каждый день хочется. И подался наш правдоискатель на железную дорогу в стрелочники.

Казалось бы, нехитрое дело стрелки переводить. Но от их положения зависит направление — куда, к какому финалу прибудут мелькающие пред тобой судьбы. Достигнут ли они благих целей или впереди катастрофа, гибель. Одно движение и…

Однако работа стрелочника оказалась ему не по силам. Он не мог справляться со снежными заносами, даже вместе с женой. Еще затемно она добиралась к сторожке в шубке с меховым воротником, в сапожках на высоких каблучках и пыталась разгребать сугробы.

Однажды за таким занятием и в таком виде на переезде ее увидело начальство:

— Здравствуйте! Что вы тут делаете?

Пришлось все рассказать. Может, тронуто было сердце высокого чина, может, какие-то другие причины свою роль сыграли, но ее на работе оставили. Закрыли идеологические очи.

А у него проблемы с работой были. Часто он думал, куда бы свои силы направить. Однажды ему пришла на ум любопытная ассоциация. Он увидел сходство работы стрелочником со своей прежней должностью цензора.

Правя рукописи, он тоже придавал направление, но не поездам, а мыслям, движению чувств и сердец. Вот только куда он их направлял?

Теперь стрелками автоматы «дирижируют». Да что там стрелки? В людей чипы вставляют и командуют ими, не спрашивая согласия. А направления-то всего два… Лишь Бог спасти может.

Как бы хотелось ему, духовно прозревающему, всех, прежде им обманутых, теперь переориентировать с временного, земного на небесное, вечное. С плотского, тленного — на духовное, бессмертное.

Его звал храм. Каждое воскресенье он бывал на ранней службе, вечерами читал Священное Писание, творения святых отцов. И молился. Много молился.

Прошло время, и он устроился работать сторожем в церкви. Потом стал звонарем, псаломщиком, диаконом.

Еще в период его метаний жена при встрече с митрополитом пожаловалась на несговорчивость мужа. Владыка ответил неожиданно:

— Сама матушкой будешь!

— Я? Я?! Никогда!

Но… Теперь она — матушка, а он — священнослужитель. От имени Господа сообщает о прощении наших скитаний и подсказывает божественное направление. Захотим ли мы услышать спасительные советы, зависит от нас.

Каждый сам себе стрелочник…

Можно ли в это поверить?

Зимний вечер. За окнами сугробы. Семья собралась в деревенском доме, вся в одной комнате.

Стемнело. Хозяин зажег лампу. Малыши забрались на печь, кто постарше разместился вокруг стола. До ночи еще далеко. Нет ни радио, ни телевизора. Чем заняться в долгие вечера? Женщины шьют, мужчины что-то чинят.

Отец достает старинную книгу. Явилась задумчивая тишина. Одни слушают, устремив взгляд куда-то за пределы избы, другие, окунувшись в себя, прикрывают глаза, кто-то рукодельничает.

На этой книге вырастали отцы и деды. В ней искали ответы на исконные вопросы: кто они, чьи потомки, для чего созданы, какими им задано быть.

В вечер, о котором идет речь, с этих заветных страниц возникал образ странного человека. Он не имел ни кола, ни двора, ни крыши над головой, ни даже одежды в лютый мороз.

Он был выпрошен молитвами родителей и сам всю жизнь молился за бедствующих, нищих и больных. Лишь кратко предаваясь сну на паперти храмов, он, пробуждаясь, вновь творил свой молитвенный подвиг.

Весть о юродивом Василии, живущем как ангел, донеслась до Ивана Грозного. Государь пригласил блаженного к праздничному столу. Когда же Василий трижды выплеснул в окно вино из чаши, поднесенной ему, разгневался государь.

— Не серчай, царь, — пояснил гость. — Сим излиянием я угасил огонь, объявший в сей час Новгород, и потушил пожар.

Как в это можно поверить? Не чудит ли юродивый? Ведь он в Москве, а Новгород где?

Сказав загадочное, Василий быстро вышел из царских палат.

Слуги бросились за ним да вскоре вернулись ни с чем. Лепечут такое, во что трезвому поверить невозможно. Врут поди…

— Мы его почти-настигли, но он, добежав до Москвы-реки, перешел ее будто посуху. И скрылся.

Что царю оставалось делать? Ему, великому государю, простить такую дерзость и прослыть дурнем?

Отправил государь гонцов в Новгород, а сам заметил день и час происшедшего и стал ожидать посланцев.

Вернулись гонцы и совсем дивное поведали:

— Свидетельствовали новгородцы: действительно в этот день полыхал Новгород. Что было, то было. И видели жители мужа нагого, заливающего огонь темной жидкостью. Пожар был потушен.

Случилось же это в тот самый час, когда блаженный Василий в гостях у царя был.

Потом и новгородцы, оказавшись в Москве, опознали блаженного и пред москвичами стали славить Василия. А тот сбежал…

Царь полюбил чудотворца и с доверием прислушивался к каждому его слову, как к слову Божьего посланника.

Конечно, не все верили в чудеса и святость нагоходца. Его так и называли, ибо ходил он в чем мать родила, лишь чуть облачась тряпьем. Зачем, спрашивается?

Это теперь, разжигая страсти, обнажаются. Он же достигал другой цели — бесстрастия, чтоб ни к чему земному сердцем не прикипеть. Вот в трескучие морозы и согревался молитвой, приговаривая порой: «Если люта зима, то рай сладок». Убежденно говорил, словно уже отведал его сладость.

Вся Москва, хоть и дивилась ему, ибо он опрокидывал всю земную логику, дивилась без устали, но почитала. Ну а если кто глумиться начинал над святостью, то…

Как-то трое девиц, увидев его почти голым на рынке, засмеялись над юродивым. Засмеялись и тут же ослепли. Одна из них, теряя зрение, сразу же опомнилась и припала с мольбой к блаженному, слезно прося прощения.

— Будешь ли еще кощунствовать? — спросил Василий.

Обещала девушка впредь никогда подобное не творить. Тогда блаженный Василий дунул ей в очи, и она вновь стала зрячей. Упросила и подруг исцелить. Те тоже в слезах к нему припали. Простил святой их грех по молодости. Все девицы не только прозрели телесными очами, но и в бытие святости поверили.

Верила в святость и вся семья, слушавшая житие. Они каждый вечер впитывали в себя святые мысли и святые образы. Для них они были реальностью. А как иначе?

Все уже готовились ко сну, как вдруг на улице зазвучал набат, послышались крики. Глянули в окошко — соседский сарай полыхает, и ветер искры несет прямо к ним. Вот-вот вспыхнет и их хата.

Приказал отец быть готовым в любой момент дом покинуть, взяв с собой самое надобное. А сам на улицу выскочил соседям помочь. Что «надобное» — он не сказал. Мать и дети брали иконы и, конечно, жития святых. Разве без них можно жить?

Брали и кое-что из одежды. Дети вместе с матерью пали на колени и взывали молитвенно к блаженному Василию, чтоб сохранил их дом и хозяйство.

Нет, чудотворца никто не видел. Только ветер внезапно подул в другую сторону и пожар погас. Как потом выяснилось, ребятишки, не зная, чем себя занять, забавлялись с огнем. А кто ветер перенаправил, одному Богу известно. Книгу же про жизнь святых из поколения в поколение передавали, пока телевидение не появилось.

И дана была встреча…

(По мотивам рассказа И.М. Концевича «Встреча в трамвае»)

Всякая мысль имеет свой дух,

всякий образ мыслей имеет

свой отдельный дух,

всякая книга имеет

свой собственный дух.

Святитель Игнатий Брянчанинов

Казалось бы, обычный вопрос в трамвае: «Что вы читаете?». Оторвав взгляд от страниц, девушка засмотрелась на незнакомца: высокого роста, величественный, увенчанный сединой худощавый сосед. Глаза его излучали доброту. В обращении к ней не угадывалось намерения к празднословию. Что-то глубоко проникающее таилось в его отеческом внимании.

Девушка охотно ответила: «Горького».

И тут произошло нечто, изумившее ее: степенный сосед схватился за голову. Это не был показной жест. Своим ответом она будто нанесла ему глубокую рану. Пред его внутренним взором словно разверзлась бездна предстоящих ужасов и кощунств.

Шел 1905 год. Имя Горького становилось предвестником катастроф. Нечто зловещее звучало в его словах: «Буря! Скоро грянет буря!».

Что за буря? Нужна ли она и кому? Девушка пока не задавала подобных вопросов. Какой-то беспокойный дух витал вокруг, заражая умы и сердца.

— Что же мне читать? — испытующе спросила она.

Быстро последовал ответ:

— Священника Хитрова.

Это было удивительно. Сосед словно знал, что Лена (назовем ее так) знакома и с самим священником Хитровым, и с его матерью. Но она и не предполагала, что близкий ей батюшка имеет печатные труды. И вот теперь неожиданный спутник почему-то советует их изучить. Почему?

Ее сверстники увлекались подпольными библиотеками. Они тайно действовали в гимназиях, семинариях, на курсах. Запретный плод манил таинственностью, романтичностью, единением.

Что только заговорщики не передавали молодому поколению! Но во всем был дух богоборческий, революционный.

В подпольную библиотеку допускались проверенные, уже завербованные люди, в обязанности которых входило обрабатывать новых кандидатов, сея в них бунтарский дух против Бога и царя. В классах на переменах распевалась песня из пьесы Горького «На дне»:

Солнце входит и заходит,

А в тюрьме моей темно.

Днем и ночью часовые

Стерегут мое окно.

Пели завербованные, не представляя, что призывают себе и своей стране ужасные времена.

Не понимала сути происходящего и Лена. Но она, боясь отстать от эпохи, думала, искала смысл. Порой ей казалось, что брожение сеется сознательно, куда-то направляется. Вот и эту книгу ей просто вложили в руки — на, читай! Молодежь кем-то втягивалась в безумный водоворот, одним из вдохновителей которого был Горький. Его популярность росла и росла…

И тут ее сосед в трамвае при одном имени писателя-буревестника схватился за свои седины… Однако свободолюбие, столь воспеваемое вокруг, взыграло в ней, и она с вызовом сказала:

— Вы, чего доброго, скажете, чтобы я в монастырь шла?

Несмотря на ее дерзкую иронию, последовал ответ:

— Да, идите в монастырь.

Она лишь улыбнулась, но, заметив, что спутник собирается покинуть ее, успела спросить:

— Кто вы? Как ваше имя?

Он тихо произнес:

— Мое имя осталось в монастырской ограде, — и прощально поклонился.

Незнакомец ушел, но она еще долго вспоминала его: «Ох, неспроста эта встреча, неспроста! Кто он? Чей посланец? А чей посланец Пешков — Горький? Кстати, почему он сам себя назвал «Горьким»? Что сеет он в народной душе? И почему при его имени так ужаснулся неизвестный сосед? Может, ему дано было увидеть плоды сеятеля бурь?».

Лене вспомнилось предупреждение Достоевского, сделанное в его дневнике еще в 1877 году: «Предвидится страшная революция, которая потрясет все царства мира… Но для этого потребуется сто миллионов голов. Бунт начнется с атеизма и грабежа всех богатств. Начнут разрушать храмы, зальют мир кровью…».

Когда-то эти слова потрясли Лену, но потом затерялись в глубинах памяти и, казалось, забылись в суете. Но посеянные образы неистребимы в нас. И вот теперь они вновь ожили, порождая вопросы. Не эту ли революцию призывал Горький?

Буря! Пусть сильнее грянет буря!

Лене вдруг пришла догадка, что книга — это не просто скопление мертвых букв, а таинственные иероглифы души автора. Стоит только прикоснуться вниманием или памятью к ним, и чей-то голос заговорит в тебе, как сейчас: «Человек — это звучит гордо. Существует только человек, все же остальное — дело его рук и мозга!.. В этом все начало и конец. Человек!».

— А куда же исчез Бог?! — запротестовала в ней каждая клетка. — Возможно ли без Него?!».

Елене показалось, что книга в ее руках скрывает в себе что-то ядовитое, заразное. Ей захотелось швырнуть от себя этот том. Всем своим существом Лена вдруг почувствовала, что имя Бога пребывало в ней еще до ее рождения, памятью предков передаваясь из поколения в поколение. Нужна была только встреча с посланником неба, чтобы это чувство пробудилось, воскресло в ней. И эта встреча была дана.

Как теперь ей быть на этой Земле? О, конечно, прежде всего нужно разыскать издания батюшки Хитрова. Девушка нашла их, с увлечением изучала и другую духовную литературу. От прочитанного преображалась картина мира. Оказывается, есть временный, поверхностный слой бытия, а есть глубинный, вечный, ради которого и создан человек. Его видят духовным взором.

Знакомый иеромонах по ее словесному портрету назвал предположительное имя встреченного ею незнакомца старец Версонофий.

О нем молва доносила поразительные вести. Его, еще полковника, врачи признали смертельно больным. Они прямо заявили, что ему вряд ли дожить до утра. Что оставалось делать? Больной позвал денщика и приказал читать вслух Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа, Евангелие. И произошло чудо: перед слушающим слово Божие отверзлись небеса, ему послышался колокол, и кто-то произнес: «Будешь жив!».

Из блестящего военного в одну ночь по соизволению Божию он стал глубоко верующим человеком. Потом он прочитал, что в Калужской губернии, недалеко от города Козельска, находится Оптина пустынь, где есть подвижники веры, молитвами которых удерживается мир. Оказавшись там, Версонофий сам стал великим старцем, что и было предсказано.

С младых ногтей он прислуживал в храме. Когда ему исполнилось шесть, в их саду загадочным образом появился седой странник. Сторожа его не заметили, а собаки почему-то не залаяли. Странник сказал его отцу: «Помни, твое дитя в свое время будет таскать души из ада!». Сказал и исчез.

Предсказание сбылось. К нему, старцу Версонофию, стекались за советом тысячи. Ему доверяли руководство братией монастыря, издательские дела. Сколько душ спаслись через его духовное слово, знает только Бог. И жизнь его, как дивная книга, стала примером не только для Лены, творящей молитвенный подвиг, но и для всех, кто хочет исполнить замысел Божий о себе.

Голос предков

Всякого, кто исповедает

Меня пред людьми,

того исповедаю и Я

пред Отцом Моим Небесным.

(Мф. 10, 32)

Поехал Слава со своим классом по историческим местам, да сам попал в историю, правда, не вселенского масштаба, но кому открыто, кто как влияет на ее стремительный бег, на судьбы своего рода?

Тайна наследственных корней Славика сокрыта в недоступных сейфах компетентных органов. Известно лишь, что косточки деда-священнослужителя ждут Всеобщего Воскрешения под каким-то безымянным холмиком Гулага. Об отце в похоронке было скупо сказано: погиб героем. Но Слава верит — дед, папа, все предки — живы и молятся за него. И он молится за них.

В пути ребята проголодались и классная попросила водителя подрулить к первой попавшейся на пути столовой. Когда обед заманчиво заблагоухал на столе, на путников снизошла минута испытаний.

Веками в православных семьях перед трапезой возносились молитвы для освещения земных благ, завершаясь просьбой дарования Небесного Царства.

Слава с младых лет впитал в себя эту традицию и неукоснительно исполнял ее. Дома. Но здесь находился весь класс, на роль заводилы в котором претендовал Костя Комар.

Когда в свой час будут раскрыты духовные архивы каждого рода, станет зримой и наследственная эстафета династии Комаров. Впрочем, кое-что о ней известно: дед Кости срубал кресты с колоколен, взрывал храмы, предавал огню лики святых на иконах, разжигая костры Библией. Конец его был жалким: он свалился с часовни, замахнувшись на очередной крест. Грохнулся так, что до ветру сам из избы выйти не мог. Испустил дед последний вздох, сотрясаясь от злобы на весь мир.

Отец Кости, зачатый в Великий пост, пытался вырубить под корень даже мысли о святости у современников своими лекциями по научному атеизму. Он был нарасхват: его звали на радио и в институты, где взращивали будущих педагогов, партийную элиту.

Но настало иное время, дошло до высокого начальства то, во что испокон веков верил народ: «Без Троицы дом не строится». Научный атеизм исчез из программ обучения. Тогда он попытался восхвалять религию. Но поток возмущенных писем поставил кляп приспособленцу. Вскоре его разбил паралич, лишив разума и речи.

Костя нутром чуял православный дух. У потомка богоборцев при встрече с ним закипала память предков. Комар гримасничал, извивался, издавая междометия, или гоготал. Побаиваясь, кое-кто из ребят примыкал к его свите, тем более что он был с северных окраин города, известных своими хулиганскими шайками. По одному его кивку могли изрядно отдубасить.

И вот наступила минута, проявляющая суть: кто ты, с кем ты? Для Константина и его «подданных» проблем не было: они мгновенно принялись уплетать обед. Но для других… Слава представлял, какой огонь он вызовет на себя, если прочитает молитву. Но внутренний голос поколений спрашивал: «Неужели так страшен этот комарик? Неужели ты предашь нас?».

Он встал. За ним поднялись и другие верующие. Четко произнося каждое слово, Слава ощущал в них вечную силу:

Отче наш, Сущий на небесах!

Да святится имя Твое,

Да придет Царствие Твое…

Костя аж рот разинул от удивления, потом пальцем покрутил у виска, взвизгнул и скорчил рожицу. Его «подданные» стали хихикать. Классная спросила:

— Комар, что с тобой?

Казалось, на том инцидент и завершился. Но не тут-то было! Когда автобус тронулся, началось что-то странное: у тех путешественников, кто смеялся над верующими, стали болеть животы. Да так сильно, что пришлось разыскивать ближайшую больницу и оставлять их на лечение. Остальные покатили дальше познавать мир и себя.

И тут невольно возникает вопрос: ребята ели и пили одно и то же. Почему же не все попали в больницу? Что это, случайность или вразумление?

Есть духовный закон: Бог поругаем не бывает! Наши предки его чтили, а когда забыли, разразилась революция. Не таится ли в происшедшем предостережение богохульникам?

Проезжая мимо погоста, ребята перекрестились. Классная взяла в руки микрофон и прочитала удивительные строки поэта Анатолия Жигулина:

О, мои счастливые предки,

Как завидую нынче вам!

Вашим вербным пушистым веткам,

Вашим сильным добрым рукам.

Слышу дальний звон колокольный.

Это солнце гудит весной.

Вижу белые колокольни,

Вознесенные над землей.

Как легко уходить вам было,

Покидать этот белый свет!

Одуванчики на могилах

Говорили, что смерти нет.

Знали вы, что земные звуки

Будут слышать назло судьбе

Ваши дети и ваши внуки,

Вашу жизнь пронося в себе.

А что ты передашь потомкам, мой друг?

Тайна святых строк

Как-то утром к святому Иоанну Златоусту пришел посетитель. Келейник святителя Прокл, собираясь доложить владыке, приоткрыл дверь и сразу же притворил ее, предупредив пришедшего:

— Придется подождать. У епископа кто-то есть. Предупредить-то предупредил, а сам призадумался:

«Кто же там? И как он мог туда проникнуть, минуя приемную? Я ведь никуда не отлучался. Странно… Очень странно…».

Прошел час. Посетитель опять напомнил о себе:

— У меня нет времени ждать. Дело неотложное. Прокл вновь заглянул в щелочку и опять был вынужден отказать:

— Не могу помешать. Владыка занят. Он не один. Подождали еще: никто не выходит из кабинета. Посетитель стал нервничать. Прокл пытался его успокоить, но тут ударили к заутрене колокола. Пришел час идти на службу.

Прокл вошел в приемную и удивленно заметил, что у епископа никого нет.

— Как никого? Я же своими глазами…

Попросив прощения, келейник поделился своим смущением:

— К Вам просился посетитель, но я, убедившись, что у Вас кто-то есть, уговаривал пришедшего подождать.

— Но у меня никого не было! — удивился Иоанн.

— Как не было? Я своими глазами видел, что кто-то стоял за Вашей спиной и что-то диктовал, а Вы писали.

— Я действительно писал толкование на слово Иоанна Богослова.

При этом они посмотрели на икону Апостола — любимца Господа, которая всегда висела над столом епископа. И тут Прокл воскликнул:

— Да! Да! Именно он стоял за Вами и что-то говорил, говорил, а Вы писали…

Так открылась тайна возникновения святой книги.

Книги и стая

Выбравшись из попутки, Иван глянул окрест и сердце его сжалось. Родную деревеньку трудно было узнать. Сохранившиеся домишки покосились, а то и вовсе вместо соседской хаты — бурьян.

Правда, его домик уцелел, но в нем никого. От родных лишь могилки на погосте. Они-то, быть может, и звали. Да и куда ему податься, когда корни его тут. От этих корней он один из их рода остался, да еще земля-матушка. Чем-то и она притягивала, будто зов предков.

Председатель сельсовета обрадовался бывшему фронтовику. Хоть и покалечен изрядно, но теперь каждый мужик ох как надобен жизнь воскрешать. Поручили Ивану детей обучать, пока настоящих учителей в село не пришлют.

Детишки полюбили дядю Ивана. Он им грамоту преподавал как драгоценную эстафету поколений. Пушкина, Лермонтова, Гоголя озвучивал. Детворе дивом казалось: сидит перед ними дядя-сосед, глазами по каким-то значкам бегает, а перед их внутренним взором возникают «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Ребятишки будто на машине времени по разным землям и эпохам странствовали, к сердцам и душам людей прикасались.

Но все имевшиеся в деревне книги скоро оказались прочитанными, а новых — нет. Как на передовой, когда боеприпасы на исходе, а противник наступает. Стал Иван обходить односельчан, выпрашивать, как подаяние, уцелевшие издания. Боялся — угаснет детская любознательность, а потом поздно будет. Возникнут другие желания и закроются юные сердца для возвышенных мыслей и чувств. Но, как ни искали по сундукам и чердакам, ничего путного найти не удалось. Пришлось в город отправляться.

В магазине он долго выбирал книги. Хотелось предусмотреть издания на любой возраст, а денег у него — крохи. Но все-таки набил он свой походный рюкзак и решил в тот же день вернуться. На сей раз попутки не оказалось. Шел, предвкушая детскую радость при виде такого клада захватывающих историй. Тяжеловато идти, но…

Утомившись, Иван выбрал пригорок, прилег отдохнуть да и вздремнул чуток.

Проснулся он от холода. Огляделся, а вокруг, откуда ни возьмись, снег глубокий. Встал. Преодолевая сугробы, вышел к дороге и с ужасом увидел стаю волков, которые к нему приглядывались: нет ли у человека оружия? А у него только книги. Звери стали медленно приближаться. Мужчина вспомнил, что все животные огня боятся, и зажег книжку, которая вспыхнула факелом. Волки замерли. Глянул на них внимательнее, а они какие-то невиданные, страшные.

Он бросился от них, одну за другой поджигая книги. Звери то останавливались, то, чуть пламя угасать начинало, снова приближались. И опять вспыхивали страницы. Одна лишь мысль — спастись! Еще одна книжка сгорает, еще одна… Жить-то хочется! Каждая сожженная страничка — это спасение еще на несколько секунд.

Рюкзак опустел, но вот уже совсем рядом дома. Собаки, учуяв волчий дух, подняли шум. А в руках у него догорает последняя книжка, аж пальцы обожгла.

От ожога Иван вздрогнул, и видение исчезло…

Он на том же пригорке, где прилег отдохнуть. Вокруг ни снега, ни стаи. Книжки у него под головой. «Что за сон такой странный? Не подсказка ли это какая?» — подумал Иван и быстро зашагал по знакомой дороге.

Книги он доставил в библиотеку. Но непонятная история не прошла даром: вновь дали знать о себе фронтовые раны. Вскоре его отправили в госпиталь, где он пробыл несколько лет, заочно учась на библиотечном факультете. Женился на медсестре, которая заботливо за ним ухаживала, свои дети пошли, потом внуки. Так и осел в городе, хотя чувство долга перед деревенской детворой не покидало его.

В родном селе фронтовик появлялся редко, привозя пачки книг для библиотеки. Но к своему огорчению замечал: они пылились на заброшенных полках — мало кто сюда наведывался.

Село постепенно становилось другим. Бросались в глаза антенны на домах. Сбылось предсказание, данное еще в XVIII веке: наступит время, и в избах в красном углу вместо икон поставят ящики, а из крыш будут торчать рога. Реальностью стали и слова писателя Лялина: «Свет телевизора в каждом окне: это лампадки зажглись сатане».

Особо его огорчал иной внутренний настрой людей. Ребята, подобные тем, которые когда-то ловили каждое его слово, теперь будто оглохли. Собирались, как они говорили, «побалдеть», пили, сквернословили. Иван несколько раз пытался увлечь их чем-нибудь значительным, глубоким, но интерес к разговору у них быстро угасал. Время явно было упущено.

Раньше вдохновенные слова великих писателей, яркие судьбы любимых героев проживались ими всем сердцем, обогащая духовный опыт. Ныне клипы и боевики убили в них способность к сотворчеству, сопереживанию. Целое поколение, предавшее себя во власть компьютерных игр и телевидения, превращалось в зомби. Кто-то неустанно похищал их души.

По ночам его мучила совесть. Не предал ли он в свое время деревенскую детвору, променяв свой долг на городской комфорт? Как ответит за доверенные ему души?! Что теперь с ними? Читают ли? И если читают, то что?

Недавно сообщалось, что двое солдат, захватив оружие, покинули воинскую часть и по дороге убили милиционера. Причин для преступления не было. Они даже не понимали, что сотворили. Следствие установило, что последняя книга, взятая ими в библиотеке, называлась «Убить мента». Все описанное в ней они претворили в действительность, один к одному. Вымышленные образы словно вселились в реальных солдат и повелевали их волей, поступками.

Временами Ивану вспоминалось то, что привиделось на пригорке. Он знал, что снам доверять нельзя, однако в этом видении таился некий символ, смысл…

Фронтовик пытался понять: что за сатанинская стая на него нападала и что означает факел, ее разгоняющий? По крупицам искал ответ в Священных книгах. У святого Иоанна Златоуста встретил слова «от мысленного волка звероуловлен буду». Да, то и были мысленные звери. Не они ли поедают беззащитные детские души? Ныне же мысленные, виртуальные волки из отдельных стай превратились в массовое нашествие на народную душу.

А факел? Какой смысл в нем? Старцы предостерегают: без духовных книг спастись нельзя. «Слово Мое не подобно ли огню, — говорит Господь» (Иеремия 23, 29). И псалмопевец Давид поведал о себе: «Воспылало сердце во мне, и огонь разгорелся в размышлении моем» (Пс. 38, 4).

Дай Бог, чтобы этот святой огонь воспылал и в наших мыслях, и в наших сердцах!

Неведомая сила

Древний Константинополь украшало множество храмов, расписанных замечательными мастерами. Одна из икон, на которой сиял лик святого Апостола Иоанна Богослова, находилась над городскими вратами. Как повествуется в старинной рукописи, около дивной иконы утром и вечером, замирая, останавливался мальчуган — круглый сирота, пасущий за еду гусей.

Мальчик пытался на песке запечатлеть красивые черты старца, но у него ничего не получалось. С сердечной простой он молился:

— Святой Иоанне, научи меня писать иконы так, как тот, кто написал этот твой образ. Помоги мне, отче!

Однажды во время молитвы к нему подошел благообразный старец. Расспросив мальчика о его просьбе, он написал на бумаге несколько строк и, передавая ее юному молитвеннику, сказал:

— Завтра рано утром встань у входных дверей храма святой Софии. Туда на службу пойдет главный царский иконописец. Попроси, чтобы тебе указали на него, и передай ему это письмо.

Мальчик робко все исполнил. Художник, прочитав письмо, был очень удивлен. Еще бы! Ведь там говорилось: «Я, Иоанн Богослов, возлежащий во время вечери на груди Господа, посылаю к тебе, иконописцу, этого мальчика, пасущего гусей, чтобы ты научил его писать иконы лучше, чем сам умеешь».

— Откуда у тебя это письмо? — недоверчиво спросил художник.

Ничего не утаивая, мальчуган поведал все, как было.

— Хорошо. Я возьму тебя в ученики. Пойдем.

Мальчик поселился у художника. Самолюбие царского иконописца было задето повелением научить пастушка писать иконы лучше, чем пишет он сам. Потому он и не думал учить его, поручая ученику лишь растирать краски.

Миновало два года. Мальчик взрослел, но искусство писать иконы так и оставалось для него мечтой. Однако он не переставал молить о нем своего небесного покровителя. И как-то однажды он услышал:

— Что ты делаешь, чадо?

Увидев знакомого старца, мальчик смущенно пролепетал:

— Растираю краски.

Разговор этот происходил в строящейся церкви во имя Апостола Иоанна Богослова, которую поручили расписывать царскому иконописцу. И вот сам Апостол, на вечере возлежащий на груди Христа, подвел мальчика к подготовленной стене, где должна была быть написана его икона. Подвел и повелел:

— Пиши!

— Я же не умею! — затрепетал мальчуган. — Я никогда не пробовал!

— Смотри на меня и пиши! — приказал святой Иоанн, вложив в трясущиеся пальчики кисть.

Неведомая сила снизошла на ученика. Всматриваясь в небесные черты Апостола, он приступил к иконописи. Когда сие таинство завершилось, весь храм наполнился неземным светом. Юный иконописец оглянулся, по святого Иоанна уже не было.

Весть об этом чуде передавалась из уст в уста, из поколение в поколение.

Иной взгляд

(По воспоминаниям З.В. Ждановой)

Мать недоумевала. Отправила сына-студента, умницу, в Крым на каникулы… Надеялась, отдохнет и окрепнет.

А что вышло? Что вышло!.. Ох, эта молодость, бездумная молодость… Погулял с девушкой… Та при расставании потребовала: «Женись!». Ишь чего захотела! Ему же еще учиться да учиться.

Он ей об этом и сказал.

— Ах, так! — Девица какими-то неведомыми способностями обладала. — Тогда ты не достанешься никому!

И приговор свой немедленно привела в исполнение: перед взором сына возникла черная восточная женщина, другими не видимая. После этого ее сын-любимец разума лишился.

Мало того что муж погиб на фронте, а тут… Есть ли большее горе для матери? И жив, и…

Все средства потратила. Но даже зарубежные медицинские светила признавались: «Наука ничем помочь не может. Тут нечто запредельное».

Чушь какая! «Запредельное»! Марксизм-ленинизм давно со всем «запредельным» покончил. Свихнулся парень — и все тут. Ум за разум зашел. Сколько таких мы в психушку упрятывали! Чуть отклонится от линии партии…

Но здесь совсем другая политика. Что же делать? Материнское сердце не находило покоя.

И тут кто-то шепнул с опаской:

— Есть человек, многих исцеляла.

— Кто? Слепорожденная? Безграмотная? Да как ты мне, комиссару, посмела такое советовать?! Да я…

Но вспышка гнева быстро прошла. А что, если… В народе всякое болтают. Может, и не зря? Не бывает же дыма без огня. Стой, стой! Вдруг узнают, что к той, за кем НКВД охотится, я обратилась… Ведь не только из партии, но и со всех должностей вышибут, пайка лишат, туда, где сынок, упекут… Что тогда она будет делать?

Но вот перед слепой старушкой с маленькими ручками и короткими ножками стоит комиссар в кожанке. Нет, не комиссар, а мать.

— Помогите мне. Я пришла к вам от отчаяния! Мне больше некуда идти.

Святая блаженная Матронушка мысленно заглянула в нее.

— Если Господь вылечит сына, в Бога поверишь?

Комиссар призналась:

— Я не знаю, как это… верить.

Вот так! Главный вопрос бытия… Не о нем ли Господом сказано: «По вере вашей будет вам»?

Комиссар же, «вершитель истории», лепечет: «Я не знаю, как это… верить».

Матронушка предупредила:

— Ну, смотри!

Потом помолилась над принесенной водой, налила в пузырек и, подавая, сказала:

— Сейчас же поезжай в больницу, договорись с санитарами, чтобы крепко держали сына, когда будут выводить. Он биться начнет, а ты постарайся плеснуть воду ему в глаза и обязательно в рот попади.

Для слепой, прикованной к постели, не существовало ни пространства, ни времени. Все случилось так, как она предсказала.

Сына вывели с одной стороны, с другой подошла мать с пузырьком. Он, вырываясь из рук санитаров, закричал:

— Мама, выбрось то, что у тебя в кармане лежит. Не мучай меня!

Этот вопль сразил комиссара. Как он мог узнать о воде? Это уже действительно что-то запредельное! Она плеснула ему водой в глаза и уста…

Прошло еще несколько мгновений, и сын, иными глазами посмотрев вокруг, тихо сказал:

— Как хорошо!

А потом потрясенная мать на коленях благодарила святую.

Content

Ганаго Борис И дана была встреча... [Сборник рассказов]

Борис Ганаго И дана была встреча…

Уже поздно?

Раскрылась Бездна…

Ослепление

Опасные игры

Стрелочник

Можно ли в это поверить?

И дана была встреча…

Голос предков

Тайна святых строк

Книги и стая

Неведомая сила

Иной взгляд