Герман Смирнов

Очищение армии

© Смирнов Г. В., 2007

© ООО «Алгоритм-Книга», 2007

* * *

Лукавая реабилитация

Запретное в 1940-е годы имя маршала Михаила Николаевича Тухачевского, расстрелянного в 1937 г. по обвинению в государственной измене, стало усиленно превозноситься средствами массовой информации с октября 1961 г., после того как на XXII съезде КПСС Н. С. Хрущев впервые обнародовал версию гибели полководца, получившую тогда широкое хождение за границей. Согласно этой версии, Тухачевский и его сподвижники – И. Э. Якир, И. П. Уборевич, А. И. Корк, Р. П. Эйдеман, Б. М. Фельдман, В. М. Примаков, В. К. Путна и Я. Б. Гамарник – не были изменниками родины, врагами народа и германскими шпионами, как утверждали их обвинители, а пали жертвами гитлеровских спецслужб, сфабриковавших фальшивые документы о существовании «заговора военных» в РККА и подбросивших их И. В. Сталину через чехословацкого президента Э. Бенеша…

Это заявление Хрущева, можно сказать, распахнуло шлюзы гласности в отношении некогда репрессированных военачальников, и в какие-нибудь пять-шесть лет пресса, радио и телевидение в нашей стране создали настоящий культ личности Тухачевского и его подельников.

Тайный смысл этой пропагандистской компании, ведшейся под благородным лозунгом восстановления исторической истины и попранной справедливости, долгое время оставался скрытым от непосвященных. И лишь с наступлением горбачевской перестройки стало ясно: в начале 1960-х годов Хрущев начал долговременную акцию по искажению истории Великой Отечественной войны. Велась она осторожно, исподволь, не путем открытых нападок, а путем смещения оценок и акцентов, путем непомерного захваливания одних и намеренного замалчивания других. И в этой компании репрессированным в 1937 г. военачальникам отводилось немаловажное место…

В 1969 г., когда вышло в свет первое издание «Воспоминаний и размышлений» маршала Г. К. Жукова, в СССР было издано около десятка биографий Тухачевского, Уборевича, Якира и Гамарника общим тиражом около полутора миллиона экземпляров. А о Жукове, Рокоссовском, Василевском, Коневе и других великих полководцах, выигравших величайшую в истории войну, не было тогда издано ни одной – ни одной! – книги. Больше того, Л. Никулин (Ольконицкий) в своей книге «Тухачевский» уже бросил провокационную мысль о том, что репрессированные военачальники могли бы выиграть эту войну быстрее и с меньшими потерями…

И хотя в 70–80-х годах наряду с книгами о репрессированных красных генералах стали появляться и труды о полководцах Великой Отечественной войны, в общественном сознании репрессированные краскомы, никогда не воевавшие с серьезным противником, уже затмевали действительно выдающихся полководцев, совладавших с врагом невиданной дотоле силы!

Пораженный этим открывшимся мне результатом лукавой хрущевской реабилитации, я начал критически перечитывать панегирические статьи и книги о Тухачевском и с изумлением обнаружил в них массу голословных восхвалений, явных нелепостей, подозрительных умолчаний и искаженных сведений.

Но когда мы с майором Д. Зениным написали статью «Тухачевский: легенды и реальность», в которой указывали на все эти нелепости, многие редакции с негодованием отвергли ее, расценив как попытку бросить тень на память достойного человека. Благодаря решительности главного редактора «Литературной России», ныне покойного Э. Сафонова, статья эта увидела свет в 1990 г. и вызвала шквал возмущенных писем. Их анализ показал: хотя выдумки перестроечных публицистов получили широкое хождение в читательский массе, серьезного обоснования они не имеют и опровергаются без труда.

После публикации статьи «Споры о Тухачевском» («ЛР» № 3, 1991), в которой я честно и подробно ответил на все читательские письма-возражения, фигура Тухачевского в средствах массовой информации как бы отошла в тень. Перестроечная демократическая печать перестала петь ему дифирамбы, так как именно в это время начали публиковаться разоблачительные материалы о неумелых и даже провокационных действиях Тухачевского в польской кампании 1920 г., а также о его зверствах над русскими людьми при подавлении Кронштадтского и Антоновского мятежей. Наконец, в «Военно-историческом журнале» впервые были опубликованы собственноручные показания на допросах самого Тухачевского, где он изложил разработанный заговорщиками план поражения СССР в войне с Германией с такими подробностями, придумать которые было не под силу никакому следователю…

Поскольку все эти материалы рассеяны в сравнительно малодоступных периодических изданиях, у меня возникла мысль собрать их в один сборник, предлагаемый ныне вниманию читателей. Тем из них, кому эта книга покажется односторонней и вызовет раздражение или даже отторжение, рекомендую для чтения панегирические биографии репрессированных военачальников, список которых приведен на последней странице этого сборника.

Герман Смирнов

Борис Викторов

Как мы реабилитировали «заговорщиков»

Записки военного прокурора

Новый 1955 год я встретил в самолете на пути из Новосибирска в Москву. Конечно, беспокоил вопрос: зачем меня, прокурора Западно-Сибирского военного округа, вызвал Генеральный прокурор Союза ССР Р. А. Руденко? Роман Андреевич раскрыл лежавшую на столе папку, я увидел свое личное дело. Он сказал:

– Вы назначаетесь на должность заместителя главного военного прокурора. Надо неотложно сформировать специальную группу военных прокуроров и следователей из тех, кто не имел в прошлом отношения к спецподсудности. Группа должна заняться рассмотрением жалоб и писем по поводу реабилитации необоснованно осужденных, и прежде всего делом о «военно-фашистском заговоре».

* * *

Итак, специальная группа военных прокуроров и следователей Главной военной прокуратуры (ГВП), предназначенная для пересмотра дел по «вновь открывшимся обстоятельствам»… Кто же в нее вошел? Николай Григорьевич Савинич, перед войной окончил Минский юридический институт, участвовал в войне с белофиннами, в Великой Отечественной… Николай Лаврентьевич Кожура, выпускник Военно-юридической академии, положительно зарекомендовал себя на практической работе в должности военного следователя… Их непосредственный начальник – Дмитрий Павлович Терехов, имевший опыт работы не только в органах военной юстиции, но и в центральном партийном аппарате.

Перед нами на столе – уголовное дело по обвинению М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира, И. П. Уборевича, А. И. Корка, Р. П. Эйдемана, Б. М. Фельдмана, В. М. Примакова и В. К. Путны в преступлениях, предусмотренных статьями 58^1б, 58^8 и 58^11 УК РСФСР. Все это – особо опасные государственные преступления: измена Родине, шпионаж, террор, создание контрреволюционной организации. Уже по одному перечислению статей Уголовного кодекса можно было судить о тяжести преступлений поименованных на обложке лиц.

Первые страницы дела… Справки на арест: «Органы НКВД располагают данными о враждебной деятельности…» О самой деятельности ничего конкретного… А где санкции прокурора на арест? Нет санкций… Не может быть! Ищем. Убеждаемся, нет! Как же это возможно?.. Ведь всего полгода прошло, как была принята новая Конституция!

Продолжаем размышлять: кто же они, заговорщики?.. Тухачевский – Маршал Советского Союза, остальные – тоже военачальники высочайшего ранга. Но буквально ничего об их жизненном и боевом пути. Изменники, предатели. И все.

Скажу честно: мы мало что толком знали об этих людях! Гражданской войны, собственно, мы не видели. Потом, когда повзрослели, только и слышали: шла гражданская война, была ожесточенная битва с белогвардейцами, с интервентами, все эти победы принадлежат Иосифу Виссарионовичу Сталину. Среди героев Гражданской войны чаще всего называли Ворошилова и Буденного. Распевали песни о них. Знали, конечно, Чапаева, Щорса, Пархоменко. Вот и все… А эти? Они-то что сделали?

Мои коллеги просмотрели массу документов, книг, газет, журналов, пришел в Главную военную прокуратуру и писатель Лев Никулин, разложил на столе свой архив, сказал:

– С «главарем», маршалом Тухачевским, я был знаком. Хорошо знаю весь его жизненный путь…

Коротко, буквально в нескольких словах, о Тухачевском и его «однодельцах».

МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ ТУХАЧЕВСКИЙ: родился в 1893 г., член большевистской партии с апреля 1918 г., командующий армиями и фронтами в годы гражданской войны, награжден орденами Ленина и Красного Знамени, кандидат в члены ЦК ВКП(б), член ЦИК СССР, до 11 мая 1937 г. первый заместитель наркома обороны СССР, а с 11 мая – командующий войсками Приволжского военного округа, 26 мая 1937 г. арестован.

ИОНА ЭММАНУИЛОВИЧ ЯКИР: родился в 1896 г., член большевистской партии с апреля 1917 г., награжден тремя орденами Красного Знамени, член ЦК ВКП(б) и ЦИК СССР, командующий войсками Киевского военного округа, командарм 1-го ранга.

ИЕРОНИМ ПЕТРОВИЧ УБОРЕВИЧ: родился в 1896 г., член большевистской партии с апреля 1917 г., награжден тремя орденами Красного Знамени, кандидат в члены ЦК ВКП(б) и член ЦИК СССР, командующий войсками Белорусского военного округа, командарм 1-го ранга.

АВГУСТ ИВАНОВИЧ КОРК: родился в 1887 г., член партии с 1927 г., награжден двумя орденами Красного Знамени, член ЦИК СССР, начальник Военной Академии имени М. В. Фрунзе, командарм 2-го ранга.

РОБЕРТ ПЕТРОВИЧ ЭЙДЕМАН: родился в 1895 г., член партии с марта 1917 г., награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды, член ЦИК СССР, председатель Центрального совета Осоавиахима СССР, комкор.

БОРИС МИРОНОВИЧ ФЕЛЬДМАН: родился в 1890 г., член партии с 1919 г., начальник одного из Главных управлений Красной Армии, комкор.

ВИТАЛИЙ МАРКОВИЧ ПРИМАКОВ: родился в 1897 г., член партии с 1914 г., награжден тремя орденами Красного Знамени, член ЦИК СССР, заместитель командующего войсками Ленинградского военного округа, комкор.

ВИТОВТ КАЗИМИРОВИЧ ПУТНА: родился в 1893 г., член партии с февраля 1917 г., награжден орденами Красного Знамени, военный атташе в Великобритании (по 1936 г.), комкор.

Словом, это были яркие образы настоящих большевиков-ленинцев. Усомниться в преданности этих людей Советской власти, казалось, было совершенно невозможно. Но юристы не могут полагаться на эмоции. Пока же перед нами лежало дело, заключительным документом которого был приговор Специального судебного присутствия, в котором говорилось: все они – враги народа… За справками на арест шли протоколы допросов. В один голос, без каких-либо противоречий все арестованные признали, что занимались вредительством, шпионажем, сорганизовавшись в заговор, ставили своей целью свержение Советской власти.

В итоговом документе – обвинительном заключении – утверждалось:

«Следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Гамарника Я. Б. в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения, совершали вредительские акты в целях подрыва мощи Рабоче-Крестьянской Красной Армии, подготовили на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать расчленению Советского Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов».

Далее к делу была приобщена копия сообщения «В Прокуратуре Союза ССР» (опубликовано в печати 11 июня 1937 г.):

«Дело арестованных органами НКВД в разное время Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. П., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. М. и Путны В. К. расследованием закончено и передано в суд…»

Вот что сразу обратило на себя внимание: несоответствие дат арестов с датами первых допросов, которые были учинены спустя несколько дней. Не могло же быть так, чтобы арестованных не допрашивали? Предполагали, что допросы велись, но показания не устраивали тех, кто возбудил это дело. Показания, безусловно, были нужны, но какие? Только и только признательные. Получить их надо было любой ценой…

Мы заметили на нескольких страницах протокола серо-бурые пятна… Такие пятна оставляют капли крови… Может быть, это тоже кровь? Проконсультировавшись со специалистами, назначили судебно-химическую экспертизу… Оказалось, действительно кровь.

Все очевиднее становилась необходимость испросить у следователей разъяснений по всем этим вопросам. Но где они, эти следователи? Ведь прошло почти двадцать лет. Сотрудники ГВП занялись их розыском…

* * *

Но вернемся пока к материалам. Вот стенограмма-протокол заседания Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР. Состоялось оно 11 июня 1937 г. и началось в 9 часов утра.

Председательствовал армвоенюрист В. В. Ульрих. Подсудимым разъяснили: дело слушается в порядке, установленном законом от 1 декабря 1934 г. Это означало: участие защитника в судебном процессе исключается, приговор окончательный и обжалованию не подлежит…

Стенограмма состояла всего из нескольких страниц. Это свидетельствовало о примитивности разбирательства со столь тяжкими и многочисленными обвинениями. Да и тот факт, что весь «процесс» длился один день, говорил сам за себя. Пересказать все содержимое стенограммы нет необходимости. Чтобы лучше представить себе, какие показания давали подсудимые по тому или иному пункту обвинений, их сгруппировали. И вот что получилось.

Тухачевский прежде всего заявил: «У меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к Отечеству, которое с Гражданской войны защищал… Что же касается встреч, бесед с представителями немецкого Генерального штаба, их военного атташата в СССР, то они были, носили официальный характер, происходили на маневрах, приемах. Немцам показывалась наша военная техника, они имели возможность наблюдать за изменениями, происходящими в организации войск, их оснащением. Но все это имело место до прихода Гитлера к власти, когда наши отношения с Германией резко изменились…»

Аналогичные показания дали Уборевич, Корк, Фельдман, Якир, Путна. Кроме того, Якир учился в 1929 г. в академии генерального штаба Германии, читал там лекции о Красной Армии, а Корк некоторое время исполнял обязанности военного атташе в Германии.

Какие же именно виды военной техники или сведения разгласили подсудимые и действительно ли они составляли военную тайну? Ответа в деле не оказалось. Да его тогда и не искали…

Выяснялся на суде и такой вопрос: разделяли ли подсудимые взгляды лидеров троцкизма, правых оппортунистов, их платформы? На этот вопрос Тухачевский ответил: «Я всегда, во всех случаях выступал против Троцкого, когда бывала дискуссия, точно так же выступал против правых».

Это утверждение никем не было опровергнуто. Путна же признал «наличие связей» со Смирновым И. Н., Фельдман – с Пятаковым.

Однако никакой ясности в характер этих связей внесено не было. Суду сообщалось, что эти люди высказались против политики нашей партии и намекали на возможное сотрудничество их оппозиций с военными, но оно не состоялось…

Другое тяжкое обвинение – вредительство по ослаблению мощи Красной Армии. По поводу этого пункта обвинения Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич разъяснили, что да, замедлялись темпы строительства военных объектов, реконструкции желдорузлов, формирования воздушно-десантных частей и т. д. Да, было немало недостатков и упущений в боевой подготовке войск, в чем они признавали свою ответственность.

В то же время Тухачевский заявил следующее: «Если бы немного поднажали и дополнительные средства дали, то я считаю, что нет никаких в этом затруднений, наше положение чрезвычайно сильно выиграет и мы польско-германский блок можем поразить».

Как вредительство со стороны Тухачевского и активно поддерживающих его Уборевича и Якира расценивалось их настойчивое отстаивание концепции ускоренного формирования танковых соединений за счет сокращения численности и расходов на кавалерию. С резким осуждением такой концепции выступил на суде С. М. Буденный. И другие члены присутствия задавали подсудимым вопросы, пытаясь изобличить их в предательстве интересов Красной Армии: и Блюхер, и Белов, в особенности Алкснис, добиваясь, например, от Корка ответа на вопрос по поводу передачи сведений представителям немецкого генерального штаба о войсках Московского военного округа. Корк отвечал, что неоднократно встречался с немцами на дипломатических приемах, вел разговоры, но сообщал сведения, которые можно было давать. Ульрих неизменно спрашивал: «Вы подтверждаете показания, которые давали на допросе в НКВД?» Когда Тухачевский, Якир, Корк, Уборевич пытались что-то разъяснить, Ульрих обрывал: «Вы не читайте лекций, а давайте показания». Однако подсудимые продолжали утверждать, что они правы, что будущая война будет войной моторов…

Наконец, выяснился вопрос: был ли у подсудимых сговор по поводу отстранения К. Е. Ворошилова от руководства Красной Армией? Тухачевский, Уборевич, Корк, Путна признали, что разговоры об отстранении Ворошилова между ними велись. Уборевич уточнил: когда решили поставить в правительстве вопрос о Ворошилове, то «нападать на Ворошилова по существу уговорились с Гамарником, который сказал, что крепко выступит против Ворошилова».

Почему хотели выступить против Ворошилова? Какие ошибки и упущения могли быть поставлены в вину наркому? На суде этого не выясняли. Намерение же подсудимых обратиться в правительство расценили как вынашивание террористических намерений в отношении товарища Ворошилова.

Теперь о «последнем слове» подсудимых. Все они, за исключением Примакова, заявили о своей преданности делу революции, Красной Армии, лично товарищу Сталину. Просили о снисхождении… Раскаивались, если в чем-то и были виноваты.

«Последнее слово» Примакова оказалось, по сути, обвинительной речью в адрес всех остальных подсудимых. Он заявил:

«Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре. Ни в истории нашей революции, ни в истории других революций не было такого заговора, как наш, ни по целям, ни по составу, ни по тем средствам, которые заговор для себя выбрал. Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы, все, что было контрреволюционного в Красной Армии, собралось в одно место, под одно знамя, под фашистское знамя Троцкого. Какие средства выбрал себе этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для какой цели? Для восстановления капитализма. Путь один – ломать диктатуру пролетариата и заменять фашистской диктатурой. Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию больше 70 человек-заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора… Я составил себе суждение о социальном лице заговора, то есть из каких групп состоит наш заговор, руководство, центр заговора. Состав заговора из людей, у которых нет глубоких корней в нашей Советской стране потому, что у каждого из них есть своя вторая родина. У каждого персонально есть семьи за границей. У Якира – родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича – в Литве, Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдеман связан с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной…»

Откровенно говоря, в ГВП были поражены. Что мы знали о Примакове? Родился в бедной крестьянской семье на Украине. В юношеском возрасте включился в борьбу с самодержавием. Испытал пытки в царских застенках, прошел несправедливое судилище, все тяготы ссылки. Отважный кавалерист, командовал славным кавкорпусом Червонных казаков, о котором сложены песни, как о коннице Буденного. Примаков и Буденный соперничали в славе… Немаловажное обстоятельство – Примакова арестовали на год раньше Тухачевского. Все это время с ним «работали». Что же, выходит, подавили за год волю? Стал человек послушным?.. На эти пока неясные вопросы нужны были точные ответы.

* * *

К работе Главной военной прокуратуры подключились сотрудники Комитета государственной безопасности, к тому времени значительно обновленного. Совместное расследование углублялось в следующем направлении: а были ли какие-либо материалы до возникновения дела о «военно-фашистском заговоре»?

В одном из старых дел обнаружили показания двух офицеров, служивших в прошлом в царской армии, которые вдохновителем деятельности их антисоветской организации называли… Тухачевского. Оказалось, что копии протоколов этих допросов были препровождены Сталину и доложены ему. Сталин направил их г. К. Орджоникидзе с такой запиской: «Прошу ознакомиться. Поскольку это не исключено, то это возможно».

Следов реагирования Орджоникидзе на эту записку мы не нашли. Но предположили, что Орджоникидзе отнесся к этим заявлениям как к клевете. Он хорошо знал Тухачевского, знал, что тот ни к каким оппозициям не примыкает, постоянно повышается в должностях. Однако тень подозрения все же сохранилась… Еще раньше в Наркомат по военным и морским делам поступила информация секретаря парткома Западного военного округа, в которой Тухачевский обвинялся в неправильном отношении к коммунистам, подчиненным и даже в аморальном поведении. М. В. Фрунзе наложил на информацию резолюцию: «Партия верила тов. Тухачевскому, верит и будет верить». Однако донос был сохранен, и наблюдательное производство на Тухачевского, как видим, пополнялось.

В нем хранилась и записка из показаний арестованного комбрига Медведева, исключенного из партии за принадлежность к троцкизму. Медведев заявил, что ему еще в 1931 г., стало «известно» о существовании в центральных управлениях РККА контрреволюционной троцкистской организации.

Это показание Медведев дал 8 мая 1937 г., а 13 мая 1937 г., по указанию наркома внутренних дел Ежова был арестован ближайший соратник Дзержинского Артур Христианович Артузов – один из руководящих работников НКВД. На одном из допросов Артузов «показал», что в 1930-е годы в поступившей из Германии информации сообщалось, что в Красной Армии готовится заговор, возглавляет его генерал Тургуев. Артузов разъяснил следователю, что проведенный тогда же проверкой было выяснено, что под фамилией Тургуев в 1931 г. в Германию ездил Тухачевский. Об этой информации Артузов доложил предшественнику Ежова Ягоде. Тот заявил: «Это несерьезный материал, сдайте его в архив».

Вот об этом-то показании Артузова и доложили Ежову. А дальше события развивались таким образом: Тухачевский был арестован. Одновременно арестовали тех, кого потом отнесли к числу организаторов «военно-фашистского заговора». В невероятно короткие сроки бригада следователей провела предварительное расследование.

Удалось выяснить, и как в те годы НКВД вообще вело следствие, и, в частности, как оно началось и продолжалось по делу Тухачевского.

Привлеченный в 1950-е годы к ответственности бывший следователь центрального аппарата НКВД Шнейдеман дал такие пояснения:

«Авторитет Ежова в органах НКВД был настолько велик, что я, как и другие работники, не сомневался в виновности лица, арестованного по личному указанию Ежова, хотя никаких компрометирующих данное лицо материалов следователь не имел. Я был убежден в виновности такого лица еще до его допроса и потому на допросе стремился любым путем добиться от этого лица признательных показаний».

Просмотрели дело другого осужденного – следователя Радзивиловского. Вот его собственноручные показания:

«Я работал в УНКВД Московской области. Меня вызвал Фриновский и поинтересовался: проходят ли у меня по делам какие-либо крупные военные? Я ответил, что веду дело на бывшего комбрига Медведева, занимавшего большую должность в Генштабе, уволенного из армии и исключенного из партии за принадлежность к троцкистской оппозиции. Фриновский дал мне задание: «Надо развернуть картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии, раскрытие которого выявило бы огромную роль и заслугу Ежова перед ЦК». Я принял задание к исполнению. Не сразу, конечно, но я добился от Медведева требуемых показаний о наличии в РККА заговора и о его руководителях. О полученных показаниях было доложено Ежову. Он лично вызвал Медведева на допрос. Медведев заявил Ежову, что показания его вымышленные. Тогда Ежов приказал вернуть Медведева любыми способами к прежним показаниям, что и было сделано, а его заявление об отказе не фиксировать. Протокол же с показаниями Медведева, добытыми под физическим воздействием, был доложен Ежовым в ЦК. После этого последовали аресты Тухачевского и других заговорщиков… Не пытаюсь полностью снять с себя вину, но хочу, чтобы знали о той обстановке, в которой пришлось работать… Был у нас банкет по поводу награждения большой группы чекистов. Ежов в своем выступлении сказал следующее: «Мы должны сейчас так воспитать чекистов, чтобы это была тесно спаянная и замкнутая секта, безоговорочно выполняющая мои указания». Иначе я поступать не мог…»

Используя показания Медведева, арестовали Б. М. Фельдмана. Допрашивать его поручили следователю по особо важным делам Ушакову (он же – Ушиминский). В своем объяснении Ушаков позднее писал:

«Арестованный Фельдман категорически отрицал какое-либо участие в каком-либо заговоре, тем более против Ворошилова. Он сослался на то, что Климент Ефремович учил, воспитывал и растил его. Я взял личное дело Фельдмана и в результате его изучения пришел к выводу, что Фельдман связан личной дружбой с Тухачевским, Якиром и рядом крупных командиров. Я понял, что Фельдмана надо связать по заговору с Тухачевским. Вызвал Фельдмана в кабинет, заперся с ним в кабинете, и к вечеру 19 мая Фельдман написал заявление о заговоре с участием Тухачевского, Якира, Эйдемана и других».

В том же объяснении Ушаков высказал обвинение в адрес следователя Глебова, который стал сбивать Якира на отказ от показаний.

«Я, – пишет Ушаков, – восстановил Якира. Вернул его к прежним признательным показаниям, а Глебов был отстранен от дальнейшего участия в следствии… Мне дали допрашивать Тухачевского, который уже 26 мая сознался… Я буквально с первых дней работы поставил диагноз о существовании в РККА и флоте военно-троцкистской организации, разработал четкий план ее вскрытия и первым получил такое показание от бывшего командующего Каспийской военной флотилии Закупнева… Я также уверенно шел на Эйдемана и тут также не ошибся…»

Дальше Ушаков перечисляет другие свои «заслуги». А ведь таких следователей-преступников, как Ушаков, оказалось немало… Продолжая поиск, мы вышли на одного, здравствовавшего и преуспевающего в служебной карьере, но работавшего в другой, как говорится, системе. Вызвали для объяснений (не называю его фамилию, поскольку написал он правдивые объяснения). Вот выдержки:

«Примаков сидел как активный троцкист. Потом его дали мне. Я стал добиваться от него показаний о заговоре. Он не давал. Тогда его лично допросил Ежов, и Примаков дал развернутые показания о себе и о всех других организаторах заговора. Перед тем как везти подсудимых на еуд, мы все, принимавшие в следствии участие, получили указание от руководства побеседовать с подследственными и убедить их, чтобы в суде они подтвердили показания, данные на следствии. Я лично беседовал с Примаковым. Он обещал подтвердить свои показания. Кроме охраны, арестованных сопровождали и мы – следователи. Каждый из подсудимых со своим следователем сидел отдельно от других. Я внушал Примакову, что признание его в суде облегчит его участь. Таково было указание руководства…»

В связи с истечением срока давности этого следователя нельзя было привлечь к уголовной ответственности. Но он был строго наказан: лишен воинского звания генерала и привлечен к партийной ответственности.

* * *

Итак, руководили теми следователями лично Ежов и Фриновский. Оба они, как известно, тоже были арестованы в 1938 г. и осуждены. Вот какие показания они давали в свое время в суде.

Фриновский: «Ежов требовал от меня подбирать таких следователей, которые были бы или полностью связаны с нами или за которыми были бы какие-либо грехи и они знали, что эти грехи за ними есть, а на основе этих грехов полностью держать их в руках… По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали сами следователи, а не подследственные. Знало ли руководство наркомата, то есть я и Ежов? Знали и поощряли. Как реагировали? Я, честно, никак, а Ежов даже это поощрял…»

Ежов не опроверг этого. Он объяснил в суде:

«Порядок рассмотрения дел был до крайности упрощен. Он был проще и в этом смысле даже бесконтрольнее, чем по обычным уголовным делам… Прокуратура СССР не могла, конечно, не замечать всех этих извращений. Поведение Прокуратуры СССР, и в частности прокурора СССР Вышинского, я объясняю той же боязнью поссориться с НКВД и показать себя не менее «революционным» в смысле проведения репрессий. Только этими причинами я могу объяснить фактическое отсутствие какого бы то ни было прокурорского надзора за этими делами и отсутствие протестов на действие НКВД в правительство»…

Ссылкой на Прокуратуру СССР и на Вышинского Ежов, несомненно, рассчитывал на смягчение своей участи. Что касается «боязни НКВД», то ее ведь насаждал не кто другой, как сам Ежов.

Познакомились мы и с приказом наркома обороны СССР Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова № 96 от 12 июня 1937 г. В приказе сообщалось:

«С 1 по 4 июня с. г. в присутствии членов правительства состоялся Военный совет при Народном комиссаре обороны СССР. На заседании Военного совета был заслушан и подвергнут обсуждению мой доклад о раскрытой Народным комиссариатом внутренних дел предательской контрреволюционной военной фашистской организации, которая, будучи строго законспирированной, долгое время существовала и проводила подлую, подрывную, вредительскую и шпионскую работу в Красной Армии.

11 июня 1937 г. Специальное судебное присутствие Верховного суда Союза ССР признало всех подсудимых «виновными в нарушении воинского долга (присяги), измене Рабоче-Крестьянской Армии, измене Родине и постановило: всех подсудимых лишить воинских званий; подсудимого Тухачевского – звания Маршал Советского Союза и приговорить всех к высшей мере наказания – расстрелу».

12 июня 1937 г. приговор привели в исполнение.

Спустя четыре дня расстреляли и комбрига Медведева. В его деле, кроме так называемых признательных показаний в том, что он разделял взгляды троцкистов, никаких других «доказательств» не было. А в Военной коллегии, которая под председательством того же Ульриха рассматривала его дело, Медведев вообще виновным себя в контрреволюционных преступлениях не признал. О заговоре в Красной Армии заявил, что вынужденно дал ложные показания. Тем не менее неправосудный приговор был вынесен.

* * *

И все-таки следы прокурорского «надзора» за следствием по делу о военно-фашистском заговоре мы обнаружили. Вот каким оно было по объяснению тогдашнего помощника главного военного прокурора Субоцкого:

«Вышинский предложил участвовать с ним в допросе Тухачевского и других арестованных…. Я сказал, что дела не знал, с ним мне не дали познакомиться. Вышинский ответил: «Допрашивать я буду сам, а вы будете фиксировать».

Допрос всех восьми арестованных длился всего два – два с половиной часа. Показания были предельно краткими: «Признаем, что виновны, жалоб не имеем…» Но ведь жалобы были… Шли они в адрес Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Маленкова. Знакомясь с ними, те, к кому обращались арестованные, накладывали на них циничные резолюции. Некоторые из этих фактов были преданы гласности на XXII съезде КПСС.

Новое расследование по делу Тухачевского подходило к концу. На заключительной стадии в ГВП получили отзывы ряда крупных военачальников, приобретших опыт крупных сражений в ходе Великой Отечественной войны.

Они были единодушны в том, что разработанные Тухачевским и его соратниками и отрабатываемые уже в 1930-е годы на маневрах основы ведения крупных боевых операций в условиях «машинной войны» были по достоинству оценены, применены и развиты. Они сожалели, что с осуждением Тухачевского этот процесс укрепления боевой мощи Красной Армии был безусловно замедлен. Вспоминали, что перед самой войной Сталин был вынужден в своем выступлении перед руководящим составом армии признать, что мы недооцениваем роль механизированных и моторизированных армий, допускаем медлительность и ошибки в формировании соединений, оснащенных достаточным количеством танков.

К сожалению, прозрение пришло слишком поздно, и нашему народу пришлось героическими усилиями наверстывать упущенное как в армии, так и в военной промышленности.

Сразу же после раскрытия в РККА «военно-фашистского заговора» во главе с маршалом Тухачевским в центральном аппарате Наркомата обороны, а затем повсеместно в войсках и на флотах развернулась работа по разоблачению участников заговора и причастных к нему лиц.

Это превратилось в широкую кампанию, подогреваемую призывами к повышению политической бдительности. Дело дошло до того, что не могло быть ни одной воинской части, в которой не было бы хоть одного заговорщика. Нетрудно догадаться, каких масштабов достигали репрессии.

В ГВП, естественно, изучили все, что давало возможность узнать побольше о самом «заговоре» в Красной Армии, как осуществлялись практические шаги по его «ликвидации». Только с мая 1937 г. по сентябрь 1938 г. подверглись репрессиям около половины командиров полков, почти все командиры бригад и дивизий, все командиры корпусов, все командующие войсками военных округов, члены Военных советов и начальники политических управлений округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков, многие преподаватели высших и средних учебных заведений. Последствия этой «кампании» для Вооруженных Сил и для страны сказались очень скоро. И они хорошо всем известны.

Вскоре после разгрома гитлеровской Германии на Западе появилось множество книг, в которых на основе захваченных секретных документов рассказывалось о том, как в недрах немецких разведывательных органов были состряпаны документы, предназначенные для того, чтобы скомпрометировать высшее советское военное командование. Эти труды были тоже внимательно изучены.

…Окончательно убедившись, что обвинение Тухачевского и других военачальников в тяжких государственных преступлениях было необоснованным, а осуждение неправосудным, Главная военная прокуратура доложила свое заключение Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко. Вскоре от него последовало указание подготовить протест на постановление Специального судебного присутствия.

31 января 1957 г. Военная коллегия Верховного Суда СССР по заключению Генерального прокурора отменила приговор от 11 июня 1937 г., делопроизводство прекратила за отсутствием состава преступления, все проходившие по делу об участниках «антисоветской троцкистской военной организации» были полностью реабилитированы. 27 февраля 1957 г. Комитет партийного контроля при ЦК КПСС восстановил их в партии.

«Правда», 29 апреля 1988 г.

Пауль Карелл

Заговор против Тухачевского

Прошло более 30 лет с тех пор, как Военная коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор участникам так называемой антисоветской троцкистской военной организации во главе с маршалом Тухачевским и все проходившие по этому делу были реабилитированы. Однако и сегодня мы, вглядываясь в прошлое, пытаясь разобраться в событиях, скрытых пресловутыми «белыми пятнами», задаемся снова и снова вопросом: как могло случиться, что накануне самой страшной мировой войны Советский Союз фактически остался без командных кадров? Сегодня мы публикуем отрывки из книги немецкого историка, излагающего распространенные на Западе версии «дела» Тухачевского.

* * *

В апреле 1945 г., когда советские войска вступили в Ораниенбург, Потсдам, Хеннигсдорф и Гросбеерен, падение Берлина было предрешено. Но в 1941 г. немецкие войска тоже стояли у ворот советской столицы и тем не менее потерпели поражение. Почему?

Как русские объясняют «чудо» под Москвой? Их ответ прост: мы победили, потому что обязаны были победить. Мы сражались лучше и были сильнее, потому что большевизм лучше и сильнее всех других систем.

Но как же тогда объяснить победоносное немецкое продвижение вплоть до ворот Москвы? Как объяснить тот факт, что даже Сталин испытывал сомнения относительно возможности удержать Москву?

Никита Хрущев пытался устранить это противоречие на ХХП съезде КПСС в Москве в октябре 1961 г. Впрочем, среди военных уже давно ходило объяснение того, почему в первые месяцы войны русские терпели поражение, но официально оно еще никогда не звучало: немцам удалось в 1941 г. подойти к Москве, потому что Сталин лишил офицерский корпус Красной Армии лучших кадров своими безумными репрессиями в 1937–1938 годах, потому что эти казни, аресты и преследования якобы изменивших делу партии командиров почти полностью лишили войска командного состава и дезорганизовали Красную Армию.

Это примечательная версия. Сталина уже обвиняли в том, что своими просчетами он предоставил Гитлеру преимущество внезапного удара, теперь на него возлагали ответственность за поражения первых месяцев войны. Имеются ли тому веские исторические доказательства?

Согласно надежным сведениям, Сталин в ходе репрессий 1937–1938 годов уничтожил до 35 тысяч командиров Красной Армии. Поэтому изложенная выше версия вполне реальна. Если ликвидировать своих маршалов, генералов и офицеров, то не следует затем удивляться, что армия утратит боеспособность.

Устранить офицера Генерального штаба – все равно что свалить дерево: требуется в среднем от 8 до 10 лет, чтобы подготовить майора Генштаба, который мог бы организовать снабжение дивизии или руководить ее боевыми действиями. Но по приказу Сталина была ликвидирована или брошена в тюрьмы почти половина офицеров Генерального штаба Красной Армии.

Но почему диктатор подверг почти половину офицерского корпуса Красной Армии репрессиям? Почему он приказал палачам ликвидировать до 80 % высшего офицерского состава? Почему 3 из 5 маршалов, 13 из 15 командармов, 57 из 85 командиров корпусов, 110 из 195 командиров дивизий, 220 из 406 комбригов, а также все командующие военными округами должны были погибнуть от пули агентов НКВД?

Сенсационный ответ Хрущева на XXII съезде КПСС гласил: десятки тысяч офицеров, подвергшихся репрессиям по обвинению в государственной измене и антипартийной деятельности, были ни в чем не повинными людьми, ни один из них не был врагом народа и партии, не пытался свергнуть правительство и не состоял на службе у немецкой разведки, как это утверждал Сталин. Нет, «дело офицеров» было подстроено Гитлером. Через свою разведывательную службу он подбросил Сталину сфабрикованные документы – «доказательства» заговора, возглавляемого маршалом Тухачевским и другими видными военными руководителями, а также их сотрудничества с вермахтом. Хрущев заявил:

«Здесь с чувством боли говорили о многих видных партийных и государственных деятелях, которые безвинно погибли. Жертвами репрессий стали такие видные военачальники, как Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Егоров, Эйдеман и другие. Это были заслуженные люди нашей армии, особенно Тухачевский, Якир и Уборевич, они были видными полководцами. А позже были репрессированы Блюхер и другие видные военачальники.

Как-то в зарубежной печати промелькнуло довольно любопытное сообщение, будто бы Гитлер, готовя нападение на нашу страну, через свою разведку подбросил сфабрикованный документ о том, что товарищи Якир, Тухачевский и другие являются агентами немецкого генерального штаба. Этот «документ», якобы секретный, попал к президенту Чехословакии Бенешу, и тот, в свою очередь, руководствуясь, видимо, добрыми намерениями, переслал его Сталину. Якир, Тухачевский и другие товарищи были арестованы, а вслед за тем и уничтожены.

Было уничтожено и много замечательных политических работников Красной Армии».

Хотя как премьер и политический лидер Хрущев имел в своем распоряжении все архивы и документы, он не привел никаких доказательств в поддержку своего заявления, сославшись лишь на зарубежную печать.

Тайные нити зловещей интриги

Несомненно, несмотря на свой сенсационный характер, его заявление не является чем-то новым.

В 1950-х и 1960-х годах сведения об этой сенсационной истории неоднократно появлялись в печати. Президент Чехословакии Бенеш, умерший в 1948 г., и Уинстон Черчилль упоминают о ней в своих мемуарах, так же как и двое из руководящих сотрудников секретной службы безопасности Гиммлера: Вильгельм Хеттль (он же Вальтер Хаген) и Вальтер Шелленберг. Эти отрывочные сведения, а также достойные доверия информации немецких и чехословацких дипломатов, датируемые 1936 и 1937 годами, складываются в единую картину, дающую представление о зловещей игре в духе Маккиавелли, перенесенной в наш век. Эта интрига, вероятно, не столь проста, как изложил ее Хрущев или как ее преподносили Бенеш и Черчилль и подручные Гиммлера.

У. Черчилль в своих мемуарах писал: «Отношения между Советской Россией и Чехословакией как государством и лично с президентом Бенешем носили характер доверительной и прочной дружбы. Корни ее лежали как в известной национальной близости, так и в сравнительно недавних событиях, заслуживающих краткого упоминания. Когда президент Бенеш посетил меня в Марракеше в январе 1944 г., он рассказал, что в 1935 г. Гитлер сделал ему предложение, что будет при любых обстоятельствах уважать целостность Чехословакии в обмен на гарантию, что Чехословакия останется нейтральной в случае германо-французской войны.

Когда Бенеш сослался на обязательства по франко-чехословацкому договору, немецкий посол ответил, что необходимости денонсировать договор нет. Достаточно не выполнить его, если и когда наступит время, – достаточно не проводить мобилизацию и не начинать военные действия.

Маленькая республика не могла позволить себе роскошь возмутиться подобным предложением.

Поэтому Чехословакия уклонилась от ответа и предпочла отмолчаться. Осенью 1936 года Бенешу из высокопоставленного военного источника в Германии передали сообщение, что если он хочет воспользоваться предложением Гитлера, то должен спешить, потому что в скором времени в России произойдут события, которые сделают несущественной его возможную помощь Германии.

Пока Бенеш размышлял над этим тревожным намеком, он узнал, что через советское посольство в Праге ведется обмен сообщениями между важными лицами в России и немецким правительством. Это была часть так называемого заговора военных и старой коммунистической гвардии с целью свергнуть Сталина и создать новое правительство, проводящее прогерманскую политику. Бенеш немедленно сообщил все, что он мог узнать, Сталину».

Несомненно, однако, что тайные нити этой интриги заслуживают того, чтобы разобраться в них. В конце концов, дело Тухачевского было одним из наиболее драматических событий современной истории и имело роковые последствия.

В этой драме участвовали многие лица… Гиммлер и Гейдрих появились лишь в финальном акте, который начался в середине декабря 1936 г.

16 декабря в Париже бывший царский генерал Скоблин передал представителю немецкой разведывательной службы два сообщения.

Первое: командование Красной Армии готовит заговор против Сталина. Во главе заговора стоит маршал Тухачевский.

Второе: Тухачевский и его ближайшие соратники находятся в контакте с ведущими генералами немецкого верховного командования и немецкой разведывательной службы.

Это было сенсационным сообщением. Названный в качестве руководителя заговора человек был первым заместителем наркома обороны, бывшим начальником Штаба РККА, маршалом, одним из самых способных и выдающихся военачальников Советского Союза. Родившийся в дворянской семье, выпускник царской академии, участник Первой мировой войны, Михаил Тухачевский после революции перешел на сторону Советской власти. В 1920 г. командовал фронтом и нанес поражение войскам генерала Деникина. Тухачевский символизировал собой набиравшую мощь Красную Армию. Он был широко известен как один из прославленных героев гражданской войны, спасителей Красной революции.

Гейдрих, расчетливый холодный человек, мастер политических интриг, мгновенно оценил возможности полученной из Парижа информации. Если донесение Скоблина было достоверным, то Советский Союз мог превратиться в военную диктатуру во главе с исключительно способным организатором и стратегом, «красным Наполеоном». Едва ли это отвечало бы интересам гитлеровской Германии.

Сфабрикованное досье

Нет никакого сомнения, что Гейдрих тут же обсудил эту информацию с Гитлером и убедился в том, что фюрер с ним согласен. В этих обстоятельствах не было ничего более естественного, чем позволить «информации из Парижа» попасть в руки Сталина и тем самым передать наиболее способного советского военачальника вместе с его сторонниками в руки следственных органов.

Правда, Янке, сотрудник аппарата Гейдриха, был против. Скоблин, указывал он, имел контакты с советскими спецслужбами, и, следовательно, нельзя исключать, что Кремль сам подбросил эти сведения царскому генералу в Париже. С какой целью? Ну, например, для того, чтобы заставить Гитлера подозревать собственных генералов. Или для того, чтобы заманить немецкую разведку в ловушку и подтолкнуть руководство Германии к принятию ошибочных решений…

Но Гейдрих посадил Янке под домашний арест и приступил к реализации своего плана. По его указанию секретная служба предприняла ряд шагов, свидетельствовавших о его даре плести интриги. С холодной улыбкой он поучал своего приятеля штандартенфюрера СС Беренса: «Даже если Сталин хотел просто ввести нас в заблуждение этой информацией Скоблина, я снабжу дядюшку в Кремле достаточными доказательствами того, что его ложь – это чистая правда».

Он приказал своим агентам тайно проникнуть в секретные архивы верховного командования вермахта и изъять досье Тухачевского. В этом досье хранились документы «Спецотдела К», закамуфлированной организации рейхсвера, которая существовала в период 1923–1933 годов под названием Ассоциация содействия торговому предпринимательству и имела дела с Россией. Она входила в состав управления вооружений и занималась вопросами производства оружия и боеприпасов, запрещенных Версальским договором.

Германия проиграла в Первой мировой войне. Но и Россия не была среди победивших держав. Как и ее бывший противник Германия, она находилась в изоляции от остального мира, хотя и по другой причине: Октябрьская революция и создание коммунистического Советского государства дали стимул образованию коалиции капиталистических стран с целью свергнуть большевиков– сначала путем военной интервенции, потом – экономического давления.

Общая оппозиция по отношению к западным державам послужила для двух стран причиной альянса. Логично, что начался он с экономической области; и его первым результатом стал Раппальский договор. Хотя иногда говорят, что он содержал ряд секретных статей военного характера, это не соответствует действительности. Однако логическим развитием отношений было заключение дальнейших соглашений.

Что касается военной области, то Советы были заинтересованы, чтобы с пользой для своих молодых вооруженных сил использовать опыт германских офицеров, а также с германской помощью перестроить порядком устаревшую военную промышленность. Со своей стороны, рейхсвер нуждался в новых вооружениях и в территории для их испытаний.

Изъятое теперь досье «Спецотдела К» содержало записи бесед между немецкими офицерами и представителями советского командования, в том числе Тухачевским, который в 1925–1928 годах был начальником Штаба РККА. (Во время процесса над ним в 1937 г. Михаил Николаевич Тухачевский говорил: «…Что касается встреч, бесед с представителями немецкого генерального штаба, их военного атташата в СССР, то они были, носили официальный характер… Но все это имело место до прихода Гитлера к власти, когда наши отношения с Германией резко изменились». – Ред.)

Гейдрих приказал фальсифицировать это досье: в записи бесед и переписку были включены дополнительные фразы, добавлены новые письма и ноты, так что в конце получилось солидное досье с «подлинными» документами и печатями, вполне убедительное, чтобы передать любого генерала в любой стране в руки военного трибунала по обвинению в государственной измене.

В подвалах гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе Гейдрих с одобрением изучил работу своих специалистов. Первая часть операции была завершена. Следующий шаг – как сделать, чтобы досье попало к Сталину?

Подделать и придать ему достоверный вид – не особенно трудная задача для экспертов любой разведывательной службы. Но доставить этот документ по нужному адресу, не вызвав подозрений, – вот настоящая проблема, особенно если адресат – Иосиф Сталин. Но Гейдрих решил эту задачу.

В 1936 г. министерство иностранных дел Германии через чехословацкого посланника в Берлине время от времени пыталось выяснить позицию Чехословакии на случай войны между Германией и Францией.

Этим и решил воспользоваться Гейдрих. В конце января 1937 г. (об этом пишет в своих мемуарах Бенеш) чехословацкий посланник в Берлине Маетны направил в Прагу шифрованную телеграмму, в которой сообщил, что бывший с ним в контакте немецкий дипломат, к его крайнему удивлению, внезапно утратил интерес к предмету их бесед. Из отдельных высказываний и намеков дипломата Маетны понял, что немцы поддерживают контакт с некой антисталинской группировкой в Красной Армии, Берлин явно ожидает смену правительства в Москве, которая приведет к изменению расстановки сил в Европе в пользу нацистской Германии.

Президент Бенеш серьезно встревожился перспективой утраты поддержки Советского Союза против Германии. Чехословакия с ее взрывоопасной проблемой судетских немцев была продуктом Версальского договора, ликвидацию которого Гитлер провозгласил в качестве своей цели. Если бы Россия оказалась на его стороне, ему ничто не смогло бы помешать.

Бенеш, естественно, сразу же пригласил к себе советского посла в Праге С. Александровского и ознакомил его с содержанием сообщения Маетны: заговор генералов против Сталина. К нему причастны Гитлер и немецкие генералы.

Посол, внимательно выслушав это сообщение, спешно вернулся в посольство и сразу же вылетел в Москву. Информация, подброшенная Гейдрихом, попала к адресату.

Но Гейдрих был предусмотрителен. Он не ограничился «почтальоном» в Праге, но действовал, исходя из здравого принципа, что стоящее дело заслуживает того, чтобы его сделать хорошо. Поэтому он подкрепил свой ход в Праге ходом в Париже.

Второй акт драмы

На дипломатическом приеме в Париже через два-три дня после беседы между Бенешем и Александровским Эдуард Даладье любезно взял под руку советского посла Владимира Потемкина и отвел его к нише у окна. Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, не подслушивает ли их кто-нибудь, Даладье с тревогой в голосе сказал Потемкину, что Франция обеспокоена. Имеются сведения о возможной перемене политического курса в Москве. Ходят слухи о договоренности между нацистским вермахтом и Красной Армией. Не может ли Его Превосходительство рассеять эти тревоги? Лицо Потемкина оставалось невозмутимым. Отделавшись несколькими ничего не значащими фразами, он через десять минут покинул прием, вернулся в посольство и направил срочную шифровку в Москву, содержавшую информацию о беседе с Даладье.

Как Гейдриху удалось подсунуть эту информацию Даладье, сейчас уже невозможно установить точно. Вероятнее всего, у немцев был контакт с агентом Второго бюро– французской разведывательной службы– во французском посольстве в Москве.

После этих подготовительных шагов Гейдрих инсценировал второй акт драмы. Он направил своего особо доверенного представителя штандартенфюрера СС Беренса в Прагу, где тот вступил в контакт с личным представителем президента Чехословакии и сообщил ему о существовании документов, содержащих улики против Тухачевского.

Узнав об этом, Бенеш тут же информировал Сталина. Вскоре посредник Бенеша предложил представителю Гейдриха вступить в контакт с сотрудником (Советского посольства в Берлине по фамилии Израилович. Такая встреча состоялась. Человек Гейдриха показал два подлинных письма из фальсифицированного досье. Израилович, как принято, прикинулся равнодушным. Он поинтересовался стоимостью досье. Беренс пожал плечами. Израилович обещал через неделю встретиться с ним и с уполномоченным лицом…

Повторная встреча состоялась. «Уполномоченным лицом» оказался представитель Ежова, шефа советской секретной службы (наркома внутренних дел. – Ред.). Он тоже спросил, сколько стоит досье. Чтобы у русских не возникло подозрений, Гейдрих. приказал назвать фантастическую сумму в 3 миллиона рублей. «Но если они будут настаивать, вы можете сбавить цену»… – предупредил он Беренса.

Однако торговаться не пришлось. Представитель Ежова после беглого ознакомления с документами молча кивнул головой, когда Беренс назвал сумму. Ни за один план военных операций, ни за какую измену или предательство в истории секретных служб никогда не платили такую высокую цену.

(В своих мемуарах один из ведущих руководителей нацистской разведывательной службы В. Шелленберг, рассказывая об этой тайной операции, приводит некоторые дополнительные подробности. В частности, он указывает, что, передавая Гитлеру полученную от Скоблина информацию, Гейдрих включил в нее выдуманные им сведения, компрометирующие немецких генералов. Дав согласие на проведение этой тайной операции против Тухачевского, Гитлер категорически запретил посвящать в нее немецкий генеральный штаб. Помимо архивов генштаба, посланные Гейдрихом агенты тайно выкрали ряд компрометирующих документов из досье абвера. Чтобы скрыть кражу, был устроен пожар, который мог замести следы. По словам Шелленберга, ему пришлось «лично уничтожить почти все деньги, полученные от русских за досье, поскольку они состояли из крупных купюр, номера которых, очевидно, были заранее переписаны ГПУ. Как только кто-нибудь из наших агентов пытался воспользоваться этими деньгами в Советском Союзе, его в скором времени арестовывали».)

Спустя три недели, 11 июня 1937 г., потрясенный мир узнал из сообщения, переданного советским телеграфным агентством (ТАСС), что маршал Тухачевский и семь других видных генералов были приговорены к смертной казни Верховным Судом СССР.

В сообщении указывалось, что осужденные были виновны в нарушении своего воинского долга, воинской присяги и в измене Советскому Союзу в интересах иностранного государства.

В официальном сообщении приводились следующие подробности:

«Следственными материалами установлено участие обвиняемых, а также покончившего жизнь самоубийством Гамарника Я. Б., в антигосударственных связях с руководящими военными кругами одного из иностранных государств, ведущего недружелюбную политику в отношении СССР. Находясь на службе у военной разведки этого государства, обвиняемые систематически доставляли военным кругам этого государства шпионские сведения, совершали вредительские акты с целью подрыва мощи Рабоче-Крестьянской Армии, подготовляли на случай военного нападения на СССР поражение Красной Армии и имели своей целью содействовать расчленению Советского Союза и восстановлению в СССР власти помещиков и капиталистов».

Казнь Тухачевского и приказ по армии наркома обороны Ворошилова, фактически призывавший к доносительству, вызвали лавину, от которой нельзя было найти защиту. Любой наказанный солдат, любой недовольный подчиненный мог свести счеты с неугодным офицером, донеся на него. И каждый, кого осуждали, тянул своих близких, друзей, знакомых за собой навстречу тяжелой судьбе… В течение года офицерский корпус Красной Армии сократился наполовину, а его верхушка была ликвидирована почти полностью.

Эти обстоятельства вроде бы убедительно свидетельствуют о том, что с помощью этой вероломной интриги обергруппенфюрера СС Рейнгарда Гейдриха Гитлер разрушил систему командования Красной Армии за три года до нападения на Советский Союз, иными словами, подготовил свои последующие победы в карцерах и тюремных камерах НКВД. Но действительно ли десятки тысяч командиров РККА погибли в результате этой грязной махинации секретных служб?

На первый взгляд многое говорит в пользу подобного вывода, но это поверхностный вывод. Гейдрих был не автором этой драмы, а всего лишь «ассистентом режиссера». Его фальсифицированное досье было не основной причиной ареста и осуждения Тухачевского и его друзей, а всего лишь алиби для Сталина.

Корни этой трагедии, уничтожившей цвет советского офицерского корпуса, – в беспощадной борьбе за власть между мощными соперниками. Это было концом единственной силы, способной свергнуть Сталина.

Когда Скоблин в Париже передал сведения о готовящемся заговоре советских генералов против Сталина в руки сотрудников Гейдриха, Гитлер счел, что получил возможность передать Тухачевского в руки палачей и обезглавить Красную Армию. Но в действительности Гейдрих просто выполнил за Сталина его работу. Советский диктатор уже давно решил предпринять шаги против Тухачевского.

Вот доказательства этой версии. В январе 1937 г. главный советский инквизитор – Генеральный прокурор СССР Вышинский – начал очередной политический процесс над старой коммунистической гвардией. Одним из главных подсудимых был Карл Радек. На утреннем заседании 24 января он, отвечая на заданный Вышинским вопрос, неожиданно упомянул Тухачевского.

Имя маршала возникло случайно. Вышинский задал дополнительные вопросы, и Радек сказал: «Естественно, Тухачевский не знал о моей преступной деятельности». В зале воцарилась цепенящая тишина. И в этой тишине Радек произнес имя одного из близких к Тухачевскому лиц – имя генерала Путны. «Путна вместе со мной участвовал в заговоре», – произнес Радек.

Но Путна был специалистом по зарубежным армиям, находившимся в подчинении у Тухачевского, и как военный атташе имел многочисленные контакты в Берлине, Лондоне и Токио. К тому же Путна в это время уже находился в заключении. Он был арестован в конце 1936 г., Отсюда следует, что акция против Тухачевского потихоньку готовилась с конца 1936 г.

О самом процессе и казнях было немало версий. Вероятнее всего, главным обвинителем был Вышинский. Маршалы Блюхер и Буденный, а также ряд других старших генералов входили в состав военного трибунала. Свидетелей не вызывали. Вышинскому они были не нужны: он представил сфабрикованное досье, полученное от Гейдриха. Для Сталина и партийного руководства эти документы были доказательством шпионской деятельности Тухачевского и его соратников. Эти документы к тому же делали невозможным для других старших генералов и маршалов сделать что-нибудь для обвиняемых. Они судили своих товарищей и в глазах остальных сами стали виновными. Одно зло порождает другое. Вскоре те, кто судил Тухачевского, оказались на скамье подсудимых и предстали перед новыми судьями, а те, в свою очередь, также подверглись репрессиям…

Как погиб Тухачевский – человек, сделавший больше для спасения революции, чем Сталин и все его палачи, взятые вместе, – точно неизвестно.

День за днем, неделя за неделей число репрессированных росло. Сталин уничтожил многих офицеров Генерального штаба, казнил опытных командиров и, главное, разрушил ту атмосферу дисциплины и организованности, которую так упорно создавал Тухачевский.

Расплата началась через два года, во время советско-финской войны зимой 1939/40 года. Красная Армия оказалась недостаточно подготовленной тактически, еще хуже стратегически. Боевой дух был низким.

Русские извлекли уроки из этой кампании и попытались как можно быстрее устранить выявившиеся недостатки. В то же время неудачи Красной Армии укрепили убеждение Гитлера, что вторжение в Советский Союз будет легким военным походом и что он без риска сумеет овладеть сырьевыми ресурсами СССР, чтобы затем довести до победного конца войну против западных держав. В этом смысле гибельное нападение на Советский Союз 22 июня 1941 года было запоздалым результатом казни Тухачевского:

Преступные действия Сталина против талантливых советских генералов и офицеров поставили Советский Союз на грань поражения; возврат к принципам и стилю прежнего военного руководства в конечном итоге спас Россию и коммунизм.

«За рубежом», № 22, 1988 г.

Юрий Емельянов

Был ли заговор Тухачевского?

К числу наиболее темных страниц советской истории принадлежат те, которые повествуют о деле Тухачевского и других военачальников, арестованных и осужденных в 1937 г. по обвинению в антигосударственной деятельности, а спустя почти 20 лет реабилитированных. Объясняя причины осуждения видных руководителей Красной Армии, Н. С. Хрущев в 1956 г. рассказал о том, что немецкая разведка сумела передать советскому руководству через третьих лиц умело сфабрикованные материалы, которые дискредитировали М. Н. Тухачевского, Я. Б. Гамарника, И. П. Уборевича, И. Э. Якира и других.

В еженедельнике «За рубежом» (27 мая – 2 июня 1988 г.) был опубликован материал под названием «Заговор против Тухачевского», представлявший выдержки из книги западногерманского ученого Пауля Карелла «Война Гитлера против России» (выходила также под заглавием «Гитлер идет на Восток. 1941–1943»). В публикации рассказывалось подробно о тех путях, которыми проследовала информация, собранная гестапо, из Берлина в Москву, что соответствовало известной версии, изложенный в 1956 г. советским руководством.

Однако, обратившись к подлинному тексту записи «Война Гитлера против России», нетрудно убедиться, что еженедельник «За рубежом» обрывал изложение Пауля Карелла как раз там, где он объявлял широко распространенную версию событий несостоятельной. Настоящая история, подчеркивает П. Карелл, «не столь проста, как ее представил Хрущев или как ее изложили Бенеш, Черчилль и помощники Гиммлера».

Какие основания были у германского посла ставить под сомнение сложившуюся версию событий 1937 г.? Прежде всего следует учесть, что автор многочисленных публикаций, посвященных Второй мировой войне, избравший себе псевдоним Пауль Карелл, был сотрудником рейхсминистерства иностранных дел Паулем Шмидтом и не раз исполнял обязанности переводчика у Гитлера.

Будучи ветераном германской дипломатии, Пауль Шмидт-Карелл был прекрасно осведомлен о тайном сотрудничестве между двумя странами в 1920-х годах. Отвергнув в 1917 г. принцип тайных соглашений и разгласив секретные договоры, заключенные странами Антанты, советское правительство вскоре убедилось в невозможности поддерживать внешнеполитическую деятельность в условиях абсолютной гласности.

Международная ситуация, сложившаяся после завершения Первой мировой войны, способствовала сближению тех стран, которые не оказались в числе архитекторов Версальской системы. Результатом этого явился договор, подписанный Советской Россией и Германией в.1922 г. в Рапалло. Этот договор, как подчеркивал П. Карелл, «положил конец дипломатической и экономической изоляций» и Германии, и СССР. «В договоре Рапалло не было секретных приложений, хотя предположения такого рода делаются до сего дня. Эта ошибка связана с тем, что соглашение по общим экономическим вопросам вскоре дало толчок для новых соглашений. Это было логическим развитием событий…» Потребность в секретных соглашениях, по мнению П. Карелла, диктовалась прежде всего теми запретами на развитие вооруженных сил, которые были навязаны Германии Версальским мирным договором. «Рейхсверу, например, было запрещено иметь танки или противотанковое вооружение, любые самоходные орудия, любую авиацию, любые космические средства ведения войны. Такие ограничения не позволяли создать современную армию».

С первых дней Октябрьской революции советские руководители ожидали революционных событий в Германии. Само существование советской власти в России ставилось в зависимость от победы германской социалистической революции.

В своей книге «Преданная революция» (1936) Л. Д. Троцкий указывал, что все планы социалистического строительства в России зиждились на активном привлечении германских специалистов и рабочих в Россию, а также усиленном экспорте в Россию готовой продукции, а в Германию – российского сырья. Поэтому любые сообщения о демонстрациях рабочих в Берлине или волнениях матросов в Киле воспринимались как долгожданные известия о начале германской революции. Надежды советских руководителей на революционный взрыв в Германии порой заставляли их проявлять поразительное легковерие в отношении непроверенных сообщений о восстании германского пролетариата.

Так, в ходе работы IX съезда РКП(б) 29 марта 1920 г. Н. И. Бухарин объявил его делегатам, что «берлинская радиостанция находится в руках германских рабочих». Он заявил, что это еще не окончательная победа, но германский пролетариат, «несмотря на частичные поражения, идет твердой поступью к рабочей диктатуре». По предложению Бухарина съезд направил в Берлин телеграмму, в которой выражалась уверенность, что «победа германского пролетариата послужит сигналом к мировой социальной революции». Телеграмма завершалась здравицами в честь «германской Красной армии и германской Советской социалистической революции».

Позже выяснилось, что сообщение о революции в Германии было ошибочным, но вряд ли в Берлине верили в искренность заверений советского правительства о стремлении развивать сотрудничество после получения там телеграммы, в которой находившиеся у власти руководители были названы правительством «социал-предателей, буржуазных демократов и изуверов католического центра» и в которой приветствовалась никогда не существовавшая германская Красная армия и германская Советская социалистическая республика.

Будучи готовыми поддержать революцию в Германии, вожди Советской России тем не менее исходили из реально сложившейся ситуации и поэтому выступали за деловое сотрудничество с Веймарской республикой.

Сторонником такого сотрудничества выступал и глашатай мировой революции Троцкий. Как утверждал его биограф И. Дейтчер, «самые важные действия» Троцкого «в сфере дипломатии были осуществлены в начале 1921 года, когда он предпринял целый ряд смелых и довольно деликатных шагов, которые в конечном счете привели к заключению договора в Рапалло».

Как подчеркивал Дейтчер, стремление Троцкого добиться развития советско-германского сотрудничества в значительной степени было обусловлено тем, что, находясь на посту наркомвоенмора, он понимал необходимость модернизации советской оборонной промышленности. «Как военный нарком Троцкий очень хотел оснастить Красную Армию современным оружием. Советская военная промышленность, примитивная и разрушенная, не могла обеспечить его производство».

Была лишь одна страна, к которой Троцкий мог повернуться в надежде на успех, и это была Германия. В соответствии с Версальским договором, Германии было запрещено производить оружие. Ее оружейные фабрики, самые современные в Европе, простаивали…

В начале 1921 г. Виктор Копп, бывший меньшевик, который когда-то сотрудничал в венской «Правде» (ее редактором был Троцкий. – Ю. Е.), заключил от имени Троцкого тайные контракты с крупнейшими концернами Круппа – «Блом унд Фосс» и «Альбатрос Верке». Уже 2 апреля 1921 г. он сообщил, что эти концерны готовы сотрудничать, оказывать техническую помощь и продавать продукцию, необходимую России для производства самолетов, подводных лодок и других видов оружия. В течение года между Москвой и Берлином постоянно курсировали посланцы, а Троцкий информировал Ленина и Чичерина о каждой фазе переговоров, которые продолжались в величайшей тайне: он держал в своих руках все нити подготовительных переговоров перед заключением договора в Рапалло, пока не наступил момент для действия дипломатов.

Дейтчер обращает внимание и на роль К. Б. Радека в подготовке оформления советско-германского сотрудничества. Еще в конце 1918 г. «после падения монархии Гогенцоллернов он был направлен Лениным с секретной миссией в Германию, где он должен был помочь поставить на ноги вновь созданную коммунистическую партию. Он совершил опасное путешествие, полное приключений, через «санитарный кордон», которым была окружена Россия, и прибыл в Берлин инкогнито незадолго до того, как были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт. Он был схвачен полицией и брошен в тюрьму. Там, когда Берлин был во власти белого террора и его жизнь висела на волоске, он совершил чудеса политической виртуозности: он сумел установить контакты с ведущими германскими дипломатами, промышленниками и генералами; он их принимал в своей тюремной камере, особенно часто Вальтера Ратенау, которому суждено было стать министром иностранных дел эры Рапалло. Эти переговоры явились первым прорывом в «санитарном кордоне». Из своей камеры он также поддерживал контакты с германской коммунистической партией и помогал ей сформулировать свою политику».

Пауль Карелл также выделяет роль этого политического деятеля в организации советско-германского сотрудничества.

«Именно Карл Радек, – утверждал П. Карелл, – блестящий интеллектуал ленинской «старой гвардии», установил первые контакты между Советами и генералом-полковником рейхсвера фон Сектом. Это и помогло Германии сбросить оковы Версаля».

Необходимо отметить, что в руководстве Веймарской республики политика Радека многими воспринималась как временная и вынужденная мера, от которой в будущем необходимо отказаться. Так, советник президента Германии Парвус (А. А. Гельфанд), бывший наставник Троцкого и его соавтор в разработке теории перманентной революции, а затем крупный финансист и организатор деятельности сепаратистских и революционных сил в России, в 1914–1917 гг. изложил в брошюре (опубликована в 1922 г.) экспансионистские планы Германии в отношении России.

Через некоторое время эти планы получили развитие в главной работе вождя германских национал-социалистов Гитлера «Моя борьба», в которой говорилось:

«Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно подводим черту под внешней политикой, которой следовала предвоенная Германия. Мы начинаем там, где остановились шестьсот лет назад. Мы прекращаем вечное германское движение на юг и запад Европы и поворачиваем наши взоры к землям на востоке. Мы, наконец, кладем конец колониальной и торговой политике предвоенных времен и переходим к территориальной политике будущего. Когда мы сегодня говорим о территории в Европе, мы можем думать прежде всего о России и о пограничных государствах, являющихся ее вассалами».

Так идеи, выдвинутые бывшим социал-демократом, а затем финансистом Парвусом, получали поддержку и эмоциональную окраску в книге, автор которой не скупился на проклятия в адрес как социал-демократов, так и финансистов.

Неясно, каким образом, по мысли Радека, правые националисты могли стать «переходным этапом» к социалистической революции. Последующие события показали, что Троцкий, который был организатором революционных выступлений в Германии 1923 г, и одновременно поощрял «временное» сотрудничество с правыми националистами, после прихода Гитлера к власти выступал за немедленное объявление Советским Союзом всеобщей мобилизации, что могло бы спровоцировать советско-германскую войну в крайне невыгодных для СССР условиях.

Был ли в сотрудничестве с реваншистскими силами Германии дальний расчет на провоцирование таким образом вооруженного столкновения между двумя странами, а затем революционного взрыва в Германии, или же эта политика была обусловлена краткосрочными выгодами, исходящими из случайного совпадения интересов двух непримиримых сил, но это был крайне рискованный курс, который укреплял потенциал разрушительной силы у страны, уже не раз совершавшей агрессии против России.

Стремление к взаимному сотрудничеству в военной области было оформлено в период после подписания договора в Рапалло. Бывший работник германского МИДа П. Карелл (Шмидт) сообщал о «ряде тайных соглашений, заключенных между рейхсвером и красным генеральным штабом. С германской стороны эта деятельность была поручена «Особой группе Р» («Р» означало Россия), засекреченному отделу в руководстве германской армии. Ее исполнительным органом стала экономическая организация, созданная для прикрытия, – фирма ГЕФУ, Ассоциация для защиты торговых предприятий. Эта фирма имела свои конторы в Берлине и Москве и финансировалась за счет секретных фондов рейхсвера».

Карелл не являлся единственным историком, раскрывшим характер и масштабы тайного сотрудничества, которое развивалось между Советской Россией и Германией. Он признает, что Джоффри Бейли является «американским экспертом по закулисной работе Красной Армии», и приводит данные из книги «Заговорщики» своего американского коллеги:

«К 1924 г. фирма «Юнкерс» производила несколько сот цельнометаллических самолетов в год в подмосковном пригороде Фили. Очень скоро 200 тысяч снарядов в год стали производить модернизированные царские заводы Ленинграда, Тулы и Златоуста. Отравляющий газ производила фирма «Берзоль» в городе Троцк (Гатчина), а подводные лодки и бронированные корабли строились и спускались на воду в доках Ленинграда и Николаева. В 1926 г. более чем 150 миллионов марок, почти треть ежегодного бюджета рейхсвера, направлялись на закупки вооружений и боеприпасов в СССР».

Эти данные вполне согласуются с теми сведениями, которыми располагал Пауль Карелл. Он добавляет:

«Естественно, что производство запрещенной военной продукции было лишь одной стороной этого сотрудничества. Так как ввоз таких вооружений в Германию был также запрещен и в существовавших условиях их нельзя было оградить тайной, было крайне важно создать условия для организации за пределами Германии полигонов, на которых применялось бы это оружие. Таким образом Советский Союз превратился в полигон рейхсвера.

С 1922 по 1930 г. были созданы следующие центры, которые использовались немцами: центр германских ВВС под Липецком, школа химической войны в Саратове на Нижней Волге (создана в 1927 г.), бронетанковая школа с танкодромом в Казани на Средней Волге (введена в действие в 1930 г.)

Огромный военный аэродром возле Липецка был расположен на возвышенности, с которой открывался вид на город. Начиная с 1924 г., он превратился в совершенно современную военную базу. Официально здесь размещалась 4-я советская эскадрилья, но язык 4-й эскадрильи был немецким. Только офицер связи и охрана аэродрома были русскими. У ангаров стояло несколько старинных русских разведывательных самолетов, на крыльях которых были заметны советские опознавательные знаки. Остальное же все было немецкое. На Липецк из бюджета рейхсвера выделялось 2 миллиона марок ежегодно. Первые сто истребителей, которые использовали для обучения немецких пилотов, были закуплены на заводах «Фоккер» в Голландии. В Липецке находилось от 200 до 300 немецких летчиков. Тут были использованы первые немецкие истребители-бомбардировщики. В ходе маневров, приближенных к боевым условиям, «липецкие истребители» практиковали технику бомбометания на низкой высоте. Именно так были заложены основы для разработки последовавших «штурмовиков», которые вызывали ужас в годы войны.

Первые типы легких бомбардировщиков и истребителей для массового производства средств ВВС Германии, развернувшегося с 1933 г., были созданы и испытаны в Липецке. Первые 120 отлично подготовленных пилотов-истребителей, ядро истребительной авиации, все были из Липецка. То же можно сказать и о первой сотне штурманов. Без Липецка Гитлеру понадобилось бы еще десять лет для того, чтобы создать современную авиацию.

Ныне даже трудно представить себе, какой грандиозной авантюрой явился Липецк. В то время как подозрительные взоры западных союзников и пацифистски настроенных немецких левых рыскали по Германии в поисках малейших свидетельств запрещенного перевооружения, где-то вдали, в Аркадии немецких коммунистов и левых марксистов, эскадрильи липецких истребителей с ревом проносились над Доном, сбрасывая модели бомб по мишеням, испытывая новые прицелы для бомбометания, с грохотом пролетали на низкой высоте над деревнями Центральной России, вплоть до окраин самой Москвы, и выступали в роли наблюдателей в ходе широкомасштабных маневров советских сухопутных сил в районе Воронежа.

Чем стал Липецк для военно-воздушных сил, тем Казань стала для танкистов. Здесь, на Средней Волге, были заложены основы бронетанковых дивизий Гудериана, Гепнера, Гота и Клейста…»

Все операции удалось сохранить в тайне, несмотря на то, что, по словам Карелла, «все до последнего гвоздя вывозилось из Германии. Необходимые материалы и снаряжение поступали в Ленинград из свободного порта Штеттин. Особо секретное или взрывоопасное оборудование или предметы, которые нелегко было замаскировать, нельзя было погрузить в Штеттине. Их погружали на небольшие прогулочные яхты, на которых находились офицеры флота, и они плыли тайными маршрутами через Балтику. Естественно, из-за этого порой исчезал целый груз. В обратном направлении шли такие предметы, как гробы летчиков, разбившихся под Липецком: их запаковывали в ящики, на которых было написано, что это запасные части, и отправляли в Штеттин. Таможенники по договоренности с рейхсвером помогали переправить их из порта».

Одним из условий тайных соглашений двух стран явилась военная подготовка советского командного состава.

«Бывшие солдаты царской армии, прославленные бойцы гражданской войны, украшенные боевыми наградами политические комиссары сидели бок о бок с аспирантами германских военных академий и слушали лекции о военном искусстве Мольтке, Клаузевица и Людендорфа».

Итогом этого многолетнего сотрудничества явилось установление личных знакомств между германскими и советскими военными. Все беседы, которые вели советские военные с германскими коллегами, тщательно записывались последними. Это направлялось в архив ГЕФУ. Впоследствии группенфюрер СС Гейдрих по заданию Гитлера и Гиммлера использовал материалы этого архива для дискредитации ряда советских военных, включая М. Н. Тухачевского.

«Гейдрих, – отмечает Карелл, – внес изменения в содержание архивных материалов ГЕФУ. Он внес добавления в переписку, добавив несколько новых писем и заметок так, что в конце концов был готов превосходный материал с подлинными документами и печатями, который поставил бы любого генерала в любой стране перед военным трибуналом по обвинению в государственной измене».

Не умаляя провокационной роли Гейдриха, Карелл в то же время не испытывает ни малейших сомнений в том, что у германской разведки были убедительные свидетельства деятельности Тухачевского и других, направленной на свержение правительства СССР. Он приводит некоторые известные ему сведения, подтверждающие активную роль Тухачевского в попытке организации государственного переворота. При этом симпатии Карелла на стороне Тухачевского, которого он не раз именует «российским Бонапартом».

Этой уверенности германского историка, казалось бы, противоречат три четверти столетия советской истории, не знавшие военных переворотов. Между тем есть немало свидетельств, что страх перед появлением «советского Бонапарта», готового совершить военный переворот, постоянно преследовал советских руководителей. По обвинению в бонапартистских амбициях был смещен и арестован в 1919 г., в разгар гражданской войны, первый главнокомандующий республики И. И. Вацетис. Правда, дело было замято, и Вацетис вскоре был освобожден, но пост главнокомандующего занял С. С. Каменев. Вскоре Каменев также стал вызывать аналогичные подозрения, как это ясно из письма, направленного эмигранту Илие Британу анонимным корреспондентом (в авторе письма многие узнавали Н. И. Бухарина). Подозрения в бонапартистских амбициях вызывал и председатель Реввоенсовета республики Л. Д. Троцкий. Как утверждал позже троцкист А. Росмер, в 1923 г. в Москве часто можно было слышать: «Троцкий действует, как Бонапарт».

Вызов, который бросил начальник Политуправления РККА, сторонник Троцкого, В. А. Антонов-Овсеенко в декабре 1923 г., отказавшись выполнять решения ЦК по борьбе с оппозицией, явился новым поводом для подозрений относительно Троцкого в попытке узурпировать власть в духе Наполеона. Выступление в поддержку Троцкого в разгар дискуссий в партии 1927 г. таких видных военных руководителей, как Н. И. Муралов, В. К. Путна, И. Э. Якир и других, также было поводом для новых тревог.

Сам же Троцкий не раз возвращался к мысли о возможности военного переворота. Он видел в подобном событии логическое завершение «термидорианского перерождения» Октября. Находясь в ссылке в Алма-Ате в октябре 1928 г., Троцкий писал о возможности того, что такие руководители, как Ворошилов или Буденный, могут свергнуть большевистское правительство. При этом Троцкий считал, что перед угрозой такого переворота троцкисты должны будут объединиться со сталинистами.

Объясняя позицию Троцкого в этом вопросе, Дейтчер отмечал: «Казалось, было абсурдно, что Троцкий мог вообразить Ворошилова или Буденного в роли Бонапарта… Однако как политический аналитик Троцкий должен был учитывать не только реальности, но и возможности, а вероятность военного переворота постоянно присутствовала. Хотя она не стала реальностью, во всяком случае, за последние 30 лет эта угроза не раз преследовала Сталина и его наследников; обратите внимание на конфликты Сталина с Тухачевским и другими генералами в 1937 г. и с Жуковым в 1946 г. и столкновение Хрущева с Жуковым в 1957 г. Здесь Троцкий затронул глубокую тенденцию советской политической жизни, но, очевидно, он переоценил ее силу».

Сведения, которыми располагал Карелл, позволяли ему с уверенностью утверждать, что конфликт Сталина с Тухачевским чуть не превратился в реальность. Он пишет, что в 1932 г. первый заместитель наркомвоенмора Я. Гамарник внес предложение создать на Дальнем Востоке коллективные хозяйства из военнослужащих.

«К 1936 г., – пишет П. Карелл, – колхозный корпус насчитывал 60 тысяч человек, несущих боевую службу, и 50 тысяч резервистов, работавших в поле. Это была боевая сила из десяти дивизий со своей структурой, практически независимая от системы управления Красной Армии и удаленная от сердца режима, находящегося в Москве. Это было идеальное орудие в руках генерала, имеющего политические амбиции. Гамарник был именно таким человеком. Но в еще большей степени таким был его друг Тухачевский… «Колхозный корпус» соответствовал его планам и должен был играть в них решающую роль. В случае вооруженного конфликта с просталинскими силами армии и партии удаленный особый восточно-сибирский корпус превратится в своеобразную крепость повстанцев, а при необходимости обеспечит безопасный путь для отступления».

Объясняя политические цели действий Тухачевского, Гамарника и других не только личными амбициями, Пауль Карелл утверждает, что приход Тухачевского к власти означал бы изменение внешнеполитической ориентации СССР. «Решающим мотивом для его политической оппозиции была внешняя политика Сталина. Тухачевский все больше убеждался в том, что союз между Германией и Советским Союзом был неумолимым велением истории, с тем чтобы развернуть совместную борьбу против «загнивающего Запада». Тухачевский, конечно, знал, что эта цель может быть достигнута в борьбе против Сталина и узколобых бюрократов. Поэтому он должен был вооружиться на случай стычки. Его личной армией стал Хабаровский корпус».

По словам Карелла, Тухачевский и Гамарник стремились укрепить не только внутри-, но и внешнеполитическую базу заговора.

«Весной 1936 г. Тухачевский направился в Лондон в качестве руководителя советской делегации на похороны короля Георга V. Дорога туда и обратно вела его через Берлин. Он воспользовался этой возможностью для того, чтобы провести переговоры с ведущими немецкими генералами. Он хотел получить гарантию, что Германия не воспользуется революционными потрясениями в Советском Союзе в качестве предлога для того, чтобы начать поход на Восток. Самым главным для него была идея российско-германского союза после свержения Сталина. Есть ли тому подтверждение?

Джеффри Бейли в своей книги приводит документально подтвержденное замечание Тухачевского, которое он высказал румынскому министру иностранных дел Титулеску. Тухачевский сказал: «Вы не правы, связывая судьбу своей страны с такими старыми и конченными странами, как Франция и Англия. Мы должны повернуться лицом к новой Германии. В течение короткого времени Германия займет ведущее положение на Европейском континенте».

Очевидно, что переговоры Тухачевского с германскими генералами, его высказывания, неординарные для официального лица, не прошли мимо внимания германской разведки. Объясняя мотивы действий Гитлера, решившего снабдить НКВД доказательствами вины Тухачевского и других, Пауль Карелл считает, что фюрер испытывал опасения перед талантом Тухачевского и таким образом стремился ослабить Красную Армию. Возможно, что так и было на самом деле. В то же время странный способ добычи документов из архива ГЕФУ (взлом и тайное похищение архивов вермахта) показывает, что Гитлер прежде всего испытывал недоверие к военному руководству Германии. Не исключено, что, стремясь сорвать заговор Тухачевского, Гитлер желал помешать укреплению тех сил в СССР, которые являлись надежными союзниками германских военных. Страх перед военным переворотом преследовал не только советских руководителей. Покушение на Гитлера и попытка военного переворота в Берлине 20 июля 1944 г. были открытым проявлением заговора военных, который давно сложился. Уже в сентябре 1933 г. германские военные руководители были готовы совершить государственный переворот, и лишь капитуляция Чемберлена и Даладье в Мюнхене сорвала планы заговорщиков. Вероятно, узнав об обращении Тухачевского за поддержкой в деле переворота к германским военным, Гитлер и другие лидеры Германии могли прийти к выводу, что в случае победы Тухачевского германские военные также могли обратиться к нему с просьбой о косвенной или даже прямой помощи.

Тем временем, как утверждал Карел, сведения о готовящемся заговоре военных уже давно стали известны НКВД! Еще до того как президент Чехословакии Э. Бенеш и тогдашний министр обороны Франции Э. Даладье сыграли свои невольные роли передатчиков информации, подготовленной Гейдрихом, в январе 1937 г., на процессе по делу так называемого параллельного троцкистского центра, в ходе допроса К. Б. Радека впервые прозвучало имя Тухачевского. Правда, Радек оговорился, сказав, что «Тухачевский и не подозревал о той преступной роли, которую я играл».

В дальнейшем Радек назвал бывшего командующего Приморской армией и военного атташе в ряде стран В. К. Путну своим сообщником. К этому времени Путна уже был арестован.

«Так с конца 1936 г., – пишет Карелл, – осуществлялись шаги против Тухачевского».

Естественно, маршал и его друзья поняли опасность. Допустим, Путна заговорит? Не хотелось даже думать об этом. Требовались быстрые действия.

Как утверждает Карелл, «в марте 1937 г. соревнование между Тухачевским и агентами Сталина приобрело драматический характер. Словно рокот приближавшейся грозы, прозвучало замечание Сталина на пленуме Центрального Комитета: «В рядах Красной Армии есть шпионы и враги государства». Почему маршал тогда не выступил? Ответ довольно прост. Было трудно координировать действия офицеров Генерального штаба и командиров армии, штабы которых нередко находились на расстоянии в тысячи километров друг от друга. Это затруднялось из-за внимательного наблюдения за ними со стороны тайной полиции, что вынуждало их проявлять максимальную осторожность. Переворот против Сталина был назначен на 1 мая 1937 г., главным образом из-за того, что первомайские парады позволяли осуществить значительные перемещения войск в Москву, не вызвав подозрения.

Однако случайность (или хитрость Сталина) привела к отсрочке решения. Кремль объявил, что маршал Тухачевский возглавит советскую делегацию в Лондоне на церемонии коронации короля Георга VI 12 мая 1937 г. Это должно было успокоить Тухачевского. И он действительно успокоился. Он отложил переворот на три недели. Это было его роковой ошибкой. Он не отправился в Лондон, и переворот не состоялся. 25 апреля его видели последний раз на весеннем балу в Московском доме офицеров. 28 апреля он присутствовал на приеме в американском посольстве. Это его последнее публичное появление, которое официально подтверждено. Все, что произошло потом, известно лишь по слухам, ненадежным источникам, через третьи руки».

В печати было объявлено об аресте маршала Тухачевского, командующих Украинским и Белорусским военными округами Якира и Уборевича, заместителя командующего Ленинградским военным округом Примакова, начальника Военной академии имени Фрунзе Корка, начальника Управления кадров Красной армии Фельдмана, комкоров Эйдемана и Путны. Сообщалось также о самоубийстве Гамарника.

«Нет свидетельств, – пишет Карелл, – того, присутствовали ли Тухачевский и его семь коллег по делу на процессе и были ли они живы. Надежный свидетель – работник НКВД Шпигельгласс – приводил слова замнаркома НКВД Фриновского: «Весь советский строй висел на волоске. Действовать обычными методами мы не могли – сначала провести процесс, а затем – казнь. В данном случае нам пришлось сначала расстрелять, а затем вынести приговор».

Версия, изложенная историком и бывшим ответственным работником германского МИДа Паулем Кареллом (Шмидтом) и разделяемая многими западными историками, существенно отличается от той, которая господствует в общественном сознании нашей страны уже четверть века. Поиск истины в той сложной внутриполитической борьбе, которая происходила внутри советского общества, с ее неожиданными проявлениями в международной сфере, требует внимательного рассмотрения и тех данных, о которых давно поведал миру Пауль Карелл.

«Слово», № 12, 1991 г.

Николай Абрамов

«Дело тухачевского»: новая версия

Прага

Обратимся к основному источнику – донесениям советского полпреда в Чехословакии С. С. Александровского. Несколько слов о Сергее Сергеевиче Александровском. Это был один из выдающихся представителей чичеринской школы советской дипломатии. Высокообразованный (окончил Высшую коммерческую академию в Мангейме) профессиональный революционер (член большевистской партии с 1906 г.), он уже в 1918 г. стал советским дипломатом. Когда в 1933 г. Александровский прибыл в Прагу, за его плечами уже были посты полпреда в Литве и Финляндии, работа в Германии и Австрии. В Чехословакии он пользовался огромным авторитетом и личным доверием президента Бенеша.

…В тот период – конец 1936 г. – начало 1937 г. – в Праге происходили секретные германо-чехословацкие переговоры. Конечно, это были не переговоры в полном смысле этого слова, а полуофициальные зондажи, которые вел президент Бенеш с гитлеровскими представителями Альбрехтом Хаусхофером и графом Траутмансдорфом. Цель зондажей состояла в том, чтобы найти приемлемую форму удовлетворения гитлеровских претензий к Чехословакии и добиться улучшения германо-чехословацких отношений. И вдруг в начале февраля 1937 г. немцы прекратили переговоры. Прага встревожена…

Посланник Чехословакии в Берлине В. Мастны получает указание встретиться с графом Траутмансдорфом. По завершении встречи посланник пишет 9 февраля президенту Бенешу: «Действительной причиной решения канцлера (Гитлера. – Примеч. авт.) о переносе переговоров является его предложение, основывающееся на определенных сведениях, которые он получил из России, что там в скором времени возможен неожиданный переворот, который должен привести к устранению Сталина и Литвинова и установлению военной диктатуры».

Проходит полтора месяца, и 20 марта Маетны посылает телеграмму Крофте, в которой повторяет информацию, согласно которой Гитлер якобы располагает сведениями «о возможности неожиданного и скорого переворота в России… и установлению военной диктатуры в Москве…»

Итак, президент Бенеш располагает информацией о предстоящем «заговоре» в Москве, но никаких шагов не предпринимает. Он выжидает. Советский полпред в Праге Александровский находится пока в полном неведении. Москва от него никакой информации о «заговоре» не получает.

Информация приходит неожиданно – из Франции…

Париж

16 марта 1937 г. полпред СССР во Франции В. П. Потемкин шлет телеграмму в Москву Сталину, Молотову, Литвинову, в которой сообщает о своей беседе с министром обороны Франции Эдуардом Даладье.

«Из якобы серьезного французского источника, – писал полпред, – он (Даладье. – Авт.) недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить в СССР государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементтов из командного состава Красной Армии… Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов… Даладье пояснил, что более конкретными сведениями он пока не располагает, но что он считал «долгом дружбы» передать нам свою информацию, которая может быть для нас небесполезна».

Под серьезным французским источником подразумевалась французская разведка, а под «русскими эмигрантскими кругами» – белогвардейский генерал Скоблин. Оба источника имели выход на немецкую разведку. Далее полпред продолжал:

«Я, конечно, поблагодарил Даладье, но выразил решительное сомнение в серьезности его источника, сообщающего сведения об участниках представителей командования Красной Армии в германском заговоре против СССР и в дальнейшем против Франции. При этом я отметил, что недостаточная конкретность полученных сообщений лишь подтверждает мои сомнения. Даладье ответил, что, если получит более точные данные, он немедленно мне их сообщит. Он-де все же не исключает возможности, что в Красной Армии имеются остатки троцкистов. Эта часть разговора произвела на меня двойственное впечатление. Во-первых, Даладье явно заинтересован в том, чтобы своими «дружественными» сообщениями внушить нам больше доверия к нему самому. Во-вторых, он невольно выдает привычный страх французов, как бы мы не сговорились против них с немцами».

Заметим, что полпред очень сдержанно оценил французские данные, хотя, конечно, основной адресат Потемкина – Сталин – вряд ли нуждался в комментариях. Даладье обещал позже уточнить некоторые детали, но у этой беседы продолжения не оказалось. Вскоре Потемкин был отозван в Москву и 1 апреля 1937 г. назначен заместителем наркома иностранных дел. О делах Франции он мог теперь судить только по сообщениям французской печати. И вряд ли он связывал информацию о предстоящем «заговоре военных» в Москве, которую получил от Даладье, с внезапным исчезновением из Парижа в сентябре того же года белогвардейского генерала Скоблина.

Но не только это удивляло его современников. Неожиданным оказалось и внезапное исчезновение главы русской белой эмиграции во Франции генерала Миллера. Утверждалось, что Миллер «похищен советскими агентами». По обвинению в соучастии в похищении Миллера была арестована жена Скоблина, известная русская певица Надежда Плевицкая, приговоренная французским судом к 20 годам каторжной тюрьмы. Через три года она погибла в тюрьме при невыясненных обстоятельствах…

А тогда…

Москва

В марте – апреле 1937 г. в дипломатических кругах Парижа, Праги и других европейских столиц стали упорно распространяться слухи о предстоящем советско-германском сближении. Оснований для подобных слухов не было. Более того, антисоветская направленность публикаций германской печати, казалось бы, исключала такую возможность. Однако падкие на сенсацию буржуазные газеты продолжали муссировать эту неправдоподобную «новость». Нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов 17 апреля был вынужден направить в Париж и Прагу телеграмму следующего содержания:

«Заверьте МИД, что циркулирующие за границей слухи о нашем сближении с Германией лишены каких бы то ни было оснований. Мы не вели и не ведем на эту тему никаких переговоров с немцами, что должно быть ясно хотя бы из одновременного отозвания нами полпреда и торгпреда. Очевидно, что слухи распространяются немцами или поляками для целей нам не совсем понятных. Это же опровержение давайте всем обращающимся к вам на эту тему».

Прага

Получив советское опровержение, президент Э. Бенеш, по-видимому, не совсем верит ему. Ведь он располагает другой секретной «информацией», которую получил из Берлина от посла Маетны. Вот теперь Бенеш решает, что момент наступил, и вызывает С. С. Александровского.

Беседа происходит 22 апреля. Речь идет о слухах, распущенных немецкой стороной. Александровский сообщает в Москву о беседе с президентом:

«Хотя Бенеш знал об этом от Крофты, я счел правильным повторить ему опровержение слухов о сближении СССР и Германии. Бенеш реагировал на это довольно живо вопросом о том, почему бы СССР и не сблизиться с Германией. Чехословакия только могла бы приветствовать такое сближение… Признаться, я был удивлен и сказал, что не понимаю постановку вопроса.

…Бенеш весьма пространно говорил о том, что, какие бы изменения ни произошли во внешней политике СССР, Чехословакия останется безоговорочно верной СССР и своим обязательствам перед ним. В ответ на мое недоумение, о каких изменениях во внешней политике СССР может быть речь, Бенеш сказал, что СССР не только великая, но прямо грандиозная страна, имеющая самые обширные и многообразные интересы не только в Европе, но и в Азии. Бенеш себе представляет такую теоретическую возможность, когда многообразие этих интересов может принудить СССР к переменам во внешней политике, скажем, по отношению к той же Германии или Англии. Он не имеет в виду ничего конкретного и хочет только сказать, что при всех условиях Чехословакия останется в дружбе с СССР».

На это Александровский ответил:

«Политика СССР абсолютно неизменна, ибо она всегда является политикой сохранения мира… Перемена нашей внешней политики мыслима только в том смысле, что кто-нибудь из наших многочисленных партнеров искренне повернет в сторону мира или, наоборот, перейдет в лагерь поджигателей войны. От этого может зависеть улучшение или ухудшение наших взаимоотношений».

Анализируя высказывания президента Бенеша, Александровский писал:

«Было очевидно, что Бенеша продолжает занимать все тот же вопрос, и потому я еще раз сказал, что при данных условиях нет речи о нашем сближении с Германией».

Бенеша беспокоил вопрос о возможной «перемене» во внешней политике СССР в результате «заговора». Однако о самом «заговоре» он не говорил. Здесь, видимо, придется забежать немного вперед и процитировать беседу С. С. Александровского и Э. Бенеша, состоявшуюся 3 июля – то есть уже после казни советских военачальников, последовавшей в июне.

«Бенеш напомнил мне, – писал полпред, – что в разговоре со мной (кажется, 22.IV с. г.) он говорил, что почему бы СССР и не договориться с Германией. Я ответил, что помню, и признался, что меня тогда очень удивила эта часть разговора, как совершенно выпадающая из рамок обычного хода мыслей Бенеша. Лукаво смеясь, Бенеш ответил, что может теперь объяснить мне скрытый смысл своего тогдашнего разговора. Свои объяснения Бенеш просил считать строго секретными и затем рассказал следующее.

Начиная с января месяца текущего года (1937 г. – Авт.), Бенеш получал косвенные сигналы о большой близости между рейхсвером и Красной Армией. С января он ждал, чем это закончится. Чехословацкий посланник Мастны в Берлине является исключительно точным информатором. Он прямо фотографирует свои разговоры в докладах Бенешу. У Мастны в Берлине было два разговора с выдающимися представителями рейхсвера. Мастны их сфотографировал, видимо, не понимая сам, что они означают. Бенеш даже сомневался, сознавали ли эти представители рейхсвера, что они выдают свой секрет. Но для Бенеша из этих разговоров стало ясно, что между рейхсвером и Красной Армией существует тесный контакт. Бенеш не мог знать о том, что это контакт с изменниками».

Суммируя содержание беседы и учитывая, что дипломатическая почта ходит не часто, Александровский шлет в тот же день в НКИД телеграмму, в которой пишет:

«Бенеш говорил со мной 2,5 часа о внутреннем положении в СССР и о процессе Тухачевского. Он ожидал нечто подобное и потому не был удивлен или обеспокоен. Он утверждает, что в разговоре со мной 22-IV говорил о возможности германо-советского сближения потому, что имел сигналы из Берлина об очень тесных связях с советской армией».

12 мая (после снятия Тухачевского с поста заместителя наркома и перемещения на пост командующего Приволжским военным округом) на приеме в английской миссии К. Крофта интересовался, что происходит с маршалом Тухачевским? Он спрашивал:

«Не является ли «деградация» (понижение в должности. – Авт.) маршала Тухачевского результатом политических трений с маршалом Ворошиловым по вопросу о взаимоотношениях СССР с Германией. По словам Крофты, в Праге ходят слухи, что Тухачевский принадлежал к числу сторонников сближения с Германией и в то же время имел возражения по каким-то внутриармейским вопросам, может быть, как раз по поводу той реорганизации, которая проводится сейчас в Красной Армии в связи с организацией военных советов. Другой слух, ходящий по Праге, гласит, что Тухачевский впал в немилость в какой-то связи с делом Ягоды… Я категорически заверил, что никаких оснований нет и Тухачевский вообще не «деградировал». Он получил достаточно важное назначение и вовсе не является первым и единственным маршалом, которому поручено командование округом. Ведь командует же Блюхер всего одним округом на Дальнем Востоке. Волжский округ очень важен для нас как округ с нашей второй металлургической базой (здесь я сознательно преувеличил значение округа, чтобы смягчить резкость перехода от прошлого к нынешнему положению тов. Тухачевского)…»

Мы видим, что посол тогда не подозревал о будущем развитии событий. Зато по-другому звучит его информация наркому М. М. Литвинову от 15 июня:

«Случайно вышло так, что в день получения в Праге официального сообщения ТАСС о суде над бандой преступников и диверсантов во главе с Тухачевским, то есть 11.VI с. г., у меня в полпредстве был организован чай… Понятно, что вопрос о банде Тухачевского затмил все другие вопросы и журналисты в первую очередь интересовались судом в Москве… Должен вообще сказать, что положение для меня было несколько затруднительным, поскольку я сам информирован только из газет. Перед чаем я собрал советских участников чая и инструктировал их следующим образом. Не говорить лишнего, не высказывать догадок в разговорах с журналистами, а строго держаться уже известного материала, который дан некоторыми статьями «Правды» по поводу самоубийства Гамарника. С другой стороны, не уклоняться от темы и не придавать ей этим способом преувеличенного значения. Хотя в этот день мне не была еще известна статья «Правды» от 11. VI, но я дал правильную установку: этот процесс является симптомом оздоровления крепкого организма не только Красной Армии, но и всего советского государства. Ни о каком кризисе не может быть и речи».

Очевидно, что иначе Александровский в официальном документе писать не мог. Помимо встреч президента и полпреда 22 апреля и 3 июля в дневнике Александровского есть упоминание о единственной встрече 12 мая на приеме в английской миссии. Но она была мимолетной. Вот что пишет полпред:

«Бенеш остановился около меня всего на одну минуту, для того чтобы сказать, что он «вполне доволен» ходом событий в Европе и через несколько дней позовет меня к себе для подробного разговора».

Но, судя по всему, разговор состоялся только 3 июля.

Оставим в стороне оценки происходящего, ошибочность которых сейчас видна, хотя слова посла были далеко не самыми резкими из тех, что употреблялись в то время. К сожалению, в дальнейшем Александровский уже не мог принять участие в выяснении всех обстоятельств дела: по возвращении в Москву в конце 1939 г. он был отстранен от дел и стал скромным членом коллегии адвокатов. В 1941 г. Александровский пошел в народное ополчение, воевал, был ранен. Впоследствии он был арестован и погиб в заключении. Его честное имя было восстановлено лишь в последние годы.

Подведем итоги. Версия о «вкладе» Э. Бенеша в раскрытие «заговора военных» и содействии ему в этом С. С. Александровского практически отпала. Но все же, что писал президент в своих мемуарах, вышедших в Праге в 1947 г.? «Во второй половине января 1937-го» он узнал о переговорах «антисталинской клики в СССР– маршала Тухачевского, Рыкова и других» с немцами. Далее: «Я сразу же информировал советского посланника в Праге Александровского о том, что узнал из Берлина о беседах Мастны – Траутмансдорф». Неточностей много, но на всех останавливаться не будем: ведь мемуары писались уже после событий, и автор мог что-то забыть. Президент действительно информировал полпреда, но только в июле, то есть уже после раскрытия «заговора». Да и фамилия главного «заговорщика» не фигурировала. Не упоминалось имя М. Н. Тухачевского и в телеграмме из Парижа.

Остается таинственное «досье». В ряде работ зарубежных авторов, посвященных «делу Тухачевского», есть ссылки на другие беседы, будто бы имевшие место 7 и 8 мая между полпредом и президентом. Во время них якобы было передано досье для пересылки Сталину. Это утверждение вызывает сомнение хотя бы потому, что Бенеш – как видно из приведенных документов – ничего не говорил о майских встречах. Если бы полпреду было передано досье, то он бы не чувствовал себя так неловко во время бесед о «заговоре».

Следов передачи каких-либо документов в Архиве внешней политики СССР не обнаружено. Существовало ли вообще досье? Кстати, на самом процессе над «заговорщиками» в июне оно не фигурировало. Но, может быть, такое досье могло быть передано не через советское полпредство? В зарубежных публикациях существует версия, согласно которой подручные Ежова приезжали в мае 1937 г. за «досье» в Берлин. Но этот вопрос еще ждет исследования.

«Новое время», № 13, 1989 г.

Виктор Филатов

Как они готовили поражение своей собственной страны

«Пятая колонна» – метафора. Но без наличия «пятой колонны» Гитлер не начинал войну ни с одной из стран, которые потом он обязательно оккупировал. Главарей «пятой колонны» Гитлер назначал своими наместниками, которые правили в оккупированных странах от его имени. Квислинг – в Норвегии, Петен – во Франции… Сам термин «пятая колонна» возник во время войны в Испании в 1936–1939 годы. Один из главарей фашистских мятежников, генерал Э. Мола, командовавший четырьмя колоннами, которые наступали на Мадрид, объявил по радио, что у него есть еще пятая колонна в самом городе. Фашистский генерал имел в виду агентуру, которая занималась шпионажем, диверсиями, саботажем и в решающий момент должна была нанести удар с тыла. Во время Второй мировой войны в 1939–1941 годах «пятой колонной» называли фашистскую агентуру в различных странах, помогавшую германскому вермахту захватывать западные страны.

Была ли «пятая колонна» в СССР перед нападением на него Гитлера 22 июня 1941 года? Нет, не было. Ее Сталин ликвидировал на уровне так называемого военного заговора в 1937 году. Гитлеру пришлось начинать войну против нас практически без своей «пятой колонны». Записные историки насчитали «10 сталинских ударов» (почему – 10, только им одним известно), в результате которых фашистская Германия и все ее многочисленные союзники были разгромлены. Может быть, оно и так. Но вот не внесли эти историки в число «10 сталинских ударов» и разгром «военного заговора» под руководством Тухачевского.

Вам сейчас предстоит прочитать рукопись Тухачевского. В качестве показаний следствию она хранится в архивах чекистов. Так полно текст ее публикуется впервые. Почему написанному Тухачевским можно верить? Да еще как чистосердечному признанию? Во-первых, если бы изложенное им было архигосударственной тайной, показания Тухачевского опубликовали бы еще в 1937 г. Режиму, в политическом смысле, было выгоднее опубликовать, чем не публиковать это полностью. Во-вторых, то, что вы будете читать, – это уровень мышления не ниже начальника Генерального штаба, никакому следователю, будь он даже семи пядей во лбу, насильно такое надиктовать своему подследственному просто не дано.

Существует версия, будто «дело на Тухачевского» подбросил Сталину Гитлер через тогдашнего президента Чехословакии Бенеша. Все может быть. Но представляется, что Тухачевский все-таки был нужнее Гитлеру живой, чем мертвый. Сегодня «разговорился» чекистский генерал Судоплатов. Он утверждает, в частности, что физики, работавшие над атомной бомбой в США, сами передавали в СССР результаты своих исследований. Они хотели, чтобы у США и СССР были равные шансы в ядерном противостоянии. В арсенале Гитлера Тухачевский был той самой «атомной бомбой» в надвигающейся войне против СССР, если допустимо подобное сравнение.

Можно только гадать, кто из самого ближайшего окружения Гитлера «сдал» Тухачевского Сталину. В любом случае он был нашим другом. Нет «колонны», шансы на победу у Гитлера и Сталина во многом уравнялись в 1937 г. – факт. Гитлер это, несомненно, знал. Но машина войны уже работала на полные обороты, вся экономика Германии была поставлена на военные рельсы.

Военный заговор, «пятая колонна» – все это снова стало сегодня актуальным. Например, Горбачев и его команда. Например, так называемая межрегиональная депутатская группа во главе с Поповым. Структуры, созданные в нашей стране американцем Криблом. Группа высших офицеров и генералов, на регулярной основе проходящих стажировку в США. Структуры, созданные в нашей стране американцем Соросом…

Это правда, Сталина еще нет, и сдавать их, как в случае с Тухачевским, пока некому… Впрочем, слово пока маршалу Тухачевскому.

ПОКАЗАНИЯ ТУХАЧЕВСКОГО М. Н.

1 июня 1937 года

Настойчиво и неоднократно пытался я отрицать как свое участие в заговоре, так и отдельные факты моей антисоветской деятельности, но под давлением улик следствия я должен был шаг за шагом признать свою вину. В настоящих показаниях я излагаю свою антисоветскую деятельность в последовательном порядке.

I. Организация и развитие заговора.

Начало моих отношений с немцами относится к периоду учений и маневров в Германии, на которые я был командирован в 1925 г. Сопровождавший меня капитан фон Цюлов говорил по-русски, много раз останавливался на вопросе общих интересов СССР и Германии в возможной войне с Польшей, знакомил меня с методикой боевой подготовки рейхсвера и, в свою очередь, очень интересовался основами только что вышедшего Полевого устава РККА 1925 г.

В 1926 г. фон Цюлов присутствовал на маневрах в Белоруссии, где я встретился с ним и мы продолжали разговор. Я ознакомил фон Цюлова с организацией нашей дивизии, дивизионной артиллерии и с соотношением между пехотой и артиллерией. После маневров моя связь с фон Цюловым была утеряна.

Около 1925 г. я познакомился с Домбалем, командуя в то время Белорусским военным округом. Встречи и знакомства были короткие, если не ошибаюсь, в поезде, по пути из Минска в Смоленск.

В дальнейшем, когда я был начальником штаба РККА, Домбаль возобновил свое знакомство.

Во все эти встречи Домбаль постоянно возвращался к вопросам о войне между Польшей и СССР, говорил о том, что его, Домбаля, авторитет в рабочем классе Польши велик, что помимо того довольно значительные слои польского офицерства не сочувствуют Пилсудскому и что в этих слоях он также имеет большие связи, что он уверен в том, что в будущей войне наступающая Красная Армия встретит полную польскую пролетарскую революцию. Домбаль говорил, что он офицер-пулеметчик и всегда проявлял исключительный интерес к военному делу и к подготовке войны. В разговорах с ним я рассказывал об организации нашей дивизии, об основах современного боя, о методах нашей тактической подготовки, а также, говоря об условиях войны между нами и Польшей, указал на то, что мы должны были, в силу запаздывания в развертывании, сосредоточить на границах с Польшей крупные силы, которые я Домбалю и перечислил. Помимо того, я рассказывал Домбалю о различиях между кадровыми и территориальными войсками, как в отношении организации, так и в отношении прохождения службы и обучения. Таким образом, мною сообщены Домбалю данные о запаздывании нашего сосредоточения, дислокации частей в приграничных районах, организации кадровой и территориальной дивизии, прохождения службы и основы боевой подготовки кадровых и территориальных войск.

В 1928 г. я был освобожден от должности начальника Штаба РККА и назначен командующим войсками ЛВО.

Будучи недоволен своим положением и отношением ко мне со стороны руководства армии, я стал искать связей с толмачевцами. Прежде всего я связался с Марголиным во время партийной конференции 20-й стр. дивизии, в которой Марголин был начподивом. Я поддержал его в критике командира дивизии, а затем в разговоре наедине выяснил, что Марголин принадлежит к числу недовольных, что он критикует политику партии в деревне. Я договорился с ним, что мы будем поддерживать связь и будем выявлять не согласных с политикой партии работников.

Летом 1928 г. во время полевых занятий, зная, что Туровский – командир 11-й стр. дивизии – голосовал за толмачевскую резолюцию, я заговорил с ним на те же темы, что и с Марголиным, встретил согласие и договорился с Туровским о необходимости выявления недовольных людей. Туровский указал мне на командира полка Зюка, которому он вполне доверяет. Я переговорил с Зюком и также условился с ним о связях и о выявлении недовольных.

Зимой с 1928 г. по 1929 г., кажется, во время одной из сессий ЦИКа, со мной заговорил Енукидзе, знавший меня с 1918 г. и, видимо, слышавший о моем недовольстве своим положением и о том, что я фрондировал против руководства армии. Енукидзе говорил о том, что политика Сталина ведет к опасности разрыва смычки между рабочим классом и крестьянством, что правые предлагают более верный путь развития и что армия должна особенно ясно понимать, т. к. военные постоянно соприкасаются с крестьянами. Я рассказал Енукидзе о белорусско-толмачевских настроениях, о большом числе комполитсостава, не согласного с генеральной линией партии, и о том, что я установил связи с рядом командиров и политработников, не согласных с политикой партии. Енукидзе ответил, что я поступаю вполне правильно и что он не сомневается в том, что восторжествует точка зрения правых. Я обещал продолжать информировать Енукидзе о моей работе.

На протяжении 1929–1930 гг. я принимал участие в военно-научной работе при Толмачевской академии. Во время этой работы, на одном из докладов, в перерыве я разговаривал с преподавателем академии Нижечек, о котором Марголин говорил как о человеке, не согласном с политикой партии и которого следовало бы приблизить. Я начал прощупывать Нижечка, и мы очень скоро начали откровенно обмениваться мнениями о не согласных с политикой партии, особенно в деревне. Нижечек сообщил мне, что он связан с рядом преподавателей, настроенных так же, как и он, и что, в частности, так же настроен преподаватель Бочаров.

В 1928 и 1929 гг. я много работал над боевой подготовкой округа и, изучая проблемы пятилетнего плана, пришел к выводу, что в случае осуществления этого плана характер Красной Армии должен резко измениться. Я написал записку о реконструкции РККА, где доказывал необходимость развития металлургии, автотракторостроения и общего машиностроения для подготовки ко времени войны реконструированной армии в составе до 260 дивизий, до 50 000 танков и до 40 000 самолетов. Резкая критика, которой подверглась моя записка со стороны армейского руководства, меня крайне возмутила, и потому, когда на XVI партийном съезде Енукидзе имел со мной второй разговор, я весьма охотно принимал его установки. Енукидзе, подозвав меня во время перерыва, говорил о том, что правые хотя и побеждены, но не сложили оружия, перенося свою деятельность в подполье. Поэтому, говорил Енукидзе, надо и мне законспирированно перейти от прощупывания командно-политических кадров к их подпольной организации на платформе борьбы с генеральной линией партии за установки правых. Енукидзе сказал, что он связан с руководящей верхушкой правых и что я буду от него получать дальнейшие директивы. Я принял эту установку, однако ничего конкретного предпринять не успел, т. к. осенью 1930 г. Какурин выдвинул против меня обвинение в организации военного заговора, и это обстоятельство настолько меня встревожило, что я временно прекратил всякую работу и избегал поддерживать установившиеся связи.

В 1931 г. я был переведен в Москву. Работа начальника вооружений меня очень увлекла, однако недовольство отношением ко мне со стороны армейского руководства все еще продолжало иметь место, о чем я неоднократно разговаривал с Фельдманом, Якиром, Уборевичем, Эйдеманом и др.

В 1931 г. (осенью или в зиму на 1932 г.) в Москву приезжал начальник германского генерального штаба ген. Адам и его сопровождал офицер генерального штаба Нидермайер. После обеда, данного в честь гостя народным комиссаром, Нидермайер очень ухаживал за мной, говорил о дружбе Германии и СССР, о наличии общей военной задачи, выражающейся в обоюдной заинтересованности в поражении Польши, о необходимости наличия между Красной Армией и рейхсвером самых тесных отношений. Подошедший ген. Адам присоединился к этим соображениям, присоединился к ним и я. В дальнейшем я укажу, что ген. Адам в следующем 1932 г., когда я был на германских маневрах, вновь вернулся к этим разговорам.

В 1932 г. я продолжал неоднократные разговоры наедине с Фельдманом, критикуя армейское руководство, а в дальнейшем переходя и к критике политики партии. Фельдман высказал большие опасения по вопросу о политике партии в деревне. Я сказал, что это особенно должно насторожить нас, военных работников, и предложил ему организовать на платформе правых взглядов военную группу, которая могла бы обсуждать эти вопросы и принимать необходимые меры. Фельдман согласился, и таким образом было положено начало антисоветскому военно-троцкистскому заговору. Я сообщил Фельдману, что мною установлена связь с Енукидзе, который собой представляет руководящую верхушку правых.

В августе того же года я поехал в отпуск на Кавказ. На ст. Белан меня встретил командарм ККА Смолин. Он жаловался на плохое отношение к нему наркома. В дальнейших наших разговорах выяснилось несогласие Смолина с генеральной линией партии, и я предложил ему вступить в группу, которую я нелегально сколачиваю в армии на основе платформы правых. Смолин согласился. Я спросил его, кого он считал бы возможным привлечь к нашей организации, и он указал на своего начальника Алафузо.

Алафузо охотно участвовал в разговоре, еще более сгущал краски, и я предложил ему наконец вступить в военную организацию, на что он и согласился, узнав ее правую платформу.

Насколько я помню, в том же 1932 г. мною был завербован в члены антисоветского военно-троцкистского заговора бывший заместитель начальника ВВС Наумов, которого я знаю давно, в частности и по ЛВО.

После отпуска на Кавказе я был командирован на большие германские маневры. Среди командированных был и Фельдман. В пути вместе со мной оказался и Ромм, которому Троцкий поручил связаться со мной. Ромм передал мне, что Троцкий активизировал свою работу как за границей, в борьбе с Коминтерном, так и в СССР, где троцкистские кадры подбираются и организуются. Из слов Ромма о политических установках Троцкого вытекало, что эти последние, особенно в отношении борьбы с политикой партии в деревне, очень похожи на установки правых. Ромм передал, что Троцкий просит меня взять на себя задачу по собиранию троцкистских кадров в армии. Между прочим, Ромм сообщил мне, что Троцкий надеется на приход к власти Гитлера, а также на то, что Гитлер поддержит его, Троцкого, в борьбе с советской властью.

После окончания германских маневров, на банкете, данном в честь гостей главнокомандующим рейхсвера Гаммерштейном, генерал Адам вновь возобновил со мной разговоры, начатые на банкете в Москве, о чем я уже сообщил выше. Генерал Адам подчеркивал серьезность, с которой он относится к обороноспособности Польши, и напирал на необходимость со стороны СССР самых действенных мер к подготовке войны.

Между тем в моей работе как начальника вооружений РККА имели место и значительные трения с германской стороной. Дело в том, что Уборевич и Ефимов провели заключение договора с фирмой «Рейнметалл» на продажу нам и постановку у нас на производство целого ряда артиллерийских систем. При испытании этих систем, производившихся одновременно с постановкой на производство, выяснилось, что они недоработаны. В связи со всем этим я стал на точку зрения ликвидации договора с фирмой «Рейнметалл». В полученных нами перехватах германский посол Дирксен высказывал недовольство мной.

Благодаря моей критике заключенного с фирмой «Рейнметалл» договора, а в дальнейшем благодаря проведенному расторжению договора с этой фирмой я испортил отношения как с Уборевичем, так и с Ефимовым. Только тогда, когда я поставил вопрос о развертывании АУ в ГАУ (Главное Артиллерийское Управление) и выдвинул на должность начальника ГАУ Ефимова, Ефимов установил со мной товарищеские отношения. Фельдман неоднократно говорил мне о том, что Ефимов настроен враждебно к политике партии. Я использовал улучшение наших отношений и однажды заговорил с ним у себя в кабинете о плохой организации промышленности, о плохих настроениях в армии и т. п. Ефимов охотно вступил в разговор, критикуя партийное руководство. Я сказал Ефимову, что как правые, так и троцкисты сходятся на необходимости организовывать подпольную работу, чтобы сменить партийное руководство, что армия в стороне оставаться не может, и предложил ему, Ефимову, вступить в военную группу. Ефимов согласился.

Корка я завербовал летом 1933 г., во время опытных учений, организованных под Москвой штабом РККА. Следя за ходом учения, я стал критиковать боевую подготовку частей. Корк ответил, что он ведь уже говорил, что работа в округе у него не клеится. Я понял, что у Корка эти разговоры не случайны, стал его прощупывать, и мы быстро договорились. Я тогда не знал, что Корк уже был завербован Енукидзе. Я сообщил Корку, что имею связь с Троцким и с правыми, и поставил ему задачу вербовать новых членов в МВО…

Примерно к тому же времени относится и завербование мною в состав заговора Вакулича. Я уже несколько лет хорошо знал его, разговаривал с ним много раз в 1928 г. и знал его недовольство политикой партии в деревне.

Я предложил ему вступить в организацию военного заговора, возглавляемого мною, и Вакулич дал согласие. Я указал Вакуличу на мою связь с правыми и с троцкистами и поручил ему дальнейшую вербовку участников заговора.

По возвращению с Дальнего Востока Путны и Горбачева, кажется, это было в 1933 г., я разговаривал с каждым из них в отдельности. Путна быстро признал, что он связан с Троцким и со Смирновым. Я предложил ему вступить в ряды военно-троцкистского заговора, сказав, что по этому вопросу имеются прямые указания Троцкого. Путна сразу же согласился. В дальнейшем, при его назначении военным атташе, перед ним была поставлена задача держать связь между Троцким и центром военно-троцкистского заговора.

Если не ошибаюсь, около этого же времени я имел разговор со Смирновым И. Н., который сказал мне, что он, по директивам Троцкого, стремится дезорганизовать подготовку мобилизации промышленности в области производства снарядов.

Горбачев, о неважных настроениях которого я уже и раньше слышал от Фельдмана, очень быстро стал поддаваться на прощупывание, и я понял, что он завербован. На мое предложение вступить в ряды заговора он ответил согласием и сообщил, что им организуется так называемый дворцовый переворот и что у него есть связь с Петерсоном, комендантом Кремля, Егоровым, начальником школы ВЦИК, а также с Енукидзе.

Примерно в тот же период, т. е. в 1933–1934 гг., ко мне в Москве зашел Ромм и передал, что он должен сообщить мне новое задание Троцкого. Троцкий указывал, что нельзя ограничиваться только вербовкой и организацией кадров, что нужна более действенная программа, что германский фашизм окажет троцкистам помощь в борьбе с руководством Сталина и что поэтому военный заговор должен снабжать данными германский генеральный штаб, а также работающий с ним рука об руку японский генеральный штаб, проводить вредительство в армии, готовить диверсии и террористические акты против членов правительства. Эти установки Троцкого я сообщил нашему центру заговора.

В 1933 г. у меня был первый разговор с Бухариным. Мне с Поповым пришлось пойти на квартиру к больному Бухарину. По согласовании вопроса о телемеханическом институте мы с Поповым стали прощаться. Бухарин, пока Попов шел к двери, задержал меня за руку и скороговоркой сказал, что ему известно о моей работе по организации военного заговора, что политика партии губительна, что надо обязательно убрать Сталина и что поэтому надлежит всячески форсировать организацию и сколачивание заговора.

Эйдемана я завербовал в 1932 году. По получении директивы Троцкого о вредительстве, шпионаже, диверсиях и пр. Эйдеман просил дать ему директивы о его деятельности в Осоавиахиме. Обсудив этот вопрос в центре, мы поставили основной задачей Эйдеману увязку его вредительской работы с Каменевым, с тем чтобы, кроме плохой защиты объектов в отношении ПВО, была бы дезорганизована и общественная деятельность по ПХВО. Помимо того Эйдеману была поставлена задача дезорганизации допризывной подготовки, занятий с командным составом запаса и, наконец, организации диверсионных групп в отрядах Осоавиахима.

Эйдеман сказал мне, что он вполне надеется на присоединение к нам Аппоги. Я на том же пленуме заговорил с Аппогой и сразу почувствовал, что он уже завербован. На мое предложение войти в организованную мною группу Аппога ответил согласием. Тогда я информировал Аппогу о составе членов группы и о политических право-троцкистских установках. Зная, что у Аппоги очень хорошие отношения с Каменевым С. С., я просил его постараться обработать Каменева.

В дальнейшем Аппога получил задачу проводить вредительство в ж. д. войсках, срывать строительство железных, шоссейных и грунтовых дорог военного значения, готовить на время войны диверсионные группы для подрыва мостов и, наконец, сообщить германскому и японскому генеральным штабам данные о железнодорожных перевозках на Дальний Восток и к западным границам. В 1933 г., во время посещения мною железнодорожного полигона в Гороховце, Аппога сказал мне, что данные о наших перевозках по железным дорогам германскому и японскому генеральным штабам им, совместно с работниками НКПС, сообщены. Какими путями были переданы эти данные и кто из работников НКПС принимал в этом участие, Аппога мне не говорил, а я не спросил.

После опытных учений 1933 г., в начале зимы, ко мне в кабинет зашел однажды Каменев С. С. и стал говорить о своих выводах по опытным учениям. После длительного разговора Каменев долго еще не уходил, и я понял, что он хочет поговорить о чем-то другом. Я ему сказал: «Очень советую вам, Сергей Сергеевич, держите поближе связь с Аппогой», – на что Каменев ответил, что с Аппогой он связан очень тесно, но что также хочет связаться и со мной. Я начал говорить об ошибках армейского и партийного руководства, Каменев стал вторить моим словам, и я предложил ему стать участником заговора. Каменев сразу же согласился. Я сказал ему, что мы будем считать его членом центра заговора, сообщил ему мои разговоры с Енукидзе и Бухариным, а также с Роммом.

Первоначально Каменеву была поставлена задача вредить в области военного хозяйства, которым он руководил как третий заместитель наркома. Затем большую вредительскую работу Каменев развернул как начальник ПВО. Противовоздушная оборона таких важнейших объектов, как Москва, Ленинград, Киев, Баку, проводилась им таким образом, чтобы площадь, прикрываемая зенитным многослойным и однослойным огнем, не соответствовала наличным артиллерийским зенитным средствам, чтобы аэростаты заграждения имелись в недостаточном числе, чтобы сеть ВНОС имела не собственную проводку, а базировалась на сеть Наркома связи, и т. п.

Рохинсона я вовлек в состав участников заговора в 1933 или 1934 г. Я слышал от Фельдмана, что Рохинсон по всему его прошлому и по его учебе в Академии имеет характер неустойчивого коммуниста, которого, вероятно, без труда удастся вовлечь в заговор. Я неоднократно заговаривал с Рохинсоном как во время опытов на полигоне, так и при его докладах у меня в кабинете. Достаточно прощупав его, я предложил ему вступить в военный заговор, и он согласился. Рохинсон вовлек в заговор и привлек к вредительской работе Гендлера и Либермана.

Вовлечение в заговор Примакова состоялось в 1933 или 1934 г., когда Примаков был переведен в Москву. Примаков сообщил, что он в своей троцкистской деятельности связан с Казанским, Курковым, Шмидтом и Зюком.

После разговора с Примаковым я связался с Пятаковым, который повторил мне ту же информацию, что уже сообщил Примаков. Пятаков сказал, что он очень озабочен вопросами вредительства в оборонной промышленности, что по химии он и сам знает, что надо делать, а вот что касается артиллерийской промышленности, то он просит, чтобы Ефимов, об участии которого в заговоре я сообщил Пятакову, крепко связался с Ерманом и Кражевским, работавшими в ГВМУ. Это поручение я передал Ефимову.

В зиму 1933 на 1934 г. Пятаков передал мне, что Троцкий ставит задачу обеспечить поражение СССР в войне, хотя бы для этого пришлось отдать немцам Украину, а японцам Приморье. На подготовку поражения должны быть сосредоточены все силы как внутри СССР, так и вне; в частности Пятаков сказал, что Троцкий ведет решительную линию на насаждение своих людей в Коминтерне. Пятаков сказал при этом, что, конечно, эти условия означают реставрацию капитализма в стране.

По мере получения директив Троцкого о развертывании вредительской, шпионской, диверсионной и террористической деятельности центр заговора, в который кроме меня входили в порядке вступления в заговор Фельдман, Эйдеман, Каменев, Примаков, Уборевич, Якир и с которым были тесно связаны Гамарник и Корк, давал различным участникам заговора установки для их деятельности, вытекавшие из вышеуказанных директив. Члены центра редко собирались в полном составе исходя из соображений конспирации. Чаще всего собирались отдельные члены, которым по каким-либо служебным делам приходилось встречаться.

Таким образом, развивая свою платформу от поддержки правых в их борьбе против генеральной линии партии, присоединяя к этому в дальнейшем троцкистские лозунги, в конечном счете антисоветский военно-троцкистский заговор встал на путь контрреволюционного свержения советской власти, террора, шпионажа, диверсии, вредительства, пораженческой деятельности, реставрации капитализма в СССР.

В 1934 г. Ефимову была поставлена задача организовать вредительство по линии артиллерийского управления, в частности, в области некомплектного приема элементов выстрела от промышленности, приема продукции без соблюдения чертежей литера и т. д., а также было предложено передать немцам данные о численности наших запасов артиллерийских выстрелов. Помимо того, в зиму с 1935–1936 г. я поставил Ефимову и Ольшевскому задачу подготовить на время войны диверсионные взрывы наиболее крупных арт. складов.

Туровский в 1936 г. сообщил мне, что Саблиным переданы планы Летичевского укрепленного района польской разведке.

Алафузо передал польской и германской разведке, какими путями, не знаю, данные об авиации и мех. соединениях, а также об организации ПВО в БВО и КВО.

Перед центром военного заговора встал вопрос о том, как организовать связь с иностранными и особо с германским ген. штабом во время войны. Такие связи были намечены.

Центр антисоветского военно-троцкистского заговора проводил и диверсионную работу исключительно по линии существующих органов управления в РККА, не допуская никакого образования комиссий, групп и т. п. Вся работа должна была приводиться исключительно в системе текущей утвержденной работы, вкладываться в ее сметы, средства и сроки. Там, где вредительство велось удачно, там к концу года обычно оставались крупные неиспользованные кредиты.

В 1935 г., поднимаясь по лестнице на заседание пленума ЦК, на котором рассматривался вопрос Енукидзе, я встретил последнего, и он мне сказал, что в связи с его делом, конечно, весьма осложняется подготовка «дворцового переворота», но что в связи с тем, что в этом деле участвует верхушка НКВД, он, Енукидзе, надеется, что дело не замрет. Между прочим, Енукидзе сказал, что он рекомендует мне связаться с Караханом, доверенным человеком, т. к. Карахан хорошо информирован в вопросах международной политики.

После всех указаний Енукидзе я стал следить за разговорами Ягоды, но ни одного прямого разговора с ним не имел. Две реплики Ягоды, как мне показалось, намекали на то, что он знает о моей роли в военном заговоре. На банкете по случаю 60-летия Калинина Ягода спросил меня: «Ну как дела, главный из борцов?» – а в 1936 г. во время парада на Красной площади сказал: «В случае надобности военные должны уметь подбросить силы к Москве», – в чем я понял намек на поддержку «дворцового переворота».

Завербовав Белицкого, я поручил ему помогать Эйдеману в осуществлении его вредительских задач.

Вольпе я завербовал в 1935 г., после того как его долгое время обрабатывал Белицкий. Геккера и Чайковского я завербовал в 1935 г.[1].

Уборевич и Якир раскритиковали состав центра заговора. Они находили этот состав слишком «беспартийным». Якир считал необходимым усиление не только центра, но даже и рядового состава людьми с большим партийным и политическим весом.

Ставил Якир и вопрос о том, не правильнее ли центру антисоветского военно-троцкистского заговора слиться с центром правых или троцкистов.

Я указал Якиру, что было бы очень важно для центра военного заговора, чтобы Якир перевелся в Москву, тем более что ему делалось предложение занять должность начальника ВВС и заместителя наркома. Однако Якир при поддержке Уборевича с этим не согласился и категорически как перед Ворошиловым, так и перед Сталиным поставил вопрос о своем несогласии, и предложение было взято обратно. Якир считал более важным сохранить за собой КВО. Благодаря этому руководство заговора упустило возможность серьезно проникнуть в аппарат УВВС.

Я указал Якиру, что для придания большего политического веса военному заговору следовало бы втянуть в заговор побольше политических работников и что эту задачу лучше всех сумеет выполнить он, Якир. Якир согласился и взял на себя выполнение этой задачи.

Якир обратил внимание на то, что в заговор не втянуты работники морского флота. Я сообщил Якиру и Уборевичу, что наш флот пока что слаб и что в ближайшее время ни в мирный период, ни во время войны не сможет сыграть сколько-нибудь решающей роли.

В 1935 г., когда я был однажды в кабинете Гамарника, последний сказал мне, что он от Якира и Уборевича знает о военном заговоре и будет ему содействовать, особенно по линии вредительства на Дальнем Востоке. Гамарник указал, что он не будет принимать официального участия в центре заговора, но будет держать с ним связь через меня, Якира и Уборевича.

Завербованных много. Однако, несмотря на строгие внушения о необходимости соблюдения строжайшей конспирации, таковая постоянно нарушалась. От одних участников заговора узнавали данные, которые должны были знать только другие, и т. д. Все это создавало угрозу провала.

С другой стороны, успехи, достигнутые партией за последние годы в строительстве социализма, были настолько очевидны, что нельзя было рассчитывать на какое бы то ни было восстание с участием сколько-нибудь широких слоев населения. Политико-моральное состояние красноармейских масс было на высоком уровне. Невозможно было допустить и мысли, чтобы участникам заговора удалось повести за собой целую часть на выполнение преступной задачи. Надежды Примакова на то, что ему удастся повести за собой механизированные войска ЛВО, представлялись больше фантазией.

После убийства Кирова террор стал делом чрезвычайно сложным и трудным благодаря мерам предосторожности, принятым правительством. Это наглядно доказывала и неудача террористической организации Шмидта на Киевских маневрах.

Таким образом, единственно реальным представлялся «дворцовый переворот», подготовляемый правыми совместно с работниками НКВД, и, наконец, изменение положения могло наступить в результате тяжелой напряженной войны в СССР, особенно в случае поражения.

В отношении немцев как я, так и Уборевич с Якиром считали, что их армия еще очень слаба, чтобы иметь возможность напасть на СССР.

Обсуждался вопрос и о том, что установившиеся у нас в догитлеровские годы отношения с немецкими военными кругами следует закрепить и постараться выяснить их намерения в отношении СССР. Поэтому при встречах с немцами следовало держать себя с ними предупредительно и дружелюбно, вступая в разговоры о возможных условиях предстоящей войны, подчеркивая свое личное дружественное отношение к немцам.

Во время разговора Якир сказал, что он совместно с Гамарником и Осепяном ведет работу по вовлечению в заговор политических работников армии. Тут же Якир спросил, что я думаю о настроениях Блюхера. Я ответил, что у него есть основания быть недовольным центральным аппаратом и армейским руководством, но что отношение к нему Сталина очень хорошее. Якир сказал, что он хорошо знает Блюхера и при первой возможности прозондирует его настроение. Был ли такой зондаж – я не знаю.

Осенью 1935 г. ко мне зашел Путна и передал мне записку от Седова, в которой Седов от имени Троцкого настаивал на более энергичном вовлечении троцкистских кадров в военный заговор и на более активном развертывании своей деятельности. Я сказал Путне, чтобы он передал, что все это будет выполнено. Путна дополнительно сообщил мне, что Троцкий установил непосредственную связь с гитлеровским правительством и генеральным штабом и что центру антисоветского военно-троцкистского заговора ставится задача подготовки поражения на тех фронтах, где будут действовать германские армии.

В зиму с 1935 на 1936 г., как я уже упоминал, я имел разговор с Пятаковым, в котором последний сообщал мне установку Троцкого на обеспечение безусловного поражения Советского Союза в войне с Гитлером и Японией и о вероятности отторжения от СССР Украины и Приморья. Эти указания говорили о том, что необходимо установить связь с немцами, чтобы определить, где они собираются двинуть свои армии и где надлежит готовить поражение советских армий.

В конце января месяца 1936 г. мне пришлось поехать в Лондон на похороны английского короля. Во время похоронной процессии, сначала пешком, а затем поездом, со мной заговорил генерал Румштедт – глава военной делегации от гитлеровского правительства. Очевидно, германский генеральный штаб уже был информирован Троцким, т. к. Румштедт прямо заявил мне, что германский генеральный штаб знает о том, что я стою во главе военного заговора в Красной Армии, и что ему, Румштедту, поручено переговорить о мной о взаимно интересующих нас вопросах. Я подтвердил его сведения о военном заговоре и о том, что я стою во главе его. Я сказал Румштедту, что меня очень интересуют два вопроса: на каком направлении следует ожидать наступления германских армий в случае войны с СССР, а также в котором году следует ожидать германской интервенции. Румштедт уклончиво ответил на первый вопрос, сказав, что направление построения главных германских сил ему неизвестно, но что он имеет директиву передать, что главным театром военных действий, где надлежит готовить поражение красных армий, является Украина. По вопросу о годе интервенций Румштедт сказал, что определить его трудно.

В апреле происходила в Москве стратегическая военная игра, организованная Генеральным штабом РККА. Якир, по заданию игры, командовал польскими, а я германскими армиями. Эта игра дала нам возможность продумать оперативные возможности и взвесить шансы на победу для обеих сторон как в целом, так и на отдельных направлениях, для отдельных участников заговора. В результате этой игры подтвердились предварительные предположения о том, что силы (число дивизий), выставляемые РККА по мобилизации, недостаточны для выполнения поставленных ей на западных границах задач.

Допустив предположение, что главные германские силы будут брошены на украинское направление, я пришел к выводу, что если в наш оперативный план не будут внесены поправки, то сначала Украинскому, а потом и Белорусскому фронтам угрожает весьма возможное поражение. Если же к этому добавить вредительские действия, то эта вероятность еще более вырастет.

Я дал задание Якиру и Уборевичу на тщательную проработку оперативного плана на Украине и в Белоруссии и разработку вредительских мероприятий, облегчающих поражение наших войск.

В связи с зиновьевским делом начались аресты участников антисоветского военно-троцкистского заговора. Участники заговора расценивали положение как очень серьезное. Можно было ожидать дальнейших арестов, тем более что Примаков, Путна и Туровский отлично знали многих участников заговора, вплоть до его центра.

Поэтому, собравшись у меня в кабинете и обсудив создавшееся положение, центр принял решение о временном свертывании всякой активной деятельности в целях максимальной маскировки проделанной работы. Решено было прекратить между участниками заговора всякие встречи, не связанные непосредственно со служебной работой.

Помимо упоминавшихся ранее участников антисоветского военно-троцкистского заговора, лично мною вовлеченных в организацию, я слышал от других членов заговора о принадлежности к заговору: Савицкого, Довтдовского, Кутякова, Козицкого, Тухарели, Ольшанского, Ольшевского, Щеглова, Егорова (школа ВЦИК), Лаврова (ПВО), Хрусталева, Азарова, Янеля, Либермана, Гендлера, Саблина, Кашеева, Лапина (комкора), Лапина (инженера), Сатина, Железнякова, Осепина, Ермана, Кражевского, Татайчака, Бодашкова, Артамонова, Воронкова, Петерсона, Шмидта, Зюка, Розынко, Куркова, Казанского, Угрюмова.

Показания об оперативном поражении Красной Армии и вредительской работе в РККА изложу в отдельных протоколах.

Тухачевский.

Допросили:

НАЧ. 5 ОТДЕЛА ГУГБ НКВД СССР

Комиссар гос. безопасн. 2-го ранга Леплевский

ПОМ. НАЧ. 5 ОТДЕЛА ГУГБ НКВД

Комиссар гос. безопасности Ушаков

II. План поражения.

Центр антисоветского военно-троцкистского заговора тщательно изучал материалы и источники, могущие ответить на вопрос: каковы основные планы Гитлера, имеющие целью обеспечение господства германского фашизма в Европе?

Основной для Германии вопрос – это вопрос о получении колоний. Гитлер прямо заявил, что колонии – источники сырья – Германия будет искать за счет России и государств Малой Антанты. Если подойти к вопросу о возможных замыслах Гитлера в отношении войны против СССР, то вряд ли можно допустить, чтобы Гитлер мог серьезно надеяться на разгром СССР. Максимум, на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от СССР отдельных территорий.

Немцы безусловно, без труда могут захватить Эстонию, Латвию и Литву и из занятого плацдарма начать свои наступательные действия против Ленинграда, а также Ленинградской и Калининской (западной ее части) областей.

Единственно, что дал бы Германии подобный территориальный захват, – это владение всем юго-восточным побережьем Балтийского моря и устранение соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки зрения результат был бы большой, зато с экономической – ничтожный.

Второе возможное направление германской интервенции при договоренности с поляками– это белорусское. Совершенно очевидно, что как овладение Белоруссией, так и Западной областью никакого решения сырьевой проблемы не дает и поэтому для Германии неинтересно. Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической.

Остается третье – украинское направление. В стратегическом отношении пути борьбы за Украину для Германии те же, что и для борьбы за Белоруссию, т. е. связано это с использованием польской территории. В экономическом отношении Украина имеет для Гитлера исключительное значение. Она решает и металлургическую, и хлебную проблемы. Германский капитал пробивается к Черному морю. Даже одно только овладение Правобережной Украиной и то дало бы Германии и хлеб, и железную руду. Таким образом, Украина является той вожделенной территорией, которая снится Гитлеру германской колонией.

Как я показал уже в первом разделе, во время стратегической военной игры в апреле 1936 г. я по вопросам оперативного положения наших армий обменивался мнениями с Якиром и Уборевичем. Учитывая директиву Троцкого о подготовке поражения того фронта, где будут действовать немцы, а также указание генерала Румштедта, что подготовку поражения надо организовать на Украинском фронте, я предложил Якиру облегчить немцам задачу путем диверсионно-вредительской сдачи Летичевского укрепленного района, комендантом которого был участник заговора Саблин. В случае сдачи Летичевского района немцы легко могли обойти Новоград-Волынский и Житомирский укрепленные районы с юга и, таким образом, опрокинуть всю систему пограничных с Польшей укрепленных районов КВО. Вместе с тем я считал, что если подготовить подрыв ж. д. мостов на Березине и Днепре, в тылу Белорусского фронта, в тот момент, когда немцы начнут обходить фланг Белорусского фронта, то задача поражения будет выполнена еще более решительно. Уборевич и Аппога получили задание иметь на время войны в своих железнодорожных частях диверсионные группы подрывников. Самые объекты подрывов не уточнялись.

Рассмотрение плана действий Белорусского фронта, построенного на задаче разгромить польско-германские силы на варшавском направлении, говорит о том, что план этот не обеспечен необходимыми силами и средствами. Вследствие этого поражение не исключено даже без наличия какого бы то ни было вредительства. Само собой понятно, что проявление вредительства, даже в отдельных звеньях фронтового и армейского управления, резко повышает шансы на поражение. Из области реально осуществленной вредительской работы, непосредственно отражающейся на оперативном плане, необходимо отметить, в первую очередь, ту задержку, которую организационный отдел Генерального штаба РККА (Алафузо) осуществил в вопросе увеличения числа стрелковых дивизий, задержку, которая создает основную оперативную опасность для наших армий на Белорусском и Украинском фронтах. Такая же опасная задержка проведена в вопросе широкого развертывания артиллерийского и танкового резерва Главного командования.

Каковы же были основные вредительские мероприятия, разработанные центром антисоветского военно-троцкистского заговора, которые должны были использовать наши затруднения на фронтах сражений с германскими и польскими армиями в целях поражения наших красных армий?

Было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. Наступление Белорусского фронта с приближением, а тем более с переходом этнографической границы Польши должно было стать критическим и с большой долей вероятности опрокидывалось ударом немцев или из В. Пруссии в направлении Гродно или через Слоним на Минск.

Украинский фронт, в первую очередь или после нанесения удара немцев на севере, также, по всей вероятности, потерпит неудачу в столкновении со значительно превосходящими силами польских и германских армий.

В связи с такой обстановкой на Уборевича была возложена задача так разрабатывать планы Белорусского фронта, чтобы расстройством ж. д. перевозок, перегрузкой тыла и группировкой войск еще более перенапрячь уязвимые места действующего оперативного плана.

На Якира были возложены те же задачи, что и на Уборевича, но кроме того через Саблина он должен был организовать диверсионно-вредительскую сдачу Летичевского укрепленного района.

И Уборевич, и Якир должны были в течение лета разработать через штабы БВО и КВО практические мероприятия, вытекающие из этих вредительских установок. Что успели сделать БВО и КВО во исполнение этого задания, мне не известно, так как (о чем я уже показывал раньше) в связи с арестом ряда видных участников заговора летом 1936 г. центром заговора решено было временно прекратить всякую практическую работу. Об отдельных вопросах вредительских разработок, известных мне, я покажу дальше. В связи с временным прекращением работ заговора я не согласовывал с генералом Кестрингом намеченных центром заговора оперативных мероприятий по подготовке поражения наших армий, это согласование я должен был сделать по окончании практических оперативных разработок в БВО и КВО.

Каменев С. С. должен был разработать, по своей линии, мероприятия, направленные к тому, чтобы дезорганизовать противовоздушную оборону железных дорог в БВО и КВО и тем внести расстройство как в стратегическое сосредоточение армии, так и в работу последующих снабженческих и оперативных перевозок.

Из отдельных вредительских мероприятий, подготовлявшихся в штабе БВО и КВО, мне известно нижеследующее: разработка плана снабжения с таким расчетом, чтобы не подвозить для конных армий объемистого фуража, со ссылкой на то, что фураж есть на месте, в то время как такового заведомо на месте не хватает, а отступающий противник уничтожает и остатки. Засылка горючего для авиации и механизированных соединений не туда, где это горючее требуется. Слабая забота об организации оперативной связи по тяжелым проводам, что неизбежно вызовет излишнюю работу раций и раскрытие мест стоянки штабов. Недостаточно тщательная разработка и подготовка вопросов организации станций снабжения и грунтовых участков военной дороги. Размещение ремонтных организаций с таким расчетом, чтобы кругооборот ремонта затягивался. Плохая организация службы ВНОС, что будет затруднять своевременный вылет и прибытие к месту боя истребительной авиации.

Что касается Дальнего Востока, то оперативный план последнего центром военного заговора не обсуждался в целом. Дальним Востоком специально занимался Гамарник. Он почти ежегодно ездил в ОКАВА и непосредственно на месте давал указания и решал многие вопросы.

Мне известно, что Путна и Горбачев в их бытность на Дальнем Востоке стремились дезорганизовать систему управления в ОКАВА. В дальнейшем эту работу проводил Лапин. Эти работники стремились расшатать субординацию в ОКАВА путем дискредитации командования.

Лапин усиленно пропагандировал в ОКАВА теорию о том, что действия крупноорганизованными массами, состоящими из разных родов войск, для ОКАВА не годятся. На Дальнем Востоке нужна, мол, особая горно-таежная тактика, которая тянула боевую подготовку армии в сторону тактических форм малой войны. Лапину удалось в этом отношении кое-что протащить в жизнь.

Дальневосточный театр войны крайне слабо обеспечен от воздействий японцев через МНР в направлении Читы и кругобайкальской военной дороги. В этом отношении ни Окава, ни Гамарник не ставили вопросов о необходимости прокладки ж. д. пути от Байкала, хотя бы до Улан-Батора. В случае нападения на нас японцев наше положение в направлении МНР будет чрезвычайно тяжелым.

Тухачевский

«Молодая Гвардия», № 9, 10, 1994 г.

Герман Назаров

Как белый генерал раскрыл заговор красного маршала

С легкой руки Никиты Хрущева советской историографии был навязан миф о том, что разгром высшего командного состава Красной Армии в 1937–1938 годах есть дело рук фашистских спецслужб, будто бы подкинувших И. В. Сталину так называемую «Красную папку» – фальшивые документы о тайных связях маршала М. Н. Тухачевского с германским генштабом.

Первым заговорил о таинственной папке эмигрант Виктор Александров, в 1960 г. опубликовавший в римском «Джорнале д’Италия» статью «Дело Тухачевского». Она не осталась незамеченной в СССР: идеологические службы ЦК КПСС, мечтавшие угодить Хрущеву в его намерении ревизовать историю Великой Отечественной войны, поспешили доложить об александровском «исследовании» Генеральному секретарю, а тот велел перевести его на русский язык для ознакомления узкого круга лиц из высшего партийного руководства. Именно с их благословения в нашей стране в начале 1960-х годов началась широкая пропагандистская кампания по дискредитации военачальников Отечественной войны.

Все это заставляет нас обратить пристальное внимание на истоки легенды о «Красной папке», будто бы оказавшейся роковой для Тухачевского и его сподвижников.

Посылки из Италии

Упоминаний о «Красной папке» много, но в принципе их можно свести к двум версиям, пришедшим к нам почему-то из одной страны – из Италии. Первая принадлежит Виктору Александрову, вторая – Роберту Конквесту, опубликовавшему книгу «Большой террор» во Флоренции в 1974 г. В начале «перестройки» по указанию Агитпропа, во главе которого стал небезызвестный партийный идеолог А. Н. Яковлев, «Большой террор» был издан на русском языке издательством «Книга».

По версии Александрова, уничтожение высшего командного состава Красной Армии было будто бы адским замыслом самого Сталина, которому для обвинения этих ни в чем не повинных людей нужен был лишь благовидный предлог. Предлог этот был им же искусно подстроен.

Осенью 1936 г., по поручению Сталина, К. Радек будто бы вел в Польше тайные переговоры с немецким разведчиком полковником Николаи об установлении тесного сотрудничества. По возвращении в СССР Радек был арестован по обвинению в том, что он якобы вел эти переговоры как посланец троцкистской оппозиции.

После этого в Париж срочно выехали зам. начальника Иностранного отдела ОГПУ Александр Шпигельгласс и некий Саровский. Они должны были начать операцию по дискредитации М. Н. Тухачевского как германского агента.

Главная роль в этой операции отводилась бывшему белогвардейскому генералу, командиру прославленной белой Корниловской дивизии Николаю Владимировичу Скоблину. Он и его жена – замечательная русская певица Н. В. Плевицкая – были завербованы ОГПУ еще в сентябре 1930 г.

Александров утверждает, будто между Шпигельглассом и Скоблиным была заключена сделка. Являясь активным деятелем Русского Обще-Воинского Союза (РОВС), штаб-квартира которого находилась в Париже, Николай Владимирович подчинялся генералу Е. К. Миллеру, возглавлявшему РОВС с 1930 г. Честолюбивый Скоблин будто мечтал стать председателем РОВСа, и проницательный Шпигельгласс, пообещав ему убрать Миллера, добился согласия Скоблина на то, чтобы подбросить чехословацкому президенту Бенешу, а через него Сталину материалы, компрометирующие Тухачевского.

Такими материалами должны были стать сведения о том, что троцкистская оппозиция в СССР через Радека и Пятакова будто бы установила связь с немцами и что Радек уже договорился с Тухачевским и Путной об организации военного переворота в СССР.

Путем сложных маневров Скоблин будто бы ухитрился реализовать коварный план ОГПУ: президент Чехословакии Бенеш, получив компромат на Тухачевского и сведения о заговоре, передал их Сталину. Но Скоблин не остановился на этом. В нем, по мнению Александрова, платный агент ОГПУ мирно уживался с лютым ненавистником советской власти. Все надежды на ее свержение белогвардейский генерал возлагал на Гитлера и одновременно служил ОГПУ и немцам, имея прямой выход на главу СД Р. Гейдриха. Выполнив задание ОГПУ, Скоблин будто бы задумал не менее адский план свержения советской власти. Он решил дать Сталину документальное доказательство тайных связей Тухачевского с немцами. Получив такие документы, Сталин, по расчету Скоблина, неотвратимо разгромит командную верхушку Красной Армии, а Гитлер, увидя такое ослабление советских Вооруженных Сил, не устоит перед соблазном напасть на СССР и ликвидировать Советы.

Разговор Скоблина с Гейдрихом изображен у Александрова очень живописно. Настаивая на необходимости погубить Тухачевского, Скоблин сообщает, что красный маршал – заклятый враг фашизма, что он масон 23-й степени и имеет еврейских предков. Соблазненный Гейдрих представил план операции начальству, и в сочельник 1936 г. в кабинете Гитлера было принято тайное решение, которое держалось в секрете даже от высшего военного командования Германии. Техническая часть операции была поручена полковнику Нойоксу.

Тухачевский был в Германии шесть раз, не считая плена. От всех этих поездок остались подлинные документы, написанные его рукой. Они-то якобы и были использованы командой фальсификаторов для фабрикации подделок. Скоблин периодически наезжал в Берлин. Он был главным экспертом при оценке изготовляемых документов. Тут Александров, забыв, что операция была задумана Скоблиным в обход ОГПУ, вдруг заявляет: Ежов с нетерпением ждал окончания работ над фальшивым досье. Ведь он обещал Сталину к концу марта 1937 г. положить на стол доказательства заговора генералов.

Наконец в середине апреля все было готово, в Берлин прибыл заместитель Ежова Л. Заковский и за 200 тысяч марок получил вожделенное досье. А дальше все пошло по замыслу Скоблина: Сталин воспользовался фальшивкой для ликвидации своих лучших генералов, Гитлер воспользовался ослаблением советских Вооруженных Сил и напал на СССР.

Версия Конквеста короче и суше: ОГПУ через Скоблина будто подбросило Гейдриху сведения о тайных связях Тухачевского с германским генеральным штабом. Глава службы безопасности, хотя и понимал, что информация исходит из Москвы, поначалу решил воспользоваться ею для компрометации генштаба в глазах Гитлера: служба безопасности давно находилась в контрах с генштабом.

Но потом появился шанс совсем иного рода. В марте – апреле 1937 г. Гейдрих приказал своим сотрудникам изготовить «документальные доказательства» связей Тухачевского с немецким генштабом. Эту работу выполнил специалист по фальшивым документам Ф. Путциг, сфабриковавший досье из 32 страниц. В нем было «письмо» за подписью Тухачевского с грифом «совершенно секретно», оно было выдержано в стиле Тухачевского. Подпись маршала взяли с советско-германского соглашения 1926 г. о техническом сотрудничестве в области авиации, а подписи немецких генералов на других документах были скопированы с их банковских чеков.

Немцы подбросили эти документы ОГПУ, оно подбросило их чехам, чтобы «создать у Сталина впечатление, что он, Сталин, получил их из дружественных иностранных рук…» Так или иначе, в начале мая «Красная папка» была в руках у Сталина, дав ему повод для начала массовых репрессий против военачальников.

Несмотря на разногласие в деталях, и Александров, и Конквест сходятся в главном: немцы сфабриковали порочащие Тухачевского документы по предложению Скоблина, который действовал с ведома или прямо по заданию ОГПУ, получая тем или иным путем «Красную папку».

Ежов знал, что это фальшивка! Такого же мнения придерживаются В. Рапопорт и Ю. Алексеев – авторы нашумевшей в свое время книги «Измена Родине», вышедшей в Лондоне в 1988 г. Однако, повторяя обе эти версии, они вынуждены были признать, что «Красная папка» не фигурировала ни на Военном совете, где было сделано сообщение об измене Тухачевского, ни на самом процессе 11 июня 1937 г.

«Сталин не сделал ей никакого употребления, – пишут В. Рапопорт и Ю. Алексеев, – не только не показал ее никому, но даже не сослался на нее ни разу!» А раз так, то возникает законный вопрос: а была ли вообще «Красная папка»? И если ее не было, то какие же документы фигурировали на процессе над Тухачевским и его приверженцами в 1937 г.?

Тухачевский и таинственные похищения белых генералов

26 января 1930 г. в центре Парижа был похищен председатель РОВС генерал А. П. Кутепов. Первые же шаги следствия установили, что похищение было произведено агентами ОГПУ, которые выследили генерала, схватили и на машине доставили в Марсель Здесь в порту стояло судно. Кутепова провели на борт под видом загулявшего на берегу старшего механика. Выйдя из Марселя, судно взяло курс на Новороссийск, но, когда до советского берега оставалось сто миль, Кутепов умер от сердечного приступа. Сообщение о похищении генерала появилось в московских газетах 30 января 1930 г.

Имена похитителей недолго сохранялись в тайне. Их публично раскрыл г. Беседовский (настоящая фамилия – Вайнштейн), сбежавший в 1929 г. работник полпредства в Париже, хорошо осведомленный о деятельности ОГПУ во Франции. В числе организаторов этой операции Беседовский назвал Е. Гольденштейна – начальника летучей бригады Иностранного отдела ОГПУ в Берлине, занимавшейся террористическими актами за границей; Яновича (кличка «Николай») – уполномоченного ОГПУ во Франции – и его жену Анну Иосифовну; М. Гельфанда – второго секретаря полпредства во Франции, непосредственного организатора похищения Кутепова. Помогал им в этой операции Аренс – первый советник полпредства, ведавший подкупом печати и связью с французской компартией.

Не остались тайной и политические цели похищения: РОВС считался врагом большевизма и во многом держался на энергии Кутепова, который был крупной фигурой в рассеянной по всему миру белой эмиграции. Чтобы ослабить РОВС, нужно было ликвидировать Кутепова. Но, как выяснилось, не только это было причиной его умерщвления…

Чтобы правильно ориентироваться в исторических событиях, необходимо ясно представлять расстановку тогдашних политических сил и ее изменения. В 1920-х годах главным зарубежным противником троцкистского в своей основе ОГПУ были белая эмиграция и ее ударный отряд РОВС, возглавляемый Кутеповым. Именно против РОВС была направлена многоходовая провокационная операция «Трест», проводившаяся ОГПУ на протяжении целого ряда лет. Но к началу 30-х годов в СССР произошли серьезные перемены. В 1927 г. был снят со всех постов, а в 1929 г. вообще выдворен из страны Троцкий. Предстояли серьезные передвижки в высших эшелонах власти, но многочисленные приверженцы Троцкого, по-прежнему занимавшие высокие посты во всех органах государственного и партийного аппарата, не собирались сдаваться без боя. И по логике борьбы, перед лицом общего врага прежние противники делают шаги к сближению…

Через семь лет после исчезновения Кутепова генерал А. И. Деникин счел возможным обнародовать тайную подоплеку гибели председателя РОВС. Оказывается, в 1929 г. в Париже состоялась тайная встреча Тухачевского и служащего большевикам генерала Потапова с Кутеповым. Генералу Потапову тогда даже организовали встречу с великим князем Николаем Николаевичем. «Как выяснилось впоследствии, – сказал Деникин, – и Тухачевский, и Потапов действовали с ведома большевиков и, таким образом, были лишь представителями очередного «Треста».

Теперь ясно, что Деникин ошибался, считая визит красных генералов очередной провокацией ОГТУ. В действительности это была попытка троцкистской оппозиции наладить контакты с белым движением против Сталина.

Похищение Кутепова показало, что он ни о чем не договорился с Тухачевским, его вербовка не состоялась. Для сокрытия факта его встречи с Тухачевским, который в то время был весьма влиятельным лицом в военной иерархии СССР, и была разработана операция по его похищению. Но провал вербовки Кутепова с лихвой был возмещен согласием генерала Скоблина и его жены, певицы Плевицкой, работать на ОГПУ, данным ими 10 сентября 1930 г. Через полтора года после вербовки Шпигельгласс не мог нахвалиться своим приобретением.

«Что касается Скоблина, – докладывал он своему начальству, – то я застал уже полностью сформировавшегося агента, снабжавшего нас первоклассной информацией. Теперь уже моя главная задача состояла не в том, чтобы учить его или «выжимать» из него информацию, а в том, чтобы помогать ему и обеспечивать безопасность его и Плевицкой».

И действительно, за несколько лет работы Скоблин оказал Советскому Союзу, все еще считавшемуся вотчиной троцкистских руководителей, ценнейшие услуги.

Докладывая о его деятельности в Центр, Шпигельгласс писал: «Во-первых, Скоблин ликвидировал боевые дружины, создаваемые для заброски в СССР; во-вторых, свел на нет зарождавшуюся в РОВС мысль об организации особого террористического ядра. В-третьих, выяснил, кто из наших людей открыт французами, и разоблачил агента-провокатора, подсунутого нам французами и работавшего у нас одиннадцать месяцев. В-четвертых, донес о готовящемся Миллером, Драгомировым, Харжевским и Фоссом убийстве Троцкого. В-пятых, выдал организацию по подготовке убийства Литвинова. В-шестых, разоблачил работу РОВС из Румынии против СССР. Исключительная осведомленность агента помогла нам выяснить не только эти шесть дел, но и получить ответы на множество мелких вопросов и, быть совершенно в курсе работы РОВС».

Таким образом, выполняя задания троцкистского руководства ОГПУ, Скоблин, с одной стороны, парализовал работу РОВС против России и не дал ему превратиться в филиал иностранных разведок. С другой стороны, он спас высланного из России Троцкого, поставленного вне закона, от готовящегося на него покушения белых офицеров.

Измышления Александрова об одновременной работе Скоблина на ОГПУ и германскую разведку основаны, похоже, только на одной детали его участия в похищении генерала Миллера – преемника Кутепова на посту председателя РОВС. Схема похищения была та же, но, поскольку Миллер был осторожнее Кутепова, чекистам пришлось прибегнуть к помощи Скоблина. Николай Владимирович предложил шефу РОВС встретиться с двумя сотрудниками немецкой разведки;

Как показывал на допросах в 1939 г. один из участников операции, «встречу назначили на 23 сентября 1937 г. В этот день Миллер явился в РОВС в половине одиннадцатого утра. Занимался делами у себя в кабинете. В начале первого сказал начальнику канцелярии РОВС генералу Кусонскому, что у него назначено на 12.30 свидание, после чего он намерен вернуться на службу. В штаб РОВС Миллер не вернулся. На машине его увезли в Гавр, где стоял пароход «Мария Ульянова», выгружавший груз кож, доставленных из Ленинграда. Вечером он вышел из порта, 29 сентября пароход прибыл в Ленинград, на следующий день Миллера привезли в Москву и расстреляли».

Сейчас известно, что осторожный Миллер перед уходом оставил пакет, который следовало вскрыть, если он будет долго отсутствовать. Пакет пришлось вскрыть поздно вечером, в нем оказалась записка:

«У меня сегодня в 12 час. 30 мин. свидание с ген. Скоблиным на углу улиц Жасмен и Раффе. Он должен отвезти меня на свидание с германскими офицерами, военным атташе в балканских странах Штрофманом и Вернером, чиновником здешнего германского посольства. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устраивается по инициативе Скоблина. Возможно, что это ловушка, а потому на всякий случай оставляю записку».

Известно и то, что на следующий день Скоблин чудом сбежал от разоблачивших его офицеров. И, как говорят, Шпигельгласс тайком переправил его в Испанию, откуда его должны были вывезти в СССР. Но в Испании Скоблин таинственным образом исчез, и судьба его до сих пор неизвестна.

Записка Миллера дала фальсификаторам истории повод утверждать, что Скоблин сотрудничал с немецкой разведкой. Но, как явствует из недавно рассекреченного скоблинского «дела», никаких Штрофмана и Вернера в природе не существовало, на встречу с Миллером под видом немецких разведчиков приехали чекисты, которых начальник Шпигельгласса А. Слуцкий запрашивал еще в декабре 1936 г.

Он писал тогда руководителю военной разведки в Западной Европе генералу В. Кривицкому: «Отберите среди вашего персонала двух людей, способных сыграть роль германских офицеров. Они должны обладать достаточно представительной наружностью, чтобы сойти за военных атташе, должны уметь изъясняться, как военные, и быть исключительно верными и храбрыми. Командируйте их мне немедленно».

Но покушение на Миллера задержалось, и обещанные Кривицким агенты были выделены Слуцкому только в сентябре 1937 г.

Материалы рассекреченного «дела» заставляют усомниться в связях Скоблина с немецкими спецслужбами и Гейдрихом. Чтобы разоблачить Тухачевского, ему не нужно было заниматься изготовлением фальшивок. У него были для этого достоверные факты!

Без «Красной папки»…

Уникальность Скоблина как разведчика состояла в том, что, будучи завербован троцкистским руководством ОГПУ, он верно служил «фирме», имел бесспорные заслуги и пользовался полным доверием начальников-троцкистов. Благодаря этому доверию летом 1936 г. он получил приказание встретиться в Лондоне с военным атташе в Англии Казимиром Путной, который по заданию Тухачевского искал тогда выход на руководящие круги русской антисоветской эмиграции. В доме некой титулованной англичанки, члена палаты общин парламента, куда были вхожи Путна и его жена, ему посоветовали встретиться с генералом Скоблиным, весьма влиятельным лицом в левых кругах эмиграции, враждебных> советской власти.

12 июля 1936 г. Скоблин прибыл в Лондон. «Прикрывала» его поездку Плевицкая, которую он якобы сопровождал в гастрольной поездке в британскую столицу. Но пока Плевицкая пела, Скоблин в доме титулованной дамы вел тайные переговоры с Путной. Сподвижник Тухачевского, информированный троцкистской разведкой о том, кто такой Скоблин, считал его своим и был с ним полностью откровенен, поведав о том, что власти Сталина скоро конец, что вожди Красной Армий сговорились между собой и в недалеком будущем в России грядет установление военной диктатуры.

И тут – фантастический поворот судьбы! В сентябре 1936 г. во главе советских органов госбезопасности ставят Николая Ивановича Ежова, меняющего главное направление работы Иностранного отдела ОПТУ на европейском театре. Если раньше все силы отдела были сконцентрированы на борьбе с белой эмиграцией и РОВС, то теперь главной задачей стали считать выявление связей высших чинов Красной Армии, посещавших страны Европы, и выяснение их лояльности по отношению к сталинскому руководству.

С этого момента Скоблин оказался в двойственном положении. С одной стороны, он продолжал работать на людей Троцкого, еще оставшихся в центральном аппарате ОГПУ – НКВД, а с другой – он получил новое задание от ежовского руководства: отслеживать зарубежные связи соотечественников, в том числе и собственных начальников-троцкистов. И оказалось: в руках у Скоблина сосредоточены ключевые сведения о разветвленном военно-политическом заговоре против советского правительства!

Полтора года проницательный разведчик находился на острие тайной борьбы, пока начальники-троцкисты не подставили его на совершенно не нужной, бессмысленной операции по похищению генерала Миллера. Сведения же Скоблина о военном заговоре сыграли поистине судьбоносную роль для Отечества;

Осенью 1937 г., сразу после исчезновения Скоблина, когда Тухачевский и другие заговорщики были уже давно расстреляны, эмигрантская пресса осветила многое в таинственном деле белогвардейского генерала.

В заметке «Встреча Скоблина с Тухачевским и Путной» газета «Возрождение» писала 5 ноября 1937 г.: «Путна был весьма близок к Тухачевскому, и последний, очевидно, вошел в сношение со Скоблиным с его ведома и согласия… Путну, как известно, арестовали значительно раньше Тухачевского. Легко предположить, что чекисты, осведомленные Скоблиным о его встрече с Путной и о переговорах, которые он с ними вел, добились от Путны признания. Затем произошли расправы с Путной, Тухачевским и всеми другими генералами, которые действовали с ними заодно. Путна выдал Тухачевского».

Не составляла секрета для эмигрантской прессы и программа преобразований, которую заговорщики заготовили для России. 2 июня 1937 г. газета «Последние новости» опубликовала заметку «От СССР – к России. За что расстреляны Тухачевский и другие».

«По имеющимся в Париже совершенно бесспорным сведениям, – писал автор, – целями заговора были свержение диктатуры Сталина, отказ от коммунизма, уничтожение установленного Сталиным режима и переустройство СССР в построенное на национальных основах федеративное государство, которому снова должно быть присвоено историческое имя Россия. На первое время до полного успокоения должна быть установлена военная диктатура во главе с Тухачевским. В области социальной заговорщики предлагали восстановить мелкую крестьянскую собственность и мелкую частную собственность, но сохранить в руках государственную национализированную крупную промышленность…»

Как ни ценны сами по себе были сведения о заговоре, добытые Скоблиным, их одних было бы недостаточно для проведения репрессий против командного состава Красной Армии. Но в том-то и дело, что у Сталина были за рубежом и другие тайные осведомители, которые подтверждали донесения Скоблина. В частности, в Париже действовал кружок бывшего военного и морского министра Временного правительства А. И. Гучкова, который сначала работал на начальника разведки немецкой армии генерала Бредова, а после гибели последнего в 1936 г. перешел в ведение гестапо. В недрах этого кружка работал агент ОГПУ, о котором не знал даже генерал Кривицкий. Этим агентом была родная дочь Гучкова.

Когда в Москве начались аресты генералов-заговорщиков, Кривицкий решил бежать. В конце 1937 г. он попросил политического убежища в США. В мае 1939 г. в интервью одной американской газете он заявил, что в гучковском кружке были оригиналы всех документов, которые Сталин использовал против заговорщиков. Недаром весной 1937 г. заместитель Ежова М. Фриновский возбужденно говорил Кривицкому: «Мы только что раскрыли величайший заговор в армии, заговор, неслыханный во всей истории!»

Решающая роль Скоблина в разоблачении военного заговора была достаточно полно выявлена сразу же после его исчезновения, то есть в конце 1937 г. Не возникало тогда сомнений и в том, что в руках Сталина находились неопровержимые доказательства виновности генералов-заговорщиков. Возникает вопрос: кому и зачем в 1960-х годах понадобилось наводить тень на плетень и высасывать из пальца нелепую историю с «Красной папкой»?

Сегодня на эти вопросы можно дать более или менее удовлетворительные ответы. Когда тридцать пять лет назад руководители хрущевского агитпропа вознамерились начать кампанию по идеологическому подрыву советского строя, они убедились, что судьба Тухачевского и его приверженцев едва ли не единственная пригодная для этой цели тема. Но прежде, чем начать ее пропагандистскую разработку, требовалось убедить советских читателей в том, что репрессированные генералы были ни в чем не виноваты. Их судебные и личные дела были упрятаны за семью печатями, а западным спецслужбам дан заказ: сочинить историйку о том, как кровожадный Сталин по глупости уничтожил невинных, блестящих полководцев, которые опытом и талантами многократно превосходили военачальников Великой Отечественной войны. Выдумав нелепую историю с «Красной папкой», Александров и Конквест выполнили заказ хрущевского агитпропа!

«Чудеса и приключения», № 5, 1995 г.

Мнения сведущих людей о Тухачевском и его заговоре

Большая часть опубликованных воспоминаний о Тухачевском наполнена восхвалениями в его адрес. Желающие могут ознакомиться с подобными мемуарами по сборнику: «Маршал Тухачевский. Воспоминания друзей и соратников». М, 1965. Мы же предлагаем несколько нелицеприятных мнений о Тухачевском людей, которые знали его лично или изучали его «Дело».

Владимир Посторонкин

Тухачевский по личным воспоминаниям

15 июня 1928 г. в Праге Чешской

Приступая к изложению в настоящем историческом очерке воспоминаний о личности Тухачевского, автор считает необходимым предпослать нижеследующее: Тухачевский был фельдфебелем Александровского военного училища в 1913–1914 учебно-военном году, в то время как автор состоял юнкером Алексеевского военного училища. Совместная служба в Москве всех обучавшихся в этих двух училищах-близнецах слишком близко соприкасалась, что было связано воедино обстоятельствами служебной подготовки по стрельбе, лагерно-полевой и тактическо-маневренной.

Кроме того, посещая друг друга в праздничное и внеслужебное время в стенах своих училищ, юнкера близко знакомились один с другим.

Этими-то обстоятельствами автор вкратце желает осветить юнкерскую службу Тухачевского…

Происходя из небогатой дворянской семьи, несколько членов которой служили когда-то на военной службе, Тухачевский блестяще вице-фельдфебелем окончил кадетский корпус и был назначен для прохождения курса наук в Александровское военное училище. С 1 сентября 1912 г. он был зачислен в списки Александровского военного училища юнкером 2-й роты.

Отличаясь большими способностями, призванием к военному делу, рвением к несению службы, он очень скоро выделяется из среды прочих юнкеров.

19-летний юноша (Тухачевский родился в 1893 г.) быстро вживается в обстановку жизни юнкера тогдашнего времени. Дисциплинированный и преданный требованию службы, Тухачевский был скоро замечен своим начальством, но, к сожалению, не пользуется любовью своих товарищей, чему виной является он сам, сторонится сослуживцев и ни с кем не сближается, ограничиваясь лишь служебными, чисто официальными отношениями. Сразу, с первых же шагов Тухачевский занимает положение, которое изобличает его страстное стремление быть фельдфебелем или старшим портупей-юнкером.

На одном из тактических учений юнкер младшего курса Тухачевский проявляет себя как отличный служака, понявший смысл службы и требования долга. Будучи назначен в сторожевое охранение, он по какому-то недоразумению не был своевременно сменен и, забытый, остался на своем посту. Он простоял на посту сверх срока более часа и не пожелал смениться по приказанию, переданному им посланным юнкером.

Он был сменен самим ротным командиром, который поставил его на пост сторожевого охранения 2-й роты. На все это потребовалось еще некоторое время. О Тухачевском сразу заговорили, ставили (в пример) его понимание обязанностей по службе и внутреннее понимание им духа уставов, на которых зиждилась эта самая служба. Его выдвинули производством в портупей-юнкера без должности, в то время как прочие еще не могли и мечтать о портупей-юнкерских нашивках.

Великолепный строевик, стрелок и инструктор, Тухачевский тянулся к «карьере», он с течением времени становился слепо преданным службе, фанатиком в достижении одной цели, поставленной им себе как руководящий принцип, – достигнуть максимума служебной карьеры, хотя бы для этого принципа пришлось рискнуть, поставить максимум-ставку.

По службе у него не было ни близких, ни жалости к другим. При переходе в старший класс он получает приз-награду за первоклассное решение экзаменационной тактической задачи (выдавалось одно из сочинений известных авторов по тактике). Далее за глазомерное определение расстояний и успешную стрельбу получает благодарность по училищу.

Будучи великолепным гимнастом и бесподобным фехтовальщиком, он получает первый приз на турнире училища весной 1913 года – саблю только что вводимого образца в войсках для ношения по желанию вне строя.

В дни Романовских торжеств, когда Александровскому и Алексеевскому военным училищам приходилось в период приезда Государя-императора с семьей в Москву нести ответственную и тяжелую караульную службу в Кремлевском дворце, портупей-юнкер Тухачевский отменно, добросовестно и с отличием исполняет караульные обязанности, возложенные на него.

Здесь же впервые Тухачевский был представлен его величеству, обратившему внимание на службу его и особенно на действительно редкий случай для младшего юнкера получения портупей-юнкерского звания. Государь выразил свое удовольствие, ознакомившись из краткого доклада ротного командира о служебной деятельности портупей-юнкера Тухачевского.

В 1913 г., уже на старшем курсе, Тухачевский был назначен фельдфебелем своей 2-й роты. Учился он очень хорошо, в среде же своих сокурсников он не пользовался ни симпатиями, ни сочувствием; все сторонились его, боялись и твердо знали, что в случае какой-либо оплошности ждать пощады нельзя, фельдфебель не покроет поступка провинившегося.

С младшим курсом фельдфебель Тухачевский обращался совершенно деспотически: он наказывал самой высшей мерой взыскания за малейший проступок новичков, только что вступивших в службу и еще не свыкшихся с создавшейся служебной обстановкой и не втянувшихся в училищную жизнь.

Обладая большими дисциплинарными правами, он полной мерой и в изобилии раздавал взыскания, никогда не входя в рассмотрение мотивов, побудивших то или иное упущение по службе…

Однако в служебной деятельности в роли фельдфебеля роты юнкеров требовательный и беспощадный Тухачевский оставил глубокий след в жизни училища: создался целый ряд конфликтов и инцидентов, имевших тогда печальные последствия. По докладу фельдфебеля два юнкера 2-й роты были переведены в Алексеевское военное училище, Немчинов Евгений за то, что позволил себе заметить фельдфебелю его излишнюю придирчивость, выразившуюся в ряде мелких замечаний, которые наконец вывели из терпения упомянутого юнкера, и отчислен из училища Маслов Георгий (впоследствии был убит в бою с немцами) за то, что, не в силах выдержать режима в роте, создавшегося под действием Тухачевского, выразил желание пожаловаться на излишнюю по службе требовательность фельдфебеля, назначавшего его безоглядно на все очередные и неочередные обязанности, вредно отзывавшиеся на учебной деятельности юнкера. Эти два конфликта, в результате имевшие лишь перевод из училища в училище, закончились благополучно.

Трое же юнкеров: Красовский, Яновский и Авдеев – по докладу были переведены начальником училища генерал-майором Геништой в 3-й разряд по поведению; несчастные юноши, самолюбивые и решительные, один за другим поочередно в короткий период (в течение двух месяцев) покончили с собой. «Протекцию» для перевода в третий разряд по поведению означенным юнкерам составил исключительно фельдфебель Тухачевский.

Красовский отправился в городской отпуск, будучи подвергнут лишению отпуска лично фельдфебелем, причем на эту крайность решился лишь после того, как фельдфебель несколько недель подряд лишал его права на отпуск.

Авдеев отправился в отпуск в неформенном обмундировании, приобретенным на собственные средства, и хотя дежурный офицер не обратил никакого внимания на это обстоятельство, тем не менее фельдфебель доложил ротному командиру и настаивал на строжайшем взыскании с виновного. Яновский был доведен до самого подавленного состояния тем обстоятельством, что фельдфебель наказал его неотлучкой, не разрешил ему отправиться на свидание с приехавшей из провинции сестрой. Фельдфебель не мог отменить наложенного им взыскания, несмотря ни на какие мольбы и доводы несчастного юнкера. Яновский, оставшись в роте, застрелился в умывальной комнате, и труп его был обнаружен лишь после вечерней переклички.

Все это едва не вызвало расследований главного начальства военно-учебных заведений. Тем не менее властный и самолюбивый, но холодный и уравновешенный Тухачевский был постоянно настороже, чутко озираясь на все, что могло бы так или иначе угрожать его служебной «карьере».

Окончательно во время пребывания в училище характер Тухачевского сложиться не мог, но из всего изложенного можно уже усмотреть основные черты, доминирующие во всех описанных проявлениях и действиях, ярко вырисовавшегося склада его характера, деятельности его юнкерской жизни.

По окончании Александровского военного училища Тухачевский был произведен в подпоручики лейб-гвардии Семеновского полка, был назначен в 6-ю роту, которой тогда командовал Веселаго, капитан, один из достойных и боевых офицеров гвардии, по собственному желанию участвовавший в русско-японской кампании.

Прекрасная подготовка, полученная Тухачевским в первоклассном училище, быстро сказалась блестящими его действиями, начиная с первого же боя. Особенно отличается 6-я рота в бою под фольварком Викмундово. Капитан Веселаго получил орден Св. Георгия 4-й степени, подпоручик Тухачевский как младший офицер роты – Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Эта награда совершенно его не удовлетворяет.

В бою 5 ноября 1914 г. под посадом Скала Тухачевский был ранен и эвакуирован в Москву. Здесь автор, тоже раненный, в последний раз встретился с Тухачевским, который особенно восторженно говорил о своих боевых действиях, о том, что он известен уже в целой дивизии. В его глазах светился огонек затаенной досады – его заветная мечта о получении ордена Св. Георгия 4-й степени не осуществилась.

В Ломжинских боях, в ночь с 20 на 21 февраля 1915 г., Тухачевский при не выясненных до настоящего времени обстоятельствах попадает в плен…

Немцы окружили с тыла 6-ю роту семеновцев, положение коей усугублялось поднявшейся метелью, ветром и ночной порой. При внезапном появлении противника, что называется, «на носу» и с тыла, постепенно и решительно окружавшего железным кольцом указанную роту, люди вначале растерялись от неожиданности, но потом справились и вступили в отчаянную схватку, упорно отбиваясь штыковым боем от численно превосходящих их немцев. Командир роты, капитан, на ходу вступил в командование группами людей и в страшном штыковом бою пал смертью героя: он был убит, на его теле, найденном нами впоследствии и опознанном по тому лишь признаку, что на трупе был нетронутым Георгиевский крест, было обнаружено более 20 пулевых и штыковых ран, что указывает на упорную личную борьбу капитана Веселаго. Подпоручик Тухачевский лежал в легком окопчике и спал, завернувшись в свою черную бурку, по-видимому, в ужасный момент появления врага он спал или дремал. Пробужденный шумом, он с частью людей принял участие в штыковом бою, но, не будучи раненным и, вероятно, не использовав всех средств для ведения боя, был захвачен в плен…

Когда он вернулся из плена на Родину, терзаемую смутами и беспорядками, он примкнул к тому лагерю, где, по его расчетам, было легче сделать карьеру, не теряя ничего, и без особенного риску достичь высокого положения и широкой известности…

«Военно-исторический журнал», № 12, 1990 г.

Карл Шпальке

«Человек, на которого ни в коем случае нельзя было положиться…»

Генерал-майор Шпальке (1891–1966) – офицер германского рейхсвера, потом вермахта. С 1921 по 1931 г. связной офицер по вопросам сотрудничества между рейхсвером и Красной Армией; в 1931–1937 гг. начальник отдела «Иностранные войска Восток» в генштабе; в 1941–1944 гг. военный атташе в Румынии; в 1944–1955 гг. в советском плену. По долгу службы лично знал М. Н. Тухачевского.

…Ни господин Гейдрих, ни СС, ни какой бы то ни было партийный орган не были, по-моему, в состоянии вызвать или только запланировать подобный переворот – падение Тухачевского и его окружения. Не хватало элементарных предпосылок, а именно, знания организации Красной Армии и ее ведущих личностей. Немногие сообщения, которые пересылались нам через «абвер 3» партийными инстанциями на предмет проверки и исходившие якобы от заслуживающих доверия знатоков, отправлялись нами почти без исключения обратно с пометкой «абсолютный бред»!

Из этих сообщений было видно, что у партийных инстанций не было контактов с подразделениями Красной Армии либо связанными с ней органами. При подобном недостатке знаний недопустимо верить в то, что господин Гейдрих или другие партийные инстанции смогли-де привести в движение такую акцию, как афера Тухачевского. Для этого они подключили якобы еще и государственных деятелей третьей державы – Чехословакии. И напоследок немыслимое: о подготовке, проведении и в конечном результате успешном окончании столь грандиозной операции не узнал никто из непосвященных! Другими словами: вся история Тухачевский – Гейдрих уж больно кажется мне списанной из грошового детектива, историей, сконструированной после событий на похвалу Гейдриху и СС, с пользой и поклонением Гитлеру…

…После моего доклада Бломбергу у моего шефа генерала фон Штюльпнагеля и из отчетов военного атташе в московском посольстве генерала Кестринга я увидел, что с немецкой стороны абсолютно ничего не произошло, что могло бы вызвать аферу Тухачевского. И действительно, события застали всех врасплох. Однако и о подоплеке, приведшей к их внезапному возникновению, невозможно было что-либо сказать. Кестринг усматривал в устранении Тухачевского конец внутриполитической борьбы за власть, во время которой Сталин ликвидировал своих действительных или мнимых противников. Мы присоединились к этой хотя и примитивной, но по сути, видимо, правильной оценке, ибо в отношениях с нами – и особенно с Кестрингом – со стороны русских никаких изменений не замечалось. О внутриполитических причинах, приведших к низвержению Тухачевского, задумываться следовало, в конечном итоге, не нам.

У нас и так было достаточно дел с наблюдениями за происходившими тогда особенно сильными изменениями в Красной Армии; у нас просто не было времени заниматься предложениями о внутриполитических закулисных сторонах аферы Тухачевского…

…Если судить по расплывчатым и неточным протоколам процесса, к которым я имел доступ, то для обоснования тезиса о том, что Тухачевский имел конспиративные контакты с «фашистской» державой, никаких конкретных данных не было, кроме, пожалуй, одного, что один из генералов-предателей вел тайные переговоры с одним фашистским генералом. Указание на это – оно было напечатано в газетах – Кестринг принял на свой счет, так как кроме него ни одного «фашистского» (т. е. на советском жаргоне – «национал-социалистического») генерала во всем Советском Союзе не было. Он выразил протест в Наркомат обороны СССР против того, что его, чье лояльное отношение к Советам общеизвестно, связывают с этим мрачным делом. На это ему ответили, что фашистский генерал, о котором идет речь, не он, наоборот, – он по-прежнему пользуется полным доверием, которое выражалось ему до сих пор именно в силу лояльного поведения.

Однако ответа на вопрос, кто же, собственно, был этим фашистским генералом, он не смог получить ни тогда, ни позже. Неясные обвинения и столь же неточные признания некоторых генералов делали для меня пункт обвинения о «конспирации с фашистскими генералами» сомнительным, и еще более сомнительным потому, что, основываясь на моей информации в Берлине, я с уверенностью мог предполагать, что мы ни малейшим образом не участвовали в афере Тухачевского. Что-то было в этом обвинений «не то».

Дальше я задался следующим вопросом: кто был Тухачевский и почему именно ему могли поставить в вину конспирацию с фашистскими (в этом случае могли иметься в виду только немецкие) генералами? Честно признаюсь, что личность Тухачевского, несмотря на необычайно быструю карьеру в Красной Армии (или скорее всего именно из-за этого), с самого начала казалась подозрительной.

Будучи молодым офицером (старшим лейтенантом или капитаном), он служил в царском гвардейском полку, после революции одним из первых офицеров, я бы не сказал, что открыл в себе революционные убеждения, а только тогда заявил о них, когда подобное поведение ничем не грозило. Он перешел на сторону Красной Армии и сделал для бывшего гвардейского офицера фантастический взлет на высший командный пост в Красной Армии, будучи вторым по рангу после наркома обороны Ворошилова. Эта скорая карьера допускает предположение, что он помимо прочих талантов принес с собой и чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти стороной неисчислимые рифы в водовороте революции, добраться до поначалу неприступного поста.

Он, разумеется, был одним из тех офицеров, для которых один упрямый полковник нашел хотя и примитивное, но меткое определение: «Высоко интеллигентен, но не без изъянов в характере».

Лучше с Тухачевским мы познакомились во время его участия с группой высокопоставленных советских офицеров в маневрах по приглашению рейхсвера в 1920-х годах. На людей типа Бломберга Тухачевский произвел хорошее впечатление, потому что он, владея прекрасными специальными знаниями и светскими манерами, приятно, выделялся из группы тогда еще неотесанных пролетарских коллег. Менее приятное впечатление он, видимо, оставил у общавшихся с ним немецких офицеров более низкого ранга. Так, например, мой многолетний сотрудник в ТЗ (отдел «Иностранные войска») полковник Мирчински описывал Тухачевского как чрезвычайно тщеславного и высокомерного позера, человека, на которого ни в коем случае нельзя было положиться…

…При подобной оценке я задался вопросом, можно ли было положиться на искренность, постоянство и лояльность такой личности по отношению к Германии? Мой ответ был однозначен: нет. Это «нет» вскоре подтвердил и сам Тухачевский. Весной или осенью 1936 г. на сессии Верховного Совета одной из важнейших тем были внешнеполитические отношения с Германией. По этому вопросу выступили Молотов, Литвинов и Тухачевский. В то время как выступления Молотова и Литвинова были сдержанными и сбалансированными, если сравнить их с массой оскорблений в предшествовавших речах Гитлера, тон и содержание речи Тухачевского были почти враждебными и угрожающими. Как бы то ни было, но лояльности по отношению к Германии в ней совершенно не чувствовалось.

И когда я, в том же году, при случае встретился во время посещения в Москве Кестринга с генералом Урицким, начальником иностранного отдела или отдела атташе Красной Армии, я сказал ему, что с отчуждением воспринял это недружественное отношение Тухачевского, высказанное в речи. При этом я намекнул, разумеется, в деликатнейшей форме, что для меня подобное изменение мнения у Тухачевского не является неожиданностью, что я всегда считал его переменчивым, к сожалению, даже слишком лабильным.

Из весьма дипломатичного ответа я мог «между строк» услышать, что моя краткая и осторожная оценка Тухачевского верна. Тухачевский превратился в рупор офицеров, которые больше ничего и слышать не желали о прежнем многолетнем сотрудничестве с германской армией…

Пункт обвинения: «конспиративные связи с фашистскими офицерами» был, таким образом, совершенно абсурдным… Насколько мне известно, было совершенно невероятно выдвигать подобное обвинение в связи с Германией, так как за время моей многолетней деятельности в отделе «Иностранные войска» ни разу не случалось, чтобы кто-либо из русских командиров, бывших, скажем, откомандированными на маневры рейхсвера, отвечал даже на самое пустяковое письмо в неслужебном порядке, если он вообще отвечал. Просто-напросто не было никаких отношений между рейхсвером и Красной Армией, которые не находились бы под контролем…

С другой стороны, образ Тухачевского, столь стремительно взошедшей звезды, этого ренегата из гвардии царской армии, наделяется в английской и французской прессе чертами, явно напоминающими великого корсиканца. За доброжелательным по отношению к нему интересом крылось потаенное желание буржуазного мира, что этот ренегат, как и его великий предшественник, в один прекрасный день покончит с революцией и ее раздражающими тирадами.

Зная ныне, какую роль в компартии играл наполеоновский комплекс, а именно снова и снова роль жупела против узурпаторских страстей высокопоставленного генерала, можно с уверенностью предполагать, что такой человек, как Сталин, в великие «добродетели» которого доверие не входило, внимал дифирамбам Тухачевскому в буржуазной прессе отнюдь не с радостным чувством. Во всяком случае, комментарии буржуазной прессы могли явиться многообещающим поводом для доказательств, допусти Тухачевский малейшую неосторожность в общении с Францией или Англией.

В этом плане шансы на успех были значительно большими, чем доказательство предательской деятельности в пользу Германии.

Ибо где был Тухачевский примерно за полгода до его осуждения? Не в Германии, которой после посещения маневров рейхсвера в 1920-х годах больше не видел, а в Англии и Франции. За несколько месяцев до расстрела он представлял Советский Союз в Лондоне на торжествах коронации, потом отправился в Париж. Поездка в Лондон, а еще более остановка в Париже задала нам в ТЗ загадку. Советский Союз представлял на коронации маршал, потом этот Тухачевский, знакомый нам своими недружественными речами, едет еще и в Париж! Короче говоря, ничего хорошего за этим мы не видели. Мы в первую очередь опасались, что наши все еще более или менее хорошие отношения с Красной Армией совершенно нарушатся. Тухачевский в Лондоне и Париже – сигнал, дававший пищу для размышлений.

Разве этот визит не означал, что и Советский Союз намеревался перейти на сторону становившегося все более отчетливым на Западе фронта окружения национал-социалистической Германии? Однако наиболее близкой была все же мысль, что Советы хотели воспользоваться видимой и единственной возможностью в союзе с западными державами, чтобы разрушить все более крепнущую и идеологически абсолютно враждебную Германию, причем без особого риска.

Разве не было наиболее верным думать, что Тухачевский проникся этой идеей и стал ее поборником? В голове этого очень честолюбивого человека, возможно, проносились картины победоносно возвращающегося на родину корсиканца, а сам он верил, что ему суждена роль, подобная роли Бонапарта… Если рассматривать личность и деятельность Тухачевского под этим углом зрения, то причины, приведшие его к столь внезапному падению, видятся мне в следующем: у Тухачевского, с его аристократической польской кровью, можно было предполагать гораздо больше симпатий по отношению к Парижу, нежели Берлину, да и всем своим типом он больше соответствовал идеалу элегантного и остроумного офицера французского генштаба, чем солидного германского генштабиста. Он пошел на расхождение с Германией, был за войну с Германией на стороне западных держав.

«Гутен таг», № 10, 1988 г.

Павел Судоплатов

«Красная папка» – выдумка Шелленберга

Генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов – видный руководитель советской разведки: начальник Особой группы, заместитель начальника 1-го управления НКВД, начальник 4-го управления НКВД – НКГБ, начальник разведывательного бюро Спецкомитета правительства СССР по атомной проблеме. 15 лет провел в заключении как участник антиправительственного заговора Берии, но все выдвинутые против него обвинения не были доказаны и были сняты, после чего Судоплатов был полностью реабилитирован и восстановлен в звании генерал-лейтенанта.

На правах очевидца не могу не сказать об эпизоде, который, надеюсь, будет интересен читателям. Речь идет о мнимой причастности немецкой разведки к сталинской расправе над Тухачевским, Якиром, Уборевичем в 1937 г. Она базируется лишь на слухах и амбициозных претензиях В. Шелленберга.

Как непосредственный куратор немецкого направления наших разведорганов в 1939–1945 гг. утверждаю, что НКВД никакими материалами о подозрительных связях Тухачевского с немецким командованием (за исключением выбитых в ходе предвзятого следствия показаний) не располагало. Сталину также никто не направлял материалов о Тухачевском по линии зарубежной разведки НКВД. Резидент разведки НКВД в 1937–1938 гг. в Праге Зубов вместе с послом Александровским сообщали Сталину, в МИД и в НКВД об одобрении Бенешом «ликвидации заговора Тухачевского» уже после казни последнего. При этом Бенеш выражал сожаление, что не довел вовремя до сведения Сталина поступившие от чешской разведки в Берлине слухи о якобы пронемецких симпатиях Тухачевского, когда тот еще возглавлял Штаб РККА.

В архиве Сталина также обнаружены данные (они особенно не популяризируются) о том, что так называемые компрометирующие материалы об амбициях Тухачевского, поступившие из-за рубежа, были не чем иным, как выдержками из материалов зарубежной прессы… Они направлялись в ЦК ВКП(б) советскими посольствами и корреспондентами ТАСС. Следует при этом иметь в виду, что вплоть до сентября 1991 г. в СССР существовал порядок, при котором советские посольства и ТАСС представляли в Политбюро особо закрытой почтой все материалы о заграничных беседах представителей деловых и политических кругов, а также публикации зарубежной прессы, содержащие отзывы о сильных и слабых сторонах советских военных и политических руководителей. Они-то, эти материалы, нет-нет да и использовались в качестве компромата в борьбе за власть наверху.

Миф о причастности немецкой разведки к расправе Сталина над Тухачевским был пущен впервые в 1939 г. перебежчиком В. Кривицким, бывшим офицером Разведупра Красной Армии, в книге «Я был агентом Сталина». При этом он ссылается на белого генерала Скоблина, видного агента ИНО НКВД в среде белой эмиграции. Скоблин, по словам Кривицкого, якобы был двойником, работавшим на немецкую разведку. В действительности Скоблин двойником не был. Его агентурное дело полностью опровергает эту версию. Жена Скоблина, известная певица Плевицкая, помогавшая ему, погибла в тюрьме в Страсбурге, когда Франция уже была оккупирована немцами. Немцы не помогли исчезновению Скоблина из Франции в 1937 г. Это наши люди переправили его самолетом в Барселону, где он погиб при немецкой бомбардировке.

Выдумку Кривицкого, ставшего в эмиграции психически неустойчивым человеком, позднее использовал Шелленберг в своих мемуарах, приписав себе заслугу в фальсификации дела Тухачевского. Но тот, по моему глубокому убеждению, – жертва борьбы за власть в советском военном руководстве. Как мне говорили в годы войны Берия и Абакумов, Тухачевский «стал врагом» прежде всего потому, что осмелился поставить вопрос о смене военного руководства (Ворошилова – члена Политбюро), что свидетельствовало о том, что «он мог создать потенциально независимую от правительства военную силу».

Репрессии 1937–1938 гг. в армии и НКВД приучили командование не выступать с инициативами кардинального характера, затрагивавшими политические интересы государства или расстановку сил в руководстве. Наша задача была предельно простой: только докладывать информацию. Должен сказать, что хотя и с явным раздражением, но из нее делались выводы.

«Молодая Гвардия», № 5, 1995 г.

Вадим Кирпиченко

«Целенаправленная компрометация Тухачевского была!»

Генерал-лейтенант В. А. Кирпиченко работал в разведке с 1952 г. Около 20 лет работал в арабских странах, с 1971 по 1991 г. был заместителем, потом первым заместителем начальника Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка). Потом руководил группой консультантов Службы внешней разведки Российской Федерации.

В 1995 г. корреспондент «Военно-исторического журнала» подполковник А. В. Пронин взял интервью у Кирпиченко. В числе прочих он задал генералу вопрос:

– Что известно о роли советской политической разведки в деле о «военно-фашистском заговоре» 1937 г.? Есть неопровержимые доказательства, что компромат на Тухачевского и других видных военачальников разведке подбросили спецслужбы гитлеровского рейха?

– Немцы подбрасывали нам много дезинформации. Я читал в одном трофейном документе периода Великой Отечественной войны, например, такое: дезинформацию следует считать важным оружием в политической и военной борьбе; единичное ее распространение не дает нужного эффекта, необходимо повторять ее несколько раз в различных вариантах через разные источники, оставляя существо.

У меня не вызывает сомнений, что целенаправленная компрометация Тухачевского была. Трудность для историков состоит в том, что невозможно сейчас до конца выяснить истину, основываясь исключительно на изучении документов, поскольку за документами еще были какие-то разговоры, определенные оценки руководителей государства, органов госбезопасности, и это нигде не нашло отражения.

Тухачевский был, без сомнения, блестящим военачальником, но в то же время, по моему мнению, и человеком довольно амбициозным, с бонапартистскими задатками.

Ворошилов – человек из народа, не изощренный в науках, и, конечно, недостаток образования у него сильно сказывался. Если поставить рядом эти фигуры, то разница очевидна.

Недавно мне довелось ознакомиться с материалами, в которых говорится о том, что Тухачевский, говоря по-простому, «подставлял» Ворошилова: наряду со здравыми идеями предлагал и нереальные прожекты, забрасывал наркома трудноосуществимыми проектами, все время его атаковал. Я думаю, что в кругу единомышленников Тухачевского велись разговоры и о диктаторских устремлениях Сталина, и о некомпетентности руководства Красной Армии. Критика, конечно, справедливая. Но с точки зрения Сталина и «первого маршала» Ворошилова, это были разговоры криминального характера и могли рассматриваться как попытка заговора.

Сталин с Ворошиловым, зная о критических настроениях Тухачевского, очень легко могли воспользоваться вовремя сделанной дезинформацией немцев.

«Военно-исторический журнал», № 2, 1995 г.

Был бит врагами и побеждал соотечественников

Георгий Иссерсон

Судьба полководца

Полковник Георгий Иссерсон (1898–1976) – участнник Февральской и Октябрьской революций и Гражданской войны. Крупный военный теоретик, начальник кафедры Академии Генерального штаба РККА. Отстранен от должности и лишен генеральского звания в 1941 г., в 1942 г. осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. В 1955 г. Военная Коллегия Верховного Суда СССР отменила приговор как необоснованный, но в отставку Иссерсон был уволен в звании не генерала, а полковника. Сотрудничал с Тухачевским, которому посвятил свой труд «Судьба полководца», отрывок из которого мы предлагаем вниманию читателей.

На заре полководческой деятельности

Уже в первый, ранний период своей полководческой деятельности Михаил Николаевич Тухачевский сыграл большую роль в истории создания Красной Армии.

Новую рабоче-крестьянскую армию на классовых началах приходилось создавать на обломках старой, разложившейся царской армии. Тухачевский одним из первых приступил к практическому осуществлению этой важной задачи в 1918 г. Вместе с В. В. Куйбышевым он дельно взялся за формирование 1-й армии на Восточном фронте и в короткий срок реорганизовал ее на регулярных началах. С командования этой армией и начался полководческий путь Тухачевского.

Не во всем Тухачевскому удавалось добиться успеха. Как и многим другим большим полководцам, ему пришлось испить и горькую чашу неудачи.

Особенно значительной с военной точки зрения была эта неудача в походе на Вислу в 1920 г. Впоследствии в узком кругу Тухачевский, обычно скупой на слова, говорил об этом с горечью, понимая, что в годы Гражданской войны он был еще очень молод, ему был еще свойственен известный романтизм в стратегических решениях, не всегда обоснованный расчет времени и пространства. Умудренный опытом и возмужавший, он в последующие годы это хорошо осознавал.

Однако не эти неудачи определяли лицо Тухачевского как полководца. Несмотря на них и вопреки им, Тухачевский вышел из Гражданской войны как победитель и сохранил за собой этот авторитет.

Во всем полководческом искусстве Тухачевского сохраняют свое огромное поучительное значение решительность и целеустремленность оперативного замысла, которые каждый раз лежали в основе его действий и руководили им при развитии операции. Таковы действия Тухачевского на посту командующего 5-й армией Восточного фронта, сделавшие его известным как «завоеватель Сибири и победитель Крыма». Так в то время еще называл его Сталин, когда сообщал по прямому проводу в Ростов, что туда едет Тухачевский, чтобы вступить в командование Кавказским фронтом.

Оперативный план Тухачевского на Северном Кавказе весною 1920 г. преследовал решительные цели – отрезать деникинской армии пути отхода на Новороссийск, окружить ее и уничтожить. Цель эта не была достигнута. Основным кадрам деникинской армии удалось уйти на Новороссийск и эвакуироваться. Мы поплатились за это созданием врангелевского фронта в Крыму, который к тому времени оставался в руках белых. Пора сказать правду об этом событии Гражданской войны, причиной которого было неправильное, с точки зрения оперативной целесообразности, направление действий Конной армии Буденного. Деникину была открыта дорога на Новороссийск, и это дало ему возможность уйти от неминуемого окружения, которого добивался Тухачевский.

В своих мемуарах «Пройденный путь» маршал С. М. Буденный, к сожалению, совсем не говорит об этом и бросает тень на Тухачевского.

С тех пор и начинаются неприязненные отношения Буденного с Тухачевским. Уже тогда, в операции против Деникина, Буденный не мирился с превосходством Тухачевского, не хотел признавать его стратегического авторитета и, состоя в его оперативном подчинении, не выполнял его директив.

Мы увидим далее, к каким катастрофическим последствиям это привело в Польской кампании 1920 г.

В 1920 году

Война с белополяками занимает совершенно особое место в истории Гражданской войны На польском фронте Красная Армия сражалась не против внутренней контрреволюции, а нанесла удар по иностранным интервентам.

Тухачевский был достоин того, чтобы стать во главе красных армий, наносивших удар на Варшаву, к северу от Полесья. Наступление на Варшаву имело огромное политическое значение и могло изменить все международное положение.

«Приближение нашей армии к Варшаве, – говорил В. И. Ленин на IX Всероссийской партийной конференции, – неоспоримо доказало, что где-то близко к ней лежит центр всей системы мирового империализма, покоящейся на Версальском договоре».

Командуя в 1920 г. армиями Западного фронта, Тухачевский достиг высокого взлета своего стратегического искусства Его план наступления Западного фронта по своему грандиозному масштабу и величественному замыслу глубоко охватывающего маневра правым флангом в обход Варшавы с севера и запада может быть поставлен в один ряд с наиболее выдающимися образцами военного искусства.

Основное, что характеризует план Тухачевского, – это широта замысла, решительная цель и глубокий прицел. По своему выполнению план этот не был безупречен, глубокий замах правым крылом вокруг Варшавы при слабом обеспечении левого фланга таил в себе известную опасность. Обходный маневр правым крылом не был обеспечен прочным базированием оси захождения, и в этом была ахиллесова пята плана Тухачевского.

Впоследствии в частных разговорах с работниками Генерального штаба он открыто признавал это и всегда говорил об этом с нескрываемым волнением, тяжело переживая провал столь блестяще начатого наступления на Варшаву, которое, по мнению В. И. Ленина, потрясло основы самого Версальского мира.

Если бы Тухачевский написал свои воспоминания о пройденном полководческом пути, он, вероятно, сказал бы об этом. Но он, несомненно, сказал бы и о многом другом, о чем все еще умалчивает история.

Однако таких воспоминаний Тухачевский не оставил и оставить не мог. О походе 1920 г. сохранилась лишь его небольшая работа «Поход на Вислу», представляющая собой изложение его лекций, прочитанных в Военной академии в феврале 1923 г. В этой работе Тухачевский разъясняет план операции Западного фронта и мотивы, которыми он руководствовался, ставя своей целью выйти правым ударным крылом за Вислу.

Конечно, многого он в этой работе не договаривает и не может в ней сказать о том, что привело к крушению Варшавской операции в 1920 г. Ведь до рубежа рек Нарев и Западный Буг наступление развивалось с огромным успехом и противник, разбитый в ряде сражений, отступал расстроенный, не в состоянии задержаться и оказать сопротивление.

Автор этих строк, участник наступления к Висле, помнит, как при подходе к рубежам рек Неман и Нарев наши войска, вдохновленные лозунгом «Даешь Варшаву!», проходили по 30 км в день, сбивая и гоня перед собой противника. 3-й Конный корпус, предводимый выдающимся кавалерийским начальником Г. Д. Гаем, обгонял справа отходящие колонны белополяков и громил их под Гродно, Ломжей и Остроленкой. Никто не сомневался в успешном исходе операции.

Но вот, перейдя линию рек Нарев и Буг, весь Западный фронт как бы повис в воздухе, потому что ось глубокого захождения оказалась без опоры, а вся операция – без прочной операционной базы.

Еще и ныне высказывается точка зрения, которую в свое время выразил начальник кафедры военной истории Военной академии имени М. В. Фрунзе В. А. Меликов: в 1920 г надо было остановиться на Западном Буге. Это мнение, не лишенное аргументации (надо было перегруппироваться и подтянуть тылы), могло быть выдвинуто, конечно, только постфактум, когда рассуждение ведется с открытыми картами и когда известно все, что случилось потом.

Это обычная, весьма часто встречающаяся ошибка военного историка, не умеющего поставить себя в то конкретное положение, в котором полководец находился тогда, когда принимал решение. Нужно совершенно не представлять себе всей реальной обстановки наступления на Варшаву, чтобы выдвинуть идею остановки на Буге. Если бы тогда, в 1920 г., по достижении рубежа Западного Буга кто-либо заикнулся бы об остановке, его сочли бы либо предателем, либо сумасшедшим. При небывалом политическом подъеме в наступающих войсках такая нелепая мысль никому и в голову прийти не могла.

Вот почему Тухачевский считал, что «при том потрясении, которому подвергалась польская армия, мы имели право и должны были продолжать наше наступление. Задача была трудная, смелая, сложная, но задачами робкими не решаются мировые вопросы». Так думал Тухачевский, и в этом был весь стиль его революционной стратегии. Он признает, что «войска Западного фронта были истощены и ослаблены: но зато они были сильны духом и не боялись противника». И поэтому он считал, что «вдвое-втрое сильнейший противник не мог остановить нашего наступления».

В. И. Ленин тоже считал необходимым продолжение наступления и даже в кризисной обстановке послал 13 августа телеграмму Реввоенсовету Западного фронта, в которой писал:

«Наступление поляков делает для нас очень важным усилить свой нажим, хотя бы на несколько дней. Сделайте все возможное, издайте, если считаете полезным, приказ войскам о том, что, удесятерив усилия теперь, они обеспечат России выгодные условия мира на много лет».

История никогда не простила бы Тухачевскому, если бы он, дойдя до Буга, остановился. Ведь именно это и нужно было отступающей, расстроенной армии белополяков, чтобы выиграть хоть несколько дней, привести себя в порядок, перегруппироваться и перейти в контрнаступление. Задача заключалась в том, чтобы не дать им возможности это сделать. Поэтому наступать и преследовать до конца, до достижения решающей цели – этот стиль полководческого искусства Тухачевского в обстановке 1920 г. был оправдан.

На этот раз победа не была достигнута. Тухачевского ждало поражение. Как известно, В. И. Ленин не сделал ему ни единого упрека. Но он, вероятно, поставил бы ему в вину, если бы Тухачевский приостановил успешно развивавшееся наступление, преследовавшее столь важную политическую задачу.

Суть вопроса заключалась не в том, останавливаться или не останавливаться на Буге, а в том, как оперативно обеспечить дальнейшее наступление, которое, продолжаясь по инерции, с каждым пройденным километром ставило Западный фронт во все более опасное положение.

Понимал ли это Тухачевский?

Сначала нет, и он этого впоследствии не отрицал. Он только серьезно беспокоился за состояние своих тылов и еще в июле доносил в РВС Республики, что базы и тылы сильно отстали, восстановление разрушенных железных дорог идет медленно и в снабжении войск наступают перерывы.

Но в ставке Главкома плохо понимали запросы Тухачевского. Поспешный отход белополяков там принимали за их разгром (обычная ошибка недальновидной стратегии) и собирались даже снять с Западного фронта некоторые части. Только благодаря энергичным протестам Тухачевского это несправедливое решение не было осуществлено. Уже здесь Тухачевскому пришлось вступить в борьбу с Главным командованием.

Однако в оперативном развитии событий Тухачевский не видел на первых порах никакой особой опасности и верил в успех. Эту веру укрепляло в нем предпринятое 2 августа 1920 г. решение Политбюро ЦК об объединении под командованием Западного фронта всех сил Западного и наступавшего к югу от Полесья Юго-Западного фронтов, дабы целеустремленно и концентрически направить их на разгром варшавской группировки противника. Это решение было утверждено Пленумом ЦК 5 августа 1920 г.

Уверенный в том, что Юго-Западный фронт будет искать тесного взаимодействия с Западным фронтом в Люблинском направлении, Тухачевский считал, что «мы могли и должны были решиться на наше наступление на Вислу и что это наступление имело полное основание на успех».

Однако принятое по предложению Ленина важнейшее постановление ЦК об объединении действий фронтов на Варшавском направлении не выполнялось с самого начала и саботировалось командованием Юго-Западного фронта (комвойск – А. И. Егоров, член РВС – И. В. Сталин).

Руководители фронта, видимо, не смирились с тем, что общее командование возлагается на Тухачевского и что они, таким образом, устраняются от столь решающей операции и не могут разделить успех. Мелочные интересы личного престижа возобладали здесь над военно-политической целесообразностью и стратегической необходимостью государственного значения.

Редкое в истории нашей партии игнорирование важнейшего постановления ЦК произошло как раз на ответственном этапе развития большой наступательной операции.

Командование Юго-Западного фронта вместо того, чтобы искать тесного взаимодействия с Западным фронтом в концентрическом наступлении в северо-западном направлении на Люблин, повернуло значительно раньше (примерно с 12 июля) лицом на юго-запад, направив 1-ю Конную армию от Ровно на Дубно. После принятия постановления ЦК, явно игнорируя его, фронт продолжал сосредоточивать свои главные силы на Львовском направлении, где, по некомпетентному и упрямому мнению Сталина, якобы лежал центр тяжести всей польской кампании.

Нашим военным-историкам необходимо сказать свое веское слово по этому вопросу и раскрыть политическую ошибку Сталина в 1920 г., сознательно допущенную и повлекшую за собой столь тяжелые стратегические последствия.

Чем мог руководствоваться Сталин, упорно отстаивая свое решение наносить главный удар на Львов? Имелись ли для этого какие-либо разумные политические или стратегические доводы? Ведь он не раз повторял, что самое важное в стратегии – это правильный выбор направления главного удара. А главное направление лежало в 1920 г. на Варшаву. В. И. Ленин при оценке кампании это неоднократно подчеркивал.

О каком же главном значении Львовского направления можно в свете этой ленинской оценки говорить, если нанесение главного удара Юго-Западного фронта на Львов эксцентрически расходилось с наступлением Западного фронта на Варшаву и в корне разрушало взаимодействие с ним?

Стратегически даже падение Львова не могло иметь значения для успешного исхода операции Западного фронта и не могло оказать влияния на взятие Варшавы.

«Кто же ходит на Варшаву через Львов?» – иронически и с горечью заметил позже Ленин.

Вопрос этот, простой и очевидный, не требующий особой аргументации, был впоследствии на многие годы затуманен, осложнен и искажен. Но в те кризисные дни, когда под Варшавой развернулось сражение, решавшее участь всей кампании, он ясно обнажил всю свою остроту и вселял тревогу в каждого, кто имел здравый рассудок.

Когда перед Тухачевским открылась вся страшная картина расходящихся направлений наступления Западного и Юго-Западного фронтов, таившая в себе грозную опасность для его левого фланга, представленного одной слабой Мозырской группой и оставлявшая его один на один со всей главной варшавской группировкой противника, он ужаснулся и, как потом рассказывал, несколько часов оставался в глубоком раздумье.

В ходе крупной операции бывают такие минуты, когда перед полководцем вдруг раскрывается весь узел завязавшихся событий и в уже проясняющихся очертаниях предстает грозная перспектива их возможных и неизбежных последствий.

Такие именно минуты наступили для командующего Западным фронтом. Теперь Тухачевский начинал понимать, чем это грозит. Времени для исправления положения оставалось уже мало; оно исчислялось уже днями и часами. Но слишком поздно еще не было.

В эти часы Тухачевский проявил огромную оперативную энергию; он не отходил от провода с Москвой. Своей настойчивостью он добился от Главкома 11 августа запоздалой директивы Юго-Западному фронту прекратить наступление на Львов и перенацелить 12-ю и 1-ю Конную армии на Люблин.

Однако командование Юго-Западного фронта отказалось выполнить эту директиву. По настоянию Тухачевского последовало ее подтверждение, но и на этот раз Сталин не подписал приказ о повороте 1-й Конной армии на северо-запад.

Наконец после большой потери времени передача 1-й Конной армии в оперативное подчинение командованию Западного фронта формально состоялась. Однако выполнить директиву о ее выводе из-под Львова и направлении на Владимир-Волынский отказалось теперь командование 1-й Конной (командарм – С. М. Буденный, член РВС – К. Е. Ворошилов).

Когда же после подтверждающего категорического приказа Тухачевского командование Конармии начало наконец вяло и нехотя эту директиву выполнять, критические часы были исчерпаны. Несколько дней назад положение можно было еще спасти, но теперь (20 августа) эта возможность была упущена. Время, предоставленное ходом событий, истекло.

Ударная группа Пилсудского, в тыл которой могла «вцепиться» Конармия, если бы она была своевременно выведена из-под Львова и направлена на северо-запад, уже развивала свое контрнаступление на ничем не обеспеченный левый фланг Тухачевского и, опрокинув его, прижимала главные силы Западного фронта к границе Восточной Пруссии. Армии Западного фронта, уже находившиеся на подступах к Варшаве, не смогли ее взять и потерпели поражение.

Как стратег и полководец Тухачевский показал себя в походе 1920 г. достойным великих идей Ленина: он понимал их и верил в них. Он был стратегом ленинского стиля. Вот почему он так рвался в Варшаву. Тухачевский видел в этом важную политическую задачу, имевшую в то время огромное международное значение.

Такого стратега не оказалось в командовании Юго-Западным фронтом. Наоборот, там шли вразрез с ленинским пониманием основной политической задачи польской кампании 1920 г. Не уяснили себе этой задачи по-ленински и в ставке Главного командования.

В тезисах ЦК от 23 мая 1920 г. «Польский фронт и наши задачи» говорилось, что войну с панской Польшей надо рассматривать «не как частную задачу Западного фронта, а как центральную задачу всей рабоче-крестьянской России».

Но в Главном командовании не понимали всего значения наступления на Варшаву, не старались объединять усилия двух фронтов на основном, Варшавском направлении и не заботились о своевременном усилении и пополнении сил Западного фронта, игравшего главную роль во всей кампании.

Тухачевскому приходилось решать вопросы, которые выходили за пределы его компетенции как командующего фронтом и составляли прямую обязанность Главного командования. Таким образом, он вынужден был брать на себя иногда непосильные задачи. Но, невзирая на эти трудности, он уверенно шел вперед.

При этом он ведь еще не знал, что впоследствии, в октябре 1920 г., В. И. Ленин скажет: «Вопрос стоял так, что еще несколько дней победоносного наступления Красной Армии, и не только Варшава взята (это не так важно было бы), но разрушен Версальский мир».

Не являются ли эти слова лучшим оправданием наступательной стратегии Тухачевского в 1920 г.?

Кто виноват?

В 1920 г. в войне с белополяками мы были близки к победе.

Однако победа не была достигнута. Варшава не была взята, и план Тухачевского не удался. Он был сорван. Кто же в этом виноват? Теперь история может и должна прямо ответить на это вопрос.

Вину за это несут, главным образом, И. В. Сталин, А. И. Егоров, С. М. Буденный и К. Е. Ворошилов, бывшие тогда руководителями Юго-Западного фронта и 1-й Конной армии. Основную роль в провале операции сыграло упорное нежелание Сталина, а потом Буденного и Ворошилова идти на северо-запад, на концентрическое соединение с Западным фронтом под Варшавой.

Это нежелание выходит за пределы стратегического и политического значения и должно быть отнесено к мотивам субъективного и этического порядка. Руководители Юго-Западного фронта и Конармии, видимо, рассуждали так Тухачевский рвется на Варшаву и может ее взять. Так мы возьмем, по крайней мере, Львов и не дадим Тухачевскому одному разделить лавры победы.

Однако Львов не взяли, но всю кампанию провалили. Впрочем, если его даже и взяли, ничего бы не изменилось и Западный фронт с оголенным левым флангом все равно потерпел бы поражение.

Мелкое, субъективистское отношение к решению важнейших политических и стратегических задач и явное стратегическое местничество лишили Западный фронт в 1920 г. взаимодействия с Юго-Западным фронтом, и это должно быть жестоко осуждено.

История знает примеры, когда из соображений узкого, эгоистического характера одна армия не приходит на помощь другой и спокойно взирает на ее разгром. Хотя, выдвинувшись на 2–3 перехода, могла бы ее поражение превратить в общую победу. Так было в начале 1-й мировой войны в Восточной Пруссии, когда 1-я армия П. К. Ренненкампфа, одержав победу над немцами под Гумбиненом, осталась стоять на месте, в то время как центр 2-й армии А. В. Самсонова был окружен и погиб.

Но ведь были совсем другие времена, то была совсем другая армия.

Для армии пролетарской революции и ее командного состава, вышедшего из трудового народа, это было чуждым и уродливым явлением.

В кампанию 1920 г. Тухачевский, несмотря на некоторые допущенные им оперативные ошибки, усугубившие его положение, потерпел поражение, в основном, из-за этого местничества и стал его жертвой.

Много приводилось доводов в оправдание действий Юго-Западного фронта на Львовском направлении. В целях субъективистского извращения исторических событий 1920 г. были написаны целые тома. Говорилось о невозможности перегруппировки Конармии из-под Львова на Люблинское направление. И нельзя было из боя выйти, хотя никаких особых боев под Львовом не было Приводились и другие доводы в угоду Сталину для оправдания его действий и доказательства их правильности.

Военные историки, выдвигавшие эти доводы, вырывали отдельные факты и события из общего военно-политического контекста и рассматривали их вне всякой связи с конкретными условиями. Сколь ничтожны и мелочны все эти доводы, когда дело шло о достижении победы, которая, по мнению В. И. Ленина, могла оказать решающее влияние на все международное положение.

Никакие усилия не могли быть чрезмерными, если речь шла о достижении столь важной политической и стратегической цели. В Великую Отечественную войну советские войска не раз показывали, что они на такие героические усилия способны и несут в себе эту славную традицию еще со времен суворовского перехода через Альпы. Меньше всего пристало командованию Конармии, вершившей большие дела в Гражданскую войну, приводить в пользу невозможности перегруппировки из-под Львова доводы относительно малочисленности войск, отсутствия подвоза, усталости конского состава и тому подобное. Руководителей 1-й Конной армии, сыгравшей историческую роль в Гражданской войне, это, во всяком случае, не украшает.

Защитникам действий Конармии можно было бы, наконец, привести мнение французского полковника Луара, состоявшего при генерале Вейгане, который, как известно, в 1920 г. был послан спасать Пилсудского от разгрома.

В майском номере польского журнала «Беллона» за 1925 г. полковник Луар писал:

«Что стало бы с польским маневром, если бы Буденный всей Конной армией обрушился на контратакующие с Вепржа войска, ничем не обеспеченные с юга, а не упорствовал в своем желании пожать лавры, ведя бесполезные боевые действия под Львовом?»

И, отвечая на этот вопрос, он продолжает:

«Операция польских войск потерпела бы полный крах. Какие бы это имело последствия, даже трудно себе представить».

В таком же духе высказался и сам Пилсудский. В труде «1920 год» он пишет, что организация его контрманевра в сторону Брест-Литовска «таила в себе грозную опасность, которая могла превратить руководимый им маневр в чрезвычайно рискованное предприятие, ибо… он открывал входные ворота для Конной армии Буденного».

«Можно было ожидать, – пишет Пилсудский, – что через короткий промежуток времени я буду иметь на своих непосредственных тылах марширующую от Сокаля на Грубешов армию Буденного…»

Но Конармия не маршировала в тыл ударной группе Пилсудского, а топталась на месте в бесполезных действиях под Львовом.

Никогда и никакими доводами Сталин, Ворошилов и Буденный и их позднейшие защитники не смогут оправдать этот печальный факт перед историей.

Поражение является всегда тяжелым испытанием для полководца и обнажает всю его натуру, его положительные и отрицательные стороны. Нужно признать, что Тухачевский по своей молодости и недостаточной еще опытности в ведении крупных стратегических операций в тяжелые дни поражения его армий на Висле не смог оказаться на должной высоте, хотя и проявил широкое понимание обстановки в масштабе всего польского театра войны. Впервые оказавшись в таком положении, неся огромную ответственность перед Революцией, он переживал в августовские дни 1920 г. большую трагедию.

Проявив кипучую энергию, чтобы спасти положение, он при этом должен был бороться не только с волей противника на фронте, но и с тем противодействием своим планам и решениям, которое он встречал со стороны Главного командования, руководства Юго-Западного фронта и Конармии. Морально эта борьба была для него, молодого коммуниста и командующего, не имевшего еще признанного авторитета и возможности требовать безусловного выполнения своих директив, тяжелейшим фактором. Под мучительным бременем этой борьбы, не имея должной поддержки, Тухачевский упустил время для трудной, но все же возможной перегруппировки с далеко зашедшего правого крыла к своему центру и левому флангу, атакованному всей ударной группировкой Пилсудского. Наконец, когда катастрофа разразилась, он, может быть неосознанно, не смог целиком выполнить долг полководца перед войсками, попавшими в беду.

В то время, когда на Висле разыгрывалась тяжелая драма и когда обессиленные войска Западного фронта без патронов и снарядов, без снабжения и без управления сверху дрались за свое существование, прижатые к восточно-прусской границе, Тухачевский со своим штабом находился далеко в тылу. Все его управление ходом операции держалось на телеграфных проводах, и, когда проводная связь была прервана, командующий оказался без войск, так как не мог больше передать им ни одного приказа. А войска фронта остались без командующего и без управления. Весь финал операции разыгрался поэтому без его участия.

На такой системе управления, когда полководец со своим штабом находится далеко в тылу и все поле сражения расстилается перед ним на карте, сказалось, конечно, влияние опыта Первой мировой войны и установившаяся на ней практика. В годы Гражданской войны Тухачевский не мог еще отрешиться от старого опыта, характерного для условий линейной стратегии, и поэтому остался безучастным зрителем разгрома своих армий. Тем тягостнее были его переживания.

Когда Тухачевскому стала ясна картина уже разразившейся катастрофы и когда он уже ничего не мог сделать, он заперся в своем штабном вагоне и весь день никому не показывался на глаза. Только сам он мог бы рассказать, что тогда передумал.

Долгие годы спустя в частной беседе он сказал только, что за этот день постарел на десять лет, намного вырос и понял все значение мысли Клаузевица о «трениях» на войне.

Можно было только догадываться, о каких «трениях» говорил Тухачевский. Но он, несомненно, имел в виду те «трения», которые пришлось ему испытать в своих отношениях с Главным командованием, руководством Юго-Западного фронта и Конармии и которых он не смог побороть. Во всяком случае, смысл высказывания Тухачевского заключался в том, что в 1920 г. он потерпел поражение не столько от белополяков, сколько от этих «трений».

Присутствовавший при этом разговоре Иероним Петрович Уборевич спросил Тухачевского, почему он в эти критические дни на Висле не появился среди своих войск и не организовал лично их прорыва из окружения к северу от Варшавы. Уборевич сказал, что пробивался бы к своим войскам любыми средствами – на машине, на самолете, наконец, на лошади – и, взяв на себя непосредственное командование, вывел бы их из окружения. В этих словах был, между прочим, весь Уборевич – солдат революции, каким его знали соратники.

Подумав, Тухачевский ответил, что роль командующего фронта тогда понималась иначе, и добавил, что сейчас, конечно, учить и воспитывать высший командный состав на этом примере нельзя и что в трудном положении высшие командующие должны брать на себя руководство войсками.

Впоследствии на всех своих оперативных военных играх Уборевич особенно резко подчеркивал это требование к высоким командным инстанциям и ставил их в самое сложное положение, требуя, чтобы они сами выводили свои войска из окружения.

Во время тяжелых боев Великой Отечественной войны советские генералы не раз показывали тому пример, и многие пали при этом, выполняя свой высокий долг. С глубоким признанием история должна вспомнить таких генералов, как М. Г. Ефремов, Л. Г. Петровский, М. П. Кирпонос, М. Г. Хацкилевич и многих, многих других.

Во всяком случае, Тухачевский не может нести ответственности перед историей за то, что в условиях 1920 г. ценой своей жизни не спас положение. Лично он был уже не в состоянии это сделать. А своей последующей деятельностью он до конца оправдал свою жизнь. Выводы, которые Тухачевский извлек из польской кампании, еще раз подтверждают глубокое понимание им задач военной стратегии вообще и задачи стратегии 1920 г. на польском фронте – в частности.

Как создавалась версия?

Только после XX съезда КПСС история стала приоткрывать завесу, которая в угоду культу личности Сталина скрывала правду о польской кампании 1920 г. и полководческой деятельности Тухачевского.

Долгие годы субъективистские извращения в освещении исторических событий создавали вокруг Тухачевского целую «версию» и приписывали ему основную вину за поражение на Висле. Это была горькая правда.

Единственный, кто в свое время пытался поставить вопрос о взаимодействии двух фронтов польской кампании 1920 г. и внести ясность в понимание этой важной стратегической проблемы, был начальник Оперативного управления штаба РККА В. К. Триандафиллов.

Эта проблема сохранила свое важное актуальное значение в силу особых географических условий нашего Западного театра военных действий, разделенного в центре крупным лесисто-болотным массивом Полесья на две части.

В статье о взаимодействии двух фронтов, опубликованной еще в 1925 г., Триандафиллов со свойственным ему глубоким оперативным анализом исследовал по дням все развитие наступления на Варшаву и показал, что командование Юго-Западного фронта, уклоняясь от взаимодействия с Западным фронтом, с каждым днем увеличивало разрыв с ним и, ведя эксцентрическое наступление на Львов, поставило в критическое положение Западный фронт на Висле.

Но Триандафиллов вскоре замолчал и о своей статье не вспоминал, получив, видимо, указание свыше. Во всяком случае, каждый раз, когда речь заходила о 1920 г., Триандафиллов переходил к другой теме, ссылаясь на то, что это дело прошлого и что перед нашей стратегией стоят сейчас другие задачи. Это, конечно, было верно. Но естественное стремление вскрыть историческую правду о крушении Варшавской операции никогда не давало покоя работникам Оперативного управления штаба РККА, и вопрос о целесообразности действий Юго-Западного фронта возникал каждый раз, когда речь шла о стратегии в Польской кампании 1920 г.

В оправдание действий руководства Юго-Западного фронта был выпущен ряд печатных изданий.

А. И. Егоров написал книжку «Львов – Варшава», которая рассудку вопреки и правде наперекор доказывала важность Львовского направления и правильность действий командования Юго-Западного фронта.

Против Тухачевского была направлена и книжка Б. М. Шапошникова «На Висле», написанная, в основном, для своего собственного оправдания, поскольку автор этой книжки занимал в 1920 г. пост начальника оперативного управления полевого штаба РВСР и нес ответственность за руководство операциями на фронтах Гражданской войны.

Горячо выступал в печати против Тухачевского начальник кафедры Военной академии имени М. В. Фрунзе В. А. Меликов, проповедовавший идею остановки на Буге. Активно защищал свою правоту С. М. Буденный, чувствуя, конечно, за собой поддержку Сталина.

Так установилась линия, оправдывающая действия Юго-Западного фронта и Конармии в 1920 г. В Военной академии имени М. В. Фрунзе слушателям годами вбивали в голову ложную концепцию важности Львовского направления в Польской кампании, игнорируя решение ЦК, указания В. И. Ленина, вуалируя, а то и просто скрывая правду. Но здравый смысл никак не мирился с этой неправдой, и вопросы слушателей на семинарских занятиях по истории Гражданской войны не раз ставили в тупик преподавателей, вынужденных против своей совести придерживаться официально установленной точки зрения. Однако от дебатов в академических кругах трудно было уйти, и в 1929 г. вопрос был вынесен на открытое заседание военно-научного общества академии, на которое был приглашен Тухачевский.

В своем выступлении, спокойном и сдержанном, он разъяснил свой план операции и условия, при которых ее цель не могла быть достигнута. Он только вскользь упомянул, что Юго-Западный фронт, уклонившись на Львов, оголил его левый фланг и не принял участия в сражении на Висле. Тухачевский, видимо, не хотел обострять этот вопрос. Он, однако, обстоятельно остановился на бытующей в академии «теории» остановки на Буге, раскритиковал эту точку зрения как неприемлемую и недопустимую в той обстановке, назвал ее упаднической для стратегии Гражданской войны, а ее распространение в академии сравнил с заунывно звучащей минорной песенкой Вертинского.

Меликов вспылил и подал с места реплику: «А вам «Ухаря-купца» захотелось?»

Этот инцидент, упоминание о котором может показаться излишним, говорит, каким трудным уже тогда было положение Тухачевского и как уверенно чувствовали себя его противники.

В аудитории поднялся невообразимый шум, и далее собрание протекало очень неорганизованно. Цель – внести ясность в вопрос взаимодействия фронтов и определить роль Юго-Западного фронта в Польской кампании 1920 г. – не была достигнута.

В начале 1930 г. произошло еще одно событие, которое открыто показало отношение к Тухачевскому.

Предстоял разбор недавно вышедшей книги В. К. Триандафиллова «Характер операций современных армий», которая привлекла всеобщее внимание военных кругов и была справедливо воспринята как прогрессивное слово в области оперативного искусства, давшее новое направление нашей военно-теоретической мысли. Очень высоко книга была оценена Тухачевским, командованием округов, представителями Штаба РККА и военных академий.

Однако некоторые деятели Красной Армии, ограничивавшие свои представления о современной войне масштабами Гражданской войны, не понимали новых мыслей, высказанных Триандафилловым, и потому относились к ним отрицательно.

Особенно враждебное отношение вызвали у них взгляды Триандафиллова на конницу, которая, по его мнению, не могла больше играть решающей роли при современной технике и возросшей силе огня.

Разбор поэтому предвещал очень острую дискуссию.

То, что затем случилось, было неожиданным и вскрыло всю глубину и остроту противоречий по вопросу о Польской кампании 1920 г., не имевшему, кстати, никакого отношения к книге Триандафиллова.

Разбор происходил в ЦДСА под председательством начальника Политуправления РККА Я. Б. Гамарника. Присутствовали М. Н. Тухачевский, А. И. Егоров, С. М. Буденный, И. П. Уборевич, Р. П. Эйдеман, работники Штаба РККА, преподаватели и слушатели военных академий.

Основной доклад делал начальник кафедры оперативного искусства академии имени М. В. Фрунзе Н. Е. Варфоломеев Он отметил научное и практическое значение труда для развития нашего оперативного искусства. Такую же оценку книге дали другие выступавшие.

Совершенно иного мнения был Буденный. В своем резком выступлении он назвал книгу Триандафиллова вредной, принижающей роль нашей конницы и противоречащей духу Красной Армии Все это выступление, неаргументированное и голословное, вызвало в зале веселое оживление.

После Буденного выступил Тухачевский. Он очень обстоятельно разобрал все основные положения труда о характере современных операций, подчеркнул их прогрессивность и правильность для новых условий перевооружения армии техническими средствами борьбы. Он также сказал, что конница, не оправдавшая себя уже в Первую мировую войну, не сможет в будущей войне играть какую-либо важную роль.

Это вызвало бурю негодования со стороны Буденного, сидевшего в президиуме. Он бросил реплику, что «Тухачевский гробит всю Красную Армию!». На это Тухачевский, обернувшись к Буденному, с вежливой улыбкой сказал: «Ведь вам, Семен Михайлович, и не все объяснить можно!» – что вызвало смех в зале.

Обстановка накалялась и достигла высшего предела, когда выступил Т. Со всей горячностью Т. обрушился на Тухачевского за защиту Триандафиллова, который, по его мнению, пропагандировал идеи технически вооруженных западноевропейских армий и не учитывал нашей отсталости в этой области. «Когда еще у нас будет такая техника!» – возглашал Т., высказывая этим полное непонимание перспектив, которые уже открывала первая пятилетка. Конница, по мнению Т., сохранила все свое значение, доказав это в Гражданскую войну, в частности в Польскую кампанию 1920 г., когда она дошла до Львова. И если бы она не была отозвана оттуда Тухачевским, то выиграла бы операцию (?). И тут, обратившись к Тухачевскому, который тоже сидел в президиуме, и подняв сжатые кулаки, Т. высоким голосом выпалил: «Вас за 1920-й год вешать надо!!»

В зале наступила гробовая тишина. Тухачевский побледнел. Буденный ухмылялся. Гамарник, нервно пощипывая бороду (его обычная привычка), встал и незаметно ушел из президиума.

Был объявлен перерыв, после которого Гамарник, переговоривший по телефону с Ворошиловым и получивший указания, объявил, что так как дискуссия по книге Триандафиллова получила неправильное направление и приняла нежелательный оборот, считается необходимым собрание закрыть и перенести на другой, более отдаленный срок.

(Собрание в будущем так и не состоялось.)

С каким-то тяжелым чувством все стали молча расходиться.

В итоге линия, оправдывавшая действия Юго-Западного фронта, проводилась и в дальнейшем. Поскольку это принимало характер явного искажения исторической правды, обсуждение перипетий Польской кампании 1920 г. в кулуарах академии, среди преподавательского состава не прекращалось.

Тогда Тухачевский решил впервые высказаться прямо. Но он сделал это не в печати и не открыто. Такой путь был для него, видимо, прегражден. При этом он имел в виду не свою личную защиту, а выяснение правды о событиях 1920 г.

В январе 1932 г., будучи заместителем наркома обороны, он подал Сталину докладную записку о неправильном преподавании в академии истории советско-польской войны 1920 г. и искажении ленинских положений по этому вопросу начальником кафедры Меликовым. Докладная записка попала к Ворошилову, который сделал на ней нелестную запись по адресу Меликова.

Казалось бы, после этого вопрос о стратегии в советско-польской войне 1920 г. мог получить правильное толкование. Но результат получился совершенно обратный.

О докладной записке Тухачевского стало известно Меликову, и он написал Сталину, затронув его болезненное самолюбие указанием на то, что постановка вопроса о кампании 1920 г. в духе Тухачевского касается престижа Юго-Западного фронта, а значит, и его, Сталина, как члена РВС фронта.

И вот внезапно в начале 1932 г. в академии была назначена дискуссия о Польской кампании 1920 г. Для большинства это было совершенно неожиданно; чувствовалось, что дискуссия проводится по указанию сверху. По заданному тону было очевидно, что задача заключается в том, чтобы скомпрометировать Тухачевского и окончательно утвердить правильность действий Юго-Западного фронта и Конармии на Львовском направлении.

Во всяком случае, перед дискуссией начальник академии Эйдеман и начальник кафедры Меликов были вызваны к Ворошилову и получили от него указания в духе, совсем противоположном надписи, которая еще недавно была сделана на докладной записке Тухачевского.

Поэтому вся дискуссия была проведена тенденциозно, в совершенно определенном направлении, дабы оправдать действия Юго-Западного фронта на Львовском направлении и подтвердить невозможность поворота Конармии на Люблин. Тухачевский на этой «дискуссии» не присутствовал, и, видимо, не добровольно. Его просто не пригласили.

Неприятный тягостный осадок остался от всех заранее инспирированных выступлений, так плохо скрывавших всю их тенденциозность и субъективизм в оценке исторических событий. При этом речь шла уже не столько о действиях Юго-Западного фронта, потому что затрагивать эту тему ввиду шаткости ее аргументации было, видимо, неудобно, сколько о неправильности и даже порочности всего плана Тухачевского в целом. С такой именно критикой выступил Меликов и несколько других докладчиков. Эта критика носила уже враждебный и дискредитирующий характер. Лишь один-два преподавателя академии (в том числе и автор этих строк, бывший тогда начальником оперативного факультета) выступили с другим мнением. Их доводы в защиту плана Тухачевского, невозможности остановки на Буге и необходимости тесного взаимодействия фронтов при наступлении на Варшаву были настолько аргументированы и убедительны, что начальник академии Эйдеман в своем заключительном слове постарался ослабить заостренность дискуссии на этом вопросе, не нарушая, в принципе, конечно, цели, ради которой она была назначена и проведена.

Следует отметить, что объективная критика действий командования Юго-Западного фронта и Конармии была на дискуссии чрезвычайно затруднена и ограничена Так, например, ссылаться на труд Пилсудского признавалось величайшим грехом. Чтобы дезавуировать всякие соображения Пилсудского о той угрозе, которую представляла для него Конармия, говорилось, что он умышленно рисует свой контрманевр чрезвычайно рискованным и опасным, дабы придать ему больше значения и возвеличить его.

Конечно, эта цель не была чужда Пилсудскому.

Но при такой постановке вопроса выходило, что наше наступление в 1920 г вообще не представляло для белополяков никакой опасности и что их контрудар с Вепржа был чрезвычайно примитивным, легким маневром, протекавшим в очень упрощенной оперативной обстановке.

Так искусственное умаление обоснованных аргументов, преследовавшее субъективистские, эгоистические интересы, приводило к еще большему искажению исторической правды и обесценивало все значение нашего наступления в 1920 г.

На самом деле это наступление, даже при отсутствии взаимодействия двух фронтов, представляло для белополяков смертельную опасность и привело их на край гибели Только грубые оперативные ошибки и субъективистское политическое недомыслие руководителей Юго-Западного фронта и Конармии спасли панскую Польшу.

Однако точка зрения, оправдывавшая действия руководства Юго-Западного фронта и Конармии, восторжествовала и окончательно утвердилась в 1936 г., когда в глубокой тайне уже зрели коварные замыслы, решившие через год судьбу Тухачевского. Затем она была официально узаконена в Кратком курсе истории ВКП(б), вышедшем в 1938 г., когда Тухачевского уже не было в живых.

В этом искажении исторической правды проявилось все отрицательное влияние Сталина на нашу историческую науку, его стремление во что бы то ни стало перечеркнуть или оправдать все свои тяжелые ошибки, в том числе и в советско-польской войне 1920 г.

«Дружба народов», № 5, 1988 г.

Иван Ермолаев

«На братоубийственную бойню кронштадтцы пойти не могли!..»

О Кронштадтском мятеже в советское время писали скупо: мол, «антисоветское выступление гарнизона, организованное эсерами, меньшевиками и белогвардейцами при поддержке иностранных империалистов».

Волнения начались 28 февраля 1921 г., 2 марта был создан «Временный революционный комитет» во главе с матросом С. М. Петриченко, но восстанием заправляли будто бы бывшие царские офицеры, создавшие 3 марта «Штаб обороны» во главе с бывшим же царским генералом А. Козловским.

Против грозной крепости М. Н. Тухачевский выступил во главе 45-тысячной 7-й армии и за одну ночь разгромил многотысячные силы мятежников, убив тысячу соотечественников, ранив 2 тысячи и 2,5 тысячи взяв в плен. Но непритязательные воспоминания участников кронштадтского восстания говорят о другом. Тухачевский одержал победу не над кронштадтским гарнизоном, а лишь над отрядами моряков, которые прикрывали уход в Финляндию основной массы восставших, не пожелавших стрелять в своих одетых в красноармейские шинели братьев…

Мне уже 90 лет, и я один из немногих, если не единственный на сегодня живой участник трагедии, которая разыгралась в Кронштадте с 1 по 18 марта 1921 года. Эти события вошли в историю как так называемый белогвардейский Кронштадтский мятеж, поднятый авантюристами под руководством царских генералов с целью свержения советской власти.

Я хочу беспристрастно, насколько это возможно участнику тех событий, рассказать обо всем, что помню, чтобы рассеять хмарь неправды и осветить действительные перипетии «белогвардейского мятежа», который проходил под лозунгом «Власть Советам, а не партиям».

Осенью 1920 г., когда Гражданская война на Волге была завершена, основная часть Волжской флотилии, где я служил, была перебазирована на Каспий, а часть для зимовки – на бывшую базу флотилии в Нижний Новгород. Это были, в основном, пароходы и буксиры, переоборудованные в боевые корабли.

В декабре из моряков этого соединения была организована радиоминная школа, которую в январе 1921 г. перевели в Кронштадт и включили в учебно-минный отряд.

Кронштадт произвел на меня впечатление тихого, спокойного города, который живет своими обычными заботами, но марширующие по утрам в машинную и минную школы моряки да застывшая у причальной стенки внушительная армада военных кораблей говорили, что это не цивильный город, а морская крепость.

Рядом с нашей казармой находился Первый флотский экипаж, с которым у нас установились самые теплые, товарищеские отношения. Это были большей частью старые моряки-строевики, воевавшие на Волге и других фронтах Гражданской войны и вернувшиеся «на зимние квартиры». Все они, как и мы, были связаны с деревней, знали о ее тяжелом положении – кто по коротким пребываниям в отпусках, кто по переписке Мы знали, что наши семьи задавлены продразверсткой, терроризированы продотрядами, доведены до голода, и впереди не видно никакого просвета, никакой надежды на улучшение. Часто в разговорах о положении в стране прорывался ропот, а на собраниях звучали предложения обратиться к правительству с требованиями облегчить участь крестьянства, отменить продразверстку, снять заградительные продотряды и разрешить свободную торговлю.

В конце февраля 1921 г. в Кронштадт приехал Михаил Иванович Калинин, и 1 марта состоялся общегарнизонный митинг в манеже. Начался он около 10 утра. Открыв митинг, комиссар флота Кузьмин предоставил слово Калинину, которого весь манеж встретил бурными аплодисментами. Все ждали, что он хоть что-нибудь скажет о том, как намечается улучшить положение крестьян, а Калинин начал выступление с восхваления подвигов и заслуг кронштадтских моряков и солдат в революции, говорил о победах на фронтах Гражданской войны, о достижениях советской власти на хозяйственном фронте, о переживаемых страной трудностях.

В зале манежа раздались громкие реплики: «Хватит красивых слов! Скажи лучше, когда покончите с продразверсткой? Когда снимете продотряды?» Выкрики с разных мест звучали внушительно. Оценив обстановку, Калинин, комиссар флота Кузьмин и председатель горсовета Васильев с трибуны обратились с предложением провести митинг раздельно среди моряков и среди красноармейцев, мотивируя тем, что манеж не вмещает всех желающих Этот маневр не поддержали, моряки предложили перенести митинг на Якорную площадь, куда и двинулся народ. Для охраны митинга были вызваны два отряда с линейных кораблей «Севастополь» и «Петропавловск» Когда на трибуне появился Калинин, его и здесь встретили аплодисментами, ждали, что он скажет. Но когда он опять стал говорить о заслугах моряков, о достижениях и трудностях Советской страны, снова раздались возгласы: «Хватит похвал! Скажи, когда отменят продразверстку? Когда перестанут душить мужика?» Калинин пытался как-то оправдать продразверстку, но тут на трибуну поднялся широкоплечий немолодой матрос и громко крикнул: «Хватит хвалебной болтовни! Вот наши требования: долой продразверстку, долой продотряды, даешь свободную торговлю, требуем свободного переизбрания Советов!» Дальше в шуме и выкриках трудно было что-либо разобрать в выступлении матроса.

В ответ Калинин стал упрекать участников митинга, главным образом моряков, в том, что они затевают рискованную игру против советской власти, как азартные игроки, ставят на карту достижения своих предшественников. Затем пошли беспорядочные выступления, сопровождаемые выкриками, среди которых были и «Долой коммунистов!». К концу дня митинг закончился и мы разошлись по своим частям. Калинин уехал, но в Кронштадте остались Кузьмин и Васильев, которые заявили в печати о своем отрицательном отношении к поведению гарнизона.

2 марта в Кронштадте было сравнительно спокойно. К нашему удивлению, власти никаких репрессивных мер не принимали, а мы все с нетерпением ждали после отъезда Калинина на материк, какой отклик в стране вызвал митинг на Якорной площади, что ответит правительство на наши требования.

3 марта во всех газетах было напечатано, что в Кронштадте вспыхнул белогвардейский мятеж во главе с генералом Козловским, которого, кстати, мы и в глаза не видели. Нам стало ясно, что Калинин охарактеризовал митинг на Якорной площади как контрреволюционный белогвардейский мятеж против советской власти. Перед гарнизоном встал вопрос, что делать дальше.

4 марта стало известно, что на линейных кораблях «Севастополь» и «Петропавловск» создан революционный комитет, который возглавил матрос с «Петропавловска» товарищ Петриченко. Было предложено создать революционные комитеты во всех частях гарнизона и взять власть в свои руки, отстранив от руководства комиссаров.

На 10 утра 5 марта было назначено совещание представителей ревкомов на линкоре «Петропавловск». Вечером 4 марта я зашел в Первый флотский экипаж и узнал, что приглашение от ревкома получили и они.

5 марта на «Петропавловске» собрались представители всех воинских частей гарнизона. Помню выступление Петриченко.

«Братва, – обратился он к собравшимся, – все вы прочитали, наверное, в газетах за 3 марта, что наши требования расценены как «контрреволюционный белогвардейский мятеж». Отсюда надо сделать вывод, что информация Михаил Иваныча Калинина не была объективной. По привычке посчитали, что коли предъявлен протест против действий правительства, значит, это белогвардейщина и контрреволюция, несмотря на то что революционные массы, преданные советской власти, требуют облегчить участь крестьянства. А объяснить протест проще всего действиями генералов, кадетов и прочих империалистов. Поскольку наши требования истолкованы как мятеж, надо решить, что делать дальше». После короткого обмена мнениями совещание единогласно решило попытаться разрешить конфликт мирным путем и направить на материк для переговоров делегацию от гарнизона.

6 марта делегация из четырех человек, возглавляемая членом ревкома, матросом с линкора товарищем Вершининым, вышла на встречу, которая должна была состояться на льду Финского залива между Кронштадтом и Ораниенбаумом (ныне Ломоносов). Но вместо переговоров безоружная делегация была арестована, а впоследствии расстреляна. (В своей повести «Капитан Дикштейн» М. Кураев авторитетно заявляет, что Вершинин был взят в плен 8 марта во время первого штурма крепости).

7 марта со второй половины дня после распространения листовок с предложением сдаться в 24 часа, иначе нас расстреляют «как куропаток», начался артиллерийский обстрел Кронштадта с Лисьего Носа, со стороны Ижор и форта Красная Горка. Кронштадт отвечал только редкими выстрелами с линкора «Севастополь». Одновременно были приняты меры к обороне крепости.

8 марта первый штурм Кронштадта был без труда отбит. На усилившийся обстрел батареи фортов крепости и линкоры реагировали редкими выстрелами – основная часть гарнизона не хотела обострения борьбы, все ждали открытия X съезда партии, что скажет в ответ на наши требования товарищ Ленин.

По-разному вели себя члены партии. С 4 марта начался массовый выход из ее рядов в знак согласия с требованиями моряков. Запомнилось, что, когда отстранили комиссара отряда Смирнова, он сказал, обращаясь ко мне: «Товарищ Ермолаев, поймите, ваши требования вполне законны, и мы не боимся вас, но мы боимся врагов революции, которые могут выплыть из-за ваших спин». А командир по строевой подготовке Кудряшов прямо заявил: «Товарищ Ермолаев, я никуда не пойду. Я вместе с братвой воевал на Волге и останусь с ней до конца».

8 марта он командовал отрядом моряков учебно-минного отряда при отражении штурма.

Усиление обстрела и полученные нами сведения о жестокой расправе в Ораниенбауме над морским дивизионом, который поддержал наши требования, говорили, что с нами решено расправиться военной силой. Это подтверждалось переброской крупных воинских частей из других районов страны. Решив подавить Кронштадт, власти не считались с тем, скольких человеческих жизней это будет стоить. Ведь знали власть имущие, какими силами и вооружением располагает гарнизон Кронштадта, но разговаривать с крестьянами, одетыми в матросские бушлаты и красноармейские шинели, протестующими против аграрной политики правительства, видимо, считали для себя унизительным. Они сочли возможным поставить на карту своей политической заносчивости тысячи ни в чем не повинных жизней и устроить на льду Финского залива страшное «ледовое побоище», что дало бы им возможность приписать кронштадтцам кучу противосоветских грехов. Но на эту провокацию мы не пошли.

10 марта нам стало известно выступление Ленина на X съезде партии. В своем политическом докладе, с которым он выступил 8 марта, Ленин сказал: «Я не имею еще последних известий из Кронштадта, но не сомневаюсь, что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы». (Замечу, что «знакомых фигур» генералов выявлено не было.) И далее. «Но нам необходимо взвесить обстоятельно политические и экономические уроки этого события» (В. И. Ленин. ПСС. Т.43. С. 23). Говоря о лозунге свободной торговли, Ленин заметил: «Потому он и будет получать распространение, что он отвечает экономическим условиям существования мелкого производителя. Исходя из этого рода соображений, ЦК и принял решение и открыл дискуссию по вопросу о замене разверстки налогом, а сегодня прямо поставил вопрос на съезде, что вы и одобрили сегодняшним вашим решением» (там же, с. 28).

Выступая с докладом «О замене разверстки натуральным налогом» 15 марта, Ленин в заключительной части доклада сказал:

«Сколько-нибудь сознательный крестьянин не может не понять, что мы, как правительство, представляем рабочий класс и тех трудящихся, с которыми могут согласиться трудящиеся крестьяне (а их девять десятых), что всякий поворот назад означает возвращение к старому, царскому правительству. Это показывает кронштадтский опыт. Там не хотят белогвардейцев, не хотят нашей власти – а другой власти нет, – и находятся в таком положении, которое является лучшей агитацией за нас и против всякого нового правительства» (там же, с. 72).

В плане ленинской брошюры «О продовольственном налоге», написанном в конце марта – апреле 1921 г., читаем: «Экономика весны 1921 превратилась в политику: «Кронштадт» (там же, с. 387).

Решения X съезда партии об отмене продразверстки и замене ее продналогом, о допущении свободной торговли, о снятии продотрядов быстро облетели все части гарнизона и заметно изменили настроение.

10 марта ревком созвал совещание революционных троек всех частей для обсуждения создавшегося положения, поскольку основные наши требования были удовлетворены.

Стало понятно, что правительство встало на путь облегчения положения крестьянства. Поэтому было решено послать делегацию для переговоров о мирном разрешении конфликта во главе с членом ревкома с линкора «Севастополь» товарищем Перепелкиным.

Но ее постигла участь первой делегации: арест и расстрел. А поступавшие с материка сведения говорили, что в район Ораниенбаума продолжают прибывать крупные части во главе с командармом Тухачевским. Все это еще более убеждало нас, что, отвергая всякие переговоры, Троцкий, Зиновьев и Ворошилов твердо решили расправиться с нами вооруженной силой. На такую братоубийственную бойню гарнизон не мог пойти. Вместо серьезного вооруженного сопротивления решено было уйти на финскую территорию, о чем ревком и договорился с правительством Финляндии.

14 марта революционным тройкам частей было предложено подготовить части к отходу на финский берег в районе Териоки с тем, чтобы 16 марта в ночь на 17 начать отход. Я побывал на форте «Тотлебен», который был укомплектован моряками учебно-минного отряда, и информировал командира отряда товарища Пучкова о принятом решении и о необходимости оставить для прикрытия отходящих небольшую группу наиболее опытных моряков.

15 марта во второй половине дня я выяснил в штабе обороны у заместителя Петриченко товарища Яковенко, что ревком организовал отряды прикрытия из всех частей гарнизона, которые в случае штурма крепости будут защищать ее, пока отходящие части не достигнут финского берега.

16 марта отряды прикрытия заняли свои позиции. Была приведена в боевую готовность артиллерия кораблей и фортов, и отход начался.

17 марта на рассвете в сопровождении ураганного огня был предпринят штурм Кронштадта Отряды прикрытия мужественно отражали беспрерывные атаки, и только во второй половине дня группе штурмующих удалось прорваться через центральные ворота в город, где до самой темноты продолжались уличные бои.

18 марта к утру, когда большая часть гарнизона была на финском берегу, оборона Кронштадта была прекращена. Некоторым отдельным группам из отрядов прикрытия также удалось добраться до финского берега. Двенадцать человек, остаток учебно-минного отряда, во главе с начальником отряда, бывшим членом партии Иваном Александровичем Шадриным, выбрались из города. Те, кто остался в Кронштадте, сдались на милость победителей. Так закончились трагические события в Кронштадте в марте 1921 г.

Встает вопрос: можно ли отнести матросов Кронштадта к «врагам народа и революции»?

Нет! Этот Протест против затянувшейся политики продразверстки и продотрядов был не чем иным, как кульминационным моментом крестьянских волнений, прокатившихся во всей России: Тамбовщина, Поволжье, Мещера… Кронштадтцы выступили под теми же лозунгами, и не белогвардейские генералы, эсеры, меньшевики, кадеты и всякого рода авантюристы руководили ими, как утверждают и поныне некоторые историки и публицисты (Семанов, Кураев и другие), а рядовые матросы и красноармейцы, вчерашние крестьяне.

Как непосредственный участник тех событий я обязан назвать руководителей, с которыми соприкасался.

1. Петриченко. По утверждению Семанова, авантюрист, не раз преданный анафеме. Кем? Вернулся якобы в Россию в 1921 г.

В действительности он матрос с линкора «Петропавловск», был председателем ревкома До 1943 г. жил в Финляндии, после заключения мира с Финляндией был выдан финским правительством нашему правительству. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

2. Вершинин. Матрос с линкора «Севастополь», член ревкома. 7 марта 1921 г руководил делегацией, направленной для мирного разрешения кронштадтского конфликта. Тогда же арестован и впоследствии расстрелян.

3. Перепелкин. Матрос с линкора «Севастополь». 11 марта руководил второй делегацией, которую постигла участь первой.

4. Тюкин. Рабочий минно-заливочных мастерских.

5 Яковенко. Заместитель Петриченко, матрос с линкора «Севастополь».

Убедительным подтверждением, что выступление кронштадтцев не было «белогвардейским контрреволюционным мятежом», являются действия ушедшего в Финляндию тридцатитысячного гарнизона. Интернированные в лагеря Туркинсаари, мы были информированы советским послом Черных об амнистии, и в июне – июле 1921 г. более 80 % кронштадтцев вернулись на Родину К началу 1922 г. в Финляндии оставались единицы. Не случайно Ленин говорил о нас по-отечески «несчастные кронштадтцы».

Но на членов революционных троек кораблей, фортов и отдельных частей гарнизона упомянутая выше амнистия, как оказалось, не распространилась.

В числе 19 арестованных моряков был и я.

Вот имена товарищей, арестованных вместе со мной: Андрейченко Павел, Богданов Андрей, Брусникин, Гурьев Михаил, Ершов, Куркин, Кулышев Степан, Мартынов Владимир, Рассказов Матвей, Тюкин Степан, Лобанов, Белов Леонид, Захаров Александр, Федоров Яков, Федотов Василий, Юдин Владимир, Эвелькис Иван.

Больше года сидели мы в тюрьме на Шпалерной в Петрограде, ожидая решения нашей участи. За все это время нам не предъявили никакого обвинения, не вызывали на допросы. В конце концов мы объявили голодовку. Нас разместили в подвале тюрьмы по одиночным камерам. Осматривая свое новое «жилье», я обнаружил на стенке камеры нацарапанную чем-то твердым надпись: «Здесь сидел в ожидании расстрела член ревкома мятежного Кронштадта матрос с «Севастополя» Перепелкин. 27/III–21».

Нас выводили на пятнадцатиминутные прогулки, и во время одной из них я встретился с Васей Яковенко – так звала его на корабле братва. В знак солидарности с нами он тоже объявил голодовку. Яковенко рассказал, что вернулся в Россию осенью 1922 г. и ему предъявлено обвинение по 58-й статье, как государственному преступнику.

Через пять дней мы прекратили голодовку – нам, всем девятнадцати, был объявлен приговор: три года ссылки в Соловецкий концлагерь. Яковенко в этой группе не было, и дальнейшая его судьба мне неизвестна. Позже, уже на Соловках, нам рассказывали прибывшие в ссылку, что, будучи в Бутырской тюрьме, они слышали, что из Петрограда туда был доставлен под усиленным конвоем матрос, участник кронштадтского мятежа Яковенко. Скорее всего, его расстреляли.

В октябре 1923 г. нашу группу привезли в концлагерь Кемь, который служил как бы перевалочной базой по пути в Соловки, и разместили в дощатом бараке.

Как-то на прогулке возле барака мы познакомились с двумя анархистами, как мне помнится, по фамилии Мамай и Минский. Они прибыли из Соловков и направлялись по вызову в Москву. От них мы узнали о порядках, царивших в Соловках, причем они предупредили нас о главном: в Соловках существует два режима содержания заключенных, уголовные и политические содержались отдельно. Политические – в скитах Муксольма и Савватеевский, уголовники – в кремле. Политические к принудительным работам не привлекаются, а уголовники строят узкоколейку, ведут лесозагатовки и все хозяйственные работы, связанные с обслуживанием лагеря. Как правило, все прибывающие в Соловки, независимо от того, кто они, сразу направляются в лагерь уголовных преступников, а уж потом, после настойчивых требований политических направляют в «свой» лагерь. И, поскольку мы не уголовники, нам следовало требовать, чтобы нас сразу направили в лагерь политзаключенных с соответствующим режимом.

Учитывая полученную информацию, мы решили предпринять две акции. Во-первых, направили декларацию на имя ЦК партии, где четко определили свою политическую позицию сторонников советской власти. Во-вторых, написали заявление на имя начальника Соловецкого лагеря Эйхманса с требованием гарантировать нам режим политзаключенных, причем до получения положительного ответа мы категорически отказались выехать на Соловки. Три дня нас оставляли в покое, на четвертый пришел комендант лагеря и велел подготовиться к восьми вечера для отправки на Соловки. Мы ответили, что, поскольку нет ответа на наше заявление Эйхманса, мы отказываемся ехать. Комендант предупредил нас, что в случае отказа к нам будут приняты принудительные меры. Но мы снова категорически заявили, что, пока не будут удовлетворены наши требования, мы не подчинимся. В два часа дня к нам пришел комендант и заявил, что ответа от начальника Соловецкого лагеря не получено, но есть предписание доставить нас к месту назначения, и он еще раз предлагает приготовиться к отправке. Обсудив создавшееся положение, мы решили не сдаваться и оказать пассивное сопротивление – к семи вечера забаррикадировали входную дверь скамейками и заперли на засов, а сами, скинув бушлаты, в одних тельняшках образовали на нарах замкнутую живую цепь, погасили свет и стали ждать прихода конвоя. Около восьми вечера мы услыхали, что наш барак окружают, раздался стук в дверь и приказ: «Откройте!» Молчание. Снова: «Откройте!» И снова молчание. С третьим возгласом дверь была выбита прикладом, и в барак с бранью ворвалась ватага охранников. С большими усилиями им удалось оторвать нас друг от друга и перенести в кузов грузовика. У причала повторилась та же процедура – раздетых, нас перенесли в трюм парохода и туда же кинули наши бушлаты. На другой день утром пароход пришвартовался к Соловецкому причалу. Мы решили продолжить сопротивление, и я не могу не отметить единодушной стойкости всех товарищей. Вскоре к нам в трюм спустился человек в командирской форме в сопровождении двух охранников. С трудом выговаривая русские слова, он представился комендантом лагеря Ауге (немец) и сказал, что желал бы знать, выйдем ли мы сами или нас нужно выносить. Как староста группы девятнадцати я заявил, что если наше требование признать нас политзаключенными удовлетворено, то я дам команду надеть бушлаты и мы выйдем сами. Он твердо сказал: «Ваши требования удовлетворены и дано распоряжение направить вас в лагерь Мускольма». Я дал команду, и мы вышли на берег, откуда на нескольких подводах под усиленным конвоем направились в лагерь политзаключенных.

В лагере пребывало около трехсот человек: эсеры, меньшевики и довольно большая группа членов союза социалистической молодежи – оказывается, в то время существовал и такой союз. Лагерь был обычный: вокруг колючая проволока, по углам на вышках часовые с собаками, но вместо дощатых бараков здесь стояли одно– и двухэтажные дома. В одном из них разместились и мы в двух довольно просторных комнатах. Выходить за пределы лагеря строго запрещалось, но на территории лагеря гулять можно было круглые сутки.

Когда мы прибыли в лагерь, там сохранялись еще «досталинские» порядки: на поверку заключенные не выстраивались, лишь ежедневно утром и вечером староста докладывал о количестве заключенных. Одновременно сообщалось о больных, которым требовалась медицинская помощь. Больных на подводе отправляли в кремль, где находилось нечто вроде приемного покоя, при котором имелось несколько коек для стационарного лечения. Этот пункт обслуживал только политзаключенных.

Но с ноября 1923 г. стал вводиться новый, «сталинский» режим. Нам было объявлено распоряжение по всем лагерям, что с 10 ноября все политзаключенные должны выходить на утреннюю и вечернюю поверки, причем после вечерней поверки прогулки запрещались и до утренней поверки необходимо было оставаться в помещении. Наш лагерь с помощью оказии связался с Савватеевским, чтобы узнать, как отнеслись к этому распоряжению там. Мы узнали, что они решили не подчиняться новому распорядку, и последовали их примеру.

Вечером 10 ноября мы на вечернюю поверку не выстроились и, как обычно, вышли на прогулку. Со стороны нашего лагерного начальства никаких насильственных мер принято не было, и ночь прошла спокойно. Иное положение создалось в Савватеевском лагере. Как рассказывали нам очевидцы из политзаключенных, после выхода их на прогулку со стороны конвойного помещения раздался строгий окрик: «Политзаключенные! Предлагаю немедленно прекратить прогулку и вернуться в помещение!» Политзаключенные не отреагировали. После трехкратного предупреждения был открыт перекрестный огонь. Все бросились бежать. В результате этой бесчеловечной акции семь человек были убиты, многие получили ранения. Как потом выяснилось, эта расправа была заранее подготовлена комендантом лагеря Розенталем, который не понес за это никакого наказания. Только после голодовки протеста политзаключенных обоих лагерей его убрали с должности коменданта лагеря. Об этой голодовке протеста и кровавой расправе в ските-лагере Савватеево подробно рассказала вскоре газета финских социал-демократов, нелегально полученная в лагере.

После семидневной голодовки новый распорядок был отменен, а в Савватеевском лагере появилась братская могила с большим гранитным памятником-валуном, на котором были высечены фамилии погибших. Четыре из них я хорошо запомнил: доктор Попов, врач Котов, инженер Кочаровский, Горелик. В нашем лагере, увы, тоже появилась могила под глыбой: Юзик Сандомир, член союза социалистической молодежи, вскрыл себе вены в знак протеста против расстрела в Савватееве.

Жизнь наша шла обычным лагерным порядком: с утра завтрак, который готовили по очереди повара от каждой группы, потом учеба во фракционных кружках. Мы же занимались в общеобразовательном кружке – изучали литературу, математику, историю, политэкономию.

В конце января 1924 г. каким-то путем в лагере стало известно содержание нашей декларации, посланной в ЦК партии с изложением наших политических взглядов. Это вызвало взрыв негодования всех фракций, особенно правых эсеров, которые устами своего лидера Дмитрия Мерхелева заявили администрации лагеря, что мы не являемся политзаключенными, что мы случайно сгруппировавшийся конгломерат непризнанных мнений и поэтому они требуют, чтобы нас убрали из «их» лагеря политзаключенных.

Лагерное начальство сразу ухватилось за это требование, и нам было предложено перебраться в кремль с сохранением режима политзаключенных. Мы возражать не стали и таким образом оказались в основном лагере Кремлевский в отведенных нам двух комнатах, отдельно от уголовников и без угловых вышек и часовых с собаками. Нам разрешили двухчасовую прогулку под конвоем за пределами кремля, остальное время мы были предоставлены сами себе. И вдруг в середине марта нам объявили, что с 20 марта нас снимают с режима политзаключенных и переводят на общеуголовный с обязанностью выходить на работу вместе с уголовниками. Мы не согласились и объявили голодовку протеста, которая продолжалась семь дней. Администрация отказалась от своего требования, режим политзаключенных был для нас восстановлен, но ненадолго.

10 апреля нам вновь объявили, что мы обязаны выходить на работу с уголовниками и как уголовники. Мы поняли, что администрация решила сломить нас. Решив бороться до конца за права политзаключенных, мы написали энергичный протест против произвола администрации, копию направили в прокуратуру Республики и предупредили о возобновлении голодовки. Администрация отказала нам в праве считаться политзаключенными, и с 14 апреля мы объявили снова голодовку. Но проходила она уже в других условиях. Если раньше мы находились в своем помещении, то теперь нас поместили по одному в келье под особой охраной.

Голодовка продолжалась до 27 апреля. В этот день утром ко мне в келью явился знакомый комендант Ауге и сказал, что наше требование о восстановлении режима политзаключенных удовлетворено, но что остальные голодающие без разрешения старосты голодовку прекратить отказываются. Такова была матросская дисциплина и солидарность! Я был очень слаб и так же, как и все остальные, ходить не мог. Меня в сопровождении коменданта и конвоиров понесли на носилках по всем кельям, где лежали еле живые неподвижные ребята, и я отдавал команду прекратить голодовку. Потом нас перевезли в приемный покой, где около недели держали на специальной диете.

Спустя несколько дней после прекращения голодовки нас посетил начальник всего Соловецкого лагеря Эйхманс. У него был вид весьма интеллигентного человека, говорил он по-русски без всякого акцента. Поинтересовавшись, как мы себя чувствуем, он спросил, кого мы можем уполномочить вести переговоры. Братва указала на меня и старого боцмана Захарова. Нам помогли добраться до кабинета главврача. Главврачом была очень добрая молодая женщина по фамилии Фельдман. Эйхманс, как ни странно, выразил восхищение нашей стойкостью, подчеркнул, что в этом сказалась железная морская закалка, и добавил, что у него брат тоже моряк.

Потом он пристально посмотрел на нас и довольным голосом сказал: «Могу поздравить вас, ваше дело рассмотрено спецкомиссией ВЦИКа, с открытием навигации она прибудет сюда, а 1 мая вы будете считаться свободными гражданами с правом свободно передвигаться и работать по желанию, но обязательно работать. Как правило, для всех освобожденных назначается соответствующий испытательный срок. На материк вас отправят осенью, в сентябре– октябре, а сейчас вас подлечат».

На этом кончилась наша кронштадтская эпопея.

15 мая на Соловки прибыла комиссия ВЦИКа, в которую входили: член ВЦИКа Смирнов, от прокуратуры Катаньян, член коллегии ГПУ Глеб Бокий. Мы были официально освобождены. Я все лето заведовал лагерной библиотекой, Захаров – прачечной, большинство братвы уехали на рыболовецкие тони.

19 октября нам вручили документы об освобождении без права проживания в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе и Свердловске. Я сразу поехал к себе на родину, на Рязанщину. Прибыл в деревню в ноябре 1924 г. и не узнал родной деревни.

Я помнил ее захудалой, заброшенной, с ветхими избушками, а предо мною предстали новые добротные дома, я с радостью смотрел на большое стадо: сотни коров и телят… А ведь со дня отмены продразверстки прошло всего два с половиной года. Значит, не зря мы в марте двадцать первого выступили с лозунгами «Долой продразверстку! Даешь свободную торговлю!», и Ленин понял, что не случайно о тяжелом положении крестьянства заговорил передовой отряд революции – моряки.

В конце декабря я приехал в Нижний Новгород, а 25 января 1925 г. в нижегородском ГПУ уполномоченный товарищ Третьяков сообщил мне, что я восстановлен во всех правах и могу жить где угодно, но я остался в Нижнем, который позднее стал Горьким, получил профессию инженера-строителя и сорок с лишним лет отдал этому делу.

«Дружба народов», № 3, 1990 г.

Игорь Доронин

«Восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли…»

О восстании в Кронштадте первой поведала миру французская «Матэн» еще 13 февраля. Информацию о «подавлении бунта матросов» она завершила словами: «Сотни матросов были переданы в Москву, по всей вероятности, для расстрела».

Несколько дней спустя милюковские «Последние новости» писали: «Восстание матросов в Кронштадте, длящееся уже две недели, в последние дни значительно разрослось. В числе восставших – полностью судовые команды «Петропавловска», «Андрея Первозванного», «России», «Адмирала Макарова», «Олега», «Авроры» (!!! – И. Д.) и нескольких более мелких судов… Восставшие убили комиссаров… Посланные для усмирения войска обстреляны орудиями и отступили…»

Теми или иными путями эти известия разносились по России, будоражили народ.

К концу февраля обстановка на острове накалилась. Однако власть имущие почему-то не придали должного значения тревожным известиям.

«В Кронштадте совершенно спокойное и обыкновенное настроение», – благодушно заявлял 26 февраля на заседании Петросовета его тогдашний председатель г. Зиновьев.

На этом же заседании начальник политотдела Балтфлота Н. Кузьмин заверял, что «моряки так же верны революции, как всегда».

А уже через три дня Кронштадт начал…

1 марта в Кронштадте выступил М. И. Калинин. Обычно умеющий уговорить и вдохновить массы, на этот раз он оказался бессильным.

На другой день, 2 марта, открылось общегородское делегатское собрание, президиум которого был преобразован в Ревком под председательством С. Петриченко. Власть в Кронштадте перешла в руки восставших.

* * *

Кем же был человек, оказавшийся во главе кронштадтских событий?

Степан Максимович Петриченко происходил из семьи малоземельного крестьянина Жиздринского уезда Калужской губернии. Родился в 1892 г. Когда ему исполнилось два года, отец с семьей переехал в Запорожье, где стал работать на металлургическом заводе. Окончив двухклассное городское училище, 14 лет от роду, на тот же завод поступил и Степан Работал металлистом, а в 1913 г. его призвали на военно-морскую службу, где он исполнял обязанности писаря и хозяйственные должности. «Во время войны, – вспоминал он впоследствии, – от души кричал «ура» на всяких смотрах и парадах в честь побед российского оружия и болел душой при поражениях». Ни в каких партиях не состоял. Но в Февральской революции принял активное участие, выступал на митингах, а после Октября «всеми силами старался за укрепление советского строя».

По поводу Брестского мира высказывался отрицательно, выступая против ухода Финляндии, Литвы, Латвии, Эстонии, передачи Черноморского флота Германии и т. д., за что ему предложили уйти с линкора. Пробирался на Украину для борьбы со Скоропадским, но был арестован, просидел по тюрьмам три месяца и вернулся на линкор «Петропавловск», где ведал канцелярией корабля. Записался в сочувствующие РКП и в этом качестве состоял до самого восстания. Принимал участие в ликвидации мятежа на Красной горке.

В общем, обычная биография обычного «военмора».

* * *

Теплым августовским днем 1927 г. у здания Советского консульства в Риге долго прохаживался в глубокой задумчивости плотный, еще не старый человек. Уже и полицейский стал обращать на него внимание. Наконец, словно отбросив сомнения, он решительно зашагал к входу.

– Здравствуйте, – сказал он, войдя в кабинет консула. – Я – Степан Петриченко. Прошу советское правительство разрешить мне стать советским гражданином и вернуться на Родину. Вот мое заявление на имя Михаила Ивановича Калинина. – Он протянул несколько листков бумаги.

Консул взял заявление и начал читать:

«Кронштадтское восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли или желания… Я не был ни душой, ни телом в подготовке этого восстания (оно было для меня неожиданным). Принял участие опять-таки потому, что слишком чутко принимал к сердцу все нужды тружеников и всегда готов был положить свою голову за интересы трудящихся. Но беда была в том, что… я… был политически наивным младенцем. Политическая наивность привела меня, кроме Кронштадтского восстания, уже на финляндской территории к еще большим и тягчайшим преступлениям – это вольная и невольная попытка вести борьбу против СССР. Для этого мне пришлось иметь общение со всеми, кто этого хотел: например, с Савинковым, Чайковским, Врангелем, Национальным комитетом вообще и персонально с Бурцевым, Гриммом и т. д. (Мы катились по инерции, верили искренне, что власть «Свободно-избранных Советов» может примирить всех трудящихся.) Но моя работа и общение с вышеназванными персонами и организациями привели меня к убеждению, что это самообман…»

По просьбе консула Петриченко в дополнение к своему заявлению подготовил объемистый доклад о Кронштадтском восстании и своей роли в нем, о деятельности в Финляндии кронштадтцев и других организаций, ведущих борьбу против СССР, о роли финской разведки. Все это относилось к 1921–1922 гг. и представляло скорее исторический интерес, и именно как колоритный исторический документ доклад привлекает внимание.

Вот как, например, оценивает он эпизоды, буквально подтолкнувшие кронштадтцев к решительным действиям. Спокойно рассказывая о митинге на площади 1 марта, он вдруг прерывает себя: «Теперь одну минутку (не правда ли, необычно для официального документа. – И. Д.) – здесь навязывается вопрос: если бы товарищ Калинин объявил в это время, т. е. на Якорной площади, так называемый нэп, было бы тогда успокоение и компромисс на этом и было бы тогда наше восстание? Как мыслил я, а таких очень много (нужно иметь в виду, что к резолюции присоединились… не только беспартийные, а даже сочувствующие и коммунисты), то я осмелюсь утверждать, что компромисс был бы найден и восстания не было бы». (Момент, характеризующий Петриченко, – даже в приложении к заявлению на имя М. И. Калинина он не побоялся упрекнуть теперь уже всесоюзного старосту. – И. Д.)

Но положение еще можно было спасти. Уже 2 марта, когда собрались делегаты, настроенные явно «по-боевому», на их совещание с разрешения Петриченко прибыл начальник политотдела Балтфлота Кузьмин, человек, судя по всему, мужественный и порядочный. Но… не дипломат.

«Первым долгом Кузьмин, а затем председатель Кронсовета Васильев попросили слово. В своих речах они не проявили никакого примирения к собранию. Все время оперировали цифрами по экономическим вопросам, предупреждали и угрожали собранию. Все это подействовало неприятно на собрание, и оно потребовало ареста их. Стали поступать в президиум в большом количестве записки явно провокационного характера… С мест стали сообщать сведения одно фантастичнее другого. Кто это делал, мне так и осталось неизвестным, но факт тот, что это имело свои результаты, и собрание уговорить становилось невозможно. Наконец один моряк взбегает к президиуму и начинает кричать; «Что вы здесь торгуетесь? Коммунисты ведь не спят, и Кронштадт уже окружен конницей! Нужны меры к самозащите!» Тут получилась настоящая паника… Наскоро президиум уполномочили принять на себя обязанности «Временного ревкома»… Распоряжения делал я… Рубикон перейден. Неожиданное для всех нас самих свершилось. Перед Ревкомом стала задача: а что же делать?» Вот здесь из-за спины моряка и выглянула «самая черная реакция».

* * *

Военным руководителем мятежа стал мало кому известный 41-летний бывший генерал Козловский, офицер Генштаба, поступивший на службу в Красную Армию в феврале 1919 г. по мобилизации. Почти все офицеры, кроме двух беспартийных артиллеристов, примкнули к нему. Отказавшиеся были заключены в тюрьму вместе с Н. Кузьминым, П. Васильевым и другими коммунистами и должны были быть расстреляны в ночь на 18 марта. Только ворвавшиеся в крепость красные курсанты спасли их.

С самого начала военные требовали наступления. Куда? На Петроград, Сестрорецк, Ораниенбаум, Петергоф… В общем – вперед! Трезвые голоса заставили их предпочесть оборону. До каких пор? Пока не придет помощь. Когда и откуда? Вопрос времени был важнейшим. Лидер эсеров Чернов, организовавший в Эстонии военную помощь восставшим, писал, что Кронштадту надо продержаться до вскрытия льда, и тогда он станет неуязвим, а с помощью кораблей как дамоклов меч повиснет над Питером.

Но продовольственная помощь поступала в ничтожных количествах, а военной мятежники так и не дождались.

«Наконец наступило наше роковое 17 марта, – вспоминает Петриченко. – Все были измучены и голодны. Сопротивляться сил больше не было… Все рухнуло… Пушки некоторые не вращаются – испорчены. Происходит таинственная сигнализация (мы знаем, что далеко не все кронштадтцы оказались мятежниками. – И. Д.), команда уже направилась в Финляндию. Что же делать нам?.. Поплелись и мы следом…»

* * *

В Финляндии оказалось около 8 тысяч участников мятежа. Надо сказать, что, говоря о «финской» части своей эпопеи, Петриченко значительно принижает свою роль, как, впрочем, «скромничает» и при рассказе о Кронштадте. Вообще все кронштадтские события в его изложении выглядят упрощенно.

Из объективных свидетельств мы, например, знаем, что на страницах «Известий ВРК» тон задавали именно выступления самого председателя Военно-революционного комитета С. Петриченко. Без него не решался ни один вопрос. Один из очевидцев подтверждал, что большинство граждан Кронштадта, «не понимавших» роли Козловского, слышали и читали только про Петриченко. Что ему мешало дать команду и не допустить кровопролития? Ответа на это в его «докладе» нет.

И, наконец, это факт, что 2–5 марта англо-французская эскадра в составе 14 военных судов вышла по направлению к Ревелю и Кронштадту! Видно, использование многонациональных сил для «наведения порядка» на чужих землях – старая традиция.

По прибытии в Финляндию мятежники были помещены в несколько лагерей. Трагедия продолжалась.

В этот период в Карелии развертывалось белогвардейское восстание, к участию в котором стремились привлечь в качестве наемников и такую внушительную силу, как кронштадтцы, – относительно дисциплинированную, вооруженную и обстрелянную. Надо отдать должное Петриченко, в настроениях которого уже наступал перелом, – ему удалось сорвать направление матросов в Карелию.

Правда, он еще сделал предложение о передаче беженцев в армию Врангеля, но оно было отвергнуто подавляющим большинством мятежников. Все большее количество их убегало из лагерей и возвращалось на Родину. К августу в лагерях осталось всего около трех тысяч, да и то в большинстве своем не матросов, а солдат из крестьян.

* * *

В ноябре 1921 г. в ознаменование четвертой годовщины Октября советское правительство освободило от наказания рабочих и крестьян, вовлеченных в мятеж путем обмана, насилия или своей малосознательности. А еще через год ВЦИК объявил о полном прощении всех рядовых участников Кронштадтского мятежа. Тем из них, кто еще оставался за границей, было разрешено вернуться на Родину.

Эмиграция возлагала надежду на намечавшуюся поездку Петриченко в США. Но бывший посол Временного правительства в США Б. А. Бахметьев заявил: «Яркая фигура кронштадтского руководителя будет им (серьезным американским кругам) занимательна, но денег под него они не дадут. Вот в чем. ключ вопроса». Поездка, естественно, не состоялась.

Несмотря на то что амнистия не коснулась главарей мятежа, Петриченко все же решил проситься на Родину, о чем поделился с некоторыми бывшими членами Ревкома. Результат был печальным: двое из них – Тукин и Бойков – написали на имя полицмейстера г. Выборга донос о «гнусном замысле» Петриченко, за что он был брошен в тюрьму 21 мая 1922 г. Эту дату, пожалуй, можно назвать последним днем существования последней организованной группы мятежников.

* * *

Выйдя из тюрьмы, Петриченко работал на лесопильных заводах, стал квалифицированным плотником.

Его имя продолжало оставаться известным, и он сохранил связи в среде белой эмиграции, которая все еще возлагала на него некоторые надежды, хотя, кроме хорошо скрываемой ненависти, других чувств бывший руководитель мятежа к ней не испытывал.

С этими чувствами он и явился в августе 1927 г. в Советское консульство в Риге. Это был уже человек, хорошо осознавший бесполезность борьбы против своей Родины и твердо решивший стать на путь служения ей.

Так Петриченко стал активным помощником советской разведки. Через него она получала информацию о некоторых антисоветских планах и замыслах белоэмигрантских организаций в Финляндии, их связях с единомышленниками в других странах Европы, о самой финской охранке. С его помощью удалось перехватить на границе несколько групп шпионов и диверсантов, забрасываемых в СССР.

Он оставался личностью, и когда в 1937 г. в СССР прошел процесс над троцкистами, на очередной встрече он заявил, что не согласен с этим процессом и больше сотрудничать с разведкой не будет, потому что не понимает, что происходит в СССР. С большим трудом удалось успокоить его и уговорить продолжать сотрудничество.

Обстановка в Европе накалялась, и германская угроза становилась все более ощутимой. Как и другие советские разведчики, Петриченко был ориентирован на работу против гитлеровской Германии.

В начале 1941 г. от Петриченко поступает несколько сообщений о подготовке немецкой и финской военщины к войне с СССР.

19 января 1941 г. он сообщил конкретные факты о военных приготовлениях в Финляндии, о прибытии и размещении немецких офицеров, о концентрации около 200 немецких дивизий в Польше. Несколько позже информировал о прибытии в район Петсамо немецкой дивизии, а еще некоторое время спустя – о получении резервистами военного обмундирования, что, иными словами, означало их приведение в полную мобилизационную готовность.

Это было последнее сообщение Степана Максимовича, о котором нам известно.

И еще один, последний абзац из «доклада» Петриченко:

«В моей костяной коробке все перевернулось вверх тормашками. Но уверяю, что все, что я делал, делал искренне, честно: отдавал свои силы, энергию и жизнь, будучи убежден, что служу мозолистыми руками за интересы рабочих и крестьян. Я не карьерист и не честолюбец. Я не преследовал никаких, абсолютно никаких личных целей…»

«Литературная Россия», № 11, 1991 г.

Владимир Самошкин

Последняя крестьянская война

Когда я, сотрудник Борисоглебского краеведческого музея, приступил к изучению истории Антоновского мятежа в Тамбовской губернии, в официальной историографии он еще именовался бандитским движением. Когда же Самошкин заканчивал свою работу, он уже категорически возражал против термина «бандитизм» по отношению к Антоновскому мятежу.

Ровно 75 лет назад, в августе 1920 г. в Тамбовской губернии вспыхнуло большое антикоммунистическое крестьянское восстание. Хотя меры по его пресечению были приняты незамедлительно, сломить сопротивление повстанцев сразу не удалось. Понимая опасность восстания для советской власти, правительство в феврале 1921 г. полностью сняло с Тамбовской губернии продразверстку – главную экономическую причину мятежа. Одновременно для руководства всей вооруженной борьбой против восставших, во главе которых стал выдающийся народный вожак, член партии эсеров А. С. Антонов, была создана «Полномочная комиссия ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии» во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко. Однако, несмотря на крутые меры, мятеж шел на убыль медленно, поэтому 27 апреля 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение: подавить Тамбовское восстание в месячный срок. Командовать карательными частями было поручено М. Н. Тухачевскому, сорок дней назад залившему кровью мятежный Кронштадт…

* * *

М. Н. Тухачевский прибыл в Тамбов лишь 12 мая, но уже с планом ликвидации антоновщины в кратчайший срок.

Своего рода черновиком плана подавления мятежа стала написанная им «Инструкция по искоренению бандитизма», в которой главное значение придавалось гармоничному и последовательному сочетанию военных операций частей Красной Армии с политическими, экономическими и административными мерами партийных, советских, чекистских и милицейских органов.

Однако «Инструкция по искоренению бандитизма» была все-таки документом служебным и секретным. Поэтому в тот же день, 12 мая, Тухачевский издал печально знаменитый приказ № 130, который был широко доведен до сведения личного состава красноармейских частей, местного населения и самих повстанцев. Одновременно с приказом № 130 и в дополнение к нему Полномочная комиссия ВЦИК опубликовала свое постановление «О высылке семей и конфискации имущества бандитов». Но так как приказ Тухачевского и это постановление Полномочной комиссии представляли собой два довольно объемных документа, написанных к тому же не совсем понятным для местного населения и рядовых мятежников языком, Полномочная комиссия 17 мая опубликовала популярное изложение сути этих документов в виде одного «Приказа участникам бандитских шаек», который гласил:

«Именем Рабоче-Крестьянского правительства Полномочная комиссия Всероссийского Центрального Исполнительного комитета вам объявляет:

1. Рабоче-Крестьянская власть решила в кратчайший срок покончить с разбоем и грабежом в Тамбовской губернии и восстановить в ней мир и честный труд.

2. Рабоче-Крестьянская власть располагает в Тамбовской губернии достаточными военными силами. Все поднимающие оружие против Советской власти будут истреблены.

3. Вам, участникам бандитских шаек, остается одно из двух: либо погибать, как бешеным псам, либо сдаваться на милость Советской власти.

4. Именем Рабоче-Крестьянского правительства Полномочная комиссия вам приказывает:

Немедленно прекратить сопротивление Красной Армии, разбой и грабеж, явиться в ближайший штаб Красной Армии, сдать оружие и выдать своих главарей.

5. К тем, кто сдаст оружие, приведет главарей и вообще окажет содействие Красной Армии в изловлении бандитов, будет широко применено условное осуждение и в особых случаях – полное прощение.

6. Согласно приказу красного командования за № 130 и «Правилам о взятии заложников», опубликованным Полномочной комиссией 12 сего мая, семья уклонившегося от явки забирается как заложники, и на имущество накладывается арест.

Семья содержится две недели в концентрационном лагере. Если бандит явится в штаб Красной Армии и сдаст оружие, семья и имущество освобождаются от ареста. В случае же неявки бандита в течение двух недель семья высылается на Север на принудительные работы, а имущество раздается крестьянам, пострадавшим от бандитов.

7. Все, кто оказывает то или иное содействие бандитам, подлежат суровой личной и имущественной ответственности перед судом реввоент-рибунала как соучастники измены трудовому народу. Только немедленным раскаяньем, выдачей главарей и оружия они могут заслужить прощение.

Участники бандитских шаек!

Полномочная комиссия вам заявляет:

Ваши имена известны Чека. Будете взяты либо вы, либо ваша семья и имущество. Сдавайтесь!»

Так как вся территория мятежной части Тамбовщины была поделена на шесть так называемых боевых участков, то Полномочная комиссия 15 мая приступила к созданию на каждом боевом участке своих местных органов – участковых политических комиссий (уполиткомиссий).

К концу мая уполиткомиссии, являвшиеся высшими чрезвычайными органами власти в пределах своих боевых участков, в основном завершили подготовку к проведению в жизнь приказа № 130. В Тамбове, Борисоглебске, Кирсанове, Козлове, Моршанске, Сампуре и Инжавине спешно построили концлагеря, рассчитанные для приема в общей сложности 15 тысяч человек А особые отделы боеучастков составили по каждому селу списки мятежников (правда, далеко не полные) Кроме того, уполиткомиссиями были подобраны и проинструктированы «политтройки» для руководства проведением на местах операций по приказу № 130.

В конце мая войска Тамбовской губернии, значительно усиленные за последний месяц, завершили подготовку к нанесению решающих ударов. Общая их численность (со вспомогательными частями и обслуживающим персоналом) превышала 120 тысяч человек. А непосредственно против антоновцев должны были действовать 53 тысячи бойцов, которых своей огневой мощью поддерживали 9 артиллерийских бригад, 4 бронепоезда, 6 бронелетучек, 5 автобронеотрядов и 2 авиаотряда.

28 мая вся эта огромная военная машина была запущена в действие. В ходе ожесточенных и кровопролитных боев, продолжавшихся до 20 июля, все антоновские полки и сколько-нибудь крупные отдельные повстанческие отряды были уничтожены.

* * *

Еще 1 июня вслед за начавшимися военными операциями в селах Тамбовщины развернулась широкомасштабная и планомерная работа по восстановлению местных органов советской власти. Наряду с этим большое внимание уделялось «чистке» сел и их окрестностей от скрывавшихся мятежников и полному изъятию оружия у населения. Поначалу большинство местных жителей отнеслось к операциям по «чистке» крайне отрицательно и оказывало молчаливое, но упорное противодействие, не давая никаких сведений о местонахождении антоновцев, их семей и домашнего имущества, отданного на хранение соседям или другим односельчанам.

Намеченное для «чистки» село сначала занималось большим красноармейским отрядом. Затем на сходе всего взрослого населения зачитывался приказ № 130 командующего войсками губернии и постановление Полномочной комиссии ВЦИК от 12 мая 1921 г. об аресте семей не сдающихся мятежников и о последующей их высылке на Север, если в течение двух недель сам мятежник не явится с повинной. После зачтения этих документов присутствующим на сходе категорически предлагалось тут же выдать всех родственников и односельчан, находящихся или находившихся в рядах антоновцев.

Председатель политкомиссии 3-го (Борисоглебского) боевого участка М. И. Фиалковский так описывал в своем докладе Полномочной комиссии ВЦИК ход операции по «чистке» сел в период со 2 по 13 июня:

«С первых же дней производства операции отмечалось:

1. Массовое бегство семей бандитов, причем имущество распылялось, зарывалось в землю, бралось с собой, раздавалось односельчанам и родственникам. Зачастую оставались одни голые стены на попечение дряхлых стариков.

2. Списки населения в большинстве случаев отсутствовали или были уничтожены бандитами: добровольных сведений крестьяне из-за боязни мести бандитов в большинстве случаев не давали. Были случаи арестов целых сходов за отказ выдать бандитов.

3. Оружие в большинстве случаев, несмотря на тщательные обыски, обнаруживать не удалось.

Отношение населения к проведению операций было самое разное, начиная с резко враждебного и кончая самым положительным, в большинстве же случаев крестьянство относилось к операциям осторожно, выжидательно, упорно замалчивая все, что относилось к бандитизму. Как усматривается из всех донесений, крестьянство замучено, разорено, перебито, боится представителей Советской власти и кровавой расправы со стороны бандитов…»

Результаты операций по очищению тамбовских сел от мятежников, дезертиров и оружия первоначально были довольно скромными. Местное население не только упорно отказывалось помогать проведению «чистки», но и быстро приспособилось более хитро и надежно укрывать от ареста повстанцев, их семьи и имущество. А для того чтобы чекисты не составили полные списки скрывающихся антоновцев, крестьяне в деревнях вдруг начали отказываться называть свои имена и фамилии.

Такое, хотя и пассивное по форме, но весьма эффективное на деле, сопротивление крестьянской среды сводило на нет все усилия по реализации приказа № 130. Поэтому, видя начавшуюся пробуксовку этого приказа и желая любой ценой добиться своего, Полномочная комиссия ВЦИК решила пойти на крайность.

11 июня она опубликовала приказ № 171, который спустя несколько дней каждый тамбовский мужик знал уже наизусть. Этот приказ, подписанный председателем Полномочной комиссии ВЦИК В. А. Антоновым-Овсеенко, командующим войсками губернии М. Н. Тухачевским, председателем Тамбовского губисполкома А. С. Лавровым и секретарем губкома партии Б. А. Васильевым, гласил:

«…Дабы окончательно искоренить эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее изданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

1. Граждан, отказывающихся назвать свое имя, расстреливать на месте без суда.

2. Селениям, в которых скрывается оружие, властью уполиткомиссий и райполиткомиссий объявлять приказы об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в семье расстреливается на месте без суда.

5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитские и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.

6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома разбирать или сжигать.

7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно».

Что здесь можно сказать или добавить? Вероятно, то, что еще 12 мая Тухачевский в своей «Инструкции по искоренению бандитизма» категорически потребовал от подчиненных ему войск – органов ЧК и милиции: «1. Никогда не делать невыполнимых угроз. 2. Раз сделанные угрозы неуклонно до жестокости проводить в жизнь до конца».

Население же мятежных уездов, не знавшее, естественно, о существовании этих грозных пунктов секретной «инструкции» Тухачевского и наивно полагавшее, что все самые крутые карательные меры с лихвой испробованы на нем еще осенью 1920 г., просто-напросто не поверило, что тамбовские власти теперь отважатся «проводить в жизнь», да еще «сурово и беспощадно», этот жутковатый приказ № 171.

Но полномочная комиссия не шутила, и вскоре с мест стали поступать донесения так называемых политпятерок, непосредственно руководивших проведением «чисток» уже по этому приказу. Приведем для примера два таких донесения:

«26 июня, при занятии с. Туголуново, особо организованной политпятеркой были взяты заложники и населению предложено немедленно выдать бандитов и оружие. По истечении двухчасового срока на глазах населения было расстреляно 5 заложников. Расстрел произвел на население сильнейшее впечатление, крестьянство приступило немедленно к выдаче бандитов и оружия. За 2 дня, 26 и 27 июня, явилось добровольно бандитов без оружия – 231, с оружием – 8, дезертиров – 99, выдано населением бандитов – 68, дезертиров – 88. При содействии населения была устроена засада, в которую попал и был убит известный бандитский главарь Богуславский».

«27 июня, по занятии дер. Остроуховка Васильевской волости, организованной пятеркой объявлено населению о сдаче оружия и выдаче бандитов, взято 30 заложников. В 19 часов за неисполнение приказа о сдаче оружия расстреляно 10 заложников. Расстрел произвел на граждан ошеломляющее впечатление. Все крестьяне в один голос заявили, что пойдут всем селом и представят все оружие: немедленно было выдано 5 бандитов. Операция продолжается. Крестьяне проявляют усердие в поисках оружия и бандитов».

Но отнюдь не все села, где «проводился в жизнь» приказ № 171, так быстро, то есть после расстрела первой же партии заложников, осознавали поистине жизненную необходимость встать на сторону советской власти. Так, например, в Борисоглебском уезде, в деревне Андриановка для этого «осознания» потребовался расстрел в два захода 16 заложников, а в соседней Кулябовке – даже трех партий заложников (23 человека).

Беспощадное выполнение приказа № 171 достигло-таки своей цели: местное население, начавшее выдавать скрывавшихся антоновцев, оказалось втянутым в борьбу с остатками разбитых повстанческих полков. Ибо те из крестьян, кто добровольно или под страхом расстрела взятых заложниками родственников принимал участие в выдаче мятежников-односельчан, а также те, кто добровольно или под принуждением брал себе домашнее имущество, скот и сельхозинвентарь сбежавших или высланных на Север семей несдавшихся антоновцев, были вынуждены теперь как-то защищать себя, свои дома и семьи от неизбежных попыток мести со стороны уцелевших и зверевших буквально на глазах мятежников.

Полномочная комиссия ВЦИК быстро учла это новое обстоятельство и, чтобы еще больше отдалить население от последних мятежников, издала 17 июня приказ № 178, в котором под страхом сурового наказания потребовало от населения создать отряды самообороны и не пускать антоновцев в свои села.

«В случае появления банд и налета их на населенные пункты, – говорилось в приказе № 178, – местное население обязано оказать сопротивление, уничтожая бандитов всеми возможными средствами и немедленно сообщая об их появлении в ближайшую войсковую часть или ревком. Неоказание сопротивления бандитам и несвоевременное сообщение о появлении таковых… будет рассматриваться как сообщничество с бандитами со всеми вытекающими отсюда последствиями».

И этот приказ Полномочной комиссии дал свои результаты. Например, в той же Кулябовке, где 4 июля за отказ выдать мятежников-односельчан расстреляли 23 заложника, созданный отряд самообороны уже 11 и 12 июля успешно отразил две попытки одного из антоновских полков войти в село.

Не бездействовали и красноармейские части. Во всех районах вслед за разгромом крупных отрядов мятежников тут же начинались планомерные войсковые операции по прочесыванию лесов, оврагов и прочих мест, где могли скрываться антоновцы. Правда, сначала эти операции давали крайне скудные результаты. Но по мере накопления опыта, а также с получением все более ощутимой помощи от местного населения дело заметно пошло на лад. К тому же операции по прочесыванию труднопроходимых лесов стали предваряться массированными артобстрелами по площадям и бомбардировками с воздуха.

В середине июня в целях быстрейшего «выкуривания» антоновцев из заболоченных лесов вдоль реки Вороны командование 6-го (Инжавинского) боевого участка (основной силой которого являлись курсанты 20 военных училищ самого различного профиля, в том числе и химического) предложило Тухачевскому применить против мятежников газы – единственный тогда еще вид химического оружия. Тухачевский согласился при условии: «Во всех операциях с применением удушливого газа надлежит провести исчерпывающие мероприятия по спасению находящегося в сфере действия газов скота».

И все же начать без согласования с Москвой химическую войну против антоновцев в Тамбове не решились. Поэтому 19 июня вопрос «О применении газовых атак против бандитов, укрывающихся в лесах Тамбовской губернии» подробно обсуждался уже в Москве на заседании Центральной межведомственной комиссии по борьбе с бандитизмом. Заседание вел заместитель председателя Реввоенсовета Республики Э. М. Склянский. Со своими соображениями по обсуждаемому вопросу выступили С. С. Каменев и В. А. Антонов-Овсеенко.

Принятое совещанием решение гласило’ «Предложить Тамбовскому командованию к газовым атакам прибегать с величайшей осторожностью, с достаточной технической подготовкой и только в случаях полной обеспеченности успехом».

* * *

К середине июля под воздействием множества различных факторов тамбовское крестьянство вынуждено было принять сторону советской власти. Под влиянием такой позиции местного населения началась массовая сдача в плен антоновцев, скрывавшихся до этого по лесам и болотам. А не желавших сдаваться мятежников выдавали сами крестьяне.

На 15 июля 1921 г. численность повстанцев в Тамбовской губернии не превышала 1200 человек – деморализованных, голодных, без патронов, разбросанных мелкими группами по огромной территории. Держать и дальше для борьбы с ними на вконец разоренной Тамбовщине 120-тысячную группировку отборных частей Красной Армии становилось бессмысленным, ибо воевать было уже не с кем.

16 июля Тухачевский в докладной записке на имя Ленина писал:

«В результате методически проведенных операций на протяжении 40 дней восстание в Тамбовской губернии ликвидировано. СТК разгромлен. Советская власть восстановлена повсеместно».

20 июля Антонов-Овсеенко рапортовал в ЦК РКП(б): «Банды Антонова разгромлены… Бандиты массами сдаются, выдавая главарей. Само крестьянство окончательно отшатнулось от эсеро-бандитского предательства. Оно само вступает в решительную борьбу с разбойными шайками».

В этот же день Полномочная комиссия ВЦИК, знаменуя победу над антоновщиной, известила войска и население Тамбовской губернии, что «окончательный развал эсеро-бандитизма и полное содействие в борьбе с ним со стороны крестьян позволяет Полномочной комиссии ВЦИК приостановить применение исключительных мер приказа № 171, направленных против упорствующих бандитов»

Это постановление констатировало: полыхавший 11 месяцев антоновский мятеж подавлен.

«Литературная Россия», № 11, 1991 г.

Герман Смирнов

Правда о кровавом маршале

«Блестящий»

Справедливости ради нужно сказать, что трудно было не подпасть под обаяние личности М. Н. Тухачевского в том виде, в каком она представала в начале 60-х годов, да и сейчас еще преподносится порой нашим читателям и слушателям. Что греха таить: подпал под это обаяние и автор этих строк, с восторгом узнавая факты его героической биографии.

И то сказать! Выходец из дворян; шесть орденов за полгода боев на фронтах Первой мировой войны; пять попыток побега из германского плена, в конце концов увенчавшегося успехом; безоговорочное принятие Октября; встреча с В. И. Лениным и вступление в РКП(б). И последовавшая за этим невиданная в истории военная карьера: в 25 лет – командование армией, а в 27 – фронтом; на протяжении одного года награждение орденом Красного Знамени и Почетным золотым оружием; десятки победных операций на Восточном, Южном, Кавказском и Западном фронтах Гражданской войны; ликвидация контрреволюционных мятежей в Кронштадте и на Тамбовщине; «причисление к лицам с высшим военным образованием» без учебы в военной академии простым приказом Реввоенсовета Республики.

После Гражданской войны раскрылись новые стороны военного дарования Тухачевского. Он командовал Военной академией РККА и Штабом РККА; показал себя крупным военным теоретиком, заложившим основы так называемой классовой войны; поддерживал все новое и прогрессивное в военной технике – ракетную артиллерию, тяжелые бомбардировщики, воздушно-десантные операции, автоматическое оружие и т. д.; выполнял важные военно-политические и дипломатические миссии; был заместителем председателя Реввоенсовета СССР, заместителем наркома обороны и начальником вооружений РККА. В 42 года он стал самым молодым из пяти советских военачальников, которым в 1935 г. впервые в Красной Армии были присвоены высшие воинские звания Маршалов Советского Союза.

И что особенно подкупало: все, за что ни брался Михаил Николаевич, он делал блестяще! Как вспоминали друзья и соратники полководца (сб. «Маршал Тухачевский». М., 1965), именно этим словом определялась его деятельность на протяжении всей жизни. Так, в постановлении Реввоенсовета Республики о награждении командующего 5-й армией Восточного фронта орденом Красного Знамени прямо говорилось: «за блестящее руководство» (с. 30).

Бывший сослуживец Тухачевского Б. Н. Чистов в описании Симбирской операции тоже употребляет это слово: «1-я армия блестящим маневром разбила врага» (с. 49). Другой сослуживец – Н. В. Краснопольский, – описывая операцию, говорит, что в ней «в полном блеске раскрылся талант» Тухачевского, а проведенная им Омская операция была задумана столь же блестяще, как Златоустовская, «и столь же блестяще осуществлена М. Н. Тухачевским» (с. 150).

Вся последующая деятельность Михаила Николаевича на высоких государственных и военных постах характеризовалась таким же блеском, который был его как бы органическим свойством, проявлялся автоматически, без всяких усилий с его стороны, ибо, по свидетельству А. М. Кавелина – курсового офицера в Александровском военном училище, когда там учился Тухачевский, – Михаил Николаевич всегда «оставался совершенно равнодушным к своей будущей карьере и «месту в свете» (с. 27)

Первый укол сомнения я испытал несколько лет назад при внимательном чтении биографических материалов знаменитого военачальника. В воспоминаниях Н. Н. Кулябко, рекомендовавшего Тухачевского в РКП(б), я обратил внимание на телеграмму, которую Михаил Николаевич направил ему с Восточного фронта 8 июля 1918 г.

«Тщательно подготовленная операция Первой армии, – телеграфировал Тухачевский, – закончилась блестяще. Чехословаки разбиты и Сызрань взята с бою. Командарм 1-й Тухачевский» (с. 29).

Из этой удивительной телеграммы следует, что, во-первых, Михаил Николаевич, прежде не командовавший даже ротой, не только легко справился с командованием армией, но и привел ее к победе через каких-нибудь двенадцать дней после вступления в командование. А во-вторых, что он первым, раньше всех других, начал применять эпитет «блестящий» в оценке своей собственной деятельности.

Каково же было мое удивление, когда через некоторое время в энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (М., 1987. С. 116) я прочитал:

«В июне – июле 1918 г. войска Восточного фронта вели оборонительные действия против мятежных чехословацких и белогвардейских войск. Попытка перехода в августовское наступление Восточного фронта в 1918 г. не имела успеха».

Еще больше обескуражили меня сведения из энциклопедии, что Сызрань была взята Красной Армией не 8 июля, как телеграфировал Тухачевский Н. Н. Кулябко, а лишь 3 октября 1918 г.

Заинтригованный, я стал разбираться в проблеме более основательно. И что же выяснилось?

25 мая 1918 г. восстали чехословаки, которые по договоренности с советской властью следовали из русского плена во Францию через Дальний Восток. Пензенская группировка сначала переместилась в сызрань-самарский район, а после взятия Уфы ее основные силы объединились с челябинской группировкой. И это вселяло надежду в успех операции, разработанной тогдашним командующим Восточным фронтом М. А. Муравьевым По его плану 1-я армия Тухачевского должна была нанести по Самаре главный удар, а по Сызрани – вспомогательный, отвлекающий. Ожидалось, что в Самаре восстанут рабочие, а в Сызрани малочисленные чехословаки и еще плохо сколоченные белогвардейские части не окажут серьезного сопротивления.

В начале операции Сызрань действительно была взята красными, но через несколько дней Муравьев изменил советской власти, операция захлебнулась и Сызрань снова была сдана противнику.

И вот эту-то демонстрацию, призванную лишь отвлечь внимание противника от направления главного удара, Тухачевский в телеграмме Кулябко гордо именует «тщательно подготовленной операцией», да еще «закончившейся блестяще»! Конечно, нужно сделать скидку и на молодость, и на честолюбие, и даже на желание немного прихвастнуть перед человеком, которому многим обязан.

Но, как выяснилось, стремление приукрасить события, представить себя в выгодном свете, пустить пыль в глаза было свойственно Михаилу Николаевичу не только в молодые годы. Оно сопровождало его на протяжении всей жизни и породило множество связанных с его именем легенд, вольно или невольно распространяемых, развиваемых и дополняемых многочисленными почитателями и биографами. Но стоит попытаться привести эти легенды в согласие с житейской логикой и здравым смыслом – и меркнет обаятельный образ блестящего военачальника, усиленно насаждаемый лукавыми или искренне заблуждавшимися людьми…

Шесть орденов и пять побегов

Начало военной карьеры М. Н. Тухачевского выглядит довольно заурядно. Он окончил Александровское военное училище в Москве и получил свой первый и последний в старой армии чин подпоручика 12 июля 1914 г., за две недели до начала Первой мировой войны. В сентябре 1914 г. в составе лейб-гвардии Семеновского полка отбыл на Западный фронт, а уже 21 февраля 1915 г., провоевав всего пять месяцев, попал в немецкий плен. Проведя в плену – два с половиной года, он совершил побег из лагеря военнопленных в крепости Ингольштадт и через Швейцарию прибыл во Францию. 12 октября 1917 г. он объявился у русского военного атташе в Париже А. Игнатьева, испрашивая денег «в размере, необходимом для поездки до Лондона». В ноябре 1917 г. он появился в запасном батальоне Семеновского полка, а после декрета Совнаркома от 28 января 1918 г. о создании Рабоче-Крестьянской Красной Армии отправился в Москву.

Казалось бы, ну что героического можно найти в этом трехлетнем периоде жизни Михаила Николаевича? Здоровым и невредимым попал в плен… В плену провел времени в пять раз больше, чем на фронте… В чине так и не повысился выше поручика…

Но посмотрите, как преподносят его тогдашнюю боевую деятельность биографы и мемуаристы.

«К концу своей боевой деятельности в русской армии Тухачевский пришел признанным героем, – пишет генерал А. И. Тодорский. – Я не помню, чтобы встречал за всю войну еще кого-нибудь, кто подобно Тухачевскому за полгода получил 6 боевых наград. Он имел эти награды за подлинные доблести, а не за присутствие на войне. Среди них орден Анны IV степени с надписью «За храбрость», III степени с мечами и бантом, II степени с мечами; Станислава III степени с мечами и бантом и II степени с мечами; Владимира IV степени с мечами и бантом» (И. И. Тодорский. Маршал Тухачевский. М., 1963. С. 18).

К сожалению, подробно перечислив награды Тухачевского, Тодорский ничего не пишет о подвигах, за которые Михаил Николаевич их получил. Скупы на этот счет и другие биографы и мемуаристы, хотя в их трудах содержатся сведения, заставляющие усомниться в возможности получения Тухачевским если не всех, то части наград, перечисленных Тодорским.

В.самом деле, биограф полководца В. Иванов (Маршал М. Н. Тухачевский. М., 1990. С. 26) пишет о том, что свой боевой путь Михаил Николаевич начал с подвига. Вместе с командиром своей роты Веселаго он под ураганным огнем австрийцев повел гвардейцев в атаку. Австрийцы отошли за реку и подожгли мост. Но Тухачевский увлек своих солдат сквозь пламя на противоположный берег и вернулся назад с трофеями и пленными.

За это молодецкое дело он, по словам Иванова, был награжден орденом Владимира IV степени с мечами.

Но если начало боевой деятельности Тухачевского было отмечено сразу орденом св. Владимира IV степени, то это исключало возможность его последующего награждения большинством из перечисленных Тодорским орденов.

По существовавшей в царской России иерархии орденов награждение велось последовательно от низших к высшим. Самым младшим считался Станислав III степени, выше его были Анна III, Станислав II, Анна II, Владимир IV. Анна IV в иерархию не входила, этим орденом можно было награждать вне обычной очередности. Если человек за выдающийся подвиг был награжден сразу старшим орденом, то младших ему уже не давали[2]. Зато с некоторой натяжкой он мог утешать себя мыслью, будто, получая орден Владимира IV степени, он одновременно как бы получает и все более младшие ордена. Правда, чтобы утешать себя подобным рассуждением, следовало быть обуреваемым особенно развитым честолюбием. А в том, что Тухачевский с юных лет был снедаем именно таким честолюбием, сомневаться не приходится…

Недавно опубликованы воспоминания В. Н. Посторонкина, лично знавшего Тухачевского со времен обучения в Александровском училище. Отдавая должное блестящим способностям и рвению в исполнению службы, Посторонкин как отличительную, бросающуюся в глаза черту Тухачевского отмечает его страстное желание стать фельдфебелем роты.

«Великолепный строевик, стрелок и инструктор, – писал Посторонкин, – Тухачевский тянулся к «карьере», он с течением времени становился слепо преданным службе, фанатиком в достижении одной цели, поставленной им себе как руководящий принцип, достигнуть максимума служебной карьеры, хотя бы для этого принципа пришлось рискнуть, поставить максимум-ставку. По службе у него не было ни близких, ни жалости к другим» (Военно-исторический журнал. 1990. № 12. С. 89).

Достигнув заветного фельдфебельства в 1913 г., Тухачевский в среде своих однокурсников «не пользовался ни симпатиями, ни сочувствием; все сторонились его, боялись и твердо знали, что в случае какой-нибудь оплошности ждать пощады нельзя… С младшим курсом фельдфебель Тухачевский обращался совершенно деспотически: он наказывал самой высшей мерой взыскания за малейший проступок новичков, только что вступивших в службу и еще не свыкшихся с создавшейся служебной обстановкой… Обладая большими дисциплинарными правами, он в полной мере и в изобилии раздавал взыскания, никогда не входя в рассмотрение мотивов» (с. 89).

Это стремление сделать карьеру любой ценой привело к тому, что из-за придирок Тухачевского двое юнкеров были вынуждены перевестись в Алексеевское училище, а трое – покончить с собой. Начальнику училища генерал-майору Гениште как-то удалось замять дело, а «властный и самолюбивый, но холодный и уравновешенный Тухачевский с тех пор был постоянно настороже, чутко озираясь на все, что могло бы так или иначе угрожать его служебной карьере» (с. 90).

В последний раз Посторонкин встретил Тухачевского в ноябре 1914 г. в Москве, где они оба находились на излечении после ранений. Тухачевский «особенно восторженно говорил о своих боевых действиях, о том, что он известен уже в целой дивизии. В его глазах светился огонек затаенной досады – его заветная мечта о получении ордена св. Георгия IV степени не осуществилась» (с. 90). Оказывается, эту вожделенную награду получил капитан Веселаго, Тухачевский же, как младший офицер, был удостоен лишь Владимира IV степени.

Стоит ли удивляться, что человек такого бешеного честолюбия не удержался от искушения объявить ордена «как бы полученные» полученными в действительности. Ведь источником сведений о наградах Тухачевского, которым пользовались биографы, является послужной список, составленный в 5-й армии Восточного фронта в 1919 г. В нем в графе «знаки за боевые отличия» вписано со слов самого Михаила Николаевича: «Все от Анны IV ст. до Владимира IV ст. включительно, и золотые часы № 8561 от Ревст. Республики…»

Ревнивое отношение Михаила Николаевича к капитану Веселаго, перехватившему «его» Георгия IV степени, нашло драматическое завершение в феврале 1915 г.

В ночь на 21 февраля немцы окружили роту Семеновского полка, которая вынуждена была штыками отбиваться от наседавшего противника. Позднее на месте схватки среди погибших было обнаружено обезображенное тело Веселаго с более чем двадцатью пулевыми и штыковыми ранениями Что же касается подпоручика Тухачевского, то он, по словам Посторонкина, «не будучи раненным и, вероятно, не использовав всех средств для ведения боя, был захвачен в плен» (с. 90).

Даже этот мало славный период в жизни Тухачевского биографы ухитрились представить как едва ли не героическую эпопею, исполненную неслыханных лишений и подвигов. Так, Л. Никулин (Тухачевский. – М., 1964. С. 34) повествует, как после двух неудачных побегов Михаила Николаевича перевели в лагерь для штрафных офицеров в Бад-Штуере, обнесенный двумя рядами колючей проволоки и зорко охраняемый часовыми. Но неугомонный Тухачевский и тут нашел возможность совершить подвиг, с прапорщиком Филипповым он забрался в ящики с грязным бельем и в них выбрался из лагеря. Через 26 дней беглецы достигли голландской границы. Филиппову повезло – он достиг нейтральной Голландии, Михаила же Николаевича задержала немецкая пограничная стража. После этого беглеца заключили в форт № 9 крепости Ингольштадт, где томились самые неспокойные военнопленные, неоднократно пытавшиеся бежать.

Биографы не жалеют красок при описании этого страшного лагеря. Каменное сооружение, наполовину врытое в землю и окруженное широким рвом с водой. В окнах – железные прутья в два пальца толщиной. Несколько рядов колючей проволоки вокруг площадки перед фортом. Стальные двери. Часовых больше чем пленных… С тем большим изумлением узнаешь, что Тухачевский с капитаном Чернявским сбежали из сверхохраняемого места во время… прогулки по городу! Спрашивается, зачем было весь этот форт городить, когда стоило пленному дать подписку, скрепленную честным словом, – и иди гуляй по городу.

А. В. Благодатов, сидевший с Тухачевским в Ингольштадте, спасая репутацию своего кумира, утверждал, что в документах беглецов расписались другие узники. Известный же писатель Роман Гуль считает, что Тухачевский и Чернявский нарушили данное честное слово. «Что такое «честное слово»? – восклицает Гуль. – Перед карьерой, побегом, свободой, жизнью?» (Р. Гуль. Красные маршалы. М., 1990. С. 41).

На этот раз Тухачевскому повезло: 18 сентября 1917 г. он перешел швейцарскую границу, 12 октября был в Париже, 16 октября – в Петрограде. А 20 ноября, после короткой поездки к родным, прибыл в полк.

Перед 24-летним офицером стояли роковые вопросы: «Как жить дальше? Что делать? С кем идти?» И здесь все биографы Тухачевского, как один, стараются убедить читателей в том, что Михаил Николаевич сделал свой выбор на основе идейных соображений. Он будто бы в плену начитался социал-демократической литературы, в частности В. И. Ленина, и пришел к выводу, что правы большевики. Часто в биографиях Тухачевского цитируется один из его французских соузников Гойс де Мейзерак, которому Тухачевский будто сказал: если Ленин поможет стать России независимой и свободной, то он пойдет за Лениным.

Но это не очень-то хорошо вяжется со словами, которые Михаил Николаевич, тоже в плену, сказал другому французскому соузнику, Реми Руру: «Я ненавижу социалистов, евреев и христиан».

Думается, ближе к истине Посторонкин, который дал более простое объяснение мотивов, которыми руководствовался Тухачевский: «Когда он вернулся из плена в Россию, терзаемую смутами и беспорядками, он примкнул к тому лагерю, где, по его расчетам, было легче сделать карьеру».

«Задумчивый, почти рассеянный юноша в тужурке хаки»

Первые успехи в борьбе с внутренней контрреволюцией утвердили тогдашних руководителей Советской Республики в том мнении, что Красную Армию можно будет строить на добровольческих началах без привлечения кадровых военных специалистов. Однако германское вторжение в феврале 1918 г. похоронило эти надежды: в критические дни 18–23 февраля в распоряжении Наркомвоена не оказалось вооруженной силы, способной отразить наступление врага. На повестку дня стал вопрос о создании массовой регулярной армии, построенной по всем правилам военной науки.

По подсчетам генерала М. Д. Бонч-Бруевича, привлеченного Лениным к сотрудничеству с советской властью, в 1918 г. для защиты от немцев стране требовалось не менее 60 дивизий, для которых нужно было 55 тыс. офицеров. Об огромности этой цифры говорит один факт: выпуск всех ускоренных командных курсов к концу 1918 г. составил всего 1773 (!) красных командира.

Стало ясно, что создание Красной Армии невозможно без использования офицерского корпуса старой русской армии. Но представители этого корпуса, не желая участвовать в братоубийственной Гражданской войне, считали службу большевикам неприемлемой для себя.

Немецкое нашествие всколыхнуло патриотические чувства русского офицерства, и оно с готовностью пошло в создаваемую тогда Западную завесу – систему пехотных и артиллерийских отрядов с приданными им для разведки и связи конными частями. Она по предложению Бонч-Бруевича должна была прикрыть от немцев западную границу.

Служба в Завесе для офицеров старой армии являлась как бы продолжением прежней службы, исполнением воинского долга перед родиной, подвергшейся подлому германскому нападению. Завеса психологически облегчила десяткам тысяч русских офицеров приход в Красную Армию, в рядах которой в годы Гражданской войны их насчитывалось около 75 тыс., включая 775 генералов, 980 полковников и 746 подполковников. Подпоручики же, надо полагать, исчислялись тысячами.

Возникает вопрос: почему же при назначении на должность командующего 1-й армией Восточного фронта летом 1918 г. советское руководство сотням генералов и полковников предпочло только что вернувшегося из плена подпоручика Тухачевского, имевшего к тому же минимальный командный опыт? Биографы Тухачевского, его сподвижники да и он сам приложили немало усилий, чтобы создать у окружающих впечатление, будто решающую роль в этом назначении сыграл Ленин.

Так, Н. Н. Кулябко в сборнике «Маршал Тухачевский» писал: «Когда на Волге вспыхнул мятеж белочехов, я имел случай доложить о Тухачевском В. И. Ленину. Владимир Ильич очень заинтересовался им и попросил привести «подпоручика-коммуниста». Присутствовать при состоявшейся вскоре беседе Владимира Ильича с Тухачевским мне не пришлось. Но со слов Михаила Николаевича кое-что знаю о ней… Тухачевский стал подробно излагать свои мысли о том, как соединить разрозненные красногвардейские отряды в настоящую регулярную армию. Видимо, эти мысли понравились Владимиру Ильичу, и очень скоро вчерашний подпоручик получил назначение на пост командующего 1-й Революционной армией Восточного фронта» (с. 29).

Наивная легенда! Подпоручик, просвещающий в вопросах создания регулярной армии председателя Совнаркома, к услугам которого с февраля 1918 г. находился Высший военный совет, состоявший из генералов и полковников Генштаба! Настораживает и другое: о встрече Ленина с Тухачевским, закончившейся столь важным назначением, не сохранилось никаких записей в канцелярии Совнаркома. Нет о ней упоминания и в капитальной ленинской «Биографической хронике». О первой и последней документально подтвержденной встрече Ленина с Тухачевским, состоявшейся 18 декабря 1919 г., сообщается лишь в восьмом томе «Хроники» на странице 130.

Но пусть и не ленинская, но достаточно мощная поддержка сверху для назначения на столь высокий пост была необходима. И она у Тухачевского была.

Появившись в Москве, по всей видимости, в феврале 1918 г., он остановился в доме своего давнего приятеля Н. Н. Кулябко, в прошлом музыканта, а в марте 1918 г. члена ВЦИК. И вот первая удача: в начале марта и он уже служит в Военном отделе ВЦИК!

В то время в верхах обсуждался вопрос о введении института военных комиссаров. Поняв, что невозможно создать регулярную массовую Красную Армию без привлечения в ее ряды множества кадровых офицеров, Ленин и Троцкий надумали к военным специалистам высоких рангов приставлять для присмотра за ними так называемых военных комиссаров – обязательно членов РКП(б) – до июля 1918 г. допускались также левые эсеры.

Являясь заместителем председателя Всероссийского бюро военных комиссаров, Кулябко тогда был озабочен поисками подходящих для этой цели людей, которые обязательно должны быть членами партии. Можно ли после этого считать случайностью, что 5 апреля 1918 г. по рекомендации Кулябко и секретаря ВЦИК А. С. Енукидзе Тухачевского принимают в РКП(б). А уже 27 мая бывший подпоручик вместе с левым эсером бывшим прапорщиком Ю. В. Саблиным в качестве военных комиссаров поставлены присматривать за военным руководителем Московского района обороны Западной завесы бывшим генералом К. К. Баиовым!

Это назначение состоялось через два дня после начала чехословацкого мятежа, за которым начали появляться всякого рода «правительства» и их вооруженные белогвардейские формирования в Приволжье, на Урале и в Сибири. Советская власть на местах начала сколачивать отряды для отпора мятежникам, центр же предпринимал отчаянные усилия свести эти отряды в армии и установить над ними единое командование.

Во главе формирующегося Восточного фронта 13 июня 1918 г. был поставлен подполковник старой армии левый эсер М. А. Муравьев, уже имевший немалые заслуги перед советской властью. В 1917 г. он, возглавляя оборону Петрограда, подавил мятеж Керенского – Краснова, боролся с калединщиной, командовал Южным фронтом.

Одновременно с его назначением на Восточный фронт здесь шло формирование армий. На симбирско-сызранско-самарском направлении сколачивалась 1-я армия, на оренбургско-уфимском – 2-я, на челябинско-екатеринбургском – 3-я, на саратовско-уральском – 4-я.

В числе партийных работников, направленных Москвой на Восточный фронт, был и «подпоручик-коммунист» Тухачевский. 19 июня он отбыл на восток, имея мандат на «исполнение работ исключительной важности по организации и формированию Красной Армии в высшие войсковые соединения и командования ими». По прибытии на место оказалось, что 1-я армия Восточного фронта уже «организована и сформирована», так что прибывшему из Москвы эмиссару осталось только 28 июня вступить в командование ею.

Таким образом, самое значительное в своей карьере повышение – по современной терминологии от лейтенанта до генерала армии – Михаил Николаевич получил не за какие-то выдающиеся полководческие заслуги, каковых он и не мог получить за четыре месяца канцелярской работы в военном отделе ВЦИК, а за своевременное вступление в РКП(б). Ведь тогда на всю Красную Армию насчитывалось не более сотни офицеров-большевиков, и, естественно, для них был создан режим наибольшего благоприятствования.

Но для успешного продвижения по служебной лестнице мало было одного только режима благоприятствования. Здесь требовалась еще та «лабильность», то есть «чрезвычайная способность подстраиваться», которую считал определяющей в характере Михаила Николаевича немецкий генерал-майор К. Шпальке, встречавшийся с ним в 20-х годах на маневрах рейхсвера («Гутен Таг». 1988. № 10. С. 37).

Оговоримся сразу: наличие этого свойства характера не бросает тени на блестящую одаренность Тухачевского, ибо «подстраивание» – это целое искусство, требующее и недюжинных талантов, и быстрого ума, и обаяния, а главное – изощренной интуиции, безошибочно выделяющей из множества начальников именно того, к кому в данный момент следует подстраиваться Летом 1918 г. Михаил Николаевич выбрал Троцкого…

Критическое положение на Восточном фронте поставило вопрос о переброске туда пехотных дивизий, сформированных из отрядов Западной завесы. И это поставило офицеров, пошедших в Завесу для борьбы с германским нашествием, в положение, при котором им пришлось бы воевать против своих соотечественников. Такая возможность породила в офицерской среде брожение, вызванное нежеланием участвовать в боевых действиях против своего народа.

Ответом на это стал известный приказ наркомвоена Троцкого от 15 июня 1918 г., в котором угрожающе говорилось о случаях «уклонения от выполнения приказаний» и об уклоняющихся, которые «пытаются ссылаться на то, что они не призваны вести «гражданскую войну».

«Объявляю, – писал Троцкий, – все, которые без возмущения и негодования относятся к мятежу военнопленных чужеземных наемников… будут низвергнуты, виновные в противодействии будут раздавлены. Настоящее предупреждение является первым и последним».

Тухачевский стал первым, кто взялся провести грозный приказ Троцкого в жизнь. 4 июля 1918 г., всего через пять дней после вступления в должность, он, заручившись поддержкой симбирского губкома во главе с И. М. Варейкисом, провел первую в стране принудительную мобилизацию офицеров, угрожая неявившимся преданием военно-полевому суду.

Доверие советской власти к молодому командиру укрепилось еще больше после муравьевского путча. 10 июля, вслед за восстанием эсеров в Москве, Муравьев отрекся от советской власти и объявил войну Германии. Тухачевский, не поддержавший этого выступления своего начальника, способствовал быстрой ликвидации мятежа, и после убийства Муравьева во время переговоров в здании симбирского губкома именно Михаилу Николаевичу было доверено временно исполнять обязанности командующего фронтом до приезда нового командующего И. Вацетиса.

В результате этого десятидневного командования красные потеряли Симбирск и положение на Восточном фронте стало резко ухудшаться.

29 июля 1918 г. ЦК РКП(б) объявил Восточный фронт главным фронтом Республики, но все попытки Вацетиса овладеть положением не привели к успеху, 6 августа 1918 г. чехословаки взяли Казань. И тогда на Восточный фронт отправился на своем знаменитом бронепоезде наркомвоен Л. Д. Троцкий, который в скором времени показал местным руководителям, как надо крепить революционную дисциплину в армии…

В 4-м Латышском полку по его приказу были расстреляны члены полкового комитета. В дрогнувшем перед белыми Петроградском полку была произведена децимация – расстрел каждого десятого красноармейца, причем в числе расстрелянных оказались командир и комиссар полка. В полках, состоявших из мобилизованных казанских татар, из пулеметов расстреливали всех подряд, так что небезызвестная Л. Рейснер не без оснований писала об устроенной Троцким резне в Свияжске: «Простых красноармейцев расстреливали, как собак…»

«Оздоровив» таким образом Восточный фронт, Лев Давидович обвинил в бездействии и бездарности едва ли не всех его командиров и комиссаров, поставив им в пример одно только «славное имя товарища Тухачевского» (Р. Гуль. Красные маршалы. С. 66).

Возникает вопрос: почему из множества военных и партийных работников Восточного фронта Троцкий выделил ничем не прославившегося Тухачевского? Ведь за Михаилом Николаевичем не числилось революционного прошлого, не было у него еще громких побед, а партийный стаж исчислялся всего пятью месяцами. И тем не менее именно его Лев Давидович выделяет из всех как «революционера и партийного человека»; именно ему – единственному из командиров – обещает поддержку всем «авторитетом нар. комиссара по военделам»; именно на него возлагает огромные, неизвестно на чем основанные надежды.

«Сил у нас достаточно для победы, – писал Троцкий в доверительном неофициальном письме Тухачевскому в августе 1918 г. – Нужна воля к победе. Соберите партийные элементы, разъясните им положение и ударьте на врага. Вы должны победить». (Реввоенсовет Республики. М., 1991. С 54).

Это письмо проливает яркий свет на быстрое превращение Михаила Николаевича из скромного служащего Военного отдела ВЦИК в капризного красного генерала-вундеркинда, могущего себе позволять большие вольности в отношениях с военными и партийными коллегами. Человек, которому обещана поддержка военного министра, мог позволить себе громкие конфликты с руководителями едва ли не всех фронтов, где ему довелось служить. Такие конфликты имели место между Тухачевским и С. П. Медведевым, И. И. Вацетисом, А. А. Самойло, В. А. Ольдерогге, В. М. Гиттисом, С. С. Каменевым и многими другими. Но эта сторона жизни полководца, естественно, не становилась достоянием гласности. Глазам общества являлся усиленно творимый средствами массовой информации образ обаятельного, симпатичного молодого генерала, обретшего славу только потому, что она лежала на пути простого исполнения обязанностей.

Через несколько лет известный газетчик-правдист М. Е. Кольцов (Фридлянд), восхищаясь Тухачевским, восклицал: «Задумчивый, почти рассеянный юноша в тужурке хаки, которого блестящий талант крупного стратега-полководца развернулся в громких походах!»

«Завоеватель Сибири и победитель Колчака»

Первые шаги Тухачевского на Восточном фронте пронизаны его стремлением доказать, что он достоин генеральской должности командарма, выданной ему, по сути дела, авансом, без серьезных оснований. И поначалу все складывалось как нельзя более удачно: успешная атака на Сызрань, первая мобилизация офицеров в Красную Армию, дальновидно проявленная лояльность по отношению к советской власти во время муравьевского мятежа.

Но зато какие неудачи обрушились на него после того, как он вступил во временное командование Восточным фронтом! За десять дней, пока к месту назначения ехал новый комфронта И. И. Вацетис, белые захватили Сызрань, Бугульму, Мелекесс, Сенгилей и Симбирск. Первая армия, во главе которой Михаил Николаевич собирался стяжать лавры на полях сражений, отступала весьма «непланомерно».

«Бросали орудия, броневой поезд, войсковое имущество, – писал позднее Вацетис, – несмотря на то, что никакой особенной опасности не было, за исключением появления конницы противника на наших флангах и в тылу» (Советские полководцы и военачальники. М., 1988. С. 82).

Попытки комфронта разыскать Тухачевского оказались безрезультатными, и он в крайнем раздражении потребовал, чтобы Михаил Николаевич побольше находился на месте в штабе армии, «а не болтался по тылам».

Чувствуя всю шаткость своего положения, Тухачевский смиренно писал Вацетису: «Я не осмеливаюсь возражать, но думаю, что Вам неизвестна моя работа… Большую часть времени я находился на передовых позициях, а в Пензу ездил, чтобы устроить бежавшие части и набрать артиллеристов и инженеров. Мне совестно оправдываться, но я никак не ожидал, чтобы моя работа была оценена как бездеятельность» (сб. «Маршал Тухачевский». С. 48). (Пройдет немного времени, и командарм Тухачевский будет разговаривать с комфронтами другим тоном.)

В начале августа под напором Вацетиса Тухачевский попытался отбить у белых Симбирск с помощью новоизобретенного им «концентрического наступления». И поначалу все развивалось как нельзя лучше: к 14 августа ударная группа 1-й армии на правом фланге перехватила Волгу, а на левом позиции белых начала охватывать Курская бригада.

«И вдруг неожиданно все рухнуло, – пишет биограф Тухачевского В. Иванов. – Противник контратакой офицерского батальона прорвал фронт Курской бригады, разбил ее и стал развивать прорыв…» (В. Иванов. Маршал Тухачевский. С. 69).

Это «вдруг», увы, стало неизменным спутником большинства операций Тухачевского, и неизвестно, как такие «вдруг» повлияли бы на его полководческую репутацию и карьеру, не получи он явных свидетельств благорасположения и поддержки Троцкого в конце августа 1918 г. И как все изменилось в службе Михаила Николаевича после того, как Лев Давидович поставил его в пример командирам и комиссарам Восточного фронта.

2 сентября 1918 г. ВЦИК постановил превратить страну в единый военный лагерь и учредил должность Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики, на которую был назначен Вацетис. 6 сентября был образован Революционный военный совет Республики (РВСР) во главе с Троцким и Полевой штаб РВСР. На освободившийся пост командующего Восточным фронтом получил назначение бывший полковник русской армии С. С. Каменев.

Все это привело к активизации войск на Восточном фронте. И 7–8 сентября Тухачевский снова начал готовить Симбирскую операцию. Главный удар наносился по 1-й белогвардейской дивизии, ослабленной выделением части своих сил под Казань. Усилив действующую в направлении главного удара Симбирскую дивизию пехотными и кавалерийскими частями, Тухачевский достиг двойного превосходства над противником в полосе главного удара, и 12 сентября Симбирск был взят. После этого усиленная бригада Симбирской дивизии форсировала Волгу и стала успешно продвигаться на восток. И вдруг опять произошло неожиданное…

18 сентября трехтысячный отряд полковника В. О. Каппеля нанес удар и, отбросив бригаду назад за Волгу, начал штурмовать Симбирск. Тухачевский запросил у командующего экстренной помощи со стороны Правобережной группировки 5-й армии, действовавшей в это время против Казани. Вовремя подоспевшие части 5-й армии П. А. Славена и спасли Тухачевского от серьезных осложнений. Симбирская операция оказалась счастливой картой для Тухачевского. Ведь Симбирск – родина Ленина, недавно раненного подлой рукой эсерки Каплан, а он – Тухачевский – героический освободитель родины вождя.

Чтобы об этом знала вся страна, Михаил Николаевич спешит дать в Москву срочную телеграмму.

«Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города – это ответ на Вашу одну рану, а за вторую – будет Самара!»

Ленин, конечно, понял игру Михаила Николаевича и поддержал ее:

«Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил».

В конце 1918 г. у овеянного славой «освободителя родины Ленина» Тухачевского по его вине возник серьезный конфликт с членом РВС 1-й армии С. П. Медведевым, и руководство было вынуждено откомандировать его на Южный фронт, где он получил в командование 8-ю армию. Но не прошло и двух месяцев после вступления в должность, как Михаил Николаевич «из-за плохих отношений» с командующим Южным фронтом Гиттисом снова просит освободить его от обязанностей командарма.

И снова военное руководство во главе с Троцким направляет его на Восточный фронт командовать 5-й армией, той самой, которая полгода назад выручила его на Волге…

Командуя 5-й армией Восточного фронта, Тухачевский участвует в четырех операциях: Бугурусланской, Златоустовской, Челябинской и Петропавловской. Эти операции, завершившиеся победами советских войск, создали и ему, как их участнику, репутацию талантливого полководца, принесли ему награды и благодарности Реввоенсовета Республики. И в отблесках этой славы от внимания современников и потомков стали постепенно ускользать некоторые существенные обстоятельства в деятельности молодого командарма.

Прежде всего некоторые биографы и мемуаристы стали приписывать именно Михаилу Николаевичу всю славу как разработки, так и исполнения этих операций Восточного фронта. Хотя в действительности они, по словам Тодорского, «не были голым самотворчеством его талантливой головы, а вытекали из установок ЦК партии и приказов высшего командования и решались в тесном взаимодействии с другими армиями в обстановке общей целеустремленной борьбы с интервентами и белогвардейцами. Однако в каждой операции безусловно был его личный полководческий почерк» (А. И. Тодорский. Маршал Тухачевский. С. 40).

Чем же характеризовался этот самый «почерк»?

Прежде всего обилием пресловутых «вдруг» Так, во время Бугурусланской операции усиленной 5-й армии было приказано окружить и уничтожить два корпуса белых. Войска Тухачевского пошли в наступление и вдруг… были остановлены контратакой белых на реке Сок. Командованию пришлось усиливать 5-ю армию дополнительными дивизиями с других участков фронта. И хотя белые отступили, окружить и уничтожить их корпуса Тухачевскому не удалось, несмотря на тройное превосходство в силах.

Спустя два месяца, в ходе Златоустовской операции (той самой, в которой, по словам Краснопольского, будто бы «в полном блеске раскрылся талант Тухачевского») командарму-5 было поручено окружить и уничтожить белогвардейскую Западную армию. Но ударная группировка из-за плохо организованной разведки вдруг напоролась на 12-ю пехотную дивизию белых. В результате замысел операции на окружение был сорван, бои свелись к фронтальным ударам и, хотя Златоуст был взят, белые не были разгромлены и организованно отступили к Челябинску.

В Петропавловской операции, по замыслу командования, 5-я армия успешно форсировала Тобол и, продвинувшись на 130–180 км на восток, завязала бои на дальних подступах к Петропавловску. Но вдруг… белые нанесли контрудар по всему фронту, и войска Тухачевского оказались прижатыми к Тоболу.

Спеша спасти Тухачевского, командующий фронтом В. А. Ольдерогге изменил задачу соседней 3-й армии и приказал ей атаковать левый фланг белых. Это позволило отвести остатки 5-армии за реку и получить передышку и подкрепление для нового наступления. И снова операция на окружение и разгром белых не удалась, более или менее организованно они отошли к Омску.

Говоря об этом паническом бегстве за Тобол, даже Тодорский в своей в целом панегирической биографии Тухачевского признавал, что эта неудача была вызвана просчетами самого Михаила Николаевича, который, имея минимальный опыт вождения войск, усвоил манеру действовать наскоком.

Не утомляя читателей описанием боевых действий, передвижения и дислокации частей, подсчетом штыков и сабель, укажем, что на Восточном фронте Тухачевский в большинстве случаев имел численное превосходство над противником. Несмотря на это, он далеко не всегда справлялся с поставленными задачами выделенными ему силами и склонен был требовать себе подкреплений за счет соседних армий. Выявилось и неумение командарма организовать разведку, надежную связь и управление войсками. Чрезмерно уповая на моральное превосходство своих войск, Тухачевский нередко пренебрегал пополнением материальных запасов и подтягиванием тылов, бросал в бой сразу всю массу своих войск, не оставляя резервов. Поэтому испытываемые им время от времени поражения отличались стремительностью и полной дезорганизацией войск, требовавших от фронтового командования больших усилий для восстановления положения.

Справедливости ради отметим: во многих случаях в действиях на Восточном фронте «наскоки» Тухачевского достигали успеха. 5-й армии здесь часто не приходилось даже штурмовать занятых белыми городов; их освобождали и удерживали до подхода красных партизаны или восставшие рабочие. И похоже, что «размягчение» вражеского тыла перед подходом его войск казалось Михаилу Николаевичу настолько естественным, само собой разумеющимся, что он не очень много знал о деятельности одного из членов РВС 5-й армии И. Н. Смирнова…

Не исключено, что весной 1919 г. Троцкий далеко не случайно назначил своего фаворита Тухачевского командующим именно 5-й армией. Ведь к ней Лев Давидович тоже питал слабость: он был причастен к ее рождению в Свияжске в августе 1918 г., когда карательствовал там вместе с Ф. Раскольниковым, И. Вацетисом, К. Данишевским, С. Гусевым (Драбкиным), К. Мехоношиным и другими. Был среди этих «других» и Иван Никитич Смирнов, большевик с дореволюционным стажем, вошедший 6 сентября 1918 г. в первый состав Реввоенсовета Республики.

Весной 1919 г. потрепанную белыми в тяжелых боях 5-ю армию усилили, укрепили ее руководящие кадры. В частности, в состав РВС 5-й армии был включен член РВС Республики (!) И. Н. Смирнов.

Не правда ли, странная акция? Но у нее есть вполне логичное обоснование’ вместе с убийцей царской семьи Ф. И. Голощекиным Смирнов поддерживал связь с глубоко законспирированным Сибирским бюро ЦК РКП(б), созданным специально для руководства подпольем в тылу Колчака.

С весны 1919 г. обильно финансируемое из центра подполье с его разветвленной агентурой готовило восстания в прифронтовых городах при подходе к ним Красной Армии; организовывало и возглавляло партизанское движение в тылу противника; засылало через линию фронта отряды и группы особого назначения для диверсий, захвата мостов, тоннелей и других важных объектов.

Судя по всему, Тухачевский не знал деталей тайной деятельности члена РВС своей армии, но плоды этой деятельности командарм-5 ощущал весьма явственно: в операциях Восточного фронта многие крупные города – Самара, Кузнецк, Томск, Челябинск и другие – были освобождены от белых партизанами или восставшими рабочими до подхода красных частей.

«Хотя он не был командующим армией, – не без оснований пишут об И. Н. Смирнове его биографы А. Литвин и Л. Спирин, – но именно его в те двадцатые называли победителем Колчака» (Реввоенсовет Республики. С. 364)

Если это так, то на Смирнова пал лишь отблеск той славы, которую с середины 1919 г. стали усиленно создавать Тухачевскому и 5-й армии высшие военные руководители Республики. Так, 7 августа Михаил Николаевич был награжден орденом Красного Знамени, причем в приказе о награждении вопреки исторической правде все успехи наступательных операций Восточного фронта приписывались «смелым, полным риска, широким маневрам армии, задуманным т. Тухачевским».

Сама 5-я армия получила в это время поздравления от Ленина и была признана лучшей армией Республики[3].

Но не успели отзвучать фанфары, как 5-я армия из-за промахов своего командующего вынуждена была бежать за Тобол. Ее репутация оказалась основательно подмоченной. И после успешного завершения наступательных действий Восточного фронта РВСР в декабре 1919 г. спешит наградить ее орденом Красного Знамени, а самому командарму вручает Почетное золотое оружие за три месяца до официального утверждения этого самого высокого тогда знака отличия. И снова в приказе РВСР расточаются неумеренные похвалы награждаемому: «за личную храбрость, широкую инициативу, энергию, распорядительность и знание дела»…

Отозванному в Москву Тухачевскому предлагают написать для Ленина доклад о недостатках высшего командного состава РККА. 18 декабря Михаила Николаевича принял Ленин, расспрашивал его о подготовке красных командиров в 5-й армии и, одобрив эту работу, поручил подготовить соответствующий доклад на имя заместителя председателя РВСР товарища Э. М. Склянского.

Через несколько дней после ознакомления с этим докладом Тухачевскому была предоставлена возможность прочитать в Академии Генерального штаба лекцию «Стратегия национальная и классовая».

Докладчик доказывал, что генералы и полковники старой русской армии, служившие в РККА, плохо воюют в Гражданской войне из-за непонимания ее классовой природы и что ее будто бы очень хорошо усвоили бывшие прапорщики и поручики, которых, мол, и надо активно выдвигать на высшие командные посты…

Возникает вопрос: кому и зачем понадобилось сравнительно долгое пребывание Тухачевского в Москве, все эти напыщенные приказы и награждения, доклады и лекции? Похоже, это была инициатива Троцкого, решившего, что пора его креатуре «потереться в свете», показать себя военному и политическому руководству страны и как доблестного боевого командира, и как распорядительного организатора, и как серьезного теоретика-марксиста.

И демонстрация, похоже, достигла цели. Назначенный было на должность командующего 13-й армией Южного фронта, Михаил Николаевич так и не вступил в эту должность, зато через месяц ему подобрали более высокий пост командующего Кавказским фронтом. Не исключено, что решающую роль в этом назначении сыграл влиятельный член Политбюро И. В. Сталин, который всегда недолюбливал военных специалистов старой армии, служивших в РККА. Жесткая критика Тухачевского в их адрес не могла не импонировать Иосифу Виссарионовичу и, возможно, сыграла свою роль в назначении Михаила Николаевича на Кавказский фронт.

Так или иначе, 3 февраля 1920 г. Сталин телеграфировал своим сподвижникам Буденному и Ворошилову;

«Я добился отставки Шорина и назначения нового комфронта Тухачевского – завоевателя Сибири и победителя Колчака…»

«Случилось то, чего опасался Тухачевский…»

Менее чем трехмесячное пребывание на посту командующего Кавказским фронтом увенчалось новыми боевыми успехами Михаила Николаевича По словам его биографа В. Иванова, Главнокомандование и Реввоенсовет Республики считали, что на Северном Кавказе можно лишь «задавить противника числом»; что справиться с воинством Деникина можно только после полуторамесячной подготовки и концентрации сил.

Иной ход событиям придало появление Тухачевского, который смело применил на Северном Кавказе «наскок», «наступление одновременно всеми силами, не ослабляя себя излишними резервами», неоднократно приносившее ему успех на Восточном фронте. «При мысленном охвате всех обстоятельств проведенной операции, – пишет В. Иванов (с. 147), – невольно вспоминаются крылатые слова лаконичного донесения Юлия Цезаря в Рим о победе в Египте. «Пришел, увидел, победил».

И действительно, 27 марта 1920 г. войска Кавказского фронта совместно с партизанами освободили Новороссийск и вышли к Черному морю. Остатки деникинской Добровольческой армии морем эвакуировались в Крым.

И здесь нужно отдать должное Михаилу Николаевичу: он сумел понять и использовать в своих действиях важную особенность братоубийственной Гражданской войны, позволявшую ему в целом успешно бороться с белыми армиями, во главе которых стояли неизмеримо более опытные и одаренные генералы и полковники, с младых ногтей приученные к боевым действиям против иноземных армий. Эта особенность – так называемый политический фактор, то есть перелом в настроении вражеских войск, обращающий их в паническое бегство.

Известный генерал русской армии М. Д. Бонч-Бруевич, помощью и советами которого пользовался после Октябрьской революции Ленин, отмечая эту особенность Гражданской войны, писал: «Численное соотношение сил воюющих сторон сплошь и рядом оказывалось фактором отнюдь не определяющим преимуществ той или иной армии. Едва ли не пятнадцать казаков заставили нас сдать Воронеж, считавшийся укрепленным районом, но зато появление двух командиров Красно-зеленой армии Черноморья (так называли партизанские отряды, действовавшие на побережье между Адлером и Новороссийском. – Г. С.) вынудило семидесятитысячную белую армию очистить Майкоп» (М. Д. Бонч-Бруевич. Вся власть Советам. М., 1958. С. 342).

В годы гражданской войны офицеры старой армии, служившие у красных, грешили недооценкой политического фактора, а политработники, напротив, склонны были приписывать ему непомерно большую роль. Тухачевский же при планировании операций на Восточном фронте привык твердо рассчитывать на разложение вражеского тыла, уповая на высокую действенность пропагандистской, диверсионной и партизанской работы политорганов в тылах противостоявших ему белых армий.

И в условиях Гражданской войны, когда боевые действия велись против режимов, не поддерживаемых населением, когда не было сплошных устойчивых линий фронтов, расчет на «размягчение» вражеских тылов в большинстве случаев был оправдан. Рассчитывать же на него в войне против мало-мальски подготовленных иностранных армий, имеющих в тылу мощную поддержку и значительные материальные и людские ресурсы, было очень рискованно. И получилось так, что убедиться в этом Тухачевскому довелось на собственном горьком опыте…

После того как в ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, на западных границах Советской России появился новый противник – панская Польша, возмечтавшая о восстановлении Великой Польши в границах 1772 г.

К февралю 1919 г. немецкие войска на западной границе были заменены польскими, которые начали наступать на восток в глубь Белоруссии.

Для противодействия им 19 февраля 1919 г. был создан Западный фронт, во главе которого стоял бывший генерал-лейтенант Н. Д. Надежный, в июле смененный бывшим полковником В. М. Гиттисом.

Генерал М. Д. Бонч-Бруевич, военрук Высшего военного совета, в августе 1918 г. ушедший в отставку с этого поста и находившийся в распоряжении Всеросглавштаба, считал нового противника чрезвычайно опасным.

«Основные наши военные усилия, – убеждал он Ленина, – должны быть направлены не против обреченных на самоуничтожение Колчака и Деникина, а против Польши Пилсудского, которую международная реакция, немало разочаровавшаяся уже в русской контрреволюции, сделала основным козырем в своей азартной антисоветской игре» (М. Д. Бонч-Бруевич. Вся власть Советам. С. 343).

Ленин же считал, что польский фронт будет самым легким, что, если надавить на него посильнее, он рухнет и выпустит мировую революцию из России в Западную Европу.

Этим объясняется та вялая, потворствующая польской агрессии политика, которую советская власть проводила на протяжении целого года. Под аккомпанемент то возобновляющихся, то прекращающихся переговоров о заключении мира польские войска, тесня силы Западного фронта, заняли почти пол-Белоруссии, часть Литвы и Украины.

Для прикрытия Киевского района от возможного наступления белополяков из части Южного фронта был сформирован Юго-Западный фронт во главе с талантливым командующим, бывшим полковником А. И. Егоровым. Одновременно советское правительство заявило, что готово признать законными все территориальные захваты, если Польша немедленно заключит мир.

В феврале 1920 г., не получив ответа на очередное мирное предложение, Ленин понял, что ему будут предъявлены польской стороной «абсолютно невыполнимые, даже наглые требования» и дал указание «все внимание направить на подготовку, усиление Запфронта» (ПСС, т. 51. С. 146).

Тем временем 5 марта 1920 г. польская армия нанесла удар в направлении Мозыря, имея в виду разделить Западный и Юго-Западный фронты, а через полтора месяца – 25 апреля – обильно снабженные Антантой польские интервенты начали наступление на Советскую Украину и к 27 апреля овладели Коростенем, Житомиром, Бердичевым, Казатином, а 6 мая – Киевом.

Подготовка к этому вторжению не была тайной для советского командования, которое загодя разрабатывало план разгрома вторгшихся польских армий силами двух фронтов. Главный удар наносился Западным фронтом севернее Полесья в общем направлении на Варшаву, а вспомогательный удар на Брест – Юго-Западным, войска которого после выхода на линию Бреста переподчинялись командованию Западного фронта. Таким образом, как бы заранее уже было предопределено, что командующий Западным фронтом должен стать центральной фигурой советско-польской войны и приобрести значение в международной политике.

Вся предыдущая карьера М. Н. Тухачевского в Красной Армии свидетельствует о том, что его заранее специально готовили для назначения на подобный пост, он и член РКП(б), и кавалер ордена Красного Знамени, и обладатель Почетного золотого оружия, и теоретик классовой войны. Так что, случись подходящая вакансия, – кого же и назначать, как не такого героя и одновременно умницу и мыслителя.

И действительно, в начале 1920 г. Ленин только заикнулся о необходимости укрепить руководство Западного фронта – и тут же два месяца сидевший в Москве без назначения Тухачевский получает под свое начало Кавказский фронт. А уже 20 марта С. С. Каменев предлагает Ленину сместить Гиттиса и поставить на его место Тухачевского в порядке перевода с фронта на фронт!

«Ввиду важности польского фронта и ввиду серьезных предстоящих здесь операций, – писал Каменев, – Главнокомандование предлагает к моменту решительных операций переместить на Западный фронт командующего ныне Кавказским фронтом Тухачевского, умело и решительно проведшего последние операции по разгрому армий Деникина».

План разгрома польской армии был утвержден 28 апреля, а Тухачевский, назначенный на пост комфронта 29 апреля, с момента своего вступления в должность начал его перекраивать. Вместо частных операций по освобождению Минска и удару на Мозырь для оказания помощи Юго-Западному фронту он предложил 14 мая сразу начать общее наступление. Одним мощным ударом всех наличных сил он рассчитывал опрокинуть передовые части противника, а потом не спеша уничтожать по мере подхода вражеские резервы. Если же поляки вздумают наступать или контратаковать, говорил он, то на этот случай у нас будет резерв. Правда, пока его нет, но он создастся по мере того, как будут подходить запаздывающие соединения.

И таково уже было тогда обаяние созданной Тухачевскому репутации выдающегося полководца, что 10 мая Политбюро во главе с Лениным одобрило этот безумный план.

И 14 мая, создав в направлении главного удара полуторное превосходство, Михаил Николаевич двинул свои части в бой. За пять дней красные части продвинулись вперед на 70–80 км, но вдруг… «случилось, – как пишет Иванов, – то, чего так опасался Тухачевский», – 16-я армия Соллогуба не смогла оказать поддержки 15-й. Попытка спасти положение вводом в сражение резервов не дала результатов.

Тухачевский, как он привык на Восточном фронте, запросил подкреплений у Главнокомандования, и его просьбы были удовлетворены за счет успешно действовавшего в это время Юго-Западного фронта (командующий А. И. Егоров, члены Военного совета И. В. Сталин, Р. И. Берзин, Х. Г. Раковский).

«На Западном фронте положение оказалось хуже, чем думали Тухачевский и Главком, – телеграфировал Ленин Сталину 2 июня, – поэтому надо просимые вами дивизии отдать туда»… (ПСС, т. 51. С. 205).

Тем не менее, несмотря на усиление 18, 5-й и 21-й дивизиями, войска Западного фронта к 8 июня были отброшены на исходные рубежи. «Причины неудачи майской операции, – говорится в энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (с. 344), – недостаток сил и особенно резервов, отсутствие устойчивого управления войсками и слабая работа тыла».

После провала майской операции Тухачевский получил усиление и подкрепления за счет других фронтов для нового наступления.

И 4 июля 1920 г. войска Западного фронта под командованием Михаила Николаевича начали знаменитую июльскую операцию, в ходе которой Красная Армия выбила белополяков из Минска и Вильнюса, освободила значительную часть Белоруссии и создала условия для вторжения в буржуазную Польшу.

Стремительное продвижение создало у Тухачевского и Военного совета Западного фронта (И. С. Уншлихт, А. П. Розенгольц, И. Т. Смилга) иллюзию полной деморализации противника, и они не уставали твердить Реввоенсовету Республики и главкому С. С. Каменеву о том, что польская армия разбита и не способна к организованному сопротивлению и что Западный фронт, наступая без паузы, без подтягивания тылов и резервов, один без посторонней помощи возьмет Варшаву, как говорится, «на хапок».

Эти настоятельные предложения расходились с первоначальным замыслом командования наносить удары на Варшаву по сходящимся направлениям силами Западного и Юго-Западного фронтов Но 21 июля главком Каменев, убежденный Тухачевским и его соратниками, санкционировал нанесение удара по Варшаве силами одного Западного фронта. Поэтому, когда 22 июля Реввоенсовет Юго-Западного фронта предложил изменить направление своего наступления с брестского на львовское, Каменев с согласия Реввоенсовета Республики отдал директиву начать операции обоих фронтов 23 июля в расходящихся направлениях…

С рубежа Пинска войска Западного фронта под командованием Тухачевского приступили к выполнению печально известной Варшавской операции, о которой В. Иванов пишет.

«Блестяще задуманная и успешно начатая операция неожиданно закончилась поражением советских войск».

И далее:

«Тухачевскому, так же как и Главному командованию, в то время ничего не было известно о контрзамыслах противника и уже начатой им перегруппировке войск».

Биограф неточен, когда говорит о том, что Тухачевскому ничего не было известно о замыслах противника. В начале августа. Главное командование РККА получило сведения о сосредоточении польских войск для контрудара южнее Варшавы. Но когда главком Каменев сообщил об этом комфронта, тот категорически отверг такую возможность, ведь в разработанной им, Тухачевским, операции полякам следовало сосредоточиваться не южнее, а севернее Варшавы. Считая, что Тухачевскому на месте виднее, главком предоставил ему право принимать решение по собственному усмотрению.

Ошибочно считая или принимая желаемое за действительное, что главные силы противника отходят севернее Буга, Тухачевский сосредоточил свои войска именно на этом направлении, чтобы разгромить их за Вислой.

10 августа 4, 15, 3-я и 16-я армии Западного фронта получили приказ о наступлении К 14 августа передовые соединения советских войск вышли на ближние подступы к польской столице и стали обходить ее с севера, делая поворот налево для последующего овладения Варшавой ударом с северо-запада. И вдруг… поляки нанесли удар в стык 3-й и 15-й армий; польская конница прорвалась в Цеханов, где находился штаб 4-й армии Западного фронта, и ее командование потеряло управление войсками и связь со штабом фронта. Части советской 15-й армии отошли сначала на 15 км, а потом стали в беспорядке отступать на восток. 4-я армия и две дивизии 15-й армии были отрезаны от своих и были вынуждены интернироваться в Восточной Пруссии.

К 19 августа Западный фронт рухнул, его остатки, не преследуемые противником, отошли на рубеж восточнее Бреста – Липска – Свислочи.

«Наступление Западного фронта, – пишет энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (с. 87), – не было всесторонне обеспечено, как того требовала директива ЦК: тылы отстали, железнодорожные коммуникации не были полностью восстановлены, не хватало транспортных средств, в результате чего войска испытывали недостаток в продовольствии и боеприпасах и оказалось невозможным перебросить 60 тыс. человек пополнения, имеющегося в тылу Западного фронта. Командующий Западным фронтом неверно определил район сосредоточения основных сил противника, и оперативное построение войск Западного фронта оказалось неправильным, левое крыло фронта было слабым, резервы отсутствовали».

Поражение на Висле дорого обошлось Советской Республике: по Рижскому договору 1921 г. к Польше отошли Западная Украина и Западная Белоруссия – территория, равная половине территории современной Польши с населением около 15 миллионов человек! РСФСР и Украина обязались возвратить Польше военные трофеи, культурные и научные ценности, вывезенные из нее с 1 января 1772 г. и согласились выплатить в годичный срок 30 миллионов золотых рублей.

Но страшнее потери территорий, золота и трофеев были неимоверные страдания 130 тысяч красноармейцев, попавших в плен к полякам по милости «рассеянного юноши в тужурке цвета хаки». За два года в польских концлагерях умерло от голода, холода и болезней больше 60 (!) тысяч русских солдат.

«Дискуссия», или поиски виноватых

Трудно поверить, но командование фронтом, приведшее к столь плачевным последствиям, отнюдь не повредило блестящей репутации Михаила Николаевича в глазах потомства.

«Неожиданный исход Варшавской операции, – пишет его биограф В. Иванов, – ни в коей мере не умаляет полководческих способностей М. Н. Тухачевского и смело задуманного плана операции. Наоборот, широта его стратегического замысла и размаха подняла авторитет Тухачевского как талантливого стратега».

Странный комплимент! Биографу невдомек, что полководца нельзя оценивать иначе как в целом.

«Нет оснований назвать гениальной деятельность полководца, неправильную в целом, – пишет известный советский психолог Б. М. Теплов. – Решение полководца, ведущее армию к поражению, будет плохим решением, хотя бы оно содержало в себе глубокие и верные идеи и комбинации».

Справедливости ради следует отметить, что сам Тухачевский понимал эту особенность полководческого труда и никогда не выпячивал частные успехи Варшавской операции. Не размениваясь на мелочи, он прилагал усилия к тому, чтобы вообще снять с себя ответственность за ее неудачный исход.

И делать это он начал в 1923 г., опубликовав в Смоленске книгу «Поход на Вислу», в основу которой были положены стенограммы его лекций в Военной академии РККА. В этой работе комфронта пытался выдать за истинных виновников своей неудачи Главное командование РККА и Юго-Западный фронт. Первое, по его мнению, недостаточно серьезно относилось к вопросам управления войсками и недостаточно заботилось о технических средствах связи и управления, а второй – не помогал Западному фронту, а действовал в расходящихся с ним направлениях, нанося свой удар не на Брест, а на Львов.

Эта эскапада вызвала справедливую отповедь со стороны видных советских военачальников. Ведь действуя против превосходящих сил противника, Юго-Западный фронт, в отличие от Западного, достиг неплохих успехов. В майской операции, как раз тогда, когда части Тухачевского несли тяжелые потери, Первая конная армия С. М. Буденного после прорыва вражеского фронта стрелковыми частями вошла в прорыв, вырвалась на оперативный простор и громила тылы, резервы, склады, штабы, коммуникации и связь противника. В ходе этой операции войска Юго-Западного фронта освободили Киев и нанесли полякам тяжелое поражение, не перешедшее в разгром только потому, что польское командование смогло перебросить подкрепления с Западного фронта. Это помогло удержаться Тухачевскому, но помешало Юго-Западному фронту развить успех, 17 июня он перешел к обороне.

Киевская операция высоко оценивается советскими историками. Она «положила начало перелому в ходе советско-польской войны в пользу советских войск», ее особенностью «было то, что советские войска, уступая противнику в численности, сумели нанести ему поражение» (Гражданская война и интервенция в СССР. С. 262).

Не менее успешно действовал Юго-Западный фронт и в июле 1920 г. 23 числа одновременно с началом наступления Тухачевского на Варшаву войска фронта приступили к осуществлению Львовской операции, имея своей задачей разгром войск польского генерала Э. Рыдз-Смиглы. Главный удар наносила Первая конная армия, которая при поддержке стрелковых дивизий должна была к 29 июля овладеть Львовом. Однако из-за упорного сопротивления поляков в районе Броды наступление замедлилось, и лишь 12 августа Первая конная начала наступление на Львов. Заняв несколько городов и форсировав Западный Буг, она втянулась в затяжные бои за львовские предместья 17 августа. А через четыре дня Буденному пришлось выводить свои части из боя, чтобы спасать отступающие войска Западного фронта. Медлительность Первой конной, утверждал в своей книге Тухачевский, была главной причиной провала Варшавской операции.

Первым выступил против такого обвинения Б. М. Шапошников, который в 1920 г. был начальником полевого штаба РВС Республики. Обстоятельно разобрав Варшавскую операцию в своей книге «На Висле. К истории кампании 1920 года» (М., 1924), он приходит к выводу, что ошибки, на которые указывал Тухачевский, хотя и имели место, но не играли такой решающей роли, какую им приписывал Михаил Николаевич. Шапошников тщательно проанализировал действия Тухачевского на Западном фронте, доказательно опроверг причины неудачи под Варшавой, приведенные в лекциях Михаила Николаевича, указав на неумелое использование командармом резервов, потерю управления частями в ходе боев и т. д.

Главным же просчетом Тухачевского Шапошников считал неверную оценку сил противника. И действительно, в июле 1920 г. Михаил Николаевич, настаивая на немедленном безостановочном движении на Варшаву, доказывал, что польская армия полностью деморализована.

«Войсковые части потеряли всякую боевую устойчивость, – утверждал он. – Польские тылы кишели дезертирами. Никакой надежды на спасение не оставалось. Все бежали назад, не выдерживая ни малейшего серьезного боя… Мы имели право и должны были продолжать наше наступление». И тут же оборачивает свой грубейший просчет в похвалу самому себе: «Задача была трудная, смелая, сложная, но задачами робкими не решаются мировые вопросы».

«Оценка обстановки Михаилом Николаевичем подкупает своей логикой и смелостью!» – восторгается биограф полководца В. Иванов, забывая, что главное качество оценки отнюдь не смелость, а достоверность, соответствие действительности. Расточая подобные комплименты, биограф, в сущности, утверждает, что Тухачевский Варшавскую операцию провалил, но провалил смело, без оглядки, не то что некоторые посредственности, которые выигрывают сражения благодаря предусмотрительности и трезвому расчету сил.

Самооправдательная версия Тухачевского о роковой роли Юго-Западного фронта в неудачном исходе Варшавской операции была активно поддержана рядом его сторонников и получила широкое признание в тогдашних кругах начальствующего состава РККА.

Это и побудило бывшего командующего Юго-Западным фронтом А. И. Егорова в 1929 г. издать обстоятельный труд «Львов – Варшава (1920 год. Взаимодействие фронтов)».

Детально, шаг за шагом, на большом документальном материале проследив события советско-польской войны, он пришел к убедительному выводу: корни неудач Варшавской операции лежат исключительно в методах управления Москвы и Минска, то есть Главного командования – С. С. Каменева и Л. Д. Троцкого – и командования Западного фронта – М. Н. Тухачевского и его Военного совета.

Неожиданным стало заочное участие в развернувшейся дискуссии польского главкома Ю. Пилсудского, который издал в Варшаве небольшую книгу «1920 год», переведенную и изданную у нас в 1926 г.

Как и Шапошников, польский военачальник считал, что главной ошибкой Тухачевского, которая заранее обрекла его далеко идущие планы на провал, «была ошибка в подсчете своих сил и сил противника, в подсчете, сделанном без другого хозяина войны, которым всегда является вождь противной стороны» (с. 37).

Советский командующий фронтом, в сущности, игнорировал своего противника, планировал свои действия так, как будто со стороны противника не может последовать никаких неожиданностей.

Эти споры, вовлекшие в свою орбиту профессиональных военных высокого ранга, среди которых было немало участников обсуждавшихся событий, тянулись около десяти лет и часто достигали весьма высокого накала. Например, в 1930 г. во время обсуждения книги В. К. Триандафиллова «Характер операций современных армий», когда в очередной раз всплыли на поверхность промахи командующего фронтом во время Варшавской операции, один из участников во время выступления повернулся к президиуму, в котором вместе с другими военачальниками сидел Тухачевский, и, подняв сжатые кулаки, выкрикнул в лицо Михаилу Николаевичу: «Вас за 1920 год вешать надо!» (Дружба народов. 1988. № 5. С. 189).

Конец спорам положила дискуссия, проведенная в 1932 г. в Военной академии им. М. В. Фрунзе, итогом которой было признание порочности плана наступления на Варшаву, разработанного Тухачевским и утвержденного Главным командованием. К чести участников дискуссии надо отметить, что на Тухачевского они возлагали ЧАСТЬ вины за провал операции. Вывод объективный, поскольку отрицать его вину полностью было просто невозможно.

Пересмотр этого вывода начался в 60-х годах в публикациях писателей, журналистов и отставных военных. И главный вывод этих писаний сводился к тому, что план Тухачевского был гениален, но ему-де помешали осуществить его с полным блеском козни руководителей Юго-Западного фронта и особенно члена его Реввоенсовета И. В. Сталина…

Бинокль для «Победителя под Варшавой»

В 1964 г. писатель Л. Никулин (Ольконицкий) в своей книге «Тухачевский» бросил тень на книгу А. И. Егорова «Львов – Варшава», утверждая, что бывший командующий Юго-Западным фронтом «произвольно толковал события 1920 года» (с. 130). Там же Никулин объявлял, что «исторические изыскания о неудаче под Варшавой на протяжении ряда лет были направлены против Тухачевского и превратились после его гибели в клевету, позорящую его память» (с. 129). Вот так: если не хвалишь, не восторгаешься – значит, клеветник!

Удивительно: этой логике последовали в своих писаниях и многие военачальники и биографы, проводившие линию, что все успехи в Польской кампании шли от Тухачевского, а все провалы – от того, что ему мешали другие.

По такому же рецепту написаны многие статьи и сценарии, наводнившие в последнее время нашу печать и телевидение. Едва ли не единственным исключением из этого потока публикаций можно считать статью бывшего генерала Г. Иссерсона «Судьба полководца», опубликованную в журнале «Дружба народов» № 5, 1988. «Михаил Николаевич Тухачевский был кумиром Иссерсона», – говорится в предисловии к статье. И действительно, автор горячо защищал ту точку зрения, что в провале наступления на Варшаву виноват не Тухачевский, а Юго-Западный фронт и лично И. В. Сталин. Но в отличие от писателей и журналистов Иссерсон, как профессиональный военный, не счел возможным скрывать серьезные недостатки разработанного Тухачевским плана операции.

«План этот не был безупречен, – писал Иссерсон, – глубокий замах правым крылом вокруг Варшавы при слабом обеспечении левого фланга таил в себе известную опасность. Обходной маневр правым крылом не был обеспечен прочным базированием оси захождения, и в этом была ахиллесова пята плана Тухачевского».

Из воспоминаний Иссерсона видно, что комфронта настолько захватила стихия наступления, что он даже помыслить не мог об остановке на Западном Буге, которую задним числом рекомендовали ему кабинетные военные историки.

«Если бы тогда, в 1920 г., по достижении рубежа Западного Буга кто-либо заикнулся об остановке, – писал Иссерсон, – его сочли бы либо предателем, либо сумасшедшим. Да при том небывалом политическом подъеме в наступающих войсках такая нелепая мысль никому и в голову прийти не могла… История никогда не простила бы Тухачевскому, если бы он, дойдя до Буга, остановился»

Думать надо было не об остановке, а о всемерной поддержке наступающих войск Западного Фронта, считал Иссерсон. Но думал ли об этом сам поддавшийся эмоциям комфронта?

«Сначала нет, – признает Иссерсон, – и он впоследствии этого не отрицал. Он только серьезно беспокоился за состояние своих тылов и еще в июле доносил в РВС Республики, что базы и тылы сильно отстали, восстановление разрушенных дорог идет медленно и в снабжении войск наступают перерывы… Однако в оперативном развитии событий Тухачевский не видел никакой особой опасности и верил в успех».

Не поэтому ли он и не позаботился о том, чтобы загодя подготовить средства для введения в бой 60-тысячного резерва, выделенного Главным командованием Западному фронту? И 8 августа, увидя угрозу своему левому флангу, Тухачевский, уже не имея времени думать о резервах в своем тылу, стал требовать немедленного перенацеливания нескольких армий Юго-Западного фронта со львовского на люблинское направление.

И здесь настало время разобраться, в чем состояла суть претензий Тухачевского к руководству Юго-Западного фронта.

В июле 1920 г. реввоенсовет Западного фронта изо всех сил убеждал Главное командование в том, что польская армия полностью разложена, поэтому взять Варшаву смогут даже три из четырех армий фронта. В этих условиях Тухачевский, по-видимому, больше всего опасался того, что на лавры покорителя Варшавы кроме него станет претендовать командование действовавшего совместно с ним Юго-Западного фронта. Поэтому 19 июля он рекомендовал главкому Каменеву «обдумать удар Конармии (главной ударной силы Юго-Западного фронта. – Г. С.) в юго-западном направлении, чтобы пройти укрепления в районе, слабо занятом противником, и выиграть фланг поляков». Поскольку это мнение совпадало с намерением Юго-Западного фронта наносить удар на Львов, Каменев дал согласие, и 23 июля 1920 г. одновременно с началом наступления Тухачевского на Варшаву Юго-Западный фронт приступил к осуществлению Львовской операции, в ходе которой Первая конная армия должна была перейти к обороне в районе Броды.

И дальнейшие события развивались так:

2 августа, считая, что успешный исход Варшавской операции уже предрешен, Политбюро ЦК РКП(б) решило преобразовать Юго-Западный фронт в Южный, передав часть его оперативной зоны и три армии – Первую конную, 12-ю и 14-ю – Западному фронту.

4 августа – член Реввоенсовета Юго-Западного фронта И. В. Сталин предложил не делить штаб этого фронта, а целиком преобразовать его в штаб Южного фронта.

5 августа – Пленум ЦК РКП(б) утвердил предложение И. В. Сталина.

6 августа – главком С. С. Каменев информирует командование Юго-Западного фронта о том, что необходимо подготовить указанные три армии к передаче в подчинение Западному фронту.

8 августа – Тухачевский требует ускорить подчинение ему всех армий, действующих против поляков.

10 августа – командование Первой конной армии впервые узнает о том, что ее передают в подчинение Тухачевскому.

11 августа – главком С. С. Каменев предложил Тухачевскому передвинуть Первую конную и 12-ю армии ближе к северу для возможного участия в главной операции Западного фронта. Одновременно он направил командованию Юго-Западного фронта директиву об отказе от штурма Львова, но директива эта не была категоричной: в ней он просил А. И. Егорова сообщить свое мнение о том, следует ли отказываться от штурма. В этот же день на Юго-Западный фронт было направлено распоряжение о немедленной передаче Западному фронту 12-й армии, но в нем не было никакого упоминания о Первой конной.

12 августа – командование Юго-Западного фронта высказалось за штурм Львова силами Первой конной армии с тем, чтобы потом перебросить ее на Южный фронт. Не дожидаясь ответа от Каменева, Егоров отдал приказ о начале Львовской операции. Каменев склонялся к мнению командования Юго-Западного фронта, но Тухачевский потребовал немедленной передачи в его подчинение всех трех обещанных армий.

13 августа – идя навстречу требованиям Тухачевского, Каменев приказал передать Конармию в распоряжение Западного фронта к 12 часам 14 августа. Но И. В. Сталин отказался подписать подготовленный Егоровым проект приказа, заявив, что вопрос о передаче следовало решать либо тремя днями раньше, либо уже после взятия Львова. По требованию заместителя Троцкого Э. М. Склянского член Реввоенсовета Р. Берзин подписал за Сталина приказ о передаче трех армий Западному фронту, но в приказе ничего не говорилось о прекращении Львовской операции. Командование Конармии решило, что Тухачевский координирует действия всех сил против белополяков и что штурм Львова входит в его планы.

15 августа – Тухачевский составляет свой первый приказ по Первой конной армии, предписывая ей выйти из боев за Львов и к 20 августа сосредоточиться в районе Устилуг – Владимир-Волынский для последующего удара в тыл полякам.

16 августа – командование Первой конной получает приказ Тухачевского от 15 августа в 21.14, то есть с опозданием больше чем на сутки.

17 августа – в 1.30 – через четыре часа после получения приказа командование Конармии сообщает Тухачевскому, что армия связана боем и готова двинуться в указанном направлении после взятия Львова. Ответа на это донесение не последовало.

19 августа – в 21.15 командование Первой конной впервые узнало о провале Варшавской операции и одновременно получило с двухдневным опозданием директиву Тухачевского от 17 августа командующий требовал выполнения своего приказа от 15 августа…

20 августа – в 6 00 Тухачевский подтвердил свой ставший уже бессмысленным приказ, в то время когда Конармия начала отход за Буг.

21 августа – командование Первой конной получило категорический приказ председателя Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкого о немедленном перенесении ее действий на северо-запад, но в то же время санкционировал взятие Львова (!).

Когда ошеломленный этим приказом Егоров связался с Тухачевским, предлагая сначала взять Львов, а потом перебросить Конармию на Западный фронт, Михаил Николаевич высказался в том духе, что-де «каждый день дорог», хотя переброска уже безнадежно запоздала. В этом свете рейд Первой конной к Замостью, не вызывавшийся необходимостью, выглядел как наказание строптивой армии и даже желание погубить ее. Пять дней без поддержки пехоты, неся большие потери, конники Буденного прорубались сквозь вражеские заслоны и в начале сентября вышли к своим.

Этот отчаянно героический поход Конармии дал повод Пилсудскому написать в своих мемуарах: «Упреки г-на Тухачевского действительно являются странными. Что бы он сказал, если бы услышал упреки, например, Буденного, что в момент, когда тот тоже совершал свой поход к Висле, г-н Тухачевский, разбитый тогда уже под Варшавой, не помог ему в его гордых намерениях? Буденный имел бы совершенно такое же основание упрекать г-на Тухачевского, как этот последний, когда упрекает Буденного» (с. 109).

Из этого перечня событий видно, что если прегрешения руководства Юго-Западного фронта и Сталина и имели место, то они не шли ни в какое сравнение с промахами и просчетами командующего Западным фронтом. Не случайно видный советский военачальник маршал И. С. Конев в 1965 г. говорил, что он «подробнейшим образом изучал эту кампанию, и каковы бы ни были ошибки Егорова и Сталина на Юго-Западном фронте, целиком сваливать на них вину за неудачу под Варшавой Тухачевскому не было оснований. Само его движение с оголенными флангами, с растянувшимися коммуникациями и все его поведение в этот период не производят солидного положительного впечатления» («Знание – сила». 1988, № 11, с. 79).

О том, что имел в виду Иван Степанович, говоря о несолидном поведении в Варшавской операции, дает представление публикация того же Иссерсона, который при всем его преклонении перед Тухачевским не скрывает серьезных промахов в поведении своего кумира в критические часы Варшавской операции.

«Тухачевский по своей молодости и недостаточной еще опытности в ведении крупных стратегических операций в тяжелые дни поражения его армий на Висле не смог оказаться на должной высоте. В то время, когда на Висле разыгрывалась тяжелая драма и когда обессиленные войска Западного фронта без патронов и снарядов, без снабжения и без управления сверху дрались за свое существование, прижатые к восточно-прусской границе, Тухачевский со своим штабом находился глубоко в тылу. Все его управление ходом операции держалось на телеграфных проводах, и когда проводная связь была прервана, командующий остался без войск, так как не мог больше передать им ни одного приказа. А войска фронта остались без командующего и без управления. Весь финал операции разыгрался поэтому без его участия».

Разгром предводительствуемых армий – тяжелейшее испытание, которое только может выпасть на долю полководца. Оказываясь в этом страшнейшем из положений, военачальники ведут себя соответственно: одни отстреливаются до последнего патрона, другие бросаются во главе окруженных войск в последнюю атаку, третьи – кончают с собой. А как повел себя Тухачевский, которому уже был преподнесен бинокль с надписью «Победителю под Варшавой», узнав, что почти лежащая в кармане победа в мгновение ока обратилась в поражение?

«Он заперся в своем штабном вагоне, – вспоминает Иссерсон, – и весь день никому не показывался на глаза. Только сам он мог бы рассказать, что тогда передумал».

Конечно, сейчас невозможно установить, какие смысли терзали Михаила Николаевича, но, похоже, тогдашние упреки он меньше всего адресовал самому себе. Во всяком случае, через десять лет в кругу коллег он говорил, что главным итогом его тяжких раздумий после провала Варшавской операции было твердое убеждение: он, Тухачевский, потерпел поражение не столько от белополяков, сколько от интриг Главного командования и руководства Юго-Западного фронта.

Тогда присутствовавший при этом разговоре И. П. Уборевич спросил Михаила Николаевича, почему же он, зная о трагическом положении своих войск, не пробился к ним на самолете, на машине или на лошади, не взял непосредственного командования на себя и лично не вывел их из окружения? Помолчав, Тухачевский спокойно сказал, что он один не мог предпринять такую акцию, да ему и не позволили бы этого сделать…

«На штыках понесем счастье и мир»

Признавая, что действия Тухачевского как полководца и командира в Варшавской операции были не вполне безупречны, Иссерсон утверждал, что зато никто из военных не понимал тогда так ясно, как именно Михаил Николаевич, политического значения наступления на Варшаву.

Он писал: «Как стратег и полководец Тухачевский показал себя в походе 1920 г. достойным великих идей Ленина: он понимал их и верил в них. Он был стратегом ленинского стиля. Вот почему он так рвался на Варшаву. Тухачевский видел в этом важную политическую задачу, имевшую в то время огромное международное значение».

К сожалению, Иссерсон не пролил света на значение этих слов, но недавние публикации в нашей печати позволяют понять, о чем шла речь…

Советско-польская война 1920 г. являла собой сложное переплетение национальных, классовых, территориальных и идеологических противоречий, в разрешении которых каждая сторона уповала на военную силу. Польша, обретшая долгожданную государственную независимость в конце 1918 г. после революции в Германии, не ограничилась восстановлением исторических рубежей бывшего Королевства Польского и с весны 1919 г. начала планомерно продвигаться в глубь советской территории, населенной литовцами, белорусами и украинцами. Это резко выделило польскую кампанию из других кампаний Гражданской войны: здесь военные действия впервые утратили междоусобный, братоубийственный характер и приобрели черты оборонительной войны против иноземного нашествия. Это изменило отношение народа к войне: в начале 1920 г., когда запахло войной с Польшей, десятки тысяч дезертиров, которых прежде невозможно было выманить из лесов ни угрозами, ни посулами, добровольно повалили на призывные пункты.

Успешное изгнание белополяков с оккупированных ими советских территорий в мае – июле 1920 г. в значительной степени объясняется патриотическим воодушевлением, воцарившимся в частях Красной Армии. Но в конце июля, когда войска Западного и Юго-Западного фронтов пересекли этническую границу польских земель, положение радикальным образом изменилось. Теперь защищали свое отечество польские войска, а Красная Армия вела бой за величайшую из химер – мировую революцию…

Ноябрьские события 1918 г. в Германии, советская власть в Венгрии и Баварии, революционный распад Австро-Венгрии, подъем рабочего движения в странах Антанты – как будто все говорило за то, что мир стоит на пороге всеобщей революции. Казалось, достаточно чуть-чуть подтолкнуть, помочь братьям по классу – и займется, заполыхает мировой пожар, который снесет прежние границы, дипломатию, нормы нравственности.

Пролетарское государство, доказывал Н. Бухарин, имеет право на красную интервенцию, поскольку распространение Красной Армии – это распространение социализма, пролетарской власти, революции. Ему вторил венгерский интернационалист Б. Кун, убеждавший, что международная революция созрела, что Красная Армия, вторгшаяся в пределы Германии, Польши, Венгрии, Чехословакии, получит поддержку восставшего пролетариата этих стран.

Ленин тоже не сомневался в близости мировой революции, но мысль его была масштабней и шла дальше, чем мысли его соратников. В усилении панской Польши он видел происки мирового империализма, избравшего эту страну для того, чтобы «увеличить барьер, углубить ту пропасть, которая отделяет пролетариат Германии от нас». Прорыв этого барьера означал бы практически полную победу мировой революции, так как со взятием Варшавы были бы разрушены Версальский мир и вся послевоенная международная система, а «Советская Германия, объединенная с Советской Россией, оказалась бы сразу сильнее всех капиталистических стран, вместе взятых».

Теперь понятно, что имел в виду Иссерсон, когда говорил о Тухачевском как о «стратеге ленинского стиля», понимавшем важность безостановочного движения на Варшаву для судеб мировой революции. Это подтверждается и знаменитым приказом № 1423, отданным Тухачевским перед началом июльской операции.

«Бойцы рабочей революции! Устремите свои взоры на Запад. На Западе решаются судьбы мировой революции. Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках понесем счастье и мир трудящемуся человечеству. На Запад!.. На Вильну, Минск, Варшаву – марш!» (Военно-исторический журнал. 1990. № 5. С. 31).

Обнародовав этот напыщенный приказ, Михаил Николаевич рассчитывал на то, что на Западном фронте события будут разворачиваться по схеме, которая всегда срабатывала на Восточном и Южном. Тем более что и здесь, наподобие Сибирского бюро ЦК РКП(б), успешно «размягчавшего» колчаковские тылы, 19 июля 1920 г. было сформировано Польское бюро ЦК РКП(б) под председательством Ф. Дзержинского. Позднее – 30 июля – Польбюро из своего состава образовало в Белостоке Временный революционный комитет Польши – Польревком – во главе с Ю. Мархлевским.

Но, увы, созданная Ревкомом местная милиция повернула оружие против Красной Армии!

«Мы нигде действенной и активной поддержки у польского пролетариата не встречали, – вспоминал один из участников тогдашних событий. – Польский рабочий проникнут национализмом, и шовинизм в этой армии играет огромную роль».

Свое объяснение крепости польского тыла дал и польский главком Ю. Пилсудский в своей известной книге «1920 год»:

«Подавляющее, громадное большинство населения относилось с глубоким недоверием, а зачастую и с явным недоброжелательством к Советам и к их господству, усматривая в них… господство невыносимого террора, получившего название еврейского. Поэтому-то я в течение всей войны никогда не боялся за то, что буду иметь в своем тылу какое-либо восстание» (с. 155).

Убедившись, что политический фактор на территории Польши не срабатывает, Тухачевский должен был все силы бросить на скрупулезную разработку военной стороны дела, но, увы, как раз эта сторона дела не была его сильной чертой…

Возможно, В. И. Ленин специально подгадал так, чтобы III конгресс Коминтерна проходил в Москве в период именно с 19 июля по 17 августа 1920 г., то есть как раз тогда, когда по расчетам Тухачевского и Главнокомандования Варшавская операция должна была завершиться эффектным взятием Варшавы. Заминки в проведении этой операции заметно нервировали его, и он, особенно к концу этого срока, не уставал требовать, чтобы Западный фронт «усилил свой нажим, хотя бы на несколько дней», чтобы он «налег из всех сил» и т. д.

Но все это ни к чему не привело, через полтора месяца после издания своего залихватского приказа Михаил Николаевич обнаружил себя во главе армий, стоявших едва ли не на тех же позициях, с которых они начали свой поход на Запад…

Как это ни удивительно, сокрушительное поражение, похоже, не произвело на Тухачевского сколько-нибудь серьезного впечатления, так как 20 августа, когда разбитые части его армий откатывались на исходные рубежи, он как ни в чем не бывало издал печально известный приказ по Западному фронту № 1847.

В нем объявлялось, что польская мирная делегация, прибывшая на переговоры в Минск, сплошь состоит из шпионов и контрразведчиков, использующих переговоры для добывания нужных им разведданных. Далее, утверждая, что «только на развалинах белой Польши может быть заключен мир», Михаил Николаевич обещал в следующий раз обязательно победить и объявлял «позор тому, кто думает о мире» до обещанного им взятия Варшавы…

Взбешенная этим приказом польская делегация пригрозила прервать переговоры, и Ленину пришлось на очередном заседании Политбюро «выразить самое суровое осуждение поступку тт. Тухачевского и Смилги, которые издали, не имея на то никакого права, свой хуже чем бестактный приказ, подрывающий политику партии и правительства».

Нашей делегации на советско-польских переговорах пришлось приносить полякам извинения и показывать постановление РВСР об отмене приказа РВС Западного фронта.

Вопрос о том, созрела ли Европа для мировой революции, обсуждался на IX партконференции (22–25 сентября 1920 г.).

Мнения разделились. Большинство – Троцкий, Дзержинский, Бухарин, Каменев и др. – считали: Европа была готова к революции, а неудача была чисто военной. Меньшинство же во главе с К. Радеком заявляли: Европа для революции не созрела, и поход на Варшаву был политическим просчетом. Ленин, настоявший на вторжении в Польшу вопреки сильной оппозиции, дипломатично уклонился от выяснения вопроса: кто виноват? Пусть будущие историки разбираются, был ли этот поход стратегической или политической ошибкой, заявил он.

Тухачевский в это время продолжал возглавлять Западный фронт, но действовал на этот раз против внутреннего врага: подавлял крестьянские мятежи в Западном крае и ликвидировал банды, поддерживаемые поляками. Прослышав о спорах по польской кампании, он не замедлил энергично поддержать большинство. Конечно же, твердил он, виноваты не политики, а военные: они могли выполнить поставленную им политическую задачу, но не сумели сделать этого(!).

Эта готовность молодого полководца выгораживать свое начальство была вознаграждена: Тухачевского не только не наказали, но дали новое назначение.

«Исключительно доблестно и умело руководил операцией»

Убедившись, что действия против иноземцев не задались Михаилу Николаевичу, Реввоенсовет направил его воевать снова с соотечественниками: 5 марта 1921 г. он возглавил 7-ю армию, которой было приказано подавить так называемый Кронштадтский мятеж. Мы говорим «так называемый» потому, что в трудах советских историков отсутствуют факты и сведения, необходимые для воссоздания сколько-нибудь достоверной картины событий, происшедших в Кронштадте ранней весной 1921 г.

Согласно официальной версии, эта было антисоветское выступление матросов и солдат кронштадтского гарнизона, инспирированное эсерами, меньшевиками и белогвардейцами при поддержке иностранных империалистов.

Используя политические колебания масс, вызванные разрухой, голодом и другими бедствиями Гражданской войны, заговорщики, возглавляемые бывшим генералом А. Козловским, на общегородском митинге 1 марта провели требование о свободе деятельности левых партий, упразднении комиссаров, свободе торговли и перевыборах Советов.

2 марта эти же заговорщики организовали фиктивный Временный революционный комитет во главе с матросом линкора «Петропавловск» С. Петриченко. В руках мятежников оказалась, таким образом, первоклассная крепость с 27-тысячным гарнизоном, двумя линкорами, ста сорока береговыми орудиями и более чем сотней пулеметов.

Вот каков был противник, с которым предстояло сразиться Михаилу Николаевичу и его 7-й армии. Верный своему обычаю, он, как недавно Варшаву, так и теперь Кронштадт решил взять «на хапок», уповая на то, что противник серьезного сопротивления не окажет.

8 марта – в день, назначенный им для штурма – он самоуверенно говорил газетному репортеру. «Все сообщения из Кронштадта подтверждают, что там полное разложение… Кронштадт испытывает голод… На мятеж при такой обстановке мог идти такой бездарный враг советской власти, как генерал Козловский… Наши боевые силы вполне закончили организационную работу и в великолепнейшем настроении стали на свои места… Разгром мятежников – дело ближайших дней» (Л. Никулин. Тухачевский. М., 1964. С. 139).

Отрезвление, как это часто бывало в операциях Тухачевского, наступило скоро и стремительно. «Первое наступление на Кронштадт, предпринятое 8 марта, – пишет энциклопедия «Гражданская война» (с. 311), – из-за слабой подготовки и недостатка сил (около 3 тыс. чел.) окончилось неудачей».

Это заставило командарма взяться за дело более серьезно. Численность 7-й армии была доведена в экстренном порядке до 45 тысяч человек, в Петроград для цементирования ненадежных частей прибыло около 300 делегатов X съезда партии, проходившего в это время в Москве.

Из опыта Варшавской операции Михаил Николаевич сделал тот вывод, что надо быть поближе к наступающим войскам, поэтому он решил разместить свой штаб в Ораниенбауме, чтобы не только наблюдать за наступающими колоннами, но и управлять их действиями с помощью телефона и медной подзорной трубы, подаренной ему некогда на Восточном фронте революционером-астрономом П. К. Штернбергом.

«Михаил Николаевич с ней не расставался, – вспоминает Никулин. – Была она у него до последних дней жизни. И под Кронштадтом он в нее все смотрел из Ораниенбаума на крепость…

Увы, ему ничего и не оставалось делать, кроме как смотреть на Кронштадт в подзорную трубу: по свидетельству В. Путны, командовавшего колоннами, наступавшими на южную часть города, телефонные провода, протянутые по льду залива, были перебиты при первых же выстрелах, и телефонная связь с командиром отсутствовала в течение всей операции. Полной химерой оказалась и система управления войсками с помощью разноцветных ракет, разработке которой Михаил Николаевич уделил немало внимания перед началом операции: никаких команд этими ракетами передать не удалось просто потому, что их никогда(!) не было на складах военного ведомства. Так что можно только дивиться утверждению А. Тодорского о том, что Тухачевский будто бы «исключительно доблестно и умело руководил операцией» по штурму Кронштадта.

«В ночь на 17 марта советские войска перешли по льду в наступление на Кронштадт и утром ворвались в город. После ожесточенных боев к утру 18 марта мятежники были разгромлены, потеряв убитыми свыше 1 тыс. человек, ранеными свыше 2 тыс. и захваченными в плен с оружием в руках 2,5 тыс. Около 8 тыс. бежало в Финляндию. Советские войска потеряли 527 убитыми и 3285 ранеными», – пишет энциклопедия «Гражданская война».

В 1926 г., разбирая эту операцию, Михаил Николаевич, по словам Никулина, «по своему обыкновению не выделял собственных заслуг. Между тем изучение действий командования 7-й армии убеждает в том, что операция была задумана и выполнена блестяще». Ну, естественно: как всегда!

Эта официальная версия кронштадтских событий не подвергалась сомнению вплоть до последнего времени.

Первым нарушил молчание писатель М. Кураев, опубликовавший в «Новом мире» повесть «Капитан Дикштейн». Еще более страшную правду о Кронштадте опубликовал в своих воспоминаниях участник событий семидесятилетней давности И. Ермолаев (Дружба народов. 1991, № 3. С. 182–189).

По его словам, для кронштадтского гарнизона были полной неожиданностью сообщения газет, которые 3 марта 1921 г. объявили о том, что в городе вспыхнул белогвардейский мятеж во главе с бывшим генералом Козловским («которого, кстати, мы и в глаза не видели»). Обеспокоенные тем, что их справедливые требования (облегчить положение крестьян, отменить продразверстку, ликвидировать продотряды, допустить свободу торговли) квалифицируются как белогвардейский мятеж, кронштадтцы стали создавать ревкомы в частях гарнизона. 6 марта делегация во главе с членом ревкома Вершининым вышла на материк для переговоров, но была арестована и расстреляна.

7 марта начался обстрел Кронштадта, который отвечал редкими выстрелами с линкора «Севастополь». Хотя основная часть гарнизона не хотела обострения событий и ждала X съезда партии, штурм 8 марта был отбит легко.

Решения съезда об отмене продразверстки и замене ее продналогом, о допущении свободной торговли, о снятии продотрядов заметно изменили настроение гарнизона, возникла надежда на мирное разрешение конфликта. И 10 марта на материк вышла вторая делегация во главе с членом ревкома Перепелкиным. Но, увы, ее постигла участь первой: арест и расстрел.

«А поступавшие с материка сведения говорили, что в район Ораниенбаума продолжают прибывать крупные воинские части во главе с командармом Тухачевским, – вспоминает Ермолаев. – Все это еще более убеждало нас, что, отвергая всякие переговоры, Троцкий, Зиновьев и Ворошилов твердо решили расправиться с нами вооруженной силой. На такую братоубийственную бойню гарнизон не мог пойти. Вместо серьезного вооруженного сопротивления решено было уйти на финскую территорию, о чем ревком и договорился с правительством Финляндии».

16 марта отряды прикрытия заняли свои позиции и кронштадтцы начали отход. На рассвете 17 марта войска Тухачевского ринулись на штурм, и отряды прикрытия вступили в свой последний бой. 18 марта, когда большая часть кронштадтского гарнизона достигла финского берега, оборона города была прекращена. Часть отрядов прикрытия также добралась до Финляндии, другая часть сдалась на милость победителей.

И тут, как некогда в Свияжске, вновь сошлись пути Тухачевского и Троцкого. По собственной инициативе взяв на себя политическую ответственность за последствия, Лев Давидович принялся «каленым железом» выжигать Кронштадт, «этот очаг контрреволюции».

«По распоряжению Троцкого была учинена форменная резня, – пишет писатель В. Успенский (Мужество. 1991. № 2. С. 38). – Кровь текла по улицам Кронштадта, смешиваясь с весенними ручьями… Это была дикая свирепая вакханалия, которой нет никаких оправданий. Не с лучшей стороны проявил себя и Тухачевский… Когда ему впоследствии напоминали о кронштадтской резне, отделывался короткой фразой: «Я выполнял приказ».

Эта дорого обошедшаяся русскому народу исполнительность была по достоинству оценена начальством, и вскоре после Кронштадта Тухачевский получил новое назначение, на котором ему довелось не только исполнять, но и самому отдавать кровавые приказы…

В апреле 1921 г. Э. Склянский, заместитель Троцкого по РВСР, представил Ленину записку с предложением направить на подавление крестьянского восстания в Тамбовской губернии М. Н. Тухачевского, набившего себе руку на карательных акциях в Западном крае и Кронштадте. По всей видимости, это предложение никаких возражений не вызвало и было утверждено в рабочем порядке. Но Михаилу Николаевичу зачем-то понадобилось придумать целую историю с этим назначением.

Красноармейцы отказывались выполнять преступные приказы.

В капитальном труде «В. И. Ленин: Биографическая хроника» сообщается, что 20 апреля 1921 г. «Ленин беседует с М. Н. Тухачевским о положении в Тамбовской губернии».

Сообщение это основано на воспоминаниях А. И. Тодорского, который в апреле 1921 г. находился на Кавказе, лично присутствовать на этой встрече не мог и, по-видимому, вспоминал о ней со слов самого Михаила Николаевича. Об этой встрече слышал не один Тодорский. Л. Никулин на с. 146 своей книги тоже писал:

«Близкие Тухачевского слышали от него самого рассказ о том, как сердечно его принял Владимир Ильич, который был очень доволен действиями командарма 7-й армии и сразу же, во время разговора, предложил ему покончить с кулацким восстанием банд Антонова в Тамбовской губернии».

Об этой странице жизни Тухачевского было известно очень мало, и лишь в самое последнее время ее весьма обстоятельно с привлечением большого архивного материала исследовал борисоглебский историк В. Самошкин, на публикации которого мы в основном и опираемся при изложении карательной деятельности Михаила Николаевича в Тамбовской губернии.

К моменту знаменательного разговора с Лениным крестьянская война в Тамбовской губернии полыхала уже восемь месяцев и ее переломный момент был уже позади. По инициативе местных партийных руководителей продразверстка в Тамбовской губернии была заменена продналогом еще в начале февраля, что сняло главную, экономическую причину восстания. Одновременно в области были сосредоточены значительные военные силы: 40 тыс. штыков и сабель, 463 пулемета, 63 орудия, 8 самолетов, 4 бронепоезда, 7 бронелетучек и 6 броневиков. Им противостояли две антоновские армии общей численностью 18 тыс. человек при 25 пулеметах и 5 орудиях. Неудивительно, что при таком перевесе сил антоновские регулярные части были обречены.

И действительно, 22 марта командующий войсками Тамбовской губернии командарм А. В. Павлов нанес обеим антоновским армиям тяжелые поражения, после чего инициатива полностью перешла в руки красноармейских частей. И в этот момент на Тамбовской земле появился новый командующий…

Прибыв в Тамбов 12 мая 1921 г., Тухачевский нашел дилетантскими действия местных властей, смотревших на события в губернии как на мятеж. Нет, считал Тухачевский, «в районах прочно вкоренившегося восстания приходится вести не бои и операции, а, пожалуй, целую войну, которая должна закончиться полной оккупацией восставшего района».

В соответствии с таким воззрением войска Тамбовской губернии начали усиленно пополняться, и к концу мая их общая численность с вспомогательными частями и обслуживающим персоналом достигла 120 тыс., из которых непосредственно в боевых действиях должны были участвовать 53 тыс. бойцов при поддержке артиллерии, бронепоездов и авиации.

28 мая эта армада двинулась на повстанцев и к 20 июля антоновские полки и крупные отряды были уничтожены.

В начале июля 1921 г. В. И. Ленин, помнивший, что 27 апреля Политбюро ЦК РКП(б) дало Тухачевскому месяц на ликвидацию мятежа, запросил РВС Республики: «Как дела у Тухачевского? Все еще не поймал Антонова?»

На этот запрос Михаил Николаевич поспешил 16 июля представить докладную записку, в которой горделиво сообщал, что в результате проведенной им операции кулацкий мятеж ликвидирован и советская власть восстановлена повсеместно.

Заявление, не полностью соответствовавшее действительности. При подавляющем превосходстве в силах Тухачевский не смог справиться с поставленной ему военной задачей: 1-я армия мятежников 14 июня 1921 г. ушла на Дон, и ее потом пришлось ликвидировать войскам Воронежской губернии. Сам же Антонов скрылся и с 1200 повстанцами действовал в Тамбовской губернии еще целый год – до июня 1922 г.

Таким образом, чисто военный вклад Тухачевского в подавление антоновского восстания был весьма скромным, лавры же покорителя Тамбовщины он стяжал невиданными до того карательными действиями против собственного народа.

Ленин и его соратники хорошо понимали, что не всякому военачальнику можно поручить карательную экспедицию. Для этого нужны особо безжалостные, особо равнодушные к человеческой жизни люди, способные ради продвижения, ради карьеры хладнокровно и систематически планировать уничтожение простых людей, которые, не помышляя о власти, жили, работали, растили детей. И вдруг без всякой вины с их стороны были обобраны, обречены на голод и ввергнуты в кровавую карусель, придуманную утонченными интеллигентами, которые на досуге мастерили скрипочки, а в служебное время составляли инструкции по убиению женщин и стариков.

Сейчас, через семьдесят с лишним лет, опубликованы печально известные приказы Тухачевского № 130 и 171, в момент их первого обнародования преподнесенные как меры «наиболее безболезненной и бескровной ликвидации эсеро-бандитизма».

Расстрел на месте угрожал людям, спрятавшим оружие или отказавшимся назвать свое имя. В деревнях, где подозревалось наличие спрятанного оружия, приказывалось брать заложников и расстреливать их, если оружие не сдают. За укрывательство бандитов, их родственников или имущества крестьянская семья выселялась, имущество конфисковывалось, а старший работник в семье расстреливался на месте без суда! В случае бегства семьи повстанца имущество раздавалось соседям, а дом сжигался.

Даже читать эти приказы страшно, а ведь они неукоснительно приводились в исполнение! В публикациях В. Самошкина приведено несколько донесений так называемых политпятерок, руководивших проведением «чисток» по приказам Тухачевского.

26 июня в селе Туголуково были взяты заложники, после чего населению предложили выдать бандитов и оружие. По истечении двухчасового срока на глазах у всего села было расстреляно пять заложников, и крестьянский мир дрогнул: за два дня население выдало 68 повстанцев и 88 дезертиров. 27 июня в деревне Остроуховка было взято 30 заложников, через несколько часов 10 из них было расстреляно.

«Расстрел произвел на граждан ошеломляющее впечатление, – писали члены «политпятерки». – Все крестьяне в один голос заявили, что пойдут всем селом и представят все оружие; немедленно было выдано 5 бандитов».

Были села, в которых заложников расстреливали в два и даже в три захода, чтобы «произвести на население нужное впечатление».

Одновременно со зверскими расправами в селах и деревнях красноармейские части вели планомерное прочесывание труднопроходимых лесов, предваряемое массированными артобстрелами по площадям и бомбардировками с воздуха.

Во время выкуривания остатков антоновских частей из заболоченных лесов вдоль реки Ворона молодые курсанты-химики предложили Тухачевскому применить против мятежников отравляющие газы. Михаил Николаевич поддержал это предложение, но предостерег молодежь, показав себя рачительным хозяином. «Во всех операциях с применением удушливого газа надлежит провести исчерпывающие мероприятия по спасению находящегося в сфере действия газов скота» (Труд. 21.10.1990).

Есть немало людей, которые считают, что нельзя возлагать на Тухачевского моральную ответственность за карательную деятельность против соотечественников: ведь он исполнял приказы политической власти, которая квалифицировала события на Тамбовщине как контрреволюционные мятежи. Но эти события были настолько неординарными, настолько из ряда вон выходящими, что ссылками на исполнение приказов оправдать Михаила Николаевича очень трудно.

По свидетельству В. Самошкина, «слишком жестокая карательная политика тамбовских властей вызывала несогласие и ропот у многих командиров и красноармейцев. Некоторые отряды отказывались выполнять приказы по уничтожению деревень. Немало бойцов, не желая идти под трибунал за невыполнение подобного приказа, дезертировали или переходили… на сторону повстанцев. А те, кто не становился дезертиром или перебежчиком, но писал протесты в различные инстанции, сурово наказывались в дисциплинарном порядке» (Литературная Россия, № 43, 1990).

А Тухачевский? Почему он не отказался от назначения? Ведь не мог же он не знать, что за операции предстоят ему на тамбовской земле! Почему он не пошел к Ленину и Троцкому и не сказал им, что порученное ему дело не только неправедно и бесчеловечно, но просто преступно? Ведь не расстреляли же бы его за это. Ну конечно, могла пострадать карьера, но зато не легла бы на него кровь невинно убиенных. Но, как видно, сотни людей, убитых в соответствии с составленными им инструкциями, ничего не значили по сравнению с карьерой. И карьера не пострадала…

«Причисленный…»

22 мая 1920 г. в разгар проваленной Тухачевским майской операции Западного фронта приказом Реввоенсовета Республики он был «причислен к лицам с высшим военным образованием».

До него такого причисления были удостоены лишь два офицера старой армии – полковник А. А. Бобрищев и капитан И. Н. Захаров. Третий – Тухачевский – был, таким образом, самым младшим по чину, подпоручиком. И конечно, право «считаться образованным» было дано Михаилу Николаевичу не случайно…

Мы уже говорили о том, что в годы Гражданской войны на многие высшие командные должности в РККА пришлось мобилизовать сотни генералов и старших офицеров старой русской армии. Эта ленинская линия на широкое использование высококвалифицированных военных специалистов в строительстве Красной Армии далеко не всеми была принята с одобрением.

С одной стороны, против нее ополчилась так называемая военная оппозиция – работавшие в армии профессиональные революционеры с дореволюционным партийным стажем, малосведущие в военном деле и чрезмерно уповавшие на подпольные и партизанские методы ведения Гражданской войны. В их числе мы видим К. Е. Ворошилова, А. С. Бубнова, Ф. И. Голощекина, Р. С. Землячку, С. К. Минина, Е. М. Ярославского и др.

С другой стороны, против использования военспецов выступали так называемые офицеры военного времени – прапорщики и поручики, прошедшие в годы Первой мировой войны ускоренные курсы военных училищ, повоевавшие на фронте и добровольно перешедшие на сторону революции. Решив делать карьеру в Красной Армии и вступив для этого в РКП(б), эти красные командиры особенно ревниво относились к военспецам, которые были о них весьма невысокого мнения.

Один из первых военных советников Ленина, бывший генерал М. Д. Бонч-Бруевич, характеризуя обстановку в русской армии перед революцией, писал. «Опытный младший и средний командный состав армии был в значительной части своей выбит в кровопролитных боях первого года войны На смену ему пришли те самые прапорщики, о которых в народе язвительно говорили, что «курица не птица, а прапорщик не офицер», и так называемые офицеры военного времени… выслужившиеся во время войны, но не получившие нужной военной подготовки Обе эти категории, несмотря на храбрость и другие достоинства, не умели воспитывать солдат и поддерживать в них тот порыв, без которого победа невозможна при любой технике и стратегии» (М. Д. Бонч-Бруевич. Вся власть Советам. С. 221).

Тухачевский по возрасту и малости чина в старой армии не только принадлежал к этой когорте краскомов, но и претендовал на роль ее лидера. На эту роль его, по-видимому, толкал Троцкий, решивший сделать молодых военспецов-коммунистов своей опорой в армии. И нужно отдать должное выбору Троцкого: Тухачевский прекрасно подходил для этой роли…

Как и многие его сверстники, он был преисполнен желчной неприязни к бывшим полковникам и генералам, которых не уставал обвинять, как это ни удивительно, в профессиональной непригодности. Создается впечатление, что всякий офицер, имевший в старой армии чин выше капитана, вызывал у Михаила Николаевича прилив раздражения.

Что бы ни говорили о первом начальнике Тухачевского на Восточном фронте Муравьеве, это был подполковник, прошедший всю мировую войну, успешно ликвидировавший мятеж Керенского – Краснова и занимавший высшие командные посты на Украине.

А вот как характеризует его подпоручик Тухачевский, проведший войну в плену и получивший должность командарма чиновничьей службой в Военном отделе ВЦИК: «Теоретически Муравьев был очень слаб в военном деле, почти безграмотен. Обстановки он не умел оценить. Его задачи бывали совершенно нежизненны. Управлять он не умел. Вмешивался в мелочи, командовал даже ротами. У красноармейцев заискивал».

В июле 1919 г., стремясь дезавуировать ненавистных ему военспецов высокого ранга, он в письме с Восточного фронта в Реввоенсовет доносил: «Эта война слишком трудна и для хорошего командования требует светлого ума и способности к анализу, а этих качеств у русских генералов старой армии не было… Среди старых специалистов трудно найти хороших командующих. Уже пришло время заменять их коммунистами…»

А 19 декабря 1919 г. в докладе, написанном специально для Ленина, он снова дает крайне уничижительную оценку старым военспецам: «У нас принято считать, что генералы и офицеры старой армии являются в полном смысле слова не только специалистами, но и знатоками военного дела… На самом деле русский офицерский корпус никогда не обладал ни тем, ни другим качеством. В своей большей части он состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых и лишенных всякой инициативы… Хорошо подготовленный командный состав, знакомый основательно с современной военной наукой и проникнутый духом смелого ведения войны, имеется лишь среди молодого офицерства. Среди старого офицерства способные начальники являются исключениями».

Тогда же на основе этого материала Тухачевский в Академии Генерального штаба прочел лекцию «Стратегия национальная и классовая», претендующую стать его вкладом в теорию военного искусства. А Реввоенсовет, чтобы укрепить его позиции в конфронтации с известными профессорами Академии и военными теоретиками, поспешил причислить его к лицам с высшим военным образованием.

Спустя пять лет теоретические соображения Михаила Николаевича были использованы в практических целях военной оппозицией, о которой наши историки молчали вплоть до самого последнего времени…

Вопрос об отказе от услуг старых военспецов был поднят во второй половине 1924 г. группой командиров-коммунистов Красной Армии, в числе которых были С. С. Вострецов, Г. Д. Гай, И. К. Грязнов, П. Е. Дыбенко, Н. Д. Каширин, Я. Ф. Фабрициус, И. Ф. Федько, Г. Д. Хаханьян и др. Все эти командиры вступили в РКП(б) в 1917–1920 годах, имели минимальное или не имели совсем военного образования, но в боях Гражданской войны приобрели кое-какой командный опыт, который будто бы давал им право говорить о развале РККА, связанном с засильем-де старых спецов, классово чуждых советской власти. Линия партии на ускоренную подготовку красных командиров уже в ходе Гражданской войны позволила уменьшить число старых военспецов в руководящих органах Красной Армии. Если в 1918 г. оно составляло 75 %, то в 1921 г. – снизилось до 34 %. Вот против этих-то 34 % и ополчились представители военной оппозиции.

«Авторы письма считали, – пишет профессор Ю. И. Кораблев в газете «Советская Россия» от 21.2.1988, – что необходимо произвести чистку армии от спецов и негодных стариков, что пролетарские командиры подготовлены к тому, чтобы заменить военспецов и командовать единолично».

В 1924 г. непосредственной военной угрозы Республике не было, молодая военная оппозиция имела за плечами и неплохой боевой опыт, и немалые заслуги перед советской властью, а главное, ее нельзя было заподозрить в «классовой чуждости». Этим обстоятельством, по-видимому, и решил воспользоваться Сталин для окончательного очищения органов военного управления от старых военспецов, к которым он питая давнишнее устойчивое недоверие. Со второй половины 20-х годов красные командиры из бывших прапорщиков и поручиков, вытесняя старых военспецов, стали быстро заполнять высшие командные посты в РККА, не утруждая себя серьезной профессиональной учебой.

Достаточно сказать, что из пяти военачальником, которым в 1935 г. было присвоено высокое звание Маршалов Советского Союза, только С. М. Буденный не счел для себя зазорным в 49 лет окончить Военную академию им. М. В. Фрунзе. Ни К. Е. Ворошилов, ни А. И. Егоров, ни В. К. Блюхер не изыскали возможностей для учебы. Не смог выкроить для нее времени и М. Н. Тухачевский, самый младший из маршалов по возрасту. Да и чему мог он научиться в Академии, которую сам одно время возглавлял и в которой читал лекции о разрабатываемой им классовой стратегии?

Стратегические химеры Тухачевского

5 августа 1921 г., через год с небольшим после «причисления», бывший подпоручик, никогда не учившийся в высшем военном учебном заведении, становится начальником Военной академии РККА. По воспоминаниям одного из коллег, первая лекция Михаила Николаевича вызвала у старых профессоров, видных военачальников и крупных военных специалистов настоящий шок.

«Наши русские генералы, – говорил с кафедры молодой военачальник, только что проигравший одно из важнейших сражений этого периода, – не сумели понять гражданскую войну, не сумели овладеть ее формами. Лишь на базе марксизма можно обосновать теорию гражданской войны, то есть создать классовую стратегию. Пока что опыт гражданской войны в академии не анализируется и зачастую даже сознательно игнорируется старыми генералами».

Эти граничащие с доносом поношения в адрес образованных и авторитетных военных теоретиков русской армии поневоле заставляют вспомнить то нелицеприятное мнение, которое сложилось о Тухачевском у генерал-майора К. Шпальке, не раз встречавшегося в 20-х годах с Михаилом Николаевичем в Германии.

Отмечая необычайную переменчивость, «лабильность» характера Тухачевского, Шпальке писал, что сама стремительность его карьеры заставляет предполагать в нем «чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти стороной неисчислимые рифы в водовороте революции»

Опубликованные ныне архивные документы показывают, что в поношении авторитетов русской армии Тухачевский солидаризовался с С. К. Мининым – видным партийным деятелем, участником военной оппозиции на VIII съезде РКП(б).

Выступая на съезде в марте 1919 г., Минин говорил: «Генералы и генштабисты… никакой пользы для Красной Армии принести не могут… Маневренной войны практически они не знали. Историю и теорию ее они забыли. В ведении малой войны, а тем более классовыми силами, совершенно несведущи. Лишенные всяких зачатков инициативы… развращенные привилегиями, угодничеством, бюрократизмом и культом диплома и значка, они могут только подавлять волю и творчество широких масс» (Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 188).

Но еще более поразительно то, что сама классовая стратегия, на создание которой претендовал и которой так гордился Тухачевский, оказалась не чем иным, как перепевом соображений «штафирки» Минина, изложившего их на том же VIII съезде.

Сердцевиной классовой стратегии Минин считал солидарность рабочего класса во всех странах в преддверии мировой революции. В этих условиях мировой пролетариат должен одновременно с операциями Красной Армии использовать и «нерегулярные силы своего класса, живущие в тылу оперативных линий своего противника. Организованное, разработанное по определенному плану и согласованное ведение так называемой малой позиционной войны классовыми повстанческими отрядами в тылу противника наполовину облегчит боевую работу регулярной Красной Армии».

Ясно, что если перед Красной Армией будет находиться деморализованный, разложившийся, лишенный боевого духа противник, то в чем ее главная задача? Только в том, чтобы успевать охватывать, уничтожать, рассеивать, пленять. А для этого нужны быстрота, легкость, подвижность. И Минин в основных чертах набрасывает план преобразования и перевооружения Красной Армии.

«Пехотные части должны отличаться крайней подвижностью, гибкостью и удобоуправляемостью. Аппарат управления и технического обслуживания армии должен быть сокращен до минимума, что легко позволит изжить канцелярщину и формализм старых буржуазных штабов и военно-хозяйственных управлений… Требуется спешное и усиленное формирование конницы… а также формирование легкой полевой артиллерии, конных и мотоциклетных пулеметных команд, броневиков и бронепоездов и необходимо полное игнорирование минометного и газового дела, а равно и других громоздких видов оружия…»

Когда читаешь Минина, трудно отделаться от впечатления, что перед тобой оригинал, сжатый набросок концепции, которую всю жизнь популяризовал и шлифовал Тухачевский, не устававший твердить, что вражеские вооруженные силы некрепки, поскольку имеют смешанный классовый состав, содержат в своих рядах множество классово солидарных с Красной Армией пролетариев. Поэтому она должна нанести только первый, достаточно сильный удар по капиталистической стране, утверждал Михаил Николаевич, и в ней тут же восстанет рабочий класс, свергнет власть угнетателей, и пролетарские армии стройными рядами двинутся навстречу наступающим красноармейцам. Отсюда получалось, что главная цель советских войск в том, чтобы вызвать восстание рабочего класса в тылу противника. Отсюда автоматически вытекало пренебрежение Тухачевского к вопросам оборонительного боя; повышенный интерес к легким высокоподвижным средствам наступления, эффективным лишь при полной деморализации противника и отсутствии организованного сопротивления; удивлявшее многих пристрастие ко всякого рода диверсионным средствам, призванным сеять панику в тылу вражеской армии и тем содействовать восстанию рабочего класса.

Если идеи Минина, изложенные на партийном съезде, не могли стать предметом широкого обсуждения в военных кругах, то их популяризация в стенах Военной академии не была обойдена вниманием военных специалистов, как бы разделившихся на два лагеря – сторонников стратегии сокрушения во главе с Тухачевским и сторонников стратегии истощения, или измора, во главе с крупным теоретиком, бывшим генералом А. А. Свечиным.

Серьезный специалист, ясно понимавший тщету большевистских упований на классовую солидарность иностранных рабочих, он предостерегал против наблюдавшегося в Красной Армии неуважения к обороне; доказывал, что она труднее наступления; что наступать на всех фронтах невозможно; что не сможет наступать тот, кто не умеет обороняться.

В 1923 г. Свечин опубликовал работу «Стратегия», в которой выдвигал стратегическую оборону как базу для последующего перехода в наступление. Но труд этот вышел в свет не вовремя, политическое руководство страны перестало заниматься вопросами подготовки армии к войне, уповая на успех подготавливаемой Коминтерном революции в Германии.

Осенью 1923 г. в Берлин прибыли инкогнито Тухачевский, Уборевич, Якир и другие военачальники, которые должны были возглавить германские революционные полки и ударить по Польше с запада, навстречу движущимся с востока частям Красной Армии. Уверенность в успехе этого предприятия была тогда так велика, что по приказу Троцкого красноармейцы загодя изучали язык эсперанто для общения с международным пролетариатом.

Провал коминтерновской авантюры привел к серьезным изменениям в руководстве РККА. Троцкого сменил Фрунзе, а после его смерти – Ворошилов. Вооруженные силы были переведены на смешанную систему регулярной армии и территориальных частей до тех пор, пока экономические возможности не позволят создать двухмиллионную регулярную, оснащенную первоклассной боевой техникой армию.

Военные доктрины государств – тайна за семью печатями, старательно скрываемые от глаз непосвященных, так что даже сегодня об их сути можно строить лишь более или менее обоснованные догадки.

По изысканиям московского инженера Л. Н. Рыжкова, в начале 20-х годов в РККА возобладала стратегия партизанской диверсионной войны на своей территории с нанесением бомбовых ударов с воздуха по вражеским столицам и промышленным центрам.

Проповедуемая И. П. Уборевичем, И. Э. Якиром и Я. Б. Гамарником партизанская стратегия базировалась на территориальном принципе обучения армии; призывников учили скрываться в лесах и горах, отыскивать базы продовольствия и оружия; их обучали подрывному делу и марш-броскам с полной выкладкой.

Одновременно в 20-х годах усиленно разрабатывались грузоподъемные бомбардировщики с большой дальностью действия и тяжелые истребители сопровождения, а также изощренная диверсионная техника.

Тухачевский разрабатывал другую стратегию – стратегию войны малой кровью на чужой территории, в которой главный удар делался на легкую, маневренную, скоростную технику, способную стремительно продвигаться в глубь вражеской территории.

Первая попытка протолкнуть эту доктрину в верха закончилась конфузом. Узнав, что Тухачевский предлагает в течение года построить 50–100 тыс. легких быстроходных танков, И. В. Сталин поспешил снять его с поста начальника Штаба РККА и назначить главнокомандующим войсками Ленинградского военного округа.

Но прошло несколько лет – и стало ясно, что солдаты, полуобученные в рамках партизанской стратегии, окажутся неспособными вести сложные, квалифицированные боевые действия с технически вооруженным сильным противником.

И с этого момента вновь стала восходить звезда Тухачевского: 19 июня 1931 г. он стал заместителем председателя РВС СССР и начальником вооружений РККА…

«Новое только то, что взято из-за границы»

В этой небольшой работе невозможно дать сколько-нибудь полный анализ деятельности М. Н. Тухачевского в области вооружения Красной Армии. Но некоторую общую, интегральную оценку ее можно обнаружить в отзывах наших потенциальных противников.

Начальник германского генерального штаба Ф. Гальдер в своем «Военном дневнике» накануне нападения на Советский Союз не раз упоминал о совещаниях, на которых Гитлер, подбадривая своих генералов, твердил им об устарелости и несовершенстве советских самолетов, пушек и танков.

На совещании в Бергхофе 8–9 января 1941 г. фюрер подвел общий итог: «Русское вооружение: материальная часть устарела. Новое только то, что взято из-за границы».

Сейчас известно, что Гитлер тогда еще не знал о последних образцах советского оружия, созданных накануне войны, поэтому его уничижительная оценка относится именно к тем, которые были поставлены на вооружение во времена Тухачевского Возникает вопрос: чем же руководствовался на протяжении своей пятилетней деятельности начальник вооружений РККА, снабжая армию оружием, которое вызвало у противника такое пренебрежение?

Увы, все той же классовой стратегией, уповавшей на отсутствие серьезного сопротивления со стороны деморализованного противника и на дружескую поддержку восставшего пролетариата противной державы.

Мемуаристы в один голос утверждали, что Тухачевский пристально следил за развитием военной техники на Западе, что его не раз заставали поздним вечером в кабинете за чтением немецких, английских, американских журналов. Казалось бы, чего лучше? Но не требуется особой проницательности, чтобы понять: ни одна страна не допустит публикации в открытой печати каких-либо сведений о разработках, которые ее специалисты считают действительно важными для обороны страны. Так, в предвоенные годы англичане не печатали ничего существенного о своих радарах, истребителях «спитфайр» и турбореактивных двигателях. Немцы помалкивали о неконтактных минах, кумулятивных боеприпасах и пикирующих бомбардировщиках. Американцы не распространялись об аэрофинишерах для авианосцев, дешифровальных машинах и мощных морских орудиях. Зато в журналах тех лет много писали о взрывах на расстоянии, о радиоуправляемых катерах и танках, об универсальных пушках, способных стрелять по воздушным и наземным целям и выступать в роли то пушки, то гаубицы.

Похоже, что Тухачевский далеко не всегда мог критически отнестись к экзотическим новинкам, принимал нередко на веру сведения, обнаруженные в иностранных журналах. Вот некоторые новинки, которые он насаждал и поддерживал: радиоуправляемые торпедные катера, «авианосная авиация» – транспортировка истребителей на крыльях тяжелых бомбардировщиков, танковые рейды, массовая высадка воздушных десантов, безоткатные орудия.

В разработке этих и других поддержанных Тухачевским экзотических идей участвовали талантливые конструкторы и ученые, которые приобрели полезный практический опыт в решении технических проблем, пригодившийся потом во многих отраслях советской промышленности. С этим спорить нельзя. Но сами идеи, вызвавшие к жизни эти разработки, имели нулевую или весьма ограниченную боевую ценность.

Например, разработка радиоуправляемых торпедных катеров была выполнена специалистами на высоком научно-техническом уровне, они были испытаны и приняты на вооружение. Но никакого боевого эффекта это дорогостоящее оборудование не дало: вражеская авиация, господствовавшая в воздухе, просто-напросто не давала подняться самолету, с которого катера должны были наводиться на цель. Видимо, надо было тщательнее обосновывать целесообразность внедрения подобных новинок на флоте.

Другой пример: за «рейдовую психологию», усиленно внедрявшуюся в сознание молодых командиров-танкистов, пришлось заплатить большой кровью в первые дни войны. Действуя в соответствии с наставлениями, выработанными Тухачевским, они бросали свои непереформированные танковые корпуса, состоявшие из легких танков Т-60, Т-26 и БТ, во встречные контратаки на фашистские танковые колонны. И в первые же часы боя теряли до 90 % боевого состава. Во время контратаки 5-го и 7-го корпусов в районе Орши немцы уничтожили около 700 советских легких танков. И потом, делая крюк, прогоняли колонны советских пленных мимо этих груд обожженного, искореженного металла для подавления их морального состояния.

Биографы Тухачевского много и восторженно пишут о массированных авиадесантах на маневрах 1934–1935 гг., будто бы насмерть поразивших иностранных военных представителей. Но по воспоминаниям советского посла в Лондоне И. М. Майского видно, что английские военные не были поражены новинкой Тухачевского, рассчитанной на полную деморализацию противника и на отсутствие у него организованной противовоздушной обороны. Несмотря на все доводы Тухачевского, англичане «считали десантные операции малополезными и опасными», и надо сказать, что они оказались правы.

Когда немцы попытались воспользоваться этой идеей для захвата острова Крит в мае 1941 г., потери людей и техники оказались такими, что навсегда подкосили гитлеровские воздушно-десантные войска, которые никогда больше крупных десантных операций не проводили. К такому же результату привел и советский авиадесант в районе Вязьмы в 1942 г., когда десантники понесли тяжелые потери еще в воздухе до приземления. Более или менее удачный исход авиадесанта союзников в Нормандии в 1944 г. объясняется практически полным бездействием немецкой ПВО.

Биограф полководца В. М. Иванов утверждает, что будто благодаря Тухачевскому советская артиллерия избежала вредного увлечения универсализацией артиллерийских орудий, которой увлекались тогда за рубежом.

Увы, в действительности это было совсем не так. Видный советский артиллерийский конструктор В. Г. Грабин вспоминал, что на полигонных испытаниях именно Тухачевский не проявлял никакого интереса к специальной дивизионной пушке, разработанной грабинским коллективом в инициативном порядке, от обсуждения вредности универсализма в артиллерии упорно уклонялся и даже укорял Грабина за приверженность к ствольной артиллерии вообще. Тухачевский доказывал Грабину, что ствольная артиллерия обречена, что она будет полностью заменена безоткатными динамореактивными пушками, и призывал конструктора не тратить времени на заведомо обреченное дело и быстрее переключаться на проектирование безоткатных пушек.

Грабин подробно разъяснял военачальнику достоинства и недостатки динамореактивных пушек.

«Безоткатные орудия, – говорил он Тухачевскому, – имеют то преимущество, что при одинаковой мощности они легче классических пушек. Но у них есть ряд недостатков, притом существенных, которые совершенно исключают возможность создания всей артиллерии на этом принципе… Безоткатные пушки могут и должны найти себе применение, но только как пушки специального назначения».

Но переубедить Тухачевского Грабин так и не смог.

«По-видимому, искренне убежденный в своей правоте, – писал Василий Гаврилович о Тухачевском, – он не мог доказать ее, но, как человек увлекающийся, горячий, не считал для себя возможным отступать. Как я понял, ему до сих пор не только никто не возражал относительно его идеи перевода всей артиллерии на динамореактивный принцип, но даже поддакивали… Я же как специалист не мог, не имел права не возражать. Мне стало ясно, что вопрос о применении динамореактивного принципа и роли безоткатных пушек в нашей артиллерии может быть решен только в самых верхах. И действительно, впоследствии классическая артиллерия была восстановлена в своих правах» (Октябрь, 1986. № 11. С. 149–150).

При внимательном изучении исторических материалов невозможно отделаться от мысли, что Тухачевский, будучи не в состоянии критически оценивать то, что он почерпывал в иностранных журналах, расходовал значительные средства на крупномасштабные эксперименты, вдохновленные идеями, которые западным специалистам представлялись бесперспективными, и этим, увы, давал основания для подозрений в намеренном растранжиривании народных средств.

Похоже, опыт гражданской войны в Испании, где немцы и итальянцы впервые продемонстрировали действительно важные военные новинки, раскрыл И. В. Сталину глаза на действительное положение дел в области нашего вооружения. Вывести нашу военную технику из тупика ввиду угрозы надвигающейся войны могли только экстренные меры. И они были приняты!

Не благодаря Тухачевскому, а вопреки ему

В энциклопедии «Великая Отечественная война 1941–1945» (М., 1985. С. 815) опубликована интересная таблица – «Производство важнейших видов военной техники в СССР и в фашистской Германии с июля 1941 по август 1945». Она показывает, что Советская Армия за время войны имела подавляющее превосходство над немцами в трех видах вооружения: пистолетах-пулеметах (5-кратное), в минометах (4,42-кратное) и танках и самоходных орудиях (2,22-кратное).

Какую же роль сыграл в разработке и производстве этих видов оружия Тухачевский, отвечавший в первой половине 30-х годов за вооружение Красной Армии?

Возьмем пистолеты-пулеметы. В 1927 г. известный советский оружейник Ф. В. Токарев «по собственной инициативе и без заказа и отпуска средств» сконструировал и построил под револьверный нагановский патрон первый советский пистолет-пулемет, который он поначалу именовал «легким карабином».

Новинка привлекла внимание других конструкторов – В. А. Дегтярева, С. А. Коровина, С. А. Прилуцкого и И. Н. Колесникова. Начальник вооружений РККА И. П. Уборевич поддержал разработку пистолетов-пулеметов, и в 1932–1933 гг. на полигонные испытания поступило 14 образцов, лучшим на которых был признан дегтяревский.

В это время начальником вооружений был уже Тухачевский, рекламируемый ныне как энтузиаст автоматического оружия. И что же? Наркомат обороны выдает заказ всего на 300 пистолетов-пулеметов для начальствующего состава!

Оценка главного специалиста РККА по вооружению совпала с ошибочным мнением немецких и американских спецов, считавших пистолеты-пулеметы оружием полиции и внутренней охраны! Он не смог правильно оценить простоту, надежность, огневую мощь и легкость пистолетов-пулеметов, их способность дать пулеметный огонь при боевых столкновениях на близких расстояниях, когда в более сильном винтовочном патроне нет необходимости.

Лишь после того, как Красная Армия в 1939 г. столкнулась с белофиннами, вооруженными пистолетами-пулеметами «суоми», взгляды на этот вид оружия были срочно пересмотрены. В начале 1940 г. В. А. Дегтярев и Г. С. Шпагин в экстренном порядке создали классические образцы пистолетов-пулеметов. Знаменитые ППД и ППШ стали массовым оружием советской пехоты в Великой Отечественной войне.

Еще более драматичной оказалась судьба минометов, боевая ценность которых была неправильно оценена начальником вооружений РККА. Несмотря на успешное испытание образцов, созданных рядом талантливых конструкторов по собственной инициативе, Тухачевский упорно придерживался взглядов, согласно которым минометы считались «суррогатом» артиллерийского орудия. В планах перевооружения Красной Армии на вторую пятилетку производство минометов вообще не предусматривалось: вместо них планировалась разработка пехотных мортир, которые так и не были созданы.

Лишь в 1936 г., уже после ухода Тухачевского с поста начальника вооружений РККА, был создан коллектив известного конструктора Б. И. Шавырина, который разработал и в 1939 г. уже сдал армии минометы четырех калибров: 50-мм, 82-мм, 107-мм и 120-мм. Благодаря этому беспрецедентному творческому штурму просчет Тухачевского удалось исправить, и Красная Армия начала получать это поистине незаменимое оружие перед самой войной.

Иногда пишут о большом вкладе в развитие советской противотанковой артиллерии, будто бы сделанном Тухачевским. Но при первой же проверке оказывается, что все обстояло как раз наоборот.

В 1931 г., став начальником вооружений РККА, Тухачевский под предлогом недоработанности конструкции ликвидировал заказ на 37-мм противотанковую пушку, сделанный его предшественником Уборевичем немецкой фирме «Рейнметалл». Но прикрыв работы по этому орудию, он ничего не предложил взамен, и все дальнейшее развитие противотанковой артиллерии шло не благодаря Тухачевскому, а вопреки ему.

Крупнейший в этой области специалист В. Г. Грабин утверждал, что лучшие свои пушки он создал до войны по собственной инициативе. «Но если б послушали Тухачевского, – говорил он, – то их бы не было!»

Как не было бы и множества других видов боевой техники, разработанных в экстренном порядке после ареста Тухачевского за три года до нападения Германии.

Отбросив его химерические соображения, руководство страны впервые внимательно рассмотрело предложения блестящих молодых конструкторов. Поддержанные этим вниманием и интересом к их работам, танкисты М. И. Кошкин, А. А. Морозов, Ж. Я. Котин, артиллеристы В. Г. Грабин, Ф. Ф. Петров, И. И. Иванов, авиаторы С. В. Ильюшин, С. А. Лавочкин, А. С. Яковлев, В. М. Петляков и десятки других талантливых конструкторов разработали ряд инициативных проектов боевой техники, с которой Советская Армия выиграла тяжелейшую в истории войну.

Кроме уже упомянутых пистолетов-пулеметов Дегтярева и Шпагина и минометов Шавырина, на вооружение Красной Армии в 1938–1941 гг. поступили прославленные танки Т-34 и КВ, истребители Як и Ла, штурмовик Ил-2, пикирующий бомбардировщик Пе-2, 76-мм дивизионная пушка ЗИС-3 и 57-мм противотанковая пушка ЗИС-2, знаменитая, не знающая себе равных до сих пор 122-мм дивизионная гаубица М-30, 152-мм гаубица-пушка МЛ-20 и десятки других непревзойденных образцов боевой техники.

Первые сведения о них вызвали серьезную озабоченность в стане врагов. «Фюрер обеспокоен сведениями о русской авиации», – записал в своем дневнике 17 февраля 1941 г. Ф. Гальдер, тот самый, который за несколько месяцев до этого ни во что не ставил советское вооружение. «Русские танки заслуживают уважения», – заявил Гитлер на совещании 30 марта 1941 г. К этому времени немцам уже стало кое-что известно о новых советских штурмовиках Ил-2, истребителях Як, ЛаГГ и МиГ и танках КВ. Появление новых образцов встревожило Гитлера, но он успокаивал себя тем, что советская промышленность уже не успеет наладить массовый выпуск нового вооружения.

Эти упования, как известно, не оправдались: в годы войны наши заводы выпустили 102,8 тыс. танков и самоходок, 112,1 тыс. самолетов, 482,2 тыс. артиллерийских орудий, 351,8 тыс. минометов, 6173,9 тыс. пистолетов-пулеметов!

Не споспешествовал, а препятствовал!

Одно из самых поразительных искажений исторической действительности связано с участием М. Н. Тухачевского в создании реактивной артиллерии – знаменитых «катюш». Все, кто пишет сейчас о деятельности Михаила Николаевича на посту начальника вооружения РККА, в один голос говорят, что он, дескать, сразу оценил боевые возможности реактивных снарядов и горячо поддержал энтузиастов ракетной техники из Газодинамической лаборатории (ГДЛ) в Ленинграде и из Группы изучения реактивного движения (ГИРД) в Москве.

Эти утверждения как будто не расходятся с тем, что говорится о Тухачевском в энциклопедии «Космонавтика» (М., 1985): «Тухачевский… способствовал развитию в СССР ракетной техники, систем оружия, использующих реактивный принцип, и созданию мощной экспериментальной базы. Постоянно оказывал помощь и поддержку работам ГДЛ, ГИРД и др. Организовал в Москве Реактивный научно-исследовательский институт».

Но, как выяснилось, ответственный секретарь этого издания Г. А. Назаров, пропуская эту статью в печать, был введен в заблуждение. И когда после выхода энциклопедии в свет ему было указано на неточности в статье о Тухачевском, он изучил архивные материалы и пришел к неожиданному выводу: нет вообще никаких оснований считать Тухачевского причастным к созданию реактивной артиллерии. Результаты своих поисков Назаров изложил в журнале «Изобретатель и рационализатор», № 10–11, 1988.

Основой большинства книг и брошюр о ранней истории реактивной техники в нашей стране послужила небольшая статья академика В. П. Глушко в журнале «Вестник Академии наук», № 2, 1972 – «Роль газодинамической лаборатории (ГДЛ) в развитии ракетной техники». По этой статье получается, что начало ГДЛ было положено 1 марта 1921 г., когда была «организована на государственные средства Лаборатория по разработке изобретений Н. И. Тихомирова, размещенная в предоставленном ей двухэтажном доме № 3 на Тихвинской улице в Москве». Финансировал работы лаборатории сначала Отдел военных изобретений Комитета по делам изобретений, а потом Главное артиллерийское управление. В 1922–1923 гг. по заданиям Тихомирова инженеры Артиллерийской академии РККА О. Г. Филиппов и С. А. Сериков будто бы изготовили и испытали образцы пироксилин-тротилового бездымного пороха, на который Тихомиров позднее получает патент № 384. В марте – апреле 1924 г. по заданию военного ведомства Тихомиров и его помощник В. А. Артемьев провели на Главном артиллерийском полигоне опыты по увеличению дальности стрельбы минами из миномета за счет реактивного действия, получив десятикратное увеличение дальности.

В 1927 г. лаборатория Тихомирова полностью перебазировалась в Ленинград, а 7 апреля 1928 г. было решено сосредоточить все ее работы в помещениях Научно-испытательного артиллерийского полигона (НИАП). Именно здесь 3 марта 1928 г. впервые в мире была запущена активно-реактивная мина на бездымном пироксилин-тротиловом порохе.

В июне 1928 г. лабораторию Тихомирова преобразуют в Газодинамическую лабораторию, подчиненную Военно-научно-исследовательскому комитету при РВС СССР. В этот момент ее коллектив насчитывал будто бы 8 сотрудников. В сентябре 1930 г. число сотрудников выросло до 23 человек, в середине 1931-го в семи секторах лаборатории было 77 человек, в 1932-м – 120, а в 1933-м – около 200. Сообразно с этим рос и бюджет этой организации.

За первые годы существования ГДЛ, пишет Глушко, были достигнуты огромные успехи. Так, к концу 1930 г. лаборатория будто бы разработала 82-мм и 132-мм реактивные снаряды, а к середине 1931-го – устройства для запуска их с самолетов. В 1932 г. в присутствии М. Н. Тухачевского были произведены официальные стрельбы в воздухе снарядами РС-82 с самолета И-4.

Все говорило за то, что необходимо уделить серьезное внимание столь перспективной организации. И ГДЛ в 1931 г. ставит вопрос о преобразовании ее в научно-исследовательский институт.

3 марта 1932 г. Тухачевский собирает совещание, на котором было принято решение о необходимости слияния ГДЛ, ленинградской и московской ГИРД в Реактивный научно-исследовательский институт. 16 мая 1932 г. Тухачевский предоставляет соответствующий проект в Совет Труда и Обороны (СТО), но поскольку дело стало затягиваться, он 21 сентября 1933 г. издал приказ о создании РНИИ с подчинением его начальнику вооружений РККА, то есть самому себе. 31 октября 1933 г. вышло постановление СТО о передаче РНИИ в Наркомат тяжелой промышленности.

К этому времени ГДЛ достигла будто бы крупных успехов в разработке ракетных снарядов на бездымном порохе: девять образцов разных калибров успешно прошли испытания пуском с земли, кораблей и самолетов в присутствии Тухачевского.

«К концу 1937 г., – пишет Глушко, – ракетные снаряды 82– и 132-мм калибров были настолько отработаны, что в последующие годы снаряды лишь совершенствовались без внесения в их конструкцию принципиально новых технических решений».

Такова официальная версия, с которой, увы, не стыкуются документы, обнаруженные Назаровым в Центральном Государственном архиве Советской Армии (ЦГАСА).

При просмотре «Дела Тихомирова», например, выясняется, что этот «специалист по шерсти и сахару», работая до революции на суконных и сахарных фабриках бр. Бабкиных, частным образом занимался изобретательством, испрашивая патент на «новый тип самодвижущейся мины для воды и воздуха». В 1916 г. ему в этом было отказано из-за отсутствия сколько-нибудь серьезных разработок и ввиду того, что «Тихомиров не может объяснить специалистам принцип работы своей мины».

В 1919 г., работая в системе Главкрахмала, шестидесятилетний «специалист по сахару» обращается к Управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу с просьбой помочь ему в реализации своего «изобретения», могущего послужить «на укрепление и процветание Республики». И такая возможность ему была предоставлена. Проект мины направлялся на рассмотрение в штаб РККА, в отдел военных изобретений; в переписку были втянуты государственные и военные деятели С. С. Каменев, М. Н. Тухачевский, И. С. Уншлихт, К. Е. Ворошилов и другие. Имея такой круг «знакомств», Тихомиров добился ассигнований, при содействии Тухачевского получал крупные суммы денег и жил по тем временам прямо-таки роскошно, отчитываясь за полученные средства пустыми отписками. Но долго морочить головы артиллерийским специалистам было, конечно, невозможно; и в 1924 г., как раз тогда, когда, по официальной версии, Тихомиров и Артемьев «по заданию военного ведомства» вели отстрел мин на полигоне, финансирование его «работ» было прекращено.

В 1924 г. В. А. Артемьева осуждают на три года тюремного заключения. Оставшийся в одиночестве Тихомиров в 1925 г. перебирается в Ленинград и начинает добиваться доступа к материалам знаменитой Комиссии особых артиллерийских опытов (КОСАРТОП), в работе которой участвовали крупнейшие специалисты тех лет. Однако командующий войсками Ленинградского военного округа А. И. Корк не счел возможным допустить Тихомирова к секретным материалам КОСАРТОП.

В 1927 г. вышел из заключения Артемьев, и старые друзья возобновили свои опыты по увеличению дальности полета существующих мин с помощью реактивного действия шашек из пироксилин-тротилового бездымного пороха, впервые полученного в 1922 г. в Германии и проходившего тогда испытания в нашей стране.

3 марта 1928 г. был произведен пробный пуск, а в мае командующим войсками Ленинградского военного округа назначается М. Н. Тухачевский. Снова Тихомиров оказывается в фаворе, снова получает значительные ассигнования, но ненадолго. Пироксилин-тротиловый порох оказался неудовлетворительным, а Тихомиров скончался весной 1930 г. от инфаркта, так и не получив патента № 384. Он был выдан в июле 1930 г. на имя наркомвоенмора с формулировкой «Способ изготовления тротил-пироксилинового пороха на твердом растворителе», а не на состав и не на снаряд, как утверждается в некоторых публикациях.

Теперь о ГДЛ, которая будто бы к 1930 г. сложилась в организацию с мощной экспериментальной базой, насчитывавшую около 200 сотрудников. С этими утверждениями совершенно не согласуются документы, хранящиеся в ЦГАСА. Так, член коллегии НК рабоче-крестьянской инспекции Н. В. Куйбышев 4 июня 1933 г. писал наркому обороны К. Е. Ворошилову о странной организации без штатов, разместившейся в помещениях военно-морских организаций в Ленинграде. И его можно понять: по архивным данным, в штате ГДЛ в 1931 г. числилось… 3 штатных работника!

Возникает вопрос: как могла столь маломощная организация, существовавшая, похоже, лишь на бумаге, справиться с такой грандиозной задачей, как создание реактивной артиллерии? Оказывается, действительная история создания этого нового вида оружия была совсем иной.

В 1916 г. профессор Артиллерийской академии полковник И. П. Граве подал заявку на ракету, работающую на бездымном порохе, и на станок для ее запуска В 1926 г. после десятилетних хождений по инстанциям он получил патент и начал безрезультатно пробивать свое изобретение в жизнь.

Граве писал письма о необходимости срочного развертывания работ по боевым ракетам начальнику артиллерии РККА, начальнику вооружений РККА, начальнику НИО Артакадемии. Но хотя Граве в своих записках «в достаточной мере разъяснял значение своего предложения», тогдашние руководители РККА не проявили никакого интереса к новому оружию Не заинтересовался им и М. Н. Тухачевский, которого сейчас изображают едва ли не пестователем и покровителем реактивной артиллерии.

В 1930 г. до Граве дошли слухи о том, что в военных учреждениях, подведомственных командующему войсками Ленинградского военного округа, ведутся работы над снарядами, похожими будто бы на запатентованные им ракетные снаряды Обеспокоенный Иван Платонович, которому всюду отказали в поддержке, направил запрос по этому поводу лично Тухачевскому.

В архиве Граве сохранился ответ из Управления вооружений РККА, которым руководил тогда Уборевич. «Что касается устройства снаряда, – писал Ивану Платоновичу работник Технического штаба начальника вооружений, – то и по идее, и по форме исполнения они ничего не имеют общего с ракетой, описанной в Вашем патенте». Таким образом, Технический штаб начальника вооружений 3 сентября 1930 г. официально открестился от участия в работах по реактивной артиллерии.

Тогда что за реактивные снаряды 82-мм и 132-мм калибров были разработаны в 1930 г. и «успешно испытаны в присутствии Тухачевского в 1932-м»?

Зная приверженность Михаила Николаевича к безоткатным пушкам и его стремление пожать лавры создателя динамореактивной артиллерии, долженствующей будто бы прийти на смену классической ствольной, нетрудно понять, что это были крупнокалиберные динамореактивные пушки, а не ракетные снаряды, которые предлагал Граве. Поэтому представитель Технического штаба не кривил душой, когда категорически отрицал какое-либо сходство снарядов, разрабатываемых в ГДЛ, и ракет на бездымном порохе, предложенных Граве.

Возглавив Ленинградский военный округ, Михаил Николаевич, по всей видимости, решил по собственной инициативе развернуть работы по безоткатным пушкам силами ленинградских предприятий, зачисляя нужных работников в штат ГДЛ по совместительству.

Попытки Граве выяснить, что за снаряды разрабатываются в ГДЛ, окончились его арестом в 1931 г. Тем не менее, выйдя через полгода на свободу, Иван Платонович продолжал пропагандировать свою идею и 4 октября 1932 г. опубликовал в «Красной звезде» статью «Реактивный принцип в военной технике», где прозорливо указывал, что будущее принадлежит реактивному оружию.

Эта статья не могла пройти мимо внимания М. Н. Тухачевского, который был тогда заместителем наркома обороны по вооружению. И, возможно, она сыграла свою роль в том, что 21 сентября 1933 г. Михаил Николаевич издал приказ об организации Реактивного научно-исследовательского института.

Через месяц постановлением СТО эта организация, фактически еще не существовавшая, передается из РККА в ведение Наркомата тяжелой промышленности, где продолжает вести бытие только на бумаге до второй половины 1934 г. Становиться на ноги РНИИ начал только в 1935–1936 гг. Все это время Тухачевский в РНИИ не появлялся и работой его малочисленного коллектива не интересовался.

Переломным моментом в развитии советской реактивной артиллерии стал 1938 г., последовавший за снятием и арестом Тухачевского. В этом году РНИИ был преобразован в НИИ-3, где работы над безоткатными пушками были прекращены, а все силы брошены на создание ракетных снарядов на бездымном порохе, запатентованных Граве еще в 1926 г. Сам Граве в 1938 г. снова попал в заключение и, естественно, не мог принять непосредственного участия в разработке реактивных снарядов. Деятельность же НИИ-3 после привлечения к его работам Артиллерийской академии, Института химической физики и других учреждений Академии наук СССР увенчалась созданием 82-мм и 132-мм снарядов и залповых пусковых установок в 1939–1941 гг. Отсюда ясно, что неправильно связывать появление «катюши» с именем Тухачевского только на том основании, что он в 1933 г. подписал приказ об организации РНИИ, в недрах которого восемь лет спустя был создан первый опытный образец реактивной артиллерии.

Заметим, что заслуги И. П. Граве в создании реактивной артиллерии не были забыты. Выйдя из заключения в 1939 г., он издал капитальную пятитомную работу «Баллистика полузамкнутого пространства», полностью посвященную реактивному оружию. В 1942 г. эта монография была удостоена Сталинской премией первой степени в размере 200 тыс. рублей, которую Иван Платонович целиком передал в фонд обороны.

Феномен Тухачевского

В 1927 г. в свет вышел трехтомный труд известного советского военачальника, впоследствии маршала Б. М. Шапошникова «Мозг армии», в котором анализировались принципы работы Генерального штаба.

«Современное военное дело настолько усложнилось, настолько быстро шагает вперед, – писал Борис Михайлович, – что необходимость идти нога в ногу с ним вынуждает к усиленной работе. Сутки современного начальника Генерального штаба не имеют излишествующих часов, а наоборот, в них чувствуется недостаток, ибо нагрузка велика».

Эти строки писались как раз тогда, когда во главе Штаба РККА стоял Тухачевский. Как же он нес бремя столь тяжкой должности?

Воспоминания людей, сталкивающихся тогда с Тухачевским по службе, как будто подтверждают его соответствие описанному выше представлению о начальнике Генерального штаба.

«С утра обычно Тухачевский ездил на всевозможные совещания, читал лекции, бывал в редакциях и издательствах, – вспоминал сослуживец Тухачевского В. Н. Ладухин. – Днем приезжал в Штаб и зачастую тут же запирался в кабинете, вызвав ближайших сотрудников. Потом час или два – общий прием. Вечера и ночи – опять штабная работа или доклад наркому. День был расписан до минуты». Ладухину вторил И. А. Телятников: «Дня не хватало. Он трудился по ночам».

Но близкие и родные Тухачевского, движимые самыми лучшими побуждениями, невольно рисовали в своих мемуарах совсем иную жизнь. Из этих воспоминаний видно, что начальник Генерального штаба вел рассеянную жизнь человека, державшего открытый дом, куда сходились художники и музыканты, где устраивались концерты, где засиживались за полночь за ужином, за чаем, за светскими беседами об искусстве. Сверхзанятый, казалось бы, начальник Генерального штаба находил время, чтобы часами просиживать за изготовлением скрипок, показывать гостям свои коллекции, экспериментировать с облучением дерева ультрафиолетовыми лучами, с разработкой морилок и лаков. Он даже собственноручно написал «Справку о грунтах и лаках для скрипок».

Может быть, утонченная светская жизнь была просто необходимостью, способом передохнуть, расслабиться после напряженного рабочего дня? Оказывается, нет. Личный врач Тухачевского Л. И. Кагаловский в своих воспоминаниях сообщает некоторые детали, свидетельствующие о том, что и на службе Михаил Николаевич не переутомлялся. Так, он любил заниматься гимнастикой в небольшом зале, пристроенном к его служебному кабинету по совету Кагаловского, и подолгу возился с прижившимся в его кабинете мышонком. «Михаил Николаевич приучил мышонка в определенное время взбираться на стол, – с восторгом писал Кагаловский, – и получать свой ежедневный рацион. Тухачевский при случае любил даже похвастаться своими успехами в дрессировке».

Видно, что высокие командные должности в мирное время не только не изменили, но даже усугубили замашки и привычки, приобретенные Михаилом Николаевичем в годы Гражданской войны. Тогда в поезде командующего разъезжали по фронтам на полном довольствии его ближайшие родственники – братья, сестры, жена. Но когда последняя, воспользовавшись своим положением, вздумала помочь продуктами своим родителям, Михаилу Николаевичу стало так «эстетически невыносимо», что он отказался от нее, и она застрелилась тут же, в его поезде.

По сведениям военного прокурора Б. Викторова (Правда. 1988, 29 апр.), в следственном деле Тухачевского было обнаружено старое письмо секретаря парткома Западного военного округа в Наркомат по военным и морским делам, в котором Михаил Николаевич «обвинялся в неправильном отношении к коммунистам, подчиненным и даже в аморальном поведении».

Не будем придавать чрезмерного значения этим сведениям, но отметим: Тухачевский плохо ладил с людьми.

Мы уже писали, что на каком бы фронте, в каком бы учреждении ни появлялся Тухачевский, там немедленно возникали конфликты и склоки. С Восточного фронта на Южный он просился из-за конфликта с членом РВС армии С. П. Медведевым; с Южного снова на Восточный – из-за плохих отношений с комфронта В. М. Гиттисом. Но едва появившись на Восточном фронте, он снова затевает конфликт. Командующий фронтом А. А. Самойло из-за неясности обстановки несколько раз переместил 5-ю армию и тут же получил от молодого командарма издевательскую просьбу «соблюдать статью 19-ю Полевого устава 1918 г., в которой говорится, что прежде, чем отдать приказ, надо подумать».

Возмущенный комфронта потребовал привлечения командарма к ответственности за дискредитацию вышестоящего начальника. И что же? Снят со своего поста оказался Самойло.

Не менее издевательским было отношение Тухачевского и к нижестоящим командирам. Там же, на Восточном фронте, он любил подначивать подчиненных – Кожевникова, Вострецова, Чапаева и др. – дескать, хорошие вы ребята, а только не мешало бы вам подучиться. И эти советы исходили от человека, который, сам не имея высшего военного образования, «подучивался» военному делу по книгам, разыскиваемым для него «в усадьбах и в городах, в частных, личных библиотеках» (Л. Никулин. Тухачевский. С. 80).

Возникает вопрос: в чем же секрет поразительной «непотопляемости» Тухачевского? Почему он неуклонно повышался по службе, несмотря на отсутствие солидного образования и командного опыта? Несмотря на вопиющие промахи и провалы, так дорого обошедшиеся Республике?

Мы уже говорили о тех, кто поддерживал Тухачевского и проталкивал его на командные посты в самом начале карьеры в Красной Армии Это были Н. Кулябко – музыкант, член ВЦИК, впоследствии директор Московской филармонии – и секретарь ВЦИК А. Енукидзе – старый большевик (партийная кличка Золотая рыбка), одиноко живший в кремлевской квартире. Именно они рекомендовали Михаила Николаевича в РКП(б), ставшую для него трамплином в его головокружительной карьере.

В августе 1918 г. во время своего кровавого вояжа на Восточный фронт наркомвоен Л. Троцкий сразу выделил командарма-1 из всех остальных офицеров фронта. Правда, непонятно, за что, в то время никаких боевых успехов, кроме панического бегства его частей от белых, за Тухачевским еще не числилось. Но, по-видимому, проницательный «демон революции» сумел разглядеть в «задумчивом юноше в тужурке хаки» нечто такое, что мог использовать для удовлетворения своих личных и политических амбиций. Так или иначе, именно личное благоволение Троцкого положило начало политике «наибольшего благоприятствования» Тухачевскому со стороны высшего руководства Красной Армии на протяжении всей Гражданской войны.

Окончание боевых действий, упование на грядущую революцию в Германии и резкое сокращение численности Красной Армии побудили Троцкого переключить внимание с военных вопросов на вопросы идеологии и планирования. Он перестал заниматься боеспособностью армии, и к середине 1923 г. она пришла в полный упадок. Это побудило политическое руководство страны назначить комиссию для расследования положения дел в армии.

Состав комиссии – Г. Орджоникидзе, К. Ворошилов, В. Куйбышев, И. Уншлихт, А. Андреев, Н. Шверник, М. Фрунзе, С. Гусев и А. Бубнов – не оставлял сомнений в том, что правлению Троцкого в армии грядет скорый конец. Тухачевскому следовало выбирать, и он сделал правильный выбор.

В марте 1924 г. Фрунзе стал заместителем Троцкого на постах председателя РВС СССР и наркомвоена, а в апреле по совместительству возглавил Штаб РККА и Военную академию. И эти перемены положили начало новому витку в карьере Тухачевского.

1 апреля 1924 г. он стал помощником Фрунзе в Штабе РККА, а в ноябре 1925 г., уже после смерти Фрунзе, при Ворошилове возглавил Штаб РККА. Некоторая заминка в его карьере приключилась в декабре 1927 г., когда после исключения Троцкого из РКП(б) он поспешил представить руководству страны свой план перевооружения Красной Армии. Этот явно неосуществимый план вызвал язвительную отповедь И. В. Сталина, за которой последовало назначение Тухачевского на пост командующего войсками Ленинградского военного округа.

Однако через три года многое изменилось. Надежды на революцию в Германии быстро таяли в связи с ширившимся в этой стране фашистским движением. Упования на то, что партизанское движение в Западной Украине и Белоруссии вызовет восстание в Польше, тоже не оправдались. Руководство страны оказалось перед необходимостью выработать новую военную доктрину. И ей стала давно пропагандируемая Тухачевским классовая стратегия войны малой кровью на чужой территории.

19 июня 1931 г. М. Н. Тухачевского назначают заместителем председателя РВС СССР и начальником вооружений РККА, причем И. Сталин даже приносит ему извинения за свои язвительные слова в адрес представленной на рассмотрение в 1927 г. программы перевооружения. И с этого момента в Красной Армии началось гонение на оборонческие тенденции и их носителей – ненавистных Михаилу Николаевичу старых военспецов-профессоров. Именно в начале 30-х годов с подачи Тухачевского был ошельмован, запрещен и предан забвению выдающийся военно-философский труд профессора А. А. Свечина «Стратегия». Именно в начале 30-х годов кампания по изгнанию квалифицированных военспецов старой русской армии достигла такого накала, что захватила даже технические службы РККА.

«Всех нас обходят, – писал И. П. Граве в своем дневнике. – Но почему? Вначале я думал, что партийцы боятся у нас заразиться, опасаются нашего «вредного влияния». Но, конечно, это не объяснение. Вопрос более сложный Тут и остатки начального исходного спецеедства, тут и глубокое недоверие, тут и классовая вражда, особенно к старым военным, тут и результат длительной агитации против «золотопогонников». Как на крайний пример такого неумного отношения можно указать на комиссара Степанова, который на собрании состава академии с раздражением заявлял, что старых профессоров и преподавателей «мы держим только до тех пор, пока не выжмем их, как лимоны, а потом вышвырнем вон». И это были не только слова, так как понятно, что никакого сопротивления профессура, которую так хотелось некоторым вышвырнуть вон, оказать не могла, и ее вышвыривали сначала поодиночке, а затем (1930–1931 гг.) и пачками, даже не останавливаясь перед оголением ряда кафедр».

А между тем дальнейшее продвижение Тухачевского по службе, свидетельствующее о больших возлагавшихся на него руководством страны надеждах, продолжалось. В 1933 г. он награжден орденом Ленина и принимает парад войск на Красной площади 7 ноября. В 1934 г. его избирают кандидатом в члены ЦК ВКП(б) и назначают заместителем наркома обороны СССР, а 20 ноября 1935 г. ему присваивают высшее воинское звание Маршала Советского Союза. Еще через год он становится первым заместителем наркома обороны и начальником Управления боевой подготовки РККА. Все говорило за то, что именно Тухачевский предназначался руководством страны для командования армиями решающего направления в случае грядущей войны.

И вдруг все это неожиданно кончилось арестом и расстрелом в июне 1937 г.

«Мы и без Бенеша знали о заговоре»

«В один из декабрьских дней 1936 г. шеф службы безопасности (СД) Гейдрих был вызван к Гитлеру с очередной разведывательной сводкой по СССР» – так начинает свою статью о «деле» Тухачевского в «Неделе» (1989, № 7. С. 10) журналист Ф. Сергеев.

И далее, основываясь на многочисленных публикациях западных мемуаристов и историков, излагает интригующую версию событий, согласно которой спецслужбы фашистской Германии сфабриковали документы, скомпрометировавшие Михаила Николаевича в глазах советского руководства и давшие повод для массовых репрессий командного состава Красной Армии.

По этой версии, в конце 1936 г. парижский агент СД – бывший генерал русской армии Н. Скоблин сообщил, будто группа советских военачальников во главе с Тухачевским замыслила военный переворот, для чего вошла в тайный сговор с немецкими генералами – противниками нацистского режима. Эксперты военной разведки – абвера – отвергли эти сообщения как абсурдные, но опытный интриган Гейдрих увидел в них идею весьма важной и рискованной операции. С негласного одобрения фюрера он решил сфабриковать документы, долженствующие убедить советское руководство в действительном существовании военного заговора в Красной Армии во главе с Тухачевским.

Сначала он обратился к шефу абвера с просьбой предоставить ему возможность ознакомиться с досье на советских военачальников, посещавших Германию в 1925–1932 гг. Шеф абвера адмирал Канарис категорически отверг эту просьбу. И тогда Гейдрих организовал налет на военное министерство, похищение нужных документов, после чего в разгромленном помещении вспыхнул пожар, уничтоживший следы преступления. Затем самые опытные специалисты темных дел добыли бумагу нужных сортов и пишущие машинки с подходящим русским шрифтом, искусно подделали подписи и печати, составили компрометирующие тексты и перемешали их с подлинными документами После все было перефотографировано на пленку при плохом освещении для придания большей убедительности фальшивке – и «документы» были готовы.

Остался не менее сложный вопрос, как подкинуть их советскому руководству, не вызвав его подозрений…

В конце января – начале февраля 1937 г. один немецкий дипломат при удобном случае намекнул чехословацкому посланнику в Берлине Мастны, что очень скоро в Советском Союзе произойдет смена руководства, в которой решающую роль сыграют члены влиятельной группировки в Красной Армии. Мастны немедленно информировал об этом президента Бенеша. Одновременно соответствующая информация была доведена и до ушей французского военного министра Даладье, который поспешил сообщить о заговоре военачальников советского посланника в Париже В. Потемкина.

Считая, что предварительные сообщения уже разогрели подозрительность И. В. Сталина, Гейдрих приступил к завершающему этапу операции: в Прагу отправился сверхсекретный агент СД, который через особо доверенного посредника довел до сведения Бенеша, что в Праге уже находятся документальные доказательства причастности Тухачевского к заговору. Окончательно убежденный Бенеш 8 мая 1937 г. сообщил обо всем Сталину, после чего агенту Гейдриха была устроена встреча с сотрудником советского посольства в Праге, которому были предъявлены два подлинных письма из фальшивого досье. Слетав с ними в Москву, сотрудник вернулся в Прагу со специальным курьером, уполномоченным выкупить досье. Не торгуясь, курьер выложил 500 тыс. марок, и фотокопии документов, якобы хранившихся в Берлине, перекочевали в Москву.

По событиям, которые за этим последовали, Гейдрих убедился, что фальшивка сработала. 11 мая 1937 г. Тухачевского сместили с поста первого заместителя наркома обороны, а 22 мая арестовали.

Эта детективная версия, ходившая на Западе за правду почти 30 лет, в нашей стране в условиях гласности не продержалась и года. Прежде всего выяснилось, что дорогостоящая гейдриховская фальшивка, будто бы сыгравшая столь роковую роль в судьбе Тухачевского и его сподвижников, как в воду канула.

«Ни в следственном деле, ни в материалах судебного процесса дезинформационные сведения зарубежных разведок о М. Н. Тухачевском и других военных деятелях не фигурируют, – говорится в материалах Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями. – Свидетельства о том, что они сыграли какую-либо роль в организации «дела военных», не обнаружено» (Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 61).

Об этом же пишет Н. Абрамов в журнале «Новое время» (1989. № 13. С. 39):

«Следов передачи каких-либо документов в Архиве внешней политики СССР не обнаружено». Существовало ли вообще досье?

Таким образом, архивные изыскания наших дней лишь подтвердили то, что еще в 1971 г. В. М. Молотов сказал писателю Феликсу Чуеву: «Мы и без Бенеша знали о заговоре, нам даже была известна дата переворота!» И в это можно поверить, если составить насколько можно полную хронологическую канву событий того грозового времени.

Репрессиям 1937 г. в Красной Армии предшествовали репрессии середины 20-х и начала 30-х годов. В первом случае из армии вычистили командиров и политработников, сочувствующих троцкистской оппозиции; во втором – бывших офицеров старой армии, обвиненных едва ли не в монархическом заговоре. Третья волна репрессий началась во второй половине 30-х годов, когда крупные хозяйственники Е. Дрейцер, С. Мрачковский, И. Рейнгольд и др., арестованные по делу так называемого параллельного троцкистского центра, дали показания на командующего войсками Ленинградского военного округа В. М. Примакова и военного атташе в Лондоне В. К. Путну, в 20-е годы примыкавших к троцкистской оппозиции.

А дальше события развивались так:

14 августа 1936 г. – В. М. Примаков арестован в Ленинграде и доставлен в Москву.

20 августа 1936 г. – В. К. Путна арестован в Москве. Обоих обвиняют в том, что они участвовали в «боевой группе троцкистско-зиновьевской контрреволюционной организации».

31 августа 1936 г. – Путна дал показания о существовании «центров троцкистско-зиновьевского блока» и подтвердил свое и Примакова участие в военной троцкистской организации.

Февраль – март 1937 г. – выступая на Пленуме ЦК ВКП(б), Молотов говорил о появлении «симптомов шпионско-диверсионно-троцкистской работы» в военном ведомстве и о том, что проверяться работа этого ведомства будет несколько позже «и проверяться будет очень крепко»

22–25 апреля 1937 г. – арестованные высокопоставленные работники НКВД М. Гай и Г. Прокофьев дали показания о преступных связях Тухачевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана и других военачальников с бывшим руководителем НКВД г. Ягодой. Сам Ягода такие связи отрицал.

27 апреля 1937 г. – арестованный крупный работник НКВД З. Волович дал показания на Тухачевского как на видного участника военного заговора.

1 мая 1937 г. – на званом обеде после первомайского парада И. Сталин сказал, что «враги будут разоблачены, партия их сотрет в порошок».

6 мая 1937 г. – арестованный бывший начальник ПВО РККА комбриг запаса М. Медведев дал показания на ряд работников ПВО.

8 мая 1937 г. – Медведев заявил о своей принадлежности к «троцкистской военной организации», которую возглавлял заместитель командующего войсками Московского военного округа Б. Фельдман.

10 мая 1937 г. – Медведев рассказал о «военной контрреволюционной организации», руководили которой Тухачевский, Якир, Путна, Примаков, Корк.

10 мая 1937 г. – Политбюро ЦК ВКП(б) сместило Тухачевского с поста первого заместителя наркома обороны и назначило командующим войсками Приволжского военного округа.

13 мая 1937 г. – по просьбе Тухачевского Сталин лично принял его в Кремле, о чем шел разговор, установить не удалось.

14 мая 1937 г. – Примаков показал, что заговорщики прочили Якира вместо Ворошилова на пост наркома обороны. Арест Корка.

15 мая 1937 г. – арестованный Фельдман попросил ознакомить его со следственными материалами и выразил готовность давать показания в соответствии с ними.

16 мая – Корк заявил о том, что целью заговорщиков был военный переворот в Кремле и что во главе военной организации стояли Корк, Тухачевский и Путна.

19 мая 1937 г. – Фельдман назвал имена более 40 командиров и политработников – участников военно-троцкистского заговора, в числе которых были Шапошников, Каменев, Гамарник, Дыбенко и другие.

22 мая 1937 г. – арест Тухачевского и Эйдемана.

28 мая 1937 г. – арест Якира.

29 мая 1937 г. – арест Уборевича.

31 мая 1937 г. – самоубийство начальника Политуправления РККА Я. Б. Гамарника.

Даже из этого неполного перечня событий видно, что сведения о готовящемся в СССР перевороте, которые были известны Бенешу (9 февраля) и Даладье (16 марта), не могли представлять интереса для советского руководства; материалов для обвинения Тухачевского и его сподвижников хватало и без их сообщений. Другой вопрос: насколько обоснованным было это обвинение.

Но тут советская общественность как пребывала раньше, так пребывает и сейчас в полном неведении.

11 июня Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР ей было предложено принять на веру решение о том, что Тухачевский и его сподвижники были руководителями «военно-фашистского заговора» в Красной Армии.

Прошло двадцать лет – и 31 января 1957 г. Военная коллегия того же самого Верховного Суда СССР опять же голословно, не приводя доказательств, предлагает советским людям поверить ей на слово в том, что Тухачевский и другие военачальники ни в чем не виноваты. Хорошо, поверили. Так нет же: проходит еще тридцать лет – и в 1989 г. Комиссия Политбюро ЦК КПСС снова убеждает нас в том, что Тухачевский и иже с ним ни в чем не виноваты(!).

Спрашивается: с чего бы это Комиссии понадобилось снова затевать шум вокруг реабилитации Тухачевского, полностью закрытый в 1957 г.? Неужели это было сделано просто так, ни с того ни с сего?

Конечно, нет.

Шум вокруг имени Тухачевского и других репрессированных военачальников в наши дни – это очередной акт давно разыгрываемой драмы, имя которой – ревизия истории Великой Отечественной войны…

Цифры, о которых принято молчать

Эта ревизия началась не сегодня и не вчера Она началась тридцать лет назад, с тех пор как в 1963 г. вышла в свет книга А. Тодорского «Маршал Тухачевский».

Безмерно превознося своего кумира, Тодорский заявлял, что если бы войсками решающего направления в начале войны командовал Тухачевский, то не было бы у нас таких тяжелых потерь; что эти тяжкие неудачи были результатом сталинских репрессий в армии в 1937–1939 гг.

А через три десятилетия А. Бовин писал об этом весьма спорном утверждении Тодорского, как об аксиоме, не требующей доказательств: «Именно Сталин в середине 30-х годов обезглавил, деморализовал Красную Армию. По неполным данным генерал-лейтенанта А. И. Тодорского, из 767 военачальников, имевших звание маршалов… генералов и адмиралов, было репрессировано 512 человек.

Общая цифра довоенных потерь офицерского состава РККА мне не известна. Генерал армии А. А. Епишев упоминал о десятках тысяч». А тем временем пишущая братия «конкретизировала» цифру Епишева: в газетах, журналах, на экранах телевизоров замелькали цифры 37, 40, 44 и даже 50 тысяч!

Комментируя эти цифры, известный публицист Э. Генри в журнале «Дружба народов» (1988, № 3) писал: «Никакое поражение никогда не ведет к таким чудовищным потерям командного состава. Только полная капитуляция страны после проигранной войны может иметь следствием такой разгром. Как раз накануне решающей схватки с вермахтом, накануне величайшей из войн Красная Армия была обезглавлена. Это сделал Сталин».

Не правда ли, странно вел себя этот проницательный и осторожный человек: накануне безмерно страшившей его войны расстрелял несколько десятков тысяч самых лучших, самых талантливых, самых заслуженных полководцев.

Невозможно поверить, что такие опытные и квалифицированные в своем деле специалисты, как Бовин и Генри, могли высказывать столь нелепые мысли. И если они все-таки их высказывали, то это может означать лишь одно: за цифрами репрессий есть некая тайна, некая задняя мысль. И она, эта тайна, раскрылась в мае 1988 г. на конференции Военно-исторического общества и «Военно-исторического журнала».

На встрече выступил тогда полковник в отставке Бородин, который в предвоенные годы работал в мобилизационном отделе РККА и знал вопрос, как говорится, из первых рук. Со ссылками на официальные документы Бородин сообщил, что мельтешащая в нашей прессе цифра – 37 тыс. – это не число расстрелянных в 1937 г. командиров, а общее число офицеров, по разным причинам уволенных из рядов Красной Армии в 1937–1939 гг. Из этих 37 тыс. около 8 тыс. приходилось на долю «естественной убыли», то есть уволенных по смерти, болезням, возрасту, моральному разложению и т. д. Остальные же 29 тыс. офицеров были уволены по политическим мотивам, причем такое увольнение далеко не всегда означало арест, а тем более расстрел.

Так, к 1 января 1941 г. после рассмотрения множества жалоб, ходатайств и заявлений из этих 29 тыс. в кадры РККА было возвращено примерно 13 тыс. офицеров, следовательно, в конечном счете по политическим мотивам из армии было уволено примерно 16 тыс. человек. Из них арестовано около половины – 6–8 тыс., а расстреляно – 3–4 тыс.

Для справки Бородин сообщил: на 1 января 1941 г. в РККА служило 580 тыс. офицеров, а к маю этого же года после выпуска военно-учебных заведений их число достигло 680 тыс. Таким образом, к началу Великой Отечественной войны число уволенных по политическим мотивам составляло менее 2,5 %, а репрессированных– около 1 % от численности всего офицерского корпуса. Таким образом, количество репрессированных за два года офицеров оказалось равным примерно естественной убыли офицерского корпуса за этот же период.

Заканчивая свое выступление на конференции, Бородин выразил недоумение по поводу того, что редакции, которым он предлагал свою статью, вносящую ясность в запутанный и важный вопрос, под тем или иным предлогом отказывались от ее публикации. Лишь в октябре 1988 г. ему удалось опубликовать ее в «Военном вестнике АПН». Можно было ожидать, что после обнародования объективной информации издания, ложными сведениями вводившие читателей в заблуждение, поспешат исправить свою ошибку. Увы, этого не произошло. Больше того, на протяжении следующего 1989 г. «Правда», «Огонек», «Аргументы и факты» и «Наука и жизнь» опубликовали материалы, в которых повторялась эта завышенная в десять раз (!) цифра расстрелянных военачальников.

Это навело меня на мысль проверить объективность раскрепощенной в эпоху гласности прессы. Во все эти редакции я направил письма с просьбой исправить допущенную ими ошибку, вводящую в заблуждение широкие слои читателей И что же? «Правда» и «Аргументы и факты» вообще не удостоили меня ответом, «Огонек» прислал оттиснутую на ксероксе стандартную отписку-благодарность за внимание, а «Наука и жизнь» прислала телефонограмму, что она-де будет проверять сообщенные мной данные.

Проверять им пришлось недолго: в сентябре 1989 г. Бородин опубликовал более обстоятельную статью по репрессиям в Красной Армии в журнале «Молодая гвардия», а «Известия ЦК КПСС» в № 1 за 1990 г. обнародовали сам документ. «О РАБОТЕ ЗА 1939 ГОД. Из отчета начальника Управления по начальствующему составу РККА Наркомата Обороны СССР Е. А. Щаденко, 5 мая 1940 г.».

При изучении этого документа становится ясно, что сетования на нехватку командиров накануне войны, часто встречающиеся в мемуарах и в публикациях последнего времени, объясняются не столько репрессиями, сколько стремительным ростом численности наших вооруженных сил в предвоенное трехлетие, которая с 1,433 млн. человек в 1937 г. увеличилась до 5,373 млн. в июне 1941 г., то есть почти в три раза(!). За то же время сеть военно-учебных заведений была расширена в два раза – с 49 в 1937 г. до 114 в 1940-м, а количество командиров и военных специалистов, выпущенных в 1938–1939 гг., составило 158 147 человек – в два с половиной раза больше, чем уволенных за три года репрессий.

И тем не менее подготовка командиров отставала от роста Красной Армии. Щаденко в своем отчете указывал на хронический некомплект командных кадров, который в 1938–1939 гг. составлял 45 тыс. человек. Странное совпадение этой цифры с числом будто бы расстрелянных Сталиным офицеров.

Итак, говоря о причинах некомплекта командных кадров в первые месяцы войны, следовало бы говорить скорее об отставании системы военных учебных заведений от роста численности РККА, нежели об «обезглавливании» ее вследствие репрессий. Правда, тут нам могут возразить: пусть Сталин уничтожил не 40 тыс. офицеров, а в десять раз меньше. Но эти 4 тыс. занимали высшие командные посты, были цветом армии, ее мыслящей элитой. И действительно, в высших эшелонах процент уволенных по политическим мотивам был существенно выше, чем в целом по армии. Среди комполков он достигал 10 %, комдивов – 26 %, комкоров – 27 %. Среди маршалов даже 60 %: из пяти маршалов 1935 г. расстреляли троих! Это как будто дает основания говорить, хотя и с некоторыми оговорками, об «обезглавливании» РККА…

Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо посмотреть, что представлял собой этот «цвет Красной Армии», ее «мыслящая элита».

Модная фальсификация

В 1964 г. в книге «Тухачевский» писатель Л. Никулин, перечисляя военачальников, павших жертвами культа личности И. В. Сталина, назвал М. Н. Тухачевского, И. Э. Якира, И. П. Уборевича, А. И. Корка, А. И. Егорова, Г. Д. Гая, Р. П. Эйдемана, В. М. Примакова, Б. М. Фельдмана, В. К. Путну и других.

«Погибшие полководцы, – писал он, – принадлежали к числу лучших высших офицеров Красной Армии. Если бы они остались в живых и не были уничтожены некоторые другие кадры старшего и среднего звеньев командного состава, то, безусловно, в годы Великой Отечественной войны можно было достичь победы с меньшими жертвами, да и весь ход войны мог быть иным».

На первый взгляд – выражение частного мнения, на которое имеет право автор любой биографической книги. Но при более пристальном рассмотрении дела начинаешь понимать, что это утверждение не такое уж невинное. Ведь признав репрессированных военачальников лучшими, Л. Никулин вольно или невольно бросил тень второсортности на тех прославленных полководцев Великой Отечественной войны, которые приняли на себя удар гитлеровской военной машины, выстояли и одолели ее.

Советский народ чтит маршалов и генералов Великой Отечественной войны, воздает должное силе их характера, мужеству и воинскому мастерству. И вдруг ратные подвиги таких признанных во всем мире военных талантов, как Г. К. Жуков, А. М. Василевский, К. К. Рокоссовский, И. С. Конев, К. А. Мерецков, Л. А. Говоров, Ф. И. Толбухин, Р. Я. Малиновский, А. И. Еременко, И. Х. Баграмян и другие, перечеркиваются простым утверждением: были, дескать, военачальники, которые могли сделать все то же самое гораздо лучше, быстрее и с меньшими потерями!

Трудно представить себе, как выглядела бы история человечества, если бы в ней воздавалось не Кутузову, Менделееву и Толстому, а неведомым миру гениям, которые могли бы лучше и дешевле изгнать завоевателей с русской земли, открыть периодическую систему элементов и написать «Войну и мир». Но именно нечто подобное производится сейчас на наших глазах с освещением истории Советских Вооруженных Сил. Десятки журналистов, писателей, издателей, сценаристов и режиссеров и даже историков на все лады пропагандируют сейчас ту мысль, что репрессированные военачальники, останься они у власти, изменили бы весь ход войны в сторону достижения более быстрой, более решительной и достигнутой с меньшими потерями победы.

Чтобы понять всю нелепость этого утверждения, достаточно сопоставить биографические сведения о высших военачальниках, репрессированных в 1937 г., и о прославленных полководцах Великой Отечественной войны.

Прежде всего бросается в глаза то, что речь не шла о смене поколений: и те и другие принадлежали к одному возрастному контингенту – годы рождения 1890–1898. В Гражданскую войну и те и другие вступили в большинстве в невысоких чинах: унтер-офицеры, прапорщики, подпоручики. Но дальше их карьеры стремительно расходятся. За четыре года Гражданской войны прапорщик Г. Гай и раньше вообще не служивший в армии В. Примаков стали комкорами (генерал-лейтенантами), прапорщик В. Путна – комдивом (генерал-майором), подпоручик И. Уборевич – Главнокомандующим Народно-революционной армией Дальневосточной Республики, а подпоручик М. Тухачевский – командующим фронтом (генералами армии или маршалами)!

А их сверстники, ставшие впоследствии прославленными полководцами Великой Отечественной войны? До каких чинов дослужились они за четыре года Гражданской войны?

А. Еременко – до помкомполка, И. Конев – до комиссара штаба Народно-революционной армии Дальневосточной Республики, Р. Малиновский – до начальника пулеметной команды, К. Мерецков – до помощника начальника штаба дивизии, К. Рокоссовский – до комполка, Л. Говоров – до начальника артдивизиона, Ф. Толбухин – до начальника оперативного отдела штаба войск, то есть в целом не выше полковника.

Но особенно ошеломляет сопоставление карьер И. Якира и Г. Жукова за время Гражданской войны. Первый родился в 1896 г. в Кишиневе в семье аптекаря, учился в Базельском университете и в Харьковском технологическом институте, сам стал аптекарем. Когда началась Первая мировая война, он, чтобы не попасть на фронт, пошел работать токарем на военный завод в Одессе. В апреле 1917 г. вступил в РКП(б), а уже в декабре был избран членом Бессарабского Совета, членом одесского Губревкома и Губпарткома. Потом командовал китайским батальоном, который в составе 5-го конного Заамурского полка отошел под нажимом немцев в Россию. И вот прошло два года – и прежде вообще не служивший в армии Якир уже командует группой армий Юго-Западного фронта, то есть становится, по-нашему, генерал-полковником!

А как складывается военная карьера его одногодка Г. Жукова? Происхождение из крестьян, сам рабочий, с начала 1915 г. и до конца Первой мировой войны – на фронте, дослужился до младшего унтер-офицера, получил два Георгиевских креста за храбрость. В РКП(б) вступил весной 1919 г. Казалось бы, все должно было благоприятствовать блестящей карьере Жукова в Рабоче-Крестьянской Красной Армии. А до чего дослужился в ней человек, впоследствии признанный военным гением, за четыре года Гражданской войны, которую он закончил в 1922 г.? До… командира эскадрона! Вот вам и прелесть революции, которая будто бы выдвигает не титулы, а таланты!

А разве не заставляет задуматься тот факт, что прапорщик Р. Эйдеман к концу Гражданской войны дослужился до командующего военным округом, а его, во всяком случае, не менее талантливый ровесник А. Василевский – только до помкомполка?

Нетрудно понять, что первых выталкивали на высшие командные посты не какие-то сверхъестественные военные дарования, так, кстати, никогда и не подтвержденные в сражениях с мало-мальски серьезной иностранной армией, а совсем иные мотивы, часто вообще не связанные с военной квалификацией.

Например, один военный историк объяснял мне, что быстрая карьера Якира, Уборевича, Эйдемана и других объясняется просто тем, что они вступили в Красную Армию раньше, чем Жуков, Рокоссовский, Василевский…

Но это объяснение лишний раз подтверждает, что в Гражданскую войну на высшие должности часто назначались люди не по таланту, опыту и воинскому мастерству, а по политическим мотивам, по-приятельству, по тому, кто «раньше вступил». Легко себе представить профессиональный уровень «мыслящей элиты», подобранной по принципу: кто раньше встал да палку взял, тот и капрал!

Далее, из сопоставления биографических сведений устанавливается, что большая часть сподвижников Тухачевского вступила в РКП(б) в 1917 г. (1914 – 1, 1917 – 5, 1918 – 2, 1919 – 1, 1921 – 1). Маршалы Отечественной войны вступали в РКП(б) в целом значительно позже (1917 – 1, 1918 – 2, 1919 – 2, 1926 – 1, 1938 – 2, 1941 – 1, 1942 –1).

Национальный состав «группы Тухачевского соответствовал взгляду на Красную Армию как на «инструмент международного действия», как на вооруженную силу мировой революции, поэтому при преимущественном русском рядовом составе среди высших офицеров преобладали представители национальных меньшинств (литовцы – 3, украинцы – 2, евреи – 2, армяне – 1, русские, если считать таковым Тухачевского, – 1). Национальный состав командующих фронтами 1945 г. соответствовал армии, ставшей на защиту отечества от иноземных захватчиков (русские – 6, украинцы – 2, поляки – 1, армяне – 1).

И наконец, уровень профессиональной подготовки полководцев Великой Отечественной войны был на порядок выше, чем у Тухачевского и его соратников, среди которых высшее военное образование имели пятеро (Гай, Корк, Примаков, Фельдман, Федько), остальные же были лишь «причисленными к лицам с высшим военным образованием» (Уборевич, Тухачевский) или вообще без оного (Якир, Путна, Эйдеман). Среди полководцев Великой Отечественной высшее образование имели восемь человек (Еременко, Конев, Малиновский, Мерецков, Толбухин – Военная академия им. Фрунзе, Василевский, Говоров, Баграмян – Академия Генерального штаба).

Удивительно, но факт: военное образование самых прославленных полководцев Отечественной войны – Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского – ограничивалось лишь Курсами усовершенствования высшего начсостава, но ведь это были прирожденные полководцы, воины, не пропустившие ни одной ступени военной службы.

Чтобы получить представление об основательности профессиональной подготовки г. К. Жукова, достаточно ознакомиться с его послужным списком после гражданской войны. В 1923 г. вступил в командование кавалерийским полком, которым командовал семь лет! Затем год был комбригом, помощником инспектора кавалерии РККА, четыре года командовал кавдивизией, год – корпусом В 1939 г. Георгий Константинович возглавил армейскую группу войск, разгромившую японцев на реке Халхин-Гол в Монголии, после чего был назначен командующим Киевским особым военным округом, начальником Генерального штаба РККА. В годы Великой Отечественной войны возглавлял ряд фронтов, был первым заместителем наркома обороны и заместителем Верховного Главнокомандующего. В 1955 – министр обороны СССР. Маршалом Советского Союза Жуков стал в 1943 г. в возрасте 47 лет, имея за плечами почти тридцатилетнюю службу в Вооруженных Силах и такие знаменитые операции против сильнейших иностранных армий, как Халхин-Гол, первая наступательная операция советских войск в Великой Отечественной войне под Ельней, оборона Москвы и Сталинграда, деблокада Ленинграда…

Из этого жуковского послужного списка сразу видно, в чем состояло главное отличие полководцев Великой Отечественной войны от высших военачальников, репрессированных вместе с Тухачевским в 1937 г. Оно состояло не в возрасте, не в партийном стаже и даже не в высшем военном образовании. Главным различием было то, что полководцы Отечественной войны основательно, досконально знали все стороны военной службы, лично прошли через все ее ступени.

«Полноценного военачальника, способного командовать крупными соединениями, – говорил маршал И. Конев в беседах с писателем К. Симоновым в 1965 г., – может воспитать только долгая военная школа, прохождение целого ряда ее ступеней – неторопливое, основательное, связанное с устойчивой любовью к пребыванию в войсках, проведению учений, к непосредственному командованию, к действиям в поле… Одной штабной подготовки, длительной службы в штабах для этого недостаточно. Без того, чтобы покомандовать полком, корпусом, трудно стать командармом и командующим фронтом».

Основой командного опыта крупные военачальники Великой Отечественной считали полк, то есть как раз ту ступень службы, которую перескочил как сам Тухачевский, так и большинство его сподвижников.

«Командир части, который хорошо освоил систему управления полком и способен обеспечить его постоянную боевую готовность, – писал маршал г. К. Жуков, – всегда будет передовым военачальником на всех последующих ступенях командования как в мирное, так и в военное время».

С ним в этом солидаризовался и маршал И. Конев: «Без практики командования полком нельзя стать настоящим полководцем».

Да, видно, недаром даже самых крупных военачальников принято именовать именно полководцами, а не, к примеру, дивизие– или армиеводцами…

По мнению Конева, отсутствие последовательного прохождения всей лестницы военной службы было главным недостатком многих бывших прапорщиков и подпоручиков, ставших сразу во главе красных дивизий, корпусов и армий. Честно служа советской власти и имея действительные революционные заслуги, они не уделяли должного внимания повышению своей профессиональной военной квалификации и отстали от уровня предъявляемых современной войной требований задолго до начала Второй мировой войны.

Иван Степанович развеивал миф о том, будто И. В. Сталин накануне войны истреблял без разбора талантливых военачальников, как склонны сейчас утверждать иные публицисты. Напротив, Сталин пристально приглядывался и брал на заметку людей, на которых он собирался сделать ставку в неуклонно приближающейся войне. Сам Конев ощущал на себе внимание Сталина, ощущали его и Жуков, и М. Попов, и многие другие командиры, которые, как и репрессированные военачальники, были участниками Гражданской войны, но без особо громкого прошлого за плечами.

«Это прошлое, – говорил Конев, – на них не давило, не навязывало им своих концепций, не заставляло смотреть назад – в Гражданскую войну. Они заканчивали оформляться как военачальники уже после гражданской войны, проходили одну за другой нормальные ступени службы и именно поэтому шли вперед, а не останавливались на месте и не жили старым».

В предвоенные годы иностранные наблюдатели были введены в большое заблуждение, увидев, что на высших постах Красной Армии элегантных остроумцев с хорошими манерами заменяют их «неотесанные пролетарские коллеги».

5 мая 1941 г., всего за полтора месяца до нападения на Советский Союз, германский военный атташе полковник Кребс доносил в Берлин: «Русский офицерский корпус исключительно плох (производит жалкое впечатление), гораздо хуже, чем в 1938 г. России потребуется 20 лет, чтобы офицерский корпус достиг прежнего уровня».

Но этому будто бы «исключительно плохому» офицерскому корпусу понадобилось всего четыре года, чтобы принять на себя страшный первый удар вермахта, оправиться и сокрушить гитлеровскую военную машину, под которой хрустнула вся Западная Европа.

Чтобы по достоинству оценить значение этого факта, вспомним, что весной 1940 г. Франция и ее союзники превосходили Германию по всем видам вооружения (3,785 млн. человек, 3099 танков, 15 544 орудия и 3791 самолет против немецких 3,3 млн. человек, 2580 танков, 7378 орудий и 3824 самолетов). Репрессий среди командного состава французской и английской армий не было, а разбиты они были за 43 дня (!). (Невольно задумаешься: если бы французское и английское правительства удосужились почистить свой офицерский корпус накануне войны, то, может быть, фашистская Германия была бы разбита уже в 1940 г.? В конце войны после ликвидации генеральского заговора против Гитлера фюрер сожалел, что не последовал сталинскому примеру и не произвел чистку вермахта. «Правильно сделал Сталин, что уничтожил всех своих военачальников!» – не раз говорил он приближенным.)

Но и на это у чернителей нашей армии есть контрдовод. «По подсчетам ученых, общее количество наших потерь (армии и мирного населения) – 46 млн., – пишет известный советский военный историк Ю. Геллер (Дружба народов, 1989. № 9. С. 242). Из них – 22 млн. солдат. На Восточном фронте (против Польши и СССР) немцы потеряли 1,5 млн. солдат. На каждого убитого немца – четырнадцать наших ребят».

Откуда же взяли «ученые», на которых ссылается Геллер, столь сокрушительные для нашей армии сведения? Исчерпывающий ответ на этот вопрос дал военный историк генерал В Филатов.

«Сегодня кто-то твердит, будто первым цифру 20 миллионов погибших назвал Сталин, другие уверяют – правдоискатель Хрущев», – пишет он (Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 96).

В действительности же она появилась гораздо раньше в газете «Клич», издаваемой отделом пропаганды верховного главнокомандования германских вооруженных сил для распространения среди советских военнопленных. В ней утверждалось, что за первые месяцы войны Красная Армия потеряла 20 млн. человек, а 5 млн. взято в плен. Эти цифры фашистскими пропагандистами были названы не случайно.

«Неопровержимо доказано: всякое государство под ружье может поставить не более 10 % своего населения, – пишет Филатов, – если больше, то у него разваливается экономика, потому что некому работать… И выходит, что 20 млн. и 5 млн. – это не статистика, а пропаганда отдела по разложению войск противника, в данном случае – наших войск, наших людей, нашего государства. И появились эти цифры в фашистском Берлине между сентябрем 1941 г. и маем 1942 г., когда там окончательно поняли – молниеносной победы не получится».

А каковы же действительные цифры наших потерь и почему так долго гуляли по страницам советской печати данные, измышленные в пропагандистских ведомствах гитлеровского рейха?

Ответы на эти вопросы содержатся в том же номере «Военно-исторического журнала» на с.14: «Мы долго держали в секрете данные о потерях. О них знало очень малое количество лиц, допущенных к документам особой важности… В 1988–1989 гг. работали две комиссии по анализу и подсчету потерь Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Итоги работы комиссий в Генеральном штабе рассмотрены и утверждены».

Так вот: в ходе войны Советские Вооруженные Силы потеряли убитыми, пропавшими без вести, попавшими в плен и не вернувшимися из него, умершими от ран, по болезни и от несчастных случаев 8 млн. 668 тыс. 400 человек. За этот же период безвозвратные потери вермахта составили около 5,5 млн. человек, 1,2 млн. потеряли на Восточном фронте армии сателлитов фашистской Германии. Соотношение потерь 1:1,3, а отнюдь не 1:14, как считает Ю. Геллер.

И все-таки в широко распространенном мнении о чрезмерности потерь советских войск в Великой Отечественной войне есть зерно истины. Из приведенных «Военно-историческим журналом» цифр явствует, что за первые полгода войны Красная Армия потеряла 1,5 млн. человек – более 20 % наших потерь за всю войну! Спрашивается, были бы эти потери меньше, если бы Тухачевский, Якир и другие репрессированные военачальники остались на своих местах?

Ясно, что ответ на такой вопрос может быть лишь чисто гадательным, но некоторый свет на него могут пролить недавно опубликованные собственноручные показания Тухачевского, который, оказывается, в ходе следствия написал обширную записку о военных замыслах Гитлера и о возможных путях вторжения фашистских армий на территорию СССР.

«Максимум, на что Гитлер может надеяться, – писал он, – это на отторжение от СССР отдельных территорий. Из всех территорий самой вожделенной для него является только Украина, где и следует ожидать удара главных сил германской армии. Что же касается белорусского театра военных действий, то он только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической» (Военно-исторический журнал. 1991. № 8. С. 45–46).

Но история показала, что Гитлер поставил перед собой именно ту задачу, которую Тухачевский считал «фантастической». И нетрудно представить себе масштаб катастрофы, которая постигла бы Советские Вооруженные Силы, окажись во главе «армий решающего направления» «стратеги», подобные Тухачевскому.

Недаром, когда Ф. Чуев спросил Молотова, как он относится к бытующему мнению, что если бы Тухачевский и Якир остались на своих постах, то у нас не было бы таких страшных потерь в начале войны, Вячеслав Михайлович ответил предельно кратко:

– …Это модная фальсификация!

Так кто же назвал Тухачевского

«звездой первой величины»?

Много лет занимаясь изучением биографии Тухачевского, я не раз сталкивался с резко отрицательной реакцией собеседников даже на самый незначительный критический отзыв о нем. Многие люди недоумевали, как я решаюсь высказывать о Тухачевском мнения, не совпадающие с хвалебными отзывами о нем таких прославленных военачальников, как А. В. Горбатов, Н. Н. Воронов, С. С. Бирюзов и, конечно же, маршал Г. К. Жуков. Мнения таких людей не могут быть отброшены без рассмотрения. Необходимо вдуматься в смысл того, что они, и в первую очередь Жуков, говорили о Тухачевском и в какой обстановке это было сказано.

В своих «Воспоминаниях и размышлениях» Георгий Константинович упомянул о Михаиле Николаевиче не менее семи раз. В числе этих упоминаний находятся и те определения в превосходных степенях, которые так любят цитировать почитатели Тухачевского: «один из самых талантливых наших военных теоретиков» (с. 100, изд. 1969 г.); «умный, широко образованный профессиональный военный» (115); «человек атлетического сложения, он обладал впечатляющей внешностью» (114); «гигант военной мысли», «звезда первой величины в плеяде военных нашей Родины» (116); «меня пленяла его разносторонняя осведомленность в вопросах военной науки» (115) и т. д.

Но вот что поневоле обращает на себя внимание: проявляя удивительную для сурового полководца щедрость в похвалах общего свойства, отдающих порой даже некоторой девической восторженностью («пленяла», «атлетическое сложение», «впечатляющая внешность»), Георгий Константинович оказался куда как скуп на восторги при оценке конкретных боевых операций Тухачевского. Конечно, он не ставил целью дать в своих воспоминаниях сколько-нибудь подробный разбор полководческой деятельности Михаила Николаевича. Но, размышляя о действиях Красной Армии в Гражданской войне, он ни словом не обмолвился о будто бы блестящих действиях Тухачевского.

Так, на с. 49, упоминая о характерных для командования Восточного фронта пренебрежении к разведке, неумении разгадывать замыслы противника и организовывать энергичное противодействие ему, Жуков не выделяет из общего ряда военачальников, которым были свойственны эти недостатки, командарма 1-й, а потом 5-й армий Тухачевского; не пишет, что он-де выгодно отличался от своих коллег вниманием к разведке и к организации активных, энергичных действий. На с. 66, описывая свое участие в действиях против повстанцев Антонова на Тамбовщине, Георгий Константинович тоже не расточает комплиментов руководившему этими операциями Тухачевскому, а честно признает: «полностью уничтожить банду в то время все же нам не удалось».

Эта сдержанность в профессиональных оценках заставляет задуматься, тем более что жуковские впечатления о деятельности Тухачевского после гражданской войны тоже неоднозначны. Достаточно привести один пример. На с. 116, рассказывая об огромном впечатлении, произведенном выступлением Тухачевского на молодых командиров в 1931 г., Жуков писал: «Тогда мы были менее искушены в вопросах военной науки и слушали его, как зачарованные». Этот комплимент по меньшей мере странен: неискушенность аудитории как главная причина восхищения докладчиком. А что сказали бы о выступлении Тухачевского более искушенные слушатели?

Биографы не устают твердить о необычайно высокой общей культуре Тухачевского. Один из них, В. Иванов, в книге, изданной в 1990 г., пишет: «Будучи сам блестящим оратором и лектором, он не терпел беспомощных лекторов… Молодым преподавателям настоятельно рекомендовал учиться культуре речи у лучших опытных преподавателей. Образцом были лекции и доклады самого Михаила Николаевича» (с. 204).

Чтобы дать представление об этой самой «культуре речи», достаточно привести один образчик – концовку выступления первого заместителя наркома обороны СССР на таком ответственном собрании, как XVII съезд ВКП(б) 4 февраля 1934 г.

«Товарищи! – сказал тогда Михаил Николаевич. – Я уверен, что мы сумеем овладеть чертежным и контрольно-измерительным хозяйством и правильным, дисциплинированным техническим контролем… И я не сомневаюсь, что под напором нашей партии, под напором Центрального Комитета, под руководящим и организующим воздействием товарища Сталина мы эту труднейшую задачу выполним и в случае войны сумеем выдвинуть такие гигантские технические ресурсы, которыми обломаем бока любой стране, сунувшейся против нас…» «Обломаем бока ресурсами»… Вот так «культура речи», вот так «блестящий оратор»! А «овладение чертежным хозяйством и техническим контролем» как главная задача Наркомата обороны? Тут только и можно было уповать на «неискушенность аудитории»!

В чем же секрет этой странной двойственности жуковских оценок Тухачевского?

Георгий Константинович работал над своими воспоминаниями в то время, когда уже исподволь началась и постепенно набирала силу кампания по искажению историй Великой Отечественной войны. Велась она осторожно, не путем открытых нападок, а путем смещения акцентов, путем непомерного захваливания одних и намеренного замалчивания других.

И в этой кампании репрессированным военачальникам было отведено немаловажное место. Достаточно сказать, что к 1968 г., году выхода в свет первого издания «Воспоминаний и размышлений», в стране было издано более десятка биографий Тухачевского, Уборевича и Якира общим тиражом около 1,5 млн. экземпляров. А о Жукове, Василевском, Рокоссовском, Коневе и других полководцах, выигравших величайшую в истории войну, не было тогда издано ни одной – ни одной! – книги. Больше того, Л. Никулин в книге «Тухачевский» уже бросил провокационную мысль о том, что репрессированные военачальники могли бы выиграть эту войну быстрее и с меньшими потерями…

Неудивительно, что в общественном сознании репрессированные военачальники, никогда не воевавшие с серьезным противником, все более и более затмевали действительно великих полководцев, совладавших с врагом невиданной дотоле силы.

Неудивительно, что помощники Жукова, а ему помогали военные специалисты, историки и редакторы Агентства печати «Новости» (АПН), – тоже поддались гипнозу похвал, расточаемых тогда репрессированным военачальникам.

Недаром одним из первых вопросов, который задала Георгию Константиновичу редактор АПН А. Миркина, был вопрос о его отношении к Тухачевскому. «Очень был красивый мужчина, – сразу ответил Жуков. – Очень!» Не правда ли, странный комплимент полководцу? Можно предполагать, что вольно или невольно помощники толкали Георгия Константиновича на то, чтобы включить комплименты Тухачевскому в текст книги.

Сейчас стало известно, какому давлению подвергался тогда полуопальный полководец. Ему, например, недвусмысленно дали понять, что выход его труда в свет будет зависеть от его согласия включить в текст фразу о том, будто во время войны у него возникла необходимость встретиться с полковником Л. И. Брежневым, о котором он тогда, конечно, и слыхом не слыхивал.

«Несколько бессонных ночей и непрерывных раздумий до страшных головных болей… последовали за предложением «свыше» включить эти строки в книгу, – пишет дочь полководца М. Г. Жукова (Правда. 1989, 20 янв.). Тогда моя мама… уговорила отца только тем, что, во-первых, никто из будущих читателей не поверит в принадлежность этих строк его перу, а во-вторых, если он не пойдет на компромисс, то книга вообще не выйдет в свет. А отец так об этом мечтал. Он боялся умереть, не увидев плода своего многолетнего труда».

Удивительно ли после этого, что навязываемые ему помощниками неумеренные похвалы в адрес Тухачевского показались Георгию Константиновичу вполне безобидными по сравнению с категорическим требованием написать о том, что он мечтал встретиться с неведомым ему полковником Брежневым. Не имея принципиальных возражений против подобных общих похвал, Жуков пропустил их в текст, но в профессиональной оценке конкретных операций Тухачевского он не поступился ни на йоту и, не сочтя возможным отозваться о них с похвалой, сказал о них сдержанно или вообще промолчал.

Не начать ли сказочку сначала?

Постановление Политбюро ЦК КПСС от 27 сентября 1987 г. об образовании Комиссии по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 30–40-х и начала 50-х годов, все интересующиеся историей Красной Армии встретили с большим удовлетворением. Думалось: наконец-то будет опубликована «Белая книга» по процессу Тухачевского и его сподвижников, в которую, как положено, войдут личные дела осужденных; протоколы их допросов; материалы следственных дел; протоколы судебных заседаний; справки о лицах, упоминаемых в делах; справки о следователях и судьях; справки о «реабилитаторах» – следователях, прокурорах и судьях, пересматривавших дело; перечень документов дела; списки лиц, бравших его на просмотр, и т. д.

Но – удивительное дело! – Комиссия Политбюро ЦК КПСС ничего этого делать не стала, а ограничилась публикацией в «Известиях ЦК КПСС» (1989. № 4. С. 42–80) обобщающей справки «Дело о так называемой антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии», составленной по ее заказу Комитетом государственной безопасности СССР, Прокуратурой СССР, Комитетом партийного контроля при ЦК КПСС и Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

К сожалению, эта справка, как и все предшествующие реабилитационные публикации, не столько проясняет, сколько затемняет и запутывает дело Тухачевского; не столько убеждает в невиновности осужденных, сколько дает пищу для новых подозрений, что осудили их не зря.

В самом деле, не искушенных в юридических тонкостях читателей не может не удивлять опубликованное в одной подборке со справкой Комиссии Определение Военной коллегии Верховного Суда СССР от 31 января 1957 г.

Согласно этому документу, фабула дела Тухачевского была такова: три ранее арестованных офицера: Примаков, Путна и Медведев показали, что их еще находившиеся на свободе коллеги: Тухачевский, Якир, Фельдман, Корк, Эйдеман и Уборевич – участники антисоветского военного заговора. Все поименованные лица после ареста на допросах сначала полностью отрицали свою виновность, а потом все признались в принадлежности к контрреволюционному военному заговору и назвали других соучастников.

Но этим признаниям, пишут члены Военной коллегии, верить не нужно: они «были получены от арестованных путем применения к ним незаконных методов следствия: обмана, шантажа и мер физического воздействия». В подтверждение этих слов в Определении приводятся показания нескольких бывших работников НКВД СССР, которые подтвердили, правда с чужих слов, факт применения физических мер в отношении Путны, Примакова и Эйдемана.

А тут кстати на протоколе допроса Тухачевского от 1 июня 1937 г. обнаружились подозрительные пятна, напоминающие кровь… Дали протокол на биологическую экспертизу – и она подтвердила, точно, кровь! Значит, Тухачевского избивали, делают вывод следователи…

И такого сорта соображений оказалось достаточно, чтобы генерал-майор юстиции А. А. Чепцов и полковники В. В. Борисоглебский и П. А. Лихачев сочли «бесспорно установленным, что уголовное дело… было сфальсифицировано» и определили приговор Судебного присутствия Верховного Суда СССР от 11 июня 1937 г. отменить и настоящее дело за отсутствием состава преступления производством прекратить.

Что же получается? Схвачены совершенно невиновные люди и обвинены в причастности к заговору. Ни о чем не подозревая, они поначалу все отрицают, но потом под пыткой или угрозой пытки признаются в несуществующем заговоре, да еще оговаривают десятки других столь же невиновных людей, как они сами. На суде они частично отказываются или меняют свои прежние показания, но тем не менее признают себя виновными и подают прошения о помиловании… И при такой фабуле дела нам предлагают восхищаться ими как светлыми героями и настоящими большевиками-ленинцами.

Но ведь этот перечень событий наводит совсем на другие эпитеты. Маршалы и генералы не устояли перед пытками и признались в том, чего не делали! Но ведь были и другие генералы, которые устояли перед пытками. Выстоял Горбатов, выстоял Рокоссовский. Выстояли в годы Великой Отечественной войны сотни офицеров, солдат, партизан, даже женщин и подростков. А командиры, которые должны были служить образцом, которые должны были учить подчиненных мужеству и стойкости, не выдержали… А какой поворот приобретают события, если меры физического воздействия к Тухачевскому и его сподвижникам не применялись? Тогда, оговорив невиновных, они, мягко говоря, бесчестные люди. Если же на допросах они выдавали виновных, тогда заговор существовал!

В 1988 г. отставной военный прокурор Б. Викторов, узнав о создании Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению репрессий, решил поделиться с читателями «Правды» воспоминаниями о событиях тридцатилетней давности и поведать о том, как в 1955 г. он вместе со своими коллегами занимался рассмотрением дела о «военно-фашистском заговоре» в Красной Армии.

Странное впечатление производят эти воспоминания. Утверждая, что обвинения Тухачевского и других военачальников были необоснованны, а осуждение неправосудным, Викторов в то же время без всякого объяснения и оценки выдергивает из дела факты, могущие лишь усилить подозрения в виновности осужденных.

Например, в деле были упоминания о показаниях двух офицеров старой армии, которые называли Тухачевского одним из вдохновителей их подпольной антисоветской организации. Этой информации не дал хода Орджоникидзе. Другой странный факт: в 30-х годах из Германии по каналам внешней разведки НКВД стало известно, что в Красной Армии зреет заговор во главе с генералом Торгуевым. Выяснилось, что под этой фамилией ездил инкогнито в Германию в 1931 г. Тухачевский, но… когда наркому внутренних дел Г. Ягоде доложили эту информацию, он приказал сдать ее в архив. Необъяснимо поведение на суде Примакова, несгибаемого революционера, который, по словам Викторова, «испытал пытки в царских застенках, прошел все тяготы ссылки». А тут вдруг этот волевой человек начал оговаривать себя и других подсудимых, заявляя, что для восстановления капитализма заговорщики считали приемлемыми все средства – измену, предательство, поражение своей страны в войне с врагом, вредительство, шпионаж, террор.

Недаром в этой публикации Ю. Геллер увидел тайное желание Викторова исподволь убедить читателя, что заговор в Красной Армии был.

Скажем прямо, и справка Комиссии Политбюро ЦК КПСС не рассеивает подозрений о наличии заговора и участии в нем Тухачевского. Так, в ней сообщается, что слухи о его антисоветских настроениях идут с 20-х годов, когда ОГПУ вовлекло его в операцию «Трест». Для придания большего авторитета фиктивной «конспиративной монархической организации» среди русских эмигрантов были распространены сведения о том, что в нее входит Тухачевский. Потом будто бы по указанию сверху его было приказано вывести из игры, но, как говорится в записке, «след в зарубежных разведывательных кругах, очевидно, остался».

Особенно настораживают некоторые фактические расхождения, легко обнаруживающиеся при сопоставлении прежних публикаций с запиской Комиссии. Так, в статье Викторова цитируются показания следователя НКВД Ушакова, который писал, что «арестованный Фельдман категорически отрицал какое-либо участие в каком-либо заговоре». Но когда Ушаков показал, что ему известны связи Фельдмана с Тухачевским, Якиром, Эйдеманом и другими, тот 19 мая начал давать показания. В записке же Комиссии говорится, будто Фельдман сразу же после ареста 15 мая просил «ознакомить его с имеющимися у следствия материалами и выразил готовность в соответствии с этими материалами давать показания». Еще большие подозрения вызывают несоответствия, касающиеся поведения Тухачевского. Так, в справке Комиссии указывается, будто его арестовали в Куйбышеве 22 мая 1937 г. и сведений о его поведении на первом допросе не сохранилось.

«Протоколы первичных допросов М. Н. Тухачевского или вовсе не составлялись, или они были уничтожены следствием», – говорится в справке. Но есть данные, что он поначалу отрицал свое участие в заговоре. 26 мая он будто написал сохранившееся в деле заявление об очных ставках с Примаковым, Путной и Фельдманом, но снова – «протоколов этих очных ставок… в его архивно-следственном деле и в других делах не обнаружено».

Далее, в справке утверждается, что свое участие в заговоре Тухачевский отрицал «крайне непродолжительно», так как «были приняты все меры, чтобы сломить его сопротивление». 29 мая его будто бы допросил сам нарком внутренних дел Н. И. Ежов, которому Тухачевский сознался во всем: и в том, что Енукидзе еще в 1928 г. вовлек его в правую организацию; и в том, что он с 1925 г. установил шпионские контакты с немцами; и в том, что в 1936 г. в Лондоне Путна устроил ему свидание с сыном Троцкого; и в том, что кроме него в заговор входили Фельдман, С. С. Каменев, Якир, Эдейман, Енукидзе, Бухарин, Карахан, Ягода и другие.

Итак, уточним: 22 мая арестован, 26 мая написал заявление об очной ставке с Примаковым, Путной и Фельдманом, 29 мая во всем признался лично Ежову.

Такая последовательность событий показывает: с Тухачевским произошла та же таинственная метаморфоза, что и с большинством военачальников, арестованных по делу «антисоветской троцкистской организации». Складывается впечатление, будто всем им в какой-то момент показывали или сообщали нечто такое, после чего они немедленно ломались и выражали готовность «помогать следствию».

Что это могло быть?

Комиссия Политбюро ЦК КПСС намекает: то была угроза пыток или даже сами пытки. «На отдельных листах его (Тухачевского. – Г. С.) показаний обнаружены пятна буро-коричневого цвета», да еще имеющие «форму восклицательного знака», что наблюдается будто бы всегда при попадании крови с предмета, находящегося в движении… Читателю самому предоставляется догадываться, что порочащие себя и других показания Михаил Николаевич дал под пыткой.

И невдомек читателю с разыгравшимся воображением, которого морочит Комиссия Политбюро ЦК КПСС, что в следственном деле Тухачевского нет показаний, написанных рукой следователя и лишь подписанных Михаилом Николаевичем, а есть показания, написанные его собственной рукой на 143 страницах! Показания аккуратно разделены на несколько глав, с подпунктами, исправлениями и вставками. Написаны они четким, ровным почерком со всеми знаками препинания, абзацами и примечаниями. В них подследственный поэтапно и скрупулезно вскрывает мельчайшие детали заговора, выдумать которые не смог бы ни один следователь. Что же касается кошмарных пятен крови, да еще «имеющих форму восклицательного знака», то они действительно есть, но не на собственноручных показаниях Тухачевского, а на третьем экземпляре машинописной копии…

Нет, не получается, чтобы Тухачевский давал показания под пыткой! Тут что-то другое… Но что?

Все противоречия, неувязки и метаморфозы в реабилитационных публикациях о процессе Тухачевского и других военачальников получают исчерпывающее объяснение при одном-единственном допущении: заговор военных был, и в руках политического руководства страны находились неопровержимые доказательства его существования и участия в нем поименованных лиц! И то, о чем говорил на суде Примаков – измена, шпионаж, вредительство, подготовка поражения своей армии в войне и обширные родственные связи с заграницей, – тоже было!

Сейчас известно, что И. В. Сталин тщательно готовился к политическим процессам середины 30-х годов. В 1936 г. за границей были изъяты и доставлены в Москву секретнейшие политические архивы Керенского, Троцкого и Горького. На Сталина работала разветвленная осведомительная сеть как внутри страны, так и за рубежом. О заговоре и его участниках Сталин, похоже, знал все, но он не мог сделать свое знание достоянием гласности. Ведь в таком случае пришлось бы раскрыть законспирированную сеть, скомпрометировать множество весьма влиятельных людей (в том числе и иностранцев) и навсегда лишиться тайных источников информации. Ситуация, знакомая любому милицейскому следователю – когда от осведомителей картина преступления ясна, но чтобы ввести ее в рамки законного следствия, необходимо уже известные, но необнародуемые сведения получить от проходящих по делу обвиняемых и свидетелей.

Особенностью процесса об антисоветской троцкистской военной организации было то, что исчерпывающей, хотя и тайной, не подлежащей оглашению информацией о заговоре располагал, быть может, один только Сталин.

По всей вероятности, именно он «сломал» две ключевые фигуры процесса – Тухачевского и Примакова. Во всяком случае, оба они после бесед с глазу на глаз со Сталиным стали давать показания и всячески «помогать следствию». Можно предполагать, что во время этих бесед Сталин показал им кое-какие документы и сообщил кое-какие сведения, после которых им стала ясна бессмысленность запирательства. Возможно, частично владели сверхсекретной информацией Молотов, Вышинский, Ежов. Что касается следователей, то им, похоже, были даны лишь общие установки, чего добиваться от обвиняемых. В высшие тайны они, конечно, не посвящались, но, вероятно, им были сообщены некоторые ключевые факты, которые должны были убедить обвиняемых, что их дело проиграно. Не потому ли после «крайне непродолжительных» запирательств все они выражали «готовность давать показания»?

Таинственные сталинские документы, доказывающие виновность репрессированных генералов, никогда не всплывали на поверхность и, возможно, поныне хранятся в святая святых наших секретных архивов. Но, думается, и без них следствие и судебные материалы не оставляют сомнения в том, что заговор был и что Тухачевский и осужденные вместе с ним военачальники были его участниками.

И если «Белая книга» о деле «антисоветской троцкистской военной организации в Красной Армии» не была издана ни в 1955, ни в 1989 г., то это может означать только одно: ни в 1955, ни в 1989 г. дело Тухачевского в нашей стране не было достоянием истории. Оно было и остается политическим делом, и в ближайшем будущем ему предстоит очередная идеологическая метаморфоза.

О том, что это будет за превращение, раньше времени проговорился уже знакомый нам Ю. Геллер.

«Я бы намного выше ценил наших военачальников, если бы они пошли на свержение правительства Сталина», – писал он в 1989 г. Но, считая, что время для такого поворота еще не приспело, он с грустью добавлял: «Но этого, к сожалению, не было»…

«Да было же, было!» – так и хочется сказать историку после августовских событий 1991 г., когда с социализмом и КПСС в нашей стране было покончено и когда можно, наконец, сбросить все маски. Как, кстати, сбросил их академик А. Н. Яковлев – председатель той самой Комиссии Политбюро ЦК КПСС, которая «дополнительно изучала материалы по репрессиям, имевшим место в период 30–40-х и начала 50-х годов». Бывший член Политбюро и секретарь ЦК КПСС, Александр Николаевич признался, что давно уже пришел к отрицанию марксизма и социализма, но не выходил из КПСС, чтобы разлагать ее изнутри.

После таких признаний председателя можно не обращать никакого внимания на оценки и выводы некогда возглавляемой им Комиссии и впервые за тридцать пять лет, прошедших с начала хрущевской «оттепели», сказать о Тухачевском правду: заговор военных был, Тухачевский и другие были его участниками, вина их была неопровержимо доказана, осуждены были не безвинно!

Правда, соус, под которым будут представлены нашей читающей публике эти пока еще непривычные выводы, из кислого превратится в сладкий. Журналисты-демократы на наших глазах превратят Тухачевского и его однодельцев из невинных жертв кровавого диктатора в героев, которые, как мечтал Геллер, смело пошли на свержение правительства Сталина.

Арсен Мартиросян

Темные пятна в блестящей анкете

За полтора десятилетия, прошедшие после критических публикаций Смирнова и Зенина о маршале Тухачевском, вышло в свет немало статей и книг, по-разному оценивающих деяния этого военачальника и его соратников. В числе этих трудов – блестящая работа Арсена Мартиросяна «Заговор маршалов». Этот вдумчивый, скрупулезный историк обнаружил такие факты, которые заставляют по-новому взглянуть на личность и карьеру знаменитого маршала.

Ингольштадт – забавный город

Очень странный этот небольшой городок в Баварии, недалеко от Мюнхена. Странный тем, что самым парадоксальным образом за последние пять веков туда сходятся корни крупнейших политических событий и явлений, последовательно, столетие за столетием переворачивавших мир. И прежде всего это связано с Университетом Ингольштадта.

Например, основные контуры протестантской Реформации в Германии – еще до знаменитых 95 тезисов Мартина Лютера – были разработаны профессором именно Ингольштадтского университета Йоганом Рейхлиным (1455–1522). Это уже потом те же самые мысли были вдуты в заранее подготовленные уши Мартина Лютера одним из самых загадочных людей в его окружении – Филиппом Меланхтоном (настоящая фамилия Шварцер). Но подлинным прародителем Реформации следует считать именно И. Рейхлина.

Еще больший парадокс заключается в том, что научное и духовное наследие Рейхлина, считающегося одним из крупнейших деятелей гуманистического движения в Германии на рубеже XV–XVI веков, странным образом расценивалось одним из идеологических предтеч нацизма – Гвидо фон Листом (1848–1919) – как важнейшая составляющая концепции арманизма, в недрах которой в значительной мере сформировался нацизм как идеология.

В то же время с Университетом Ингольштадта связана история функционирования начальной штаб-квартиры ордена иезуитов. И родословная одного из наиболее зловещих масонских орденов – Ордена иллюминатов, подстрекателя так называемой Великой Французской революции, последующего революционного разбоя XVIII–XX веков, также начинается с Университета Ингольштадта. Именно в нем работал профессором права и основатель Ордена иллюминатов – Адам Вейсхаупт (масонский псевдоним «Спартак»). Вейсхаупт вначале был ревностным иезуитом, но затем весь опыт иезуитов трансформировал в иллюминизм.

И уж совсем поразительно: первоначальная база предтечи нацистской партии – Общества Туле, в то время носившего название Германенорден, тоже находилась в Ингольштадте и объединяла часть наиболее влиятельных интеллектуальных и аристократических сил Германии, в частности Баварии. Германенорден существовал уже тогда, когда Тухачевский сидел в Ингольштадте, и вел крупномасштабную подрывную деятельность против России сразу по трем направлениям. Он организовывал шпионаж и акции подрывного характера (в основном с использованием прибалтийских баронов); готовил дворцовый переворот с целью вывести Россию из войны и заключить сепаратный мир с Германией (упреждая именно этот переворот, британская разведка в срочном порядке организовала «февральскую революцию» в России); разрабатывал глобальный переворот в России с использованием банды Ленина, на которую Берлин положил глаз еще до Первой мировой войны.

Поняв необычность самого Ингольштадта, нетрудно сообразить, что и концлагерь для военнопленных там был тоже необычный: судя по всему, туда свозили именно тех пленных офицеров, на которых по тем или иным причинам «положили глаз» или германская разведка, или германские политические власти, или же германские тайные общества. Среди наиболее именитых узников этого концлагеря – Шарль де Голль, в будущем президент Франции, а в годы Второй мировой войны глава французского движения Сопротивления, Луи Риве – будущий шеф французской разведки с конца 20-х и до середины 30-х годов XX века, Гамелен – будущий начальник Генерального штаба Франции, позорно проигравший Гитлеру военную кампанию 1940 года. Обладая серьезным перевесом в силах, Гамелен, между прочим, проигнорировал все предупреждения французской разведки об агрессии Гитлера и не менее успешно саботировал все попытки СССР наладить военное сотрудничество с Францией, в том числе и в 1937 году. Между прочим, обвинения в адрес Тухачевского точь-в-точь совпадают с тем, что спустя три года после его расстрела сделал Гамелен, позорно не выполнив воинский долг перед своей Родиной.

Концентрация наиболее важных или чем-то перспективных военнопленных, особенно офицеров, – не нова; этой методикой пользуются все разведки мира, во имя сохранения которого следует заблаговременно готовиться к следующей войне. А для этого надо готовить кадры агентурной разведки, агентурные сети и т. д.

В свете всех этих данных заслуживает внимания категоричное утверждение очень авторитетного в мире геополитика и писателя, близко знавшего выдающихся деятелей европейской и мировой истории, в том числе и виднейших масонов, Жана Парвулеско: в период заключения в Ингольштадте Тухачевский был посвящен в некий «Орден Полярных». По смыслу названия эту организацию можно уверенно идентифицировать с Обществом Туле, ибо Туле – название загадочной, мистической островной страны, бесследно сгинувшей где-то в просторах Крайнего Севера. Это общество было создано для поиска грядущих диктаторов и самораспустилось как только появился Гитлер. По-видимому, такие же замашки были подмечены членами Туле и в Тухачевском, что и послужило основанием для освобождения.

В 1937 году пронюхавший об этом британский агент влияния, глава германского абвера Канарис через чехословацкую разведку и Бенеша сдал эту информацию Сталину. Именно это обстоятельство явно сломило сопротивление Тухачевского на следствии.

Месяц в Швейцарии

До Ингольштадта Тухачевский, по его словам, сбегáл четыре раза. О первых трех попытках неизвестно ничего. Кое-какие сведения сохранились только о четвертом побеге из лагеря Бад-Штуер.

Все это очень похоже на общепринятую методику легендирования при организации побегов «своих людей». Другими словами, распространение слухов о побегах Тухачевского не более чем легенда, обосновывающая его появление в крепости Ингольштадт, откуда можно было спокойно под расписку и честное слово выходить в город на прогулку. Судя по всему, с этим же связано и его почти месячное пребывание в Швейцарии после побега. Он объявился там 18 сентября 1917 года, а предстал перед военным агентом России в Париже А. Игнатьевым только 12 октября. Спрашивается, что он делал целый месяц в Швейцарии, если так рвался на Родину, что пять раз пытался бежать? Ведь из Швейцарии до Франции – рукой подать. А вот если вспомнить, что в Швейцарии действовали мощные резидентуры германской разведки, непосредственно руководившие всей ленинской шайкой, то тогда все станет на свои места, тогда туман рассеивается. Не говоря о том, что очень уж своевременно удался ему именно пятый побег – аккурат к Октябрю…

Сразу же возникает вопрос: почему он не обратился, причем сразу же, к военному агенту России в Швейцарии Генерального штаба генерал-майору Сергею Александровичу Голованю, чтобы тот помог ему быстрее вернуться в Россию? Нет, Тухачевскому зачем-то понадобилось ехать через всю Швейцарию и Францию, чтоб предстать именно пред Игнатьевым. Да потому, что немцам было хорошо известно, что Головань не только выполнил бы просьбу об отправке на Родину, но прежде всего тщательно проверил бы бежавшего из плена подпоручика Тухачевского, ибо располагал, хотя и малочисленной, но очень эффективно работавшей агентурной сетью по наблюдению за всеми нелегальными связями немцев с Россией, в том числе и с эмигрантской общиной в Швейцарии, включая и шайку Ленина. А вот Игнатьеву в Париже при его колоссальной занятости своими функциями представителя при штабе союзного командования Антанты явно было недосуг заниматься такой проверкой, и в то же время это определенный авторитет: сам Игнатьев отправил его на Родину! Судя по всему, расчет оказался точным – уже в 20-х числах октября 1917 года будущий «стратег» был в России.

Недаром Ленин при первой встрече с Тухачевским в Кремле спросил, при каких обстоятельствах он бежал из плена. И, по всей видимости, был удовлетворен ответом: ведь выезд Тухачевского из Швейцарии организовывали те же самые люди и организации, что и его самого…

Из охранки в Исполнительный комитет

У внимательных исследователей давно на сильном подозрении находится факт чудесно резкого старта будущего «стратега» с помощью некоего Н. Н. Кулябко. Это обстоятельство не раз подвергалось очень справедливым сомнениям. Однако из-за того, что длительное время нечем было подкрепить эти сомнения, они так и оставались сомнениями. Сейчас появились документы, которые позволяют ответить на многие вопросы.

Николай Николаевич Кулябко в феврале 1918 года, когда произошла «чудесная» встреча Тухачевского с ним, состоял членом ВЦИК по работе с военными комиссарами и одновременно был военным комиссаром обороны Москвы. Но самое важное: Кулябко, как и все члены ВЦИК, был избран по прямому согласованию и утверждению его кандидатуры представителями германской разведки при Ленине, майором Любертсом (шифрованная подпись «Агасфер») и его помощником лейтенантом Гартвигом (шифрованная подпись «Генрих»). А они, в свою очередь, получили прямое указание на сей счет непосредственно из Генерального штаба Германии, куда, естественно, заблаговременно сообщили имена кандидатур в члены ВЦИК и, конечно же, свои соображения и характеристики, составленные по данным самой германской разведки. Жаль, что именно характеристики-то и не публикуются, а было бы очень интересно, как германская разведка характеризовала октябрьский костяк «ленинской гвардии». Кстати говоря, Сталина там нет.

При содействии этого Кулябко, чья кандидатура была одобрена германской разведкой, Тухачевский оказался в Военном отделе ВЦИК. Так что абсолютно правы те, кто давно заподозрил нечистое уже в самом старте будущего «стратега», а также те, кто давно уже указывают: эта самая начальная ступенька в карьере будущего «полководца» была старательно высечена именно немцами.

Тухачевский стал членом Коммунистической партии в апреле 1918, а вот рекомендовал его туда старинный друг их семьи, старый «революционер» и… бывший подполковник Отдельного корпуса жандармов, бывший начальник Киевского охранного отделения – все тот же Николай Николаевич Кулябко! Это одно и то же лицо, именно тот самый подполковник Кулябко, который, по сути дела, оказал максимальное содействие революционерам-террористам в организации убийства премьер-министра Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина, осуществленного небезызвестным Дмитрием (Мордкой) Богровым.

А по совместительству Н. Н. Кулябко был и хорошим старым знакомым «вождя мирового пролетариата» – Ульянова-Ленина. Во всех книгах о Тухачевском о Кулябко пишут как о давнем революционере. В определенном смысле это правда – связями в революционных кругах он располагал и по должности, и через своего дядю Юрия Павловича Кулябко и его жену Прасковью Ивановну, которые состояли в РСДРП(б) еще до «революции» 1905 года. Встречались с Лениным и в России, и в эмиграции за границей.

Связующим звеном между Н. Н. Кулябко и В. И. Лениным выступал клан Богровых: близкие и дальние родственники убийцы Столыпина – Сергей (Вениамин) Евсеевич Богров (1879 года рождения) – в партийном подполье кличка «Фома», и «Валентинов», Валентина Львовна Богрова (1832 года рождения) – очень близкая знакомая Ленина, Крупской, Горького и т. п. С. Е. Богров после «октября» оказался на службе у Троцкого в народном комиссариате иностранных дел, откуда по прямой протекции Ленина навсегда уехал в Германию вместе со старшим братом Мордки – Владимиром.

После столь удачно организованного руками Богрова убийства Столыпина Н. Н. Кулябко, естественно, вылетел из Отдельного корпуса жандармов, хотя его шурин (родной брат его жены) и однокашник, постоянно протежировавший ему генерал-майор Отдельного корпуса жандармов Александр Иванович Спиридович, продолжал оставаться начальником дворцовой охраны царя, а с августа 1916 года был ялтинским градоначальником.

После увольнения от должности Н. Н. Кулябко работал в Киеве агентом по продаже швейных машин – лучшего прикрытия для подпольщика не сыщешь, а если к тому же учесть, что рынок швейных машин в дореволюционной России был стопроцентно монополизирован германской фирмой «Зингер», что в те времена излюбленнейшим прикрытием для германской разведки в России служили именно германские фирмы и компании, то тогда на все 100 % станет понятно, почему объективные исследователи прямо указывают на то, что первая ступенька в карьере будущего маршала была старательно высечена немцами.

…В свете прямой причастности Н. Н. Кулябко к организации убийства Столыпина есть прямой смысл вспомнить о печально знаменитом убийстве С. М. Кирова 1 декабря 1934 года. На тот момент прошло 23 с небольшим года после убийства Столыпина, но если сравнить «технологический почерк» в организации убийства Петра Аркадьевича и Сергея Мироновича, то, к удивлению многих, он окажется идентичным. Разница только в именах убитых и исполнителей и местах совершения преступления.

В практике спецслужб это означает только одно – за кулисами убийства Кирова как технологический идеолог стоял тот же специалист-профессионал, что и в убийстве Столыпина.

А если в одной и той же стране менее чем за четверть века происходят два крупнейших политических убийства с одним и тем же, едва ли не до последних деталей совпадающим «технологическим почерком» их совершения, то это означает: в обоих случаях действовал один и тот же профессионал – в данном случае Николай Николаевич Кулябко. Только он знал уникальные детали операции по подготовке убийства Столыпина при якобы внешней непричастности охранки.

Не думайте, что меня занесло. Если бывшему товарищу министра внутренних дел и шефу отдельного корпуса жандармов в 1914–1915 годах генерал-лейтенанту Владимиру Федоровичу Джунковскому, фактически открывшему для большевиков все каналы для антивоенной пропаганды еще в период Первой мировой войны, можно было стать подлинным автором широко известных операций Лубянки – «Трест», «Синдикат» и других, авторство которых до сих пор приписывают Дзержинскому и Артузову, то почему Кулябко вышел «сухим из воды» – после убийства Столыпина он отделался всего лишь тем, что его уволили из охранки, а в 1934 г. «кировский поток» виновных и невиновных обошел его стороной, но только до 1937 г.…

При таких исходных данных было бы очень удивительно, если бы германская разведка или германские тайные общества, действовавшие рука об руку с первой, не попытались заиметь такого агента в лице Тухачевского. И судя по всему, «определенные отношения» с будущим «стратегом» были установлены еще в период его пребывания в плену.

Когда же он прибыл в Германию в статусе помощника Фрунзе, то был бы грех для любой, а не только германской, разведки не воспользоваться столь уникальнейшим шансом; скорее всего, именно в 1925 году и произошло окончательное оформление отношений немцев с Тухачевским. Причем именно в том смысле, что германская разведка по указанию верхушки германского генералитета того времени определила наиболее целесообразный характер дальнейшего использования своих отношений со «стратегом». Ведь на роль тривиального шпиона он уже не годился, но слишком уж заманчива была перспектива заполучить мощного в недалеком будущем «агента стратегического военно-политического» и даже геополитического влияния в тех глобальных геополитических комбинациях рейхсвера, основы которых были разработаны создателями Германенордена задолго до начала Первой мировой войны.

В 1950-х годах уже после смерти Сталина известный перебежчик Фельдбин-Орлов одну из глав своей нашумевшей книги «Тайная история сталинских преступлений» завершил загадочной в то время фразой: «Когда станут известны все факты, связанные с делом Тухачевского, мир поймет: Сталин знал, что делает». Прошло полстолетия, и мы начинаем узнавать факты, которые были известны Сталину еще 50 лет назад. И что же? Получается, что он был прав!

«За семью печатями», № 2, 2006 г.

Приложение

Состав Военного Совета при наркоме обороны СССР (февраль 1936)

Ворошилов К. Е. (1881–1969) – народный комиссар обороны, Маршал Советского Союза.

Гамарник Я. Б. (1894–1937) – заместитель народного комиссара обороны, армейский комиссар 1-го ранга.

Тухачевский М. Н. (1893–1937) – заместитель народного комиссара обороны, Маршал Советского Союза.

Егоров А. И. (1883–1939) – начальник Генерального штаба РККА, Маршал Советского Союза.

Буденный С. М. (1883–1973) – Маршал Советского Союза.

Блюхер В. К. (1890–1938) – Маршал Советского Союза.

Якир И. Э. (1896–1937) – командарм 1-го ранга.

Уборевич И. П. (1896–1937) – командарм 1-го ранга.

Белов И. П. (1893–1938) – командарм 1-го ранга.

Каменев С. С. (1881–1936) – командарм 1-го ранга.

Шапошников Б. М. (1882–1945) – командарм 1-го ранга.

Орлов В. М. (1895–1938) – флагман флота 1-го ранга.

Викторов М. В. (1892–1938) – флагман флота 1-го ранга.

Алкснис Я. И. (1896–1938) – командарм 2-го ранга.

Халепский И. А. (1893–1938) – командарм 2-го ранга.

Дубовой И. Н. (1896–1938) – командарм 2-го ранга.

Дыбенко П. Е. (1889–1938) – командарм 2-го ранга.

Каширин Н. Д. (1888–1938) – командарм 2-го ранга.

Корк А. И. (1887–1937) – командарм 2-го ранга.

Левандовский М. К. (1890–1938) – командарм 2-го ранга.

Федько И. Ф. (1897–1939) – командарм 2-го ранга.

Седякин А. И. (1893–1938) – командарм 2-го ранга.

Галлер Л. М. (1883–1950) – флагман флота 2-го ранга.

Кожанов И. К. (1897–1938) – флагман флота 2-го ранга.

Амелин М. П. (1896–1937) – армейский комиссар 2-го ранга.

Аронштам Л. Н. (1896–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Булин А. С. (1894–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Векличев г. И. (1898–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Гугин Г. И. (1896–1937) – армейский комиссар 2-го ранга.

Гришин А. С. (1891–1937) – армейский комиссар 2-го ранга.

Иппо Б. М. (1898–1937) – армейский комиссар 2-го ранга.

Мезис А. И. (1894–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Окунев Г. С. (1900–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Осепян Г. А. (1891–1937) – армейский комиссар 2-го ранга.

Славин И. Е. (1893–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Смирнов П. А. (1897–1939) – армейский комиссар 2-го ранга.

Шифрес А. Л. (1898–1938) – армейский комиссар 2-го ранга.

Апанасенко И. Р. (1890–1943) – комкор.

Аппога Э. Ф. (1898–1937) – комкор.

Василенко М. И. (1888–1937) – комкор.

Великанов М. Д. (1893–1938) – комкор.

Гарькавый И. И. (1888–1937) – комкор.

Гайлит Я. П. (1894–1938) – комкор.

Германович М. Я. (1895–1937) – комкор.

Горбачев Б. С. (1892–1937) – комкор.

Городовиков О. И. (1879–1960) – комкор.

Грибов С. Е. (1895–1938) – комкор.

Грязнов И. К. (1897–1938) – комкор.

Ефимов Н. А. (1897–1937) – комкор.

Ингаунис Ф. А. (1894–1938) – комкор.

Кулик г. И. (1890–1950) – комкор.

Ковтюх Е. И. (1890–1938) – комкор.

Криворучко Н. Н. (1887–1938) – комкор.

Кутяков И. С (1897–1938) – комкор.

Лапин А. Я. (1899–1937) – комкор.

Левичев В. Н. (1891–1937) – комкор.

Меженинов С. А. (1890–1937) – комкор.

Петин Н. Н. (1876–1937) – комкор.

Примаков В. М. (1897–1937) – комкор.

Сангурский М. В. (1894–1938) – комкор.

Тимошенко С. К. (1895–1970) – комкор.

Тодорский А. И. (1894–1965) – комкор.

Туровский С. А. (1895–1937) – комкор.

Урицкий С. П. (1895–1938) – комкор.

Фельдман Б. М. (1890–1937) – комкор.

Хрипин В. В. (1893–1938) – комкор.

Эйдеман Р. П. (1895–1937) – комкор.

Лудри И. М. (1895–1937) – флагман 1-го ранга.

Берзин Я. К. (1890–1938) – корпусный комиссар.

Прокофьев А. П. (1896–1939) – корпусный комиссар.

Хрулев А. В. (1892–1962) – корпусный комиссар.

Шестаков В. Н. (1893–1938) – корпусный комиссар.

Ярцев А. П. (1895–1938) – корпусный комиссар.

Ястребов Г. Г. (1884–1957) – корпусный комиссар.

Баранов М. И. (1888–1938) – корврач.

Ошлей П. М. (1886–1937) – коринтендант.

Фишман Я. М. (1887–1961) – коринженер.

Казанский Е. С. (1896–1937) – комдив.

Кучинский Д. А. (1898–1938) – комдив.

Мерецков К А. (1897–1968) – комдив.

Роговский Н. М. (1897–1937) – комдив.

Штерн г. М. (1900–1941) – комдив.

Обысов С. П. (1896–1937) – комбриг.

Синявский Н. М. (1891–1938) – коринженер.

Ткачев И. Ф. (1896–1938) – комкор.

Список литературы

Никулин Л. В. Тухачевский. М.: Воениздат, 1963.

Тодорский А. И. Маршал Тухачевский. М.: Политиздат, 1963.; 2-е изд. М: Политиздат, 1964; 3-е изд. М.: Политиздат, 1966.

Маршал Тухачевский // Воспоминания друзей и соратников. М.: Воениздат, 1965.

Пронина Н. А., Горелик Я. М. М. Тухачевский. М.: ЦМСА, 1963.; 2-е изд. М.: ЦМСА, 1964.

Попов А. С. Труд, талант, доблесть. М.: Политиздат, 1972.

Раковский Л. И. М. Тухачевский. Л.: 1967.

Горелик Я. М. Маршал М. Н. Тухачевский. Саратов, Приволж. кн. изд-во, 1986.

Иванов В. М. Маршал М. Н. Тухачевский. М.: Воениздат, 1985.; 2-е изд. М.: Воениздат, 1990.

Командарм Уборевич: Воспоминания. М.: Воениздат, 1964.

Севастьянов В. И., Егоров П. Я. Командарм первого ранга. М.: Политиздат, 1966.

Командарм Уборевич. Владивосток: Приморск. кн. изд-во, 1978.

Слово о командарме. М.: Воениздат, 1981.

Бабенко П. М. И. Э. Якир. М.: Политиздат, 1963.; 2-е изд. М.: Политиздат, 1964.

Цубинский И. В. Наперекор ветрам. М.: Воениздат, 1964.

Командарм Якир; Воспоминания. М.: Воениздат, 1963.; 2-е изд. М.: Воениздат, 1964.

Пахман М. Е. Командарм Якир. М.: Воениздат, 1966.

Ройтман Н. Т., Цетлин В. Л. Полководец-коммунист. Кишинев, 1967.

Сапехсов Н. И. Я. Б. Гамарник. М.: Политиздат, 1964.

Ян Гамарник: Воспоминания. – М.: Воениздат, 1978.

Ян Гамарник. Владивосток: Приморск. кн изд-во, 1985.

Примечания

1

В документе описывается, как позже были завербованы Ольшанский, Сергеев и др.

2

Правда, по статуту 1915 г. кавалер Владимира IV степени мог быть позднее награжден более младшими орденами Станислава II и Анны II степени. Таким образом, после Владимира IV степени Тухачевский в лучшем случае мог иметь еще Анну IV, Станислава II и Анну II степени, а в худшем – только Анну IV.

3

Похоже, что 5-я армия Восточного фронта должна была стать как бы вооруженный силой Троцкого, но это значение она сохраняла недолго. Осенью 1919 г. Троцкий, по достоинству оценивший возможности Первой конной армии, на вождей которой Буденного и Ворошилова решил опереться Сталин в грядущей политической борьбе, решил организовать подобное соединение и для себя. Его выбор пал на Первую конную бригаду червонного казачества, командующим и одновременно военкомом которой был лично преданный Троцкому В. Примаков. В ноябре 1919 г. одновременно с приказом РВСР об учреждении Первой конной Троцкий преобразует примаковскую бригаду сначала в кавдивизию, а потом в октябре 1920-го – в Первый конный корпус червонного казачества. Таким образом, Примаков – это как бы Буденный Троцкого, а Тухачевский – его Ворошилов.

Content

Герман Смирнов
Очищение армии

Лукавая реабилитация

Борис Викторов Как мы реабилитировали «заговорщиков» Записки военного прокурора

Заговор против Тухачевского

Тайные нити зловещей интриги

Сфабрикованное досье

Второй акт драмы

Был ли заговор Тухачевского?

«Дело тухачевского»: новая версия

Прага

Париж

Москва

Прага

Как они готовили поражение своей собственной страны

Как белый генерал раскрыл заговор красного маршала

Посылки из Италии

Тухачевский и таинственные похищения белых генералов

Без «Красной папки»…

Мнения сведущих людей о Тухачевском и его заговоре

Тухачевский по личным воспоминаниям

«Человек, на которого ни в коем случае нельзя было положиться…»

«Красная папка» – выдумка Шелленберга

«Целенаправленная компрометация Тухачевского была!»

Был бит врагами и побеждал соотечественников

Георгий Иссерсон Судьба полководца

На заре полководческой деятельности

В 1920 году

Кто виноват?

Как создавалась версия?

«На братоубийственную бойню кронштадтцы пойти не могли!..»

«Восстание свалилось на мою голову против моей доброй воли…»

Последняя крестьянская война

Правда о кровавом маршале

«Блестящий»

Шесть орденов и пять побегов

«Задумчивый, почти рассеянный юноша в тужурке хаки»

«Завоеватель Сибири и победитель Колчака»

«Случилось то, чего опасался Тухачевский…»

«Дискуссия», или поиски виноватых

Бинокль для «Победителя под Варшавой»

«На штыках понесем счастье и мир»

«Исключительно доблестно и умело руководил операцией»

Красноармейцы отказывались выполнять преступные приказы.

«Причисленный…»

Стратегические химеры Тухачевского

«Новое только то, что взято из-за границы»

Не благодаря Тухачевскому, а вопреки ему

Не споспешествовал, а препятствовал!

Феномен Тухачевского

«Мы и без Бенеша знали о заговоре»

Цифры, о которых принято молчать

Модная фальсификация

Так кто же назвал Тухачевского «звездой первой величины»?

Не начать ли сказочку сначала?

Темные пятна в блестящей анкете

Ингольштадт – забавный город

Месяц в Швейцарии

Из охранки в Исполнительный комитет

Приложение Состав Военного Совета при наркоме обороны СССР (февраль 1936)

Список литературы

Примечания