Наталья Чердак

Шутка Костлявой девы

Роман в четырех частях

Наталья Чердак. 22 года. Родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Первое стихотворение написала в 7 лет. После окончания английской гимназии выпустила первую книгу и вопреки воле родителей поступила на журфак университета Кино и Телевидения.

На третьем курсе начинает активно посещать поэтические вечера Петербурга, затем организовывает массу мероприятий сама. В тот же год было написано, издано и продано еще две книги. Постоянно учится, посещает всевозможные курсы, печатается в альманахах и журналах, снимает короткометражный фильм, работает.

На последнем курсе университета выходит замуж и уезжает жить за границу. Получив диплом, окончательно утверждается в новой стране и, поселившись в уединенном месте за городом, пишет роман. Недавно выпустила детскую книгу и успешно распродала небольшой тираж.

К читателю

Зачем люди пишут книги? Чтобы подбросить работягам новую макулатуру для чтения. Это дар людям, которые встают рано утром и мчатся в тесных, набитых до отказа клетках на работу. Я не раз видела таких: ни свет ни заря они уже на ногах; люди со слипшимися глазами и полной кашей в голове под шум и грохот вагонов возвеличивают мусорных авторов. Не буду врать, эта книга не для тех, кто хочет почувствовать себя Эйнштейном. Ее страницы не пестрят терминами и сложно произносимыми словами. Однако, по моему скромному мнению, сюжет замысловат и интересен, а слог не примитивен.

Книгу можно читать на любимом диване или тайком на лекции у нелюбимого преподавателя, строящего обучение на советских книжках и нудно-придирчивых выражениях. Если вам так нравится мой голос, никто не помешает слушать текст в режиме онлайн, забравшись под одеяло или удобно устроившись в теплой ванне.

Я играю всего 33 буквами и втягиваю в игру тех, кто хочет прочувствовать атмосферу Санкт-Петербурга с его пышными фасадами старинных зданий и дешевыми кабачками; узнать про тайные места города, в которых побывала я лично. Помимо прогулки по мрачной Северной столице автор приглашает вас в путешествие по экзотическим странам, в которых герои попадают в довольно необычные ситуации. Единственное, что выбивается из общей картины, – это некоторые имена. Таких в Петербурге довольно мало, но они выбраны, конечно же, не просто так.

В романе присутствуют элементы фантастики. Возможно, кто-то будет полностью уверен, что описанные события возможны, я же оставляю читателю право самому решать, было ли все именно так или нет. Ответы, как обычно, ждут вас в конце.

Идея написания романа пришла в тот день, когда близкий мне человек вернулся из похода в горы. Путешествие к вершине может выдержать не каждый, я бы точно не осилила подъем к солнцу. Слушая вечерами его рассказы и просматривая неиссякаемый поток фотографий, я решилась на создание этой истории. В ней все личное либо пережитое кем-либо из моих родных или друзей. Ведь писать можно только о том, что знаешь. Если автор кривит душой, это сразу же бросается читателю в глаза; уникумы, которые ценят свое время, тут же закрывают фальшивку и находят более полезные дела. Если твоя жизнь скучна, можно тщательно записывать истории других людей, которые в процессе написания становятся твоими собственными.

По моральному закону, который, на мой взгляд, устарел, открывать книгу детям младше восемнадцати не стоит. Однако, исходя из личной позиции, думаю, читать подобные вещи можно и шестнадцатилетним подросткам. Если вы моложе указанного возраста, пожалуйста, поставьте томик туда, где взяли: он не для вас.

Книга предназначена как для женской половины, так и для мужской. Первая часть ведется от первого лица. Автор – молодой мужчина. Вторая отражает позицию женщины. Далее бразды правления возвращаются к первообладателю и находятся в его руках до самого конца.

Я затронула обе стороны – женскую и мужскую психологию, чтобы восприятие текста читателем было глубже. Возможно, первая часть может задеть прекрасную половину. Быть может, вторая часть поднимет в мужчинах естественные страхи. За последствия не ручаюсь. Читайте и наслаждайтесь эмоциями. Ведь любая из книг создана для того, чтобы получить от сознания эмоциональный отклик. Именно для этого и пишутся книги: подпитываясь эмоциями других, автор может почувствовать себя чуть менее бесполезным.

Желаю приятных впечатлений.

Ваша Наталья, Чердак

Часть I

Евгений

Когда все осточертело и дни не приносят радости, иди в горы, друг, и прими свою судьбу.

Глава I

Голый Макс

Если ты родился и вырос в городе ливней и сквозняков, утро редко бывает добрым, но сегодня погода – меньшее из зол. Моя голова кажется мне грецким орехом, а пробуждение – молотком.

Хрясь!

Добро пожаловать в боль.

Открываю глаза. Вижу лицо человека, с которым пришлось делить ночь. Пухлые губы его похожи на напомаженные алые лепешки, щеки кажутся выжженным летним полем с торчащими иглами небритой сухой травы, нос по форме напоминает бугристую картошку.

Из-под одеяла торчит грубая, будто неживая, вырезанная наспех из дерева нога. Ступню венчают длинные, толстые, чуть желтоватые ногти.

Макс прижимает меня к стене – огромный, липкий. От него воняет. Центром картины является его голый зад.

Со всей возможной осторожностью встаю. Медленно, так, чтобы не разбудить Макса. Перешагиваю тушу. В голове шумит, мир кружится, неловкая попытка удержать равновесие на краю дивана заканчивается полетом на пол. Ушибленное колено мало меня заботит, главное, чтобы храп великана не перерос в реплику «Привет, дружище». Я этого совсем не хочу.

Однако Макс продолжает спать, а его храп всё больше напоминает землетрясение с эпицентром в моей голове. Боль усиливается. Тошнит.

Некоторое время продолжаю смотреть на друга, не в силах пошевелиться. Какой же он здоровый! Макс – ярый поклонник сетей фаст-фуд. Все эти многочисленные складки на его боках заставляют меня вспомнить студенческие времена, когда меня угораздило поработать в парочке таких «ресторанов». Опыт не прошел даром, теперь я предпочитаю обходить их стороной, в том числе желая забыть улыбчивую, лживую внутреннюю кухню.

Спасибо, что без сдачи. Ждём вас снова.

Вот что я… ненавижу.

Но не таков был Макс. Несмотря на мои насмешки над его весом, ежедневные завтраки в чертовых забегаловках так и продолжали оставаться ритуалом. Этаким утренним кофе. Казалось, избавить его от этой зависимости невозможно, на все мои заверения «Эту дрянь есть нельзя!» жирдяй только скалился в широченной улыбке. Но именно благодаря мне походы за чизбургерами сократились до трёх в неделю – помог случай.

Однажды Макс нашел у меня весы. Новые. Электронные. Точные. С функцией измерения процента жировой ткани. С дизайном, роднящим их с магазинами «Эппл» и автомобилями «Порше». Венец технической мысли, они измеряли вес с точностью до грамма за три секунды. Им бы ещё уметь в нужный момент соврать.

«Я. Не. Жирный»!!!

Остатки прибора разлетелись по всей комнате.

– Подойди к зеркалу и повтори это ещё раз, – ответил я, рискуя лишиться ещё и зеркала.

С тех пор он старался блюсти хоть какую-то диету, а я не держал весов.

Возвращаюсь в настоящее. Вчера мы здорово повеселились. Помимо головной боли и стойкого запаха перегара этот факт подтверждали многочисленные лужицы на полу. Я вляпался в одну из них при падении.

– …, – матерюсь я сквозь зубы. Я грязен. Мне нужно в душ.

Рывок, непонятно зачем застываю посреди коридора, поворот влево… повсюду следы веселья: разбросанные полотенца, бутылки, окурки – часть из них в пепельнице. Сверху – недокуренный косяк. Зеркало треснуло.

Мыть придется всю квартиру. Но лучше сразу сделать ремонт. Или снести всё здание к чертям и отстроить заново.

Дохожу до ванной. Мягко тяну на себя дверь – главное, не издавать шума, чтобы Макс не проснулся. Пахнет лавандой, мёдом, ещё чем-то. Запах как в магазине, торгующем парфюмом. От него мутит.

Встаю на шершавый поддон душевой кабины – мне нужно привести себя порядок раньше, чем очнется мой друган-боров. Раньше с ним разговаривать у меня нет никакого желания.

И снова теряю равновесие: цепляюсь за штору, она скользит меж пальцев. Не выдерживают петли… я грузно плюхаюсь вниз. Ложусь. Закрываю глаза. Пять минут спокойствия и тишины – вот что я хотел. Я их получу. Некоторое время лежу. Затем нащупываю ногой рычажок, толкаю вверх.

Вода бьёт мне в лицо.

Вот так. Наконец я полностью расслаблен, даже могу искренне улыбнуться.

Но пару минут спустя в мою голову закрадывается одна навязчивая мысль, такая, с которой несовместима гармония: а не было ли у нас чего с Максом? Открываю глаза: в них застыл ужас.

«Для нормального мужика это целая трагедия», – твердил мне отец. Я верил. Всё-таки он был военным, полковником, ему вообще положено было верить. В подобных семьях обычно так – отец говорит, а ты отвечаешь «Есть!». Пусть не вслух.

И я верил. Ровно до тех пор, пока не прогулял уроки и не вернулся из школы чуть раньше. Мать была на работе, а папаша как раз подыскивал новое место – попал под сокращение. Наверное, поиски его длились слишком долго. Наверное, он отчаялся. Наверное… Как бы то ни было, в моём детском сознании не умещалась та сцена: генерал, из тех, что изредка у нас бывали, пристроившись к отцу сзади, отчаянно долбил того в задницу. Он пыхтел и охал так, будто шли последние секунды его жизни, а дальше только инфаркт и гранит с оградкой. Я ничего не сделал. Ничего не сказал. Я шмыгнул в прихожую быстрее, чем они успели меня заметить. А отца вскоре восстановили на службе.

Мне было шестнадцать. И когда я в очередной раз услышал слова про нормального мужика и трагедию, то, не в силах жить среди лжи, через месяц уехал из отчего дома. Так что учиться самостоятельности я начал рано. Денег ни у матери, ни у отца-педика с тех пор не брал. Пришлось зарабатывать.

Кроме того, преуспел и с девушками – можно сказать, пользовался популярностью. Достаточно было совращать их красиво. Даже после быстрого секса в парке любезно подвези её до парадной и шепни пару слов. Оставайся галантной скотиной, они это любят. Я почти никогда не сомневался в себе, разве что с очень красивыми и недоступными на первый взгляд стервами. Но сдавались и они.

И если сегодня произошло нечто вопиющее, то моя самооценка пошатнется.

«Может, пёс лучше женщины, а, Макс? В извращенцы записался?»

Но я не говорю этого вслух. У меня инстинкт самосохранения.

Сидя под душем, я силюсь ответить на ребром поставленный вопрос: было или нет? Я ничего не помню.

Я бы сидел так вечность, если бы не протяжный крик: «Же-е-ня-я!»

Моё имя.

Не хочу откликаться.

Не горю желанием идти в спальню: «Спи, Макс, усни. Не нужно нам разговаривать». Но вопрос требует ответа. И я иду на свою Голгофу.

Причина моих терзаний сидит на розовой простыне в голубую ромашку, той самой, выбранной Кирой 3 литра спиртного назад. Воспоминание о ней, ускользнувшей от меня, пославшей мои признания в тартарары, заставляет мой лоб наморщиться ещё сильнее.

– Дружище, – тянет Макс, расплываясь в улыбке, – ты чего руки напряг? Драться собрался?

Я и не заметил, что сжал кулаки.

А он уже рядом. Возвышается надо мной.

– Макс… – начинаю я неуверенно, – скажи, ты помнишь что-нибудь из вчерашнего?

Друг хмурится.

– Вроде да. А ты разве нет?

Похоже, Макса ничто не смущает.

– Мне кажется, что помню. Но не всё.

Макс тоже силится вспомнить, да так, что от усилий вдруг становится похож на свою собаку – у неё тоже не морда, а сплошные складки кожи. Он так любит этого пса, что не водит домой женщин. Последняя его пассия была изгнана за истерику, дескать, ей показалось, что собаку любят больше, чем её. Что же, так и было. С тех пор я ни разу не слышал о женщинах в его постели. И это наводило на определенные мысли.

«Может, пёс лучше женщины, а, Макс? В извращенцы записался?»

Но я не говорю этого вслух. У меня инстинкт самосохранения.

Лицо моего приятеля светлеет.

– Раз в твоей голове дырка, я смогу быстро освежить эти воспоминания. – С этими словами он садится на диван.

Глава II

Идеальная женщина

– Нам всегда было труднее. Представь себе идеальную женщину, – говорит Макс и запихивает в рот очередную гренку с чесноком.

Напротив нас танцует стриптизерша. Она изгибается так, будто у нее отсутствует позвоночник.

– Она прекрасна, она соблазнительна, – продолжает друг. – Тело, покрытое нежной теплой кожей, – бархатный плод наслаждения. Глаза, конечно же, умные и все понимающие, прощающие все грехи. Они обещают намного больше, чем любые из тех жалких утех, которые ты испытывал до встречи с ней.

Мы сидим, будто приклеенные птицы на своих подогретых местах.

Он говорит, а я стараюсь отвлечься и ни о чем не думать. Сам бы я навряд ли выбрал для посиделок стрип-бар, но Максу только дай повод. Если он хочет расслабиться, то чихает на чужое мнение. Заботы и желания окружающих его мало интересуют. С его точки зрения, раз уж мы поссорились с Кирой, то паузу в отношениях нужно использовать на все сто – отдохнуть как следует. А потом уже мириться и жить как жили.

Я бы с большим удовольствием остался дома, но Макс умеет настаивать: он буквально заставляет поверить, что без развлечений зачахнет за полчаса, и если ты не черствый сухарь, немедленно помоги другу.

Так мы оказываемся здесь.

– Быть может, вам нужно чего? – бесцеремонно спрашивает женщина. Она подкрадывается незаметно: удивительная легкость при ее габаритах, – впрочем, эта матрона тут же плюхается на соседнее место будто мешок с картофелем, отчего впечатление изящности пропадает.

– Вон та черненькая – настоящий огонь! А блондинка – искусница по части ласк! – хрипло нахваливает она. – Да и на цене сойдемся, милок.

Невольно смотрю на девушек. Одна из них настолько худая, что можно пересчитать выпуклые спицы ребер. Другая же – обладательница пышных форм – явно не в моем вкусе. Ее искусственная грудь смотрится слишком идеально.

Еще одна так ловко забирается на шест, что невольно удивляешься. Уж не знаю почему, но в ней нет ни капли эротизма. Присутствует что-то обезьянье. Конечно, эта сверхгибкость впечатляет, но меня никогда не заводили макаки.

– Спасибо, – говорю я, – пожалуй, нужно еще выпить.

Макс, поддерживая меня, улыбается во весь рот и бормочет что-то похожее.

Губы мощной Мамы расплываются в любезнейшей из улыбок:

– Хорошо, если надумаете, я недалеко, – она указывает рукой на темный угол в глубине бара. Мягкой походкой удаляется, но, свернув на полпути к своему месту, подсаживается к другому столику. Видимо, с тем же предложением.

– Удивительные существа – женщины, – продолжает Макс.

Сегодня приятелю нужно выговориться. Моё дело – слушать. Затягиваюсь кальяном – во рту мягко разливается яблочно-ментоловый вкус, в голове царит удивительная легкость. Всё не так уж плохо. Внимательно наблюдаю за действиями на сцене и иногда поглядываю на друга, чтобы не казаться совсем уж безучастным.

– Идеальная женщина, – напоминает он. – Глаза, конечно же, умные и все понимающие, прощающие все грехи, обещающие больше, чем любое из тех жалких наслаждений, которые ты испытывал до встречи с ней. Гармоничная внешность и душа развратной шлюхи, перевоплощающейся при случае в нежную мать. Ты понимаешь, о ком я?

Девушки танцуют как-то вяло и совсем без желания, только та обезьянка-худышка все скачет с шеста на шест. Поворачиваю голову к Максу, спрашиваю:

– О ком ты? – просто потому, что нужно что-то спросить.

Липкая поверхность стола. Молоденькая девушка приносит напитки и, улыбаясь краем губ, ставит перед нами. Покрытой толстым слоем волос ручищей друг загребает миниатюрную стопку с липкой поверхности стола и быстро опрокидывает себе в глотку.

– Лилит, – на одном дыхании произносит Макс и делает манящий жест официантке.

– Кто это? – без особого интереса осведомляюсь я.

– Как? Не знаешь? – удивляется он и всплескивает руками так эмоционально, что стакан с пойлом падает и разбивается.

По-моему растерянному виду можно без труда определить: да, не знаю.

Макс смотрит на ловкую, но не сексуальную стриптизершу, затем поворачивается ко мне и делает широкий жест руками. Начинается бешеное вращение глаз. Наконец он успокаивается и с явным удовольствием начинает свой рассказ. Макс растягивает слова, смакуя каждое из них.

– Из темноты ночной выходит Лилит – первая жена Адама. Женщина, которая между ролями верной любовницы и супруги выбрала свободу. Первое упоминание – пролог вавилонской эпопеи «Гильгамеш». Представляешь, как это давно было?

Друг явно выпил лишнего, раз его понесло с такой силой. Впрочем, с ним это бывает. Послушаю, пожалуй, немного, возможно, он расскажет что-то и впрямь интересное. В любом случае нужно хотя бы не казаться безразличным сухарем к его воодушевленной пьяной болтовне. Напрягаю слух, поворачиваю голову к Максу. Ему это нравится, приятель хватает стакан с пивом, отпивает половину и продолжает с большим энтузиазмом:

– У нее нет души – того светлого, что делает женщину женщиной. Лилит не захотела покоряться, вместо этого решила улететь от второго после Бога – заместителя Главного в райском саду – от Адама. Свободное от всего существо – дьяволица, повинующаяся главному древнему инстинкту.

Стакан пуст, взамен пива приятелю приносят водку. Он быстро опустошает стопку и прежде, чем официантка уходит, просит еще.

Молоденькая девушка смотрит на меня вопросительно. Мне кажется, в ее глазах мелькает капля сострадания. Максу явно нехорошо, и она это видит. Удивительно, что в стрип-бар нанимаются настолько сентиментальные девочки. Ей должно быть все равно, кто и сколько пьет, как выглядит и что говорит.

– Неси, милая, не жалей, – рокочет пьяный Макс и с силой шлепает девочку по крепкому заду. Она обиженно дует губы и уходит.

Никаких нервных смешков или грубых шуточек в ответ. «Новенькая, наверное», – заключаю я.

Будто читая мои мысли, друг произносит:

– Ничего, скоро привыкнет. Так вот, не будем отвлекаться по пустякам… – спокойно произносят его блестящие, будто напомаженные губы. – Мы говорили о времени… той точке в истории, когда эта вселенская зараза начала распространяться. Женщина – дьяволица, безжалостная и сексапильная… Есть еще нежная Ева – спокойная и молчаливая рабыня, рожавшая без остановок отпрысков мужу, чье сердце было отдано явно не ей. Несчастная простушка, которая вынуждена была наблюдать, как ее детишки вырастают и спят друг с дружкой, что, к слову сказать, по Библии запрещено. Наблюдающая, как на молодой земле резвятся братья и перерезают друг друга, будто лишних котят. Если бы Ева знала, к чему заведет ее желание угодить Адаму, пожалуй, она бы наложила на себя руки, – говорит Макс и вздыхает. Его глаза косятся в сторону, а губы растягиваются в улыбке. Две жирные намасленные лепешки раскрываются и обнажают зубы.

К нам подходит обиженная официантка и с силой стукает стопкой о стол с такой силой, что четверть содержания проливается.

– Характерная душка, – обращается к ней Макс и глушит принесенную водку.

За вечер это уже далеко не первая порция спиртного. Как только заканчивается пойло, он тут же подзывает девушку.

В этот раз ее милое личико искажается гримасой злобы, затем она, сделав над собой усилие, расслабляет мышцы лица и спрашивает с такой колючей любезностью, на которую способна только очень сильно обиженная женщина:

– Счет, сэр?

– Птичка, я буду тут сидеть и заказывать еще и еще, чтобы лишний раз посмотреть на твои прелести, – гогочет Макс.

Я тоже изрядно пьян, но все же делаю попытку:

– Макс, старина, не приставай к девушке…

Он отмахивается от моих слов, как от комаров, которые пищат над самым ухом и мешают смотреть телевизор.

– Я бы эту попку… – произносит он и тут же замолкает.

Официантка не в силах больше сдерживаться. Резким движением она бросается на него и дикой кошкой впивается в жертву.

– Пьянь! – орет официантка что есть силы. – Грубая скотина! – вопит она и, изловчившись, бьет Макса коленом в пах.

Я не в силах пошевелиться, что-то удерживает меня от вмешательства. Возможно, подсознательно я понимаю, что Макс сам напросился. Разум преобладает над чувствами: нужно растащить их, он сильно пьян. Одному Богу известно, что он может с ней сделать после того, как перестанет корчиться от боли.

В зале наступает тишина. Стриптизерша с белесыми волосами от изумления раскрывает пухлые губы, тощая девушка орет:

– Мэг, остановись!

А ловкая антисексуальная девчушка грохается со своего шеста. Похоже, она что-то сломала. Самое время: нужно уходить отсюда. К нам несутся охранники и грузная Мамочка. Кто-то подходит к девушке на сцене и помогает ей встать.

– Что происходит? – орет охранник на нашу троицу.

Мэг убирает когти от лица Макса. Макс весь в царапинах и кровоподтеках. Но даже сейчас он пытается улыбнуться и, наверное, сказать что-то еще, но я вовремя затыкаю ему рот, бросаю деньги на стол, и мы убираемся подобру-поздорову.

– Ты совсем ум потерял?! – ору я ему в самое ухо.

Видимо, он выпил сегодня достаточно, чтобы не чувствовать боли. Друг громко смеется и отмахивается от меня. Отчего-то мне тоже становится весело, и я смеюсь. Беззаботность, на которую способны разве что дети.

Спустя какое-то время успокаиваюсь, в то время как Макс продолжает гоготать. Но вот его голос становится тише, и он отходит от меня. В свете фонаря я различаю, как он садится на скамейку и закрывает лицо руками. Его плечи подергиваются, а из горла доносятся жалобные всхлипы. Чужаком стою в стороне.

Опасаюсь, как бы у него не начался очередной взрыв откровения или ярости. Необходимо уехать отсюда, как можно быстрее попасть домой и лечь спать. Машину я оставил дома, такси нужно ждать… Это не в наших интересах, вдруг охранники решат выйти подышать воздухом и все-таки прояснить ситуацию.

Лучше не рисковать. Ныряю в метро, волоча за собой друга.

В подземке не происходит ничего сверхъестественного.

Разве что Макс пытается что-то говорить и при каждой фразе широко улыбается, обдавая меня зловонием. Его лицо исполосовано царапинами, на зубах тонкими линиями прорисованы следы желтого налета.

«У нее там бритвы, что ли, под ногтями?» – размышляю я, пока мы ждем поезд.

Движимый состраданием к другим пассажирам, прислоняю друга к колонне, чтобы он случайно не упал на кого-нибудь. Сам стою и с нетерпением всматриваюсь в темноту тоннеля. Со скамейки поднимается девушка… Слишком поздно я понимаю, что она идет к нам. Черты ее лица становятся четче, вблизи ей можно дать лет 35. Женщина с грустным лицом сочувственно спрашивает:

– Может, помочь?

Я искренне не понимаю ее… Она что, ненормальная? Или ищет приключений? А может, ее заводят пьяные незнакомые мужики?

Макс смотрит на незнакомку и пытается что-то сказать, но его рот тут же извергает разноцветные радужные коктейли и море водки.

– Пожалуй, не стоит, – предостерегаю я.

– Как хотите, – безразлично произносит странная особа и уходит, обиженно цокая каблуками. В ее походке есть что-то искусственное и слишком напыщенное, будто она хочет дать нам пощечину.

Поезд все не идет. Минуты тянутся и кажутся мне часами… Наконец из громкоговорителей звучит объявление, из которого я понимаю, что какой-то сентиментальный мудак бросился на рельсы на соседней станции.

Самоубийцы – жуткие эгоисты. Как правило, они совершают эгоистичный прыжок в никуда как раз в тот момент, когда тысячи людей знают, куда им нужно попасть. Из-за таких можно получить выговор от начальника, не попасть на день рождения к другу или пропустить утренник в детском саду… Если сложить все то время, что люди ждут, пока остатки себялюбца уберут, может получиться целая жизнь. Каждый отдает свои бесценные минуты, и если их сложить, откроется, что человек не был одинок. Теперь вся эта толпа не только сочувствует, но еще и молча ненавидит его.

Делать нечего: придется ждать и просто наблюдать за людьми, пока бренные останки камикадзе не соскребут с недавно побеленных стен.

Хотя если это произошло на станции *** или станции ***, то процесс не затянется надолго, там повсюду кафель…

Друг медленно сползает вниз, ложится на пол и что-то мурлычет. Принимаю решение пока его не поднимать, вряд ли сюда наведается полиция. Да и что удивительного в пьяном человеке? Пожалуй, кроме той странной девушки, сегодня с нами никто не захочет связываться. Интересно, зачем она подходила? Был ли это минутный порыв жалости, который нужно было подавить сразу же, или что-то другое?

А вот и она. Всего в нескольких шагах: стоит с молодым высоким мужчиной и, поднявшись на носки, заговорщически шепчет что-то ему на ухо. Приторные слова срываются с ее сладких губ и вызывают у мужчины глуповатую улыбку.

До меня доходит запоздалое осознание того, что никакая она не наивная девчушка, решившая предложить помощь тем, кому она не нужна. Скорее, наоборот: обыкновенная ночная леди, рекламирующая свои услуги в подземке. Наверное, к нам она подошла, потому что решила, что мы – легкая цель. Затащить пьяных мужчин в ближайший отель и с утра убраться со всеми ценностями до того, как они проспятся, – вот ее план.

«Ну и потаскушка», – думаю я, провожая глазами тощий зад и неопытного парня, который, предвкушая дикую ночь, направился с ней к эскалатору. Воркует, прижимается, а сама того и думает, как бы его обмануть. Фу, противно!

Отворачиваюсь.

Вскоре приходит поезд. Лучи прорезают темноту. Поворачиваю голову и с полузакрытыми глазами поднимаю друга за подмышки. Поначалу он сопротивляется и даже пытается замахнуться на меня кулаком, но уже через секунду его ноги становятся чуть более послушными и он идет со мной как первоклассник, придерживаясь рукой за мое плечо. Когда двери открываются, затаскиваю его в вагон и плюхаю на кресло. Вокруг разносится едкий запах. Большинство людей зажимают рты ладонями и переходят в другой вагон, будто боятся заразиться. Чувствую себя не в своей тарелке. Лично я выгляжу адекватно, хворь – это Макс. Ну да черт с этим, так даже лучше – без людей.

«Осторожно, двери закрываются!» – звучит из динамиков. За секунду до закрытия дверей некто очень быстрый заскакивает в соседний вагон. Двери чуть не защемляют его, но мужчины услужливо придерживают их руками, пока юркая женская фигурка не просачивается внутрь.

Когда поезд трогается, чувствую на себе пристальный взгляд, плечо будто жжет. Поворачиваю голову и вижу, как в соседнем вагоне женщина таращит на нас глаза. От такого внимания мне становится весело, в свою очередь показываю ей язык и улыбаюсь – мол, отворачивайся.

Но источник моей тревоги – не она. На соседнем кресле сидит та самая официантка, с которой повздорил Макс. Видимо, сразу после того как ее отчитали, она спустилась в метро и зашла в соседний вагон. Вероятно, это Мэг вбежала внутрь последней. Нас разделяет стекло, значит, мы в безопасности и не стоит об этом думать. Но я не могу не смотреть на нее.

Она замечает мой внимательный взгляд. Кажется, девушка узнает меня: смотрит со злобой и ненавистью. Я пытаюсь улыбнуться. Похоже, получается, но так неестественно, что она, наверное, думает, будто я издеваюсь. Мэг изгибает пальцы и показывает мне средний, затем отворачивается.

Нам ехать еще несколько остановок, она же выпархивает на следующей и летит к эскалатору.

Поезд трогается, голова Макса сползает мне на плечо, затем он сгибается пополам и оставляет лужицу на и без того грязном полу.

Глава III

Выходки зверя

– Современные женщины не отступают от традиций. Коварные сволочи с ангельскими мордашками научились совмещать в себе как трогательную мать Еву, так и великолепную шлюху Лилит. Та девочка Мэг – она, скорее, послушная Ева… – первая реплика Макса после рассказа о вчерашнем вечере. Он болтает не по теме.

Не спорю, Макс, конечно, поставил на место некоторые фрагменты случившегося, но я так и не узнал сути: что было после вечера, можно ли теперь записывать себя в голубые полки? Судя по разбросанным бутылкам, попойка продолжилась дома. Единственное, что я хочу знать, – стал ли я за ночь геем или все же каким-то чудом это не произошло. У меня давно были предположения насчет друга… Все эти привязанности к собаке, отсутствие женщин, но в себе-то я более или менее уверен… Может, не стоит беспокоиться?

Решаю больше не колебаться, не в моих это правилах. Спрашиваю напрямую:

– Макс, у нас было что-то?

С минуту он смотрит на меня таким внимательным испытующим взглядом, что я уже ни в чем не уверен. Глаза-щелки – крохотные отверстия, через которые он видит мир. Но уже спустя несколько секунд друг складывается пополам и гогочет как ненормальный.

Думаю, это отрицательный ответ. Слава богу. Пронесло.

– Не в этот раз, дружище…

Теперь я спокоен. Наливаю воду в стакан и растворяю в ней таблетку от головы, ее шипение приводит меня в чувство. Я уж было подумал, что свершилось непоправимое…

– Хорошо, – выдыхаю я и протягиваю другу стакан.

Он берет его, но пить не торопится: смотрит на меня своими глазищами. Я не из трусливых, но все же решаю, чтобы не находиться с ним в одном помещении, пойти в ванную, чтобы привести себя в порядок и окончательно проснуться.

Макс – огромный жирный хряк, если быть более точным – сильная толстая двухметровая свинья. А я не такой уж и высокий и значительно уступаю ему физически.

Внутри комнаты настоящий потоп. Я забыл выключить воду, поэтому душевой шланг бьется по ванной как обезглавленная змея. Дергается и подпрыгивает на полметра вверх. Достаю из ведра тряпку, нагибаюсь, чтобы вытереть брызги и лужицы. А то соседи еще, чего доброго, опять в суд подадут. Они нервные и дерганые, чуть что – сразу в суд. Я уже намучился белить им потолок. Иногда мне кажется, что им доставляют удовольствие все эти разбирательства.

Вдруг меня кто-то обхватывает сзади и с силой начинает сдирать штаны. Не успевая ничего понять, цепляюсь за них руками и громко спрашиваю: «Что за хрень?»

Сзади стоит Макс со спущенными к пяткам шортами и будто пытается мне вставить.

– Макс! Уйди, на хрен! – что есть мочи ору я и врезаю ему кулаком по скуле.

Он отходит на несколько шагов назад. На лице полное недоумение.

– Да я просто пошутил, – обиженно говорит он, и мне лучше в это поверить.

– Идиотская шутка. Давай, иди! – злобно восклицаю я с нескрываемой злобой. – Я хоть помоюсь.

Туша разворачивается и, пожимая плечами, уходит пить опохмелин.

Запираюсь на защелку, чтобы хоть как-то себя обезопасить, и сажусь в ванну. В голову лезут разные неприятные мысли. Пытаюсь сосредоточиться и подумать о любой ерунде, лишь бы не размышлять о том, что на кухне сидит мой, возможно, голубой, друг. Почему-то вспоминаются его мысли о женщинах, которые он пытался мне втемяшить вчера. Продолжаю их развивать. Все равно делать нечего, лучше пересидеть, пока он окончательно не протрезвеет.

Вероятно, вторая жена Адама была уродиной, раз выбрала роль покорной овечки. Красавицы же просто приходят в жизнь здорового мужчины и делают его больным. Вспоминаю свою Киру. Еще недавно она плескалась в этой ванне, где сейчас прихожу в себя я. Именно из-за нее я белил потолки соседям: она шла принимать ванну и звала меня. Стоя обнаженная перед зеркалом вся в ароматных парах, Кира ждала моей реакции. Ответ приходил незамедлительно, и вот я уже брал ее на руки и нес к кровати. О воде в ванне в такие моменты никто из нас, конечно, не вспоминал.

Женщины… Эти злобные существа, нет – твари, они весьма коварны. При этом каждая уникальна, а значит, и истерики на разной почве. И при этом им все-таки удается завоевать нас. Отмычки и ключики к сердцам зажаты в маленьких кулачках с наманикюренными коготками.

Сначала она случайная гостья, затем ей «одиноко спать одной», а через месяц на окне высятся фикусы.

На моем до сих пор стоят их высохшие скелеты. Побрякушки на журнальном столике, маленькие трусики под кроватью и, конечно же, вафельница или еще какая-нибудь странная штука, которую любой адекватный мужчина сам себе не купит.

Лежу с закрытыми глазами и вспоминаю выходки этого зверя.

– Я буду готовить вафли с вареньем по утрам, – жизнерадостно щебечет Кира и толкает коляску к кассе. Между железных прутьев лежат и победно улыбаются: соковыжималка, конфеты и такая необходимая вещь, как прокладки.

Однажды я все же сделал попытку напомнить, что я свободен и волен делать, что хочу: «Запомни, после работы я устал и хочу просто посидеть дома или в баре».

Что за прелестные трели разлились по квартире, что за непонятные визги и писки: «С тем идиотом Максом?»

Конечно же, она бесится и кричит о том, как скучает и как же «нам необходимо проводить больше времени вместе», о том, что фикусам и кошке ее мамы тоже тебя страсть как не хватает.

Ох уж это странное создание, которое обязательно дуется и отворачивается к окну, будто там и правда что-то интересное. Ты ведешь машину и действительно чувствуешь себя виноватым. Этот груз вины будто висит прямо над тобой и с каждым ее тихим, но раздражающим вздохом приближается к голове все ближе. И вот он уже придавливает ребра и самому трудно дышать от бешенства и непонимания: почему она сидит и молчит?

– Ну что я сделал не так? Что ты хочешь? Как надо? – спокойно говорю я. Все мои силы направлены на то, чтобы голос звучал ровно. Бешенство так и рвется наружу, но, выпустив его, сделаю только хуже. Сам понимаю: нельзя давить на этих нежных существ, в противном случае они заточат зубки и будут грызть тебя еще чаще.

И вот заплаканные глаза смотрят на меня. И губы с размазанной по подбородку и щекам помадой шепчут: «Как же мне плохо!» и «Я ждала совсем не этого!» Пальцы перебирают цепочку сумочки и судорожно дергаются.

Милая и вместе с тем трогательная картина. Грудь вздымается высоко и тут же падает. Мое внимание теперь сосредоточено не только на дороге. Мозг переключается на это трогательно-расстроенное существо, которое хочется и пожалеть, и наказать.

– Я же для тебя старалась и только для тебя, чтобы в доме было уютно! – кричит она и опять отворачивается. – Грубое животное, – так она теперь называет меня. Вместо «пушистиков» и «заинек» меня нарекают «ничего не понимающим чурбаном» или «неотесанным и грубым мужиком».

И вот в этот момент у меня есть два варианта: выдернуть платья из шкафа, вручить ее кошку обратно маме и подвезти девушку до дома или же почувствовать себя бездушной скотиной, которая просто не в состоянии понять этой тонкой душевной организации. Признать, что никакая она не стерва и все эти выносы мозга действительно от любви.

Представляю, как на подоконнике завянет ее фикус, как исчезнут все баночки-скляночки из ванной, и становится хорошо. Действительно хорошо.

Можно опять голым ходить по квартире, спать сколько угодно по выходным и не ждать ее около закрытой двери примерочной, пока она там втискивается в очередную юбку.

Я уже готов развернуть машину и высадить Киру около дома ее родителей, но начинает играть эта чертова песня, которую она так любит включать, когда мы только вдвоем. Дурацкое радио. Грусть разливается по телу: я слаб и беспомощен. В этот момент я вспоминаю, как еще недавно смотрел в ее бесовские глаза, как водил руками по ее бедрам, как она выжимала мне этот чертов сок из мандаринов.

Иногда, когда она уезжала, я ходил по комнате и в задумчивости замирал перед окном, чтобы посмотреть на этот бесполезный фикус. Все-таки есть что-то в нем милое и даже смешное. Что-то, чего мне, блин, самому никогда не воссоздать. Атмосфера или как там это называется? Может, фэн-шуй.

Я везу ее уже сам не знаю куда. Все эти реплики про бездушную скотину обрушиваются на меня, и сил терпеть больше нет. Останавливаю машину, смотрю на ее дергающиеся плечи и заплаканное лицо, выхожу. Хлопок дверью что есть силы. Округлившиеся от ужаса глаза сверлят мою спину. Делаю несколько уверенных шагов и, наконец, чувствую смирение.

Ты победила, роскошная стерва, без тебя моя жизнь не такая. Пустая – не пустая, но не такая: заполненная тысячью и одной приятной мелочью.

Подхожу к ларьку, продавец-кавказец тычет в мое раскрасневшееся лицо маргаритками или лютиками. В цветах я почти не разбираюсь. Оценивающе смотрю на букет, протягиваю деньги. Хватаю и бегом к машине.

Возвращаюсь. Думаю, может сразу в ювелирный, чего мучиться-то дальше? Искать, соблазнять, делать своей… Все женщины, по сути, одинаковые. Даже самая развязная стерва со временем начнет выносить мозг. Наверняка еще похлеще и уж совсем не стесняясь в выражениях. А к Кире я привык. Родная уже какая-то стала. Своя.

В машине никого. Просто несколько длинных волос на сиденье, и все. Пустота.

Глава IV

Решение

Когда я выхожу из ванной, плотно закутанный полотенцем, Макс говорит, что ему пора.

– Собака сама себя не покормит, – объясняет он.

Понимающе улыбаюсь и когда, наконец, закрываю за ним дверь, облегченно улыбаюсь. Беспорядок можно убрать позже, сейчас хочется просто выпить стаканчик пива, чтобы опохмелиться и побыть одному.

Сажусь за стол и смотрю, как вянет последний фикус. В дверь протискивается кошка мамы Киры, которую она пока не успела забрать. Животное здесь, а это значит, скоро предстоит встреча со стервой. Знаю, как все будет: она зайдет и начнет собирать вещи, вытаскивать свои тряпки из шкафа и медленно (непременно медленно) складывать их в дорожную сумку, а я, удрученный и с гадким чувством на душе, буду сидеть в соседней комнате и ждать. Может, сделать это за нее, чтобы не мучиться, – вытряхнуть шкаф самостоятельно?

Гадкое животное играет с занавесками в подсолнух, которые тоже выбирала Кира. Чертово бабье логово! В ванной тухнут все магические склянки с зельями молодости. Вафельница так и стоит немытая около раковины. Равнодушным взглядом рассматриваю застывшее, чуть подгоревшее тесто.

Тоска, значит: качаться на табуретке и слышать несуществующие шаги. Будто она хохочет, болтая с подружкой по телефону, или собирает вещи для отпуска; складывает кофточки и маечки, упаковывает в пакеты косметику и все необходимое, которое потом приходится выбрасывать из-за перевеса, застегивает собачку на чемодане для отпуска, прыгает на этом чемодане. Звуки… Столько самых разных скрипов паркета, стука каблуков, лязгов дверей и журчаний воды, сталкивающейся с фаянсом посуды. Голоса, стоны, всплески, топоты… Невообразимый гул отсутствующих звуков.

Кажется, будто я и впрямь слышу шуршание пакетов и бряцание браслетов на руках, которые судорожно упаковывают вещи. Все платья в шкафу, шкатулки на полках, а цветы в горшках. Голос, вечно что-то рассказывающий мягкий тембр, ныне отсутствующий. Я схожу с ума от тишины, потому включаю ненужный в двадцать первом веке телевизор.

Какой-то сюжет про альпинистов. Они ходят по горам, объятые желанием добраться до вершины. Суровые скулы, темные очки, загорелые лица и улыбки. Сплошные улыбки на фоне вечнозеленых елей, голубых луж, озер и снежных вершин. Эти люди вдохновляют на что-то большее, нежели просиживание в офисе.

– Самое яркое впечатление в твоей жизни, о котором будешь рассказывать внукам, – это тридцатилетняя работа в офисе. Сотрудники принесут торт и спровадят на пенсию, – язвительно поговаривала она, когда я долго не возвращался домой. Это существо любило жизнь и любило жить, не подчиняясь законам «работа-дом-спать», она целыми днями бегала по несуществующим для меня делам и упорно сидела на моей шее. Я говорил: пора, быть может, смириться и найти работу? Она лишь недовольно хмыкала и бросала: «Ты ничего не понимаешь, я пишу книгу. Думаешь, это так просто?» Я и правда воспринимал ее вечные лежания на диване с книгами за лень. В то время как она изучала техники и воровала стили мертвых и здравствующих гениев в надежде собрать из лучших произведений самое гениальное. Она мечтала найти свой стиль, в то время как я зашивался на работе ради ее кофточек-маечек.

– Я же должна быть сексуальной, – щебетала она рядом с вешалками в бутиках.

– Детка, я люблю тебя и в обычных джинсах, – отговаривал я Киру от новой покупки и нежно, но настойчиво брал из ее рук вешалки с кофточками ценой в половину средней зарплаты россиянина. Тогда она недовольно надувала губки и произносила что-то наподобие:

– Я знаю, мужчины любят ярких женщин, вы только притворяетесь, что мы нравимся вам без косметики и в вытянутых майках.

Я упорно молчал и тогда она взрывалась:

– Давай я буду одеваться как бабка! – она сокрушенно вешала цветную тряпочку назад, и мне приходилось собственноручно брать вещь и нести к ней, как какое-то подношение. Длинная цепочка очереди к кассе, наличные и заветный пакетик, перевязанный ленточкой, в ее руках. Восторженный и нетерпеливый поцелуй в щеку, и вот она уже быстрым движением достает кончиками пальцев обновку и прижимает ее к щеке, как дорогого сердцу ребенка. Я доволен и польщен, за мои страдания будет награда. Гарантия успеха сегодняшней ночи обеспечена.

Но, несмотря на все недостатки, в ней было все, чтобы покорять меня снова и снова. И Лилит, и Ева. Капризная, ласковая, неясная, строгая, наивная – она сводила меня с ума.

Телевизор что-то бубнит про «отдохните от городской суеты». И вот тут мне приходит идея. Я смотрю на неспешно шагающих по горным дорогам людей и понимаю, что необходимо все исправить. Начать сначала. Пойти в горы и покорить вершину. Отправляюсь завтра же! Нахожу нужные билеты в Интернете, покупаю их, бросаю в раковину грязную посуду… Стоп!

План замечательный. Осталось только сделать самое сложное: позвонить ей и сказать, что вещи забрать она сможет не раньше, чем через две недели. Это невероятно сложно. Минуту колеблюсь, затем уверенно набираю ее номер.

– Алло, Кира, привет.

На другом конце трубки тишина. Напряженное молчание. Наконец, она произносит:

– Да?

– В общем, я улетаю в Непал. Приезжай за вещами через пару недель, ладно?

– Может, сегодня? – без эмоций спрашивает она.

Ни в коем случае! Не дать ей сделать этого!

– Кира, я уезжаю уже через несколько часов, – вру я. На деле в моем расположении еще целые сутки.

Опять молчание. Кажется, будто она пытается побороть гнев и не наговорить гадостей. Наконец я слышу:

– Хорошо, Евгений, как скажешь. – И кладет трубку.

«Вот стерва-то!» – заключаю я, но в целом остаюсь доволен разговором.

Остаток дня провожу дома. Звоню боссу и говорю, что страшно заболел. Был у врача и мне прописали двухнедельный постельный режим. Он с недоверием желает мне побыстрее поправиться и не забыть принести справку. За этим дело не станет: хорошо заводить полезные связи. После еще одного телефонного звонка подхожу к компьютеру, включаю новую игру.

В самый ответственный момент раздается звонок. Не реагирую. Человек звонит мне раз пять прежде, чем я беру трубку. Это она.

– Ты чем там занят? – слышится то ли злой, то ли… точно! Этот бесчувственный монстр ревнует. От радостного открытия у меня кружится голова. Сердцеедка все-таки что-то еще чувствует! Нужно создать провокацию и вызвать у нее реакцию, чтобы подтвердить догадку.

– А что, у меня не может быть своих дел? Ты отвлекла меня сейчас, я дома… и я был занят, – добавляю я с наслаждением после недолгой паузы и жду ее реакции.

– Чем это?

– Не важно. Есть одно красивое дельце.

– Ты что?…

Я знаю продолжение фразы: «… Уже кого-то нашел?»

– Ладно, меня не должно это волновать, – произносит сдержанный голос, который будто сам себя успокаивает. – Я только хочу сказать, что нужно кошку завезти маме.

– Хорошо, – протягиваю я удрученно. Представляю, как она сейчас злорадно улыбается. У меня нет никакого желания видеться с ее родительницей.

– Справишься? Или у тебя какие-то таинственные важные дела? – язвит Кира.

– Дела подождут меня какое-то время, попрошу Макса закинуть кошку, – говорю я и завершаю разговор: – Пока, детка. Увидимся после моего похода в горы.

– Что?! – удивляется она моей фамильярности и вопит что-то еще, но я не слушаю и кладу трубку.

До свидания, сладкая. Я собой доволен. Сейчас уже ничего не важно. А вот через пару недель вернусь подтянутым, уверенным в себе и, может, наберу ее номер, чтобы сказать: «Приезжай за вещами, Кира, дорогая».

Направляюсь на кухню, насвистывая прилипчивую мелодию. Вдруг из-за угла кто-то выбегает и несется прямо на меня. Отступаю, и глупая животина врезается в ножку стула.

«А кошку все же придется отвезти маме… Или пообещать Максу нечто такое, что он не сможет отказать», – думаю я и трясу головой, чтобы временно избавиться от этих неприятных мыслей.

Глава V

Кольцо Акапуны

Первый симптом горной болезни – отсутствие аппетита. Я прохожу в день по двенадцать часов и почти не чувствую голода. По пути натыкаюсь на небольшие пункты, где можно заказать еду. На этот раз заставляю себя зайти внутрь. Нужно есть, чтобы организм нормально функционировал. Впервые подсаживаюсь к какой-то компании: сегодня мне не хочется быть одному. И так уже несколько часов шел в полном одиночестве.

Я спрашиваю, что они едят.

– Это мясо яка, – говорит один парень и тычет своего друга в грудь. На друге белая футболка с волосатыми животными.

– Это кто – бараны?

– Не совсем… но копыта тоже есть, – улыбается девушка напротив меня.

Мяса не очень-то и хочется.

– А что еще есть съедобного?

– Разве что вареный лук на десерт, – улыбается та же девушка и зачерпывает ложкой прозрачную кожуру. – Съедобно, – добавляет она.

Сильно сомневаюсь в этом. Похоже, сегодня мне светит только мясо. Свыкаюсь с этой мыслью, но когда мне объясняют, что мяса нужно ждать долго, начинаю собираться.

– Дело в том, что тут готовят пищу на огне, потому что электричество включают на пару часов в день, – объясняет парень. – Мы уже не первый раз поднимаемся. Знаем, – хвастает он, тем самым вызывая улыбки одобрения у своих товарищей.

– Понятно. Лучше тогда мне пойти дальше, часов у меня нет и палатки тоже. А замерзнуть ночью или идти по темноте не очень хочется, – говорю я и встаю.

Ребята жмут мне руку и дают полезные советы, девушка ослепительно улыбается. Сейчас она красива, но я знаю, что к концу трека ее милое личико и густые чистые волосы будут покрыты желтоватой пленкой жира.

Дальше я опять иду один. Во время привалов стаскиваю с ног грязные носки и натягиваю новые. Век носков тут короток. Пока что у меня есть силы следить за чистотой и наслаждаться красотами природы, делать фотографии и просто отдыхать от суеты города. Хожу как заколдованный и ничего не замечаю вокруг. Иду себе и ни о чем не думаю. Позади меня кто-то ведет диалог, громкий и нудный. Кажется, говорят около моего уха, но это не так. Продолжаю идти до тех пор, пока не улавливаю собственное имя, кто-то настойчиво произносит его. И только тогда я оборачиваюсь. Никого нет. Вероятно, почудилось. От окружающей тишины я, наверное, принял собственные мысли за реальность. Вокруг никого нет. В радиусе ближайших пяти километров точно. С тех пор, как я покинул ребят, прошло уже много времени. Задираю рукав вверх, смотрю на время – четыре часа пролетели незаметно. Забираюсь на ближайший холм, чтобы найти глазами следующий пункт стоянки. Вижу горную деревню. Как мне кажется, в нескольких километрах.

Спустя еще четыре часа дохожу: уставший и изможденный, но все же счастливый.

Путь, который я выбрал, не самый сложный. Кольцо Акапуны. Первые три дня даются легко. Трудности начинаются, когда я достигаю небольшого городка. К этому времени уже ничего не хочется. Только забраться в барак и выспаться – это единственное, чего я могу сейчас желать.

Но никто не пускает. Мест нет.

Я загнан в тупик. Приходится спуститься на несколько сотен метров вниз: когда я поднимался, заметил палатку. Быть может, мне разрешат переночевать там? Преодолев расстояние, кричу:

– Ребята, впустите!

Номера, если так можно назвать крошечные комнатушки с четырьмя кроватями, в гостиницах забиты полностью, ни за какие деньги не разрешают войти, даже не кухне лежат тела и зверски храпят. Люди в палатке – моя единственная надежда, или я просто замерзну, или, что еще хуже, придется идти наугад в темноте.

Наконец «молния» открывается, и я вижу человеческие лица. Они почему-то мне рады и охотно пускают внутрь.

Поблагодарив людей, спрашиваю, надолго ли они тут.

– Честно говоря, мы уже сильно устали и хотим вернуться назад! – истерично произносит женский голос.

Внутри темно, и я не могу различить лиц.

– Именно, – поддакивает парень. – У нас горная болезнь у обоих: голова раскалывается ужасно, тошнит, и есть совсем не хочется. С утра назад повернем, не ночью же идти.

В этот момент у меня у самого начинает болеть голова. А спустя еще пятнадцать минут общения с ними я обнаруживаю у себя тошноту, моральную усталость и жуткий страх умереть. Это называется эффект плацебо. Такое часто случается, к примеру, с врачами: они читают свои учебники по медицине и потом начинают заболевать всеми этими мерзкими болезнями, о которых прочли.

С такими параноиками, как эта парочка, опасно общаться. Страх передается. Он заразителен. Как безумие, что проникает в мозг и поселяется в человеке, пока полностью его не разрушит.

Я решаю ненадолго выйти из палатки. Прогуляться, очистить мысли и справить нужду. Стоя в темноте посреди диких гор, я вспоминаю про перевал Дятлова. Дурацкий полудокументальный-полухудожественный фильм, снятый какими-то америкосами. Группа из двадцатилетних пионеров, отправившаяся в горы Северного Урала и погибнувшая там. Пятьдесят девятый год, изуродованные трупы и целый отряд спасателей, отправившийся на поиски исчезнувших подростков. Отсутствующие глазные яблоки, переломанные ребра… Тьма самых страшных версий, что там произошло.

Мистицизмом я никогда не страдал, но сейчас, когда я стою и поливаю снег, ветер воет особенно зловеще.

Люди в горах умирают. Постоянно. В этом нет ничего удивительного. Нужно идти к живым. Возвращаюсь в палатку и, чтобы успокоиться, пересматриваю фотографии на телефоне. Мирные пейзажи, безобидные виды и развалившиеся на мху яки. Ничего страшного. Вот улыбающийся я, сзади гора и… будто какое-то лицо. Зловещий, чуть изуродованный череп. Пустые снежные глазницы и сломанный нос. Правду говорят, горы высасывают энергию из человека. Ночное безумие. Оно опустошает и разрушает.

Нет, с этими ребятами оставаться нельзя. Они меня в могилу сведут. Палатка и станет тем местом, где я скончаюсь от сердечного приступа.

– Вы знаете про перевал Дятлова? – спрашивает женщина.

«Вот стерва! Еще и масло в огонь подливает. Будто мысли читает… И без нее не по себе». Из вежливости отвечаю:

– Что-то слышал. Может, поговорим о чем-то более приятном?

Будто не слыша, она рассказывает:

– В Интернете пишут, что те ребята с Дятловым во главе ни с того ни с сего просто разрезали палатку изнутри и побежали вниз. За помощью. Что толкнуло их это сделать – непонятно.

– Говорят, тут повсюду водятся древние духи, – говорит парень. – Мы вот с Эйв шли и будто слышали чьи-то голоса. Обернулись, а там – никого…

– Не на нашем языке говорили, – подтверждает девушка.

Припоминаю, как сам слышал нечто подобное. Будто разговаривали на каком-то древнем наречии. Я знаю несколько языков, но такого не слышал. Ни на что даже близко не похоже. Только мое имя, которое, наверное, звучит одинаково на всех языках.

«Не поддаваться панике! Не поддаваться панике!» – успокаиваю себя я.

– А еще мы слышали про… – начинает парень.

Останавливаю его коротким «Спасибо за все» и начинаю собирать вещи. Снаружи минус 10 градусов С. Тут довольно холодно и жутко. Лучше прыгать около двери гостиницы всю ночь до рассвета, чем сойти с ума внутри с этими паникерами. Расстегиваю палатку и ухожу в ночь. Один.

Чертыхаясь на чем свет стоит, поднимаюсь наверх. Дохожу до гостиницы и начинаю бешено бить ногой дверь и орать на всех языках, что я знаю: «Откройте!» Заспанный непалец открывает и на своем наречии пытается объяснить мне, что мест нет, указывает пальцем куда-то и тычет мне в лицо кастрюлей с какой-то едой – возьми, мол, и иди отсюда.

Отпихиваю его от двери и, жутко ругаясь, вваливаюсь внутрь.

Человек машет рукой. Судя по всему, он смирился или просто проникся моим сумасшествием. Понял, что лучше впустить. Пожалел. Они же там все верят в своих богов и карму. Буддисты и индуисты. По большей части в Непале все же индуизм исповедуют. Все равно спасибо этому перемазанному сажей человеку за то, что пустил в дом, а не оставил трястись от суеверного ужаса на холоде.

Скалю зубы и протягиваю стодолларовую купюру. Он мне объясняет, что нет, мол, денег не нужно, на полу спать будешь. Странные они, непальцы. Сами нищенствуют, но лишнего не берут.

Тычу пальцем в кастрюлю и тяну деньги. Кричу: «Food, dinner, meat». Секунду подумав, добавляю «пожалуйста», сплевываю на пол и перевожу на английский «please».

Пожав плечами, он достает из кастрюли кусок чего-то и плюхает его на глиняную тарелку. На него подействовали не слова, а жесты, тут все равно никто не понимает. В самом Непале более 30 наречий, местные жители, как правило, знают один или несколько. Раз они разучились понимать даже друг друга, на что надеяться мне? Непалец указывает на стул и начинает возиться у огня, что-то злобно бурчать под нос и в то же время улыбаться. Пока я жадно ем, он приносит сдачу и кладет рядом со мной.

В эту ночь я, накрутив все вещи на себя, сплю спокойно и радостно.

Глава VI

Легенды Катманду

Второй симптом горной болезни – притупление боли. Можно палец сломать и не почувствовать. Делаю еще шаг и останавливаюсь.

Утром просыпаюсь от того, что на мне кто-то прыгает. Высовываю голову из спального мешка и вижу, как по полу бегают и резвятся белые мышки. Некоторые из них забираются на балки, что на потолке, и прыгают на меня, радостно растопырив лапки. Приземлившись, взбираются опять и совершают прыжки вниз. Они меня и разбудили, эти любопытные грызуны с мелкими подвижными лапками и красными глазами.

Пожалуй, пора вставать, а то, чего доброго, перегрызут еще мои вещи, и следующей ночью замерзну. Резко встаю, несколько мышек скатываются по гладкой поверхности мешка и, упав на пол, внимательно на меня смотрят. Они никуда не бегут, видимо, успели привыкнуть к людям.

Сейчас пять утра восемь минут. Через две минуты должен звенеть будильник. Идти целый день, нужно позавтракать. Съесть хоть что-то. Но немного, иначе подъем дастся тяжелее.

Около меня лежат еще несколько тел и храпят, как дикие звери. Так и хочется растолкать их, чтобы не мешали завтракать.

В кухню заходит бабушка. Объясняю ей на пальцах, что нужна еда. Она кивает и идет к плите.

Местные жительницы готовят на завтрак макароны или рис. Вместо фруктов у непальцев вареный лук. Есть еще мясо тех самых волосатых яков, которые изображены на футболках, но иногда и оно отсутствует. Непальцы продают сувениры в своих лавках. Когда я только увидел эту футболку на парне из компании, с которым мы завтракали, захотелось приобрести такую же. Сейчас абсолютно наплевать, что на мне надето. Такие ненужные понятия, как стиль и мода, не то что отошли на второй план, они просто исчезли, будто и не были вовсе.

Сижу и пытаюсь проснуться. Умываться не хочется, о том, что нужно чистить зубы, я уже забыл. Наблюдаю за отлаженными годами движениями хозяйки.

– Сколько вам лет? – спрашиваю я на языке жестов. Выглядит она древней старухой.

«Пятьдесят» – показывает на пальцах бабушка и скалит идеально ровные зубы. У местных зубы белые и огромные, как у древних. Наверное, потому что они почти не употребляют твердую пишу.

Непал – то место, где еще живы боги. Когда я был в их столице Катманду, посетил местный храм. Одна из легенд очень заинтересовала меня.

Считается, что однажды король Джаяпракаш Малла польстился на красоту недозревшей девочки. Из-за этого властного педофила девчушка умерла. Если верить в карму, то вскоре она настигла его. Властитель начал видеть дурные сны, некто говорил ему, что нужно найти инкарнации богини Таледжу. И что отныне он каждый год должен проводить специальные ритуалы и просить благословения от Кумари.

Кумари Деви, что значит «девочка», стала живым божеством, воплощением богини на Земле. Ей поклонялись поколения королей: раз в год приходили в храм и целовали ноги. Так они отмаливали грехи предков. Правда, в две тысячи восьмом году Непал ушел с пути монархии. Накачанный наркотиками принц Дипедра уничтожил всю свою семью и сам же застрелился. Так умирают короли.

Чтобы стать Кумари, тебе должно быть от трех до пяти лет. Все зубы в целости, а кожа – без единой царапины. Даже гороскоп важен, он проверялся на совместимость с гороскопами королей.

Приглашаются высшие буддийские монахи – ваджрачарья и астрологи. Кумари ищут в рамках определенной касты ювелиров. Идеальный ребенок с белой кожей без изъянов.

Королевская Кумари после тантрических ритуалов переносится из храма на белых простынях. Отныне она обитает во дворце Кумари Гхар. Играть она может только с ребятишками из народа невари из долины Катманду.

Весьма странный народ… Раньше всех десятилетних девочек выдавали замуж за дерево бел, которое считалось одним из воплощений бога Вишну. Настоящая пышная свадьба. Плод дерева как доказательство любви и брака.

В поисках странных легенд я расспрашивал гида и узнал, что в Индии и Непале был популярен обряд самосожжения. Когда погибал муж, женщины шли на костер. Девочкам из племени неваров повезло. Если впоследствии дерево-муж умирал, то на костер они не шли. Ведь у них оставался бессмертный бог Вишну.

Такие законы. Весьма запутанные и неясные.

После завтрака я иду почти без привалов. Двенадцать часов ходьбы. От рассвета до заката.

К концу дня порядком устаю. Виды красивые и удивительные. Не понимаю, как такая красота еще где-то существует. Наверное, потому, что когда добираешься до нее, уже нет сил что-то рушить. Только вертишь головой по сторонам и ходишь, как придурок, с широко раскрытыми глазами. Царское великолепие перед тобой. Но мне наплевать. Опять мечтаю о теплой постели и ужине.

Достигаю Мананга – самого большого города, и с чувством сильной усталости валюсь на кровать. К счастью, места в гостинице есть. Ложусь на потрепанный матрас и забываюсь сном. Сегодняшний день проходит без приключений и истеричных туристов.

Глава VII

Ледяное озеро

Наутро я собираюсь. Насильно заталкиваю в себя завтрак, так как есть совсем не хочется, и иду в путь. На такой высоте (3600 м) у подавляющего большинства уже начинается горная болезнь.

Можно было бы свернуть назад, как делают многие, но я задался целью дойти и не отступлюсь.

Передо мной Ледяное озеро. Растительности на этой высоте уже нет. Граница между лишайниками, мелкой травой и снежными шпилями гор. Протягиваю руки, и кажется, будто могу коснуться самых вершин. Решаю пройтись по ледяной глади озера. Такое нечасто бывает, наверное, только раз в жизни, а кому-то не посчастливится сделать этого никогда.

Помнится, лет пять назад мы с друзьями выезжали на Финский залив кататься на машинах. Девчонки на пассажирских сиденьях визжали от страха и удовольствия, а мы самодовольно улыбались и делали вид, что не боимся. Острота мгновения. Громоздкая тачка в полторы тысячи килограммов и лед, который в любой момент может не выдержать.

Горное озеро. Шаги сначала аккуратные и обдуманные, затем все более уверенные. Я на льду, за спиной двенадцать килограммов груза, и я сам семьдесят пять. Итого: почти сто. Верю в крепкость льда. Пока трещин нет, но если что, я готов к любому раскладу.

Страха нет. На мой взгляд, самая почетная смерть не среди врачей, янтарно-желтых уток и проводков с трубочками. Иногда я представляю полукольцо из родственников вокруг моей больничной койки, которая пахнет мочой и лекарствами от умирающего меня. Иссохшего злобного деда, отправляющегося на тот свет. «Сколько он еще протянет?» – шепчет гаденький родственник и втайне надеется услышать от чопорного врача заветное «скоро». Но вместо этого получает: «В таком состоянии он может находиться от недели до полугода». И вот твои родственники стоят и ждут. Приходят кучками и общаются с умирающим тобой, чтобы прояснить квартирно-машинно-жилищный вопрос.

Я всегда мечтал в старости уйти в горы. К примеру, на Эверест – самую высокую точку планеты. Высота над уровнем моря восемь тысяч восемьсот сорок восемь метров. Для сведения, горная болезнь начинается на двух тысячах метров. Пять-семь – уже тяжелая степень. Каждое движение вызывает головокружение, в висках постоянно стучит, появляется «дыхание загнанной собаки». Сухой кашель, отсутствие аппетита, рвота. Ты можешь лишиться пальца на ноге и даже не почувствовать. А когда спустишься вниз (если посчастливится вернуться живым), для тебя будет сюрпризом обмороженный кусочек синюшной плоти.

Кислород… его почти нет. Лицо приобретает синеватый оттенок. Кровь теряет алый цвет. Ты падаешь и умираешь героем.

Труп никто не трогает. Такая смерть почетна и не особо страшна. Такая участь все же лучше, чем умирать на больничной койке среди стада шакалов.

Можно еще заснуть и не проснуться: замерзнуть во сне. Не самый плохой вариант.

Выбирая, как умереть, человек не обманывает смерть, он просто плюет ей в лицо и смотрит, как костлявая рука старой, как Бог, девы стирает пятна с перекошенной физиономии.

Здесь и сейчас я могу провалиться под лед. Это и будет тот самый ответ или, скорее, шутка костлявой девы, которая прекрасно видит будущее, где я, семидесятипятилетний дед, карабкаюсь на гору, чтобы сделать последний в этой жизни плевок. Это мое будущее, и я знаю, что не умру сейчас. Это будет в семьдесят пять или около того, но точно не раньше.

Люди искренне верят, что они несчастны. Но во Вселенной есть существо куда более безрадостное. Ей скучно, этой стерве, ее дружок уже давно впал в маразм и сам не понимает, что творит. Теперь она на Земле хозяйка. Мать Евы давно уже старая скрюченная язва с косой. Бесплодность не позволяет исправить ситуацию на Земле, поэтому все идет как идет. Жизнь не сложилась: единственная дочь мертва, муж в маразме, а она терпеть не может зеркал.

И вот она вынуждена спускаться сюда, в место, которое должно было стать раем, и ищет способы развеять тоску. Вот идет какой-то человечишка, он ступает по льду и пытается выглядеть в собственных глазах героем. Смерть улыбается – грустно и жалко. Сейчас она вспоминает, как они с Богом были молоды, как он влюбился в нее и дарил ей звезды, а она прикасалась к ним и звезды умирали. Ее это тревожило, но Бог не придавал смертям значения и все дарил и дарил ей звезды. А потом появились близнецы, и Бог спрятал их от матери, чтобы она случайно не умертвила собственных детей. Он все надеялся, что они будут счастливы, но вместо этого сошел с ума от ее любящих рук. И теперь она приходит на Землю – к детям своих детей, и, обливаясь слезами, убивает их.

Так было раньше. Она приносила с собой только боль, но сейчас, наблюдая за Евгением, костлявая дева придумала способ сделать этого человека счастливым.

Зачем идти, как заяц? К чему сомнения? Я всегда был жизнерадостным и бесстрашным, как ребенок. Мои глаза будут гореть до конца, и родственники сами будут грызться за недвижимость. Лет через сорок-пятьдесят и без меня. Эта мысль так воодушевляет, что я начинаю прыгать на льду и впрямь как ребенок.

Скольжу, падаю и ударяюсь о твердь льда. Встаю и улыбаюсь. Делаю несколько шагов и слышу хруст. Что-то треснуло.

Если ты оказываешься в подобной ситуации, необходимо лечь и ползти. До самого берега. Встать на твердую землю и перекреститься.

Я не успеваю лечь и, как стоял прямо, так и проваливаюсь под лед.

В фильмах, когда главный герой проваливается под лед или просто попадает в какую-то непростую ситуацию, обычно голос за кадром говорит, о чем думает человек. Привычные зрителю темы: девушка или мама, возможен еще вариант с глупой мечтой, ради которой стоит жить и попытаться спастись.

«Ее глаза такие прекрасные, как то небо, что я вижу сквозь толщу воды…»

Режиссеры показывают нам, массовым зрителям, темную фигуру, погружающуюся вниз. Пузырьки изо рта и закрытые глаза. Если парень удачливый, то может прилететь его друг-супергерой и вытащить из беды.

У меня нет такого друга, и о девушке своей я не думаю. В этот момент главное – выжить. А все эти красивые сопли, которые кинолентой наматываются на проигрыватель или развешиваются на уши зрителям, не по мне.

Так не бывает! Либо я и вправду грубая скотина. Только одно: борьба за жизнь.

Когда я вылезаю, самым важным на свете оказывается воздух. Я хватаю его ртом и дышу. Глубоко и жадно. Как зверь. «Дыхание загнанной собаки».

Лежа на снегу, я не думаю о Кире. Это происходит чуть позже.

Со стекающими с тела водопадами и сосульками на волосах волочу ноги к жилью местных. Нужно двигаться, чтобы не оледенеть. Стучусь. Местные сразу же впускают меня в дом и начинают суетиться. У меня нет сил: я падаю на пороге.

Просыпаюсь утром в грязном бараке. Тело ноет. Лежу там три дня, и белые крыски все так же прыгают по мне, как на батуте. В состоянии полусна на второй день я вспоминаю о Кире: как она глупо выбежала из машины, как швырнул на землю цветы. Кира – истеричка… И зачем она нужна мне? Если сейчас такие проблемы, что будет дальше?

Хозяйка заваривает мне чай. Чашка глиняная и грязная. Чай обжигающий и вкусный. Запах резкий.

Зарываюсь в какие-то тряпки, которыми меня одарили непальцы. Завтра будет новый день, завтра я должен идти вниз. Жаль, что покорение вершины оборвалось вот так глупо. Но я обязательно вернусь сюда. Обещаю.

Глава VIII

Поющая чаша

В Санкт-Петербурге женщин после сорока можно разделить на два типа. Первые – это те, кто делает отчаянные попытки быть красивой и молодой и зачастую им это даже удается. Такие холеные дамы покупают дорогие кремы, ходят в фитнес-залы и обтягивают себя неплохого качества тряпками. Они поедают проросшую пшеницу и редис, избегают булочных и кондитерских, обходят стороной кафе после шести вечера. В общем, все их попытки сводятся к единственному желанию – не уступать молоденьким, за которыми волочатся их мужья. Отчаянных борцов за красоту еще интересует противоположный пол, а противоположный пол, в свою очередь, интересуется ими.

Второй тип – это будущие злобные бабули. Кожа свисает складками, глаза делаются маленькими, щеки – дряблыми. Про фигуру молчу. «Если не тренировать мышцы, они атрофируются», – говорят красоткам в обтягивающих лосинах, и они начинают крутить колеса велосипеда яростнее. На располневших представительниц женского пола, которые сами на себя махнули рукой, слова не действуют. Никакие. Доводы в мусорный ящик к оберткам от сарделек.

В Непале все не так, как я привык. Женщины после сорока выглядят на шестьдесят, а то и старше. Все без исключения. А молоденькие просто некрасивые.

Утро не предвещает ничего хорошего. Холодно и промозгло. Внутри темно. Позавтракав, собираю свои вещи и благодарю хозяйку. Она странно улыбается и, ничего не сказав, уходит куда-то вглубь дома. Пожав плечами, направляюсь к выходу. Около него на стене висит кусок зеркала. «Вдруг у меня что-то отморожено?» – думаю я. Нужно проверить, чему это она улыбалась. Лицо воспринимается как-то не так. Смотрюсь в зеркало и ужасаюсь. Кожа покрыта морщинами. Волосы поредели. Я похож на пятидесятилетнего, а то и старше.

Когда ты просыпаешься на полжизни старше, оглядываешься вокруг. Твои сверстницы – шарпеи. Мне было двадцать четыре года. Не сказать, что моя жизнь была счастливой, но все же сносной…

Горы старят, горы убивают… Да, все верно. Но не за несколько же ночей? Не разводить панику. Нужно лететь домой, в Питер. Сейчас это главное.

Роюсь в рюкзаке и нащупываю паспорт. Год рождения по паспорту – тысяча девятьсот восемьдесят восьмой. Мне двадцать четыре года, все верно. Почему же передо мной стоит пятидесятилетний мужчина с моим лицом?

В любом случае, паника – не то, чему я должен поддаваться.

Быть может, так подействовала на организм холодная вода. На восстановление были затрачены ресурсы… борьба со смертью – не шутка.

Через какое-то время все нормализуется. Я верю в это.

Путь назад не самый приятный. Автобус заполнен по большей части местными. Меня укачивает и подташнивает. Ни с кем не разговариваю, пытаюсь уснуть. Морфей уже протягивает ко мне руки, но вдруг я подлетаю со своего кресла и прижимаюсь щекой к стеклу. На меня летят люди и их вещи. Мы перевернулись. Шустрые пассажиры вываливаются на дорогу и быстро организовывают рынок, будто ничего не произошло. Основной промысел непальцев – торговля. Неудивительно, что они пытаются продать свой товар даже в такой неподходящей для этого ситуации. Делать нечего, пока водитель чинит автобус, рассматриваю сувениры. В одном из зеркал отражается мое постаревшее лицо… Сейчас мне кажется, что жизнь, возможно, кончена, однако уже через минуту я беру себя в руки: во мне загорается надежда на лучшее будущее.

Раздается звук. Успокаивающий и очищающий. От него будто все мысли пропадают из головы. Пытаюсь определить источник. Один из торговцев звенит небольшой чашей. Подхожу и спрашиваю, что это.

Он не отвечает, а только яростнее водит деревянной ложкой по краю чаши.

– What is it? – раз в пятый спрашиваю я.

Возможно, в его голове наконец прояснилось, и он понял, о чем я.

На ломаном английском торговец объясняет, что эта чаша была сделана вручную каким-то его старательным собратом.

– Hand made, – подытоживает он и делает руками странные движения.

Непальская чаша – эта такая огромная супница, по которой водят деревянной палкой. Получается звук. Глубокий и мелодичный. Их называют «поющие чаши». Используются для медитаций и релаксаций. Все это связано с биоритмами и йогой. (Конечно, некоторые сведения я впоследствии почерпнул из Интернета).

Вещь весьма полезная для жителя мегаполиса. Я бы даже сказал – необходимая. Но в тот момент деньги тратить совсем не хотелось. Тем более их оставалось не так много.

– Триста долларов – это слишком, приятель, – говорю я торговцу и склоняю голову набок. Это значит, что у него есть шанс сторговаться.

Перекупщик трясет передо мной чашей и клянется-божится в ее качестве. Но мне все равно на качество. Я совсем в этом не разбираюсь. Одно ясно: звук хороший.

«Наверное, не судьба», – заключаю я и уже разворачиваюсь, как он выхватывает у меня из рук бутылку с водой и выливает половину содержимого в чашу.

– Какого черта?! – кричу я. На улице духота, когда починят автобус и починят ли вообще – вопрос, а он так неразумно обращается с моими ресурсами.

Я уж было думал быстро уйти, пока не поколотил его, но тут происходит нечто удивительное. Медленными движениями он водит палкой по краям чаши. Вода пузырится и будто кипит, льется божественная мелодия. В голове не остается ни одной мысли. Все они будто пропадают. Не знаю, что это за эффект такой, но он мне определенно нравится.

Теперь я думаю, что подобная вещь в доме точно не будет лишней. Люди в городах из кожи вон лезут, только бы очистить мозг от информации. Хлам поступает в головы ежедневно. Содержимое черепной коробки жителя города похоже на помойку. И каждый день в этот бак скидывают новые черные целлофановые пакеты с мусором.

Я вынул из кармана сто долларов и протянул ему. Изначальная цена триста. Вероятно, он пошлет меня.

Реакция странная: сначала он плюет на землю, затем вытирает рот рукой и, улыбнувшись, берет купюру.

– Good luck, – говорит торговец на прощание.

Отхожу на несколько метров, теперь я стою посреди дороги и смотрю на чашу. Затем начинаю водить по ней деревяшкой и, закрыв глаза, слушать. Автобус, наверное, починят еще не скоро, есть время отдохнуть. Неожиданно вокруг меня начинают кричать люди. Мое ухо, прислоненное к самой чаше, жадно ловит божественные звуки. В данную секунду мне плевать, что происходит на самом деле. Я бы, наверное, так и стоял, но в меня кто-то швыряет чем-то тяжелым, и я открываю глаза. Торговец бросил в меня палку и сейчас орет: «Crazy men». He понимаю, что происходит. Поворачиваю голову. Прямо передо мной стоит другой автобус: не наш, но похожий. Водитель злобно мерцает глазами и тоже что-то орет.

Пока я стою и пытаюсь понять, что происходит, торговцы мгновенно сворачивают коврики и, толкая друг друга, бегут к нашему автобусу. Повезло, все могло кончиться гораздо хуже. Забираюсь внутрь машины, сажусь на одно из свободных мест.

– Вас чуть не сбили, – говорит какая-то женщина, – а вы просто стояли и не двигались. Удивительно, будто заколдованный.

Ничего не отвечаю, а про себя думаю: «И правда, есть что-то странное в этих горах».

Глава IX

Маленький мальчик

«Это вы потеряли мальчика?» – спрашивает почтальон Печкин в мультике про кота Матроскина. Я смотрю в экран перед собой и закрываю глаза. Удивительные эти советские мультики. Мальчик Дядя Федор уходит из дома и поселяется в деревне с говорящим котом и псом, а потом они еще и умудряются завести молчаливую корову с теленком. На редкость умный и рассудительный мальчик.

Он воплотил в жизнь мечту миллионов ребятишек – шаг в самостоятельность. Дядя Федор – один из символов эпохи. Как и волк из «Ну, погоди!». Помнится, у меня где-то завалялся значок того зайца-садиста – копии американского мышонка Джерри.

Все мои сны, которые так сложно отличить от реальности. Их прерывает вопрос.

– С кем ты, мальчик? – спрашивает меня какая-то женщина. Сидя в кресле самолета, я, кажется, заснул. Почему она называет меня мальчиком, ей вроде не шестьдесят… Симпатичная шатенка. Глаза карие, кофта облегающая, с неглубоким, но немного открывающим вид на грудь вырезом. Молодая и сочная женщина. Может, это игра такая? Что ж, сыграем.

– Я сам по себе, – гордо цитирую я Дядю Федора и тут же тяну руки ко рту.

Что с голосом? Неужели я так сильно простыл?

Не говорить с ней! Не говорить с этой симпатичной брюнеткой таким голосом. Добраться до стюардессы и попросить виски. Необходимо прополоскать горло.

Спрыгиваю с кресла, иду по проходу. Все какое-то странное. Слишком высокое. Может, от удара головой о стекло автобуса или от палки торговца, которая тоже умудрилась попасть в голову? Вроде было не очень больно, и крови я не обнаружил ни в первом, ни во втором случае. В чем же причина? Опять сон или еще один эффект от переохлаждения в ледяном озере? Вроде вчера с голосом все было нормально. Не понимаю…

Шагаю по проходу между кресел. Женщины вокруг смотрят на меня и глупо улыбаются. Все как одна. Я что, болен? Чего они пялятся на меня? Улыбаюсь в ответ, затем почему-то показываю язык – неожиданный порыв. Но они не отворачиваются – все равно смотрят, некоторые даже смеются.

Впереди маячит стюардесса.

– Девушка, девушка, – пишу я, – дайте, пожалуйста, бутылочку виски.

Форма ей очень идет, но красные губы немного уродуют. На моих глазах они складываются в улыбку.

– Это для папы, да? – улыбается она фирменной улыбкой.

– Что? Мой отец уже года три как мертв, – непонимающе отвечаю я.

Она хмурит брови и делает сочувствующую, все понимающую мину.

Красные губы говорят:

– Быть может, твоя мама просто нажмет на кнопку? Я скоро подойду и все принесу.

– Я что, маленький, по-вашему? – верещу я и стучу кулаком по стене. Она опасливо оглядывается по сторонам, затем успокаивается.

– Нет, конечно, нет! – усмиряет меня стюардесса. – Тебе сколько? Лет десять?

– Что? – говорю я, выпучив на нее глаза.

– Или уже целых двенадцать? – беззаботно задают вопрос напомаженные губы.

Ничего не отвечаю. Разворачиваюсь и бегу к туалету. Все занято. Стою, скрестив руки на груди, и нервно топаю ногой. Рядом какой-то мальчик.

– Пойдем поиграем, – предлагает он. – Я тебе что-то интересное покажу, – продолжает мальчуган и доверительно кладет руку мне на плечо.

И только тут до меня доходит, почему все такое высокое: мы с мальчуганом примерно одного роста.

Дверь открывается, выходит женщина и берет его за руку.

– Пойдем на свои места. Не мешай людям. Скажи лучше, посмотрим фильм или мультик?

– Фильм, – важно отвечает парень и тянет нос вверх – к потолку самолета.

Врываюсь в кабинку, щелкаю замком и встаю напротив зеркала, до которого я еле дотягиваюсь. По-детски гладкая кожа, полное отсутствие щетины и морщин.

Что со мной?

Когда я возвращаюсь на свое место, женщина говорит:

– Так где твои родители, мальчик? Я пересела сюда, когда ты спал. Там, где я сидела, были какие-то пьяные мужчины. Надеюсь, ты не против такого неожиданного соседства?

Ее улыбка не такая белоснежная, как у стюардессы, но все же красивая.

Все сегодня улыбаются, но мне не улыбнуться в ответ.

Глава X

Паспортный контроль

Государство выделяет огромные деньги на содержание детей-сирот. Помнится, как-то наткнулся на статью в Интернете, в которой говорилось, будто одному ребенку положено сорок тысяч в месяц. Не знаю, в какой из карманов текут деньги, однако в том месте, где сейчас я нахожусь, дети одеты бедно.

Семнадцатилетние воспитанницы интернатов с невыщипанными бровями и огромными грудями. Опухшие лица с маленькими вороватыми глазками, будто на обед им наливают пиво вместо компота. На самом деле, познакомившись с биографией этих детишек получше, я узнал, что у большинства матери были пьяницы. Их внешность – всего лишь годы запоя родителей, если говорить одним словом – наследственность.

Мне сложно осознать, что происходит вокруг, в этой новой для меня среде, где я как пленник.

Часов в пять вечера приходят волонтеры. Их лица горят и пылают желанием помочь. Жалостливые собачки притаскивают с собой огромные пакеты вещей, а затем, рассадив нас в круг, начинают отдавать потрепанные кофты, вязаные свитера и линялые джинсы. Все это тряпье зачастую не такое уж и поношенное.

Некоторым девочкам не хватает терпения, и они вскакивают с места и бросаются за очередной кофточкой: прыжок – и один рукав у тебя. В такие моменты волонтеры делают круглые глаза и пытаются пристыдить нас, объяснить, что нужно делиться. Мы послушно киваем, а когда довольные своим «подвигом» собачки уходят, начинаются драки.

Иногда появляются набожные «сестры», как их тут называют. Все как одна: женщины неопределенного возраста в длинных балахонах и с красным крестом на белом чепце. В такие критические минуты и девочек, и мальчиков сгоняют в одну комнату и настоятельно советуют молиться. Если отказываешься, не принуждают, но в один из монотонных дней в этом интернате ты все-таки оказываешься на коленях перед лицом праведной монашки.

Откуда я это знаю? На данном этапе жизни я один из этих детей.

Что бывает, когда пытаешься пройти паспортный контроль, когда тебе лет восемь? Начинаешь просить женщину с соседнего кресла прикинуться твоей мамой; рассказываешь фантастическую историю про рабство или усыновление, выдумываешь родителей-иностранцев и разные ужасы, которые они с тобой якобы вытворяли, эти мифические американцы. И, наконец, просишь просто перевести тебя через маленькое пространство с горящей лампочкой, чтобы опять ощутить свободу.

– Так ты американец? – спрашивает соседка, закатывая глаза.

– Не совсем так, просто меня взяли к себе америкосы, но я сбежал, потому что они издевались надо мной, – объясняю я.

– Ничего себе… – шепчет женщина. – И что дальше?

– Вы поможете мне, тетя?… – добавляю я после паузы и хлопаю ресницами. Я давно утонул где-то в ее декольте и пора бы оттуда выныривать.

Она замечает это и смущается. Какое-то время женщина ломается и не дает ответа. Напряженное молчание и мой умоляющий взгляд.

– Ладно, я, конечно, попробую, – произносят напомаженные губы. – Но в мире взрослых все чуть сложнее, чем ты думаешь, малыш, – говорит она и натягивает плед до шеи так, чтобы закрыть грудь.

Мне это, конечно, не нравится. Я и без нее знаю, что единственный шанс – это улизнуть, когда мы зайдем в кабину. Возможно, меня поймают. Что тогда? Сдерживаю порыв отчаяния и начинаю думать.

Будто мне и правда неизвестно, как все в мире взрослых? Еще недавно я был мужчиной, затем постарел, а теперь будто скинул все лишние года и немного перегнул палку. Dreams come true.

К нам подходит стюардесса и предлагает выпить. Та самая – с красными губами. (Такое ощущение, что все женщины жить не могут без помады). На подносе она держит крохотную бутылочку виски.

– Мэм, кажется, вы просили, – говорит она и понимающе улыбается. Будто улыбка – это единственное, на что способны ее губы.

С минуту моя соседка настороженно на нее смотрит, а затем говорит:

– Пожалуй, это именно то, что мне сейчас требуется.

Когда небесная птичка, виляя задом, уходит, женщина с соседнего кресла недоуменно смотрит на меня.

– Что с ней – перепутала, может? Или это приглашение тех пьяниц с моего прошлого места вернуться?

Пожимаю плечами.

– Ладно, не помешает, – произносит она и делает глоток из миниатюрного горлышка. Глаза становятся больше, а улыбка слаще.

Оставшийся путь мы разговариваем о житейских мелочах. Она рассказывает про какую-то ерунду, я терпеливо слушаю. Словесная пытка продолжается, пока не загораются красные лампочки. По узкой синей дорожке прохаживаются люди и садятся на свои места. Следом за ними приземляются и небесные птички, застегивают ремни и готовятся к лучшему. Некоторые из них еще ходят по самолету.

– Пристегните ребенку ремень, – заботливо говорит та самая стюардесса и подозрительно смотрит на мою якобы мать.

– Конечно, иди сюда… – и тут она запинается. Ведь имени я так и не сказал.

– Евгений, – шепчу я, – меня зовут Евгений.

Но она не слышит.

– Иди сюда… сынок, – выдавливает женщина и смыкает ремень безопасности на моих бедрах.

Стюардесса внимательно оглядывает нас двоих и, ничего не сказав, быстро уходит.

– Я боюсь, как бы не было неприятностей.

– Что же поделать? – отвечает соседка и делает большой глоток виски.

Самолет приземляется и все аплодируют пилоту. Машинально хлопаю, это как спазм, и в очередной раз чувствую себя идиотом. Отстегиваем ремни, поднимаемся на ноги.

– Пойдем, – говорит женщина и берет меня за руку.

Вдоволь натолкавшись в проходе, подходим к трапу самолета. Нам говорят стандартные фразы – «Спасибо, что выбрали нашу линию», «Приятного пути» и все такое. Когда мы спускаемся по трапу самолета, я оборачиваюсь. Одна из стюардесс что-то шепчет в рацию, другая машет мне рукой и улыбается: растянутые в улыбку губы цвета огненно-красного цветка. В этот момент я понимаю, что ничего хорошего не будет.

Длинная очередь из загоревших русских. Веселые люди и подтянутые фигуры, или же недовольные, но все же отдохнувшие тела и жирок из-под коротких курток из искусственной кожи. Сотрудники зала указывают нам на витиеватую змейку очереди. Встаем в конец. Последующие несколько минут почти не двигаемся с места, очередь задерживают люди с темными лицами – мы их искренне ненавидим; каждый держит по заполненной фруктами корзине и еще одну толкает ногой вперед. Стоим в плотной массе куда-то спешащих пассажиров и молчим, не зная, что сказать друг другу. Наконец, поток начинает двигаться.

Я трясусь, когда она держит меня за руку.

Я трясусь, когда мигает красная лампочка и мы вместе делаем шаг.

И тогда, когда задают вопрос «Чей это ребенок?».

Мне страшно, когда трясется она и все рассказывает.

Женщина за стеклом сводит брови домиком. Подбородок ежесекундно тянет вниз гравитацией, отчего в один день он станет такой же уродливый, как ссохшийся фрукт с гнильцой, портящий вид на красоту дерева.

Брови у женщины толстые и неаккуратные, глаза черные-пречерные: из-под век торчат жесткие палки с застрявшими в них комьями туши.

Она делает жест рукой и тянется к какой-то невидимой нам кнопке, затем говорит в микрофон.

Нас пропускают. Неужели все получилось и проблем не будет совсем? Слабо верю в это, на лице моей спутницы читается: «Нет, не так просто». К ней подходят люди в форме, меня отводят в сторону и просят пройти «с дядей».

Бежать бесполезно, послушно иду в неизвестность. Обернувшись назад, вижу, как к красотке подходит полицейский с каким-то бланком. Похоже, ей придется чуть повременить с получением багажа.

Глава XI

Приют

– Ты откуда? – спрашивает мальчуган лет двенадцати.

Я не спал уже два дня, боюсь, что проснусь опять в другом возрасте. Лежу и отдыхаю с открытыми глазами. Делать пока что нечего – у нас тихий час. Мне не хочется разговаривать ни с этим парнем, ни с кем-либо.

– Да так, не хочу об этом говорить, – произношу я и отворачиваюсь к стенке.

Взрослые могут контролировать себя. Я прожил двадцать четыре года и всегда умел себя контролировать, но сейчас лежу и плачу и впрямь как маленький. Дурацкие чувства ребенка. Неустоявшаяся психика. Отсутствие контроля над ситуацией.

– Эй, ты чего? Пойдем поиграем что ли? Я тебе кое-что интересное покажу, – подбадривает меня пацан и тянет за рукав.

Утираю слезы и поворачиваюсь к нему. Пытаюсь взять себя в руки. Мысли в голове примерно такие: «Почему бы и нет? Раз уж сейчас я в теле ребенка, может, нужно немного повеселиться?»

Спрыгиваю с кровати, направляюсь в коридор. Там никого, все сидят по комнатам и не высовываются.

– Побежали в крыло девочек? Я знаю комнату, где живет всего две, мы легко с ними справимся, – говорит он и протягивает тюбик зубной пасты и скотч.

– Пойдем! – с легкостью соглашаюсь я и представляю, как приматываю их скотчем к кровати, а затем размазываю пасту по лицу. Внутри появляется давно забытое чувство беспричинной радости и душевного подъема. Чувствую, как внутри бурлит энергия: ей обязательно нужно прорваться наружу, иначе я взорвусь.

Мы пробираемся в другое крыло, в коридоре такая же тишина. Доходим до нужного места, аккуратно поворачиваем ручку и медленно приоткрываем дверь. Все это время я нахожусь в состоянии нетерпеливой радости и предвкушения веселья. Мой товарищ первый прислоняется к замочной скважине, затем он бесшумно приоткрывает дверь и предоставляет мне возможность самому посмотреть сквозь небольшую щелку. Симпатичные и вполне беззаботные девочки сидят на кроватях и о чем-то оживленно болтают. Их и правда всего две.

– Пора, – быстро шепчет мальчик и сразу же проскальзывает внутрь. Без промедлений следую за ним.

Девочки явно не ожидали атаки во время тихого часа, но были готовы к ней: как только они заметили нас, тут же бросились в разные стороны. Им нас не перехитрить. Буквально за несколько секунд мы ловим одну из них, и мальчуган приматывает ее скотчем к кровати. Оглядываюсь в поисках второй – ее нет. Не теряя времени, разукрашиваем зубной пастой лицо кусающейся девчушки и пытаемся отыскать вторую. Может, залезла под кровать? Обыскиваем комнату, тут ее точно нет.

– Мы попали, – подытоживает мой спутник.

В дверях появляется воспитательница, рядом с ней стоит вторая девочка и победно улыбается. Женщина смотрит на нас, а затем переводит взгляд на кровать, где лежит примотанная скотчем девочка и победоносно сверкает глазами. Ее лицо выражает торжество, в предвкушении мести она ехидно улыбается и смотрит на нас почти не моргая.

– Гадкие мальчишки! – произносит воспитательница. – А ну-ка марш отсюда! Я расскажу об этом проступке воспитательнице из вашего крыла!

Девочка на кровати не сдерживается и вопит:

– Вас накажут, засранцы!

– Что за слова? – грозно вопрошает женщина и поворачивается к другой девочке. – Развяжи ее и сходи с ней в туалет – проследи, чтобы умылась. А вы, сорванцы, за мной! Быстро! – командует воспитательница и выходит из комнаты вон.

Несмотря ни на что, я чувствую себя вполне довольным. Дети действительно самые счастливые. Сейчас мне все равно на весь мир. Шалость удалась!

Однако счастье быстро заканчивается. В коридоре нас передают другой женщине, которая гонит нас на молитву.

Так я и оказался тут – в этой маленькой комнатенке, до отказа набитой детьми. Общее помещение. Некоторые стоят на коленях. Ко всем подходит сестра милосердия и вырисовывает на лбу крест чем-то жгучим и пахучим. Вроде мята, но я не уверен.

– Помолимся, – тихо и вместе с тем торжественно говорит она, и я слышу заунывный хор детских голосов.

В комнату протискиваются те самые девочки. У одной из них до сих пор следы пасты на щеке. Они послушно складывают руки вместе и начинают шептать.

Я никогда не был верующим. Мне всегда казалось диким молиться какому-то дядьке на небесах, который только и делает, что плюет с неба. Помню, как Кира часто говорила мне: «Хорошо, что только плюет, Евгений».

Кира. Где она? Что думает? Две недели уже прошли. Искала ли она меня или ей все равно?

Мои мысли прерывает женщина в белом чепце. Она наклоняется к самому моему уху и громко произносит:

– Молись!

Это уже невыносимо. В любом случае нужно уходить отсюда. Неделя здесь – это слишком.

Глава XII

Большой любитель гамбургеров

«Американцы зверствуют, дети сбегают».

Так называется статья.

«Детей школы-интерната номер тринадцать испугал некий гражданин лет двадцати, который утром забрался в постель одного из воспитанников»…

Парень за соседним столиком громко чавкает и не забывает сладко причмокивать губами. Глаза закрываются от наслаждения. Отвратительно.

«По данным, полученным из достоверного источника, мужчина оказался в кровати мальчика, над которым издевалась усыновившая его американская семья»…

Еще в этом сборнике мусорных историй описывается шок воспитателей по поводу пропажи того самого мальчика.

– И чем все закончилось? – с интересом спрашивает человек с гамбургером.

– В итоге парень сбежал. Сейчас полиция пытается установить его личность.

«– Все это похоже на заговор, – делится впечатлениями директор интерната. – Американцы зашли слишком далеко. Они опять выкрали мальчика! Его нужно искать и спасать!»

– Сразу два экспрессивных предложения – это сильно, – вставляет Макс и, сжав булочку с кунжутом, кладет остатки гамбургера в рот.

– Самое смешное в этой истории, что никакой это не заговор. Газетчики, как обычно, все приукрашивают. Любят мухе оторвать крылья и приделать хобот слона. А потом выдать ее за сенсацию.

– Пипл хавает, – безразлично подытоживает парень и принимается за второй сэндвич.

– Да уж, все хавает. Фильмы, книги, новости… Будто фильтры у всех разом отключили и больше никогда не будет «собственного мнения».

Человек с Большим-Гамбургером-с-соей-и-еще-какой-то-дрянью поднимает на меня глаза, его руки перепачканы кисло-сладким соусом.

– А ты что, в моралисты подался?

– Да нет, просто к слову…

– Знаешь, что я тебе скажу? Так-то оно так по сути: хавает. Но есть и другая сторона. Мы все зажрались, – говорит мой собеседник и откусывает еще один большой кусок. Его челюсти двигаются. Жует и поправляет чуть сальные волосы рукой. – Версия, что мы тупые хряки без мозгов, устарела. Вариант с глупыми плюхающимися на диван жирными людьми как-то приелся. Теперь все думают.

– Это модно? – с усмешкой спрашиваю я.

– Слово «мода» тоже уже как наждачкой по языкам. Надоело. Было слово одно замечательное, да и то приелось. Слова же – они как музыка.

– Что за слово? – интересуюсь я.

Парень возводит палец к потолку. На кончике – огрызок листа салата. Перепачканный майонезом и кетчупом рот изрекает:

– Креативность.

– А что с ней не так?

– Приелось. Всем приелось. Хорошие и звучные слова расхватывают, как девчонки тряпки на распродаже, и используют все кому не лень.

– А девчонки тут при чем?

– Ну как? Я имел в виду – очень быстро.

– А-а-а… – протянул я. – Тогда понятно.

– Ладно, а что это за парень из газеты? Ты с ним знаком?

Парень из газеты тянется к картошке фри и спрашивает:

– Прогуляемся после всего этого пиршества?

Глава XIII Поэты в подвалах

Говорят, что животные похожи на хозяев. Ложное утверждение. Если твоя собака на всех кидается, это не значит, что ты будешь делать так же. Друзья, по мнению человечества, тоже похожи. Людям в голову иногда приходят мысли. Один сказал, другие подхватили. Так и плодится мусор.

– Удивительно, как я тебя не узнал сразу! – говорит Макс. – Это наверняка лечится. Неизвестные какие-то симптомы. Мало верится, что такое возможно.

Макс – мой товарищ. Ему двадцать пять. Мы поедаем гамбургеры в самой популярной «едальне» с тем самым буйволом, с которым не так давно я проснулся голым.

Сейчас он сидит передо мной и пьет Coca-Cola, причмокивая от удовольствия губами. Очки на огромном, усеянном кратерами пор, носу. Кривая улыбочка и полное непонимание женщин. Это мой друг.

Бар. Станция метро «Владимирская». Расписанные каракулями стены и какие-то люди на сцене: то ли поэты, то ли еще кто. Что-то читают и доказывают.

Черные платья, синие табуретки… странные у них стихи.

Вот вышла на сцену девица с рыжим облаком кудрей. Хороша. Волосы на плечи прядями, глаза как у львицы. Выходит из-за столика, передвигается походкой от бедра, лучами осыпает всех. Улыбка саблезубой тигрицы.

Около сцены тянется рукой к микрофону, встает, расправив плечи. Зал ждет чуда. Богиня во плоти. Яркая, как экзотическая птица.

Открывает уста, хватает ртом воздух, издает трели, не попадает в ноты. Кто-то злится, она не замечает. Улыбка искренне хищная. Глаза обведены радугой. Губы розовые и пухлые. Декольте необъятное. Талия затянута поясом. Мне остается только утирать слюни и скрывать волнение.

Все равно, что она там поет.

Это чудо в заключение еще и стихи читает:

Температура сорок,

И мой мальчик болен.

Я тебя исцелю,

Ты узнаешь скоро.

Я – твоё лекарство,

Я – антибиотик,

Твоё здоровье.

И я твой наркотик,

Твой наркотик,

Котик-котик!

Ее «котик-котик» прочно засело в моей в голове. Представляю четкую картинку, на которой эта девочка на коленях передо мной. Дерзкая, но покорная.

– Кто это? – спрашиваю я у одной из поэтесс. Ее лицо смутно кажется мне знакомым. Темнота скрывает наши лица. На моих глазах очки с темными стеклами. Наверное, я кажусь подозрительным, а может, другие думают, что подрался. В подвалах мегаполиса многие ходят с «фонарями» и даже не скрывают следов побоищ.

– Да так, девушка одна, – улыбается она и строит мне глазки.

Они чуть накрашены, немного подведены тонкими стрелками. Почти незаметно. Помады нет или мне кажется, что нет. Лицо красивое. Эта чертовка умеет обращаться с косметикой. Я узнаю эту девушку и не понимаю, как раньше мог не догадаться, кто передо мной. Для нее моя личность – загадка. Что же, поиграем, раз все карты у меня в руках.

– А вы поэтесса?

Интересно, что там у нее. Тоже стихи про котиков?

– Я бы назвала себя писателем.

– Но стихи тоже сочиняете? – уточняю я.

– Стихи – побочный эффект моего мозга, – мягко улыбается девушка и продолжает: – Мне пора на сцену.

Что там на сцене с этой кривляющейся певичкой, мне пока что все равно. Интересно, что выдаст эта девочка.

На вид от шестнадцати до двадцати пяти. Определить сложно. Я совсем не знаком с этой ее поэтической жизнью. Мы все под тусклым светом ламп бара. Одно ясно – она совсем не дурнушка.

Друг тыкает меня локтем. Пойдем, мол, к той, рыжей. Попытаем удачу. Удивленно поднимаю брови. Макс заинтересовался женщинами? Может, еще не все потеряно и я зря плохо про него думал? В любом случае, не стоит ему мешать.

Отмахиваюсь, слежу, как беззаботно вспархивает по ступенькам эта знакомая мне девушка. Поворачиваюсь к другу и говорю:

– Слушай, дам совет: иди к ней и пой, как она талантлива. Гарантия оказаться в поклонниках и доползти до чего-то большего – стопроцентная.

– Серьезно? – щурит он на меня глаза.

– Конечно, побольше о даре от Бога и разносторонности, гранях личности и всем таком. Девушкам нравится, когда им вешают на уши лапшу.

Друг смотрит недоверчиво.

Наклоняюсь совсем близко и наставляю:

– Ну, чего расселся? Давай иди. Про фигуру не забудь. Это тоже важно.

Девушка на сцене держится непринужденно.

– Я буду читать по листочкам, ребят. Стихи пишутся в спешке и учатся прямо на сцене. Дома перед зеркалом репетировать – совсем не по мне.

Зал притихает. Погруженные в себя люди закрывают глаза и молча слушают: красные точки их сигарет похожи на крохотные, светящиеся в полумраке фонарики.

Сказать, будто это было что-то неземное? Вряд ли. Хотел ли я упасть перед ней на колени? Нет, конечно.

Но одно меня удивило.

То, с каким неподдельным чувством она читала свои стихи. Слова летели вниз, будто одежда.

Я раздеваюсь, прямо здесь, перед вами.

Сбрасываю с плеч стихи-откровения.

Простыми или сложными словами

Описываю жизнь.

Вы составляете мнение…

Она говорила что-то о том, что этот город ее душит. Но что без него она не может. «Промозглый Питер, мы твои пленники с колыбели», – запомнилось мне. Девушка была грустной и усталой, как больная синяя птица, но глаза ее горели, в них тлел огонек и с каждым словом он разгорался все сильнее. Все ее стихи будто были посвящены одному человеку, который находится где-то далеко.

Мне не было ее жаль. Она не вызывала ни сострадания, ни сочувствия. Только грусть и понимание. Чувство, будто ты тоже это испытал.

Когда поэтесса сошла со сцены и села на свое место, я пододвинулся ближе.

– Зачем ты так грустишь? Кто тебя обидел?

Похоть прошла. Хотелось просто защитить ее.

Она уставила свои неподвижные глаза куда-то мимо моего плеча и произнесла:

– Никто меня не обижал. Записывая чувства, я избавляюсь от них.

– А зачем тогда перечитываешь на сцене?

– Чтобы не забывать, – отвечает она. К этому времени ее взгляд сделался более осмысленным.

– Хочешь чего-нибудь? – задаю я вопрос и ищу взглядом официантку.

– Да, воды, просто воды или сока, в общем, что-нибудь без алкоголя.

– Конечно, – произношу я и встаю со своего места.

Когда возвращаюсь, она уже почти спокойна. Она с благодарностью принимает из моих рук сок.

– Так если это плохие чувства, зачем себя насиловать? – начинаю я. Мне хочется докопаться до правды и понять ее, хотя обычно было плевать на все женские порывы и истерики.

Она улыбается.

– Ты когда-нибудь слышал про племя маиси?

Я делаю задумчивую мину. Она смеется.

– Конечно, не знаешь. Это был риторический вопрос. В общем, маиси абсолютно лишены чувства времени. Они стараются не спать, потому что думают, будто во сне теряют себя.

– Это как? – мне становится интересно.

– Спать, по их мнению, вредно. Просыпаешься немного другим человеком. Проблема не в том, что новый человек тебе не нравится, ты просто перестаешь быть собой. Я просто слежу за личной эволюцией, потому и пишу. А прошлому отдаю дань уважения. Если не помнить того, что было, как можно ценить то, что есть?

– Интересная логика, – произношу я.

За соседним столиком громко захохотали. Мы одновременно поворачиваем голову: рыжая девица восседает на коленках Макса и жизнерадостно смеется.

Я отвожу глаза. Похоже, друг в ударе.

– А что ты еще про них знаешь?

Мой мозг довольно вместительный. Я не смог пойти в университет, но всегда любил узнавать новое о мире, поэтому мне нравились собеседники с интересными для меня знаниями.

– У племени очень странные отношения с категорией времени. Они не знают, что такое «завтра» и что такое «сегодня», и так же плохо ориентируются в понятиях «прошлое» и «будущее». Они не думают о будущем. Принимают жизнь такой, какая она есть. Если сегодня они не поймали рыбу, ужина не будет. Маиси не расстроятся, они искренне не понимают, зачем есть несколько раз в день. Временами даже когда в деревне много пищи, они устраивают себе «разгрузочные дни»…

– Интересно. Я думаю, многим бы не помешала такая философия. Человек почему-то берет столько, сколько дают, и пытается урвать еще.

– Ты ведь понимаешь, что по-другому быть не может? Мы как крысы, которые тащат все в дом и запасают провизию «на черный день»?

После этого наш разговор был прерван: со сцены скатывается круглый, как мяч, бородатый поэт, хватает девушку за локоть и говорит, что ему плохо и надо поговорить. Пожалуй, на сегодня общения с ней хватит и теперь нужно уходить. Хотя я не задал волнующий меня вопрос. Думаю, возможность еще предоставится.

Этот парень, который утащил ее, мне совсем не нравится. Решаю посидеть и подождать ее возвращения, но девушки нигде нет. Выхожу во второй зал, останавливаюсь около стойки с напитками и легонько толкаю какого-то напившегося сидра поэта.

– Ты чего дерешься?

– Все нормально. Мне нужно узнать…

Говорю пару слов о тронувших меня стихах. Он вроде как пока не понимает, о ком я. Описываю внешность.

– А-а-а… Ты о ней, – говорит он. – Она ушла с Эрнестом. Он давно за ней приударяет. Вот недавно встречаться вроде как начали…

– Спасибо, – цежу сквозь зубы и отхожу.

Озадачил меня этот вечер и заставил задуматься. Однако следующее утро выбило из головы философские рассуждения и поставило меня перед неожиданной задачей.

Когда поэтесса сказала «извини», я заметил, что на меня смотрит другая женщина. Заметив это, я улыбнулся и после исчезновения той девушки пошел навстречу приключению. Я был очень зол и настроен весьма агрессивно. Но Мари просто тащилась от таких, как я.

Глава XIV

Истинная поэтесса

– Тридцать пять? Серьезно? – вскрикиваю я и делаю вид, будто не верю.

– Да, именно. В отличие от многих других женщин, я не скрываю свой настоящий возраст.

Передо мной восседает истинная поэтесса. Такая, какой я их всегда представлял.

Чуть пухловатая дама с округлыми бедрами и немного опухшим лицом. Ее волосы взбиты в прическу, из которой все еще торчит заколка с черными перьями. Похоже, той ночью мы немного перебрали. Сейчас голова побаливает, а тело ноет. Все-таки хорошо, что вчера я поймал ее полный интереса и желания взгляд.

Каждый мужчина замечает в женщине что-то свое. Важная деталь, которая сразу бросается в глаза и приковывает внимание. У нее вчера это был огромный фиолетовый бант на голове с торчащими во все стороны черными перьями.

Платье тряпочкой валяется около дивана. Мы сидим на кровати, и я притворяюсь, будто она и правда так молода, как ей хочется. Тело юноши дает свои преимущества. Можно пить полночи, а вторую половину потратить на чудесный секс.

Вчера после того, как ту молоденькую девушку утащил бородач, ко мне подсела женщина. Она держалась элегантно и уверенно. Будто всегда так делала: подсаживается к мужчинам в барах. Между пальцами красовался мундштук со вставленной в него тонкой сигаретой.

«Старомодно, но необычно, – подумал тогда я. – Что-то в этом определенно есть».

– А вы тоже поэт, юноша? – спросила она чуть прокуренным, но мягким голосом, и затянулась своей сигаретой.

Слово «юноша» меня немного смутило. Однако я тут же вспомнил, что сейчас выгляжу как семнадцатилетний парень. Потому все мои привычные «методы» наверняка не сработали бы.

– Здесь я только слушатель, – сказал я и беззаботно улыбнулся. Как мне и следовало.

Наверняка во мне ее привлекла молодость, ведь она сама уже была не юна. Для себя я сделал вывод, что эта женщина помешана на красоте и омоложении. Опыт – вот что тянет желторотых юнцов к дамам постарше. Опыт и невысказанное обещание удовольствия и наслаждения. Пыл и красивое тело – то, что ищут уже утратившие невинность молодости.

Помню ее нарумяненные ярко-розовые щеки. Такой цвет не идет никакой женщине, особенно полненькой и в летах. Она точно пытается выглядеть младше. Вот уж кому не помешала бы политика племени маиси (заключаю я). Ей нужно поменьше думать и казаться, а просто быть собой.

Весь вечер она проворковала вокруг меня как заботливая мать. Женщина мудрая и одинокая, она решила найти этой ночью человека, который бы согрел. Я вызвался. Готовый пионер с подтянутым животом и бицепсами как банки.

Сейчас она лежит передо мной обнаженная и проводит по мышцам пухловатыми пальцами с кольцами в камнях.

– Чем ты занимаешься?

Я решаю не говорить правду. Она часто бывает лишней.

– Покоряю горы, – отвечаю я полушутя-полусерьезно.

– Хороший мальчик, – зевает она и растягивает губы в безразличной улыбке. Вероятно, она решила, что я про горные лыжи. – Приготовить тебе завтрак? Что ты хочешь, малыш? – спрашивает она и тянет шею куда-то вправо. Смотрю туда же: там зеркало с отражающимися в нем лицами и телами. Ее живот немного дряблый и не лишен жирка.

Если бы у меня во дворе росли молодильные яблоки, я бы обязательно приготовил их ей на завтрак. Не потому что она не привлекает меня, просто хочется подарить этой женщине то, чего она так желает. Чтобы ее саму не кривя душой можно было назвать малышкой.

«Может, сводить ее к тому озеру?» – размышляю я и тут же отбрасываю эту мысль.

А вдруг все это не так безоблачно, как мне кажется? Вдруг я вообще проснусь дряхлым стариком и на следующее утро откину копыта? От таких мыслей аппетит выветривается.

– Спасибо, я не очень голоден. Мне нужно домой.

– Еще увидимся?

– Я только за! Конечно, увидимся, – подтверждаю я, натягивая джинсы.

– Лови! – кричит Мари.

На автомате ловлю предмет, летящий в руки. Пальцы ощущают тепло пластмассы. Разжимаю ладонь и смотрю, чем она в меня запустила: ключ от домофона.

– Приходи, – говорит она. – От квартиры пока не даю, но если будешь рядом и решишь неожиданно наведаться в дождь, а меня не будет дома, хоть переждешь непогоду.

Меня удивляет ее выходка. Не могу не спросить:

– Ты всем даешь ключи?

Она щурится, но, кажется, не обижается:

– Только самым симпатичным.

– И много таких?

– Пока ты один.

Не знаю, врет она или нет, но лучше поверить и убедить ее в том, что я не имел в виду ничего плохого. А то вдруг моя новая маленькая возможность ускользнет так же быстро, как и появилась.

– Спасибо, – благодарю и целую ее в щеку.

– И все? А я-то думала, ты сильный мальчик…

Чертовка дразнит меня: заползла под одеяло и смотрит оттуда одним глазом.

– Ну, держись! – задорно говорю я и мигом прыгаю на кровать.

Мари дико хохочет и накрывает меня с головой одеялом.

Глава XV

Половина жизни

Если ты чего-то боишься, оно непременно случается. Мой возраст опять изменился. К счастью, я не проснулся в теле младенца. Иначе за мной некому было бы ухаживать.

Отношения с Марией продолжались недолго. Через неделю после нашей первой встречи она попала в больницу. Произошло это, конечно, не только по ее вине. В драку женщину втянул алкоголь и колкое замечание. На каком-то из вечеров она явно перебрала с выпивкой и полезла в драку с молоденькой рыжей певичкой, за которой теперь ухлестывал Макс.

Там был вроде как брошен какой-то сомнительный комплимент-оскорбление. Это касалось морщин или еще чего-то. Услышав его, Мари поднялась с места и вцепилась молоденькой, чуть подвыпившей певичке в рыжие кудри. В ход, конечно же, пошли когти. Пьяных женщин лучше не злить, в таком состоянии они начинают не только кусаться, но и размахивать кулачками, что, по сути, не так безобидно, как может показаться.

Я пришел к ней в больницу всего раз. Мы мило поболтали о том, что хирурги вправят нос и все будет хорошо. Затем обсудили погоду, ее бывшего мужа и еще какие-то ненужные моему мозгу вещи. Разговор тек вяло, пока она не произнесла:

– Скажи мне, как бы ты хотел умереть?

Сам факт того, что Мари затронула такую странную тему, удивил. Я вспомнил свои рассуждения об этом и уверил ее, что до смерти ей еще очень и очень далеко.

– Я прожила, возможно, половину жизни. На самом деле мне тридцать девять лет…

Я был удивлен. Она действительно выглядела на тридцать пять и не больше того.

– И, честно признаться, понимаю, что лучше-то уже не будет, – продолжила она.

– Зачем ты так говоришь? – сказал я чуть громче, чем было нужно. Мне нравилась эта женщина. То, как она подавала себя. Будто изысканное вино, как бы банально это ни звучало. Она на вкус была будто с кислинкой, я точно помню это, как вино с двадцатилетней выдержкой. А кожа ее пахла молоком. Или, скорее, сливками. Теплыми сливками для черного кофе. Было совершенно непонятно, почему ее интересуют такие, совсем не жизнеутверждающие, вопросы.

– Больше всего я не хочу умирать с трубками в носу. Но по-другому просто не смогу. Я слишком слабая, чтобы уйти как героиня из книги, – сказала она и тут же заплакала: горько и слабо, как ребенок, который узнал новую правду о мире и теперь не может смириться с ней.

И тогда я научил ее простой вещи. Не нужно пускать пулю в лоб. Не нужно становиться овощем. Достаточно следить за собой, заниматься танцами или боевыми искусствами, в общем, поддерживать себя, и все будет нормально. Лет до семидесяти, а потом… потом мы все уже угаснем.

– Но до семидесяти тебе еще так далеко, – уверял я, а она только смотрела в потолок и глотала слезы. Все мои слова были бесполезны, как и тысячи похожих.

– И что тогда, когда мне будет семьдесят? – наконец выдавила она почти безразлично.

– А когда конец будет близок, просто пойти в горы или найти экстремальное увлечение, которое однажды убьет тебя. Точнее, поможет уйти. Нужно стать профи, летать на дельтаплане или парашюте, а в один момент, когда поймешь: вот он – конец, – отпустить внутренние рычаги и уйти.

– Спасибо. – Ее руки были прижаты к разбитому носу, слезы текли по щекам.

Она плакала, когда я уходил.

Она плакала, возможно, и потом, когда поняла, что я больше не приду.

В тот вечер я позвонил секретарше босса и сказал, что ситуация куда серьезнее, чем казалась, и я продлеваю больничный. До того, как я встретил Киру, немного ухлестывал за этой девушкой. Может, поэтому она спросила:

– Мне навестить тебя, Женя, дорогой?

– Не стоит, – сказал я и повесил трубку. Возможно, ее это оскорбило, но мне было искренне плевать.

И опять я начал думать о Кире, о том, что надо бы позвонить, но она, наверное, просто не узнает меня или не поймет.

Глава XVI

День Победы

– Дедушка, вам чего? – вежливо спрашивает продавщица.

Глаза старца затуманены белой пленкой, он тыкает пальцем в хлеб и что-то бормочет. Вид ничтожный и жалкий. Этот старец и есть я. Мое тело одряхлело за одну ночь, и я еле встал с кровати. Когда все же поднялся, вспомнил, что вечером звонила Мари и взяла с меня обещание, что я приду на следующий день.

Я не пришел к ней не потому, что не хотел, просто этим утром со мной случилось это. Дряблые мышцы и усталость. Полуслепой глаз и сиплый голос. Уши более-менее слышат, но язык не слушается. Зубов почти не осталось.

– С Днем Победы Вас! – поздравляют меня люди в автобусе, внутрь которого я прошел беспрепятственно.

– Сегодня все для ветеранов, – сипит водитель.

– Спасибо Вам! – верещит кондукторша и пробивает билет. Он оказывается счастливым.

Здоровым глазом я различаю цифры и считаю сумму в уме.

Лица вокруг выражают радость и счастье. Дети, одетые в матроски, девушки с георгиевскими ленточками, которые каждый год раздают у метро, женщины и мужчины, веселящиеся, потому что не нужно идти на опостылевшую работу.

– А Вы где воевали? – вежливо спрашивает меня какая-то женщина с лицом, похожим на сушеную сливу.

Мы на Дворцовой площади. Сегодня тут парад: шумная толпа, много алкоголя. Зачем-то я решил поплестись именно сюда. Наверное, чтобы посмотреть и почувствовать себя героем. Это, конечно, нечестно, но я хочу хоть раз в жизни ощутить, как все меня любят, и почувствовать чужую благодарность. Этой дряхлеющей женщине, которая задала вопрос, нужно что-то ответить. Напрягаю память и начинаю выдумывать историю, затем вспоминаю биографию деда и приправляю ее реальными фактами. Ложь льется из меня фонтаном. Женщина светится тихой радостью, пока я говорю.

Честно признаться, я точно не знаю, сколько мне лет. На самом деле, с чего все окружающие взяли, будто восемьдесят? Может, я буду выглядеть так уже в шестьдесят?

– Смотри, это наши победители, – учит какая-то мамочка своего сынишку. – Они выиграли войну. Запоминай, – с грустью добавляет она, – перед тобой последние ветераны.

После этих слов меня охватывает паника. А вдруг это и есть конец? Вдруг я умру вот так: в теле старика? Никто даже не узнает.

Меня охватывает ужас. Умереть на самом деле, не прожив и половины жизни, было бы несправедливо. Осознание этого, возможно, факта дается с трудом.

Я выхожу вместе с ветеранами и, хватаясь за сердце, бреду на Дворцовую площадь. Все до единого улыбаются мне, кто-то дарит цветы и говорит приятные слова. Среди женщин и мужчин, которые боролись за мой город, я иду к каким-то министрам и тоже улыбаюсь, обнажая почти беззубый рот. Волна эйфории подхватывает меня и уносит туда, где играет музыка и улыбаются такие же дряхлые, но счастливые старики.

«Если это тело последнее, то так тому и быть», – думаю я в тот момент. Воодушевление, ощущение праздника, стадный инстинкт приводят меня к таким мыслям.

Эффект толпы. Нарастающее эмоциональное заражение. Общее возбуждение.

После праздника я решаю просто погулять по городу. Вечером уже пьяные люди поздравляют меня. Бегут к ларькам за цветами и одаривают гвоздиками.

Душевные все-таки люди в Петербурге, странные и в то же время добрые. Нажимаю код домофона.

Хороший, светлый праздник. Именно эта мысль возникает в голове, когда кто-то бьет по затылку тяжелым предметом. Сознание меркнет и на какое-то время угасает.

Тело борется со смертью. Жестокая дуэль, из которой я выхожу победителем.

Открываю глаза и смотрю по сторонам. Приходит неприятное осознание того, что нахожусь в больнице. Как ни странно, в коридоре. Не подавая признаков жизни, лежу минут сорок и думаю о произошедшем.

– Вы уж потерпите, – произносит голос около меня.

Поворачиваю голову. Женщина лет пятидесяти пяти с глубокими морщинами около рта стоит рядом с раскладушкой.

– Места переполнены, в праздники всегда так.

Она рассказывает про группы подростков, которые сбиваются в кучки и избивают ветеранов. Я узнаю, что это по большей части школьники: как ни странно, именно они стоят за избиениями стариков. Кто-то ведет активные действия, другие же прячутся за мониторами экранов и пишут комментарии к картинкам с ветеранами. В День Победы в социальной сети «ВК» стены пестрели не только «Спасибо деду за Победу» и георгиевскими ленточками. Какие-то умники догадались «отфотошопить» картинку: рулон туалетной бумаги был не белый, а в оранжево-черную полоску.

– Мне пора, – говорит медсестра. – Мы сделаем все, чтобы Вам стало лучше.

Люди ее поколения – дети ветеранов, относятся к старикам с большим почтением.

Кто-то рядом сипит: «Спасибо».

Не вызывающий симпатии парень малых лет. Его нос разбит, а губы запеклись кровью.

– Что с тобой? – удивляюсь я. – Подрался? – мой голос скрипит, как старая деревянная половица под тяжелым ботинком.

– Да так… – мямлит он нерешительно. – Подрался. Вот и получил.

– За дело?

Он молчит. Может, ему сложно говорить или он не слышал вопроса? В любом случае мне не очень хочется разговаривать. Голова побаливает, и я чувствую, что на затылке вздулась довольно большая шишка.

– Теперь думаю, что да, – протягивает наконец он, будто решая для себя что-то важное.

– Одноклассники побили? – будничным тоном спрашиваю я.

– Нет, они были чуть старше, эти ребята.

– Как же? За что хоть?

Юноша внимательно смотрит на меня. Есть в этом взгляде что-то жалкое. Будто кто-то его стыдит. Будто я и есть причина этого подавленного выражения на лице. Смесь раскаяния и внутренней злости. Такие лица бывают, наверное, только у малолетних преступников.

– На кого ты злишься, парень? – участливо интересуюсь я.

Он привстает на локти и, преодолевая усталость, спрашивает:

– Что вы пережили на этой войне?

Тут мне приходится опять рассказывать чужую историю, врать и навешивать щедрые горсти лапши на доверчивые уши: про то, как потерял сестру, потому что она отказалась есть обои и умерла, как сбежал мальчишкой на фронт, подделав документы, и был ранен в бедро. Я описываю ужасы войны так, будто и правда побывал там.

С каждой минутой его лицо делается все более несчастным.

– Простите, это я! Это все я! – верещит он и лицом падает на подушку.

– Малец, ты чего это? – озадаченно спрашиваю я.

Он лежит неподвижно и вздрагивает. Минуту, две…

Время идет не спеша, будто ему некуда торопиться. Мне же остается только молча ждать.

Наконец звучит приглушенный подушкой голос:

– Вы были точно таким, как я тогда на войне… Храни вас Бог, – заключает школьник.

Смущаюсь. Ему, вероятно, и правда очень стыдно. Решаю не трогать парня.

Потом закрываю глаза и говорю:

– Все в жизни делают ошибки. Они наша платформа. Нужно совершить десятки проступков, чтобы стать человеком. Кому-то и сотни не хватит… а ты молодец, парень.

Он не отвечает, отворачивается и вроде засыпает. Но я-то знаю, что это не так.

Глава XVII

Встреча на «Пьяной аллее»

Спустя дней десять я встал с кровати подростком. Эволюция идет не поэтапно по схеме «ребенок-подросток-мужчина-дед», а как-то вперемешку. Сложно сказать, каким я проснусь завтра. Каждый новый день может принести что угодно. Главное, не могу и не хочу идти к врачам, думаю, это бесполезно, а определить самостоятельно, что же это за болезнь, я, естественно, не в силах. Вирус или, скорее, сбой сам выбирает, в какой возраст меня кинуть. Его схема пока непонятна.

В любом случае, когда я находился в теле пожилого, если не сказать – дряхлого человека, смерть стояла слишком близко. Она дышала в спину, а я даже не бежал, да и, наверное, не смог бы бежать. Возможно, пугающая близость конца отрезвила меня, и теперь я осторожничаю: покупаю в аптеке разные таблетки на случай неожиданной болезни. Вдруг проснусь в теле пятидесятилетнего мужчины, и у меня случится инфаркт?

– Лекарство от остановки сердца, пожалуйста, – диктую я миловидной аптекарше. В пальцах зажат список.

Или в один день я мальчишкой упаду с дерева?

– Еще йод, милочка, зеленку…

Теперь со мной может произойти все что угодно! И я ничего не смогу сделать.

– И еще средство от… – шепчу я, и девушка волнительным тоном произносит:

– Понимаю…

«Ничего ты не понимаешь!» – злюсь я и спрашиваю, сколько должен.

Из аптеки выхожу с двумя объемистыми пакетами, набитыми разными лекарствами и препаратами.

Дома, естественно, никого нет и быть не может. Открываю ноутбук и, удобно устроившись на диване, читаю почту в соцсети. Ничего интересного… сплошной мусор и спам, но среди этого спама я вижу одного и того же адресата. Долгое время я не заходил на свою настоящую страницу, у меня, конечно же, есть несколько фейков. Хотелось, чтобы все забыли о моем существовании.

Письмо… Это она! Кира! Несколько десятков сообщений. Открываю одно из них.

«Евгений, прошло уже две с половиной недели, до тебя не дозвониться. У тебя дома куча моих шмоток, и мне нужно их забрать! Напиши, как прочтешь!»

«Мило…» – думаю я и открываю другие сообщения. Чем ближе дата к сегодняшнему дню, тем они все более грозные. Наподобие «Ты что, отдал мои вещи новой подружке? Или поддался порыву и скинул их с балкона?!»

Попиваю свое домашнее мохито с водкой и посмеиваюсь. Я же не женщина, чтобы вещи с балкона швырять, тем более половину из них я сам купил. Было бы глупо так поступать.

Следующие письма – сплошная волна негатива, а потом и вовсе недельное молчание. Затем сквозь безразличные мне сообщения от псевдодрузей начинают просачиваться «Все в порядке?», «Ты здоров?», и теперь ставшие моими любимыми строчки: «Солнце, ты жив? Позвони мне!». Оно было написано не так давно. Может, еще есть шанс вернуть все, как было.

Бросаюсь к телефону, ищу в списке контактов ее имя, нахожу и… кладу трубку на тумбочку. Задумчиво смотрю на скелеты фикусов. Прыжки в возрасте не безобидны. Нужно сначала вылечиться, а потом звонить. Но как излечить эту неизвестную болезнь?

Я начинаю опасаться. Становлюсь одним из этого племени, про которое мне рассказала поэтесса в баре. В Интернете нахожу информацию и читаю, как они спят по двадцать минут и желают друг другу неприятных снов, чтобы побыстрее проснуться.

Каждое новое утро может убить меня и, возможно, я даже не узнаю об этом. Проходят дни, пока что сообщений нет.

Когда я в следующий раз просыпаюсь в теле семнадцатилетнего парня, решаю сходить на еще один поэтический вечер в тот бар. Тусклые лампы, подвыпившие люди, рифмы со сцены – антураж. Скучно. К счастью, опять встречаю Мари. Похоже, она не обижается на то, что я так надолго пропал и не давал о себе знать.

Сегодня на ней красное обтягивающее платье, открывающее чуть полноватые ноги. Я невольно любуюсь ее фигурой. Аппетитна и сочна – вот мое заключение.

– Нос чуть с горбинкой, но тебе идет так даже больше, – заявляю я. – Он придает тебе шарма.

Мария подсаживается ближе и смыкает руки у меня на шее.

– Спасибо, милый. Скучал?

– Конечно, я думал о тебе.

– Почему же ни разу не пришел тогда? – играет она. – Испугался моих синяков?

– У меня были некоторые дела… Я уезжал в Москву, – вру я.

– В Москву? – ее глаза большие. – Помнится, я как-то отправилась в Москву автостопом…

– И как? Много приключений нашли тебя?

Она завораживающе улыбается улыбкой зрелой женщины:

– Мне они были только в радость.

Вечером я опять оказываюсь у нее дома.

Но перед этим мы сидим за последним столиком и глотаем таблетки. Мир делается другим. Я и раньше пробовал наркотики, но в этот раз все было по-другому.

Гуляем по Кузнечному переулку, что недалеко от метро «Владимирская», заглядываем в другие бары, знакомимся с людьми, находим очередного странного типа и идем на поэтический квартирник.

– Приглашаю присоединиться ко мне, – доверительно говорит один немного подвыпивший мужчина и кладет руку на мое плечо. Он ненамного старше меня.

Это, вероятно, и есть поэтическая богема. Изысканная, потрепанная и сильно нахлеставшаяся алкоголя. Сегодня я хочу найти ту девушку. Быть может, она на одной из этих тусовок. Нужно идти.

Поэты в пиджаках, с козлиными бородками, подстриженными усами или густыми бакенбардами. Девушки-поэтессы – ярко накрашенные и сильно выпивающие.

В квартиру сложно пробраться. На лестнице толпится много людей, все болтают и смолят. Один из тех, что с козлиной бородкой, записывает выступление другого на телефон: на фоне лифта и нецензурных надписей на стене он декламирует свои стихи. Дамы смеются по-лошадиному и не прикрывают рот ладошками. Их чуть желтоватые зубы тускло выделяются на фоне общего веселья.

На несколько минут мы застреваем. Мой проводник здоровается со всеми и знакомит меня с публикой.

Честно говоря, я испытываю ко всему происходящему довольно вялый интерес, меня завело сюда отнюдь не любопытство и уж тем более не желание познакомиться с горе-поэтами, я пришел сюда ради того, чтобы отыскать ее.

– Перерыв окончен, скоро все начнется! – кричит сверху человек с длинными волосами. Если я правильно понял, это его квартирник.

Кто-то еще стоит на лестнице и болтает, мы же поднимаемся на один лестничный пролет. Дверь не заперта, а даже чуть приоткрыта. Заходим внутрь. Передо мной заставленный обувью пол. Куртки висят на вешалках, шейные платки брошены на стул вместе с бумажными пакетами. Повсюду ходят хипстеры и наслаждаются атмосферой надуманного искусства.

– Проходите, – говорит мне новый приятель, и мы с Мари проходим по коридору до главной комнаты. В ней самодельная барная стойка, раскиданные по полу подушки и рояль около окна. Огромные потолки, как и во всех домах на Невском. Мы на Большой Конюшенной, всем заправляет Крузенштерн.

С Марией здоровается каждый, на меня смотрят и протягивают руки, чтобы познакомиться. Бесстрастно соприкасаюсь ладонями и тут же отворачиваюсь. Наконец все устаканивается и программа начинается.

Поэт с рябью на щеках и прямыми черными волосами читает стихи. Другой, с длинными седыми кудрями, сидит в углу и зыркает на все проницательными синими, как васильки, глазами – два кусочка ясного неба, ввинченные в морщинистое лицо. Собираются люди с красными волосами и самодельными украшениями, мужчины с бутылками пива и гитарами.

Они так отличаются от того, что я видел до этого! Все индивидуальны, все по-своему уже съехали с катушек. Каждый думает, что уникален.

В паузе толкаю Мари локтем и пытаюсь узнать, тут ли та девушка, с которой я разговаривал про племя маиси. Называю ей имя и псевдоним. Лицо моей спутницы непроницаемо – камень. Я не знаю, что именно она чувствует, когда говорит:

– Да, я вроде видела ее где-то тут.

– Я на минуту, – говорю я и отхожу. Взгляд зацепился за одного человека.

– А девушка, которая пару недель назад читала стихи – она тут? – спрашиваю я у бородача, который утащил ее тогда. Пять минут назад он, изрядно пьяный, танцевал на сцене и орал во всю глотку: «Женщины – мировое зло! Решительно все!»

Сейчас он лежит мордой на стойке и разлепляет глаза, чтобы увидеть, кто с ним разговаривает. Слипшиеся губы раскрываются и произносят:

– Да, но она, кажется, ушла из всего этого.

– Почему? – с недоумением спрашиваю я.

– Другого поля ягода. Ей надоело.

Похоже, мы не увидимся сегодня. Жаль, я надеялся, что она будет тут.

– Пойдем на «Пьяную аллею»? Будем песни горланить? – воодушевляется этот тип. – Она там и живет. Недалеко.

Я знаю, где она живет. После того, как Кира съехала, она вернулась на Васильевский остров. Когда мы жили вместе, все то время, что она не писала книгу, Кира куда-то сбегала. По ее словам, это были поэтические вечера. Возможно, сегодня стоит попытать удачу и увидеть ее.

Мы отправляемся на «Пьяную аллею» распевать песни. По дороге встречаются бомжи. Их трудно отличить от тех, кто идет рядом со мной. От выпивших людей всегда пахнет одинаково, и вовсе не важно, что на них надето: костюмы для выступлений или же обрывки заляпанных блевотиной тканей.

Доходим до «Пьяной аллеи», что около метро. С нами другие поэты и гитара.

– Давай, друг, – говорит мне бородач. – Петь умеешь?

– Умею, – говорю без колебаний. – Когда я жил…

– Ну так вперед! Мы же не зря сюда пришли.

– Есть какая-то определенная цель?

– Пой, – хлопает он меня по плечу и куда-то смотрит.

Из горла вырывается песня. Какой-то знакомый с детства мотив, и происходит нечто. Поэт застывает и, прислонив бутылку ко рту, опрокидывает голову назад. Затем выпрямляется и смотрит в одну точку, будто там есть кто-то, кто знаком ему. По бороде течет пиво. В глазах грусть.

Не останавливая песни, прослеживаю взглядом, что же так его зацепило. То же самое чувство горечи и досады на судьбу пронзает и меня.

Напротив нас, на летней террасе в «Coffeshop», сидит Кира и улыбается какому-то парню. Щурю глаза и присматриваюсь. Там же Макс! Восседает, как король, и доверительно похлопывает мою Киру по руке. Женщины ведутся на подобную сентиментальную чушь, особенно если они в отчаянии.

– Эта стерва ушла от меня, – говорит поэт. – И месяца не повстречались.

Но я не слушаю его.

Я вижу, как Макс наклоняется и что-то шепчет Кире на ухо, а она заливается смехом и тянется к стакану с коктейлем. Еще минуту назад я видел в ее глазах печаль, а сейчас она уже заливается смехом, и щеки ее покрыты густым румянцем. Вот ублюдок!

Подступает ярость, но нельзя идти туда. Нужно придумать что-то другое. Я прошу парня с гитарой наиграть одну мелодию и начинаю петь. На минуту она закрывает глаза – я выбрал одну из ее любимых песен и определенно попал в нужную точку. Лицо Киры преображается: в нем блаженство, в нем радость и грусть, в нем любовь. Элегантно и вместе с тем быстро она поворачивает голову и видит меня, будто скинувшего десяток лет.

Ее рот приоткрывается от изумления. Похоже, она не верит и сильно сомневается. На улице темно, мое лицо в тени, свет фонаря рассеивается и окутывает меня мягким светом.

Я обрываю песню на полуслове. Кира все еще вглядывается в нашу компанию. Возможно, ей кажется, что она ошиблась.

Струны гитары пляшут под пальцами Эрнеста, он уже начал играть что-то пьяное и веселое.

По задумчивому лицу Киры видно, что этот вечер для Макса испорчен. Какое-то время он еще делает попытки ее развеселить, но каждый раз наталкивается на неприступную стену молчания. Девушка смотрит сквозь него на улицу, где стою я и покорно жду, что будет дальше. Больше всего мне хочется, чтобы она спустилась и обняла меня, сказала ласковые слова и пригласила к себе. Я бы сам мог увести ее куда угодно, если бы в этот вечер она не ушла в ночь с моим лучшим другом. Его ручища на ее талии, Кира безразлично сжимает огромный букет пухлых алых роз и стучит каблуками по мостовой. Ее шаги еще несколько дней звучат эхом в моей бестолковой голове.

Мой вечер заканчивается посиделками в баре «СПБ». Под конец мы ловим машины с нечистью (как мы их называем) и, сунув пару соток, едем к кому-то на квартиру.

Грибы – удивительный растительный наркотик.

Очередная поэтесса сидит у меня всю ночь на коленях, хохочет и весело чокается виски; другая подходит, негромко шепчет на ухо приятные и неприличные слова. Я не думаю ни о чем, но все же мы оказываемся у одной из них дома – втроем. Возможно, одна из них все же Мари, но я не уверен.

Глава XVIII

Мороженое

Сегодняшним утром я чувствую себя по-детски беспомощным. Просыпаюсь и понимаю, что тапки мне сильно большие. Семилетний мальчик, который не понимает, что это за женские тела на кровати. Почему чья-то рука у него в штанах? В шкафу есть какие-то детские вещи. В них мальчик и уходит, бесшумно затворив за собой дверь.

Сижу в кафе на Васильевском острове и наслаждаюсь воздушным мороженым. Зачерпываю ложкой фиолетовые и розовые шарики. Они тают во рту и делают меня счастливым. Беззаботное детство с его простыми радостями.

Я пришел сюда не просто так, мне известно, что Кира завтракает в этом месте почти каждое утро. Когда мы были вместе, она редко готовила, прикрываясь, как щитом, тем, что это отнимает много времени, хотя, как мне казалось, этого ресурса у нее было в избытке.

Беззаботно и радостно на душе. Дети лишены груза понимания глобальных проблем и проблем в принципе. Они естественны и потому совершенны.

Смотря на произведение искусства, они видят целое. В отличие от взрослых, которые всматриваются в детали, охваченные страстным желанием понять и разобрать все до мелочей: нам недостаточно идеального по эффекту стихотворения, нужно разложить его на стопы и строки, найти рифмы и скрытый смысл… Дети рисуют, потому что рисуют. Не для строгих галерей искусств и кричащих выставок. Они не охвачены пламенем тщеславного самовыражения, им просто незачем притворяться, и потому они ведут себя так, как им хочется.

Наконец та, кого я ждал, заходит. Красивая девушка с рыжими волосами. Ощупываю ее с ног до головы зелеными глазами, как картину, и только потом узнаю. Передо мной совершенство.

В течение следующих пятнадцати минут смотрю неотрывно. Она чувствует мой взгляд. Сначала отворачивается, а потом, как завороженная, смотрит в ответ. Кира любит детей и хочет своих, я это знаю, и этим я не могу не воспользоваться.

Наконец, преодолев стеснение, она указывает взглядом на стул, и я радостно бегу.

– Что ты тут делаешь? Может, потерялся? – неуверенно спрашивает девушка, наблюдая за моей нетерпеливой улыбкой. – Ты тут уже давно один сидишь. И это странно.

Я понимаю, что в этом теле могу делать и говорить что угодно.

– Мне грустно, – отвечаю я, лицо и правда делается грустным.

– Почему? – участливо интересуется она.

– Я люблю одну девочку, но она не обращает на меня внимания, я хотел сделать ей предложение, но она ушла.

Тень пробегает по лицу этой красивой девушки. Показывается на секунду и скрывается за волосами. Она вновь овладевает собой.

Если ты ничего не можешь сделать, плачь. Просто плачь, и люди отвернутся.

– Я не потерялся, потому что сирота, – продолжаю я давить на жалость. – Убежал, потому что там слишком ужасно. У меня была хорошая семья, но все погибли в один день, и меня отправили в приют. Я несчастен…

Ее глаза наполняются слезами.

Я продолжаю:

– Поэтому я сбежал из этого плохого места и долго гулял. Потом захотел спрятаться и пришел сюда, попросил мороженого. А что вы тут делаете?

Девушка улыбается. Ей нравятся глаза мальчика – мои глаза. Как два огромных изумруда.

– Жду одного человека.

– Может, он уже нашелся? Или не терялся вовсе?

Передо мной сидит любовь. Во всей своей красе. Изначально я засомневался, не узнал ее, потому что из шатенки она перевоплотилась в ярко-рыжую бестию. Перемена мне пришлась по вкусу.

Кто-то звонит ей. Она отвечает. После нескольких слов в трубке ее лицо делается огорченным.

Мне хочется подарить ей цветок. Я не могу придумать ничего лучше, чем выудить из вазы маленькую розочку и протянуть ей.

Когда хочется плакать, просто плачь.

У нее в глазах стоят слезы.

– Что-то случилось?

Мы проболтали несколько часов. Она заказала мне еще мороженого, потом еще. Я сидел довольный и улыбался, рассказывая свою выдуманную историю про американцев, и она, как ни странно, пригласила меня к себе.

– На какое-то время, пока все не устаканится и не выяснится, – объяснила мне Кира и попросила у официантки счет.

Глава XIX

Мечта

По ее словам, она взяла отпуск. На две недели. Тайм-аут. Сейчас от него оставалось меньше шести дней. Я был самым счастливым на протяжении всего времени, что мы провели вместе.

В одно утро она приготовила вафли и, загадочно посмотрев на меня, спросила, полить их шоколадом или медом. Спросила так, как спрашивала у меня два месяца назад. Когда мы были вместе.

Днем мы сидели на диване и я, прижавшись к ней, смотрел мультики. Она смеялась и вставляла какие-то фразы: беззаботные будни, лишенные хлопот и наполненные смыслом. После зоопарк. Это была ее идея сводить меня туда. Самая лучшая на свете.

Жирафы с их оранжевыми пятнами, лебеди, которых мы кормим булкой, и обезьяны, кривляющиеся за прутьями клетки.

– Хочешь сладкой ваты или еще чего-нибудь? – спрашивает она.

Я замираю и не двигаюсь. Передо мной стоит продавец воздушных шаров. Сосредоточие моих желаний – шар. Огромный, ярко-оранжевый.

Кира ловит мой взгляд и отпускает руку. Я так и стою, наблюдая за мужчиной в костюме, и ничего вокруг не вижу. Вдруг шар приходит в движение. Кто-то его уносит, и мне становится грустно. Я закрываю глаза, начинаю хныкать.

До моей ладони дотрагивается другая ладонь. Теплая и мягкая. Чувствую, как на запястье что-то смыкается.

Глаза распахиваются. Передо мной на корточках сидит моя рыжая мечта и затягивает на запястье ниточку от шарика.

Волосы блестят на солнце, будто освещая пространство вокруг. Огненный шар из мягких локонов. Воздушная вата волос.

Раздается телефонный звонок. Она садится на скамейку и заговаривает с трубкой.

Мчусь прочь. К площади. В самый центр.

– Что вы делаете? – бурчит бабушка. – Уберите отсюда этого невоспитанного ребенка!

Пальцы рвут тюльпаны один за другим.

Люди не знают, как реагировать, и потому просто отворачиваются, будто не видят ничего. В руках у меня разноцветные лепестки с зелеными листьями. Я срываю цветы, живые и яркие, они мягко прижимаются лепестками друг к другу и согревают мне сердце. Это продолжается до тех пор, пока я могу держать их. Опустошенная клумба и мальчик с возвышающимся холмиком из цветов.

Направляюсь к ней, оставляя за собой дорожку из падающих на землю тюльпанов.

Она все так же говорит по телефону. Лицо мертвенно-бледное. Губы дрожат. Видит меня, и глаза вспыхивают голубым пламенем.

Этот взгляд. Он мне так знаком!

Нога цепляется за камень, и я лечу. Руки раскрываются, цветы падают к ее ногам. Мои содранные в кровь коленки совсем не чувствуют боли.

Поднимаюсь на ноги и обнимаю дрожащую Киру. Поднимаю с земли самый красивый тюльпан и говорю:

– Та девочка, зачем она? Я хочу сделать предложение именно тебе.

По моей теории, люди умирают каждый день. И «та девочка» была уже не взбесившаяся ведьма, сбежавшая из машины, а улыбающаяся рыжая бестия с цветами около ног.

Лицо Киры такое прекрасное, что у меня на глазах выступают слезы. Над произведением искусства могут рыдать только дети и женщины. И никто больше.

– Это ваш мальчик? Какая же вы мать?! Плохо воспитываете ребенка! – заявляет запыхавшаяся от ходьбы бабушка, ковыляя к нам.

Я обнимаю свою любовь крепче и говорю ей на ухо:

– Я люблю тебя.

Вечером она готовит ужин, порхая по кухне в своем шелковом пеньюаре, как легкий мотылек. Кира привыкла жить с шиком и обращать внимание на мелочи. Я нахожу свечи и ставлю их на стол.

– Зачем свечи?

– Хочу, чтобы ты чувствовала себя хорошо, – отвечаю я.

Она улыбается и достает пирог из духовки. Большому мне она редко пекла пироги.

Мы ужинаем с аппетитом, весело болтая о прошедшем дне: о причитаниях бабушки, над которыми мы добро смеемся, о воздушном шаре, о том, как было здорово смотреть на жирафов в зоопарке. Я не спрашиваю, что произошло и почему она была такая грустная там, на скамейке, хоть слова и просятся наружу. Спрашивать и не нужно, вскоре причина появляется на пороге.

Когда это происходит, мы смотрим по телевизору мультик. В дверь звонят. Она ставит на «паузу» и, прошептав «Сейчас вернусь», выходит.

Слышатся недобрые слова. Идет диалог. Долгий и нудный. Я выхожу в коридор и вижу мужчину с цветами. Мною овладевает злость. Но что такое? Почему-то я не могу подойти и просто его ударить.

– А вот и Макс, – представляет меня Кира.

Мужчина недовольно морщится и говорит:

– Вернусь завтра, реши этот вопрос.

Я обнимаю ее всю ночь.

Она грустно прижимает меня к груди и целует в лоб. Эта ночь – самая лучшая. Была самой лучшей, пока не вернулся он.

Звонок часа в два. Он пришел пьяный и злой. Ничего не оставалось, как положить меня в другой комнате и лечь с ним.

Я слышу, как он грубо и яростно занимается с ней любовью. Я слышу все, но не могу ничего сделать. Мой лучший друг и Кира. Тело содрогается в рыданиях. Я не двадцатичетырехлетний мужчина, а всего лишь семилетний мальчик. Беспомощный и уязвимый. Психика ребенка, глаза ребенка, желания ребенка.

Невыносимо. Я встаю и ухожу в ночь.

На улице останавливаюсь и сажусь на качели. Небольшой скверик около знакомого дома. Заглядываю в ее окна и даю себе обещание расправиться с ним, как только представится удобный случай.

Глава XX

«Горящая путевка» в рай

Следующие несколько дней я то скитаюсь по улицам, то сижу в своей лишенной тепла квартире. Времени больше не существует. Оно перестало быть стаей птиц, жаждущих лететь вперед в неизвестность. Оно замерло и остановилось, как нечаянно упавшие и разбившиеся о землю часы.

Вчера за ужином она была обворожительна: в приглушенном свете ламп ее шелковистые волосы походили на яркий огненный цветок, окутывающий лицо янтарным блеском. Ее мягкий образ излучал неуловимую энергию мягкого очарования, аквамариновые озера глаз светились добротой и лаской. Мне она виделась нежной феей с чарующе мягкими руками и плавной линией плеч, волшебницей, явившейся из заветного сна.

Заиграла музыка. Видимо, в ресторанчике напротив был праздник. Полуобернувшись, Кира украдкой взглянула на меня и тут же опустила глаза. Я сразу заметил перемену в ее лице: оно сделалось бледным и пустым.

– Что не так? – с опаской спросил я.

– Человек, который был мне дорог… – начала она и тут же потянулась к бокалу с вином.

Я смотрел на Киру очень внимательно, пытаясь по лицу прочесть ее эмоции.

– Что с ним?

– Он пропал, – заключила она и опустошила зараз полстакана.

– Тогда, в парке, ты подумала о нем и поэтому была такой печальной?

Она посмотрела на меня изучающе, но взгляд тут же погас.

– Да… – подтвердила Кира и допила остатки вина. – А теперь пойдем посмотрим мультики, малыш. Прошлое не должно касаться сегодняшнего счастья.

Когда мое тело стало тридцатилетним, я не нашел в себе сил вернуться к ней. Макс и Кира… Внутри бушевала злоба и презрение к ним обоим.

Нужно привести мысли в порядок, самое лучшее – отправиться на прогулку по городу. Метро. Преодолев толпу людей, прохожу через мигающий красным и зеленым барьер, не спеша встаю на ступеньки, они несут меня вниз. Вокруг кипит жизнь, дети толкаются, обеспокоенные мамаши пытаются их успокоить, люди в костюмах бегут вниз и задевают меня плечами, старые леди в устаревших и выцветших шляпах с брошками смотрят на всех бесцветными глазами… Сейчас мне малоинтересно, что происходит вокруг, покорно спускаюсь на самое дно подземки. Под тусклыми лампами малоосвещённого вагона я проживаю несколько минут и тут же забываю о них, как только выхожу на станции «Невский проспект». Подъем наверх, и солнце безжалостно бьет в глаза лучами, будто призывая поднять лицо к небу. Оно хочет, чтобы я обратил на него внимание. Вместо этого надеваю очки, теперь мир выглядит мрачным и неприветливым. Прохожу мимо канала Грибоедова, «Дома книги», и направо. Улица Большая Конюшенная, заворачиваю во двор, поднимаюсь по лестнице и звоню в дверь. Спустя несколько минут мне открывает пьяный Крузенштерн. Он протирает глаза и щурится от рассеянного по парадной дневного света.

– Можно войти? – спрашиваю я.

Несколько секунд он все так же щурится и ничего не говорит.

– Я к Мари.

На его лице читается понимание.

– Проходи, она где-то тут.

В предбаннике обуви не очень много, но все же больше, чем в обычной квартире. Делаю вывод, что поэты не только читают стихи, но и остаются тут после своих вечеров. Наверное, не все могут уйти, а хозяин довольно гостеприимный. Интересно, когда Кира приходила сюда, пользовалась ли она радушием Крузенштерна?

В комнате на подушках лежат поэты, внимательно присматриваюсь: среди них нет Мари. Похоже, она дома. Делать тут больше нечего. Выхожу из большой комнаты и сталкиваюсь с ней в коридоре. Волосы чуть взъерошены, размытый макияж и красные тонкие полосы от подушки выдают следы веселой ночи. Кажется, она вышла из комнаты Крузенштерна. Эта женщина не перестает удивлять меня.

– Он сказал, что ты тут и ищешь меня, – сообщила Мари и достала пачку сигарет.

– Ага, – произношу я и пытаюсь не выказать удивления.

На ней ничего нет, совершенно голая поэтесса стоит передо мной и без всякого стеснения прикуривает от спички сигарету. Только тоненькая белая линия трусиков обвивает ее бедра.

– Чего ты удивляешься? – спрашивает она. – Я птица вольная.

А действительно, чего это я удивляюсь? Все верно. Но сейчас я зол на Киру и мне нужно утешиться. Слава богу, я встретил Мари, теперь просто возьму ее с собой и уведу. Уверен, она легко согласится.

– Хорошо, малыш, пойдем, только сначала позавтракаем.

Так я нашел поэтессу и провел с ней еще несколько ночей.

Моя жизнь изменилась.

В семьдесят пять я ходил играть в шахматы с соседом снизу.

В семь – наслаждался парками аттракционов и мороженым.

В сорок – сидел дома и ненавидел весь мир, однако понимал, что кроме себя злиться не на кого.

В двадцать – ходил на тусовки и танцевал в клубах. Или шлялся по барам с поэтами и музыкантами.

Моя темноволосая подруга Мари… Как-то раз она спросила меня, почему я часто пропадаю на несколько недель и подолгу не беру трубку.

Что я должен был ответить? Что тело по каким-то непонятным мне причинам меняется само по себе? Что у меня открылась не известная ни одному врачу болезнь?

Пришлось врать. Командировки в Москву и все такое. И тогда она спросила:

– Возьмешь ли ты меня с собой?

Этой ночью мы почти трезвые стоим около молоденького проводника с реденькой полоской усов и договариваемся о поездке в столицу. Мужчина явно не уверен, он колеблется и постоянно смотрит в сторону, будто нас могут подслушать.

– Приятель, деньги лишними не бывают, – говорю я, многозначительно улыбаясь.

Он все еще не знает, что делать: его глазки быстро оглядывают нас с Мари и останавливаются на моем лице. Теперь он смотрит в упор, и я понимаю, что парень созрел для предложения. Тянусь к карману, и вот уже в моей руке несколько спасительных бумажек. Жадный взгляд пожирает их, но ничего не происходит. Тогда я достаю еще одну и твердым голосом произношу:

– Согласен?

Лицо проводника принимает дружелюбное выражение: он берет деньги и делает приветливый жест рукой.

– До Москвы мое купе – ваше. Только пока поезд не тронется, не показывайтесь никому на глаза.

В купе душно и грязно. Около нас стоит небольшая дорожная сумка, из которой высовывается пара вонючих носков. Одним толчком ноги отправляю сумку под кровать. Мари задернула занавеску: стало чуть уютнее. Мы садимся на нижнюю полку и ждем отправления.

– Я уж было подумала, он испугается, – шепчет мне спутница. – Желторотый такой, смешной… Глазки бегали по мне, а в глазах светились жадные искорки.

– Перед тобой не устоять, – убежденно говорю я и подсаживаюсь к ней чуть ближе. – Да и сумма была приличная.

– Ты правда так считаешь, дорогой?

Вместо ответа я целую ее в губы.

Заниматься любовью под стук колес крайне приятно: мы были вне времени, все растворилось в нескольких минутах блаженства и камнем ушло на дно памяти. Эти часы пронеслись так быстро, что я не смог уловить в ее движениях и шепоте любви. Когда все закончилось, она показалась мне чужой и далекой.

Мари приподнимается на локтях и садится на кровать. Сквозь щель занавески в купе просачивается желтоватый свет и падает на ее плечи, лицо объято тенью.

Мне видится моя неясная Кира. Драгоценная и незабвенная. Но я зол. Слишком зол на нее, чтобы вернуться и простить. С Мари все иначе. Мы изначально не встречались и ничего друг другу не обещали. Нас связывает только секс. По крайней мере, я так думаю. Что касается привязанностей и чувств Мари, я полагаю, для нее это только приключение. Короткий миг, которому суждено было вспыхнуть, чтобы однажды погаснуть и исчезнуть совсем.

Мы поселяемся в небольшой и довольно светлой квартирке недалеко от Воробьевых гор. Моему другу она досталась в наследство, и теперь он может не забивать себе голову ипотекой на 20 лет. Когда у человека есть свой угол, ему живется куда проще. Приятель много работал и часто уезжал. В этот раз на конференцию в Казань. Он покинул столицу на неделю и любезно разрешил мне пожить в уютной квартирке. От недели оставалось четыре дня. Несколько суток с Мари.

Боюсь ли я проснуться в другом возрасте? Нет. Мне плевать настолько, что я просто живу и даже не пытаюсь что-то решать. На все воля случая.

В благодарность за квартиру Мари ставит на кухню фикус, а я покупаю соковыжималку. Мы живем как в капсуле. Затворничество и бесконечные фильмы. Я закрываю шторы, и лицо женщины исчезает. Она стоит голая и так напоминает Киру, что невозможно сдержаться. Вечером с наступлением сумерек мы периодически выбираемся в город. Бары с их вечной ночью. Лицо Марии – темное пятно, окруженное пышным силуэтом вьющихся волос.

Я живу будто со своей женщиной. Однако по утрам, когда лучи солнца будят нас, я сонный тянусь рукой к мягкому телу и обнимаю его до тех пор, пока мои слипшиеся ото сна глаза не раскрываются.

Тогда медленно сквозь остатки снов ко мне приходит осознание, кто передо мной. Не та юная и заботливая, а уже увядающая и часто напивающаяся поэтесса.

– Что у тебя с лицом? Ты несчастлив? – воркует она и обхватывает мои тощие бедра руками, затем взволнованно смотрит мне в глаза и спускается вниз.

– Все в порядке? – огорченно спрашивает она после нескольких минут бесполезных усилий.

Мои мысли далеко, я не здесь и не с ней. При свете дня нелегко мысленно стереть черты лица женщины и нарисовать поверх кожи совершенно другое, обожаемое мною лицо. Сложно вообразить, будто Мари – это Кира. Моей временной спутнице лучше не знать о моих истинных предпочтениях. Она старательна и совершенно не виновата в том, что я люблю другую женщину.

– Я еще не проснулся, Мари. Утром у мужчин все сложно…

– Но не в двадцать-то лет? – удивляется она, обиженно поднимается и быстро идет на кухню.

Встаю с постели, заглядываю в кухню – она уже беззаботно выжимает сок и напевает какую-то мелодию. Мари, пожалуй, самая эмоционально неустойчивая женщина, которую я когда-либо встречал. Женщина-океан под капризным небом.

В душе, наконец, остаюсь один. Под струями воды мне кажется, будто жизнь не такая, какой должна быть, будто это не моя жизнь, а чья-то другая. День проходит как-то однообразно и совсем бестолково.

Когда на город опускаются сумерки, Мари включает свет и тянет меня к кровати. Черты ее лица скрыла ночь, Мари опять прекрасна.

– Ложись, – говорю я.

Зажигаю свечу и ставлю далеко от нас, около окна, выключаю свет и иду к кровати.

– Ты сегодня в ударе, – воркует женщина.

Задумчиво провожу рукой по ее широким бедрам. У нее сын, где-то в Питере, где-то с бабушкой.

Спустя день мы уезжаем. На холодильнике поэтесса оставляет записку с красиво выведенными буквами: «Спасибо за эту „горящую путевку“ в рай».

Глава XXI

Зверь возвращается

Соцсети… жизнь за прозрачной дверью современной реальности. Переступил – и ты уже в мире, где можешь быть кем угодно и делать что угодно.

Недавно я написал ей сообщение в соцсети. Простое «Привет!»

Почти сразу пришел ответ: «Женя? Это ты?»

«Приходи, Кира», – это все, что я ответил. Реакции не последовало.

Я упорно пытаюсь выбросить ее из головы. Пока однажды она сама не приходит ко мне.

Как-то раз в образе семидесятипятилетнего старика запираюсь дома и читаю книгу своим подслеповатым глазом, периодически принимая таблетки от сердца.

Шкафчики в моей квартире теперь напоминают склад. В них можно обнаружить все что угодно: игрушки, таблетки, разные штучки из секс-шопа, порножурналы и приглашения-афиши с выставок и мероприятий.

Когда раздается звонок, я нехотя надеваю тапки и шаркаю по коридору.

Прислоняю ухо к двери и спрашиваю:

– Вам кого?

– Извините, тут просто мой друг живет, он дома? – нерешительный голос из-за двери.

Открываю дверь. На пороге Кира. Она пришла! Хлопает непонимающе глазами и будто спрашивает «Кто вы?».

Перед ней стоит мужчина, который любит ее. Дряхлый, больной, но все же аккуратный. Рубашка на мне хорошо отглажена, редкие волосы расчесаны, а лицо тщательно выбрито.

– Я родственник Евгения.

– Дедушка?

– Ну да, можно и так сказать. Зачем вы пришли?

Мне хочется испытать ее. Воспользоваться положением, чтобы понять, что именно она чувствует.

– Я просто волнуюсь. От него нет никаких вестей, вообще, непонятно, жив ли он. Это вы написали сообщение?

– Если вам интересно, приглашаю на чашку чая, – говорю я и делаю жест рукой. – Проходите.

Скинув туфли, она осматривается. С ее ухода ничего не поменялось: магические баночки в ванной, вафельница с фикусами на кухне и платья в шкафу. Проходим в кухню, садимся за стол. Медленными, будто заторможенными, движениями наливаю воду в чайник. Он выпадает из рук. Чертыхаюсь. Кира мчится в ванную за тряпкой. Чувствую себя развалиной, когда она вытирает пол. Ощущаю слабость во всем теле, в то время как она легко поднимается с корточек и говорит:

– Я помогу вам, присаживайтесь.

Но я упорно отказываюсь и настаиваю на том, что в состоянии сделать это сам.

– Это вы вскружили голову старику, вот чайник и выпал из рук. Кто устоит против такого очаровательного лица?

Ее опущенный вниз подбородок и улыбка краешками губ выдают смущение.

Пока я ищу печенье, девушка внимательно смотрит на вафельницу, что сама же мне подарила, когда мы только начали встречаться.

Она и не замечает, как я сажусь рядом и сам начинаю ее рассматривать.

– Итак… – сухие старческие губы размыкаются. – Евгений ушел в горы и что-то произошло.

– Это я знаю. Есть какие-нибудь новости? – в голосе чувствуется отчаяние.

– Нет, пока что ничего, – в моем голосе сквозит безразличие.

– Ведь прошло уже много времени… Может, он погиб?

– Может, и погиб, – безразлично говорю я о смерти, будто речь не обо мне, а о ком-то постороннем.

Из соседней комнаты кто-то кричит: «Хватит, Патриция!»

Кира вздрагивает и оборачивается.

– Это просто телевизор, – произношу я, и она успокаивается.

Когда я в теле старика, появляется необъяснимое желание смотреть зарубежные сериалы.

Голова Киры опущена вниз. Слезы тяжелыми каплями падают и разбиваются о грубую поверхность деревянного стола.

– А вы, собственно, почему интересуетесь судьбой Евгения?

Она вздрагивает и начинает плакать. Фикус безучастно тянет листья к солнцу, склянки в ванной продолжают портиться, во мне вспыхивает сочувствие. Встаю с места, провожу рукой по ее волосам и задаю вопрос еще раз.

Наконец сквозь слезы Кира выкрикивает истину:

– Да просто я его люблю!

Я повержен. Беру ее за руку и веду в гостиную.

Мы садимся на диван.

Мы растеряны.

Каждый в своем коконе. «Мы» должно стать «мы» сейчас. Чего бы мне это ни стоило.

– Минуточку, я сейчас вернусь, – говорю я и выхожу.

Если магия существует, то она должна произойти прямо сейчас. Я должен вернуться в комнату двадцатичетырехлетним, обнять ее и сказать все слова, которые не сказал тогда в машине.

Ничего не получается. Морщинистая слива в зеркале глядит на меня. Ударяю дряблую щеку кулаком. Есть только боль и желание быть с ней.

Вернувшись в комнату стариком, я вижу, как этот ангел лежит на диване и, закрывшись руками, не двигается.

Тогда в голову приходит безумная идея. Быть может, нужно просто поцеловать ее? Может, это поможет? Все эти глупые сказки про заколдованных принцесс, которыми мама пичкала мою сестру в детстве. Возможно, они сработают.

Когда нет правильного выхода, просто иди. Не важно, куда. Не останавливайся.

Подхожу к ней, обнимаю. Мои глаза закрыты. Мне снова двадцать семь, я молод и полон сил. Внутри ни одной мысли, все мое существо сосредоточено на одном желании. Я готов быть только с ней. Сжимаю хрупкие плечи. Наконец-то все так, как должно быть.

– Остановитесь! Что вы делаете?

Становлюсь горячим и твердым, прижимаюсь, она чувствует ногой мою решимость и орет:

– Отойдите!

Мне все равно. В душе я молод. Не останавливаться. Узнай меня сквозь эту сморщенную кожу. Узнай!

Меня бьют по голове. Как тот подросток на Девятое мая. Чем-то не очень тяжелым. Однако удар выводит из равновесия. Падаю. Вижу ее спину. Она опять сбегает от меня. Нужно вернуть Киру!

Встаю на ноги так быстро, как только могу. Дверь нараспашку. Ветром в квартиру заносит апрельскую пыль. Подбегаю к окну.

– Приходи через неделю, – кричу я ее быстро удаляющейся фигуре, лелея глупую надежду. – Он будет здесь, я обещаю!

Она резко оборачивается, злобно смотрит на меня и, ни слова не говоря, ускоряет шаг.

Глава XXII

Главный

Всю неделю провел один. В деньгах, к счастью, пока не нуждаюсь. Бережливость всегда помогала мне в критичные моменты. По моим расчетам, я могу спокойно жить и ни о чем не думать еще месяца четыре. Одному многого не нужно.

Как-то раз ко мне приходит Макс. Решаю, что не стоит подавать виду, что я знаю про него с Кирой. Пока что он может стать моим информатором.

Мы выпиваем по банке пива.

Возраст – сорок пять.

Макс пришел не просто так, ему нужно выговориться.

– Ничего не могу понять в этих женщинах, Женя.

– Что не так?

– Вот недавно встречался я с одной женщиной, все было прекрасно, а потом взбунтовалась ни с того ни с сего и дала от ворот поворот.

– Давно? – спрашиваю.

– Да буквально пару недель назад. Мол, ей нужно время подумать и все такое. Никак не пойму, чего же она хочет.

Этот поганец сидит прямо передо мной и говорит о Кире. Я взбешен, но виду не подаю. Макс верит мне, нужно дать ему какой-нибудь совет.

– Это ты про ту девушку из бара? Ну та, которая рыжая?

– Не совсем. Эта лучше. Я давно за ней ухлестываю.

– Насколько давно? – мои глаза горят недобрым огнем.

– Достаточно, – он внимательно смотрит на меня. – Ты понимаешь, о чем я? – спрашивает Макс с нотками тревоги в голосе.

Нужно убедить его, что я полный идиот и ничего не знаю. По сути, если бы не пара случайных встреч, так бы оно и было.

– Понятия не имею… о какой-то своей девушке, но знаешь, Макс, мне кажется, вы с той рыженькой певичкой из бара – отличная пара. – Мое лицо – маска спокойствия. Поза расслабленная и немного безразличная, никаких подозрений я вызывать не должен.

– Ты думаешь? – спрашивает Макс. Сейчас он, судя по лицу, чувствует себя в безопасности за своей броней из лжи.

– Конечно! Она же просто находка для тебя. Макс, ты… ну как бы это сказать? Ты не спортсмен… а высокий буйвол, а она такая милая и вроде веселая. В общем, подходите друг другу. Идеальная пара.

За последнее время Макс значительно похудел. У него почти нет жира, разве что немного с боков, но он все равно огромен и похож на быка.

Его лицо – застывшая маска мученика. Самодовольная ухмылка, хлопок по плечу и слова:

– Пора. Пока, друг.

Надеюсь, он и правда считает меня идиотом. Но идиотом, который может дать дельный совет.

На следующий день Макс опять приходит, чтобы рассказать о каких-то проблемах, но уже касаемых той рыжей бестии из бара.

– Знаешь, я заметил такую тенденцию. Все рыжие девушки странные. Чем больше тараканов, тем ярче цвет. Они будто с ума сходят и красятся.

Я вспоминаю рыжее облако волос Киры. Когда мы познакомились, Кира тоже была рыжая. Как и сейчас, только тогда ее цвет был уж слишком ярким.

– Мне нравятся рыжие… Вот только с этой… – продолжает Макс. – Не понимаю, крашеная она или нет? Как думаешь?

К сожалению, мужчине сложно определить, натуральный у девушки цвет волос или нет. Зачастую они слишком хорошо маскируются, так, что и не отличишь.

– Да какая разница? Главное, чтобы нравилась, – подытоживает Макс и предлагает выпить.

Все, кто живет с девушкой, иногда хочет сбежать, чтобы просто посидеть в тишине. Блаженное одиночество – вкус спокойствия, радость безмолвия, отдых для мышц. Своего рода необходимая каждому доза умиротворения и гармонии. И вот оно наступило – время моей радости, но я несчастлив и больше всего хочу услышать хотя бы злые шаги, шуршание пакетов и бряцание браслетов на руках, которые судорожно упаковывают вещи. Была бы она здесь, пускай злая, решительно настроенная уйти и не вернуться, кричащая, кусающаяся, плачущая, яростная, ненормальная… Любая.

Тоска – это качаться на табуретке и слышать несуществующие шаги. Будто она хохочет, болтая с подружкой по телефону, или собирает вещи для отпуска; складывает кофточки и маечки, упаковывает в пакеты косметику и все необходимое, которое потом приходится выбрасывать из-за перевеса, застегивает собачку на чемодане для отпуска, прыгает на этом чемодане. Звуки… Столько самых разных скрипов паркета, стука каблуков, лязгов дверей и журчаний воды, сталкивающейся с фаянсом посуды. Голоса, стоны, всплески, топоты… Невообразимый гул отсутствующих звуков. Нужно все вернуть. Я схожу с ума от фальши одиночества, которое обещало подарить мне дозу радости.

Все платья – в шкафу, тухнущие склянки – в ванной, а полумертвые цветы – в горшках. Голос, вечно что-то рассказывающий мягкий тембр, ныне отсутствующий. Я схожу с ума от тишины и включаю необходимый каждому жителю мегаполиса компьютер. Проверяю почту. Несколько новых сообщений, одно из них от Киры: «Я зайду на днях, хорошо? Только при условии, что будет Евгений, а не его дед. Тот, кто там, на другом конце, ответьте и пришлите моментальное фото в скайпе. Если это опять вы, то я не приду».

Мне сорок пять, чуть приглушаю свет и делаю фото. Сейчас глубокая ночь. Надеюсь, плохое качество Skype поможет скрыть несколько лет.

Ответ приходит уже утром.

«Женя? Женя, это ты?»

«Да, я».

Весь следующий день я жду ее: пью чай, принимаю кофе, заливаю в себя алкоголь. Но Киры нет.

Зато под вечер ко мне опять заявляется Макс. На этот раз его намерения серьезные. Он говорит, что рыжая певичка теперь часто ночует у него, и рассказывает известную всем парням историю, как девушка обустраивает территорию.

– Я боюсь пускать ее в дом, Жека. Каждый раз после ночи с ней обнаруживается забытое на вешалке платье или новая баночка с кремом, – начинает он. – Женщины медленно вторгаются в наше пространство и думают, что мы не замечаем. Проблема в том, что мы действительно не понимаем, что происходит, до тех пор, пока однажды утром не ударимся ногой о ее набитый шмотками чемодан.

Я оглядываюсь. На подоконнике все так же стоит высохший фикус. Мумия ее любви ко мне. Напоминание.

– А может, так и нужно? – спрашиваю я. – Все же логично, именно это и подразумевала природа. Нам без женщин совсем нельзя. А им без нас. Все эти тусовки, оттенки любви, быстрый секс…

Сейчас Макс младше меня. И, кажется, он не особо понимает. Хотя какое-то подобие осознания читается на его туповатом лице. В последнее время он сильно раздражает меня своими частыми приходами, которые заканчиваются пьянкой.

– Знаешь что, Макс? – говорю я и кладу руку ему на плечо. Это выглядит как наставление отца сыну. – Иди и женись на ней. Быть может, так твоя жизнь станет лучше. Это очаровательно-нелогичное существо, по крайней мере, вызывает улыбку и умиление. Разве нам так много нужно от них? Хорошего настроения и немного понимания, и этого вполне хватит.

В дверь звонят.

– Ты кого-то ждешь?

– Подыграй мне, – только и говорю я и срываюсь с места.

Похоже, чудеса все же случаются. В момент, когда мы совсем его не ждем, чудо, вытерев ноги о коврик, бесцеремонно стучится в дверь.

Когда заходит Кира, Макс смотрит на нее во все глаза и не понимает, как она тут оказалась. Видимо, он так ошарашен, что не может ничего произнести, кроме как сдавленное «Привет…», и, схватив куртку, выйти вон, не попрощавшись и ничего больше не сказав.

Кира провожает его неодобрительным взглядом, ее щеки пылают, волосы растрепаны, на губах смущенная и вместе с тем полная счастья улыбка. Возможно, ей стыдно, что она похоронила меня раньше времени.

С другой стороны, в последние недели она и правда старалась что-то исправить. Можно ее простить и принять обратно.

* * *

– Почему ты не ушла сразу? – спрашиваю я.

– Я узнала тебя. Вот и все.

После небольшой комедии Макс ушел. Мы остались вдвоем. Сначала она недоверчиво присматривалась, пытаясь что-то для себя понять.

– Ты ли это? – только и спросила она. – Что произошло?

Сквозь линии морщин она пыталась узнать того двадцатисемилетнего мужчину, который чуть было не стал главным в ее женской судьбе.

Часть II

Кира

Глава I

Как мы попали в несуществующую квартиру

– Чтобы подняться на семнадцатый этаж, нужно нажать на комбинацию из двух кнопок, иначе лифт не поедет.

Дабы не запутать читателя, вернемся на несколько минут назад. Мы встречаемся около выхода из метро. Конечная станция. Идем к известному тебе месту. Для меня все сюрприз. Ты постоянно прикасаешься ко мне, и это раздражает. По дороге я говорю:

– Быть может, купить чего-нибудь к чаю?

Жадные глаза смотрят на меня, ты говоришь:

– Пойдем.

Заходим в ближайший супермаркет, дикарем кидаешься к бананам. Вокруг ног волчком вьется девочка лет четырех – сама непосредственность. Быстро-быстро перебирает ножками, и вот она уже у кассы.

Рассматривает не шоколадки, но лица людей. Любопытный и умненький зверек. Ведет себя так, будто никто больше не нужен. Она и так наедине с огромным магазином, для нее – целым миром, где все нужно понять и потрогать.

Проходим между рядов. Неожиданно ты замедляешься и делаешь резкий выпад: ловко хватаешь связку бананов, вертишь в пальцах, тянешь ее к моему лицу. Машинально отклоняюсь и, открыв широко глаза, смотрю на фрукты. Я испытываю неподдельное удивление от твоей дикости.

– Купи, пожалуйста, купи мне бананы, – просишь с мольбой в голосе и прижимаешь еду к груди, будто если отпустишь, ее отнимут.

Мне не остается ничего, кроме как заключить, что ты давно ничего не ел, и прийти к решению купить тебе эти самые бананы, которые весят килограмма два. Удивительно, как ты умудрился с первого раза ухватить самую тяжелую связку.

На кассе продавщица смотрит на нашу троицу подозрительно. Мне достается быстрый колкий взгляд, тебя же она ощупывает глазами, будто пальцами. Девочка ей, кажется, безразлична.

По дороге ребенок не слушается и постоянно куда-то сбегает. Ты жуешь бананы и к тому времени, как мы подходим к дому, их не остается вовсе.

Движения у тебя резкие. В лифте на секунду замираешь, делаешь быстрый выпад рукой. Даже не успеваю испугаться. Все происходит за секунду. Страх разливается по телу холодной парализующей волной, приковывая меня к полу – не пошевелиться. Но это не нападение, а всего лишь странная шутка.

Пальцы на моем затылке, изучающе перебирают волосы. Не успеваю предпринять что-либо, только открываю рот, чтобы сказать возмутительно «Что ты делаешь?», и рука твоя ровно за мгновение до этого ускользает и прячется в карман брюк.

Вы похожи с этой девочкой. Не понимаете, что делать можно, а чего нельзя.

Когда мы шли к парадной, я спросила:

– Где ребенок?

Оглянулась по сторонам и увидела два огромных глаза, изучающе выглядывающих из пыльной темной ямы. Таких тут много: лесенки, спускающиеся вниз к дверям, что ведут в подвал, к примеру, или просто зачем-то открытые люки.

Ты кричишь:

– Эй, иди сюда!

А как только она подбегает, хватаешь, подбрасываешь вверх, к небу, и несешь на руках. Я вижу все, что на ней надето, все, что должно быть скрыто.

– Скажи честно, ты под наркотой? – задаю вопрос.

– С чего ты взяла? – опасливо спрашиваешь ты.

– Адекватные люди так себя не ведут, слишком много странных деталей.

Брезгливо молчишь, упорно жмешь на кнопку. Сразу она не поддается, приходится проделать процедуру раз пять. Наконец она загорается статичным красным светом и за металлической дверью слышится движение. Шахта озаряется приближающимся светом, я вижу это сквозь небольшие отверстия, к которым прислонила глаз.

– Я боюсь, – выдаю я, стоя перед лифтом.

– Лифтов?

– Нет, тебя, – поворачиваюсь к этому человеку и смотрю с мольбой.

Девочка внимательно оглядывает меня. В своем прелестном платьице она выглядит как маленькая ручная мартышка. Ее большой рот произносит:

– Это мой дом и тут совсем не страшно. Чего ты боишься?

«Чего же я боюсь?» – задаю себе вопрос. Наверное, убийства или чего похуже. Быть может, это план такой: заманить меня к себе и разделать на органы? А ребенок – чтобы не вызвать подозрений и казаться благородным отцом-одиночкой…

Несколько минут назад в парадную вместе с нами прошли люди, они уехали первыми. Жаль, что я не ушла именно тогда. Мое «я боюсь» вырывается, когда мы втроем стоим перед серой металлической дверью с двумя створками, и она вот-вот распахнется.

Ты не маньяк и не извращенец, скорее, просто торчок, раз не набрасываешься на меня. В просторной кабинке смотришь в никуда и улыбаешься. Может быть, все должно произойти не здесь? Представление, возможно, отсрочено на потом. Всем известно: чтобы было интереснее, нужно помучить жертву. Маньяки тащатся от запаха чужого страха, он их заводит…

Выпад вперед, я прикована к полу волной страха и не могу пошевелиться… Трогаешь мои волосы. Прислоняешь их к носу.

– Хороший шампунь! – одобряешь ты.

Я лишь закатываю глаза и покорно жду. Бесполезно что-то говорить или высказывать неодобрение такому, как ты.

Огромный ящик останавливается. Нервы-ниточки натянуты. Створки лифта открываются, приглашая меня вступить в другую реальность. Делаю шаг вперед. Попадаю на чердак. Темно и немного страшно, справа бьет луч света. Иду к солнцу и небу, чтобы взглянуть на них еще раз и, возможно, встретить людей. Выхожу на балкон, оглядываюсь. Вниз никак не спуститься, людей нет. Поздно, уже поздно что-то менять. Краем глаза замечаю дверь на черную лестницу. Возможно, это мой шанс. Оборачиваюсь, чтобы оценить ситуацию: он смотрит на меня в упор. Бежать бесполезно. На балконе лежат две перевернутые магазинные тележки, доверху заваленные дровами. Также имеются потрепанные чемоданы и старый хлам.

Меня послал сюда Женя. Он сказал, что тут мы обретем себя. Что это небольшое путешествие поможет нам лучше понимать друг друга и мир вокруг. После долгих уговоров я уяснила, что это не минутная прихоть, а пробкой засевшее в его голове желание. Поворачиваюсь в сторону двери, проклиная все на свете, и в том числе любимого. Вот и он: выходит из полумрака и улыбается.

– Куда ты привел меня, Женя? – спрашиваю я без тени улыбки и доброжелательности.

Стоишь и не двигаешься. Ровно две секунды, затем любезно открываешь дверь. Делаю несколько нерешительных шагов и попадаю в другой мир.

* * *

– Давай уйдем от цивилизации? Скроемся, забудемся, исчезнем на пару месяцев, – уговариваешь меня, показывая странное помещение.

Твои идеи уйти от цивилизации начались не так давно, но успели плотно въесться в мозг и грызли его, пока ты не решился и не сломил меня.

Через месяц после того, как я вернулась, тебя начало раздражать, что наш маленький рай портит шум за окном и топот ног людей, которые живут этажом выше. Соседи над нами часто устраивают домашние вечеринки, и мы не раз сталкиваемся с ними и их девицами на лестничной клетке. Это не может не раздражать: истерично хохочущие размалеванные девки с сигаретами во рту и разводами от косметики на покрытых пушком юности щеках.

Телевизор включен. Хожу по квартире, приложив ладони к ушам.

Бормотание вслух «не слышу, не слышу» не способствует разговору. Решение не принято.

Волочишься за мной и упрашиваешь. Ты совсем молод. Подросток. Лет семнадцать. Идеалист.

– Разве ты не чувствуешь, будто тебя кто-то душит? Словно город высасывает силы?

Иду по коридору, не оборачиваясь.

«Меня нет, я в домике».

– Послушай меня! – вопишь ты. – Я знаю, что говорю.

В такие моменты находиться с тобой в одной комнате невыносимо. Идеи максималиста вылетают одна за другой. Не успеваю отбиваться. Дверь закрыта.

– Я серьезно! Он высосет тебя, как сок из маленькой коробочки. Ты хочешь этого – остаться без сил?

Ты попал в точку. Я сама не раз задумывалась над этим, но никогда не предпринимала серьезных мер и не разрабатывала планов, чтобы в один день сбежать. Разве что в отпуск с подружкой к морю. Прислоняюсь затылком к кафельной стене и вспоминаю, как вчера в метро женщина лет сорока или шестидесяти трубочкой заталкивала прозрачную упаковку в маленькую дырочку, в сморщенную от недостатка воздуха коробочку из-под сока. Ей, вероятно, было скучно. Розовый плащ с потертостями и пятнами грязи, редеющие, совсем не блестящие, скорее, даже тусклые волосы и свисающие кожные мешки темного цвета под глазами. Стать такой же? Позволить высосать меня, а потом пичкать мусором? Разрешить сделать меня пустой коробкой, которую сомнут в руке и выбросят в помойное ведро?

Жить в центре, безусловно, удобно. Красота низеньких зданий, удачная гамма цветов, дыхание истории. Провожу рукой по тому, что дорого. Тут все знакомо и понятно. Реальность, к которой я привыкла с детства. Люди, которые меня окружают. Жизнь от понедельника до пятницы. Такой, какой я ее знаю. Лучики субботы и депрессивные вечера воскресенья.

Открываю дверь ванной.

Твои глаза смотрят на меня. Блестящие и неподвижные. Радостно-взволнованные. Ожидающие моего «да» или «нет» как приговора.

Просто скажи: «Так ли ты хотела жить?»

Отворачиваюсь, губы кривятся. В своем максимализме ты просто невыносим. Открываю дверь настежь, иду в гостиную – к дивану, плюхаюсь на него со всей силы, закрываю лицо руками. Может, ты прав.

Подходишь, обнимаешь за плечи и, подняв мой подбородок к своему лицу, выжидательно смотришь. Нужно дать ответ. Прямо сейчас, мы оба чувствуем это.

– Ладно, – выдаю я, – что ты предлагаешь?

Это была неплохая идея. Жить маленькой общиной. Творческой семьей. Пару месяцев. Чтобы просто отдохнуть. На деньги от твоей сдающейся квартиры можно жить довольно неплохо. Если особо не вестись на рекламу и покупать только то, что на самом деле нужно.

Помнится, не так давно мне понравились волшебные браслетики «Pandora». Это такие металлические ниточки с серебряным напылением в два миллиметра, на которые нанизываются разные детальки. Их много. На любой вкус. Все, чтобы любая девушка/женщина окунулась в детство и вспомнила, о чем тогда мечтала.

Я стояла каждый день около витрин и смотрела на крошечные кареты, сердечки, замки. Издевательство. Воплощение детской мечты. Там были маленькие книжечки с аккуратненькой золотой надписью «Fairytale», кукольные жених и невеста, маленькая девочка. Этими браслетиками, нанизывая на них бусинки, можно рассказывать свою историю. Родилась дочка – прикрепляешь миниатюрную колясочку, поехала в отпуск – можно купить еще один кораблик.

Проблема была в цене. Но все равно было непонятно, почему за покрытый золотом браслетик без единой бусинки нужно выкладывать девяносто девять штук.

В один из дней я разревелась. От обиды. Продавщица нагрубила мне. Сказала, что ей надоело каждый день высчитывать стоимость браслетов, которые я составляю.

Каждый день я приходила и, прижимаясь ладонями к витрине, дивилась. Просила девушку сложить разные комбинации и, кусая губы, уходила. День за днем. А потом, после того, как она накричала на меня, все же решилась и купила эту вещицу. Глаза блестели от счастья, когда я нанизывала на серебряную ниточку выбранные детали.

Теперь браслет лежит в коробке. Я даже не достаю его. Застежка сложная. Тем более боюсь стереть эмаль. Драгоценность бесполезна. Женщины чаще носят то, что им не жалко испортить – это называется повседневная одежда. Элегантные платья надеваются по праздникам, дорогие сумки и туфли ждут «особого» случая, а драгоценности так и пылятся в бархатных коробках.

Помню, как в один из дней проходила мимо того самого магазина. Решила зайти. Подошла к витрине и, опустив глаза, рассматривала сквозь пелену слез фигурки на аккуратненьких подушечках. Серебряные яблочки с золотым листиком. К одному из яблок что-то пристало. Кусочек грязи. Попросила показать. Девушка достала бусинку, повертела ее в руках, осмотрела и взяла другую. Она положила его на мягкую белую подушечку, а дефектное быстро спрятала в небольшую коробку.

Тогда я настояла, чтобы заглянуть внутрь.

– Что там, в этой коробке?

– Ничего, – ответила работница невозмутимо, но в то же время как-то нервно.

Тогда я просто взяла эту коробку и потянула на себя. Дети в песочнице делают так же. Потом начинают кидаться «куличиками». От неожиданности девушка выпустила коробку из рук – бусины градом рассыпались по витрине. Это были предметы, которые слишком долго пролежали на одном месте. Так долго, что протерлись, как истоптанный сотней ног ковер. Как человек в коме, у которого проявляются пролежни. Из-под серебряной краски виднелась ржавого цвета основа.

С тех пор мой браслетик тоже лежит в коробке. Я просто боюсь, что с ним случится то же самое, что он сотрется гораздо быстрее у меня на руке, что я случайно его потеряю…

Ты сказал мне:

– Неужели мы должны быть запечатаны тут? Когда-нибудь посмотрим в зеркало и увидим то, что не порадует ни тебя, ни меня.

Я достала браслетик «Pandora» и попросила его застегнуть. Шанс на жизнь, чтобы не раствориться.

Так мы поселились в пространстве «Несуществующая квартира».

Глава II

Кушать подано

Приглядываюсь к нему внимательно. Огромные разноцветные куски дерева болтаются на шее, бритый череп и белые шары глаз с несколькими красными прожилками. Передо мной стоит невысокий мужчина с очень светлыми бровями и глазами цвета песка; немного странный, но в целом добрый. Есть в его лице что-то подобострастное и угодливое, мысленно я окрестила его «таксой». Этого парня зовут Рудольф. Но он просит называть себя коротким и звучным Рой.

– Разве это не разные имена? – спрашиваю я.

– Разве это не разные имена? – передразнивает он очень противным голосом. – Просто Рой, и все тут.

В мой первый день, когда я решаю, что он маньяк, замечаю кроссовки. Огромное количество кроссовок и кедов разных цветов и размеров. Заляпанные грязью, испачканные зеленой травой… Есть тут и новая обувь: чистые розовые, размера тридцать шестого, не больше. Рядом стоят такие же, только бледно-желтые. Их подошва вымазана ярким соком травы.

Люди, сидящие за барной стойкой около горящих мониторов.

Люди, лежащие на огромных мешках с прозрачными шариками внутри.

Девушка, склонившаяся над тканью с иголкой в руках.

Мужчины в штанах «али-баба», рассекающие пространство квартиры своими голыми по пояс телами.

Все это я вижу по дороге на кухню.

На окне стоит стопка, в ней одуванчик. За стеклом – длинный ряд прорастающих из земли овощей. Рвущиеся к солнцу побеги.

– У нас семь балконов, – говорит Рой.

Я выражаю удивление, в то время как Женя действительно выглядит удивленным.

В кухню бесшумно входит кошка. Запрыгивает на раковину, задевает лапой кастрюлю, ежится и замирает. Ее ноздри втягивают воздух: кошка ищет пишу.

Рой судорожно, мелко дрожа всем телом, нетерпеливо подбирается к кошке и быстро хватает ее, будто одним своим присутствием в комнате она способна навредить. Мне непонятно, почему он ведет себя именно так.

Я улыбаюсь и говорю: «Кис-кис-кис». Из коридора тут же выбегают еще несколько кошек.

– У нас их тоже семь, – только и говорит Рой, доставая из шкафа муку. – Три взрослых и котята.

– Как балконов, – подмечаю я. – Что вы планируете делать с ними?

Он берет с полки деревянную чашу, талмык и ставит на стол. Затем подбегает к окну. В его движениях есть что-то судорожное и нетерпеливое. Будто он торопится жить и делать все быстрее, а тело слишком медлительно и не удовлетворяет его запросы. Может, поэтому на его лице иногда проступает раздражение и усталость.

– Думаю, мне придется какое-то время постоять около метро. Отдать животных людям. Тебе с твоим парнем, кстати, кошка не нужна?

– Вроде нет…

– А лично тебе? – его глаза болезненно блестят.

– Нам комната нужна в вашем дурдоме, – задумчиво говорю я, наблюдая, как он крошит в тесто одуванчики.

Мы поселяемся на втором этаже. Если в квартире потолки шесть метров высотой, почему бы самостоятельно не надстроить второй этаж? Именно такой логикой руководствуются жильцы «Несуществующей квартиры».

Поднимаешься по лестнице из цельных пластов темного лакированного дерева. Несколько шагов вверх – к крыше. Около двери грудой высятся старые чемоданы и какие-то декоративные штуки. Посреди пола дыра, из нее торчат ветви дерева.

– Откуда оно у вас – это дерево? – задаю вопрос Рою, внимательно разглядывая тянущуюся кверху крону.

– Да, у нас посреди гостиной растет дерево. Что в этом удивительного?

По мнению Роя, я все время задаю странные вопросы, ответы на которые якобы каждый знает сам. И вообще, на его взгляд, я очень странная и даже загадочная. Думаю, что со мной все в порядке. Скорее всего, это у него и обитателей квартиры с головой что-то не то.

Зачем вы выкинули холодильник?

Почему едите лепешки из одуванчиков?

Почему все люди из этой квартиры будто с другой планеты?

Кому вы молитесь?

Что всех вас объединяет?

Хочу задать все эти вопросы и еще с десяток других, но они так и не срываются с моего языка.

Ключница в виде домика на шершавой белой стене. Низенькая дверца ведет в нашу комнату. Ручки нет. Дергаешь за веревочку, и дверь открывается. Попадаешь в детскую сказку.

Внутри тысяча и один предмет. Мелочи, упорядоченные до состояния гармоничного хаоса.

Женя прыгает от радости, любуясь этим организованным пространством. Под потолком висят шишки кедра и ели, веточки сосны и скорлупки грецких орехов. Столики завалены, на первый взгляд, мусором. Однако все гармонично, все нужно.

Хожу по комнате как завороженная, ко всему присматриваюсь. Все здесь интересно. Все здесь из мусора. Хочется оторвать детальки и унести с собой. Этнический ковер, занимающий полстены. В него воткнуты сережки разных форм и размеров. Картинки на выбеленных стенах с приклеенными деталями от всего на свете. Индийские чаши, специи, коробочки. Ракушки и камешки. Музыкальные инструменты, название которых мне неизвестно. Разбросанная по полкам, столам, шкафам литература, которую я не читала. Половинки кокосов и засушенные травы. Обитель шамана. Окно.

Евгений толкает ставни и высовывает голову. Яркие лучи врываются в полумрак сказки. Огромные окна заливают соседнюю комнату светом, не оставляя ни одного темного уголка. Царство покоя и тишины разрушено.

– Отсюда вид на гостиную.

Присоединяюсь к Жене – высовываюсь из окна. Действительно, дымоход камина и книжные полки, до отказа забитые литературой.

– Теперь это ваша комната, – говорит Рой и закрывает ставни. Мы втроем опять стоим в полумраке, привыкая к скудному освещению.

Рой щелкает выключателем: мягкое желтое свечение лампы высвечивает наши лица.

– Здесь вы можете уединиться.

Я хмурюсь, Женя улыбается. Может, стоит вернуться назад? Необходимо все обсудить, как взрослые люди. Но тут я понимаю, что, будь мне семнадцать, как Жене сейчас, я бы вела себя так же.

– А теперь идемте трапезничать, – громко произносит Рой, и мы торжественно идем по ступенькам вниз.

– Неужели никогда не ели лепешки из травы? – удивляется Рой. – Это полезно и вкусно.

Рядом с нами сидит девушка и делает фотографии. Кто она, я не знаю. Тихо, так, чтобы меня слышал только новый сосед, спрашиваю:

– Она тоже отсюда?

Кажется, он принимает мою игру: заговорщически вертит глазами, да так сильно, что кажется, будто они могут вылезти из орбит. Рой наклоняется ближе, размыкает губы и кричит мне в самое ухо:

– Первый день вижу!

Отдаляюсь. Бесполезно что-то выяснять. Нужно наблюдать и потихоньку привыкать. Дверь у нас в комнате не запирается, замок отсутствует, по квартире ходят люди, которых никто не знает, и что-то курят, остается только смириться. Тем более Женя счастлив, а для меня это будет приключением. Нужно выйти из зоны комфорта и заставить себя подойти к неадекватной на вид девушке – познакомиться. Ее толстые ляжки обтягивают джинсы в темно-красную полоску, поверх футболки надет классический черный жилет, а голову, несмотря на то, что мы в помещении, закрывает шляпа-трилби.

Мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь. Она похожа на толстого попугая с кастрюлей на голове. На этом причуды не заканчиваются, но о них ниже. Сейчас нужно просто сделать первый шаг.

– Что за странный объектив? – начинаю я разговор, завороженно наблюдая за бликами света на темно-синей лупе.

– Лупа телескопа, – будничным тоном отвечает девушка, не отрывая глаза от камеры, – какая-то женщина отдала почти за бесценок на Удельном рынке.

Внимательно присматриваюсь к ее рукам. Рукава рубашки закатаны до локтей. С интересом рассматриваю рисунки: черной пастой на коже нарисованы карты. Позже я узнаю, что эта девушка каждый день тонкими аккуратными линиями выводит дорогу к тем местам, куда она должна идти.

– Удивительно, – заключаю я, глядя на ее руки, – у тебя надписи только до локтей или еще выше тоже есть?

Она улыбается и расстегивает пуговицы рубашки. Оборачиваюсь: Рой с Женей болтают и совсем не сморят на нас. Что, если этой странной девице придет в голову раздеться прямо тут?

– Может, не стоит? – спрашиваю я.

Пальцы, расстегивающие пуговицы, замирают. Улыбка становится шире:

– Но ты же сама хочешь видеть это, разве нет?

– Может, не здесь?

– Отчего же? – говорит она и расстегивает последнюю пуговицу, затем снимает рубашку. На ней белый кружевной бюстгальтер. Значительная часть ее тела покрыта знаками и надписями.

Оборачиваюсь: мужчины, наконец, отрываются от своего занятия и во все глаза смотрят на нас. Рой открывает рот, Женя смущается, но глаз не отводит.

– По большей части это татуировки – карты тех мест, которые мне особенно запомнились. Я про те, что выше локтей, остальные – нарисованы ручкой.

Рой встает с места и подходит к нам, дотрагивается пальцами до одной из карт, читает надписи и говорит, что знает это место.

– Это Гоа, – заявляет он уверенно, – там живут мои друзья.

Похоже, девушка не смущается, может, ей даже нравится то, что Рой лапает ее. Евгений встает с места.

– Я тоже пойду посмотрю, – бормочет мой парень и как зомби идет к полуобнаженной фигуре.

– Сиди на месте, – рычу я и делаю резкий жест рукой.

– А ты ревнивая, – язвительно замечает девушка и натягивает рубашку. – Представление окончено, Рой, садись на место.

Рой сокрушенно идет к Жене, плюхается на стул, и они продолжают месить тесто для лепешек.

Девушка возвращается к теме:

– У меня на коже выведены карты к сокровищам. Вполне неприметно, если не обнажать руки. Разве что на пляжах все смотрят, и это иногда раздражает.

Мы болтаем о какой-то ерунде, пока не приносят тесто. Девчонка безостановочно говорит о разной чепухе. Когда приходит моя пора отвечать, сыплю на девушку колкости и выливаю всю свою желчь. Мне нет дела до ее слов, я просто хочу, чтобы она ушла. Наглая бесстыдная тварь.

Через несколько минут так и происходит. Слышу, как хлопает дверь. Мы даже не попрощались, она просто выбежала вон.

– Я прогуляюсь по квартире, – говорит Женя и выходит с каким-то парнем. На него я тоже чуть обижена, пускай уходит. Пообщаюсь с Роем, пока пеку лепешки.

– Необычно, – протягиваю я, когда смотрю на людей то появляющихся, то исчезающих из кухни.

К нам заходит босой парень и у духовки замирает.

– Что с ним? – спрашиваю я.

Рой продолжает толочь вторую порцию одуванчиков. Он будто совсем ушел в себя и теперь выполняет действия механически. Шаман во время ритуала. Повторяю вопрос.

– А… Это так он просто смотрит, как краешки белого хлеба становятся темными.

– Зачем?

– Интересно же наблюдать за некоторыми процессами. То, как распускаются или захлопываются от внешнего мира на ночь цветы. Помнится, не далее как вчера лежал на траве около дома и наблюдал за красивым белым цветком. Жаль, что на следующее утро его кто-то нехороший сорвал.

В этот момент мне действительно становится за многое жаль.

Я искренне не понимаю некоторых людей. Не могу дать объяснение застывшим во времени соседкам, которые судачат и кривятся при виде молодости.

Как-то раз, помнится, обнаружила человека на улице: он лежал то ли живой, то ли мертвый и не подавал признаков жизни. Ранней весной, на мостовой, совершенно один. Люди с застывшими лицами проходили мимо. И я прошла с точно таким лицом. Будто он не человек. В этой жизни мне за многое жаль.

– Чего молчим? – спрашивает Рой, выйдя из оцепенения. – Нужно жарить теперь, – говорит он и смотрит на меня своими рыбьими глазами.

Вздыхаю, но делать нечего – прошлое навсегда записано в книге наших грехов. Направляюсь к плите и провожу там еще минут двадцать своей жизни. По кухне разливается аромат, на него приходит Женя и еще пара гостей или обитателей квартиры – пока не научилась различать кто здесь случаен, а кто нет. Ставлю на стол тарелку с ароматными лепешками.

– Кушать подано.

Глава III

Новая жизнь

Тело содрогается в конвульсиях счастья. Душа кричит, но нельзя издать ни звука. Губы молчат, так как снизу мы слышим голоса людей и знаем, что и они могут нас услышать. Невозмутимые мыши, забившиеся в нору. Единственное, что нас выдает, – скрип пружин. Я уже готова взорваться и, не сдерживая волну радости, закричать, как открывается дверь, лишая нас повода быть друг с другом искренними.

Юрким зверьком в комнату врывается девочка – дочка музыканта и художницы, которые живут в норке под нашим уютным гнездышком.

Когда она забирается на кровать, я лежу полуголая, потому быстрым движением тяну одеяло на себя и как-то слишком громко спрашиваю:

– Солнышко, что такое?

Женя не успел закрыться, поэтому девочка разглядывает то, что видеть ей рано. Судя по ее реакции, она совсем не удивлена.

– Может, зайти потом? У вас, наверное, дела, – непринужденно щебечет ребенок, делая акцент на слове «дела».

– Зачем ты пришла? – ласково спрашиваю я.

– Мама и папа просто так интересно говорили о вас, что мне стало любопытно, чем же вы здесь заняты.

У нас и правда «дела». Но минуту назад ее это не смущало. Женя еле успел соскочить с меня, когда это маленькое чудо появилось в двери.

Замки в квартире отсутствуют. Жильцы не боятся краж. Они почти не стесняются друг друга. Утопия. Маленькое идеальное государство на последнем этаже в городе Санкт-Петербург.

– Пока-пока. Я еще вернусь, – ребенок радостно несется прочь.

– Только постучи, солнышко, вдруг нас не будет дома, – мягко говорю я, чтобы ее случайно не обидеть.

Она подходит ко мне вплотную, садится рядом. Смотрит умными глазами, целует и, наконец, спрыгивает с кровати, будто и правда понимает, что помешала нам. А затем как ни в чем не бывало направляется к двери. Мы вздыхаем с облегчением и решаем продолжить. Все идет идеально, пока дверь опять не открывается.

На этот раз даже я выхожу из себя. Девочка приволокла с собой микрофон и запела ангельским голоском детскую песенку. Иногда она прерывается на середине куплета, ковыряет пальчиком в носу и ест козявки. Это выглядит не омерзительно, но почему-то естественно и мило.

Неожиданно она останавливается и прислоняет обе ручки ко рту.

– Что такое?

– Ой, – произносит она, – я, кажется, забыла постучаться.

* * *

– Ты уже со всеми познакомился? – спрашиваю я у тебя.

– Не совсем.

Сейчас стрелка твоих жизненных часов примерно на отметке сорок пять. Первое время ты, как и я, внимательно рассматривал предметы вокруг и удивлялся.

Я всегда шла на контакт легче, поэтому знакомство с новыми людьми не стало для меня проблемой. В то время как ты что-то мастерил и рисовал, слушал музыку и играл в игры, я общалась с соседями и узнавала их истории. В каждом возрасте ты находишь занятие по вкусу. Одно удивительно: желание жить здесь тебя не покидает ни в одном из них.

Мы сидим на кровати, скрестив ноги по-турецки. Ты нанизываешь на леску бусинки, в то время как я рассказываю тебе про членов нашей общины.

– Царь шьет кукол. Лампу в нашей комнате тоже смастерила она.

Припоминаю парня за барной стойкой. Мельком я его видела, когда впервые вошла в этот дом.

– Математик – программист. Костя – музыкант. Лола – его жена, а Ника – дочь.

Та самая девочка, которая запрыгнула к нам на кровать.

– А кто тот парень, который переехал из этой комнаты в другую? – спрашиваешь ты. – Он еще с первой встречи показался мне странноватым и, я думаю, ты проводишь с ним слишком много времени.

Действительно, теперь мы общаемся с ним все чаще, он рассказывает тайны других стран и словами уносит в другую реальность. Мне полюбились его полные загадок разговоры. На душе легко и тепло, когда он рядом. Тем более, я уже привыкла к его странностям и почти их не замечаю.

Провожу рукой по лбу. Ты все так же нанизываешь бусины.

– У Роя диплом в рамочке разлагается. Почти закончил Академию художеств. Художник-недоучка.

– Таких тут хватает, – заключаешь ты ревниво, – ничего особенного в нем нет.

Маленький рай для нас с тобой. Каждый день происходит что-то удивительное.

В один из вечеров, когда мы сидели на кухне, Рой рассказывал про предыдущих жильцов – шиваитов. От них остался большой белый кот.

Они рисовали на лбу «Знак Шивы», носили бусы «Рудракша» из сушеных плодов и шептали заклинания. Именно они занесли сюда рецепт лепешек из одуванчиков. Шиваиты объясняли, чем зерна, выращенные в Непале, отличаются от тех, что собрали в Индии.

– Два парня и девушка. Они жили в одной комнате, спали втроем на одном диване и в одно утро выкинули холодильник за сорок косарей, – говорит Рой и рвет одуванчики.

Мы гуляем по одному из семи балконов.

– Они рассказали, что такое сныть и как это есть, научили готовить крапиву и питаться солнечной энергией целую неделю.

– Почему тогда они ушли, раз делились полезной для вас информацией? – мой вопрос звучит вполне невинно, но Рой хмурит брови.

– Да потому что притащили с собой целую шиваитскую общину. Они лежали плашмя, телами заполняя всю комнату. Про запах молчу, он был омерзителен.

Пытаюсь это представить. В то время как Рой продолжает морщить нос и вырисовывать образы.

– В комнате висели черепа коров. Они доказывали нам, будто молятся языческому богу Велесу, который оберегает скотину и дарует богатство. Эти ребята мечтали не о богатстве. Полистав кое-какие книги, мы узнали, что на самом деле символ – не знак оберега, не знак благодати или благосостояния, это знак смерти и разрушения. Шиве поклонялась та братия, а не Велесу. Они, паразиты, культ Шивы привязывают к нашему Велесу, поскольку символом того и другого является бык.

Не понимаю, почему он горячится. Даже не задаю вопросов, но Рой уже разогнался и теперь его монолог не прервать.

– Ришикеш – мировая столица йоги. Похоже, они решили перенести ее сюда. Ярмо из трезубца – знак посвящения животного самому Шиве. Каждый взял другое имя. Волхв…

Я внимательно слушаю, хоть и не понимаю половину из того, что он пытается донести до меня.

– А как-то раз к нам ворвался негр. Здоровый такой, как гора, огромный… – рассказчик разводит руками. – Лицо было перекошено злобой. Наши девушки разбежались по своим комнатам. А он открывал одну дверь за другой, пока ему не ответили, где именно они все обитают, эти шиваиты. Тогда он зашел к ним и начал кричать, что шиваизм и тантризм – это негроидная вера.

– Посмотрите на картинку с Шивой! – орал он. – Это Великий Бог разрушения Вселенной, и это Великий Бог не арийского племени, это предок нашего народа!

Разговаривая, Рой ни на минуту не отрывается от начатого дела. Мы уже собрали целую кастрюлю одуванчиков, теперь я сижу и мешу руками тесто, Рой вытачивает фигурку из дерева.

– Эта сцена и подтолкнула нас распрощаться с жильцами. Тем более девушки взбунтовались. Они ушли в один день всей общиной и не сказали ни слова. Часть своих вещей оставили здесь, в вашей комнате, кстати.

Я натянуто улыбаюсь и подумываю о том, чтобы выкинуть из комнаты шиваитский хлам.

Люди в этой квартире были чересчур естественными. Они не скрывали друг от друга мелочей.

Если кто-то съел чужой банан, ему вряд ли поставили бы это в упрек. Здесь жили геи и лесбиянки, пары и просто одиночки. Границ не было, многое из того, что в цивилизованном обществе осуждается, тут считалось естественным и даже полезным. Иногда они устраивали групповой секс, раз в неделю занимались тантрой и в целом разрешали себе все что угодно. Исключение составляла только наша пара.

Каждый вносил в интерьер квартиры что-то свое, в зависимости от меры таланта и способностей. Мы с Женей просто жили и наблюдали. Иногда, когда его тело молодело до возраста семилетнего ребенка, он забирался на кровать, садился рядом со мной и что-то рисовал. Наши стены были завешаны этими милыми детскими рисунками.

Стариком он мастерил корявые и малопригодные для украшения комнаты поделки. Быть может, в старости каждый должен найти подобное занятие, пускай и не совсем понятное и полезное другим. Главное – трудиться для того только, чтобы быть занятым и поглощенным чем-то.

Подростком он скакал по всему помещению и играл на гитаре.

– Кто это? – каждый раз спрашивал меня Рой, когда тело Евгения менялось.

И я говорила, что это все мои друзья.

Рой морщил лоб и отходил в сторону. Задумчивый и молчаливый.

Теплой июньской ночью мы просыпаемся от криков. Кто-то то жалобно стонет, то повизгивает. Спросонья мы не понимаем, что происходит.

Пятидесятилетний Женя схватил что-то тяжелое и бежит по ступеням вниз.

Я подбегаю к шкафу и, натянув платье, которое первым нащупала моя рука в темноте, бегу вслед за ним.

Женя открыл дверь и тут же захлопнул. Даже в темноте на его щеках был заметен румянец. Я подошла и, взяв его за руку, спросила:

– Что там такое?

– Юлиана рождает на свет новую жизнь, – невозмутимо произносит Рой, выходя из-за угла.

Тут только мы замечаем, что все обитатели квартиры сидят около камина и преспокойно попивают чай. Юлиана сидит на корточках – огромная и лохматая тень. Люди образовали круг и по очереди что-то бормочут.

– Присаживайтесь, – приглашает нас Царь.

Мы непонимающе смотрим на них.

– Нужно пожелать счастья новой жизни и провести ритуал, чтобы у Юлианы не было проблем.

– Может, позвонить в «скорую» и отвезти ее в больницу?

На этот раз все с удивлением смотрят на нас.

Кто-то говорит:

– Тысячи лет люди справлялись сами, врачи только мешают. Помогает лишь вера в лучшее.

– Наверное, не стоит спорить, – шепчет мне на ухо Женя, и мы садимся в круг, закрываем глаза и начинаем повторять за остальными мантру-заклинание. Мы сидим все вместе, держась за руки, и, закрыв глаза, шепчем.

Гул нарастает. Громкий рокот человеческих голосов. Он успокаивает и отвлекает.

Когда все заканчивается, обитатели квартиры открывают глаза.

– Что это за мужчина с тобой? – спрашивает Рой. – Изначально я принял его за Евгения.

– Все в порядке, – заверила его я, – это и есть Евгений. Он болен немного. Давай не будем поднимать шум.

Он пристально смотрит на меня.

Остается только увильнуть:

– Радостное событие, а ты все о мелочах. Пойдем лучше отметим этот праздник.

Глава IV

С кем?

Далее повествование пойдет от лица Евгения.

Девочка родилась здоровой. Не было никаких больниц. Юлиана встала на второй день и зажила обычной жизнью.

С появлением младенца жизнь в квартире не сильно поменялась. Все было как раньше, коренных изменений никто не заметил. Ребенок естественно влился в среду, как и каждый из нас.

Однако что-то изменилось с той самой ночи.

Поначалу я не замечал. Мне казалось, они просто перемещались по квартире. Каждый по своему делу.

Ведь у людей, даже таких неадекватных, бывают дела. Поджарить кусок булки, полить помидоры на окне или же испечь лепешки с одуванчиками.

Они ходили за мной. Преследовали. Сталкивались, будто случайно, в коридорах и загадочно молчали.

В один момент мне это надоело. Когда я замечал одного из них, быстро разворачивался и спрашивал: «Что не так?». Они все до одного отшатывались и с суеверным ужасом уходили. Все это происходило без единого слова.

Так продолжалось, пока в один день я не поймал Роя. Прижал к стене и спросил:

– Почему вы за мной ходите?

Он отвернулся. Тогда я схватил его за челюсть и развернул лицо так, чтобы глаза смотрели на меня. Парнишка боязливо зажмурился.

– Бить буду, отвечай! – пригрозил я, поднимая кулак.

Вероятно, его нос был дороже этой тайны.

– Ладно, ладно. Минуту, – выдохнул он. – Скажу… – начал он и замолчал.

– Ну?!

– В общем, Евгений… Ты не расстраивайся…

– Не тяни, – прорычал я.

– Она тебе изменяет, – пискнул Рой.

Кулак ударил в стену. Около его лица.

– С кем? – только и прохрипел я.

Отношения Киры с Роем были весьма специфичные. Они много болтали, когда я был ребенком. Проводили вдвоем время, когда я запирался и мастерил фигурки. Гуляли по балконам, пока я глотал таблетки от сердца.

Рой смотрел на нее странно. Хотя, если задуматься, он всегда был в неадеквате.

Как-то раз я рисовал свои картинки в гостиной, внизу: удобно устроившись на полу, водил карандашом по бумаге. Они вышли из его комнаты вместе, веселые и довольные, что-то негромко обсуждая, а когда увидели меня, тут же примолкли и быстро ушли на кухню.

Один раз я наткнулся на него случайно. Возраст – около пятидесяти. Как обычно, поднялся по лестнице. Дернул за веревочку и увидел Роя со спущенными штанами около стены. На ней висел наш портрет, нарисованный еще в те времена, когда со мной все было нормально. Рой пробурчал что-то и быстро вышел, оставив меня одного.

Я не скрывал, что ревную. Пытался выпытывать у других обитателей квартиры информацию в надежде, что они ответят. Но они все ходили по дому будто заговоренные и также молчали. Мы, конечно, общались, но стоило затронуть важную для меня тему, как у собеседника находились срочные дела.

В один из дней Кира забыла телефон дома. Тогда я, поборов свои лучшие качества, заперся в ванной, чтобы совершить не очень порядочный поступок. Комната светилась красноватым светом, стены были выложены из цельного кирпича. Присев на унитаз, я отправил смс: «Хочу секс, как в прошлый раз!» – и стал ждать ответа. Над моей головой висел корабль с алыми парусами, который смастерили Царь с Роем. Похоже, этот Рой настоящий ловелас. И как я сразу не заметил?!

Раньше, когда мне хотелось проверить девушку, я прибегал к такому, быть может, не самому достойному способу. План срабатывает, и это самое главное. В основном назад приходили смс: «Где и когда, моя сладкая?». Чаще всего это означало «Да». Секс был. Кошки таких девушек отправлялись назад – к мамам, а забитые шмотками чемоданы не залеживались у меня дома больше недели.

Я сидел на крышке унитаза и не мог понять только одного. Что значат эти «???». Где «Когда, моя сладкая?» или «Что за черт!»?

– Мелкий гаденыш!

– Не горячись, я все расскажу! Отпусти меня, – его голые пятки чуть приподняты над полом. Рой выглядит как выловленная из озера пиявка, всеми силами борющаяся за жизнь.

Отпускаю руки, и Рой падает на пол. Вставать он, вероятно, не решится, потому я нависаю над ним горой и требовательно смотрю на горе-ухажера. На минуту меня одолевают сомнения.

– Это не я!

– Что значит не ты?! А кто тогда, а? – нападаю я.

– Какой-то мужик. Лет пятидесяти где-то. Он иногда тут появляется. Я не знаю, как его зовут. Еще есть дед, наверное, извращенец… И, похоже, у твоей девушки ребенок, – выпаливает сосед и зажмуривается.

И в этот момент мне становится смешно. Дружелюбно протягиваю Рою руку. Он цепко хватается и поднимается на ноги. Удивленный и нервно дергающий головой, он смотрит, как я сгибаюсь пополам и смеюсь.

Это какой-то истерический припадок. Вспоминаю о своем подарке, который она недавно мне преподнесла. Он был разрисован вручную. Рой – художник. Они запирались, чтобы мое детское любопытство не разрушило сюрприз. Та сцена, когда я застал Роя со спущенными штанами… Наверное, он делал это просто потому, что безумно ее хотел, а она ни за что не согласилась бы. Пятидесятилетний мужик – это и есть я. И дед, и ребенок. Так просто…

Я просто хватаю ошеломленного Роя и крепко целую в обе щеки, горячо пожимаю руку и убегаю в комнату.

Рой прикасается к щеке и глупо улыбается. Рой дрочил не на Киру, ему нравлюсь я.

В комнате ее нет, как нет нигде в квартире. Телефон она опять случайно оставила дома.

«Ох уж эти блондинки, – думаю я. – И рыжий их не спасает».

Тогда я решаю прогуляться до Макса, мы давно не виделись. Мстить за его попытки ухлестывать за ней я давно раздумал. Насколько мне известно, он уже наладил контакты с той девушкой из бара, и теперь они живут вместе. Недалеко от нас с Кирой. Напевая песенку под нос, я думаю, что сделаю сегодня что-нибудь приятное для своей женщины. Удивлю и растрогаю. То самое предложение, которое так и не было озвучено в машине.

Макс не всегда был моим другом. Мы познакомились около года назад. Именно он начал таскать меня по барам и стрип-клубам. Почти каждый раз он нажирался как свинья.

Погода была неприветливой, а небо – хмурым. Я бесцельно бродил по улицам и не знал, чем занять себя – это был выходной день. Случайно меня занесло в бар. Внутри было почти пусто: небольшая компания с кружками пива, парочка за угловым столиком и еще несколько человек. Около барной стойки он был один – здоровый и грустный боров. Мужчина громко и настойчиво разговаривал с барменом, одной рукой держась за кружку пива, другой вытирая слезы.

Его мышцы бугрились под одеждой. Он был качком. (Пристрастие к гамбургерам и ожирение у него появились уже после знакомства со мной). «Неужели такие громилы могут реветь как младенцы?» – подумал я и подошел ближе. В горле першило, хотелось выпить просто воды.

Мужчина изливал душу недолго, вскоре бармен начал от него отворачиваться и делать вид, что занят поисками воды для меня. От этого здоровый мужик раскис еще больше, мне стало жаль его. В то время у меня все в жизни складывалось как нельзя лучше, он же сидел и пил. Позитив зашкаливал, потому я подошел и, положив руку на плечо, сказал что-то ободряющее.

Великан поднял на меня свои поросячьи глазки и выдавил улыбку.

– Чего ты, друг? Случилось что? – спросил я.

Он не ответил. Потянулся к стакану и залпом осушил его. Затем вытер рот ладонью и произнес:

– Да, сука одна…

Так мы и встретились. Макс рассказал, как он ухлестывал за прелестной девчонкой, как дарил цветы и был с ней таким, каким себе представляет земная женщина идеального мужчину. Надушенный, чуть небрежный, но в то же время аккуратный.

– Я приносил в зубах коробки этого долбаного шоколада «Руслан и Людмила». Просто потому что однажды она рассказала, что их вручную делают кондитеры с двенадцатилетним стажем, и она бы хотела попробовать этот долбаный шоколад, – сказал он и выпил еще. – Таскался за ней по магазинам и смотрел на то, как она вертится перед зеркалом. Всюду возил ее и покупал разные безделушки, – заревел Макс и с силой ударил по стулу ногой.

В тот вечер я узнал много чего о «той самой суке».

Наша дружба всегда была странной, но ничего подозрительного я в этом не видел, а нужно было быть настороже.

Макс, этот жирный ублюдок, сейчас в выигрыше. Сидит и ковыряет в зубах ногтем.

– Ты думаешь, я мог простить, когда понял, что это ты?! – ревет он как огромный зверь и бьет меня в челюсть.

На какое-то время это выводит меня из строя. Разворачиваюсь и замахиваюсь на него. Слабый удар не наносит ему никаких увечий. Из моего носа течет кровь. Против этого, хоть и растолстевшего, но все же здорового буйвола я – ничтожество. Самое мерзкое, что она все это видит.

Кира сидит на кровати и молча смотрит на нас. Прикрывает себя голую одеялом и растерянно оглядывается по сторонам.

Собираюсь с силами и наношу Максу удары, один за другим, но они мало действуют. Пару раз он сгибается пополам, но тут же выпрямляется. Я не останавливаюсь ни на минуту, бью снова и снова. Ярость застилает глаза. Наконец, ему это надоедает и одним четким ударом он опрокидывает меня на пол.

Я смотрю на нее. Застывший в беззвучном крике рот. Мне больно. Искренне не понимаю, за что друг делает из меня котлету.

Пытаюсь подняться, Макс снова бьет меня.

– Хватит! Хватит! – орет причина моих разочарований, но встать с кровати не смеет.

– Ладно, – говорит Макс, – он свое получил.

Кира заливается слезами. Я встаю, беспрепятственно подхожу к ней, она кричит, что это случайность, что так не должно быть.

Не обращая внимания на ее слова, я произношу:

– Почему именно с ним?

Этот толстый мужчина с внешностью американского подростка-качка, наклонностями подкаблучника и бабским характером. Как она могла выбрать его?

Кира ничего не может или не хочет ответить.

– Помнишь ту девушку, по которой я убивался тогда? – спрашивает Макс.

Я слушаю, не оборачиваясь.

– Так вот это и есть та девчонка, чьи фотографии ты мне показывал.

Я не сразу понимаю, о чем он. Вероятно, речь идет о той блондинке, с которой я познакомился за пару дней до встречи с ним. Или не о той случайной девушке?

– Так вот та, с кем ты повстречался несколько месяцев, и была Кира. Это сейчас ты ее любишь, а тогда она была для тебя не более чем развлечением. А мне она искренне нравилась! Причем давно.

Все встало на свои места. Месть.

Кира сидит не шевелясь. На моем лице проступает непонимание.

Как так получилось, что она оказалась с Максом в постели?

Бешенство – это то, что я ощущаю. Передо мной опять голый Макс, представляю их несколько минут назад, и мысли застилает ярость. Я готов наброситься на него и избить до полусмерти. Она сидит и плачет. Женщину легко соблазнить, и я это всегда знал. Оставалось злиться на свою невнимательность. Винить себя и только себя. Но мыслить трезво я не в силах.

Во мне поднимается бешенство. Раскаленным шаром энергия жжет изнутри. Желание задушить ее прямо сейчас и убить Макса. Взглянув на победоносное выражение на лице бывшего друга и на запуганную Киру, я не нахожу выхода лучше, как уйти.

Глава V

Исчезновение

Мне не остается больше ничего, кроме как признать ее предательство.

В комнате темно и холодно. Весь мой мир разрушился за один вечер. Все то, что мне было дорого и близко, – этого больше нет. Лежу на кровати в комнате, которая кажется теперь не уютной, а убогой, и ненавижу самого себя.

Она возвращается в тот же вечер. Пытается что-то объяснить, но я не хочу слушать.

– Женя, Женя… – шепчет Кира.

Ее губы раскрыты, она постоянно что-то говорит, но я не слышу. Перед глазами возникают разные картины. Как она стоит перед ним на коленях, и он со спущенными штанами держит ее голову рукой и хватает ртом воздух, а она продолжает делать то, что доставляет ему удовольствие. Мне противно представлять, как он берет ее во всех позах и победоносно кончает моей Кире на грудь. Сегодня я хотел сделать ей предложение и застукал с этим боровом…

– Женя, – шепчет она, – ты простишь меня?

Руки мои сами потянулись к ее шее. Я схватил мерзавку за горло и начал душить. Она вырывалась и стучала ногами. В дверь вбежали жильцы. Это были Костя и Царь. Они разняли нас. Рой куда-то уехал за несколько часов до этого.

– Что на тебя нашло? – набросилась на меня Царь.

Следом за взрослыми в комнату вбежала девочка. Ее умные глаза внимательно разглядывали меня. Это еще больше вывело меня из себя, но я сдерживался как мог, чтобы не вытолкнуть их всех вон. Наконец Ника подошла к Кире и внимательно на нее посмотрела. Затем обняла и что-то прошептала на ухо. К ней подбежала мать и оттащила. Судорожные движения, лицо, перекошенное страхом.

– Пойдем, пойдем, они дальше сами разберутся.

Все вышли. Противоречивые чувства все еще бушевали во мне. Я понимал, что частично вина за измену Киры лежит на мне. Женщины просто выбирают того, с кем им лучше. Это вполне естественно. Не знаю, чем удивил ее Макс, но я уже давно ничего не делал, чтобы поразить Киру. Я наклонился к ней, обнял и прижал к себе. Она лежала и не шевелилась – такая спокойная и покорная. Вероятно, ее душили слезы.

Мы просидели так несколько минут.

Я что-то говорил, а она только молчала, безвольно повинуясь и не шевелясь. Наконец я отстранился от нее, посмотрел на ее склоненную голову.

– Я не сержусь, любимая… Больше нет. Это все моя вина, мы заживем теперь совсем по-другому. Я стану внимательнее, и нужно уже попробовать найти лекарство от этой чертовой болезни. Так жить больше невозможно!

Она сидела неподвижно, прислонившись к стене, и все так же молчала.

Я наклонился к ней и откинул с лица прядь волос. Ее глаза остекленели от ужаса. В них не было жизни. Я видел только страх.

– Кира?… – прошептал я.

Она смотрела на меня в упор, и тут я все понял. Мне стало страшно.

– Кира?! – повторил я и потряс ее за плечи. Никакой реакции. Она не дышала. Голова безвольно наклонилась в сторону и застыла на груди.

Я не сразу понял, что произошло. Мои действия были автоматическими. Сложно сказать, как я вообще смог подойти к телефону и набрать нужный номер, назвать адрес и рассказать, какую комбинацию цифр нужно нажать, чтобы лифт поехал.

«Меня, наверное, приняли за психа, и они не приедут». Так я думал, прижимая ее к себе, пока не услышал за окном звуки «скорой помощи». Шаги по лестнице, ворвавшиеся люди, и вот я тут. Быть может, так и нужно?

* * *

Суд редко оправдывает убийц.

Режим строгий. Все по расписанию. Мы идем только туда, куда разрешено. Пленники. Получаем еду и воду в строго указанное время, ходим на прогулку раз в день и мечтаем о нормальной жизни.

Прошло три недели, а мне кажется, будто я останусь тут навечно.

В один из дней я сидел в камере один. Так получилось, что временно посадили в одиночку. Голова опущена. Ни одной мысли внутри этой коробки. Даже сосущее чувство боли и то пропало. Она появилась в камере сама собой. Я не понял, как это произошло. Присела на корточки и нежно запустила свои длинные пальцы в мои волосы.

– Чего ты грустишь?

Я отшатнулся. Ее неживое лицо и руки, хватающие меня, и глаза с застывшим в них ужасом.

– Ты как тут оказалась?

– Люди часто видят то, о чем не могут забыть, – произнесла она и исчезла.

Часть III

Тюрьма и жизнь после нее

Глава I

Сокамерники

Всю спину Валеры занимает огромная татуировка. Два мученика снизу, а далее, вверх по плоти, густые облака и райские врата. Небесный храм с куполами, увенчанными крестами. На груди люди. Живые и мертвые, с мечами и без оружия; с горечью и болью, праведным гневом и суровой радостью свершившейся кары на лицах. Изображена битва с бесами.

– Отметина семилетней давности, а вот эти буквально месяца три назад поставил, – рассказывает Валера и демонстрирует усеянные чертями и надписями руки.

Его тело – живой холст. Раньше за подобную шкуру давали гору денег, а потом вешали на стену вместо ковра. Сейчас все иначе, люди чуть менее дикие.

– Это целая история… – говорит Валера и с наслаждением затягивается сигаретой, полученной за какую-то мелочь. В том углу раньше сидел дед. Когда я только поступил, ему оставалось отбывать срок еще полгода где-то. Всем новичкам он тоже показывал татушки. «Сашка, продемонстрируй новичку свои шрамы», – говорил его товарищ, не доживший до окончания срока. Тогда дед важно спрыгивал с постели, делал несколько медленных шагов и, оказавшись около новичка, быстро сдергивал с себя одежду и обнажал тело по пояс. Он был косматый такой, с длинными седыми волосами в ушах и широкими бровями, нависающими над его маленькими колючими глазками-буравчиками. Погонялово «Сашка Седой». Говорят, он уже был с белыми, как молоко, волосами, когда только поступил – убил собственную мать, – заливает Валера. Хотя, может, так оно и было. – Так вот, он стягивал майку и показывал вождей: Ленина, Сталина. «Не стреляли тогда в людей с такими татушками, – объяснил он. – Мода такая была, от смерти спасала».

На руках у него была репа на фоне корявого окна, все пальцы в кольцах разных форм и размеров. Как он говорил, сидел мальчишкой, дуралеем был, вот и рисовал разную ересь. А на плече, помню, еще наколка «Нет счастья в жизни». Неправ был тот дед, счастье-то есть, только часто не с нами… Само по себе где-то бродит и дичает…

В камеру стучат.

– Еще не скопытились, ребятки?

Что-то щелкает.

– Кормежка, – улыбается Валера и толкает меня к выходу. Через крохотное оконце передают еду – холодную, слипшуюся комьями серую кашу и кусок чуть зачерствевшего хлеба. Смотрю на все это с неподдельным отвращением. Мой взгляд перехватывает Валера.

– Лучше съесть, – наставляет меня он. – Я вон два раза перенес дистрофию… Хотя, если не хочешь, давай сюда, – говорит зек и быстро отнимает тарелку. Не сопротивляюсь – я тут пока один. Глядя на то, с какой жадностью заключенный ест, думаю о том, что в следующий раз так просто не отдам свою еду.

Через какое-то время за посудой возвращаются. Мы послушно передаем ее и опять рассаживаемся по своим местам.

В свободное время в тюрьме делать нечего, кроме как разговаривать.

На прогулке мне рассказывают про местного стукача.

– Мы сделали ему татушку «Раб» на полщеки. Говорил много, чего не надо было говорить, – болтает языком один из моих сокамерников. – Хочешь сигарету?

Качаю головой: «Не надо». Просто так тут не угощают.

– Ну как знаешь, – разочарованно говорит сосед и рассказывает дальше. – У нас такие, как та сволочь, «отделяются» от нормальных или забиваются до полусмерти, чтобы их начальство в другую камеру перевело.

– Крысы паскудные, – кидает кто-то из угла.

Ближе к вечеру нам приводят жалкого на вид парня со словами: «Чтобы без ситуаций, скоты». Хилый парниша с землистым цветом лица кажется совсем больным.

Как только шаги смолкают и надсмотрщик скрывается из виду, все, кроме меня, спрыгивают с кроватей.

Человек стоит и молчит. Вероятно, сейчас будет не лучший момент его и без того несладкой жизни.

Наконец кто-то говорит: «Ну что, повернись щекой. Дай, малому покажу».

Заключенный безвольно стоит – кажется, будто его недавно избили: на щеках свежие, еще не зажившие порезы. Человек поднимает голову и напрягает слух, будто он силится понять, что от него требуют, но не может. Одно ухо у него разорвано.

Сочувственно рассматриваю мальца. Наверное, он теперь не слышит, поэтому пытается что-то объяснить жестами. Огромный бугай подходит к нему вплотную и разворачивает голову так, что я увидел три буквы «Раб».

Вдруг сокамерник бьет парня под дых, и он, и без того обессиленный, падает на пол. Все встают со своих мест и подходят к хилой фигурке с крошечным лицом и огромными, по-детски молящими глазами.

К вечеру к нам приходят, видят окровавленного парня со скошенным набок носом и начинают задавать вопросы: «Шумите, скоты? Кто виновник?»

Никто не сознается. Офицер громко говорит – так, чтобы все слышали:

– Влад, пошел на выход!

– Это не я! Не я! – орет бугай.

– Выходи, хуже будет! – злобно орет надсмотрщик.

Он повинуется. Дверь открывается. Парня вытаскивают сразу два человека и тащат в темноту коридора. Бугай тоже идет за начальником.

– Куда это его? – спрашиваю я.

– Наверное, в одиночку.

– Да уж, несладко, – протягиваю я.

«Отбой!» – орут динамики.

Ночью я сплю плохо, постоянно ворочаюсь и стараюсь не думать о прошедшем дне. Сокамерники безбожно храпят, некоторые разговаривают и даже плачут: молят своих богов забрать их. Мне удается заснуть только к утру.

Глава II

Забыть

В первый день ко мне отнеслись довольно неплохо. Для меня навсегда осталось загадкой, с чем это было связано. Возможно, тем парням было что-то нужно, но они не успели этого получить, так как через пару дней меня перевели в другую камеру.

Сейчас не хочется вспоминать ничего из тех неприятных дней, которые я провел в заключении. Все они слишком похожи один на другой. Однако среди однообразия и скуки выделяется один момент, который не дает покоя до сих пор. Обычно о таком молчат. Я пишу здесь эту историю всего по одной причине: если записать эмоции на бумаге, они, если не оставят тебя совсем, то хотя бы ослабнут. Это шанс на забытье.

Жизнь в клетке, где звери набрасываются друг на друга, как только надзиратель отворачивается. Здесь не всегда побеждал самый сильный. Авторитет оценивался гораздо выше мышц. С кем-то это случалось постоянно, меня поймали всего раз…

– Кто здесь новенький? – спросил начальник.

Парни странно заулыбались и толкнули меня к двери.

– Пойдем, поговорить нужно, – сказал мужчина с рябым лицом, оглядев меня с ног до головы. На его лице заиграла недобрая улыбка. Мы прошли в кабинет, где он вежливо предложил мне сесть на стул, а сам устроился в кресле напротив. От неожиданной вежливости и его нервной манеры держаться я насторожился.

Что-то тут было не так. По его лицу было сложно понять что-либо, первое время он не смотрел в глаза, а только искоса поглядывал на меня. В руках начальник держал папку, его глаза бегали по тексту.

Это был немолодой аккуратный мужчина лет сорока трех или около того. Несмотря на работу в тюрьме, ему все же удалось сохранить приятное лицо: в нем было нечто мягкое, можно сказать, женское. Фигура обычная: в меру мускулист, но не качок.

– Ну что, малец, правила уже рассказали? – безразлично спросил он.

Кое-что мне и правда было известно. Но вот только я не знал, о чем именно он говорил, поэтому промямлил что-то нечленораздельное.

– Как зовут?

– Евгений.

– Хорошо, Евгений, значит… – сказал он и причмокнул губами, будто пробуя имя на вкус. – Ты, судя по всему, толковый парень, Евгений. Есть одно дельце деликатное… Можно сказать, личное… Смекаешь?

– Не совсем понимаю, о чем вы.

Чуть сгорбившись, я сидел за столом и силился понять, что же ему нужно. Начальник медленно встал и начал неторопливо ходить по комнате. Он наблюдал за мной, но не напрямую, все приглядывался.

– Что такое?

– Ты новичок, Евгений, и весьма недурен. Хочу кое-что рассказать тебе, раз сокамерники, дурни такие, не просветили. В общем, тебе нужно покровительство, иначе придется туго, – серьезно сказал надсмотрщик.

Я киваю. Покровительство мне и правда не помешает.

Он подходит ко мне вплотную и смотрит в упор. Это нервирует, но выдержать можно.

– Брать тебя буду только я. Откажешься – и начнется несладкая жизнь. – После молчания произносит начальник.

Земля уходит из-под ног. Наконец понимаю, зачем я здесь и что именно от меня требуется. Также осознаю, что сделать ничего не могу. Смотрю куда-то в сторону. Хочется сбежать отсюда подальше и не видеть ни этого голубого, ни остальные смеющиеся над моей участью рожи.

– Соглашайся, Евгений, иначе тебя будут отлавливать по-тихому и обхаживать все вместе. Тебе это нужно? Хочешь умереть от СПИДа?

– По-другому никак? У меня есть деньги. Возьмите их и договоримся.

Он отходит и думает.

– Много?

– А сколько попросите?

Похоже, предложение заинтересовало педика. На воле у меня сдается квартира, и я могу отдавать часть прибыли ему.

– Тысяч десять сойдет. Каждый месяц, и мы в расчете.

– Хорошо, – говорю я, – но при этом условии: никто меня не трогает. Даже вы! Идет?

Секунду он колеблется.

– По рукам, – наконец соглашается он, и я с облегчением выдыхаю. – Тебе сидеть тут долго, соскучишься по вниманию – дай знать. – Он кокетливо моргает и сладко улыбается.

Гора свалилась с плеч. Конечно, жизнь тут не сахар, но с «этим» вопрос решен.

– Тогда деньги отдам при первой возможности, ко мне зайдет один человек и передаст их.

Только теперь нужен телефон. Необходимо попросить кого-нибудь приносить мне каждый месяц арендную плату. Мать умерла, а с отцом я связь не поддерживаю. Есть одна тетка, но мы не особо общаемся. Хотя, быть может, за определенную сумму она согласится приходить ко мне и отдавать деньги, и заодно приносить передачки?

– Хорошо, Евгений, я согласен, скажем так, оберегать тебя за эти десять тысяч, но кое-что ты мне еще должен.

На моем лице выступают капельки пота: «Мы не договорились?»

– Один раз ты все-таки должен мне дать, и я отстану, – говорит он и поднимает руки вверх, тем самым показывая, что все честно.

Похоже, он прижал меня в угол. Выхода я пока что не вижу, да и, наверное, его нет. Я – окруженный охотниками зверь. Злой и беспомощный.

– Снимай штаны, Евгений, и развернись, я буду предельно ласков с тобой, – шепчет он мне на ухо. Его рост больше моего. Возможно, я сильнее, но разве сейчас это имеет значение? Ситуация в его руках, он полностью ее контролирует.

Следующие несколько минут, пожалуй, одни из самых неприятных в моей жизни. Он заправляет мне совсем не слабо. Грубый и омерзительный. Начальник поставил меня перед зеркалом, чтобы видеть процесс. Его глаза открыты, он двигается и, схватив меня за шею, произносит:

– Может, к черту их, эти десять штук, а, Евгений? Мне нравится твой зад, мы будем всего пару раз в неделю, а, парень?

Мои губы плотно сжаты, руки упираются в стену, глаза горят огнем ненависти.

Когда все заканчивается, я спрашиваю:

– Ну так как – все в силе?

Он сидит за столом и курит.

– Хочешь сигарету?

– Не курю, – говорю я.

– Зря… – протягивает он, – пригодится.

– Что с договором?

Он берет сигарету в другую руку и манит меня к себе. Повинуюсь. Наклоняюсь и слышу:

– Посмотрим, малыш, давай я подумаю до завтра.

– Паскуда! – ругаюсь на него и заношу кулак для удара, но он весьма предусмотрительная крыса.

– Кулаки в ход пустишь – кину на растерзание кучке других, они из тебя быстро всю дурь выбьют, а пока пойдем. Провожу до камеры. Завтра загляну.

Ненавижу этого подонка. Это помойную мразь, но он – мой реальный шанс не попасть в ситуацию еще более ужасную.

Глава III

После

– Гулять пора, скоты, – говорят нам и выпускают.

Выхожу последним, перед дверью стоит тот же начальник, что и вчера. Не хочу смотреть на него, но приходится. Нужно узнать, принял ли он решение.

– Все на выход, а ты, Евгений, задержись.

Сокамерники останавливаются. Некоторые из них посмеиваются. Видимо, они понимают, о чем идет речь, и от этого им весело.

– Чего лыбимся, а? Пошли отсюда, тунеядцы! А то устрою вам веселенькую жизнь! – грозно орет начальник.

– Да ничего… – мямлят они и идут на прогулку.

Моего мучителя зовут Винсент. Он поворачивается ко мне лицом и противно скалит зубы. Теперь его глаза жадно бегают по моему телу.

– Евгений, я раздумывал над тем, что ты сказал, и решил, что не хочу упускать такой лакомый кусочек.

– Но мы же договорились! – в бешенстве ору я.

– Тихо, тихо. Чего разгулялся? Давай пять штук и встреча раз в неделю? Еще я уберегу тебя от других. Прекрасные условия, парень! Грех не согласиться!

Мне это совсем не нравится.

– Дай день на размышление, – цежу сквозь зубы и ухожу.

– Хорошо, до вечера думай. А пока гуляй, – говорит он и хлопает меня по заду.

Взгляд, полный ненависти. Смотрю на него в упор. Набираю в рот слюны и плюю. Капли пузырятся у него на рукаве и лопаются. Он должен был прийти в бешенство, но лишь скалится.

– Полегче, ведь я могу и передумать, – говорит он и улыбается так широко, что мне становится неприятно стоять с ним рядом.

Меня выпускают через двенадцать лет за примерное поведение.

Глава IV

Большая Конюшенная

Как только я оказываюсь на свободе, забегаю в один из дворов и кричу что есть силы:

– М-и-р!

Этот возглас радости распугивает голубей и школьников, которые стоят и курят в сторонке. Скорее всего, вид бритоголового мужика их отпугивает, они группируются и выходят из двора, оставляя меня наедине с самим собой.

Двенадцать лет жизни в неволе… Мое проклятие, кажется, замедлилось: я ни разу не превратился ни в старика, ни в ребенка. Не стоило пытаться найти объяснения тому, что выше человеческого понимания. Откуда взялась эта «болезнь», я знал, но механизмы, регулирующие постоянный процесс изменения возраста, были неизвестны. И за двенадцать лет я не продвинулся ни на шаг к пониманию проблемы.

Все это не важно, самое главное – я выбрался! И нужно решать, что делать дальше. Моя тетка Вирджиния, после того как я ей позвонил, все же согласилась прийти и выслушать про «выгодное предложение», которым я заманил ее к себе в тюрьму. Всего за две тысячи в месяц она согласилась брать с моих квартирантов деньги и класть их на банковский счет, а оставшиеся деньги приносить мне. Также мы условились, что она будет приносить, помимо наличных, еще и сигареты с печеньем.

С тем гадом у нас тоже была определенная договоренность. После того, как я плюнул в него, он еще раз провел со мной беседу. Было совсем не легко соглашаться на предложенные условия, но лучшего выхода я не видел.

«Раз в месяц» – это было его окончательное решение, и «семь тысяч». Свыкнувшись с этой мыслью, я все же заключил с ним договор. Начальник свое слово держал, и никто, кроме него, меня и правда не трогал. Признаюсь, иногда он «жестил», но все можно стерпеть.

Двенадцать потраченных впустую лет… Что делать дальше? Перебираю возможные варианты. Наиболее интересным мне кажется уехать в путешествие, затеряться. Денег, скопленных от сдачи квартиры, хватит, чтобы беспрепятственно и особо ни в чем не нуждаясь, жить где угодно. Вероятно, окажись на моем месте любой другой человек, он бы выбрал спокойную жизнь в своем собственном доме недалеко от моря и постепенное восстановление прежней реальности. Но со смертью Киры моя жизнь была разрушена. Хотя… Мари! Мари! Не вариант… Возможно, она повторно вышла замуж: и родила ребенка, а теперь примерная мать семейства, и мне не стоит беспокоить ее своим присутствием. Не обязательно вторгаться в ее новую жизнь, можно просто выяснить через общих знакомых, как ее дела и что происходит.

В баре на Владимирской все по-другому. Он существует до сих пор, но стены выкрашены в ярко-фиолетовый цвет с желтыми пятнами краски. Мебель тоже другая: убогая и полуразрушенная. У некоторых стульев отсутствуют спинки. Только картины все те же, что и тогда. За стойкой другой бармен. Вероятность того, что я найду кого-либо из тех, кто посещал это место двенадцать лет назад, так малы, что лучше махнуть рукой и уйти прямо сейчас.

Но мне нечего терять, все, что можно было, я уже упустил.

– Добрый день, – обращаюсь я к человеку за стойкой. – Меня давно тут не было, очень давно…

Он даже бровью не ведет, протирает пыль и делает вид, что не замечает. Внутри пусто. Похоже, я их первый посетитель за сегодня. Не удивительно, в шесть вечера люди только выходят с работы. У меня же ее нет.

– Мне нужно узнать, не видели ли вы тут моих приятелей? – интересуюсь я и перегибаюсь через стойку.

Бармен говорит:

– Ты хоть пива закажи, тогда и поговорим.

Моя наглость его не заботит.

Не спорю, кладу на стол пару бумажек:

– Какое хорошее?

– Не мне решать, но возьми лучше «Василеостровское», если не хочешь быть очень пьян.

Это недобрый жест. Задача бармена споить человека, наливать ему чего-нибудь не очень сильного, а потом ставить один стакан за другим, пока тот не утратит способность нормально выражаться и соображать. В такой момент главное – дать счет и проследить за тем, чтобы он был оплачен. Нужно быть настороже, поэтому желания напиваться у меня нет.

– Так кто тебе там нужен? – басит он.

Перебираю в памяти имена.

– Крузенштерн, Мари или Эрнест, или… Они были когда-то поэтами, как сейчас – не знаю.

– Были? – удивляется бармен. – Да о них любому известно! По крайней мере, что касается Мари и Крузенштерна. Вот пара так пара! Правда, то было пару лет назад. Что там у них сейчас, не знаю. Его подружка, этого Крузенштерна, вообще куда-то пропала.

– А Эрнест? Что с ним?

– Честно говоря, даже не знаю, о ком ты… Хотя, постой, вроде как был один громкий поэт лет пять назад еще. Исколесил пол-России. Кажется, он потух. Не знаю, где его носит сейчас. Поговаривают, что помер, но мне не верится.

По лицу бармена пробегает тень сомнения. Кажется, он и правда силится извлечь из мозга эту информацию. Однако проходит время, а он все молчит.

– Спасибо и на этом, – благодарю я.

– Что-нибудь еще? – участливо интересуется парень. Похоже, он все-таки решил сегодня нажиться на мне.

Залпом допиваю стакан пива и ставлю на стойку. Набираться в этот вечер одному не входит в мои планы. В шатающемся и блюющем мужчине нет ничего привлекательного, тем более это мой первый день на свободе, и я потрачу его на что-нибудь более приятное. Не терпится найти хоть одного знакомого. Надеюсь, они еще остались.

Нужно, не теряя ни минуты, идти.

Выхожу из метро на станции «Невский проспект», поднимаю глаза и замираю… Передо мной раскинулся старый город: роскошный, красивый, величественный. Люди проходят мимо и совсем не замечают меня. Петербуржца, который так давно не бывал здесь.

Заходишь внутрь и попадаешь в сказку. Кажется, будто за века мало что изменилось, и все осталось почти таким, каким его изначально создали. В памяти всплывают прогулки по городу двенадцатилетней давности. Вот они – красоты, о которых я так часто вспоминал, сидя в тюрьме.

Случается, в погожий день гуляешь по городу без зонта и наслаждаешься видами на гранитные набережные, стройный ряд домов, людей… И вдруг, совсем того не ожидая, чувствуешь, как на щеку падает капля – прозрачная слеза неба. Поднимаешь голову и видишь несколько туч, но они для обычного человека не представляют опасности. Ты же вырос в этом городе и знаешь, что это за тучи, но не обращаешь внимания и небрежно смахиваешь каплю со щеки. Тебе известно, что есть еще целых четыре минуты, прежде чем небо заволокут такие же неприветливые сгустки облаков, и потому намечаешь взглядом точку и движешься к ней.

Так произошло со мной и сегодня. Как только нога ступила на подогретый осенним солнцем поребрик, капля коснулась моего усталого, но счастливого лица. С шумного проспекта в то место, где я часто бывал в детстве. Дом купцов Елисеевых. Здесь тебя встречает швейцар в белых перчатках и галантным жестом приглашает пройти внутрь, а там – в глубине, среди витрин и небольших столиков, высится пальма, и под тенью ее листьев сидят люди. Посередине рояль, что вот уже много лет играет сам по себе. По всем четырем стенам оборудованы прилавки, на которых лежат различные вкусности. Такие позволить себе может не каждый, только по большим праздникам или в подарок кому-то очень дорогому. Для себя вряд ли кто-то будет покупать самую прекрасную и свежую буженину, редкие виды сыров, привезенных из других стран, изысканные конфеты и пирожные, сделанные вручную, и много чего еще роскошного. Прохожу мимо всего этого великолепия и останавливаюсь рядом с небольшими стойками. В них вода и различные виды устриц. Они прибыли с *** залива и сейчас лежат в чистейшей воде на всеобщем обозрении и даже не подозревают, что их жизнь оборвет другое, более крупное и, возможно, разумное существо – человек.

Мне бы тоже хотелось этих устриц. Купить несколько штук и быстро принести домой, чтобы оторвать раковины и брызнуть лимонного сока. Чтобы они запищали, а затем и захрустели под натиском моих мощных челюстей. Тянусь к бумажнику, достаю купюры и, стоя в совсем крохотной очереди, осознаю, что дома-то у меня нет и его нужно срочно найти. Квартиру освободят только через несколько дней.

Думаю, это несложно. Снять на первое время какую-то комнату или даже номер в отеле, чтобы за все те годы, проведенные в тюрьме, оторваться на славу! Улыбаюсь сам себе и выхожу из магазина. Идет сильный дождь, на проспекте практически не встретить людей. Все они попрятались в магазинах и кафешках, каких на Невском великое множество.

Я иду и с каждым шагом обретаю уверенность в том, что мои приятели живут там же, и от этой, возможно, надуманной надежды делается тепло и приятно. Несколько сот шагов – и я в нужном месте. Припоминаю номер квартиры. Несмотря на то, что я бывал тут не так часто, пальцы сами нажали нужную кнопку, будто и не было для них этих двенадцати лет. В тюрьме есть о чем подумать и найдется о чем вспомнить. Как и раньше, никто не спрашивает, к кому я и куда. Домофон загорается зеленой лампочкой, и парадная принимает меня в свои уставшие за много десятилетий объятия.

Вверх по лестничным пролетам, до самого конца. Дверь уже открыта. Удивительно!

Беспрепятственно прохожу в квартиру и ищу хозяина. Мне лет тридцать с лишним – не больше. Примерно так я и должен сейчас выглядеть. Во всяком случае, для Крузенштерна. Ведь когда мы только увиделись, я был двадцатилетним желторотиком, физически, по крайней мере.

Из тьмы квартиры выходит человек. В его руке сигарета, он вглядывается в мое лицо и, кажется, не понимает, кто перед ним. Под этим подозрительным взглядом я допускаю мысль о том, что, наверное, ждал он совсем не меня, и если бы не случай, то наверняка и вовсе не пустил бы.

– Я думал, это мой приятель звонил снизу, – рокочет он. Его голос, все такой же странный, похож: на подбирающуюся к тебе волну. В нем мелодия моря и ясное солнце, в нем буря и обломки потонувших кораблей. Я слышу неспешный рокот прибоя – вот что такое его голос.

– Ты совсем не помнишь меня?

Поэт задумчиво склоняет голову набок. На нем мятая терракотовая футболка и темно-синие штаны, живот чуть выдается вперед, ясные голубые глаза смотрят в упор, но в этом нет ничего отталкивающего. Не чувствуется вызова, только задумчивость. На лбу залегли три складки, он и правда пытается вспомнить, кто перед ним.

– Это было очень давно. Двенадцать лет назад. Когда, если верить разговорам, квартирники тут только начались.

– Хм… – широкие, но аккуратные брови нависают над его глазами. Крузенштерн не узнает меня.

– Пойдем на кухню, там расскажешь. Выпьем кофе или чего покрепче.

Привычек он не меняет: все так же пьет по утрам. Но, вопреки пристрастию к горячительным напиткам, выглядит он бодро и свежо.

После упоминания о Мари Крузенштерн наконец признает меня.

– А что с Эрнестом?

– Эрнест… старый друг, его уже нет. Спрыгнул с балкона или столкнули. Непонятно. В общем, его больше нет.

– И давно?

– Давно, – хрипит он и отхлебывает из чашки крепкий кофе без сливок и сахара.

– А Мари? Что с ней?

Лицо его быстро передергивается, будто я уколол его иголкой и тут же ее спрятал за спиной.

– Мари… давай только не о Мари, – протягивает Крузенштерн и закрывает свои прекрасные большие глаза. Очевидно, ему неприятны воспоминания о ней. Если бы он открыл глаза, то увидел мое довольное выражение лица. Несмотря на то, что эта женщина была мне не особо дорога и сердцем я был предан Кире, но она все же какое-то время была моей женщиной. Потому, когда я однажды увидел, как невозмутимо нахалка выходит из спальни поэта и спокойно, будто между ними ровным счетом ничего не было, разговаривает со мной, вот тогда я был поражен. Это мерзкое чувство, что кто-то другой обхаживает самку, в которой есть частичка тебя.

Крузенштерн открывает глаза. Пришла пора скрыть победное чувство и замять эту тему. Что-то просыпается внутри. Возможно, желание добиться правды.

– Она хотя бы жива?

Как и двенадцать лет назад, он так же вычурно затягивается сигаретой и выдыхает вместе с дымом слова:

– А куда ей деться? Еще как жива! Живее всех живых!

Он в бешенстве. Выплевывает в меня слова:

– Она забрала все деньги, которые я скопил за три года выступлений, и свалила к себе на родину. Теперь ее не достать. Говорят, нашла мужа и обзавелась детишками. Сейчас ей уже пятьдесят с гаком и она мало интересует меня.

Дальнейшие попытки выяснить, где она, натыкаются на нерушимую стену.

Его друг так и не появился. Эту ночь Крузенштерн разрешил поспать у него, по старой дружбе. До позднего вечера мы разговаривали, а на следующий день после нескольких чашек крепкого кофе я ушел. Не хотелось злоупотреблять гостеприимством. Поэт только улыбнулся и пожелал всего хорошего. Пытаться найти старых приятелей-поэтов – не лучший выход. Так я решил. Поэтому отправился в другое место.

Глава V

Стыдливость

Чтобы попасть в квартиру, нужно нажать определенную комбинацию цифр, иначе лифт не поедет. Второй и, возможно, последний пункт моего назначения – старый дом. Община, в которой я был так счастлив с моей ненаглядной Кирой.

Сейчас, когда она мертва, я чувствую раскаяние. Все те дни, что я был заключен в тюрьме, обернулись пыткой, однообразным течением дней с периодическими вспышками ярости. Однако это было не самое страшное. Часто, когда все те, чья совесть крепко дремала, уже спали, в это самое время из нескольких камер раздавались крики. Мучились, в основном, преступники, которым даже спустя годы не давали покоя их жертвы. Вполне заслуженно я попал в число преследуемых призраками убийц, и потому довольно часто метался во сне и подолгу не мог заснуть. Она приходила и каждый раз, будто живая, проводила со мной чудесные ночи, в конце которых превращалась то в тигрицу, то в огромного клыкастого зверя. И тогда я видел собственную смерть.

Лифт несет меня на последний этаж. С замиранием сердца представляю, как все изменилось. Возможно, той общины уже нет, и сейчас там абсолютно нормальная квартира с приличной чопорной семьей, но, когда двери открываются, я вижу разрисованные стены. Центральная картина другая, теперь вместо дерева там изображена огромная голова девушки, из которой произрастают ветви. На них плоды человеческих желаний, на описании которых останавливаться совсем не хочется. Сейчас мне не до этого. Мерзость к тому же… Главное, найти Роя.

Дверь все так же не заперта. Вхожу внутрь, отодвигаю ногами кеды и пробираюсь в сердце квартиры. Меня встречает миловидная девушка с восхитительной улыбкой и короткими ногами.

– Вам кого?

– Ника? – спрашиваю я. – Это ты?

Она непонимающе смотрит. Темные волосы спускаются до самых ягодиц, тело чуть полновато, лицо не сказать, что красивое, но юность скрашивает большинство недостатков. Это та самая девчушка, которая забегала к нам с Кирой в комнату и мешала предаваться любви. От этих воспоминаний у меня кружится голова и опять портится настроение.

– Да, меня зовут Ника, – произносит она. – Но кто вы?

– Женя. Помнишь, когда ты была совсем малышкой, я снимал комнату на втором этаже со своей девушкой Кирой?

На ее лице проступает понимание. Она разворачивается и уходит вглубь квартиры.

– Эй, – говорю я, – постой! Ты узнала меня?

Она передвигается довольно быстро, так быстро, что я еле поспеваю идти за ней. Удивительно, как она вспомнила. Ведь прошло столько времени! Почему Ника убегает? Вот чего я совсем не понимаю.

В гостиной я ловлю ее за руку и прошу остановиться. Девушка лукаво смотрит на меня, будто скрывает что-то.

– Что такое?

– Я знаю, зачем ты здесь.

– Ну и зачем?

Честно говоря, я и сам не особо знаю.

– Я видела, как ты изменял свое тело, и тебе нужен ответ. Ты пришел за Роем, чтобы он помог тебе. Так как, возможно, за то время, что тебя не было, – она делает многозначительную паузу, – он, возможно, узнал много важного. Тебе нужен ответ, так?

– Все верно.

Ответ мне и правда не помешал бы. Хотя я уже привык к метаморфозам с телом. За последние двенадцать лет мой возраст менялся не так сильно, чтобы сокамерники обратили на это внимание. Будто болезнь начала отступать.

– Сейчас принесу тебе адрес Роя, за ним я и шла.

– А где он? – кричу я, но она уже скрылась в одной из комнат.

– Не здесь, – слышится голос сверху. Поднимаю глаза к потолку. Из той комнаты, где я жил, высовывается рука. Она бросает мне листок, бумажка вертится в воздухе и падает вниз. Я ловлю ее, но она выскальзывает из рук и все же падает на пол. Поднимаю и читаю адрес.

– Так где это?

– В Индии, – произносят ее губы, и окно захлопывается.

Ника спускается вниз и провожает меня до двери.

– Больше тебе здесь ловить нечего, – говорит она с явным смущением. Девушка видит, с какой жадностью я смотрю на ее тело. У меня не было женщины уже очень давно, и любая юбка – объект моего пристального внимания.

– Ты уверена, что мне пора? – настойчиво спрашиваю я.

– Абсолютно, – отвечает она, но в голосе юной нимфы слышатся нотки нерешительности.

Я смотрю на нее с такой нескрываемой похотью, что щеки девушки покрываются густым румянцем.

Воспоминание о следующем часе моей жизни я оставлю при себе. Оно настолько интимно, что ни одной живой душе не стоит знать об этом. Упомяну разве, что уходил я довольный и совершенно счастливый, а она стыдливо провожала мою фигуру взглядом, отчего я чувствовал себя еще лучше.

Глава VI

Борьба

Пара уроков по борьбе мне не помешает. Выбор: самбо. Меня учат захватам и разным приемам, объясняют, как вес противника можно направить против него же. В тюрьме мы частенько дрались, поэтому учусь с легкостью. На первом занятии выворачиваю запястье.

– Это совсем не страшно, скоро пройдет, – говорит тренер. – Но если хотите прийти в четверг, лучше купите эластичный бинт.

После тренировки захожу в свой временный дом. Не несколько дней меня приютила моя жадная до денег тетка. Может, из жалости, но скорее из-за той суммы, что я ей пообещал. Деньги совсем небольшие, но для нее не лишние.

– Ты надолго? – спросила она меня, когда я ступил на порог ее дома.

– Не особо. Неделя, не больше, – заверяю ее я, и на этом вопросы почти заканчиваются.

Скорее всего, она не хочет держать у себя в квартире бывшего преступника. У ее соседок наверняка болтливые языки, а проблемы моей тетке совсем не нужны.

Всего я взял шесть уроков по самбо. Этого мне показалось достаточно. Утром прощаюсь с теткой и говорю ей за все «спасибо». Денег не даю больше, чем должен. Она и так неплохо с меня поимела, да и радушной хозяйкой эту пожилую женщину назвать нельзя: очень уж сварлива.

Через какое-то время направляюсь к старому знакомому. Он открывает сразу, даже не спрашивая. Привычка с детства. Не понимаю, как он до сих пор жив. Один на один он справится с любым вором, но если идти компанией, то навряд ли.

Сейчас мой возраст – примерно сорок пять лет. Физическая форма довольно неплохая, за последнее время я отъелся и даже набрал недостающий вес. После скудной пищи в тюрьме не хотелось себе ни в чем отказывать.

Мой палец упирается в замок. Он даже не спрашивает, кто это, и просто открывает дверь. На нем домашний халат. Кожа красная. Похоже, он только что вышел из душа. Значит, расслаблен. Это мне только на руку.

Макс видит меня и тут же захлопывает дверь. Но я подготовился: вовремя ее хватаю и наступаю на старого друга. На Киру злиться незачем. Ее мне только жаль. Человек, которого я по-настоящему ненавижу, – именно Макс. Подонок, лишивший ее жизни, а меня – счастливой реальности.

Иду к этой свинячьей туше. С годами он потолстел и сделался на вид еще более отвратительным.

– Дружище… – тянет он, когда понимает, что бесполезно пытаться что-то придумать. – А ты разве не в тюрьме?

Не отвечаю. Только подхожу ближе. Он больше не нервничает. Неожиданный визит выбил у него почву из-под ног, но он вновь ее нащупал. Расправленные плечи, решимость в глазах.

– Что тебе нужно, Женя? Мало того, что ее убил? – зло цедит жирный боров.

Сейчас я сильнее его, тем более тюремные поединки, которые мы проводили шутя и на ставки, порядком закалили мое тело.

– Паскуда, – говорю я и хватаю его руками за шею, резко поворачиваю, и Макс падает. Эта техника не смертельна, но вырубает надолго. Теперь он либо выкарабкается, либо откинет коньки. Я решил предоставить ему шанс выжить. Есть лишь несколько часов, чтобы спасти его. Посмотрим, смотрит ли на нас сверху Бог.

– Милый, ты чего там шумишь? – доносится из спальни.

Этого я никак не ожидал. Свидетели мне не нужны. Слышу, как кто-то мягко спрыгивает с кровати и спрашивает: «Кто пришел?». По коридору слышатся шаги, они приближаются. Хорошо, что коридор довольно длинный.

Оцепенение… я застыл не от женского голоса, а от маленьких зеленых глаз, смотрящих на меня в упор. Они глядят из комнаты, которая находится прямо напротив входной двери.

– Что с папой? – спрашивает зеленоглазое существо. В голосе нет отчаяния. Девчушка совсем маленькая и, кажется, еще не знает, что такое смерть.

– Дядя, что вы сделали с моим папой?

Я бегу, бегу очень быстро по лестнице. Прочь, прочь отсюда! Где-то уже на нижних этажах слышу женский крик. От него становится не по себе. Нужно что-то сделать. Вернуться? Помочь? Или… Нет, нет! Убежать! Отправиться туда, где можно спрятаться. Быстрее из парадной на волю!

После этого происшествия я первым рейсом улетел в Индию и затерялся среди ее экзотической нищеты.

Часть IV

Индия

Глава I

Сатана и шоколад

На Гоа время замедляется. Стрелки моих жизненных часов застыли где-то между шестнадцатью и двадцатью пятью. Но когда шасси самолета коснулись чужой земли, я об этом еще не подозревал.

Крылатая машина останавливается. Спать в ней я не решился. Вдруг опять произошли бы изменения с телом? Проблем на таможне совсем не хочется. Морской воздух бьет в ноздри и приятно щекочет в носу. Громко чихаю: на секунду все жизненные процессы в моем теле останавливаются, но лишь на секунду. Оглядываюсь по сторонам: жизнь вокруг сильно отличается от той, к которой я привык. Около здания аэропорта высятся пальмы; все, как одна, аккуратные и без засохших листьев, видно, за ними хорошо ухаживают. Возня с документами проходит без сюрпризов, выхожу из помещения, осматриваю выстроившиеся рядком машины. На улице стоят таксисты и спокойно разглядывают прибывших: вот хлынул поток людей, и теперь каждый водитель должен решить, к кому подбежать. Каждый из них рассчитывает поймать того, чья дорога самая дальняя. С одним из таксистов сталкиваюсь взглядом. Мужчина замешкался. Всех «крупных рыб» в солнцезащитных очках и с необъятными чемоданами расхватали за секунды. Теперь ему придется выбирать из «мальков» – тех, с кого много не поимеешь.

Такси неспешно мчит меня в северную часть Гоа. Мимо плывут пейзажи. Такие райские картинки печатают в глянцевых журналах. Пальмы причудливо сплетаются ветками, по болотам важно ходят длинные яркие птицы, каких я никогда раньше не видел. В воздухе зной, над головой летают мухи, одна из них садится мне на руку и рассеивает задумчивость.

Пока мы едем, начинает темнеть, на джунгли опускаются сумерки. Таксист беззаботно болтает по-английски, я что-то рассеянно отвечаю. Удивительно, но некоторые слова до сих пор в моей памяти. На минуту мы останавливаемся.

– Что такое?

На дороге лежит парень, вокруг образовалась небольшая толпа. Таксист выходит из машины и размахивает руками, что-то громко выкрикивая на своем наречии. Высовываю из окна голову: темная кровь на асфальте, испуганные, злые, несчастные, страшные лица диких людей, скопившихся около тела.

Труп оттаскивают, таксист возвращается, видит мои удивленные глаза и машет рукой:

– Тут каждый день кого-то убивают, не обращай внимания, мелочи жизни.

– Это только в этом районе?

– Да нет же, везде. Это тебе не южное Гоа с белым песком и отменным сервисом.

Делаю для себя выводы, что, пожалуй, будет интересно, главное – не драться ни с кем, и тогда удастся сохранить жизнь.

Вскоре мы приезжаем к назначенному месту. Небольшой отель в три этажа встречает меня полуоткрытой дверью. За ней обещание воды и прохлады. Наконец я добрался. Расплачиваюсь с таксистом и захожу в помещение. Стены выбелены, цветы в вазе чуть увяли, невольно вспоминаю скелет фикуса на подоконнике и мою Киру… За простой деревянной стойкой кто-то возится, перекладывает с места на место вещи и к тому же сопит.

– Добрый день, у меня тут друг живет, но я не знаю, в каком именно номере, – говорю я толстому мужчине на ресепшене.

Мужчина бросает свои дела, его лицо становится недовольным: видимо, он не в восторге от того, что я застал его ползающим около стола на корячках. Индус распрямляется и важно садится за стол. Теперь передо мной олицетворение высокомерного тюленя. Его безразличный взгляд и молчание вынуждают меня добавить:

– Его зовут Рой. Он остановился у вас, ведь так?

Толстяк поднимает глаза, оттопыривает мизинцы, которые заключены в золотые обручи колец, и принимается листать ежедневник. Наконец он поднимает на меня глаза и говорит:

– Номер двенадцать, но чтобы попасть туда, придется вам взять у меня комнату хотя бы на день.

Смотрю на висящие на стене цены и с легкостью соглашаюсь.

Рой живет на втором этаже, поднимаюсь по стертым множеством ног ступенькам. Комната номер двенадцать самая первая. Стучусь. Меня слышат не сразу.

Приходится колотить в дверь ногой. Оттуда слышится смех и крики, пахнет гашем.

– Рой! – кричу громко, чтобы он услышал меня даже сквозь все эти человеческие звуки.

Шаги в моем направлении, дверь приоткрывается, и я вижу недовольное лицо Роя. Но оно тут же преображается.

– Привет, старина! – говорит он весело. – Каким ветром занесло? Как Кира?

Похоже, он ничего не знает про ее смерть или не придает этому значения, это мне на руку. Припоминаю, что за неделю до этого случая он уехал.

– Привет! С Кирой все давно кончено, решил убраться из города и отвлечься… Не бери в голову, – говорю я и захожу внутрь.

Повсюду сидят люди, комната забита ими до отвала, неудивительно, что владельцу отеля не нравятся гости в двенадцатом номере. Кто-то извивается и танцует, другие сидят и смотрят в пространство, третьи, схватившись за лицо, кричат, выпучив глаза.

Одна девушка что-то шепчет, крестится и царапает воздух.

– Что с ними?

Рой оглядывается.

– Да так, bad trip, – смеется он. – Грибов наглотались, вот и боятся. Ты сам сегодня что-нибудь ел?

– Не успел. А я думал, от них другой эффект: все становится радужным и нереальным.

– У кого как, главное – в комнате не сидеть, – отвечает он и выключает свет. Теперь помещение освещается только двумя лампами, старательно разрисованными грибами, утопающими в высокой траве. Со стены мне улыбается Будда.

– Так ты ел сегодня?

– Вроде нет, в самолете уснул и ехал долго. С утра, конечно, не завтракал. А где тут можно поесть и не отравиться?

– У меня в холодильнике кое-что есть, – говорит Рой, встает с места и подходит к небольшому холодильнику. Ленивым движением он открывает его, и я вижу небольшие прозрачные пакетики с грибами. Рой берет один и протягивает мне.

– Ладно, Евгений, давай вливайся, раз приехал. На вон, возьми, первый раз угощаю, – улыбается Рой. – У меня они свежие, – гордо произносит он и дает мне несколько штук. – Ты, главное, жуй их получше и сразу не глотай. Пускай «растают» на языке.

С грибами я никогда не имел дела, но почему бы и не попробовать? Терять явно нечего.

– Спасибо, Рой. А где мне приземлиться-то?

Рой оглядывается. Повсюду люди. У некоторых уже осмысленные лица. Вот к ним-то он и подходит.

– Ладно, ребята, давайте домой, мой друг пришел.

– Ок, Рой, – говорит какая-то пара, – мы уже отошли, но на днях зайдем еще.

– Всегда рад, – его лицо расплывается в улыбке.

Сажусь на их место и разжевываю грибы, но сразу не глотаю, какое-то время держу на языке. Выполняю все так, как говорил Рой, но ничего не происходит.

– Иди лучше погуляй, Евгений, минут двадцать, да возвращайся.

– Да нет, все в порядке, посижу тут с тобой.

– Как знаешь, – пожимает Рой плечами и куда-то уходит.

Проходит тридцать минут, потом еще десять.

Комната приобретает удивительную четкость, мне кажется, я вижу все. Лица окружающих меня людей, небольшие пятна на потолке, даже пыль на тумбочке.

По стене ползет ящерица, она поворачивает голову в мою сторону и внимательно смотрит. «Какая-то подозрительная ящерица, – думаю я. – Наверное, она знает, что я задушил Киру, и теперь эта мерзавка всем все расскажет. Нужно не допустить этого», – заключаю я и иду к ней. Медленно-медленно. Шатает. Ноги будто из ваты. Но я дохожу и тянусь к ней рукой. Благоразумное животное сбегает в окно.

Тогда я подхожу к Рою. Он вернулся. Мне нужно рассказать ему про ящерицу и про то, что его грибы не действуют. Наверное, у меня хороший иммунитет. Рой сидит ко мне спиной.

– Эй, Рой, – хлопаю его по плечу, – твои грибы не действуют… – начинаю я и останавливаюсь.

Он оборачивается, но это не Рой. Лицо у него не такое, как обычно. Пытаюсь понять, что с ним не так. Вглядываюсь, смотрю какое-то время и не верю собственным глазам. Да это же сам Сатана!

Отшатываюсь в порыве ужаса и забиваюсь в угол. Он страшнее, чем я представлял. Комната пляшет в огнях, на полу валяются черти. Некоторые из них тянут ко мне руки и стонут. Настоящий ад! Вот и пришло наказание за все то, что я свершил.

– Нет, нет! – кричу я. – Нет! Я не хотел!..

– Чего это ты не хотел? – около моего уха появляется змея.

– Да, чего ты не хотел? – спрашивает другая и обвивает мою шею кольцом. Кожей я чувствую теплый чешуйчатый хвост. С минуту она смотрит на меня своими желтыми глазами, а затем быстро кусает меня в нос.

Мои глаза стекленеют. Сейчас я умру. Похоже, я это и правда заслужил. Напоследок остается разве что сказать этому миру «спасибо» и «до встречи». Тело теряет чувствительность, мои глаза закрыты, я не решаюсь их открыть. Улавливаю приятный аромат. Что это? Кажется, шоколад. Неужели тут и правда должно пахнуть чем-то настолько сладким? Вкусный, ароматный шоколад… Открываю глаза.

Этикетка мелькает у меня перед носом, сам дьявол приносит мне шоколад. Хватаю лакомство и, жадно впиваясь зубами, кусаю. На вкус божественно! Это самое замечательное, что я когда-либо пробовал! После тюрьмы любая пища кажется мне безумно вкусной, но этот шоколад, без сомнений, самый чудесный! Чудо-шоколад!

Постепенно образы рассеиваются. По стенам больше не прыгают языки пламени, а муравьи не образовывают на теле парня-демона с длинными волосами колонию. Глаза его подружки не вылезают из глазниц, и хвоста, как выясняется, у нее тоже нет.

Девушка, к слову сказать, оказывается довольно симпатичной. «Слава богу, ее не съедят заживо», – думаю я и подхожу к ней, чтобы убедиться, что на теле нет укусов.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

Девушка размыкает глаза и щурится.

– Да, – произносит она и впивается в меня губами. Целую в ответ, провожу руками по телу. Грудь плоская и какая-то неприятная на ощупь, талии почти нет. Отрываюсь от девушки и объясняю, что хочу спать. Она понимающе кивает и отдаляется от меня.

Через десять минут отрубаюсь и вижу радужные сны.

Глава II

Святая троица

В его нижней губе колечко, такое же, как и в брови, только другого цвета. Язык разрезан на две половинки, как у змеи.

– У меня была штанга в языке, но пришлось ее убрать, – объясняет Мирко и высовывает язык – посередине тянется шрам. У парня длинные светлые волосы и вытянутое лицо. Он дурачится: шипит как змея.

Вчера я совершил ошибку – принял его за девушку.

Честно говоря, не хочется в этом признаваться самому себе. Нужно забыть, что я целовал парня. Похоже, кроме меня, это никого не смущает.

В комнату стучат. Рой встает и не спеша идет к двери. На пороге стоит точная копия Мирко. Только у нее есть грудь и лицо чуть менее суровое.

– Это моя сестра – Мира. Мы близнецы, – доносится из угла.

Девушка внимательно оглядывает меня. На ее лице, в отличие от брата, нет отпечатка гармонии с миром и туповатой расслабленности. Она вся напряжена и буквально дрожит от негодования. Брови – четкая тонкая линия, глаза небольшие, но очень злые, губы сжаты.

– Еще один, – заключает она и поворачивается к брату. – Пойдем отсюда, торчок, я тебя уже два дня ищу.

Мирко понимающе улыбается:

– Извини.

Она хватает его под руку и выводит вон.

Из коридора слышатся крики и шлепки, похоже, девушка бьет его.

– А она ничего, правда, Евгений? – тычет меня в бок Рой. – Характерная сестренка.

Стою ошарашенный. Все произошло так быстро! Ее волосы такие же светлые, как и у брата, бровь пронизывает сережка. Одета она довольно странно: короткая зеленая юбка с острыми краями, яркая бордовая кофта с разрезами и высокие черные босоножки до середины колена.

– Не могу с тобой не согласиться, – отвечаю я задумчиво. – А она еще вернется?

– А что – приглянулась?

– Конечно, – улыбаюсь я и прибавляю: – Люблю характерных девушек.

– Появится, – заверяет Рой. – Как брат наведается, так и появится.

Ждать приходится не так уж и долго. Мирко заявляется уже через четыре дня. Парень боязливо озирается по сторонам, но когда понимает, что сестра за ним не идет, тут же расслабляется, и лицо его принимает спокойное выражение.

– Привет, ребят. Рой, еще есть та штука?

– Извини, она сейчас в дефиците, но я могу достать, если кое-что пообещаешь.

Я сижу на стуле и наблюдаю. Мы с Роем договорились кое о чем: он обещал помочь мне с Мирой на определенных условиях, естественно, о которых благоразумно умолчать.

Ее брат стоит посреди комнаты и, сглатывая слюну, спрашивает:

– Что за условия?

– Сущие пустяки, просто позвони сестре, пускай сюда придет.

– Ты с ума сошел? Она же заберет меня сразу!

– Не беспокойся, – Рой щурит глаза, – не заберет, или ты мне не веришь?

– Верю, мы же знакомы давно… Если говоришь «не заберет» – значит, не заберет… наверное, – бормочет Мирко и набирает номер.

– Только попроси ее встретиться с тобой в баре *** сегодня вечером. Не нужно, чтобы она все тут разнесла, как тогда.

– А что было? – интересуюсь я.

Рой ухмыляется:

– Еще как было! Она когда первый раз сюда заявилась, совсем бешеная была. После ее ухода лично тумбочки собирал. В этот раз поспокойнее, видно, тебя устыдилась. Хотя с чего бы? Вы случайно не знакомы?

– Да вроде нет, – отвечаю я.

– Мирко! Не грей уши, звони давай.

Мирко послушно выполняет задание и, не задавая лишних вопросов, убирает телефон в карман. Затем вопросительно смотрит на Роя. Тот выходит из комнаты и через десять минут возвращается с тем, что нужно Мирко. Эту дрянь, конечно же, оплатил я. Рой решил немного нажиться и на мне – одно из условий.

– А теперь, друзья, в бар.

Вне номера слишком душно: повсюду валяется мусор, затхлый запах разливается по улице и щекочет ноздри. Слава богу, что до бара всего несколько шагов.

Около входа пасутся наркодилеры и бабушки с беляшами. Платим за вход крошке-индусу, протискиваемся внутрь. Там не оказывается ничего примечательного: девушки с проколотыми пупками, в коротких топиках и штанах «али-баба», около них мало что понимающие парни с красными от дешевых наркотиков глазами. Садимся на мягкие, прожженные десятком самокруток креслица, предназначенные для торчков. Мирко раскрывает пакетики и принимает дозу. А мы, взяв по коктейлю, смотрим, как пляшут русские, иностранцы и индусы. Последние тут тоже есть, несмотря на высокую для Индии цену за вход.

– Что ты знаешь про эту Миру? – спрашиваю я у Роя.

Он уже успел наглотаться таблеток, и теперь ему хорошо. Судя по всему, он принимает, но не очень часто, и то только легкую наркоту. Если верить его же словам.

– Не особо много, – отвечает Рой и подмигивает мне. – Вот с ее братцем у нас более тесные отношения…

Мирко поворачивает голову в сторону Роя и посылает ему воздушный поцелуй, глупо улыбается и откидывает голову назад. Его глаза закрыты, а на губах все та же застывшая улыбка счастья.

К тому времени, как приходит его сестра, он уже улетает далеко и совсем не хочет возвращаться.

Девушка подбегает к брату и трясет его изо всех сил, но счастливый парень лишь отмахивается.

– Я же сказал, не заберет, – шепчет мне Рой и гнусно лыбится.

Девушка делает отчаянные попытки пробудить брата от счастливого рабства, но он лишь глупо улыбается. Мне становится жаль ее. Подхожу, кладу руку ей на плечо и говорю:

– Мира…

Она оборачивается и со всего размаху залепляет мне пощечину. Зло сверкая глазами, кричит:

– И ты с ними, сволочь?

Даже начальник в тюрьме не кричал так яростно. На нас не обращают внимания, тут привыкли и не к таким сценам.

Машинально прислоняю ладонь к щеке, смотрю на девушку с нескрываемой злобой. В такие моменты мне действительно жаль, что нельзя поднимать руку на этих истеричек – женщин.

– Вам, ублюдкам, только и нужно, что толкнуть свою дурь, а на чувства нормальных людей плевать! – вопит она мне в лицо.

– Нормальные люди не едут сюда, – говорю я. – Что ты тут забыла?

Похоже, ей надоело кричать, и она беспомощно плюхается на диван.

– Что я здесь забыла? Вот этого! – говорит она и тычет пальцем на брата. – Этот придурок сильно болен и теперь думает, что ему можно делать все, что угодно. Лично я так не считаю!

– Мне жаль твоего брата… – запинаюсь. Не представляю, что нужно говорить в таких случаях, поэтому просто перевожу тему. – Но ты зря горячишься: я не наркодилер. Мы с Роем познакомились не здесь.

– А где?

Думаю, не стоит ей рассказывать.

– Далеко-далеко отсюда, – говорю я и улыбаюсь. – Ты-то сама откуда?

– Еще дальше, – на ее губах появляется подобие улыбки.

– Может, принести тебе чего-нибудь?

Она округляет глаза:

– Никогда не пей эту дрянь в клубах. Пойдем лучше в магазин, а Мирко еще долго, судя по всему, будет лежать…

Брат никак не реагирует на слова. Похоже, он вообще нас не слышит.

– Рой, поганец такой, присмотри за ним, – говорит Мира безапелляционным тоном. Он пытается что-то возразить, но самоуверенная девушка обрывает его на полуслове: – Ты мне должен.

После этих, выразительно и даже немного театрально произнесенных слов, Рой притихает и садится рядом с Мирко:

– Конечно, кошечка, присмотрю. А ты иди, развлекайся.

Я думал, это заденет ее за живое, но она лишь презрительно щурит глаза и говорит:

– Не вздумай бросать его, я вернусь. Не увижу тебя – разнесу всю твою гадкую комнатушку с холодильником, в котором твои драгоценные запасы.

– Полегче! Я все понял. Иди уже, мегера, – машет он на нее руками.

Мы удаляемся. Интересно, чем это он ей так задолжал, раз стал таким шелковым? Думаю, пока что лучше не выяснять. Если понадобится, сама расскажет.

Мы заходим в магазин. Покупаем пару коктейлей в баночках и уходим.

– Куда пойдем?

– Можно просто пересидеть у меня, прогуляться или вернуться в клуб, – отвечаю я. Судя по ее настороженному лицу, ей не нравится ни та, ни другая идея.

– Лучше уж к тебе, чем в ту наркоманскую дыру.

Мира всерьез удивила меня, можно сказать, я озадачен. Теперь главное – не подавать виду, что я надеюсь на что-то большее, чем пощечина. Возможно, ей надоела вся эта беготня за братом, и теперь нужно просто выговориться в месте, где никого, кроме нас, не будет.

Может, она устала и просто чувствует себя одинокой. В любом случае, стоит воспользоваться появившейся возможностью.

Шагаем по направлению к гостинице. Проходим мимо толстого мужика; он подозрительно осматривает девушку, но молчит, видимо, у индусов тоже есть понятие солидарности.

Поднимаемся наверх. Мой номер чуть дальше, чем у Роя, чуть меньше, но немного лучше. Вставляю ключ в замок, поворот по несмазанной замочной скважине, дверь щелкает и распахивается: мы попадаем в мир моего бардака.

– Ты вообще, что ли, не убираешься? – спрашивает Мира и презрительно оглядывает пространство. Она не очень похожа на своего добродушного братца, когда морщит нос и так противно кривит губы, что хочется поскорей отвернуться.

Единственное место, куда можно сесть – это кровать. Приглашаю ее взглядом, но она фыркает и садится на пол, скрестив по-турецки ноги. Затем открывает бутылку о бортик кровати и жадно пьет.

– Вообще я нечасто покупаю такую дрянь, – морщится она.

– Гадость? – спрашиваю я и щелкаю открывашкой. Делаю глоток. Коктейль теплый и действительно не очень приятный на вкус.

Мы сидим в тишине и опустошаем каждый свою бутылку, я не знаю, о чем с ней говорить. Быть может, так бы и продолжалось, если бы она не сказала:

– Какой у тебя грязный пол…

Мира уходит в ванную. Слышу шум воды и сглатываю. Не то чтобы она привлекала меня, просто после Ники у меня никого не было. «Хотя вряд ли такая странная девушка интересуется парнями. Она больше похожа на лесбиянку», – рассуждаю я.

Через несколько минут она выходит из ванной и спрашивает, есть ли у меня утюг.

Вопросительно смотрю на нее:

– Если найдешь, он твой.

– Черт, – выдает Мира, – пришлось постирать штаны, от твоего липкого пола они совсем испачкались. Ладно, немного высохнут, и я их надену.

На этот раз Мира пришла в цветастых штанах «али-баба» и в одной из своих коротких маек. Сейчас она стоит передо мной почти совсем голая. Из одежды на ней только трусики. Невольно останавливаюсь глазами в ложбинке между девичьих ног, с одного края видна светлая полоска волос.

– Так ты правда блондинка? – спрашиваю я, чтобы не молчать.

Она ничего не говорит, в полной тишине Мира подходит ко мне вплотную.

– Мира, я не ожидал… – начинаю я, но поздно, она уже опустилась на колени и обхватила мои бедра руками. Ее голова резко опускается и так же быстро поднимается: мне ничего не остается, как положить на нее руки и закрыть от удовольствия глаза.

Пальцами впиваюсь в затылок девушки. Чертовка умеет доставить мне удовольствие. Чудо-девушка! Нужно бы с ней почаще встречаться.

Я уже готов излить свою радость, но она отрывается от моего друга и внимательно смотрит в лицо:

– Рано, – серьезно произносят ее губы и опять обхватывают мой член.

У нее жесткие светлые волосы и миниатюрные уши. В жизни мне ни разу не доводилось видеть настолько аккуратных, будто кем-то заботливо выточенных ушей.

В них наушники, похоже: Мира соблюдает ритм определенной мелодии.

Нерешительный стук – без ответа. Дверь приоткрывается, похоже, мы ее не заперли. Уж не знаю почему, но ни Мира, ни я не вспомнили, что ее нужно закрыть.

Ручка дергается, и в комнату заходит Рой. Сначала он ошарашенно смотрит на улыбающегося меня и обнаженную спину Миры. Кидаю быстрый взгляд на девушку. Глаза закрыты, лицо совершенно спокойно. Аккуратно глажу ее по голове, отчего она делает мне еще приятней. Машу рукой Рою, мол, иди сюда.

Сначала он неуверенно пятится к двери, но потом смотрит на мое довольное лицо и боязливо подходит к нам.

Неожиданно Мира открывает глаза, оборачивается и упирается взглядом в его встопорщившийся бугорок на штанах.

– Где мой брат? – грозно спрашивает она.

В эту минуту я проклинаю самого себя. Сейчас все разрушится. Я должен был не манить его рукой, а наоборот, прогнать.

– Я положил его у себя в комнате, он отдыхает, – тихо говорит Рой и ждет, что последует дальше. Жду и я.

На несколько секунд девушка задумывается, затем на ее лице отражается спокойствие. Наверное, Мира решает для себя, что с братом все в порядке и он в безопасности.

– Ну чего ты стоишь как вкопанный? – спрашивает она и быстрым движением правой руки спускает с него штаны.

Теперь ее губы отстранились от меня. Мира делает приятно Рою, который почти не обращает внимания на девушку, он жадно смотрит на голого меня. Наконец Мира встает, улыбается и ложится на кровать. Девушка лежит на боку, положив руки под голову. Она внимательно осматривает нас и будто решает для себя нечто важное. Выражение лица насмешливое, в самом уголке губ змеится улыбка.

– Сначала ты, – показывает она на меня небрежным жестом кисти и игриво виляет бедрами.

Мне не нужно специальных приглашений, набрасываюсь на нее и без труда вхожу. Но она не кричит, потому что была готова. Рой тоже успевает среагировать: как только я оказываюсь на ней, он подбегает к нам и весь скрючивается. Теперь ее рот опять занят. Зад Роя перед моим лицом. Как бы это ни было эгоистично, меняю позу: я стою на коленях и держу ее руками в позе «свеча», Рой быстро находится: пытается пристроиться ко мне, но, получив отпор, возвращается к Мире. Он виновато скалится – побитая палкой собака. Не в моих планах вспоминать про тюремные утехи голубого начальника.

Веселье продолжается довольно долго, но девушка не успокаивается, пока мы все не откидываемся на подушки и лежим как парализованные.

– Неплохо, мальчики, – говорит Мира и тянется к столику. На нем сигариллы – табак, завернутый в листья.

Чувствую, как в рот что-то просачивается: это Мира заталкивает туда одну из трубочек. Приподнимаюсь на локтях, Рой лежит и улыбается с сигариллой в зубах. Девушка сидит на кровати, поджав под себя ноги, и вопросительно на него смотрит, затем спрашивает:

– А спички есть?

Он лениво поворачивает голову из стороны в сторону.

– У меня есть, – отвечаю я и подношу огонек к ее лицу.

В этом свете она кажется мне совсем не симпатичной. Желания больше нет. Я доволен и удовлетворен. Да и не ее я представлял все это время.

Глава III

Гнев Миры

– Что дальше? – спрашиваю я.

– А который час?

– Поздновато, – отвечает Рой и показывает циферблат часов.

Пять минут одиннадцатого.

– Черт! – вырывается из ее груди. – Мне пора!

Мира натягивает еще мокрые штаны, хватает с пола лифчик.

– Где мои трусики?

Голос нервный и немного писклявый. Шарю рукой по кровати – нет. Рой тоже включается в поиски. Нигде нет.

– Ты иди, если спешишь, как найдем – отдадим.

Замерев посреди комнаты, она говорит:

– Они мне нужны сейчас. Именно они!

– А что такое-то?

Мира не отвечает, она бежит в ванную и, радостно схватив комочек кружев, убегает.

– Пока! – бросает она на прощание. – Проследи за Мирко, Рой. Я вернусь.

Дверь хлопает. Докурив сигариллы, мы с Роем начинаем одеваться. Мне хочется прояснить один момент, но я не знаю, как спросить, поэтому говорю напрямую:

– А я думал ты не по женской части, Рой.

– По сути, так оно и есть, но иногда… – он поднимает палец вверх, – иногда бывают исключения.

– И часто?

– Мира очень похожа на своего брата, слишком похожа, – объясняет он и надевает штаны «али-баба», – да и ты был рядом…

– Что ты вообще о ней знаешь? – нужно перевести тему. – Чего она так резво убежала?

Одно объяснение за другим появляются в голове. Все они не особо убедительные и кажутся мне совсем дурацкими. Ни одно из них не подходит под определение «истина», потому, когда я узнаю в этот вечер правду, она совсем не укладывается в голове.

– Пойдем, друг, покажу, коли интересно. Почему бы не продолжить приятный вечер?

В здании громко и душно. Кондиционеров будто совсем нет или хозяин экономит на электроэнергии. Не самый приятный клуб, здесь мерзко пахнет потом. Запах спермы разливается по туалетной кабинке, пока я мочусь. В соседней – шум и пыхтение, похоже, какой-то впечатлительный парень избавляется от возбуждения.

Насмотрелся на девушек, грациозно вышагивающих около шеста, вот и пришел. Тут много таких. Почти все кабинки стонут и пыхтят.

Один из стрип-баров Гоа. Ярко разрисованные go-go девушки и полуобнаженные стриптизерши.

Одна из куколок танцует яростно, виляя бедрами, ее глаза закрыты, похоже, она тащится от этого. Ей плевать, как на нее реагируют, для девушки существует только танец. Частая практика: выпускать танцовщиц под наркотой. Тело извивается вокруг пилона и медленно обнажается. Она соблазнительна и аппетитна, к тому же довольно молода. Жаль, не соображает ни черта.

Следующая девушка небольшого роста, немного злая и явно не самая симпатичная. Однако при тусклом освещении черты лица размыты и неясны. Ее светлые волосы достают до ягодиц, свет падает на лицо, и я четко вижу проколотую металлическим колечком бровь. Это Мира.

– Так она стриптизерша? – вырывается у меня.

– Именно, – подтверждает Рой. – И, как видишь, танцует весьма неплохо.

Ей, наверное, лет двадцать шесть или чуть больше, но, несмотря на это, фигура у нее потрясающая. И тут я вспоминаю, где видел ее раньше. Это же та самая девочка, которая расцарапала лицо Максу. Тогда ее волосы были короче, черты лица мягче, а тело чуть стройнее.

Мне хочется поделиться с кем-нибудь этим открытием, но никого нет. Во время танца она призывно смотрит прямо в глаза и танцует будто только для меня. Второй раз за вечер ее бюстгальтер оказывается у меня в руках.

Возвращается Мира уже в обычной одежде.

– Чтобы не пялились, – объясняет девушка. Следующий танец только через полчаса, есть время поболтать. Она мягко присаживается на краешек стула и спрашивает: – Не ожидал?

– Не ожидал, – честно признаюсь я.

– Что думаешь? – ее темно-зеленые глаза сверлят мои. Чуть склоняю голову набок. Для меня загадка, почему ей так важно мое мнение. Не важно, как я отношусь к ее жизненному выбору, я тоже не самый примерный человек, и не нужно долго копаться в моей биографии, чтобы найти довольно неприятные вещи.

– Мира, мне нужно кое-что рассказать тебе… – начинаю я и подбираю слова. Хочется выговориться и напомнить ей тот вечер. Может, посмеяться над тем, как она показала мне средний палец в метро. Рассказать про ублюдка Макса, немного про Киру. Все это время мне не хватало просто разговора по душам.

– Двенадцать лет назад ты работала официанткой в баре, так?

– Ну да, – подтверждает Мира, – мне было-то всего семнадцать лет, устроила на работу знакомая, нужны были деньги.

– Я видел тебя тогда, волосы были покороче, правда.

– Да? – произносит она. – Интересно… И что?

– Ну, забавный случай произошел. Мы сидели с другом, он неудачно пошутил, а ты ему в лицо вцепилась когтями, а потом в метро…

Ее сладкая улыбка мгновенно меняется и становится хищным оскалом. Глаза колючие-колючие.

– Тот придурок? – кричит она. – И ты вместе с ним! Да меня уволили в тот же день, и пришлось поголодать. Мать была больна и денег почти не было… Они были так нужны нам… тогда… Я тебя ненавижу, Женя!

Мира встает с места и быстро уходит. Бегу за ней и снова получаю пощечину.

– Не прикасайся ко мне! И вообще, держись подальше!

– Но, Мира, столько лет прошло…

Она останавливает меня жестом: резко проводит ладонью около моего лица и говорит:

– А я не забыла, как меня тогда, шестнадцатилетнюю соплячку, отчитали, и как моя мать… – ее лицо перекошено злобой. – Вали отсюда, я не хочу видеть твое лицо, пока танцую.

Меня буквально выталкивают из зала и ничего не остается, кроме как вернуться в свой грязный номер.

Глава IV

В лимузине

После этого я видел Миру всего пару раз. Первый – у Роя.

Мира пришла за братом и ужаснулась. Из его рта текла слюна, глаза были закрыты, он ровным счетом ничего не соображал. Жалкое зрелище. Из ее глаз текли слезы.

– Мирко! Мирко! Очнись…

Но он только блаженно покачивался и мычал. Похоже, в тот вечер она поняла для себя нечто важное и смирилась.

– Мирко! Дай и мне немного, нужно делиться с сестрой! – говорит она.

Ее брат лежит полумертвый в комнате Роя и пытается что-то сказать, но не может.

– Мирко! – верещит она. – Нехорошо так поступать! Я тоже хочу!

Мне неприятно на это смотреть. Из колкой девушки, которая всех презирает, она превращается в обычную наркоманку, и это совсем не привлекательно.

Еще одна встреча произошла в моей же клетушке, куда она ворвалась.

Возраст – пятьдесят с лишним.

– Евгений, ты Роя не видел? – орет Мира через дверь. – Он больше нам не продает! Говорит, скопытимся. Я не верю ему, Евгений! – важничает Мира.

Смотрю на нее сквозь замочную щелку, она совсем раскисшая сидит на полу и разговаривает то со мной, то со стенами. Из прекрасной девушки она превратилась с бесцветное существо с кругами вокруг глаз и впалыми щеками. Из ее носа течет. Противно.

Впускаю, беру под локоть, усаживаю на кровать, Мира падает на подушки с открытыми остекленевшими глазами. Что-то шепчет.

Ложусь рядом, наклоняю ухо к ее лицу, чтобы услышать.

– Женя, – молит она, – Женя, где мой брат? Где мой брат?

– Не знаю, – признаюсь я.

– Как же не знаешь? Наверное, у этого придурка Роя опять?! – она поворачивает голову и радостно вопит: – Мирко! Мирко! Иди сюда, пойдем домой! Забери меня, братец! Я так хочу уехать…

Ее зрачки широкие-широкие, как две покрытые тенью планеты. Смотрю туда же, куда и она, в дверях никого нет.

– Мира, – говорю я, – ты уверена, что Мирко там стоит?

Она не отвечает, только протягивает руки перед собой и улыбается:

– Мирко, как хорошо, что ты пришел.

– Его здесь нет. Тут никого нет, кроме меня и тебя, – спокойно объясняю я. Похоже, она чего-то опять наглоталась.

– Нет, нет, он есть, он… – она опять неразборчиво шепчет. – Женя, я…

Наклоняю ухо к самым ее губам и прислушиваюсь. Никаких слов, только неровное дыхание. Неожиданно резкая боль пронзает мое ухо. Кричу и подношу к нему руку. Смотрю – на пальцах кровь.

– Мира, что с тобой?!

Она выплевывает на пол что-то совсем небольшое, но нужное мне, и говорит:

– Мразь, ты мразь! Рой паскуда! Вы все жалкие наркоманы, вы все ненавидите моего брата!

Я хочу ее поймать, но она встает и убегает из комнаты вон. Подхожу к двери, запираюсь на ключ. Оглядываюсь. Около кровати лежит крохотный кусочек моего уха. Кровь сочится по пальцам. Неожиданно о дверь ударяется человеческое тело. Это Мира, как птица, бьется о стекло, так она с силой бьет в дверь плечом и вопит:

– Убью вас всех!

Ухожу в душ и запираюсь изнутри. Промываю рану.

Нужно найти врача. Но для этого придется переждать приступ бешенства Миры.

Ложусь в обшарпанную ванну, обливаю ухо перекисью водорода и под крики наркоманки засыпаю.

Мне снится странный сон. Я под водой, в Ледяном озере, что в Гималаях. Мимо проплывают индийские боги в ярких одеждах и мелкие серебряные рыбки. Кажется, мне говорили, что в Ледяном озере нет рыб…

Все вокруг радужное и красивое. Вдали виден вход в пещеру. Свет из нее мягкий и теплый. Делаю движения руками и плыву к ней, моя шапка и очки давно слетели с головы. Заплываю внутрь и оказываюсь дома – в своей кухне. Сижу на стуле и смотрю, как моя любимая Кира готовит вафли. Теперь я могу сказать, что счастлив! Она жива, моя любовь здесь – передо мной, с теми же рыжими волосами и червоточинкой в сердце! Фикусы зеленеют на окне, и кошка трется о ноги Киры. Ее лицо беззаботно и радостно.

Может, все, что произошло, – просто сон? И не было никаких гор и странностей с возрастом? Сны бывают почти неотличимы от реальности. Это, должно быть, все приснилось мне – вся эта ужасная жизнь… Значит, мы еще не ссорились, и все ужасы только причудились. Она мне не изменяла! Конечно! Это все моя больная фантазия! Просто ревность! И Макс не подонок. Во мне зарождается желание. Я люблю эту женщину и жутко соскучился по ее теплу и ласке!

– Кира, Кира, я люблю тебя! – кричу я, обезумев от счастья. – Иди ко мне, родная! Я хочу, чтобы мы поженились, Кира! Все не находил времени сказать, а потом ты уме…

Лучше не пугать любимую женщину своими выдуманными бреднями, схожу к врачу, пропью курс таблеток, и все пройдет. Наверное, нервное.

Она не оборачивается, опускает крышку вафельницы на тесто и что-то бормочет под нос.

– Кира… как ты и мечтала… детка. Сыграем свадьбу, слетаем в свадебное путешествие… Твоя мама пускай хоть целый поезд родственников созывает – я не буду против! – сгоряча обещаю я.

Наконец она поворачивается ко мне. Я вижу лицо, но это не ее лицо. Это лицо Миры. Оно зловеще улыбается и говорит:

– Я согласна.

Кошка Киры яростно шипит и грозно мяукает. Животное прыгает по комнате и бросается на стены. Окна исчезают, комната пылает огнем, это продолжается несколько секунд, потом свет гаснет. Затем резко включается, и мы оказываемся в лимузине.

Рядом со мной опять Кира в свадебном платье, она улыбается и прижимается ко мне всем телом.

– Я так счастлива, – нежно щебечет она.

Не понимаю, что происходит. Может, все в порядке, а у меня просто какое-то нервное расстройство? Нужно это выяснить.

Мы набираем скорость.

– Можно помедленнее? – говорю я, но водитель молчит и разгоняется еще сильнее.

– Кира, любимая, скажи, я не вел себя в последнее время странно?

Она удивленно смотрит на меня:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, какие-нибудь слова или необдуманные поступки? Нет?

Невеста морщит лоб и молчит. Это продолжается довольно долго.

– Кира, ты чего? – наконец спрашиваю я.

Она резко разворачивается и швыряет свадебный букет мне в лицо.

– Ты просто не хочешь жениться на мне! Ты просто жалеешь, что сказал тогда это! Вот и все! Странные поступки… – бурчит она.

Обнимаю ее и пытаюсь успокоить, но она вырывается, шипит как кошка, смотрит на меня страшными глазами, бьется в истерике и, открыв дверь машины, выпрыгивает. Скорость огромная, мы будто летим. Шансы на жизнь равны нулю. Не знал, что лимузины способны так быстро перемещаться.

– Нет! Кира! Стой! – ору я что есть мочи, но поздно.

Дверь болтается на ветру и никак не может закрыться. Придерживаю ее рукой и выглядываю: Кира летит в небо, держась за фату, как за парашют. Из-под платья торчат огромные чешуйчатые ноги и ярко-фиолетовый драконий хвост.

Закрываю дверь и, обхватив голову руками, сгибаюсь пополам. Висок пульсирует.

– Ничего не понимаю, – произношу я вслух.

Чья-то рука касается моего плеча. Вздрагиваю и отпрыгиваю к самому окну.

Рядом сидит, как ни в чем не бывало, Кира.

– Ты чего такой дерганый?

– Кира! – ору я. – Что происходит?!

– Мы едем жениться, что еще может происходить? – сама мисс Невозмутимость. Аккуратными наманикюренными пальчиками расправляет кружевную фату и, будто ничего не было, спрашивает приторно-заботливым тоном: – Что с тобой, любимый?

Сейчас мне кажется, что я псих, что вся моя жизнь придуманная. Не могу понять, что происходит на самом деле. Нужно успокоиться.

– Я болен, Кира, мне кажется, я очень болен.

– То есть мы не женимся? – говорит она сокрушенно. – Я так и знала. Не удивил.

– Ну, конечно, женимся, – уверяю ее я, но она меняется на глазах.

Вместо тела у нее рыбий хвост, голова не ее. Теперь это огромная голова Миры с острыми зубами пираньи.

Мы в озере, она сейчас на меня набросится.

Быстро гребу вверх – к свету, но не успеваю. Она хватает меня, и опять я вижу собственную смерть.

Открываю глаза. Я весь потный и липкий. Лежу на своей кровати в дешевом индийском отеле. Или нет? Где я?

Глава V

Что дальше?

Медленно реальность опутывает меня своими нитями, и я понимаю, что либо сильно болен, либо произошедшие за последние годы события – теперь и есть моя жизнь.

После пробуждения комната принимает привычные очертания. Резким движением поднимаю корпус и безостановочно тру глаза, чтобы прогнать от себя остатки сна и быстрее влиться в реальность. Приседаю на корточки около двери, смотрю сквозь замочную скважину – Миры, слава богу, нет. Только убедившись в том, что спятившая от наркоты девушка снова не набросится на меня, открываю дверь и высовываю нос в коридор. Подхожу к номеру двенадцать и аккуратно стучусь. Никто не отвечает.

– Рой, – тихо зову, – это Евгений, открой.

– Ты один?

– Да, никого нет, открой же!

Замок с той стороны щелкает, и я попадаю внутрь. Комната как будто стала больше. Не понимаю, с чего бы это. Осматриваю пустые стулья, потертый диван, на котором тоже никого нет. Обычно здесь куча народа, все сидят и торчат. Сегодня ни одного, поэтому пространство кажется шире. В комнате только мы вдвоем и больше никого.

– А где все?

– Не важно.

– Ты, кстати, не видел эту ненормальную? – опасливо интересуюсь я и быстро закрываю дверь на замок. На всякий случай приставляю стул.

– Миру-то?

– Да, ее. Она мне кусок уха откусила.

– Ее можно понять, – бросает Рой.

Начинаю раздражаться. Что происходит? И Рой, что ли, против меня? Будто целый мир сговорился.

– А в чем, собственно, дело?

– У нее сегодня утром умер брат, прямо вот тут, – поясняет Рой и затягивается сигариллой. – Я сегодня съезжаю, а то вдруг она еще раз ко мне наведается.

На щеке Роя глубокие царапины. На некоторых застыли капельки свежей крови.

Мне нужно что-то срочно делать. Меня часто видели с Роем, вдруг его грешки решат повесить на меня? Судорожно обхватив голову руками, думаю.

– Хорошо, Рой, я тебя, конечно, не сдам, но на какое-то время потеряюсь.

Он понимающе кивает и говорит:

– Конечно, друг. Разъедемся, только местный номер мой запиши, вдруг чего.

Покорно беру протянутый листок и выхожу.

Теперь нужно думать, куда ехать дальше.

Передо мной стоит услужливый индус в выцветшей от солнца одежде, на вытянутой руке он держит огромный поднос. Его фигура изображает позу покорности и услужливости. На металлическом блюде красный окунь, зубастый морской дьявол, небольшая акула, множество креветок разных размеров и огромный лобстер с перевязанными клешнями. Усики движутся, тело неподвижно. Клешни во льду, он даже не пытается ими шевелить, наверное, понял – бесполезно.

Самое лакомое на Гоа – это акулы. Настоящий деликатес! По сравнению с их мясом мясо любой другой рыбы пресное и безвкусное. Хотя все это великолепие из рыбного ассорти выглядит довольно привлекательно.

– Акулу, пожалуйста, – заказываю я.

Официант уносит блюдо с выложенными на нем свежими морепродуктами.

Сейчас мне кажется, что жизнь прекрасна, и желать лучшего – богохульство. Мне семьдесят пять лет. Время опять побежало. Видимо, эффект с остановкой жизненных часов был временным. За то время, что мы не виделись с Роем, я многое успел повидать, много где жил и испытал немало радости. Из всех историй я расскажу только одну, ту, что и по сей день пробуждает во мне тяжелые воспоминания. Конечно же, детали будут сглажены. Хочется побыстрее забыть все это, но кратко все же придется поведать о причине моих заслуженных терзаний.

Стариком я снимаю неплохие отели и разрешаю себе жить на широкую ногу. Персонал считает, будто я богатый турист, напичканный деньгами, поэтому с радостью выполняют мои маленькие прихоти.

Когда приносят поджаренную на гриле рыбу, выдавливаю на нее лайм и с удовольствием жую. После обеда плачу по счету и, оставив вещи на берегу, захожу в море. Волны спокойные и одинаковые. Шаги по белому песку к шезлонгу. Вытягиваюсь на солнышке, смотрю на мир сквозь щелки глаз. Мимо меня проходит нищенка с тремя детьми. Не обращаю внимания, они прохаживаются тут ежедневно – всегда одни и те же. Владельцы отелей ничего не могут поделать.

Нищенка останавливается около загорелой барышни в белом купальнике и протягивает ладонь, второй рукой указывает на рот. Около нее стоят двое ребятишек, а к спине привязан третий – самый младший. Женщина опускает глаза и покорно роется в кошельке. Нищенка жадно за ней наблюдает. Достав пару монеток, туристка кладет их в ладонь и отворачивается. Отворачиваюсь и я.

Закрываю глаза и, разогретый солнцем, дремлю спокойным сном, какой бывает после плотного обеда. Будят меня крики той самой туристки. Она что-то говорит подошедшему к ней, вероятно, мужу, и активно жестикулирует. Насколько я понимаю, у нее украли кошелек. Невелика беда, в следующий раз умнее будет. С возрастом меняется не только тело, но ход мыслей. В семьдесят пять кажется, будто я утратил способность удивляться. Пропажа кошелька – сущая мелочь.

Вечером решаю прогуляться. Тело опять меняется, и теперь нужно либо ждать, либо менять отель. Мне нравится ходить по джунглям. Местные протоптали дорожки, и теперь идти можно практически беспрепятственно. По дороге попадаются термитники и растения с колючками. Аккуратно обхожу их. Единственное недоразумение – не замеченная мною паутина с небольшим пауком. Стряхиваю его с головы и иду дальше. Справа шумит вода. Я знаю, что через несколько минут выйду к глубокому ручью. В него лучше не заходить – там есть пиявки.

Ветка, отделяющая меня от вида на ручей, бьет в глаз. Отвожу ее рукой и смотрю вперед: передо мной стоит девушка. Довольно загорелая и хрупкая, с прямыми черными волосами. Она оборачивается на шум, на ее лбу я различаю точку.

За время пребывания в Индии – с тех пор, как я последний раз видел Роя, – прошло года два, я немного выучил местный язык.

– Добрый день, – говорю я по-индийски.

Индианка с ужасом смотрит на меня и, подхватив свое ярко-желтое сари, убегает. Все женщины в Индии ходят в этих сари – длинной блестящей ткани, в которую они заворачивают свои тела. Когда я выхожу на улицы, чувствую себя в райском саду: вокруг порхают радужные птицы, которые даже не смеют смотреть на меня. Один взгляд на чужого мужчину и – наказание. Если кто заметит.

Но здесь, в джунглях, никого, кроме нас, нет. Потому я беспрепятственно столкнулся с этой женщиной взглядом, более того, мы с минуту беспрепятственно и пытливо рассматривали друг друга, потом она резко вскрикнула, как испуганная птица, и убежала. Надеюсь увидеть ее еще раз. В Индии мало привлекательных женщин, но эта настоящая красавица.

Делать мне нечего. От праздной бездельности каждый день по изведанной тропе хожу к реке в надежде еще раз увидеть ее, быть может, поговорить.

Через несколько дней она опять появляется (все так же одна) и опасливо смотрит вокруг. Видит меня и тут же разворачивается, но я кричу ей:

– Не уходи, не трону!

Мне казалось, это подействует, но не тут-то было. Она опять сбегает от меня.

В следующий раз встречаю женщину уже через неделю. Завидев меня, она, как ни странно, остается на месте и что-то напевает на своем наречии. Песня мелодичная и ласковая. Поет и смотрит в сторону, будто заигрывает со мной.

Подхожу к ней, сажусь на камень неподалеку. Она не двигается и все так же продолжает петь. Внимательно рассматриваю ее. Мой возраст – тридцать девять. Каждый раз, как мое тело претерпевает сильные изменения, приходится переезжать в другую гостиницу.

В последней я остановился всего пару дней назад. Она находится недалеко от предыдущей, поэтому я могу проделывать все тот же путь к ручью.

Девушка не двигается, но песня затихает.

– Что такое? – спрашиваю. – Красиво поешь.

Она давится смехом и потому не может продолжать.

– Я видела, как ты меня каждый день караулишь. Зачем?

Что ей ответить? Правду? А вдруг убежит опять?

– Понравилась ты мне, – простодушно отвечаю я.

Она пытливо смотрит, но потом говорит:

– Ты тоже мне понравился. Красивый.

Из джунглей доносится крик.

– Мне пора, – говорит она и в спешке уходит. – До завтра.

– Стой! Как тебя зовут?

Ответом мне служит тишина.

Глава VI

Пылающая птица

– Видья – это значит «званная», – серьезно говорит женщина.

Около ручья свежо и прохладно. Здесь никого нет, кроме нас, птиц и насекомых.

– Ты ведь замужем, так?

Видья сильно рискует, разговаривая со мной. Случись это в городе, ее бы уже давно наказали, но здесь ничего не грозит ни мне, ни женщине. Вероятность, что сюда придут ее соседки, конечно же, есть, но она совсем небольшая. В это место редко кто заглядывает. Нужно идти через джунгли минут двадцать, прежде чем придешь к ручью, и еще завернуть в нужном месте.

– Замужем, – подтверждает Видья, – но муж меня не любит, его сердце принадлежит другой женщине. Она оказалась бездетна, поэтому ее вернули в семью.

Видья говорит это непринужденно и даже просто, будто так и должно быть. В новой семье молодую женщину никто не любит, поэтому она сбегает сюда и проводит много времени у ручья. Как я узнал, ей за это частенько попадает, но чаще все же сходит с рук.

– Неужели совсем не на кого положиться?

– Свекровь упрекает постоянно и чуть что – сразу кричит. Здесь, в этом лесу, мое укромное место.

– А кто вчера звал тебя?

Вчерашним днем нашу маленькую идиллию чуть было не нарушили. Девушка лежала у меня на руках, я целовал ее шею, радостно слушал птиц, и вдруг совсем недалеко от нас кто-то испуганно вскрикнул.

– Сестра мужа. Она иногда приходит за мной.

– Ты не боишься, что она выдаст тебя?

В ее глазах мелькает грусть.

– Мне уже ничего не страшно. Я просто хочу хорошего отношения и, может, даже любви. На что молодость, если нет в ней чувств – ярких, пылающих, словно хвост дикой птицы? – с жаром говорит девушка. – Да и не выдаст она меня, я знаю ее тайну.

Наклоняюсь к этой полудикарке, которая вдруг заговорила словно герцогиня, и нежно целую в губы. Сначала Видья сопротивляется, но затем неуверенно отвечает.

– Меня никогда не целовал так муж, – задумчиво заключает она. – А ты многих целовал?

Не думаю, что нужно отвечать правду. Правда может обидеть ее и разбить то чувство, которое девушка посеяла в своем молодом и потому слабом сердце.

– Не многих, – вру я.

Теперь мы встречаемся несколько раз в неделю. Она совсем перестала меня дичиться. Никаких договоров и встреч вне этого места. Видья настояла на том, чтобы я пообещал не пытаться переходить границы. Встречи только тут, и то, если у нее получается улизнуть из дома. Иногда я не прихожу, иногда не приходит она.

У нас ни разу не заходило дальше поцелуев. Пока что я сдерживаюсь. Лишь начинаю задирать ей юбку, и она теперь даже не сопротивляется, но тут же останавливаюсь. Под тканью на ней еще и легкие штаны. Это возвращает меня к реальности, пьянящее чувство свободы испаряется. Спать с замужней индийской женщиной нельзя, даже если она сама не против. У них это под строгим запретом и жестоко карается, проблемы мне не нужны.

– Видья, я не думаю, что это хорошая идея.

Она умоляюще на меня смотрит. Во взгляде и печаль, и мольба, против такого очарования сложно выстоять. Тогда я говорю:

– Близости у нас не будет, но я сделаю то, что твой муж наверняка никогда не делал. Сними с себя эти штаны.

Она безропотно покоряется и развязывает тугой узел веревки, служащей ей поясом.

Легким движением опрокидываю ее и давлю на грудь:

– Лежи и не шевелись.

Сам целую девичий живот и спускаюсь ниже. Под прикосновениями губ она вся трепыхается и подергивается, грудь высоко вздымается. Глаза крепко зажмурены, лишь рот чуть приоткрыт: из него вырываются тихие стоны наслаждения.

В этот день я провожаю ее до конца джунглей. На прощание она нерешительно целует меня в губы и уходит. Интересно, где же живет Видья? Решаю проследить за ней, чтобы узнать, где ее дом. Буду приходить к ней в своих других обличиях, чтобы никто ничего не заподозрил. Прогуливаться мимо и смотреть, как она работает во дворе, любоваться ею.

На следующий день просыпаюсь мальчиком. Встаю и бегу на море, целый день плещусь в волнах и играю. Вечером решаю прийти к ней. В таком виде я могу беспрепятственно смотреть на Видью сколько угодно, и никто этого не запретит, и, конечно, не увидят в детском любопытстве ничего постыдного.

На заднем дворе стоит толстая женщина с длинной толстой косой ниже пояса и еще одна – более молодая. Они горячо о чем-то шепчутся.

Решаю остаться здесь и смотреть, что будет дальше. Выходит моя Видья. Но не жизнерадостная и красивая, а печальная. Она бредет вдоль забора и с тоской смотрит впереди себя. Неожиданно одежда на ней вспыхивает. Волосы загораются ярким пламенем и факелом освещают пространство вокруг. Кричащая женщина несется по саду, как мифическая птица Феникс, разбрасывая огонь. Потом бросается на землю и отчаянно катается по ней. Но поздно. Волосы сгорели до самого основания, лицо обезображено. Она все еще дергается и пытается жить, но уже спустя несколько минут затихает. Я знаю, она еще дышит, но уже не двигается. Это просто болевой шок: Видья без сознания.

Улицу пронзает крик. Мой крик. Я чувствую себя таким же беспомощным, как в ту ночь, когда к Кире пришел Макс, а я ничего не мог с этим поделать. Беспомощный ребенок.

Ко мне кидаются женщины – видимо, они считают, будто я виновник, но я бегу от них в джунгли. Прочь! Прочь отсюда!

Глава VII

Садху

Моя бедная Видья! Это я сгубил тебя. Теперь я решаю бросить все и скитаться по свету. Отныне я запрещаю себе любить кого-либо, необходимо пытаться очиститься духовно, опустошить себя. Может, так мне удастся спасти себя и всех тех несчастных, которые пытаются любить меня. Женщины несчастны со мной, их преследует смерть.

Сейчас я мучаюсь дизентерией. Ужасно выгляжу и источаю мерзкий запах. Ходячий мешок с костями. Скитаюсь по улицам, как всеми покинутый бродяга. Меня шатает из стороны в сторону – лихорадка, нужно остановиться и дать телу отдохнуть. Сажусь около пыльной дороги, рядом сидит беззубый индус в оборванной одежде. Краем глаза замечаю, что он наблюдает за мной.

Я встретился с ним в городе N. Тут полно нищих.

Поворачиваюсь к нему, хочется поболтать:

– День добрый.

– Ты погряз в грехах, – только и говорит он и отворачивается.

Меня раздражает его напыщенность и самоуверенность. Наверное, у самого за плечами вагон разных пакостей. В сложившейся ситуации есть что-то театральное. Принимаю его игру:

– И что дальше?

– Нужно очистить карму, – отвечает он.

Я и без него знаю про карму. Молчу и жду, что этот самонадеянный оборванец скажет дальше.

– Иди искупайся в Священном Ганге, – говорит он. – Я направляюсь сейчас туда, могу взять с собой. Мне было видение, что ко мне присоединится странник.

Почему бы и нет? Может, тогда все это прекратится?

– Хорошо, старик, где ближайший автобус, или ты решил дойти до Великого Ганга на своих двоих?

* * *

В реке женщины полощут белье, моют волосы и вычищают грязь из-под ногтей. Они с ног до головы закутаны в свои разноцветные сари, как куколки в коконы.

Около берега, на другой стороне реки, сидит раздетый по пояс мужчина. Его ноги скрещены, а руки положены на колени, пальцы направлены вверх. Он качается из стороны в сторону и закатывает глаза. Все это он проделывает молча. При этом лицо его выражает страдание и боль, будто некто забавляется и непрерывно тычет его иголками.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Один из нас, еще один садху, – улыбается мой старик.

Чудные эти садху. У них есть свои собственные религиозные течения. Различаются садху по жизненной философии и одежде.

– После смерти жены я решил посвятить всю свою жизнь Богу, – отвечает он – мой старик – на заданный мною вопрос: когда с ним произошло все это, то есть прозрение?

Я знаю о нем немного. Его семья погибла, и он решил бросить привычную жизнь. Садху не работает, а просит милостыню; не разрешает себе есть ничего лишнего и ограничивает себя во всем – даже в женщинах или другой семье.

На нем выцветшая оранжевая одежда. Сейчас он сливается с толпой таких же садху. Весь путь к Гангу мы проделали пешком. Два с половиной месяца ходьбы, скитаний и плохой еды. К тому времени, как мы доходим, я сам стал похож на оборванца. По сути, так оно и есть.

– Я сжигаю не только свою карму, но и карму всего общества, – объясняет мне старик. – Люди почитают меня.

Забраться на достигнутую нами высоту можно было на автобусе, но старик убедил меня проделать путь пешком.

– Я предан своей вере, – говорит он.

Мы пришли из города ***. Просили на улицах и пляжах подаяния и, наконец, дошли. Отходим в сторону. Садху покрывает свое тело пеплом.

– Это в знак отречения от всего, – говорит он.

Старик не индус. Он мой старый друг Рой. С тех пор, как подожгли Видью, прошло лет двадцать. Я не старею и не умираю. Настоящий возраст – пятьдесят два.

Мы столкнулись с ним тогда на остановке, и он убедил меня пойти к Священному Гангу. Мне было все равно, как жить дальше, поэтому я быстро решился.

Мы умываемся водой из реки, Рой ее даже пьет.

В детстве река Ганг представлялась мне широкой и величественной. Я думал, что в ней плавают крокодилы и находится она где-то очень далеко, так далеко, что мне никогда не представится возможность увидеть ее.

Сейчас я перед ней. Стою около кучи мусора и детально рассматриваю свою детскую мечту: повсюду валяются глиняные горшки, прозрачные пакеты и бутылки. Разноцветное тряпье плавает по поверхности священной реки.

К нам подходит индус, он осматривает одежду Роя и качает головой. За двадцать лет Рой стал очень худым, его кости торчат, ребра, обтянутые сухой кожей, выпирают так сильно, что становится страшно. Ноги сделались настолько тонкими, а глаза впалыми, что это подобие живого, мыслящего и способного чувствовать существа обычному человеку покажется мерзким. Рой похож на меня, можно сказать, телами мы близнецы. Если его голову приставить к моей или любому другому индусу, разница будет нулевая. Все мы ходячие скелеты.

Но местных не обмануть ни смуглой кожей, ни дистрофией. Туристы, конечно, ведутся. Черты лица у Роя все же не как у индуса, если то, что от него осталось, можно назвать лицом.

– Прогулка? – спрашивает лодочник.

Похоже, Рой оскорблен тем, что его до сих пор принимают за туриста и обращаются соответственно. Садху закрывает глаза и берет себя в руки.

– Да, пожалуйста, – говорит он.

– Вас двое?

– Двое.

Лодочник называет положенную сумму, мы роемся в складках одежды. Достаем монеты и отдаем ему.

Чтобы сесть в лодку, необходимо ступить в кучу мусора и по колено зайти в воду. Так мы и поступаем.

В лодке нам рассказывают про богиню Гангу.

Мы не слушаем то, что и так уже знаем, а только внимательно смотрим по сторонам. Мимо проплывают радужные пузырьки шампуня, выбившиеся из венков подгнившие цветы и мелкий мусор, наподобие целлофановых пакетов, цветной бумаги из-под продуктов и прозрачных бутылок.

Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что это и есть та самая величественная река, которую все так почитают. Ведь для индуса смысл жизни – прийти сюда и совершить священное омовение.

Неожиданно из воды что-то высовывается: серая масса с отрывающимися полосками кожи.

– Что это? – в суеверном ужасе спрашиваю я.

– Они верят, что те, кто бросит прах в реку, обретут вечное спасение, – объясняет мне Рой.

– По-твоему, это прах? – указываю я на труп.

– Нет же, это останки.

Лодочник тычет пальцем на небольшое здание:

– Это ***. Там кремируют людей, и затем родственники развеивают прах над рекой. Правда, не у всех хватает денег, потому приходится сжигать труп наполовину или не делать этого вовсе.

Это то, что я понимаю из его длинной речи на ломаном английско-русско-индийском. Я давно не разговаривал на русском, лучше бы он изъяснялся на родном наречии, которое за долгие двадцать лет скитаний по Индии я научился понимать. Сейчас я грязный сорокалетний дистрофик.

– Не сжигают детей и беременных женщин, так как они безгрешны, – добавляет он.

Около нас проплывает раздутая от воды женщина. Ее лицо синее, глазниц нет, а огромная грудь, объеденная рыбами, оголена.

– Мы не скрываем, что Ганг загрязнен, – говорит индус, наблюдая за нашими искаженными лицами, – однако виной тому не люди. Это все заводы, скидывающие отходы в Священные воды Ганга. Мы – простой народ – не виноваты. Правительство – всему причина.

Я думаю о том, что можно винить кого угодно, кроме себя. Так же поступал и я раньше, но не теперь. Пришла пора возмездия. Судьба отыгрывается на мне. Уже много лет я еженощно мучаюсь кошмарами, в которых мне видится Кира, Мира с ее погибшим братом и бедная Видья. Это люди, которым я испортил жизнь. Взявшись за руки, они водят вокруг меня хоровод, а я сижу на земле и снизу смотрю на мертвые лица.

Течение укачивает меня. Мимо проплывает лодка с завернутым в праздничную ткань человеком. Но это уже не вызывает бурной реакции. Люди в нашей лодке только провожают бывшего человека глазами.

– Наверху река Ганг берет свое начало. Там вода молочного цвета… Только самые верные паломники поднимаются туда.

Настороженно смотрю на радостное лицо Роя. Видимо, нам предстоит долгий путь вдвоем.

– В Ганготри, – отвечает лодочник, – там, где Ганг берет свое начало. Это высоко в горах.

Глава VIII

Река жизни

Мы в Ганготри. Высота три тысячи метров. Перед моими красными от болезни глазами – ледяной поток и люди, черпающие воду руками. Некоторые моют голову, другие же плещутся, как дети, разбрызгивая священные капли на не менее священные камни.

Рой настоял на том, чтобы мы пошли сюда пешком. Это было совсем не просто, но мы дошли.

– Смотри, тут вода молочного цвета.

– Да, – подтверждает Рой, – так и должно быть. Ганг – дочь гор. У гор снежные вершины, поэтому река белая, как молоко. Вода, дарующая жизнь.

Эта версия не кажется правдоподобной, но приходится поверить в нее, ведь другого объяснения нет. Мы купаемся в реке и пьем воду, тут она и правда чистая и приятная на вкус.

Когда солнце заходит, людей становится меньше. Мы сидим в тени дерева и наслаждаемся вечерней прохладой. Мой спутник предлагает еще раз сходить к реке.

– Говорят, если испить воду у истока Ганга, будешь жить сто лет, – говорит Рой и жадно пьет.

На этот раз я воздерживаюсь. У меня нет желания жить вечно. Если бы вместо воды был яд, я бы без колебаний зачерпнул его.

С наступлением ночи ложимся спать под деревом. Комаров здесь, к счастью, почти нет.

Последующие несколько месяцев спускаемся по реке вниз, и каждый раз Рой становится молчаливее. Он пьет воду и делает священные омовения.

На мои вопросы товарищ отвечает только, что близок к познанию истины. Идет время, мы не останавливаемся и продолжаем путь. Иногда к нам подходят люди. В основном туристы. Они спрашивают советов, и Рой, конечно же, дает ответы. Часто это полная чушь – то, что он говорит, но люди все равно отходят от нас с просветленными лицами и с благоговением, если не сказать – с почитанием, желают просветления и долгой жизни.

Туристы принимают нас за индусов.

В один из дней садху просто ложится на землю и больше не встает. Привычка не обращать внимания на его странности берет вверх. Например, на его неподвижность. Возможно, он впал в нирвану или крепко заснул. Но проходит день, и я, наконец, подхожу к нему. Дотрагиваюсь и переворачиваю. Лицо уже окаменело и начинает высыхать. Обтянутые мертвой кожей кости.

– Рой? – он молчит. – Рой! – кричу я. Все та же тишина.

Мне не остается ничего, кроме как смириться и тащить его к реке. Одежда нагрелась от солнца, до нее неприятно дотрагиваться. Приходится брать его за ноги и тянуть. Я думаю, он бы хотел именно этого. Поднять его на руки я не в силах, поэтому, чтобы доставить друга к реке, уходит около часа.

Встаю на колени и с силой толкаю Роя руками. Наконец он в воде. Еще несколько минут усилий, и я вижу, как садху уплывает прочь.

Мне не удалось бы сжечь тело, но я сделал то, что должен был сделать, – сбросил останки в Священную реку. Тело Роя понесло течение, и скоро он скрылся из виду, а я остался на берегу размышлять о своей собственной жизни, которая стала моим проклятием.

Иногда мне кажется, что я никогда не смогу умереть, что все это чье-то проклятие. Неудачная шутка.

– Что же дальше? – задаю я себе вопрос. – Что мне делать теперь? Я не стал верующим, не получил ни просветления, ни ответов. Что дальше?

Река делает поворот, и вновь над водой виден старый друг. Сижу около берега Ганга и наблюдаю за тем, как Рой отправляется в последнее путешествие.

В этот момент, когда я смотрю на его тело, мне открывается нечто. Просветление, которого я так долго ждал. Это ответ на все вопросы. Ложусь на землю и закрываю глаза. Нужно пойти к Ледяному озеру и окунуться туда еще раз. Я либо умру, либо все вернется назад. Моя новая теория, я верю в нее, иначе жизнь будет казаться совсем бессмысленной. Должна быть у человека цель, подойдет даже теоретическое и недоказанное предположение.

Теперь я занимаюсь тем, что восстанавливаю физическую форму. Чтобы подняться на такую высоту и дойти до озера, нужны силы. Через несколько городов – граница с Непалом. Необходимо раздобыть деньги, чтобы купить одежду, отъесться.

Ловлю рыбу и спускаюсь вниз по реке. Через несколько городов нахожу нужного мне человека. Он стоит, повернувшись спиной, и наблюдает за водой, затем улыбается и тянет сеть. Как только человек затаскивает полную сеть рыбы, я осмеливаюсь заговорить с ним.

– Здравствуйте, мне нужна работа. Я готов работать сколько скажете и за любые деньги.

– Зачем тебе? – спрашивает он, доставая рыб из сети. Около его ног пробегает выдра. Она юркая и веселая.

– Куда это ты? – обращается он к ней и ловит руками. Животное не сопротивляется. Рыбак дает ей одну рыбешку и сюсюкается с ней, как с ребенком. Только когда он привязывает поводок, поворачивается в сторону, видит меня и удивляется. Затем вспоминает и повторяет заданный вопрос.

Отвечаю, что мне нужно в Непал. Нет смысла кривить душой и что-то придумывать. Для похода необходимо заработать долларов двести пятьдесят. Помимо снаряжения, куплю еще и телефон. Мой потерялся. В Петербурге сдается квартира, но денег давно не присылали. Может, они решили, что я умер? Или умерла тетка и больше некому заниматься делами?

Выслушав меня, рыбак задумывается, затем жует губами, будто пробуя рассказ на вкус.

– Хорошо, – заключает он, – хочешь подняться к Ледяному озеру, это твое дело. Не думаю, что мы встретились зря.

В Индии все верят в карму и считают, что нет случайных встреч. Вся ответственность лежит на богах. Так я получаю работу. Теперь я рыбак: встаю рано утром, чтобы наловить побольше рыбы и по выгодной цене продать.

Как-то раз я спросил товарища о семье. Почему до встречи со мной он рыбачил один? Есть ли у него дети?

– Мою семью разорвал бенгальский тигр. Как-то раз я ушел, вернулся, а никого нет. Только кровь и это животное посреди комнаты догрызает младшего сына. Жена умерла от родов за несколько недель до этого. Дочь замужем, редко видимся, да и не тревожить же ее. Теперь она принадлежит другой семье.

Пять месяцев мы вместе ловим рыбу. У него есть выдры, которые загоняют добычу в сеть.

– Это очень удобно и прибыльно, – хвастает он, – тебе повезло работать у меня.

Я и сам это знаю. Зарплата не самая высокая, большую часть индус забирает себе. Когда я накапливаю нужную сумму, говорю, что настала пора уходить. Он не настаивает и не задает лишних вопросов, только грустно улыбается и желает хорошего пути. Мы привыкли друг к другу за эти месяцы, и сейчас жаль расставаться.

Один раз, помню, спустились вниз по реке. Там течение не такое сильное, вода спокойная и прозрачная.

– Здесь большая рыба водиться должна, – объясняет индус, – но ее только на удочку поймать можно.

После получасового молчания меня начинают одолевать сомнения. Но судьба, как обычно, доказывает, что я неправ. Зрачки расширяются, тело деревенеет, и вот я уже, сам не помня себя от страха, ору что есть силы:

– Убираемся отсюда!

Индус щурится и смотрит на другой берег реки. Открыв пасть, там бездвижно лежит крокодил, половина его туловища в воде. Сквозь чистую воду я вижу, какой он огромный. Метров пять, не меньше! Его чешуйчатое тело пугает и говорит мне, что смерть близка. Сейчас он услышит нас и рванет с быстротой молнии. Кажется, я доживаю последние минуты жизни, и время, о котором я так молил всех несуществующих богов, наконец пришло.

Индус хлопает меня по плечу и смеется.

– Это не тот крокодил, которого нужно бояться, – объясняет он. – Смотри, какая у него пасть узкая, не проглотит. Видишь, на самом конце шишка?

– Да…

– Значит, самец, – улыбается индиец. – Чего ты трясешься? Не может он нас съесть физически, понимаешь?

– Хорошо, – выдыхаю я, – но, может, пойдем отсюда? А то еще руку откусит…

– Рыбу поймаем и пойдем.

Через несколько минут у товарища клюет, спустя недолгое время клюет и у меня. За день мы поймали три крупные рыбы и еще незначительных мелких штук десять. В тот день продали только две, а последнюю оставили для себя. Ужин был вкусный.

Сейчас я иду к одной цели. Теперь, когда мне не с кем разговаривать, остаюсь наедине с собой и вспоминаю обрывки прошлой жизни. По ночам я переживаю то, что должен был пережить.

Глава IX

Сны по дороге в Гималаи

Во сне я часто гуляю по Среднему проспекту Васильевского острова, теперь он пешеходный, и там, где раньше была дорога, прогуливаются люди. Этакий маленький Невский проспект. Совсем не узнаю город. Он стал лучше, но теснее. Намного теснее. Сотни огней, как на Бродвее. Пешеходная аллея, где я когда-то горланил мальчишкой песни, осталась прежней. Разве что все дома расселили, и теперь на месте квартир с их бытом магазины с покупателями.

Присаживаюсь на скамейку и, закрыв лицо руками, плачу. Мне не стыдно, я слишком долго держал эмоции в себе.

Сон первый

– Зачем молиться за умерших?

– Что? – спрашиваю я удивленно.

Мы стоим посреди тюремной камеры. Человек в ярко-оранжевом пиджаке сидит на стуле и молча разглядывает меня. Ножки стула покрыты желтыми кружочками, точно такими же, как и галстук неизвестного.

– Считается, будто человек был бессмертен, но после грехопадения тело стало тленным и смертным. Значит ли, что мы умираем от нашего же яда и собственных дефектов?

– Вы ко мне обращаетесь?

Оборачиваюсь. Позади никого нет. В камере мы одни: исхудавший я и этот пижон, который читает мне проповеди. Если это какой-то посланник, то я представлял их иначе.

– С вами, с вами. Вы согрешили, друг мой, – подтверждает он, и рот его расплывается в любезной и в то же время насмешливой улыбке.

– Какое вам дело? – спрашиваю я и кошусь на незнакомца. Он все так же невозмутим и спокоен. В глазах усталость и легкое презрение.

– Лечение души – примирение с самим собой, приятель. Тебе нужно примириться с тем, что ты сотворил, и уже успокоиться.

– Я с собой в ладах, а вот ты, кажется, нет. До свидания, парень.

Он не произносит ни слова.

– Тем более мои язвы касаются только меня самого, – безапелляционным тоном заявляю я и отворачиваюсь.

Чего он ко мне привязался? Нужно отойти в другой угол. Делаю шаг и замечаю, что дверь на волю открыта. Не веря собственному счастью, подбегаю и выхожу. Прохожу мимо камер. В них нет людей. Заглядываю в одну из них и в ужасе отшатываюсь. Внутри не люди, на нарах лежат огромные черви. Отбегаю. В другой камере – большие насекомые в рост человека. Что происходит?

– Нас поражают болезни. Одна за другой, до тех пор, пока окончательно не сгрызут.

Человек в отглаженном костюме стоит рядом со мной и рассматривает собственные ногти. Иногда он поглядывает на жуков в камере, но их мерзкий вид его, похоже, не впечатляет.

– Вы кто? – с суеверным ужасом спрашиваю я.

– Какие же вы скучные все! – говорит он вместо ответа. – В общем-то, не важно, кто я. Сейчас нужно объяснить тебе кое-что, и тогда я смогу вернуться назад, чтобы мне дали еще кого-нибудь. Может, посообразительнее будет, – рассказывает он и, наконец, отрывает взгляд от безупречных ногтей.

Его костюм, появление, разговоры… Да он посланник с того света. Я, наверное, скончался в тюрьме. Весь бред про Индию – это картинки угасающего сознания, которое борется со скучной реальностью тюрьмы и потому придумывает что-то поинтереснее. Прекрасные видения! За мной прислали черта какого-то.

– Да не черт я! – говорит он. – Думай с точностью наоборот. Свет, на их я стороне.

Мысли читает… Не удивительно… Не похоже, что не черт, но придется поверить.

– А кто тогда?

Человек в ярко-оранжевом пиджаке закатывает к потолку глаза, и я слышу в голове громовой голос: «Посланник божий». От этого начинается мигрень.

– Я-то думал, добро повежливее будет.

Он разражается хохотом.

– Думаешь, я должен быть светлым ангелом с крылышками за спиной? Нет, брат, типичная навязанная схема. Так сказать, красивый образ с картинки из книжки. Да и с тех пор, как бог свихнулся, нам можно делать что угодно, но мы таки продолжаем учить вас, обалдуев таких. Принцип и немного давления со стороны.

– Так бог есть? И если не он, то кто на вас давит?

– Да, есть… И он жутким садистом стал в последнее время, вот мы и пытаемся хоть что-то для вас, для людишек, сделать хорошее. Ладно, парень, не буду тебе голову захламлять, там и так скоро взрыв случится. Давай не торопить события?

– Хорошо, ведите меня, куда там нужно. Посмотрим.

– Придется послушать небольшую лекцию.

Щелчок пальцем, и я сижу за партой в студенческой аудитории. Пижон тычет мелом в доску.

Он изображает на доске лицо и дорисовывает густую бороду, жирное тело и огромное кресло. Напротив пририсовывает приставку и плазму.

– Это кто?

– Христиане верят, что Христос может вернуть цельность.

– Иисус? – удивляюсь я. – А зачем приставка и почему он такой толстый?

Для цельности картины «посланник божий» награждает Иисуса пушистыми тапочками.

– Время не стоит на месте, многое изменилось. Отец отправил сынулю на землю. Сынуля знал, на что идет. Иисус, так сказать, был непослушным балованным сынком, наподобие вашей золотой молодежи, – посланник с явным удовольствием цокает языком, смакует информацию. – Постоянно конфликтовал с отцом и тырил по-тихому его вещи. Клептоманией страдал… Вот папка подсуетился и пообещал ему, что разрешит жить, как тот хочет, если пробудет тридцать три года на земле и умрет мученической смертью. Сынок, конечно, не хотел, но его поставили в жесткие условия. Либо так, либо вообще сошлют в тело индийского мальчика семнадцатого века, и будет он умирать от сифилиса. Вот и пришлось согласиться.

– Но Иисус же не в семнадцатом веке жил?

На меня смотрят как на умственно отсталого.

– Время – слишком сложное для тебя понятие. Не думай. У тебя это здорово получается.

Я обижаюсь, но переключаю внимание на новую информацию. Для меня это новость. Неужели Иисус и правда сейчас жирный и ничего не делает, кроме как рубится днями напролет в приставку?

– Так вот. Продолжим лекцию. Я бы тебе ее, конечно, не читал, если бы можно было… Жесткая дисциплина и зверская отчетность. Болезнь для людей – лекарство, бальзам для их запятнанных надуманными грешками душ. Мученики с радостью принимали их, считая, что путь покаяния ведет к Богу.

– Хорошо. Но ты говоришь простые вещи. Давай к сути.

– Ну ладно, гений. Я просто развлекся. Теперь перейдем к главному. Тебя нужно протащить по тем моментам жизни, о которых ты понятия не имеешь.

– Это куда? – спрашиваю я. – Да и зачем?

– А чтобы ты понял, что натворил, – задиристо говорит незнакомец.

– С Видьей?

– И с ней тоже, – отвечает он, – но мы пока вернемся к любви всей твоей жизни, если твое лживое сердце не врет.

Он подходит ко мне вплотную и прикладывает руку к моей груди. Пальцы проходят сквозь кожу и больно сжимают сердце. Мне кажется, я сейчас умру.

– Да ладно тебе, не падай в обморок, недолго осталось. По протоколу я вообще должен был его вытащить и швырнуть в темноту, чтобы тебя попугать.

Он отпускает руку, и я снова могу дышать.

– Спасибо, конечно, – хочется врезать ему хорошенько, но не думаю, что это лучшая идея. – Что за протокол?

– Да так, список того, что можно делать только в крайних случаях.

– Это крайний случай?

– Ну… ты наступал на одни и те же грабли и не раз… Можно сказать, твоя недалекость… – посланник делает драматическую паузу и поднимает палец вверх, – Твоя недалекость – и есть крайний случай.

– Стоп! Это ты все устроил? – ору я и иду к нему.

– Не напрягай мозг зря, тебе еще нужно сны посмотреть. Мы тут вообще-то за твою душу боремся.

Ничего не понимаю. Вот теперь я точно запутался.

– Все, герой, пойдем.

Он хватает меня под локоть, и мы, как лучшие друзья, идем к выходу.

– Она была из верующей семьи, твоя девушка. Пойдем посмотрим, как все прошло.

– Что прошло? – уточняю я.

Он округляет глаза и смотрит на меня, как на тупицу:

– Похороны, конечно, что же еще?

Мы в окружении икон и позолоченных стен. Труп притащили в церковь и положили в центр. Гроб напротив «Царских врат»: старые традиции, в которые до сих пор веруют. Набожные скорбящие, сборище праведных баранов, скопившихся вокруг гроба. Они плачут тихо. Никто не позволяет себе лишнего. Монотонное бормотание молитв. В последний путь с церковью.

– А вот оскорблять не надо! Они не бараны! Вообще, помни, что твои мысли для меня – не секрет! – вопит посланник, и у меня начинает сильно колоть сердце.

Хватаюсь за грудь рукой и спрашиваю:

– Ты что – издеваешься?

– Да нет, просто припугнул. Рефлексы вырабатываю. Перед тобой посланник неба, а ты про наших представителей на земле плохо думаешь.

– Да зажрались они, ваши представители.

Сердце колет еще раз, только на этот раз гораздо сильнее.

– Хорошо, хорошо… Понял я.

– Зажрались, да… Но это не твоего ума дело, что, как и почему. Слушай давай да смотри. Совесть твою будить будем. Этой спящей красавице давно пора проснуться.

Слушаю молитвы за мою Киру. Люди в платках и с печальными выражениями на угасших лицах.

Стихи Иоанна Москвина, отрывки из Нового завета. Ровно горящее пламя восковых свечей.

Все для моей Киры.

– Смерть – великое таинство. Еще одно рождение в Вечность.

– Сам знаю.

Капля падает мне на руку и застывает. Как получилось, что и я тут? Разве может убийца находиться в церкви?

– Согласно церковной точке зрения душа может чувствовать и мыслить. Вся ответственность за прошлую жизнь отправляется с ней. Пару дней она здесь, в плену у времени и пространства. Затем на третий день настает пора испытаний. Мытарства. Кто-то заново переживает свою жизнь. По крайней мере, так говорят те, кто пережил клиническую смерть.

– А что дальше?

– Затем ангелы уносят душу. Или же демоны. И до Страшного суда. Все поступки оставляют след. Все будет выявлено и рассмотрено. Слушай давай.

Если я умер, то со мной все как-то странно происходит, не так, как он говорит. Вероятно, я пока жив.

– Я бы не назвал это жизнью, – смеется посланник. Но я больше не обращаю на него внимания.

Она тут. Почти что настоящая. Только холодная и твердая. Я не могу осознать, что она умерла. Все во мне противится правде.

Усопшая лежит в простом белом платье. Лицо будто живое, сочные румяна густо намазаны на худые щеки, губы розовато-коралловые, будто кто-то специально накрасил их помадой. Руки крестом застыли на груди. Полукруг из родственников и близких друзей, и я один, быть может, тот, кто и был самым родным. Ее любовник, несостоявшийся муж и – убийца. Кира была так молода, что смерть ее всколыхнула в душах людей то чувство, что зовется горьким удивлением и непониманием: как такое, можно сказать, еще юное существо оказалось по ту сторону. Молодой архиерей произносит свою речь. На его лице нет ни капли эмоций, будто от постоянных служб по покойникам его, возможно, когда-то горячее сердце остыло и окаменело вовсе. Атрофия души. В России такое часто случается с врачами и служителями церкви.

Служба велась монотонно и безразлично. А когда кончились возвышенные речи, настала пора прощания. Первой к гробу подходит плачущая мать, она тяжело падает на грудь дочери и вся как бы обмякает. К ней быстро подходит муж и, резко взглянув на лицо покойницы, стискивает зубы и аккуратно, но все же настойчиво тянет жену за плечи. Она поднимает на него заплаканные, красные от горя глаза и произносит:

– За что нам это, Гриша?

Он только сильнее стискивает зубы, всем своим видом показывая, как нелегко дается осознание смерти и, разжав пальцы, выходит вон.

Затем, когда мать падает в объятия престарелой своей подруги, к гробу медленно подходят две девушки. Сестры сцепили руки и шагают нога в ногу, как неразлучные близнецы. Они так похожи, что мне и правда показалось, будто они одногодки. Девушки вытирают слезки и целуют свою старшую сестру в лоб, поочередно вздыхая и отворачиваясь друг от друга.

В этот момент я понимаю, что натворил. Находясь поодаль от толпы, гляжу на гроб с телом Киры. В моих глазах светится сама пустота, заполнившая все изнутри с той самой минуты, как я осознал, что ее больше нет. Бледность ядовитой краской расползается по лицу, губы вздрагивают и дергаются.

– Убийца! – шепчу я сам себе. Ноги сами несут меня к гробу. Вся публика расступается, будто река перед Моисеем, и я оказываюсь подле Киры.

Душегуб своими же руками лишил жизни ту единственную, которую он любил.

Перед гробом стоит растерянный мужчина лет двадцати четырех. Брови его сдвинуты буквой «V», морщины прорезали лоб, а воспаленный взгляд остановился на девушке.

Собравшиеся окружают гроб кольцом и начинают наступать.

– Убийца, убийца! – ропщут они, приближаясь. Голоса сливаются в монотонный звук проклятия. Оно звучит будто злая молитва.

Ни на что не обращая внимания, все так же смотрю на возлюбленную. Неожиданно она разлепляет ссохшиеся губы и издает протяжный хрип.

Не открывая глаз, женщина тянет ко мне руки, словно моля вытащить ее из гроба. Я в ужасе отшатываюсь и, обернувшись, встречаюсь взглядом с красными от слез глазами отца Киры.

– Все в порядке.

Мы в камере. Сижу на стуле и смотрю в пол. Слезы текут по лицу безостановочно.

– Убийца… – шепчу я.

– Ну да – завалил любимую бабу, но за дело же, – ядовито произносит посланник.

– А ты точно со стороны добра? Как-то не похоже, – огрызаюсь я.

– Да ладно, парень. Это предупреждение. А теперь давай просыпайся и не вздумай потом убеждать себя, что это все бред. Так и было. А теперь ложись.

– Зачем это? Что не бред? Это сон? – не понимаю я.

– Ложись, ложись, – с улыбкой говорит он и показывает на нары. – Ты свое отстрадал.

Стою и не двигаюсь.

– Да не гомик я! – кричит он, читая мои мысли.

Пожимаю плечами: кто знает, что там на небе.

Ложусь на спину.

Посланник садится около меня, затем быстро забирается на грудь и начинает сильно прыгать, будто гигантская белая мышь. Становится трудно дышать.

Открываю слипшиеся глаза и хватаю ртом воздух. В горах трудно дышать. По мне прыгают белые мышки.

Сны вызывают привязанность. Каждый вечер я жду возможности вернуться в тот сон, где она воскресает и, прося о помощи, в бессилье тянет ко мне руки. Лежа на кровати, я ощущаю на себе тяжесть океана. Налитое свинцом чувство вины, давящий якорь ответственности. Все жду, когда же во сне вновь увижу Киру.

Но сон не возвращается.

Человек-гора

– Согласно христианскому мировоззрению, мы пришли в этот мир, чтобы страдать. Знаешь, мне иногда кажется, будто это и правда так…

Изначально Сева был огромный и тучный. Человек-гора. Он пришел в тюрьму из-за своей матери.

– Она всю жизнь держала меня крепко за яйца, – усмехнулся он и тут же, понурив голову, как нашкодивший ребенок, все рассказал.

Из этой истории я для себя понял, что мамаша Севы была строгой и стервозной женщиной. Она таскала его за собой повсюду и, когда он не слушался, больно била по лицу. Как и у многих, у нее было свое хобби: женщина постоянно сочиняла. Выдумщица с нездоровым блеском в глазах и опасными наклонностями. Маленькая книжечка с наказаниями, которые она постоянно выдумывала.

– Помню, отдыхает мать в кресле и, уставившись в телик, ни на что не реагирует. А потом вдруг резко подорвется и побежит к книжечке. Сидит там в углу, что-то царапает и хихикает так неприятно, подергивается, будто кто-то ток через ее тело пропускает, а ей только приятно, – рассказывал Сева.

Больше всего он боялся ванны. Его мамаша с детства рассказывала, что оттуда могут выползти пауки.

– Такая черная дырка – сток, – поясняет он, – куда воронкой уходит вода.

Мать запирала его в ванной на несколько часов и уходила. Так, по ее мнению, она ограждала мальчика от опасности выпасть из окна. Нервная женщина предполагала, что он может включить газ и задохнуться или зажечь спичку.

В их семье были свои извращенные системы штрафов и наказаний. Иногда мамаша Севы читала связанную с пытками и воспитанием литературу.

Мать ставила Севу на горох, ловила орущего мальчика и, зажав его между ног, лупасила ремнем, лишала сладостей и телевизора.

– Эта стерва наговаривала на мою женщину. Мы назначили день свадьбы, и несколько месяцев она подливала средства для туалетов в ее шампуни, когда приходила в гости, губила цветы и мешала специи. Как-то раз моя жена застала чокнутую с ножницами около ее кружевного белья. Мать хихикала, когда разрезала его, понимаешь? – в отчаянии спросил он и тут же замолк.

Фигура Севы напоминает огромный бесформенный камень. Он сгибается и, помолчав с минуту, продолжает:

– Она поставила меня перед выбором: «я или она». Что я мог сделать? Бросить мать? Нет, это невозможно, без меня она точно сошла бы с ума…

Я смотрю на него и ничего не говорю. Пока он сам не продолжает рассказ:

– Свадьба расстроилась, и невеста ушла. Однако затем я понял, что пора повзрослеть и начать выстраивать собственную жизнь, а не хвататься за женскую юбку. Как-то вечером сообщил, что завтра ухожу из дома и возвращаю невесту. В ту ночь я проснулся и увидел, что мама держит надо мной нож. Спросонья оттолкнул ее рукой, и она упала на него. Адвокат пока что бессилен. Быть может, ему еще удастся убедить следователей…

– И после этого ты еще веришь в справедливость?

Сева морщится:

– Я не думаю, что бог забыл нас. Просто, по его мнению, такое место, как Земля, делает из детей взрослых.

На этом наша беседа заканчивается.

На следующий день его навещает Мона – невеста. В светлом желтом платье девушка похожа на солнечного зайчика. Она приходит каждую пятницу и приносит ягодный пирог.

Я совершаю тот же путь, что и много лет назад. Ледяное озеро. С каждым шагом я становлюсь старше, но без сил продолжаю идти. Вот оно, уже совсем рядом, всего несколько шагов. Минута – и я уже дряхлый больной старик; годы обрушиваются на меня и приковывают к земле. Шаг и падение, хватаю ртом воздух и из последних сил ползу. Мои сны терзают меня, я больше не хочу мучиться. Чувство вины давит слишком сильно, лучше упасть в воду и не просыпаться. Ползу к воде и, скинув рюкзак, ложусь на лед. Он довольно прочный. Переворачиваюсь, но он держит. Собираю всю волю в кулак, возвращаюсь на берег и беру в руки камень. Только ступаю на лед и тут же проваливаюсь.

Последний сон

Наконец мне это удалось. Она вернулась. Разговор с подсознанием. Вымышленная реальность. Счастливые минуты.

Мне казалось, что это и есть настоящая жизнь. Тюрьма, Сева, Винсент – все нереально. Она и только она имела значение. С тех пор, как я задушил Киру, мне начали сниться сны.

Каждый раз она приходила разная. То добрая, то милая, то разъяренная. Иногда она кричала от злости, иногда от наслаждения. Мы любили друг друга, ссорились, мирились, ели сладкие вафли и поливали ее цветы. Жили обычной жизнью, как и все.

Кира постоянно что-то рассказывала, а я, довольный и безмятежный, обнимал ее и прижимал крепче.

Так прошло двенадцать лет моей жизни в тюрьме. Благодаря снам я чувствовал себя гораздо лучше, в них и заключалась вся моя жизнь. Правда, в конце Кира непременно убивала меня.

Днем я слонялся без дела по камере или сидел молча в углу, ночью был счастлив.

Реальность, она, вероятно, так и задумана: чтобы почувствовать наслаждение и радость мгновения, до этого необходимо страдать и мучиться. Иначе никак. В сырой камере я ложился спать и жил своей настоящей жизнью.

Тело Киры менялось вместе с моим. Если я был стариком, она сидела рядом в кресле, с огромными круглыми очками на носу, и что-то читала. Детьми мы бегали по полям и крышам, перелетали с планеты на планету. Для нас не существовало границ. Мы старели вместе, росли вместе, жили вместе.

В Индии она также продолжала жить со мной во снах, но это происходило довольно редко. Сейчас я поднимаюсь в гору, любой теории требуется подтверждение. Если мои расчеты верны, я окунусь в озеро и, если выживу, верну свою жизнь. Надуманная теория, но человеку нужно во что-то верить, чтобы оправдать никчемность жизни. Я шел сюда долго и с каждым новым днем старился все сильнее. С каждым шагом я прибавляю несколько недель жизни, похоже, настала пора расплачиваться за подарок судьбы. Во мне больше нет ничего ни от жизнерадостного ребенка, ни от полного сил юноши, ни от крепкого мужчины, я стар. Дряхлый старик, который, подобно Сизифу, взбирается на гору, волоча за собой прожитые впустую годы.

Вот оно – это треклятое озеро. Все во льду.

Возраст – примерно восемьдесят семь, а может, намного больше. Путь сюда был сложным и изнуряющим. Я вижу замороженную гладь воды, но не могу больше идти. Сил нет, они покинули мое дряхлое тело. Падаю на тропинку и не могу подняться. Закрываю в бессилье глаза. Так глупо – забраться на такую высоту еще раз и не выдержать. Сердце колет. Видимо, так было решено изначально – прожить такую жизнь и умереть, так и не узнав, можно ли повернуть время вспять.

– Эй, я тут… – шепчет знакомый голос. – Милый, посмотри на меня.

Кира стоит здесь, в горах, рядом со мной, в светлом платье и говорит всего одно слово: «Проснись». Повторяет его, пока я не обретаю способность соображать.

– Зачем? Что такое, Кира, милая, ты пришла попрощаться?

– Просто проснись, но не в тюрьме, не в Индии и не в Непале. Жизнь совсем другая, она – не такая, какой ты ее представляешь. Все только в твоей голове.

– О чем ты?

– Просто проснись и найди меня, где бы я ни была, с кем бы я ни была, что бы ни делала, найди. Я хочу любви. Мне нужен ты, но не здесь, а там.

Опять какие-то сбои во снах. Где – там? Там уже ничего не осталось. Я разрушил свой мир, когда убил тебя, Кира.

Я тянусь к ней. Она отлетает и произносит:

– Настоящая любовь в реальном мире.

Кира поднимает меня на руки и несет по воздуху. Мы летим. На Кире свадебное платье. Никаких ног дракона и хвостов. Я в одежде альпиниста. Тянусь к ее губам, она позволяет поцеловать себя и отпускает руки. Я падаю вниз и пробиваю телом лед. Человек в воде. Ощущение дежавю.

После этого сны мне больше не снятся. Никогда.

Глава X

Под водой

Если температура воды ниже тридцати трех градусов, начинается переохлаждение организма. Чем ниже температура воды, тем быстрее сокращается срок безопасного пребывания в ней. Холодовой шок – спазм сосудов. При попадании в холодную воду может наступить резкое нарушение дыхания вплоть до его остановки и потери сознания – так называемый холодовой шок, вызванный массивным раздражением рецепторов кожи. Находясь в воде, голову следует держать как можно выше над поверхностью, так как более пятидесяти процентов всех теплопотерь организма приходится на ее долю.

Лед треснул, и я очутился под водой. Вся жизнь проносится перед глазами, как будто все происходит по-настоящему: здесь и сейчас. Это правда. Персональная кома. Секунды превращаются в годы. Моя придуманная жизнь. Пора очнуться.

Оставляя глубокие следы на снегу, я шел в мокрых носках и тяжелых ботинках. Рюкзак остался там – в озере, шапку я снял, чтобы она не примерзла к волосам и их не пришлось остригать наголо. Было не так холодно. Граница между летом и зимой. В этой местности в тени иногда жарко настолько, что снимаешь одежду – слой за слоем – пока не остаешься в одной футболке. Не знаю точно, сколько времени прошло, пока я достиг деревушки. Постучавшись в первую дверь, рухнул на колени и так и остался сидеть.

Ничего этого не было? Или было? Честно говоря, я не знаю, что произошло на самом деле. Видел ли я сон длиной в столько лет или же действительно прожил такую долгую жизнь? Было ли это испытанием или все произошедшее – плод моего воображения? Не знаю, у меня нет ответов.

Знаю только, что вернусь назад и, если Кира жива, то обязательно найду ее.

Заключение

Бывают такие моменты, когда ты стоишь и улыбаешься, как идиот, твои ладони потеют, как у мальчишки-школьника, а в голове полный бардак. Сегодня именно такой день.

В этот день я был сражен ее красотой. Она предстала передо мной во всем блеске и навсегда приковала мое сердце к своему.

Все произошло случайно, так уж получилось, что я ворвался не в ту комнату. У окна стояла Кира, вся залитая дневным светом и оттого более естественная. Как только я увидел это божественное существо, мне следовало тут же закрыть дверь и стыдливо уйти в другое место. Но невесту, кажется, совсем не смущали правила, она лишь раскрыла объятия и я, завороженный и очарованный, смотрел на нее и не знал, что сказать.

Негодующие слова ее матери вывели меня из этого сладкого опьянения:

– Плохая традиция! Нельзя видеть невесту до свадьбы! Ну-ка, уйди!

Но уходить совсем не хотелось. Я отпустил руку Киры и взглянул в ее красивое, чуть удивленное лицо. Девушка одарила меня улыбкой и отвернулась к окну, а я посмотрел на нее еще с полминуты и, будто пристыженный, вышел вон, на прощание все же еще раз взглянув на ее открытую спину и длинный подол белоснежного платья.

Великолепная Кира! Девушка выбрала не пышное, почти маскарадное, облачение с огромным количеством юбок и кринолина, в которых женщины больше похожи на бочки. Моя милая Кира, ее образ крепко отпечатался в памяти. Облегающая талию кружевная ткань, струящаяся вниз волнами. Никаких подъюбников и кринолинов. Максимальная естественность.

На ретро-машине мы едем в ЗАГС. Родственники рассаживаются по местам. Женщины поправляют юбки, мужчины посматривают на часы и тоже ждут. В центр зала выходит женщина и идет к своей стойке. На ней праздничное платье. Она встает рядом со мной и подмигивает. Начинает играть музыка, открывается парадная дверь и выходит Кира. Взгляды гостей прикованы только к ней. Длинные волосы локонами падают на оголенную спину, в руках небольшой букет из розово-белых прелестных и трогательных цветов. Грациозно и легко невеста словно летит ко мне, все это время на ее губах сияет улыбка.

Когда регистраторша объявляет нас мужем и женой, почти все гости в зале не сдерживаются и начинают плакать. Я сам стою как молнией пораженный и улыбаюсь настолько глупой улыбкой, что, пересматривая свадебные фотографии, смеюсь над самим собой.

Ресторан с видом на Исаакиевский собор. Торжественная атмосфера праздника. Мы проходим ряд необходимых традиций, наподобие встречи молодых с караваем, первого танца и т. д. Последний ритуал – брачная ночь. В конце праздника выходим из ресторана к подъехавшей упряжке с парой лошадей и поднимаемся в нее. Лошадиные крупы усыпаны мелкими серыми пятнышками, гривы аккуратно заплетены. Все желают удачи и счастья. Кучер несет нас в самую счастливую ночь.

Послесловие

– Я не отпущу тебя одного! Даже не смей! Если идти, то только вместе.

К этому дню мы готовились полтора года, но она все равно не хочет отпускать меня. По правде сказать, я и сам не хочу, чтобы Кира шла со мной. Ежедневные прогулки, специальный комплекс упражнений, часы, что мы провели на соседних дорожках в бассейне, – все это улучшило наше с Кирой здоровье, подтянуло фигуры и вернуло силы. Мы чувствуем себя намного лучше, чем многие российские старики, уже успевшие превратиться в развалюх.

Несколько лет тренировок, теперь мы готовы. Настолько, насколько возможно быть готовым к этому.

Она не сдавалась до последнего, пока не поняла, что для меня это не было прихотью, я сознательно решился на такой сложный маршрут. Когда все осточертело и дни не приносят радости, иди в горы, друг, и прими свою судьбу.

Ноги ступают по снегу. Мы на кладбище. Гора смерти – Эверест.

Каждый, кто идет сюда, знает, что может уже не вернуться. У меня рак, мне семьдесят восемь лет. Уверен, жить осталось недолго. Удивительно, как я вообще столько продержался. Изо всех сил я пытался остановить Киру, но она не слушала и пошла со мной. Отказаться от мечты я также не мог. Умирать с трубками в носу и венах – не тот конец, который я бы хотел для себя. Может, потому что я трус? Одна мысль о том, что я могу испустить дух в луже собственной мочи, ввергала меня в панический ужас. Отвращение и жалость к самому себе – этого я бы не хотел испытать под конец жизни.

Альпинисты гибнут прямо на горе, и никто не решается их оттуда снять. Эвакуировать мертвых слишком дорого, а альтруистов нет: трудно тащить на себе тяжелые, обглоданные ветром и снегом тела. Потому их оставляют здесь, никому их не жаль, такая смерть почетна.

На самом деле я решил еще раз сыграть в игру с Костлявой девой. В прошлый раз она пошутила надо мной, теперь же я пришел забрать выигрыш – обещанное мне бессмертие. Тогда, под водой, посланник открыл мне секрет, и теперь я иду к этому ящику Пандоры в надежде, что мне даруют жизнь вечную.

– Если мы поднимемся и вернемся назад, то не умрем никогда! Это наш шанс.

После истории с Ледяным озером я готов поверить и не в такое. Два года назад ко мне пришел во сне тот посланник в ярко-оранжевом костюме и назвал дату смерти. Но напомнил, что можно все изменить и обрести бессмертие. Я искренне верю в это.

Кира плачет и называет меня дураком, но все же идет со мной. Тяжело, нестерпимо тяжело и ужасно холодно. Ветер пронизывает до костей.

Весна. Эту ночь мы ночуем в палаточном городке. У нас одна мечта – взойти на вершину. Люди смотрели на нас как на безумцев.

– В твои-то годы, – отговаривал меня сын, – отец, не стоит.

Дочь бросалась на шею и в слезах упрашивала не делать этого.

Внуки стояли молча.

В один день мы с женой просто собираем вещи и уезжаем.

До начала пути заходим в кафе. Берем по чашечке горячего кофе. Кира внимательно смотрит на снежную вершину горы и все еще пытается отговорить меня.

– Ни за что!

Ей ни за что не изменить принятого решения. Это шанс на жизнь вечную. От такого не отказываются. Мы будем жить вместе с ней, мы дойдем! Вдвоем.

Кира сокрушенно вздыхает. За прошедшие годы ее лицо сильно поменялось: щеки обвисли, появились глубокие морщины, но глаза… глаза остались прежними. Они смотрят на меня, и сложно выдержать этот упорный жалостливый взгляд. Но я выдерживаю.

– Хорошо, Женя, но мы идем вместе. Или не идем совсем.

Не знаю, на что она надеялась тогда, когда говорила это. Может быть, она все же верила, что станет тяжело и мы повернем назад, чтобы вернуться домой и спокойно дожить свой век? Бедная Кира, если бы я только послушал тебя…

Подниматься с каждым днем все сложнее и сложнее. Не хватает кислорода. У нас есть кислородные баллоны, но мы их бережем. Высота пока что не очень большая, но я уже чувствую, как тяжело переносить холод, головную боль, тошноту и легкие приступы удушья.

На привале мы пьем горячий чай. Она пристально смотрит на меня, но без укора, и больше уже не спрашивает, хочу ли я повернуть назад.

На следующее утро, когда мы просыпаемся от того, что задыхаемся, медленно вылезаем из спальников и продолжаем путь. Кира начинает отставать, ей тяжело поспевать за мной, приходится постоянно сбавлять шаг и оглядываться назад.

Когда я оборачиваюсь в очередной раз, она уже лежит на снегу – маленькая и беззащитная. Я тут же подбегаю и начинаю подбадривать ее:

– Кира, Кира, вставай! Поднимайся, любимая, давай отдохнем и пойдем дальше.

Она смотрит на меня с непередаваемой печалью, и только тут я понимаю, что не только дальше, но и назад дойти она не в силах.

– Кира? Ты сможешь подняться?

Я поддерживаю ее, она делает несколько неудачных попыток и падает. Валюсь вместе с ней на снег. Нельзя падать! С трудом, но встаю.

Пытаюсь поднять ее и хотя бы дотащить до ближайшего пункта, но он слишком далеко. Мне не справиться, и я отчетливо понимаю это.

– Иди без меня, Женя, взойди туда, и станешь бессмертным. Может, тогда появится шанс спасти меня.

– Я никогда не брошу тебя, Кира, не дам умереть. И вдруг я сам не дойду? Что тогда?

– Но попытаться-то стоит?

Идти часа три. К тому моменту, как она упала, мы уже почти добрались.

Вдруг и правда случится чудо? Как тогда, в молодости?

Закутываю ее в свой спальный мешок, оборачиваю еще одним. Оставляю еду и воду.

– Кира, ты только держись! Я вернусь за тобой.

Проходит сорок минут. Все это время во мне кипит решительность. На такой высоте уже ничто не растет, здесь даже нет трупов, я иду один, совсем один. И задыхаюсь. Даже если каким-то чудом я покорю вершину и мне даруют бессмертие, ничего не изменится. У меня не хватит сил дотащить Киру. Я не помолодею. Я останусь стариком. Дряхлым, поношенным, хилым.

Слезы превращаются в ледяную крошку, а я даже не смахиваю ее перчаткой. Мне все равно. Я ничего не чувствую. Есть там что-то наверху или нет? Важно ли? Быть может, посланник стоит на самой вершине и улыбается мне противной улыбкой. Наплевать.

Наплевать.

Все равно.

И я спускаюсь вниз. Нахожу ее, сажусь рядом, мне страшно.

Кира жива. Жива! Она дышит. И это сейчас самое главное.

– Ты вернулся! – шепчет. – Добрался? Сколько времени прошло?

– Не важно. Не хочу жить без тебя.

– Любимый… – только и произносит она. – Я тоже тебя люблю. Но что дальше делать?

Я падаю на колени и обнимаю ее. Делать нечего. Никто не пройдет рядом, но даже если пройдет, то не поможет. Даже если попытается. Но вряд ли. Люди готовы рисковать, чтобы дойти до вершины, но чтобы тащить вниз другого человека, требуется куда больше сил. Помочь в таком случае почти наверняка означает замерзнуть насмерть.

Связи нет, помощь вызвать невозможно.

– Прости меня, – шепчу я, – нежная моя, ты же предупреждала…

– Мы что, погибнем?

– Боюсь, что так.

– Иди, Женя, спустись вниз! Позови на помощь! – выкрикивает Кира. На лице застыл ужас.

– Не выйдет, – говорю я, – ты замерзнешь.

Кира плачет. Я тоже плачу. Мне жаль, что именно я убил ее. Не время.

– Прости, прости меня… – шепчу я. – Я старый идиот. И даже не проси, я не брошу тебя.

Через какое-то время она успокаивается.

– Женя, – говорит она, – но ведь именно так ты и хотел умереть? Так? Не в больнице, не под капельницей. Я помню.

– Да, но я не хотел губить тебя, Кира.

– А я не хотела оставаться одна. Да и что бы я делала, если бы ты не вернулся? Засохла бы через месяц. А бессмертие… Ну вот скажи, смог бы ты жить, когда я бы умерла?

– Я уже сделал выбор, – говорю я, – мы умрем только вместе. У нас была прекрасная жизнь.

Заползаю в спальный мешок.

– Просто засыпай, любимая, спи, это совсем не страшно. Я подожду и тоже засну.

– До встречи в следующей жизни, любовь моя.

– Я найду тебя снова.

Шел снег.

Наталья Чердак

Написание романа:

апрель 2013 года – ноябрь 2014 года

Content

Наталья Чердак
Шутка Костлявой девы
Роман в четырех частях

К читателю

Часть I Евгений

Глава I Голый Макс

Глава II Идеальная женщина

Глава III Выходки зверя

Глава IV Решение

Глава V Кольцо Акапуны

Глава VI Легенды Катманду

Глава VII Ледяное озеро

Глава VIII Поющая чаша

Глава IX Маленький мальчик

Глава X Паспортный контроль

Глава XI Приют

Глава XII Большой любитель гамбургеров

Глава XIII Поэты в подвалах

Глава XIV Истинная поэтесса

Глава XV Половина жизни

Глава XVI День Победы

Глава XVII Встреча на «Пьяной аллее»

Глава XVIII Мороженое

Глава XIX Мечта

Глава XX «Горящая путевка» в рай

Глава XXI Зверь возвращается

Глава XXII Главный

Часть II Кира

Глава I Как мы попали в несуществующую квартиру

Глава II Кушать подано

Глава III Новая жизнь

Глава IV С кем?

Глава V Исчезновение

Часть III Тюрьма и жизнь после нее

Глава I Сокамерники

Глава II Забыть

Глава III После

Глава IV Большая Конюшенная

Глава V Стыдливость

Глава VI Борьба

Часть IV Индия

Глава I Сатана и шоколад

Глава II Святая троица

Глава III Гнев Миры

Глава IV В лимузине

Глава V Что дальше?

Глава VI Пылающая птица

Глава VII Садху

Глава VIII Река жизни

Глава IX Сны по дороге в Гималаи

Глава X Под водой

Заключение