Александр Ломтев

Лента Мёбиуса

Но что страннее, что непонятнее всего, —

это то, как авторы могут брать подобные

сюжеты.

Признаюсь, это уж совсем непостижимо,

это точно… нет, нет, совсем не понимаю.

Во-первых, пользы отечеству решительно

никакой;

во-вторых… но и, во-вторых, тоже нет пользы.

Просто я не знаю, что это…

А, однако же, при всем том, хотя, конечно,

можно допустить и то,

и другое, и третье, может, даже…

ну да и где ж не бывает несообразностей?..

А все, однако же, как поразмыслишь,

во всем этом, право, есть что-то.

Кто что ни говори,

а подобные происшествия бывают на свете, —

редко, но бывают.

Н.В.Гоголь «Нос

Александр Ломтев

Александр ЛОМТЕВ – журналист и писатель. Автор книг «Путешествие с ангелом» (премия Союза писателей России «Имперская культура» 2006 г., финалист Бунинской премии 2008 года в номинации «Открытие года»), «Ундервуд», «Пепел памяти», «Шёпот неба», повестей «Финский дом» (лауреат Международной премии А.Куприна 2015 года), «Ичкериада», «Не бойся» и др. Публиковался в журналах «Север», «Нева», «Новый берег» (Дания), «Крещатик» (Германия), «Сибирские огни», «День и ночь», «Волга» и др.

Как журналист специализировался на «горячих точках»: Чечня, Косово, Южная Осетия, Приднестровье, Малороссия и т. д.

Много путешествовал: руководил автоэкспедицией в пустыне Каракумы и Кызылкум, плато Устюрт; летает на параплане. Странствовал по Уралу и Карелии, Кавказу и Прикарпатью, Крыму. Плавал по Белому морю, горным рекам, озерам Балхаш, Селигер, побывал в Болгарии, Греции, Финляндии, Швеции, Израиле, Тунисе, Сербии, Гонконге, Боснии, на Кубе и т. д..

Автор трех персональных выставок графики.

Монеты

В конце сентября в Коктебеле хорошо. Нет летней толкотни и суеты, не давит сухая пыльная жара, но еще можно купаться и загорать, а бродить по окрестным горкам и бухтам – одно удовольствие. И если у тебя на душе осень и тебе хочется покоя и отдохновения, то лучшей осени, чем крымская, – терпкой, горьковато-сладкой, но небезнадежной, – ты вряд ли отыщешь.

В тот день я, как всегда, сначала отправился пешком на «Климуху» – «летальную гору» Климентьева, Мекку дельта – и парапланеристов, бейсеров и кайтингистов. Посидел в парапланерном баре, пообщался с больными на голову пилотами (ну, разве нормальный человек способен шагнуть с двухсотметрового откоса, имея за спиной несколько квадратных метров жиденькой тряпочки на почти невидимых стропах!?), полюбовался бесшумными пируэтами поблескивающего в синеве планера и побрел напрямик в Тихую бухту…

Море спокойно облизывало сероватый песок, выплевывая временами всякую мелочь, сверкало под сентябрьскими лучами холодноватыми чешуйками, но было теплым.

Маска, трубка, мешочек для возможных сокровищ и – все земное оставим земле, тут иная жизнь, иное время, иные мысли – другое измерение, словом… Оно, конечно, подводные глубины прикоктебелья – это не шикарное Красное море, однако же… На серых глинистых плитах качаются густые джунгли зеленых, бурых, желтоватых водорослей. Зависаешь над подводными лесами, горами, распадками и гротами и через пять минут забываешь обо всем, что только что тревожило или занимало душу и сознание. Среди зарослей снует суетливая рыбья мелочь, солидно проплывают косяки кефали, на песчаных проплешинах, заметив пловца, в панике зарываются по самые выпученные, передвинутые безжалостной природой на одну сторону глаза камбалки. Медлительные каменные крабы изумительной фиолетовой расцветки медлительно прячутся в расселины, угрожающе выставив толстые клешни, а их песчаные собратья удирают быстро и панически, а если чувствуют, что не сбежать, зарываются в песок. В призрачной толще парят красивые медузы – то величиной с тазик, то с пятак. Медузы – это безмолвные привидения морей…

Ничто не предвещало, как писали в старинных романах. Вот именно – ничто не предвещало…

Эти странные монеты блеснули в водорослях, когда кислорода в легких уже не осталось и тело помимо воли рванулось к поверхности. Стараясь не потерять удачу, едва вздохнув, я тут же нырнул. Монет не было. Я крутился на этом «пятачке» часа три, прочесал пальцами всю гриву водорослей в месте, где мне показался тускловатый золотой блеск, – ничего!

За ту секунду, что монеты оказались в поле зрения, я успел заметить, что было их не меньше пяти, что формы они были ромбовидной со скругленными углами и едва угадываемым то ли профилем, то ли символом. И отчего-то была полная уверенность – золотые!

На берег вылез весь в «гусиной коже», с синими губами и противным чувством упущенной удачи…

Всю ночь ужом вертелся в постели, слушал шум листьев за окном и вспоминал тусклый золотой блеск сквозь лохмы водорослей и зеленоватую слюду воды. Лишь под утро нашел, наконец, на последних каплях кислорода в легких эти странные монетки, но едва протянул руку, как из водорослей выплыл Нептун. Грозно сдвинув лохматые брови, морской бог нацелил на меня свой гарпун. Я показал ему язык, Нептун свирепо швырнул в меня свое оружие, и оно со скрипом вонзилось в водорослевые заросли. С испугу я выпустил остатки воздуха и рванулся вверх…

За коном скрипела акация. Солнце едва выползло из дымки на горизонте, но было понятно, что день предстоит теплый и ясный. Быстро бросив все необходимое в сумку, я отправился на гору Волошина. Я знал, что делать. Если положить «жертву» – голыш, монетку или еще что-то – на могилу писателя и загадать желание, – оно непременно сбудется. Я и монетку приготовил непростую – старинный царский пятак. У могилы в тот час было пусто. Отдышавшись после подъема, бросил монетку на плоское надгробье, но она покатилась и упала на землю. Подняв пятак, я аккуратно положил ее на холодный камень и повернулся к Тихой, чтобы загадать желание, и тут услышал легкий звон. Обернулся – монетка каким-то совершенно непостижимым образом опять упала на землю. Я присел на корточки, положил монету прямо в центр надгробья, убедился, что пятак недвижимо лежит, где положен, и загадал желание…

Полдня я бултыхался в заколдованном месте, так что отдыхающие уже стали поглядывать в мою сторону с заметным любопытством, а другие масочники начали все чаще «случайно» проплывать поблизости, раздражая меня своей назойливостью.

Монет не было.

Что-то в душе все настойчивее говорило: брось, плыви себе дальше в поисках гигантского краба, необычной ракушки или старинной бронзовой ладанки погибшего в прошлые века моряка. Не нужен тебе этот золотой блеск – обманет, обманет и ничего не даст.

Но что-то неодолимое сидело в печенках и не давало уплыть от этого места. И в тот самый момент, когда я твердо сказал себе: все, в последний раз! – опять сверкнуло.

Семь монет странной формы нашел я в зеленовато-бурых вихрах водорослей и, не разглядев их толком, торопливо сунув в мешочек, радостно поплыл к берегу.

Как-то очень быстро на Тихую опустился вечер! Собственные ощущения утверждали, что солнцу еще катиться и катиться за горбушку Хамелеона, а в густеющей синеве уже проглянула бледная луна. Неужели я так увлекся, что день промелькнул вдвое быстрей? Я плыл к берегу, и меня постепенно охватывала непонятная тревога. Берег опустел. Куда-то подевались даже палатки хиппи; эти пожилые лохматые ребята по утрам ходили к откосу мазаться синей «ужас какой целебной глиной» и бродили, как голые голубоватые привидения, по пляжу, не обращая внимания на плохо скрытое возмущение респектабельных пляжников. Зато ближе к склону горы, с которого любят стартовать парапланеристы, когда задувает устойчивый бриз, вдруг появилась странного вида палатка. Вроде старинного шатра. Да, это был настоящий шатер, словно бы из сказки «Руслан и Людмила»…

Кино снимают! – дошло до меня наконец. А когда на берег вылетела кавалькада всадников на низкорослых лохматых лошадках, окончательно утвердился в догадке – кино!

Едва я выбрался на берег, один из всадников заметил меня и показал остальным рукой, на запястье которой болталась плетка. Этой плеткой он и стеганул свою лошадку так, что она живо запылила к пляжу. Дальше все завертелось с дикой быстротой и совершенно для меня неожиданно. Подскакавший спешился и первым делом огрел меня плеткой прямо по голым плечам. Я вытаращил глаза и закричал:

– Ты что, очумел? – и не раздумывая шарахнул его по коротко стриженной голове маской. Резинка лопнула, и маска отлетела в песок. На секунду всадник опешил, а потом выхватил из-за пояса короткую широкую саблю, ударил меня со всего маху плашмя по голове и через секунду я валялся на песке без сознания.

Почувствовав на губах соль, я понял, что в лицо мне плеснули морской водой. Оказалось, пока был без сознания, меня довольно грубо, судя по свежим горящим ссадинам на спине и ногах, приволокли к шатру. Шатер оказался гораздо больше, чем он показался мне с берега, да и выглядел не как декорация – богато и по-восточному красиво. Сквозь откинутый полог в темной прохладе были видны шикарные ковры и расшитые золотом и серебром подушки, тускло отсвечивающие, по всей видимости, золотые и серебряные блюда. Ни киноаппаратов, ни софитов, ничего мало-мальски имевшего отношения к кино я не увидел.

Прямо перед шатром на красивом складном кресле сидел крупный человек в темной кольчуге под богатым безрукавным халатом, в шитых золотом шароварах и пересыпал из ладони в ладонь мои монеты. Монеты глухо позвякивали и бросали солнечных зайчиков на разноцветный полог шатра, на латы стражников, стоявших за спиной главного, очевидно, воина, на потные бока лошадей. Я смотрел на человека, и в голове моей царил полный кавардак.

Увидев, что я очнулся, человек заговорил со мной, и я вдруг с тихим ужасом осознал, что совершенно не понимаю его речи. Он показывал мне монеты и явно спрашивал о чем-то. Я встал и попытался объяснить, что… Но моментально был сбит с ног и цепкими руками стражников поставлен на колени.

Один из охранников, низко склонившись, подал воину мою маску и пластиковый мешочек. Тот осторожно принял и, отложив маску, принялся рассматривать пакет. Он вертел его так и сяк, сминал и снова разглаживал, смотрел сквозь него на солнце и удивленно цокал языком. Монеты, чтоб не мешались, он ссыпал к себе на полу халата, одна упала и в пыли докатилась до меня. Не слушая окриков, я моментально накрыл монету ладонью и, словно бы испугавшись, склонил голову до самой земли и сунул монету за щеку. Впрочем, им было не до меня, внимание этих странных людей, к моему изумлению, было поглощено моим полиэтиленовым пакетом.

Наконец воин вновь обратился ко мне. Ясно, что он задавал мне вопросы. Но я ничего не понимал, язык был абсолютно ни на что не похож…

Это была странная беседа. Воин властно, сердито и все настойчивее задавал мне вопросы, а я отвечал ему по-русски, поскольку, если я молчал, на плечи мне со свистом обрушивалась плеть. Воин подзывал из кучки стоящих поодаль людей то одного, то другого и снова задавал мне вопросы. Я отвечал, подошедший качал головой, и воин звал следующего. Безрезультатно – никто русского не знал.

В конце концов, воин в сердцах стукнул себя по колену и, что-то дико крича, вскочил.

Воин подал знак, и спину снова мою обожгло плетью.

– Я в прокуратуру заявление напишу! – неожиданно для себя заорал я, бросаясь на воина. – Тебя посадят, садист!

Воин, звякнув кольчугой, сначала с ужасом отскочил, уронив свое складное кресло, а потом схватился за саблю.

И тут вся нелепость, вся невозможность происходящего так ярко и живо представилась мне, что я вдруг расхохотался. Я смеялся до слез, до колик и никак не мог остановиться. Тут воин внимательно посмотрел на меня, убрал оружие, сел в свое кресло, что-то сказал стражникам и махнул рукой в сторону Хамелеона. Стражники подхватили меня под руки и молча поволокли на гребень горы. В самой высокой ее точке, там, где я, бывало, сиживал, разглядывая ночной Коктебель, они остановились. Я глянул на запад и засмеялся еще безудержней: Коктебеля на берегу моря не было! Высился Карадаг, торчала двугорбая гора, Климуха протянулась вдоль долины, а городка не было. Стражники схватили меня за руки, за ноги и, качнув пару раз, швырнули вниз. Еще в полете я потерял сознание…

Сознание будто бы всплывало с огромной глубины, из холодной, давящей темноты к рябящей поверхности жизни. Что это? Крики чаек или голоса? Голос. Голоса, смех, шум подъезжающих к берегу машин. Едва подняв гудящую колоколом голову, сообразил, что лежу у самой кромки воды, весь в ссадинах и крови. Во рту было шероховато сухо, и отчего-то болела десна. Словно что-то давило на зубы. Я сплюнул, и на песок упала золотая монета. Зажав ее в руке, я попытался подняться, но тут же рухнул и почувствовал, как вновь уплываю в прохладные глубины неведомого моря, и где-то там впереди, сквозь бутылочную толщу воды показались груды золотисто-тусклых монет..

Говорят, меня приняли за бомжа и сначала отвезли в милицию. Потом, увидев, что я весь исполосован и изрезан, отправили в больницу. Произошедшее со мной списали на несчастный случай, мол, выпил человек лишнего, полез на Хамелеон да и свалился с самой верхотуры. Спасибо – жив остался…

Монетка пропала. Кто взял ее и где – в милиции или в больнице – я выяснять не стал. Как уезжал из Коктебеля, добирался до дома и прожил зиму – помню смутно.

Только с тех пор каждую весну, как только вода в Тихой бухте, по моим прикидкам, должна более или менее прогреться, я собираю пожитки и еду в Крым. Ставлю под чахлыми деревцами, которые тут отчего-то называют оливками, палатку, обживаю место и каждый день с самого утра плыву «на то место». За лето я сильно худею, обгораю до негритянской черноты, отпускаю пеструю бороду и длинные волосы, но синей глиной в компании со старыми хиппи мазаться не хожу. Уезжаю только тогда, когда приходят осенние шторма и вода остывает настолько, что выдержать в ней больше пяти минут нет никакой возможности. За несколько лет я наизусть выучил дно Тихой и могу плавать с закрытыми глазами, однако плаваю с открытыми, порой боясь лишний раз моргнуть. Иногда мне кажется, что золотой блеск снова бьет сквозь призрачную толшу воды прямо в зрачки, но это все не то. Я нашел массу всевозможных часов, некоторые из них даже шли, углядел в бурых водорослях с десяток золотых, серебряных и медных крестиков, несколько ладанок и медальонов, горсть старинных и современных монет. Но тех, странных, ни в одном каталоге не виданных, так ни разу и не заметил…

Я и знаю, что не найду их, но каждую весну что-то неодолимое влечет меня сюда, под крымское небо, под монументальную гору Волошина, на этот пустоватый берег, в эти подводные сады и лощины. И каждый раз, выныривая из зеленоватых глубин бухты, я и жду, и боюсь увидеть на берегу разноцветный островерхий шатер, и всадников, и сидящего на складном кресле воина, пересыпающего из ладони в ладонь тускло мерцающее скифское золото…

Зеленоволосая

Мальчики наткнулись на неё, когда обходили с удочками старую заводь. Заводь уже почти отделилась от реки, затинилась и поросла всякой болотной дрянью. Но рыба тут водилась, и они решили попробовать половить здесь на живца. В дальнем конце заводи, куда уже лет сто никто не забирался, они и увидели её.

Она лежала в тине и тяжело дышала. В первый момент мальчики страшно перепугались и застыли, в любую секунду готовые дать дёру. Но она не шевелилась, и они осмелели. Всё же подойти к ней они решились не сразу. А уж дотронуться – тем более.

Сначала они долго рассматривали её. Длинные зеленоватые волосы, длинная шея, довольно тонкие, но красивые губы, полупрозрачные руки с тонкими изящными пальцами, грудь… От груди мальчики не могли отвести взгляда. Терракотовые соски ярко выделялись на синеватой коже. Когда она открыла глаза, мальчики вздрогнули и попятились, но зеленоволосая не шевелилась, и они снова осмелели.

В конце концов, поняли, что она не опасна.

– Ну вот, – прошептал тот, что постарше, – а говорили, русалок не бывает.

– А может, это и не русалка вовсе, – ответил второй.

– А ног нет, видишь, видишь – хвост.

– Может, это и не хвост вовсе, а просто срослись ноги… Калека просто. Как это… Мутант!

В конце концов, они осмелели, вошли в тинистую воду и, взяв её подмышки, вытащили с мели на берег. Она оказалась совсем лёгкой и не очень большой – чуть больше старшего из мальчиков. Да, что это у неё – сросшиеся ноги или хвост, понять было невозможно.

Она была вся в тине, и старший принёс в полиэтиленовом мешочке чистой воды. Они обмыли её и поняли, в чём дело. В спине под лопаткой у неё торчал обломок гарпуна от подводного ружья.

Они положили её на траву, старший снял футболку и порвал на полосы. Потом аккуратно вытащил гарпун. Он и сам не понимал, как решился на такое, но делал всё так, словно не в первый раз. Младший с распахнутыми глазами наблюдал.

Они перевязали её и сели рядом.

Мальчики, как-то не сговариваясь, сразу решили, что никому ни за что не расскажут о находке – это будет самая большая их тайна. Недалеко от заводи в густых зарослях черёмухи притаились развалины старого завода. Сюда давно никто не ходил. Разве что кому-то понадобится битый кирпич. Над одним из цехов даже сохранился кусок кровли. Мальчики из веток соорудили что-то вроде волокуши и отвезли на ней свою находку в этот цех.

Неожиданно зеленоволосая громко задышала, и мальчикам показалось, что она сейчас заговорит, но услышали лишь звуки, похожие на голубиное воркование. Они увидели, как кожа её темнеет и на глазах покрывается морщинками, словно бы превращается в пергамент.

– Ей нужна вода! – догадался мальчик постарше и бросился из цеха.

Младшему боязно было оставаться наедине с зеленоволосой, и он побежал за другом. А тот уже вытаскивал из-под груды всякого хлама большой дюралевый бак. Вдвоём они доволокли его до заводи и, наполнив водой, потащили в цех. Ладонями они начали брызгать на зеленоволосую, и кожа её на глазах посветлела и разгладилась. Зеленоволосая открыла глаза, и мальчикам показалось, что глаза её изумрудно светятся.

Но едва вода подсохла, всё повторилось. И тут старший мальчик вспомнил: в дальнем конце цеха, вмурованный в бетонный пол ржавел большой металлический чан. Несколько часов они мели и скребли дно чана, носили туда баком воду; и, в конце концов, перенесли в чан зеленоволосую.

Потом они нарвали веток и, набросав их у края чана, лежали и смотрели на зеленоволосую. А та пришла в себя, сначала полностью ушла под воду – чан оказался довольно вместительным, а потом вынырнула и, лёжа в воде на спине, внимательно смотрела на мальчиков. Мальчики пришли в себя, когда уже совсем стемнело. Нехотя они поднялись и, постоянно оглядываясь, пошли из цеха.

Старший спал как убитый, а младшему снились кошмары. Зеленоволосая хватала его за ноги и тянула в чан. И оказывалось, что у чана нет дна, что внизу – огромная подводная пещера. И мальчик одновременно пугался, понимая, что вот-вот захлебнётся, и замирал от восторга – так эта пещера была красива.

Утром оба в одну и ту же минуту оказались в зарослях у входа в цех. Солнце еще не проникло в разбитые окна, и с минуту они не решались войти в сумрак, но, видимо, зеленоволосая почуяла их, и они услышали знакомое голубиное воркование. Спотыкаясь о битый кирпич, мальчики подошли к чану. Зеленоволосая облокотилась на его край и ждала их. Она чуть заметно улыбалась. Старший мальчик вынул из кармана свёрток, зашуршал бумагой и протянул зеленоволосой бутерброд с маслом и густым черносмородиновым вареньем. Та посмотрела на бутерброд, протянула руку и взяла мальчика за ладонь. Бутерброд упал в воду, но зеленоволосая не обратила внимания, она рассматривала и гладила ладонь мальчика, а мальчик, не мигая, смотрел на неё.

Потом она дотронулась до младшего, тот вспомнив сон, испугался, но ничего страшного не произошло.

Они ничего не делали, сидели у чана и смотрели на неё; она иногда ворковала что-то, но день прошёл так быстро, что мальчики очень удивились, почувствовав, что в цех уже заползает ночная сырость.

На следующий день они пришли к цеху ещё раньше. Она ждала их…

…Кожа у неё была прохладная, но приятная на ощупь. Она позволяла себя гладить, и мальчики однажды принесли гребень и расчесали её зеленоватые волосы. Странные это были дни. Мальчики жили словно во сне. Утром, наскоро выпив по кружке парного молока с пирогом, бежали на улицу, встречались на краю посёлка и окольными путями – чтобы никто не выследил – пробирались к зеленоволосой.

Домашние заметили перемены, однажды вечером отец старшего подозвал его: да ты не куришь ли? А ну-ка дыхни… Нет, табаком не пахло – от сына, пахло свежей травой, речной водой и горячим солнцем. Влюбился, решил отец. Младший разговаривал по ночам, но бормотание его было смутным и непонятным. На всякий случай вызвали врача, измерили температуру, но мальчишка был абсолютно здоров. Возраст такой, заметила врач.

Опаснее всего были дворовые приятели. Несколько раз мальчики замечали слежку, и тогда они шли на луговину, ложились на высоком берегу реки и просто загорали. Преследователям вскоре становилось скучно, и слежка прекращалась.

И снова они сидели у чана, смотрели на зеленоволосую, и время протекало сквозь них. Они слышали, как растёт крапива в горячих кирпичных развалинах, чувствовали, как наливаются и чернеют гроздья черёмухи, как тяжко гудят усталые, гружённые пыльцой и нектаром пчёлы, как ветер перебирает осоку и камыш в заводи, видели, как купол неба, медленно наливаясь синевой, поворачивается от утра к закату и как в этой густеющей синеве разгораются первые звёзды. И через силу расходились по домам. И просыпались с восходом каждый в своей постели в одну и ту же секунду от голубиного воркования, забывая свои удивительные неясные туманные сны. Они почти не разговаривали. Слова были не нужны: мир был ясен и прозрачен, стоило только взглянуть, и суть любой вещи всплывала со дна. Становилась понятной и живая текучесть воды, и непоколебимое терпение камня, и грусть уходящих дней… Во всём был свой потаённый смысл: в далёком лае собаки в посёлке, в беге изменчивых облаков, в бликах воды под косыми лучами солнца сквозь дырявую крышу, в каждой танцующей в этих лучах пылинке. И сам ты одновременно – и эта пылинка, и целый мир.

Лето вслед за солнцем катилось к августу, и они старательно прятали в глубине сердца неясную тревогу..

Однажды ранним утром в посёлке поднялась суета. Мальчики выбежали на улицу и почувствовали неладное. Встретившись в обычном месте, бросились к развалинам завода, но почти сразу наткнулись на глянцевитую полосатую красно-белую ленту, натянутую поперёк дорожки, по которой они обычно бежали к реке. Полицейский, стоявший за лентой, махнул им рукой – нельзя! Мальчики бросились в обход, но и тут натолкнулись на людей. Свернули к заросшей заводи, но и там копошились люди.

Стало ясно, что ни тропинкой, ни рекой, ни лесом к развалинам не пробраться. Заводик окружили плотным оцеплением люди в пятнистой форме с короткими автоматами в руках. Удалось подобраться лишь к черёмуховым зарослям над заводью. Сквозь густые ветви мальчики видели, как среди развалин шныряют люди в белых и зелёных комбинезонах, а у ворот, к которым расчистили проезд, стоит большая пятнистая машина с антеннами на крыше. Вскоре беготня усилилась, и несколько человек понесли в машину большой серый ящик. Вдруг над лесом, над заводью пронёсся тонкий тоскливый крик. Такой необычный и жалобный, что все – и мальчики в черёмуховых кустах, и камуфляжники из оцепления, и несущие ящик – на несколько мгновений оцепенели. Потом крик повторился и словно подстегнул несущих ящик, и там, у развалин, засуетились с ещё большей энергией.

Позже, к вечеру, когда развалины опустели, они долго стояли над пустым чаном и молчали. Младший вдруг заплакал, старший положил ему руку на плечо и потянул к выходу. Они пробрались сквозь черёмуховые заросли, вышли на окраину посёлка, постояли немного и молча разошлись.

Потом они выросли, обзавелись семьями, вышли, так сказать, в люди. Повзрослев, продолжали дружить, любили порой посидеть за коньячком, поболтать о жизни. Но ни разу с тех пор, ни единого разу не говорили о том, что было.

Предсказание

Московский физик-теоретик Егоров не верил в Бога, в народные приметы и был, несмотря на свое крестьянское происхождение, совершенно не суеверным. К тому же, физик-теоретик Егоров был занудой-холостяком. Женой ему была работа, а детьми – то, о чем в открытой печати говорить не рекомендуется. Как-то раз в командировке в маленьком городке Арзамасе, где ученому-физику уровня Егорова, казалось бы, и делать-то нечего, его на вечерней прогулке от учреждения к гостинице схватила за руку цыганка. В другое время Егоров сурово осадил бы представительницу кочевого племени, так любимого некогда Пушкиным. Но в этот вечер у физика было довольно редкое игривое настроение, спешить было некуда и он дал себя задержать, намереваясь придавить цыганку собственным интеллектуальным превосходством. Поиграть с ней, как кот с мышкой. А цыганка, как и положено, начала пророчить ему всяческие блага, приговаривая обязательное «позолоти ручку». Цыганка уже почувствовала, что клиент попался удачный – не шарахается, смотрит хоть и с кривой, но улыбкой, вроде бы не жадный, и, кажется, недалекий. Она вилась вокруг теоретика и пела:

– Будешь богатый, яхонтовый мой, здоровье твое будет хорошее, женщина тебя полюбит – красавица! На работе… Ты кем, дорогой, работаешь? Физиком? Ой, какое открытие физическое сделаешь – премию Нобелевскую получишь, серебряный, вспомнишь меня ягода моя зрелая… Позолоти ручку…

– Ну, хватит этой чепухи, – прервал, наконец, сладкие потоки физик Егоров. – Если ты настоящая гадалка, скажи мне, когда я умру!

– Ой, сладкий мой, ой, яхонтовый, да зачем же тебе это? – цыганка испуганно замахала руками. – Не положено человеку знать свой смертный час.

– Не можешь, ну так не забивай людям голову, – презрительно кривясь, осадил, наконец, цветастую тетку физик, – и не приставай к прохожим, шарлатанка!

– Я шарлатанка!? – уперла руки в боки цыганка. – Да я тебе твою смерть в два счета предскажу, только как ты жить будешь? Думаешь это весело – знать, когда тебе умереть предстоит?

– А ты за меня уж не волнуйся, – подначивал Егоров распалившуюся цыганку. – Гадай, давай!

Тут цыганка вдруг посуровела и стала чрезвычайно серьёзной. Она взяла руку физика-теоретика и сначала очень внимательно вгляделась в линии жизни, на первый взгляд, совершенно беспорядочно разбросанные по ладони, а потом закрыла глаза и притихла. Физик почувствовал вдруг покалывание в ладони и даже легкое головокружение. «Внушение, – подумал Егоров, – примитивный гипноз». Наконец цыганка открыла глаза, глубоко вздохнула и печальным севшим голосом сказала:

– Жить тебе, соколик, осталось немного. Умрешь ты одновременно с олигархом Абраловичем ровно через две недели в пятницу тринадцатого. Умрешь без мучений.

Егоров натянуто улыбнулся:

– Вот прямо одновременно с олигархом?

– С Абраловичем, – совершенно серьезно кивнула цыганка.

– Болезнь или несчастный случай?

– Авиакатастрофа.

– А причина катастрофы?

– Попугай.

«Дура какая-то, – ругнулся про себя теоретик, – не могла чего-нибудь поправдоподобнее придумать или романтичнее: казенный дом, дальняя дорога…» И он полез в карман за деньгами. Однако цыганка денег не взяла.

– За смерть деньги не беру, – буркнула она и быстро пошла прочь.

«Плюнуть, растереть и забыть», – в демократичных выражениях подвел итог нечаянной встрече физик, но к собственному своему удивлению, ни плюнуть, ни растереть, ни тем более забыть, отчего-то не смог.

За эти две, отведенные цыганкой недели Егоров раза четыре видел Абраловича в телевизионных новостях. Олигарх то и дело летал – то покупать в Лондоне яйца Фаберже для любимой родины (правда для которой, физик так и не уловил), то баллотироваться в губернаторы Соловецкого архипелага, то резать ленточку на открытии нового гувернерского училища в Йошкар-Оле. «Да, – думал глядя в телек физик, – этому с полетами действительно поосторожнее надо… А мне столько летать денег не хватит…» И тут же сердито себя одергивал: далось тебе это дурацкое предсказанье!

Физик-теоретик Егоров не верил в Бога, в народные приметы и был совершенно не суеверным. Физик-теоретик Егоров был занудой-ученым, но он с удивлением почувствовал, что чем ближе пятница тринадцатое, тем чаще вспоминает он цыганку. Он злился на себя и то старался забыться и отвлечься, то наоборот логично и скрупулезно доказывал сам себе, что предсказанье не имеет под собой ни малейшей научной основы, а значит, бессмысленно.

Наконец, пришло роковое тринадцатое, подкатилась пятница. Весь день Егоров был весел и слегка возбужден, что даже было отмечено зоркой женской частью физического учреждения, в котором подвизался теоретик. Дамы естественно сделали вывод о намечающемся изменении холостяцкого статуса Егорова и гадали, кто же сумел пленить физика-холостяка.

День прошел совершенно обыкновенно. Даже более обыкновенно, чем в среднем по году. Его не послали в срочную командировку с необходимостью сегодня же вылететь в Сыктывкар (чего он, откровенно говоря, в глубине души все же опасался), он не отравился в учрежденческой столовке котлетами, не попал по дороге домой под колеса дикого джипа и даже не застрял в лифте, что само по себе не было бы такой уж неожиданностью. Он посмотрел телевизор, с удовлетворением отметив, что в новостях ни разу не мелькнула довольная небритая рожа Абраловича, почитал книжку и лег спать.

Пятница неотвратимо катилась к финалу. Физик-теоретик Егоров потихоньку задремывал в своей холостяцкой постельке, с иронической удовлетворенностью поглядывая слипающимися глазами то на светящиеся стрелки настенных часов (23.30, 23.31, 23.32…), то на звездное небо за колышущимися гардинами открытого окна. Последнее, что он увидел, с улыбкой проваливаясь в сон – мигающим светлячком заходящий на посадочный круг пассажирский самолет…

Олигарх Абрамович возвращался из Аргентины. Он дремал в широком кресле VIP-салона, расслабленный порцией хорошего коньячку под вегетарианскую закусочку. В полусне он улыбался, вспоминая, какого шикарного попугая купил в подарок дочке….

Клетка, которую приобрели для перевозки попугая в Россию, оказалась слишком хлипкой для такой крупной птицы с железным клювом. Прутики клетки он перекусил словно пассатижами и, выбравшись наружу, принялся изучать багажный отсек. Пернатого аргентинца сразу заинтересовали яркие кнопочки и рычажки каких-то приборов на белой стене. Мощный клюв тут же пошел в дело. Вдруг что-то щелкнуло, зашипело, громко треснуло, и свет в салоне погас. Сквозь сон Абралович почувствовал, как самолет резко завалился на правое крыло и провалился вниз. Вынырнув из дремы, вытаращив глаза Абралович, прижатый к креслу чудовищной перегрузкой, увидел стремительно несущиеся ему навстречу окна многоэтажки…

На Кавказ

Он отрешенно смотрел на воду расширенными глазами, и в глазах этих, как и в воде, плавился закат. За нашими спинами высилась стена красивого монастыря, и в изгибе купола тоже горело заходящее солнце. Я помнил этот монастырь еще в те времена, когда во дворе его размещалась тракторная мастерская, а у могилы прославленного адмирала валялись гусеничные траки, и мне было странно слышать новое живое дыхание в старых монастырских стенах, перезвон колоколов, как странно было видеть и этого нестарого монаха, сидящего рядом со мной на берегу речки.

В черной рясе, в грубых черных ботинках, он сидел в позе врубелевского демона и вроде бы и для меня, а все же, скорее, для самого себя рассказывал. Давно известно, что чужому, постороннему человеку всю подноготную свободно рассказать можно, вот он и рассказывал:

– Вдвоем они были. Обе в чем-то непонятном, словно в тогах каких. Вошли ко мне в келью, хотя келья была заперта на крюк. Как – не знаю. Говорят: пойдем с нами! Я говорю, как я пойду, настоятель убьет меня, если я без спросу уйду за ворота обители. Говорят: не узнает, пойдем, мы быстренько – туда и обратно. Куда, спрашиваю. Отвечают: на Кавказ сходить надо. Понимаешь? На Кавказ! Я думаю, крыша у теток поехала. А может, у меня поехала. Одна была постарше, другая – помоложе. И сам не знаю, отчего, встал и пошел за ними. Идем по двору, идем за ворота, никто меня не окликает. Иду и мучаюсь: через двадцать минут служба. Одна – постарше – вдруг оборачивается и говорит, да успокойся, успеешь ты на службу-то.

Вот вышли за ворота, один поворот, другой, и я места вдруг что-то узнавать перестал. Глазом моргнуть не успел – мать моя! Горы! Кавказ! Прямо как в кино. Ну, думаю, точно: от молитв да от поста крыша поехала. А старшая опять говорит – успокойся, все у тебя с головой в порядке. Смотрю – палатки, танки, народ военный ходит, идем мимо часового, он на нас смотрит, но ничего не говорит, мы мимо, а он напрягся весь, покраснел, а застыл, как статуя, и молчит. Приводят они меня в госпиталь. Огромная палатка, там кровати, столы, занавеси марлевые, медсестры бегают, врачи над столом операционным склонились. Ну, вот, говорят женщины, пришли. И что теперь, спрашиваю. Теперь, отвечают, будем за ранеными ухаживать, самым тяжелым помогать.

И стал я вместе с женщинами за ранеными ходить. Тяжелая была работа. И физически тяжело, но во много раз тяжелее душевно. Вот смотришь – молодой паренек на столе, раз – и летит его отрезанная нога в мешок, а мешок в огонь. А когда он очнется? Ужас просто.

Одному такому сразу обе ноги отняли. Вася его звали. Худенький, в веснушках весь. Лицо бледное-бледное, и веснушки на нем просто горят.

Вот смотрю на него и думаю: Господи, как же так могут люди друг друга ненавидеть, как помещается в их душах такое зло? Вот жил этот парнишечка – по рукам видно, что деревенский, – с девкой гулял, планы строил. Папка с мамкой его от армии откупить не сумели, а может, и сам напросился, в деревнях-то еще таких немало осталось. А теперь лежит под простыней, а ноги его отдельно лежат. И ради чего он стрелял, ради чего в него стреляли. И есть ли что-нибудь на свете такое важное, ради чего это стоило сделать?!

Что такое девятнадцать лет – и без ног? Это понять трудно. Невозможно. А как вынести?

Три раза он пытался с жизнью покончить. Три раза я его отговаривал. Бывало, всю ночь напролет говорю, говорю, говорю… Сейчас уж не вспомню, что и говорил-то. Его ведь понять просто: причин не жить в его положении – тысяча. А чтоб жить?

…………………………………………………………….

И вот что интересно, я все думал, как это никто не спросит, откуда я взялся. И правда, доктор или медсестра вдруг посмотрят на меня, словно что вспомнить пытаются, постоят-постоят и отвернутся, вроде как некогда, дел много.

Я как-то даже про монастырь забыл, как время летело – не помню. День мы там пробыли, неделю или месяц – не знаю. Вымотался я – сил нет!

Выйдешь, бывало, на волю. Палатки, палатки, вагончики, фургоны какие-то, люди военные туда-сюда, а в воздухе – пыль. Пронесется по страшной глинистой дороге танк, пролетит пузатый вертолет над самой головой, где-то грохнет что-то – взрыв ли, гроза ли в горах… Как во сне…

Вот пришло время, Вася начал приходить в себя. Стали собирать его в другой госпиталь на долечивание. Снял я крест свой нательный, подал ему и говорю, мол, пока ты жив, Бог тебя не оставит, ему, говорю, все равно – есть у тебя ноги или нет, главное, чтоб душа была. А он заплакал и говорит, мол, не забуду вас никогда…

И тут подходят опять ко мне мои спутницы, и старшая говорит: ну, поработал, теперь пойдем обратно. Ну, пошли… К монастырю подходить стали, чувствую, один иду, оглянулся – точно, женщины как в воду канули.

Вошел я в келью – словно очнулся. Оглянулся – дверь закрыта, крючок накинут. Потрогал – крестика нательного нет. Бухнулся на колени, помолился да и на службу. И ведь точно не спал, не бредил. Руки всю работу госпитальную помнили, да и тело болело, словно целые сутки вагоны с чугуном разгружал…

Понятное дело, никому я об этом не рассказывал. Да и как расскажешь, кто поверит – решат, мухоморов мужик объелся или крыша съехала. Да я и сам уже забывать начал, было – не было…

В общем, год, другой прошел, заутреня, обедня, пост, разговенье, зима, лето, жизнь вперевалочку, ничего особенного…

А вчера иду по монастырскому двору и чую – кто-то смотрит на меня. И тут кидается ко мне молодой паренек. Костыли, старая камуфляжка, сумка через плечо, в общем, калека-паломник. Одной ноги вовсе нету, вместо второй – явно протез.

– Помните меня?! – кричит. – Ханкала, госпиталь, ходили вы за мной, умереть мне не дали! Ну, помните?!

А я молчу, чего сказать-то, я и в Ханкале-то никогда не был. А он свое: да как же, Вася я! – и крестик мой мне показывает.

И вот что было делать? В голове словно перемешалось все, колоколом гудит: не может такого быть, ну, не может! Ну, и убежал я, не смог я все это переварить. Не осилил. Да и сейчас не осиливаю…

Солнце окончательно провалилось в черный частокол сгоревшего в закате леса, последний золотой блик стек с купола и утонул в темной реке. Монах словно очнулся, посмотрел на меня, будто впервые увидел, поднялся на ноги, буднично сказал:

– Холодает, утром туман будет большой. Пора…

Я поднялся следом за ним, и мы пошли узкой тропой, задевая отсыревшие лопухи, к калитке в стене монастыря. Во дворе он, не останавливаясь, обернулся: «Ангела хранителя вам в дорогу», – и свернул к кельям, а я пошел к воротам. На быстро густеющем небе проявлялись первые звезды, козодой покрикивал на ближних лугах, дорога уходила от монастырских ворот через травянистую низину в колонны соснового бора, сворачивала и тянулась на юг. «На Кавказ», – отчего-то подумалось мне.

НЛО

Когда автор был пионером, он верил исключительно в неотвратимое светлое будущее и беспощадное торжество науки. Но несколько странных и знаменательных событий, имевших место в бескомпромиссной и своенравной жизни, перевернули все его мировоззрение.

В те далекие поры автор проживал в небольшом городке, который, несмотря на свою незначительность по численности жителей и занимаемой площади, был широко известен в узких кругах, поскольку именно ему выпала честь стать ядерным щитом Родины. Причем жители страны знали об этом городке значительно меньше, чем разведки других, дружественных и особенно не дружественных государств. В более же позднее время, когда отчаявшиеся построить светлое будущее правители разрешили некоторое вольномыслие, оказалось, что городок знаменит не только новомучеником Андреем Сахаровым и атомной бомбой, но еще и деяниями здешнего святого – преподобного Серафима.

Как раз на рубеже гибели атеизма и второго пришествия православия однажды в недалеком поселке Бараново случилось происшествие, которое в череде других и заставило автора посмотреть на философию жизни под несколько непривычным для него углом зрения.

Летом 1999 года над мордовским поселком, большая часть которого была лагерем, населенным зеками, а меньшая – домами их охранников, появился НЛО.

Хоть случилось это рано-рано утром, почти ночью, весь поселок при первых же слухах о чуде оказался на улице.

Позже корреспондентка местной газеты со свойственной ей лихостью и дотошностью описала это событие так.

«Неловко было бы предстать перед читателями человеком, который на полном серьезе пересказывает эту странную, просто невероятную историю. Даже когда держала в руках копии рапортов военнослужащих, все еще не верила. Но вот когда узнала, что эти документы отосланы в ФСБ, поняла, что это не розыгрыш и не глупая шутка. Тем более что в ФСБ информацию подтвердили…

Под утро 16 августа 1997 года над поселком Бараново появилась очень странная звезда. В начале третьего ночи в помещение, где отдыхали военнослужащие, вбежал начальник караула. «Если хотите видеть чудо – айда на улицу!» Чудо не чудо, а нечто необыкновенное. Довольно низко над горизонтом на расстоянии пяти-шести километров, покачиваясь, висел огромный диск. Металл, пластик, энергетический сгусток – трудно понять, из чего был сделан корабль. Вдруг он стал приближаться, и кое-кто, испугавшись, побежал…

«Кто вы такие и что вам нужно?» – подумал сержант Павел Анисимов. Мысль была неотчетливой, невысказанной, но вдруг внутри себя он услышал ответ: «Если не боишься, подойди». – «Где же вас искать?» – «Иди пряжо».

Из рапорта начальнику колонии подполковнику Умярову А.Я. командира взвода прапорщика Бочка: «…сержант Анисимов пошел к ним. Командир роты пытался его остановить, он (Анисимов) не реагировал… Прошло минут двадцать, командир стал звать его, но он не откликался. Потом командир послал меня и лейтенанта Шлепанова В.Ф. искать… Мы прошли с километр, стали звать его…»

Из рапорта сержанта Павла Анисимова: «Я не испытывал никакого страха и пошел вперед. На вопрос командира: «Паша, ты куда?» я ответил (а может, просто подумал): «Скоро вернусь»… Пройдя метров 100–150, я спустился с насыпи и пошел по шпалам между рельсами… Сзади светился фонарик: за мной шли еще двое смельчаков. Я подумал: хорошо, что не один. Но в голове вдруг прозвучало: «Они за тобой не побегут!»

Я прошел еще минут пять-шестъ, и почувствовал, что воздух вокруг меня стал как бы «сгущенным», то есть вязким. Идти становилось тяжелее. Вскоре я понял, что дальше идти не смогу. Собственно говоря, эту преграду я мог даже «пощупать» руками. Это было что-то вроде упругой вязкой массы, но не липкой. Я остановился. Обернувшись назад, я увидел саму «тарелочку» насыщенного красного цвета (но не блестящего, хотя и довольно яркого). Размер НЛО ориентировочно 50–60 метров в диаметре и 10–12 метров по высоте. Четко просматривались иллюминаторы, как бы подсвеченные изнутри (они были желто-соломенного цвета). На нижней части блюдца 8 или 9 иллюминаторов в форме эллипса. Сверху – постройка полушарием с 4 или 5 иллюминаторами круглой формы.

Я достал очередную сигарету и тотчас получил вопрос: «Что это? Зачем тебе это?» Объяснив, что это сигарета, я, вероятно, одновременно передал информацию и о том, из чего она состоит и что делает. Они попросили показать. Я взял сигарету в руку и поднял перед своим лицом. Сигарета медленно «растаяла» и не оставила никакого следа. Тогда я достал еще одну и подумал, что уж эту-то я не отдам.

Прикурив, я задал им вопрос: «Так кто же вы и чего вам надо?» Ответ прозвучал примерно так: «Мы охотимся на контрабандистов, которые поставляют от вас к нам протоплазму, которой вы распоряжаетесь не по-хозяйски». (Протоплазма – содержимое клеток животных и растительных организмов. – В.Ш.) На мой следующий вопрос: «С какой вы планеты и как нам с вами связаться или вступить в контакт?» – получил еще более нелепый ответ: «Мы живем на той же планете, что и вы, но находимся в другом измерении, и поэтому контакт между нами без специальной подготовки пока еще невозможен».

Обменявшись несколькими еще более идиотскими вопросами-ответами, я повернулся и спокойно пошел назад. Меня никто и ничто не удерживало. Дорога назад мне показалась длиннее, чем дорога туда…»

Из рапорта начальнику колонии подполковнику Умярову А.Я. командира 3-й роты капитана Н.Афанасъева: «Мы около двух часов искали Анисимова. Затем я решил искать его всей ротой. Буквально через пять минут он появился. Объект находился вдали от промзоны и испускал яркий свет до пяти утра».

Павла Анисимова и офицеров, свидетелей происшествия, с интересом расспрашивали компетентные комиссии, проводили медицинские обследования, не обнаружившие, впрочем, никаких отклонений в здоровье…

Многи жители окрестных сел и городков вспоминают похожие встречи с необъяснимыми явлениями и «пришельцами»…

Что же произошло? Об этом могут поведать закрытые рапорты, видеопленка, якобы хранящаяся в анналах ФСБ, да, может быть, майор Сафонов, после того как выйдет в отставку.

Газетная статья вызвала даже большую шумиху, чем само явление НЛО. Ее без спросу перепечатало центральное издание «Очень секретно» из-за чего редактор местного издания, втайне гордясь перепечаткой, кричал при каждом удобном случае, что «эти столичные бездельники» воруют у региональных СМИ напропалую…

Между тем ни газеты, ни нарождающийся клан уфологов, ни ФСБ, да и никто другой не заметили интереснейшего с точки зрения психологии и социологии явления. Все население поселка разделилось на три почти равные части. Первая треть ничего не увидела, ничего не услышала и ничего не поняла. Вторая – кое-что разглядела, кое-что услышала и если и не очень-то поняла, то почти догадалась. И лишь третьи все увидели, все услышали и все правильно поняли. И был только один, который УЧАСТВОВАЛ. Я часто думаю о нем. Как он не побоялся пойти навстречу абсолютно неведомому? Что чувствовал тогда? И главное – каково ему живется после той невероятной встречи? Как он видит теперь наш мир? Не тоскливо ли, не тесно ли ему теперь в своем времени, на своей земле, в своем измерении?..

Итак, совершенно очевидно, что подавляющее большинство людей просто не видят или видят не так то, что некоторые люди видят правильно и достоверно… Одним словом, автору однажды вдруг пришла в голову гениальная по своей простоте мысль: несмотря на то, что земля круглая, она, тем не менее, по-прежнему плоская. И если долго-долго идти в одном направлении сквозь пространство и время, можно, в конце концов, прийти к краю земли. И если удастся отыскать прореху в хрустальном небесном своде, то действительно можно свеситься вниз и увидеть серые колонны ног трех огромных слонов и натруженную спину кита и даже услышать его тяжкое водянистое дыхание…

Самый известный гольд Дерсу Узала говорил своему дальневосточному Робинзону – Арсеньеву: «Твоя смотреть есть – видеть нету!» Большинство современных людей не замечают, что живут в многомерном, можно даже сказать, в многослойном мире. Порой слои эти соприкасаются, пересекаются и тогда – словно вспышка короткого замыкания – происходит нечто, что современная надутая, чванливая и близорукая наука называет суеверием и невежеством, а безапелляционная церковь – бесовщиной.

Не знаю, не знаю. Автор со всей доступной ему искренностью утверждает, что все, о чем говорится в данном повествовании, – правда, вся правда и ничего, кроме правды…

Вторая попытка

Черт был просто классический – во фраке, блестящих ботинках, с каблуками, смахивающими на копыта, с гладко причесанными черными волосами на пробор (на макушке волосы слегка топорщились, словно приподнятые мелкими рожками), криворотый и с разными глазами – бездонно-черным и льдистоголубым. Он сидел на карнизе двенадцатиэтажного дома рядом с Васей, болтал в пустоте стройными ногами и с насмешкой смотрел на Васю. Вася стушевался. Согласитесь, страдать и готовиться к смерти в результате прыжка с высотки одному или, на худой конец, в виду зрителей где-то далеко внизу, и совсем другое – в таких условиях! Подошел, расселся, лыбится, будто каждый день запросто разговаривает с потенциальным самоубийцей на крыше дома. Прыгать вниз Васе показалось довольно глупо, а черт, словно прочитав его мысли, кивнул головой:

– Правильно, довольно глупо. Подумаешь – девушки не любят, тоже мне беда – из института отчислили, пустяк какой – денег нет… В общем, ты сейчас идешь домой, ложишься спать, а с завтрашнего дня у тебя все будет просто отлично!

– А потом вы у меня забираете бессмертную душу? – спросил Вася, в уме ужасаясь: «Вот еще и с ума сошел!»

– С ума ты не сошел, а взять с тебя больше нечего, нету больше у тебя ничего, кроме души. Да и она тебе уже не нужна, раз решил самоубиться.

– А вам-то она зачем?

– Не скажу, да ты и не поймешь. Так что вставай и иди домой.

И Вася встал да пошел. Спал как убитый; а утром ему позвонил школьный приятель, который, как оказалось, добился больших успехов на поприще новорусского построения капитализма. Уже через несколько дней Вася пошел в гору; взятый приятелем в фирму по дружбе, он оказался весьма способным менеджером. И пошло-поехало! Черт свое слово сдержал без обмана. Первый джип, первый миллион, первый особняк на Рублевке, первая жена из сериала, первый миллиард. Ну, вы о нем, о Васе, сто раз слышали, в журналах блестящих про него читали, на телеэкране он мелькал постоянно. В общем, все известно, подробности даже и рассказывать нет смысла.

Но вот прошли годы; и стал замечать Вася, что чем больше он получает, чем щедрее тратит, тем меньше удовольствия испытывает от жизни; а там и тоска непонятная навалилась. И не помогали никакие самые изощренные развлечения, самые красивые девушки самых красивых островов, самые крутые машины и яхты. Тоже история известная… Даже церковь православная не помогла: уж он и храм в новом стиле отгрохал, и попов знакомых и незнакомых озолотил – нет, тяжесть на сердце камнем гранитным давит и давит. Не помогли и буддисты, и даже алкоголь – на беду оказалась у Васи аллергия на алкоголь, вот ведь. Совсем уж собрался Василий потратить десять миллионов на туристический полет в космос, да вдруг ясно понял – и это не поможет. Был он в ту пору в городе Рио-де-Жанейро, на карнавал приехал. Уже и билет у него на самые престижные места имелись. Но вечера карнавального Вася не дождался; вышел из своего шикарного номера, поднялся на скоростном лифте на самый верхний этаж, никем не замеченный выбрался на крышу небоскреба, подошел к краю и сел, свесив ноги.

«Вот ведь какой парадокс, – грустно думал Вася, сидя под облаками и разглядывая по-муравьиному шмыгающих далеко внизу людей. – Не хотелось жить от неудач, от безденежья, от безнадеги, а теперь все есть и даже гораздо больше, чем нужно, а жить не хочется! Кто бы мог подумать… Почему? Почему? Почему?!»

– Неужели не понимаешь?

Вася вздрогнул и обернулся. Черт на этот раз был в высоких сапогах, черной хламиде и цилиндре, подозрительно похожий на оперного Шаляпина. Как и прежде, он был криворот и разноглаз: один глаз бездонно черен, другой голубел льдом. Черт сидел рядом на узком карнизе, болтал в пустоте длинными ногами и с насмешкой смотрел на Васю.

– Итак, не понимаешь, отчего же все это не принесло тебе счастья?

Вася пожал плечами.

– Вспомни, что заповедовал вам ваш Бог.

– Я не верю в Бога.

– Это не имеет значения.

– То есть?

– Ты можешь не верить в землетрясение, в любовь, в град, в цветущую сакуру, в бескорыстную дружбу, в терпение, в полную луну, но они существуют и в разной степени оказывают на тебя воздействие. Итак, ваш Бог сказал вам: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой». И поверь мне, он не имел в виду буквально хлеб или только сельское хозяйство.

– То есть?

– Как же вы, люди, в большинстве своем все-таки недалёки. Какой уж там образ и подобие! Да ведь все просто: человек может испытать настоящее наслаждение, настоящую радость, истинное удовлетворение только от того, чего добился сам – своими руками и своим умом! Сам!

– Сам?

– Сам!

Вася вздохнул, поднялся на ноги, повернулся к разноглазому:

– А что же теперь с моей душой будет? Секрет?

– Да ладно уж, нету никакого секрета, – черт тоже поднялся и с любопытством глянул в бездну. – Души мы потом обмениваем на свои грехи. Чем больше душ добудем, тем больше грехов с нас списывается. Глядишь, и прощенье выкупим… А души потом отмываются, отбеливаются и вкладываются в новорожденных. Хорошая чистая душа в нынешнем мире – дефицит! Её ведь, душу, из ничего не сделаешь.

Вася медленно развел руки, чуть наклонился вперед, присел и сильно оттолкнулся ногами от карниза.

В воздухе, принимая на себя стремительно набегающий, врывающийся в легкие поток, он вдруг почувствовал острый восторг…

Большачка

– Вот, смотри, – дядя Вася развернул газету и зачитал, – в преданиях местных жителей Большачка – это огромного роста женщина с распущенными волосами, в белых одеждах, которая показывается людям примерно в полдень в одном и том же месте. О том, что предвещает её появление, в народе бытует несколько вариантов…

– Ну и что? – я догадывался, что сосед не зря вынес эту газетку, и не ошибся.

– Я её видел.

– Кого?

– Большачку. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но – видел.

Я знал дядю Васю давно и знал, что к мистическим настроениям он не склонен и сам посмеивается над подобными историями. А тут говорил хоть и несколько смущённо, но серьёзно.

– Ты же знаешь, мы деревенские, это отец когда-то в город переехал, на завод устроился, я тут и родился, но с малолетства все лета проводил в деревне. Вот шла жатва. Дядька мой деревенский, отцов брат, на комбайне работал с утра до ночи. А то и ночью. Каждый день бабка давала мне узелок с обедом, и я бежал на дорогу, ловить порожнюю попутку. Какой-нибудь шофёр меня обязательно подбирал и отвозил на поле. Иногда по дороге ещё какой-нибудь мальчишка присоединялся. Или девчонка. А потом назад на груженой возвращались, зерном пахнет, пыль из-под колёс…

В узелках у нас что было. Хлеба большая горбушка – ржаного. Реже лепёшка. Яйца, в русской печке печенные, – вкуснятина, это тебе не на газу в кастрюльке… Да, ну огурцы – или свежие, или солёные, картофелин несколько штук, опять же печёных, бутылка молока, тряпочкой или газеткой заткнутая… Что еще…

– Колбаса, – подсказал я.

– Ты что, – колбаса! Колбасу в те поры в деревне и по большим праздникам не видели. Бывает, мяса кусок или курицы, соль, конечно, лук зелёный или репчатый. Дядька сырой лук не любил, так что я зеленый носил. Садились тут же, у комбайна, и прямо на стерне обедали. Фуфайку какую-нибудь бросишь, чтобы не кололась… А один раз ночью…

– Погоди, – придержал я дядю Васю от дальнейшего впадения в детство, – ты про Большачку хотел..

– А, да! – Ну, вот как-то жали не так далеко от села, и я пошёл к дядьке пешком, напрямки. И есть там такое место, про которое говорили, что там плохо что-то. Ну, старались туда без дела не ходить. Ребятишки смеялись, конечно, над этим. Гагарин в космос слетал, а тут такие суеверия, косность… Вот я там и шёл – тропка выходит на круглый холм, на холме кольцом берёзы, внутри кольца – поляна, тоже круглая, и трава там высокая. Ну, иду, прохожу под берёзами, а в центре поляны остановился. Красиво очень мне показалось. Берёзы высокие, стройные, шелестят, трава шёлковая, небо синим кругом над головой в зелёной кайме берёзовых верхушек, а в вышине невидимые жаворонки заливаются. И такая благодать. Я узелок поставил да в траву и повалился – так хорошо было. Смотрю, как облачка по небу бегут, кузнечиков слушаю, не жарко, ветерок веет, травой и полем пахнет, комбайны где-то недалеко стрекочут, машина гуднула… Я вдруг понял, не знаю даже, как это описать, что вот это вот – и есть счастье. Вот бы вечно так всё шло и шло. А что будет дальше – хорошее?

И вот только я это подумал, как всё изменилось. Главное – тишина. Полнейшая. И так всё странно. Ни кузнечиков, ни жаворонков не слышно, трава замерла, берёзы застыли… Словно мне уши заткнули, или будто я на дне озера оказался. Смотрю – ветра нет, а облака по небу в три раза быстрее несутся, даже мне показалось, что облака на месте стоят, а это поляна вместе со мной летит куда-то! Ох, я и испугался! И, главное, пошевелиться не могу, даже головы не повернуть. И тут краем глаза вижу, как из-за берёз вышла высокая, очень высокая женщина в белом балахоне с капюшоном и идёт мимо меня. Сердце у меня заколотилось, только бы, думаю, не заметила! А почему не хочу, чтобы не заметила, и сам не знаю. Но не хочу. И вдруг она лицо ко мне поворачивает, а лица… нету! То есть что-то есть, как бы и глаза, и рот, и даже прядь волос из-под капюшона, но размыто, словно сквозь марево – не узнать. Я весь потом холодным облился, и при этом меня в жар бросило, как такое может быть – не знаю, но было. А Большачка шаг как будто призамедлила, и в голове у меня такое началось! Даже и не опишешь. Как будто мне в мозги что накачивать стали… В общем, потом, по жизни, как только что мне предстояло серьёзное делать или решить что-то, на меня такое же вот состояние на секунду-другую накатывало, и знаешь, сразу становилось ясно, как быть. И ни разу еще не ошибся. Вот помнишь, меня пару лет назад в бизнес звали? Миша– Чужой лично приглашал. И деньги большие светили, а я – все ещё удивлялись – не пошёл. Василий Иванович пошёл. И через полгода убили его, помнишь?

Эту историю я помнил, действительно, было такое…

– Ну вот. Случайность?.. Да-а… тут Большачка вдруг капюшон скинула, а на лбу пятна, она руку подняла, а на кисти нескольких пальцев нет. И вдруг как дунуло, гул пошёл, думал, берёзы переломятся! Зажмурился я и с травы как ошпаренный вскочил. Смотрю, а вокруг всё по-прежнему: никакой Большачки нет, как не было, кузнечики безмятежно стрекочут, жаворонки пуще прежнего заливаются, березы шумят, и облака по небу потихоньку шкрябают… Схватил я узелок да как дёрну на звук комбайнов. Хотел дядьке всё рассказать, но не смог, язык не поворачивался… Так никому и не рассказал, тебе вот первому… Я потом всё думал, думал – к чему же это она мне показалась. Перед этим-то её у нас, говорят, видели в сорок первом, прямо перед войной. А тут что? Потом только понял – это она к Перестройке показалась. Предупреждала…

Я смотрел на дядю Васю, а он смотрел куда-то в далёкое прошлое застывшими глазами, давно потухшая папироска его меж пальцев едва заметно подрагивала, а на лбу серебрились бисеринками капельки пота. А было не жарко. Вечер уже был.

Лента Мёбиуса

– Ферапонтыч, ты всё-таки научный сотрудник, – сказал дядя Вася, подходя к доминошному столу под летним тополем. – Так вот, объясни мне одну штуку.

– Давай попробуем, – пробормотал Ферапонтов, не отрывая взгляда от шахматных фигур; поскольку столик хоть и был доминошным, но иногда на его поверхности возникала и шахматная доска. – Что за штука?

– Ну, ты знаешь, есть такой феномен – лента Мёбиуса.

– А, да, забавная штука, – оживился Ферапонтов, – лента с одной стороной… казус такой физический…

– Как это – с одной стороной?! – в свою очередь оживился щербатый Витёк, который, несмотря на свою бомжеватую внешность и неистребимую тягу к крепкому алкоголю, любил и неплохо знал шахматы. – Так не бывает.

– А вот, смотри, – Ферапонтов оторвал от лежащей тут же газеты длинную узкую полоску, свернул её в кольцо, но перед тем как соединить края, один край развернул на сто восемьдесят градусов. – Вот теперь у этой ленты одна сторона.

Дождавшись пока восхищённые фокусом Витёк и болельщики тщательно проверят феномен, дядя Вася продолжил:

– Да, так вот, лента – это ведь часть плоскости? А если мы возьмём не часть, а плоскость вообще? Что будет?

– Как – плоскость вообще? – не понял Ферапонтов.

– Ну, лента будет не в сантиметр шириной, а уйдёт в бесконечность. Но раз часть плоскости можно свернуть в ленту Мёбиуса, то и вся плоскость должна сворачиваться. Не может же у части иметься одно свойство, а у целого – другое. Вот я и спрашиваю, что будет?

Все посмотрели на Ферапонтова. Тот долго молчал, потом сказал:

– Надо подумать, – и кивнул Витьку, – ты пока ходи, давай, чего рот разинул.

Игра продолжилась, но все видели, что Ферапонтыч не на доске, глаза его затуманились, смотрели сквозь фигуры, и партию Витьку – впервые за многие годы – он с треском продул.

– Ты, дядь Вась, ему почаще такие вопросики подбрасывай, – улыбнулся во весь свой неопрятный рот довольный Витёк. А Ферапонтов какое-то время сидел задумчивый, от матча-реванша отказался и, в конце концов, сказал дяде Васе:

– Жаль, я в этой сфере не силён… А вот ты зря в своё время в институт не пошёл. У тебя мозги исследовательские, нестандартно мыслишь.

И все с уважением посмотрели на дядю Васю, а Витёк аккуратно сложил газетную полоску и молча спрятал её в карман своего потрёпанного пиджачка.

Евгения

Они ходили за окнами, переговаривались, посмеивались, на них была серо-зелёная форма и странного вида пилотки. И непонятно, ходят ли они просто так или ищут нас. От этого и было очень тревожно. Главное, некуда бежать. Дом стоял на голом месте, три окна и одна дверь. Нет, еще дверь в соседнюю комнату. И когда я услышал шаги на ступеньках крыльца, я дал своим команду – все в другую комнату! Едва мы успели переместиться, в дом ввалилась целая группа. Они стучали сапогами, бренчали оружием, громко что-то говорили. Евгения стала говорить с ними, и я удивился, не знал, что она понимает их язык. На секунду даже подумал, не с ними ли она, не выдаст ли. Но Евгения, спиной отступая к двери во вторую комнату (я наблюдал в щель), что-то спокойно и даже со смешком говорила им, и один раз они в ответ засмеялись. Тут я увидел, что она, заведя одну руку за спину, делает мне какие-то знаки. Тут я вспомнил про лаз! Ну, конечно же!

На цыпочках, пригнувшись, чтобы меня не было видно в окно, я подкрался к задней стене комнаты и под валяющимся там барахлом нашёл люк. Жестом показав, чтобы все спускались в лаз, я стал пристраивать к ручке люка гранату. Уже забираясь в лаз, я посмотрел в окно и оцепенел. Один из них смотрел прямо на меня! Он прижал лицо к стеклу, отчего нос его сплющился и стал похож на поросячий пятачок. Наши взгляды скрестились, и он тут же отпрянул от окна, и я услышал, как он тяжело забухал сапогами к крыльцу. Ничего, успеем! Там, в лазе чуть дальше, я знал, толстая металлическая дверь, с ней они полдня провозятся.

Я прикрыл люк и снял с гранаты чеку. Теперь едва люк откроют, граната взорвётся и тут же сдетонируют снаряды, заваленные барахлом. От них мокрого места не останется. Лаз был довольно просторным, не приходилось даже нагибаться. Бомбоубежище, что ли, здесь было? Мои уже ждали за дверью, и едва я прошёл, они со скрипом закрыли её и задраили на несколько задвижек. Всё!

И только когда мы уже порядочно прошли по узкому подземному коридору, до меня дошло: ведь если они найдут лаз и откинут крышку люка, взорвутся не только они, погибнет и Евгения! О, чёрт! Я остановился. Мои тоже застыли. Похоже, они всё поняли. И едва я двинулся назад, тут же схватили меня, навалились и потащили дальше.

Я представил себе, как домик разлетается от ужасного взрыва, как летят ошмётки человеческих тел и среди этих тел – тело Евгении, и меня затрясло. Нет, нет, надо вернуться, я начал вырываться, но мои держали меня крепко. Кто-то из них бубнил мне прямо в ухо, что уже ничего нельзя поделать.

Каким-то чудом я смог вывернуться из цепких рук и рванулся обратно. И вдруг понял, что меня не удерживают. Я посмотрел на своих и в свете фонариков увидел, что глаза их полны печали, в них дрожали слёзы. «Ты предал её, – грустно сказал кто-то из них. – Просто предал, смирись с этим!» И тут подземелье вздрогнуло, с потолка посыпалась кирпичная пыль, со стороны домика пахнуло пороховым сквозняком, и с секундным опозданием раздался гул дальнего взрыва.

Нас всех швырнуло на землю, стало трудно дышать, и я оцепенел. Ужасная мысль пришла в голову: нас замуровало. Заживо! И едва я это подумал, как фонари погасли, и всё провалилось в черноту. Теряя сознание, я прошептал: «Евгения…»

Очнувшись, я почувствовал во рту привкус шерсти и понял: нас достали, связали, во рту – кляп. Кое-как я разлепил веки, но ничего не понял. Перед глазами плавало что-то неопределённо серое. С трудом я сдвинул голову и увидел кота. Кот недовольно перевернулся на другой бок и лениво потянулся. На губах остался неприятный вкус его шерсти. Я приподнялся: на часах без пяти семь. Будильник зазвенит ровно через пять минут. Вставать очень не хотелось, но какой смысл тянуть. Я откинул одеяло и встал.

В голове было как-то смутно. И на краю отоснувшегося сознания почему-то маячило имя Евгения. Какая Евгения? Что за Евгения? Было почему-то грустно. Но под контрастным душем грусть истаяла. Тем более что за окном вставало солнце…

Крикман и Кузин

Иосиф Крикман третий раз за последние полтора года попытался самоубиться. И, естественно, третий раз его забрали в милицию, а потом повезли в психушку. Когда его везли в дом скорби, он не вырывался, не плевался и не пытался кусаться. Просто сидел, понурив голову, между двумя санитарами, словно хулиган с похмелья между двумя милиционерами.

Почему Крикман не желал жить? Это предстояло выяснить доктору Кузину, в кабинет к которому неудавшегося самоубийцу в конечном итоге и доставили.

Сказать по правде, Кузину в глубине души было совершенно не интересно знать, что двигало пациентом. Мало того, в последнее время на его плечи свалилось столько забот и житейских неприятностей, что он и сам поговаривал время от времени, что жизнь, мол, дерьмо, не понятно, зачем Бог дал ему ее и на кой черт он тянет эту лямку. Он чувствовал, что все быстрее стареет, что никогда не станет богатым, что разочаровался в профессии и… Одним словом, было ему, откровенно говоря, совсем не до очередного психа…

Однако же работа есть работа.

– Ну, дружочек, что же нас беспокоит? – профессионально-задушевным голосом спросил доктор Кузин, проникновенно заглядывая в черные глаза пессимиста-неудачника.

– Что вас, доктор, беспокоит, я примерно представляю, – лениво ответил душевнобольной, – а меня-то как раз ничего не беспокоит – вот в чем беда.

– Если ничего не беспокоит, зачем же вы тогда…

– Доктор, да вы же и сами все мои ответы на все ваши вопросы прекрасно знаете. И даже в глубине души со мной согласны. У вас же на лице ясно написано, как вас эта жизнь достала.

– Ну, зачем же, частный случай…

– Нет, не частный, совсем не частный, – Крикман говорил медленно, словно вот-вот уснет. – В жизни нет ни логики, ни разума, ни смысла.

– Может быть, его просто надо уметь видеть, смысл?

– Вы видите?

– Ну-у…

– Ну, вот вам пятьдесят. Десятки лет лечите психов. Скажите честно, доктор, – хоть одного вылечили?

Кузин кривовато усмехнулся.

– И что дальше, я спрашиваю, что? И зачем? Смысл-то, я спрашиваю, в чем? Вон баба Вера взяла и убила внука. Зарезала кухонным ножиком. Вы знаете, почему? Вы знаете, кто кого и когда убьет в следующий раз?

– Так вы из-за этого расст…

– Да нет, конечно! – рассердился Крикман. – Может, это как раз и нормально – внуков убивать, а не убивать – ненормально!

– Это уж вы, дружочек, завернули что-то…

– А хотите, доктор, я вам в трех штрихах все безумие мира, всю глупость, тупость и бессмысленность человеческой жизни нарисую? И если вы скажете, что я не прав, я не стану больше самоубиваться, ладно? Но только честно, перекрестясь, вы же человек верующий, в отличие от меня.

– Только не волнуйтесь.

– А я волнуюсь? Вот представьте себе, доктор. Край света. Африка. Посреди выжженной саванны баобаб какой-нибудь. В тени соломенной хижины сидит маленький черный ребенок с раздутым от голода животом. Только вы, доктор, это хорошенько представьте, проникнитесь! Чувствуете, как коровьим навозом пахнет и какой-то падалью, слышите, как жужжат жирные назойливые мухи? Видите, какие жалкие и тощие ножки у ребенка? К голоду он притерпелся и боли почти не чувствует, взгляд его пуст, и только изредка он поднимает костлявую ручку, чтобы согнать наглых синеватых мух с запекшихся губ.

Он умирает, а истощенные не меньше него родители ничем не могут помочь. На беду, деревенька стоит далеко от натоптанных троп благотворительных миссий, сюда не добрались белые люди в шортах и с пакетами перележавшей на европейских складах муки. И маленькому черному ребенку суждено умереть…

А теперь представьте себе, что точь-в-точь в это же самое время на другом конце света, где-то в Голливуде актриса Дженнифер Топлес покупает в модном бутике новый купальник – за десять тысяч долларов. Она покупает два пестрых лоскутка, которые не прикроют ни грудь, ни попу Дженнифер. Эти тряпочки, конечно, не стоят десяти тысяч долларов. Просто сумасшедшие люди решили, что десять тысяч долларов стоит самомнение актрисы, самомнение дизайнера, придумавшего этот купальник, и самомнение фирмы, изготовившей эти тряпочки…

Сначала доктор лишь по профессиональной привычке изображал глубокое внимание к словам пациента, обдумывая дальнейший ход беседы. Но незаметно для себя Кузин вник в то, что говорил больной, и невольно увлекся рассказом Крикмана. Его голубые глаза словно видели все сказанное в черных глазах Крикмана. Ему вдруг так по-настоящему жалко стало неизвестного черного ребенка, больного Крикмана и самого себя, что пересохло в горле, а в душе он ощутил такую бесприютную пустыньку, что захотелось завыть.

– …На следующий день Дженнифер Топлес, соблазнительно раздетая в новый купальник, в окружении охранников, фотографов и восторженных поклонников вышла на горячий песок океанского пляжа. Тряпочки за десять тысяч американских долларов, безусловно, подчеркивали ее точеную фигурку.

И дамы, на которых были тряпочки всего за пять тысяч долларов, просто изнывали от зависти.

В это же самое время, доктор, чернокожая семья на другом краю земли вышла понурой похоронной процессией, чтобы закопать в горячую африканскую землю маленький трупик умершего от голода ребенка…

Это, правда, далеко, далеко не наше, может быть, и дело… А вот вспомните, доктор, бабушку, которую нашли в подъезде под лестницей в высотке прошлой весной…

…………………………………………………………….

Санитар Петров прислушался к обитой дерматином двери кабинета и, кивнув на нее, сказал своему напарнику Абдуллаеву:

– Что-то у них там тихо. И давно уже.

– Гипнотизирует, – предположил Абдуллаев.

– Ну-ну.

Когда еще через час утомившиеся санитары решились, наконец, заглянуть в кабинет к доктору, они увидели, что Кузин и Крикман мирно, спина к спине, висят на двери смежной с кабинетом комнаты. Шнуры от штор туго перетянули их шеи, но на синих лицах явно читалась успокоенность, пожалуй, даже какая-то удовлетворенность.

Папоротников цвет

Было мне лет пятнадцать. И жил в нашей деревне – сейчас её уж нет, даже домов не осталось – старик, про которого говорили, что он знахарь и даже колдун. И вот мы, пацаны деревенские, пристали к нему, чтобы он сводил нас на Кереметь за папоротниковым цветом. Ведь если кто папоротников цвет сорвёт, всю жизнь с удачей будет. Ну, старик не соглашался, не соглашался, а потом и согласился. В ночь на Ивана Купалу отправились. Ночь была темнущая! Старик впереди, мы за ним, человек пять нас было. Дорогой старик рассказывал, мол, найдёшь папоротников цвет, сорвёшь – и у тебя проявится способность видеть клады, зарытые в земле, понимать язык животных, открывать все замки. Просто приложишь к замку цветок – и он откроется. А ещё обретёшь дар предвидения, сможешь принимать любой облик и даже становиться невидимым.

Мы и верили и не верили, и страшно было – ужас!

Вроде и рядом Кереметь, а шли к ней долго, кругами он нас водил, что ли?

Наконец выбрели на большую круглую поляну. Вся она, где по колена, где по пояс, заросла густыми папоротниками. Старик остановился и велел нам разойтись по поляне, выбрать место и очертить вокруг себя ножом круг. Сказал, увидите цветок – не мешкайте, рвите, прячьте его за пазуху и бегите, не оглядываясь назад, по той же тропинке, по какой мы сюда пришли. А услышите, что кто-то окликает, зовет знакомым голосом, шумит – не отзывайтесь, не поворачивайтесь ни в коем случае – жизни лишитесь.

Тут мы совсем струхнули, но делать нечего, вытянув вперёд руки и осторожно ступая в кромешной тьме, разбрелись по поляне.

Я выбрал себе папортниковый участок погуще, достал ножик и очертил большой круг. И вот стоим, тишина кругом, ни мышь не пискнет, ни сова не прокричит, даже глаза стали слипаться, и если бы не ночной холод, я бы так и задремал стоя. Но холод бодрил, заставлял время от времени вздрагивать. Когда все уже, похоже, перестали ждать, послышался гул, словно где-то глубоко под землёй зазвонили тяжкие колокола. От дрёмы не осталось и следа. Пахнуло чем-то незнакомым, пронёсся вихрь, кожу покалывало, а волосы на голове зашевелились. И тут поляна осветилась множеством алых и малиновых огоньков, вспыхивавших то тут, то там! Я увидел, как из самого центра ближнего папоротникового куста показалась цветочная стрелка с бутоном, похожим на горячий уголь. На глазах у меня стрелка вытягивалась всё выше, а бутон разгорался всё ярче. И вдруг на одно мгновение показался огненный цветок совершенно невиданной красоты. Я застыл, а когда пришёл в себя и бросился рвать его, он вспыхнул и исчез. Но не успел я огорчиться, как то же самое стало происходить с соседним папоротником.

На этот раз, едва бутон раскрылся, я рванулся, вперёд, сорвал чудесный цветок и быстро сунул его за пазуху. Тут меня так ударило – словно электрическим зарядом, – что я потерял сознание. А когда кое-как пришёл в себя, увидел, что стою, прижимая руку к груди, вокруг рассвело, на папоротниковой поляне никого нет, а грудь жжёт, как от крапивы. Отнял я руку, рубашку расстегнул, а на груди то ли синяк, то ли ожог, а в ладони – не то земля, не то пепел. Пришёл в деревню, спрашиваю других ребят, что это было, а они молчат или плечами пожимают, ничего, мол, и не было. А глаза у всех испуганные.

Барыня

Дом Аобиса спал. Но спал не так, как в те дни, когда она только появилась здесь. Как всё изменилось с тех пор, когда Петенька Лобис привёз её сюда, в своё имение в глухом уголке Нижегородской губернии. Она вдруг вспомнила этот солнечный морозный день, Красивые сосны в сверкающем инее, красного петуха прыснувшего из-под колёс кареты. Петенька вынес её из кареты на руках, а у крыльца большого барского дома стояла выстроившаяся в ряд челядь и приветливо улыбалась.

А потом вдруг всё изменилось. Она стала замечать кривые усмешки и странные взгляды. Не скоро она поняла, в чём дело, не сразу узнала, что в деревне говорят, будто бы барин взял её в Питере из борделя. И она догадалась, что это скверная выдумка Селивана, барского кучера. Она была балериной. Очевидно, Селиван, дожидаясь барина в чайной у театра, наслушался разговоров о том, как полуголые барышни дрыгают перед господами ногами, и сделал такой незамысловатый вывод. Петенька любил её, но что он мог сделать, ведь при нём вся челядь раболепствовала перед ней, а она знала, знала, кем считают её в деревне. И старалась не выходить за ворота барского сада.

Она не любила Петеньку, но была благодарна ему за то, что после той безобразной истории с великим князем он забрал её сюда. Конечно, она скучала по Петербургу, скучала по подругам, по свету, по чистым метёным улицам и запаху свежих французских булок и кофе по утрам… Но здесь был покой. Весной соловьиная паника за окном, осенью золотой листопад, зимой яркий снег и разгоряченная тройка на узкой среди двухметровых сугробов дороге. И французские романы в летней сонной беседке. И поездки по крестным хлебосольным семействам.

Она и не заметила, как всё постепенно изменилось. Лишь когда тревога Петеньки стала явной, она догадалась оглядеться. Оказывается, шла война. Оказывается, воевали с германцем, и немец Петенька Лобис едва избежал переселения. Оказывается, деревня ополчилась против барина и грозит поджечь усадьбу. «За что, Петенька, мы же ничего плохого им не сделали?! Ты даже наоборот всегда помогал им…» А в ответ лишь беспомощная улыбка: «Не понимаю я…»

А потом, когда стало ясно, что чернь берёт верх, Петенька Лобис сбежал. Я вернусь за тобой, пообещал он. Но не вернулся.

Когда пришли реквизировать имущество, увидели, что реквизировать нечего. Куда девалось имущество, так и не узнали. Нашли только груды битого фарфора и хрусталя. Говорили, мол, барыня всю ночь в злобе била посуду. Но сама она молча пожимала плечами. И на все упрёки и вопросы говорила одно: я барину не жена… Тут-то и спасла её Селивановская выдумка про бордель. Её не тронули, и даже позволили остаться в комнатке в мансарде, и даже взяли учительствовать в сельскую школу, которая тут в доме Лобиса и обосновалась. Но она так и осталась чужой для этих людей. Она знала, что каждому вновь приехавшему в деревню, говорили: её барин из питерского борделя привёз.

Однако питерская гордость держала её стан несогбенно, и она всем смотрела прямо в глаза. Может быть, за это её не любили ещё больше.

Ей было всё равно, если бы не это ледяное одиночество. Одиночество подтачивало силу её духа. В ней начала расти печаль, которая постепенно выродилась в злобу, а злоба налилась горячей, едва сдерживаемой ненавистью. Почему жизнь так поступила с ней? За что так поступили с ней эти люди? Что сделала она им?

Годы шли, она старилась под неинтересные уроки, печальные прогулки по разросшемуся сосновому бору, сны о Питере и балете, и когда пришло время – умерла.

И вот теперь она бродила по дому, и сердце её переполняла горечь. Дом Петеньки Лобиса по-прежнему стоял прочен и неизменен, а жизнь текла сама по себе.

Деревня неподалёку росла и наливалась силой, потом уходили из неё мужики под вой баб, и она злорадствовала: поняли теперь и вы, что такое горе! Из окна было видно, как скудели поля, как таскали плуги по черной земле вместо лошадей худые печальные бабы, как проходили по пыльной дороге безрукие, безногие фронтовики. Потом жизнь в селе выровнялась, вспыхнула с новой силой, чтобы внезапно вновь увянуть. Она ничего не понимала этого, она вспоминала Петеньку – то с теплом, то с обидой, искала по дому забытую французскую книжку и не находила, натыкаясь по пыльным углам на портреты мужчин – одного лысого с бородкой, другого с усами.

Какое-то время дом пустовал, а потом в нём завелись странные люди в обносках, которые плохо говорили по-русски, неумело топили печи и с утра до ночи работали на соседних полях.

Целыми ночами она раздражённо металась по дому, и дом научился понимать её. Громко скрипел половицами, стучал ставнями и гудел дымоходами, отчего грязноватые спящие прямо в одежде насельники просыпались и испуганно вздрагивали. Иногда они не гасили на ночь свет.

Порой электричество пропадало, и тогда зажигали старые керосиновые лампы. Эти лампы особенно удручали её.

Однажды, когда буран вновь порвал провода, один из жильцов, разыскивая новое стекло для лампы, нашёл в чердачном хламе старую книжку. Это был её любимый французский роман. Поздним вечером жилец зажёг лампу, присел на низенькую табуреточку перед печкой, открыл дверцу и принялся листать книгу. Он тупо разглядывал томик, искал картинки, находил, аккуратно вырывал их, и когда нашёл и вырвал все, книгу бросил в огонь. Картинки он разладил и, сложив стопкой на столе, отправился спать.

Непотушенная лампа осталась на самом краю стола, тронь – и упадёт.

И ненависть вдруг выхлестнулась с невероятной силой, и она ударила несуществующей рукой по лампе с таким остервенением, что хлопнули не притворенные двери, покачнулась мебель и заскрипели половицы, дрожь пошла по дому, сквозняк пронёсся по затхлым, пропахшим кислой капустой комнатам, коридорам и каморкам.

И лампа упала, грянулась о грязный, давно не метёный пол, керосин потёк из неё, заливаясь в щели.

В первую секунду показалось, что огонь фитиля совсем погас, но синеватый язычок лишь померк на секунду и вновь вспыхнул ярче прежнего, огонь пошёл по керосиновой луже, набросился на мелкий сор, лизал керосин, проникший в щели, охватывал ножки дубового стола, подбирался к шкафам с тряпьём и лохматым обоям.

Дом Лобиса сначала озарился огнём изнутри, а потом вспыхнул и снаружи.

Когда лохматые с вытаращенными глазами выскочили из тяжёлых дверей жильцы, когда сбежались люди из деревни и кто-то зазвонил наконец в тревожный рельс, пламя над крышей дома плясало уже выше сосен.

И вдруг все толпившиеся вокруг пожара среди криков, звона, треска и воя пламени услышали хриплый злорадный хохот. Народ онемел. И тут из толпы раздался голос какой-то старухи:

– Господи, барыня!..

Чёрные яйца

– Вот вам чёрные яйца…

– Но черных яиц не бывает!

– Да вы что – это же специальные яйца, грезодубовые, свежие, позаутру привезли. Без них никак нельзя, что вы! Подставляйте рюкзак.

– Осторожнее, они же разобьются.

– Нет, это особо прочные яйца, хоть в стенку мечите, ничего не будет.

– А как же их тогда бить-то?

– А зачем их бить?

– Ну, яичницу например…

– Да вы что, вчера родились, что ли?! Разве они для яичницы нужны?

– А для чего же?

– Послушайте, не валяйте дурака! Сами знаете.

– Правда, не знаю, скажите, в конце концов.

– Да вы что, как вам не стыдно, разве о таком вслух говорят!

– Ничего не понимаю!

– Ну, ладно, давайте на ухо скажу… Ближе, ближе. Чёрные, это не синие, понимаете, значит всё наоборот нужно делать. Понятно? Как синие, только наоборот. Теперь ясно?

– Как-то всё это странно. Может, я просто сплю и мне это снится?

– Ну, наконец-то догадался! Конечно, спишь. В этом-то и дело. Посмотри вокруг, видишь, как всё странно. Так наяву не бывает. А может быть, и не спишь. Да и какая, в сущности, разница, не имеет это значения. Давайте, не отвлекайтесь, вот вам чёрные яйца…

– Но чёрных яиц не бывает!

– Да вы посмотрите внимательно: это же специальные яйца – грезодубовые, свежие, позаутру привезли…

– А-а-а…

Уход

Когда все это произошло, я не стал выживать вместе со всеми в остатках города. Все делали вид, что ничего особенного не произошло, ходили на работу, которая теперь была никому не нужна, покупали в супермаркетах отравленную еду, разговаривали друг с другом как ни в чем не бывало. Никто не хотел признаться даже самому себе, что катастрофа лишила нас будущего и человечество доживает свои последние годы. А может быть, даже месяцы. Все решили просто проигнорировать случившееся… Больше всего меня изумляли гаишники, которые по-прежнему стояли на улицах и штрафовали водителей! Человек неисправим, человек никогда не хотел смотреть правде в глаза, прятался за свою привычку, как за броню… Но я вдруг понял, что среди этих каменных стен, сочащихся жестким излучением, среди напитанного радиацией и химией изобилия на прилавках, в нервных метаниях остатков делающего вид, что все хорошо, но страшно испуганного населения, стресс, излучение и химия убьют меня значительно быстрее, чем вдали от цивилизации, где-нибудь в лесной глуши. Случившемуся я совсем не удивился и не очень-то испугался. Это должно было произойти, не могло не случиться. Человечество давно шло к чему-то подобному, с упорством маньяков лепило катастрофу собственными руками. И она произошла…

И тогда я ушел как можно дальше от умирающего, агонизирующего, притворяющегося беспечным города в сосновый бор на берег чистой реки. Несколько дней я рубил толстые сосны, потом скатал из смолистых стволов избушку… И начал жить один. Пусть человечество догнивает без меня…

Теперь по утрам меня будит птичий гам; летом в окно плывет сосновый дух и запах черемух, зимой доносится крик черного ворона и завыванье метели. Осенью я брожу по березовой роще, что раскинулась на косогоре за излучиной реки. Замечал ли я, как приятен шорох желтых листьев под ногами в той, прежней жизни? Замечал ли я тот день, когда прилетал первый скворец весной, расцветал первый ландыш?..

У меня ничего нет, но мне ничего и не надо. За несколько лет я привык обходиться малым, тем, что даст возможность добыть сама природа. Что ж, человечество исчезнет, а природа останется, она не способна убивать сама себя, как это свойственно человеку. В кроне стоящей рядом с избушкой липы свили гнездо черные вороны, под крышей поселились белки, енот иногда проходит по песчаному берегу реки и совсем меня не боится. Несколько раз к моей избушке приходили медведи… Я разговаривал с ними; они слушали меня и уходили. А я даже не знаю, остался ли еще хоть один человек в покинутом мной городе; да и существует ли еще сам город. Утром солнце по-прежнему восходит на востоке, а вечером уходит за кроны сосен на западе. Последствия катастрофы еще не сказались на природе, и я часто думаю о том, как этот мир будет выглядеть лет через триста, когда последние следы человеческой деятельности зарастут дикими лесами, джунглями, поглотятся степями и пустынями. Появятся ли двухголовые медведи-мутанты или летающие киты, вырастет ли гигантская петрушка или яблоки величиной с арбуз. После такой катастрофы ждать можно всего, чего угодно. Правда, ждать и удивляться будет уже некому…

Мне хорошо. Несмотря на грусть о любимых когда-то людях, несмотря на печаль о гибели мира, о невозвратном, на душе моей покой. Что ж, человечество имело шанс прийти к своему золотому веку, но шансом этим не воспользовалось. Жадность, злоба, ханжество, неискоренимые пороки оказались сильнее души и разума… Что делать…

И если бы не видения, вызванные, очевидно, прогрессирующей лучевой болезнью, я был бы, пожалуй, даже счастлив. Эти видения на какое-то время лишают меня душевного равновесия, вносят диссонанс в мое простое и размеренное существование. Будь эти галлюцинации не так реалистичны, я, пожалуй, даже смирился бы с ними, не обращал бы на них внимания. Но болезнь зашла так далеко, что я уже не могу игнорировать эти видения, и они терзают мою душу. Может быть, их регулярное появление и эти бесконечные разговоры, вопросы, загадочные манипуляции – наказание за те грехи, что были допущены мной в той, докатастрофной жизни? Может быть, и всех оставшихся еще в живых людей терзают подобные белые навязчивые фигуры, возникающие ниоткуда и пропадающие в никуда… Хорошо, что времени между их появлениями все-таки достаточно для того чтобы прийти в себя… И я жду заката, когда последние оранжевые лучи солнца, пробив пестрые кроны сосен и старой липы, упадут на пол моей избушки, жду, когда золотой квадрат света из окна начнет краснеть и тускнеть, жду угасания дня, чтобы лечь в чистую свежую постель, положить голову на белоснежную подушку, завернуться в пахнущее крахмалом одеяло и сладко забыться. Уснуть, не ведая, удастся ли проснуться завтра, или все, наконец, кончится…

– Думаете, лечение не поможет?

– Думаю, нет. Шизофрения выстроила такую стену между реальностью и его новым миром…

– Бедняга…

– Не знаю, не знаю. Иногда я думаю, что ему там гораздо лучше, чем нам здесь. Он никому ничего не должен, тихо существует себе, зная, что человечество доживает свои последние дни и поделать с этим уже ничего нельзя. Этой решетки на окне для него не существует. Он слушает птиц, с медведями разговаривает, грустит светлой грустью, засыпает под шум ветра… Мне и самому порой кажется, что в его палате пахнет сосной, а по утрам кукуют кукушки.

Шаг с крыши

Лет в четырнадцать мне вдруг начал сниться «многосерийный» сон. Едва я касался головой подушки, как оказывался в другой жизни. Там, в том сне, был этот же город, эта же школа, родители, друзья. Но были и люди, которых в реальной жизни не было. Там, в параллельной жизни, все было по-настоящему, очень буднично и реально – никакой фантастики. Я там даже спал, и во сне сна – летал. Жизнь здесь и жизнь там шла по одним и тем же законам, с одним течением времени и периодичностью событий.

Сначала мне все это казалось страшно интересным. Я даже рассказал о сне своим закадычным друзьям, на что мне было сказано, что «так бывает». А Юрка поведал о том, что ему уже год время от времени снится один и тот же сон.

Мне стало даже интересно, что произойдет в новой «серии»? Впрочем, чего-то особенно выдающегося во сне не происходило. Я учился, гулял, дрался, читал, попадал в неприятные и в приятные ситуации, ездил зайцем на обшарпанном автобусе 3 «а», ходил на «Неуловимых мстителей», обменивался марками с Юркой и мечтал о собаке. Чего не хватало моему сознанию в этой реальности, если оно сконструировало параллельную жизнь, – до сих пор не могу понять. Тем не менее, вторая «сонная» жизнь все длилась и длилась, и я даже стал к ней привыкать.

Однако через полгода я вдруг с ужасом осознал, что временами начинаю путаться: где явь, а где сон. Утром, открыв глаза, порой мучительно пытался понять – я проснулся или заснул? Ведь поначалу, проснувшись, я сразу понимал, что видел сон, а во сне о реальной жизни не помнил. Но постепенно все стало меняться. В школе, задремав на очень уж занудном уроке, пригретый горячим апрельским солнышком в широком окне, я вздрагивал в холодном поту, потеряв ощущение места и времени: где я – «там» или «здесь»?! Я встречал на улице человека и знал, что знаю его, но никак не мог вспомнить, кто он. Или еще хуже – в «сонной» жизни я с человеком хорошо знаком, даже дружу, а наяву он, встречая мою улыбку, удивленно поднимает брови. Иногда посреди какого-нибудь дела или разговора с друзьями я испытывал сильнейшее ощущение дежавю, понимая, что все это уже было. Во сне? Иногда в такие моменты я заранее знал, что скажет сейчас человек, что ему ответят, что случится – упадет ли ложка на пол или пропорхнет в окне голубь. А иногда, как ни пытался вспомнить, что будет дальше (например, какая выйдет оценка за сочинение), – никак не мог. Часто во сне меня настигали воспоминания из реальной жизни, которые я воспринимал как запомнившийся сон.

В какой-то момент я почувствовал, что эта «двойная жизнь» действительно сведет меня с ума. Посоветоваться было не с кем. Как рассказать все родителям, я не имел понятия, подойти к учителю – немыслимо. Я боялся, что ко мне приклеится кличка «псих», что меня засадят в «желтый дом», что я и в самом деле свихнусь.

У меня появилось ощущение, что я тону. Кончилось все совершенно неожиданно. Однажды во сне я вдруг четко и ясно осознал, что это сон. И ощущение это оказалось таким тягостным, что я как будто постарел на десятки лет. Я вдруг все понял: передо мной открылась вся бездна мироздания, вся тщета человеческой жизни, ее бессмысленность, сиюминутность и микроскопичность. И я вдруг понял, что нужно делать.

Был поздний вечер. По безлюдным улицам города я пошел к первой тогда в городе девятиэтажке. Не встретив ни одного человека, по пахнущему кошками подъезду поднялся на последний этаж. Люк на крышу оказался незапертым. С замиранием сердца поднялся на крышу, подошел к краю и вгляделся в город. Нет, это не настоящий город. Все правильно, все улицы знакомы, все дома на месте. Вон желтый «дом со шпилем», вон сиреневый сквер с фонтаном и трехфигурной скульптурой «Дружбы народов» с проволочным земным шаром на вытянутых руках, вон стадион… Но что-то не так, не так, не так…

Я шагнул вперед, и, уже проваливаясь в пустоту, вдруг заледенел в ужасе: а вдруг это не сон и я шагаю с крыши наяву!? Дыхание остановилось вместе с сердцем, крик застрял в глотке. От ощущения беспредельного ужаса непоправимой ошибки, я и проснулся…

Сон с параллельной жизнью с тех пор приходить перестал.

Говорят, среди ученых немало приверженцев теории, что мир множественен. Что одна и та же цивилизация развивается сразу по нескольким сценариям, а люди, клонированно повторяясь во всех этих мирах, проживают разные судьбы. В одном мире ты король, в другом – нищий. Может быть, душа моя вследствие какого-то «короткого замыкания» миров путешествовала из одной параллели в другую?

Много лет спустя я стал думать, что неправильно распорядился случаем. Что мог бы, пожалуй, с умом подойдя к делу, прожить две полноценных жизни вместо одной. Жизнь во сне нужно было бы превратить в полигон, в тренировочный лагерь, может быть, благодаря ему, этому полигону, я не наделал бы такую кучу ошибок в реальной жизни.

И вот какой вопрос мучает меня временами: если бы я умер в этой жизни… А не в том сне… Тот, другой сон, продолжился бы?

Ангелы везде?

Ангелы – везде. Нет их только над Москвой. Откуда знаю? Знаю. Видел…

На большой светящейся букве «М» – то ли над Макдональдовом рестораном, то ли над Метро – сидели Ангелок и Чертёнок. Как всегда, спорили. Как всегда, Чертёнок утверждал, что хороших людей на этом свете нет, а Ангелок, естественно, говорил, что большинство людей – хорошие. Ну, спорили, спорили, и тут Чертенок схватил в нетерпении ангела за крылышко (правда, тут же отпустил, поскольку обжегся о его нестерпимую чистоту) и позвал Анеглочка вниз, в людскую толпу, чтобы доказать своё.

Внизу оказалось все-таки Метро; и они спустились в подземелье, где Чертёнку было хорошо, поскольку привычно, а Ангелочку что-то неуютно…

И вот влетели они в вагон летящего по тоннелю метропоезда, и Чертёнок сказал:

– Слушай!

Голос из репродуктора обратился к густой человеческой массе, покачивающейся в переполненном вагоне:

– Граждане пассажиры, будьте взаимовежливы, уступайте места пожилым, беременным женщинам, инвалидам и пассажирам с детьми!

Тут Чертёнок взмахнул хвостом, в черных окнах мелькнули искры, запахло серой, вагон остановился на очередной станции и в распахнувшиеся двери тяжело ступая, вошел пожилой беременный инвалид с двумя грудными детьми.

Никто не встал. Ни единый пассажир.

Чертёнок, торжествуя, противно захихикал, а Ангелок в страдании ломая крылья, взмыл вверх прямо сквозь красивые своды подземной станции…

С тех пор ангелов в Москве нет. Если одного-другого заметите, то это не московских жителей ангелы-хранители, это кого-то из приезжих добрых людей ангелы, не местные…

Случай

Служил я тогда в армии, собирался в командировку, куда – нам не сказали, но перед этим разрешили родных навестить. И тут мать перед отъездом сует мне иконку, крохотную такую, на веревочке, и крестик. Мне – коммунисту. Я положил иконку на стол, говорю – что ты выдумала, забери свои «легенды»…

Приезжаю в часть, и тут только сообщили: в Афганистан летим. И что-то меня вдруг дернуло, написал матери, мол, пришли, то, что давала перед отъездом. И буквально за день до нашего отлета получаю конверт, а в конверте иконку, завернутую в бумажку, на которой текст молитвы и надпись: «Читай каждый день три раза»… Я еще усмехнулся – как рецепт, ей Богу – три раза перед едой!

Ну, вот… Что такое Афган рассказывать никому не надо, на нем многие обожглись, начиная с англичан; помните, у Киплинга, «запад есть запад, восток есть восток, и им никогда не сойтись…»

Однажды высадили меня с группой в восемь человек минировать в горах один объект. А душманы вертолет, на котором нас доставили, очевидно, засекли. Ну, и взяли нас в оборот. Ущелье узкое, вертолету под обстрелом никак не пролететь, для БТРов дороги нет, троп местных мы не знали, и карта в этих краях не помощник. Однако под обстрелом кое-как обходными отрогами продвигаемся к своим. Продукты кончились, нашли павшего верблюда, с запашком уже, пришлось есть… По утрам росу со скал слизывали. И вот очередной ночью вышли в какое-то незнакомое ущелье. Ориентацию потеряли полностью, звезды чужие – никак не определишься, куда идти непонятно. Тут кто-то из моих сказал: здесь мы все и ляжем!

А я смотрю, впереди на фоне светло-серых скал черная тень человеческая, только высокая – раза в два выше обычного человека. Показываю на нее ребятам, а они не видят, говорят, это тебе от голода мерещится. А тень мне рукой машет, идите, мол, за мной. Я как-то машинально иконку материнскую на груди нащупал, и вдруг поверил; да и чего мы теряли. Повел я ребят за этой тенью. Шли по какому-то каменному лабиринту, забирались в такие узкие места, что с вещмешком и автоматом не протиснуться. Ребята уже ворчать начали: «Сусанин, заведешь…»

Совсем из сил выбились – ложись и помирай! Тут светать стало, горы красивые, золотистые, небо розовое с синим… И тень пропала! Что делать? Забрались на ближайшую вершинку, осмотреться, а внизу, прямо под нами – советский блок-пост! Ну, рванули мы из последних сил, а с поста орут: «Стоять, стрелять будем!» Уж больно оборвались мы за эти дни… Иконку эту я теперь пуще золота берегу, помирать буду – сыну ее завещаю…

За Алконостом

– Обувь нужно надевать мягкую, тихую, понял? Так что пойдём прямо в тапочках. И одежду такую же – тихую, чтоб не скрипела, не шершавилась, не хрустела. Предки-то наши вообще на Алконоста голышом ходили. На неё вроде и несложно охотиться, но это только на первый взгляд. Да и мало её осталось. Она ведь почти вся в глухаря выродилась. Не зря у них повадки одинаковые. Оба когда поют – себя не слышат. Только глухаря ты ружьём берёшь, стрельнул – и готово дело. А в Алконоста стрелять бесполезно – эта птица особенная, и не птица на самом-то деле. Существо!

Вот смотри: где она живёт и до скольких лет доживает – никто не знает, чем питается – тоже неизвестно, как размножается, если у них самцов нет, – непонятно.

– А правда, что у них голова – человеческая?

– И тут тоже дело тёмное. Кто говорит – правда, учёные бают – легенда. Её добыть – счастье одному из тысячи целого рода. Вот у меня шансов нет, прапрадед мой поймал, и всему нашему роду с тех пор везло, никто не своей смертью не умер, все мужики со всех войн непокалеченными вернулись, достаток какой-никакой всегда был, даже в самые голодные времена. А в последнее время везенье это затухать стало.

Так что мне, скорее всего, не повезёт, но ты из другого рода, значит, вдвоём у нас шансов гораздо больше.

– Говорят, что Алконост – райская птица и утешает своим пением святых.

– Ага, а ещё говорят, что несёт яйца в море и делает его спокойным на семь дней, а потом вынимает и высиживает на берегу. А поёт так, что услышавший его забывает обо всём на свете. Это всё сказки бабьи.

– А какой он из себя?

– Ну, прадед как-то смутно рассказывал. Ну, птица с большими разноцветными перьями, с необычной головой, не с человечьей, конечно, но с необычной. Вот глаза, говорил, совсем человечьи. И вроде как светится вся…

– Как жар-птица, что ли?

– Что ты лепишь? Жар-птица – существо сказочное, выдуманное, а Алконост – реальная птица, сохранившаяся с древности. Она, может, древнее мамонта, может, с времён динозавров сохранилась… Старики про неё так рассказывали: Алконост близ рая пребывает, иногда и на Евфрате-реке бывает.

Когда в пении глас испущает, тогда и самоё себя не ощущает. А кто вблизи тогда будет, тот всё на свете забудет: тогда ум от него отходит, и душа из тела выходит… Ну ладно, давай спать. И, как договорились, завтра на прогулку выведут, ты за санитарами внимательно следи, а я сетку за сиренью отогну, и только знак дам – ты сразу незаметно ко мне. Там густо – не хватятся. А дальше дорога мне известная… Спи.

Голос

– Саша!

Я открыл глаза. Голос, разбудивший меня, еще звучал в ушах. Но в квартире я был один. Некому было сказать мне «Саша!» Но это был не сон, не галлюцинация – с чего бы! Голос и разбудил меня за три секунды до звонка будильника на мобильном. Мама в детстве таким голосом будила в школу – одновременно и деловито-будничным и по-домашнему тёплым. Но мама давно уже не будит меня по утрам, поскольку покинула нас навсегда, а, может быть, – хотелось бы верить, – до всеобщего воскресения.

Кто же позвал меня этим ранним утром? И зачем? Что должен был услышать я и понять в этом голосе? Над чем задуматься? Что сделать?

Я проделал всё положенное утреннее: бритва, зубная щетка, чай, галстук… Стал жить, как всегда: машина, светофор, компьютер, заметенная жёлтой листвой вечерняя дорожка в сквере…

Но весь день, а потом еще несколько дней кряду всё нет-нет, да и звучал в ушах тревожащий душу и отчего-то волнующий сердце голос:

– Саша!

Протоплазма

Семён Семёнович собирал грибы, когда над березняком вдруг появилась большая летающая тарелка. Узким мощным лучом она осветила поляну, на которой застыл грибник. Оказывается, уже ночь и Семёну Семёновичу удивительно, как же это он, пожилой, серьёзный человек собирает грибы потемну?! Это его удивило даже больше, чем летающая тарелка. Видно, я старею, подумал он, совсем соображать перестал.

Тарелка снизилась, зависла над самыми верхушками берёз, и Семён Семёнович услышал возникающий прямо в черепной коробке вопрос:

– Что ты тут делаешь, протоплазма?

Семён Семёнович обиделся:

– Я не протоплазма, а человек. Специалист высшей категории, и зовут меня Семён Семёнович Горбунков.

– Мы знаем, как тебя зовут, мыслящая протоплазма, мы спрашиваем, что ты тут делаешь?

И тут Семён Семёнович понял, что попался. Нельзя же сознаться им, что он, мол, грибы собирает. Какая же мыслящая протопл… тьфу! какой же нормальный человек станет собирать грибы ночью?! Так по нему, чего доброго, обо всём человечестве чёрт те что подумают! Семён Семёнович принялся лихорадочно соображать, что бы такое соврать убедительное, не позорящее человеческую расу. Но в голову ничего не приходило. И тут он неожиданно для себя задал каверзный встречный вопрос:

– А вы тут что делаете, наблюдатели за протоплазмой?

Но с тарелки ответили довольно язвительно:

– В твоём вопросе, протоплазма, уже содержится ответ: наблюдаем за протоплазмой!

Всё-таки они есть, с остановкой дыхания внезапно осознал Семён Семёнович, есть! Как же ему повести диалог, чтобы не опозорить Землю перед пришельцами.

– А правительство знает, что вы здесь? Не боитесь, что по вам сейчас ракетой класса «земля-воздух»?

В ответ как бы хмыкнули, но ответили:

– Знает, знает ваше правительство, и не ваше знает тоже. Пробовали они уже один раз… Чернобыль не забыл? Теперь у нас договор…

Значит, нам всё врали! Ах, ты… Всё на свете большая ложь, нас водят за нос, как маленьких, как слепых… Семёну Семёновичу стало страшно обидно. И просто обидно. И просто страшно. Что же, теперь мы все под колпаком?! Он сразу вспотел, капли пота выступили даже на носу. На тарелке, видимо, почувствовали его состояние, луч света ударил прямо в глаза, и стало совсем жарко. Он прищурил глаза, а когда разлепил веки, в крайнем удивлении увидел висящий перед ним стакан, наполненный чем-то белым, и услышал странно знакомый голос:

– Выпей прохладной протоплазмы!

Семён Семёнович отпрянул от стакана и понял, что какой-то неведомой силой был перенесён на веранду собственной дачи. Он сидел в плетеном кресле, солнце било ему прямо в глаза, и было действительно чрезвычайно жарко.

– Что ты шарахаешься, на вот, выпей прохладной протоплазмы! – перед ним в ореоле света стояла фигура, в которой Семён Семёнович не сразу узнал собственную жену.

– Какой протоплазмы?! – вскинулся Семён Семёнович, приходя в себя.

– Да ты задремал что ли? – усмехнулась жена и сунула, наконец, ему в руки холодный стакан. – Простокваша, холодная простокваша!

Экзамен

Мне очень нужно въехать в эту гору. Гора поросла берёзами, и что там, за её вершиной, пока не видно. Но там – главное. Что это за машину мне подсунули? Без опознавательных знаков. Автобус вроде советских времён «Таджика», и этот автобус то и дело меня не слушается. Я кручу руль до отказа, а он поворачивает замедленно, и я едва не врезаюсь в одну из берёз. И всё же въезжаю на самую вершину.

Теперь я вижу, что дорога круто сбегает вниз. Слева вздымается откос, справа – глубокий обрыв. Внизу автостоянка, а дальше – толпы народа. Крутовато. С замиранием сердца трогаю «Таджик» с места и начинаю спускаться. Руль по-прежнему крутится почти вхолостую. Как вообще можно ездить на такой рухляди. Я ухитряюсь проехать, не свалившись с откоса, почти весь путь, но вдруг понимаю, что отказали тормоза! Хватаюсь за ручник и понимаю безнадёжность ситуации, хоть выскакивай и, вцепившись в бампер, тормози ногами! Толпа замерла, и все лица обращены ко мне. Чёрт! Что же делать?! Я с силой жму на тормоз, и мне кажется, что автобус начинает замедлять ход. Обойдётся? Рано радовался – в конце концов, врубаюсь в целую кучу машин.

Рядом никого. «Может, не заметят?» – думаю я и потихоньку выбираюсь из автобуса. С безразличным видом иду через толпу, на меня вроде не обращают внимания. Иду и никак не соображу, что это за задание – то ли больница, то ли жилой дом, то ли аэропорт. И тут меня прошибает холодным потом: я же голый! Бросаюсь в какую-то каморку, и, к величайшему облегчению, нахожу там затасканный синий рабочий комбинезон. Слава Богу – впору.

Дверь отворилась:

– Ну что же ты? – Николай суёт мне в руки сумку с инструментом. – Давай быстрее, все уже давно ждут!

Мы подходим к металлической решетчатой башне. Вершина её теряется где-то в тумане. Толпа вокруг напряжённо смотрит на нас, и Николай, хлопнув меня по плечу, хрипло произносит:

– Ну, Никодим, давай! Не подкачай, Никоди-мушка…

Я забрасываю сумку за плечо и начинаю подниматься по металлическим перекладинам. Дело привычное, и через несколько минут толпа внизу превратилась в кашу из маленьких запрокинутых вверх личек. Вот уже и глаз не различить. Но я-то знаю – смотрят. И замечают каждое моё неверное движение. Такой уж экзамен. И почему сдавать его нужно непременно голым?! Это очень, скажу я вам, неприятно – висеть голым над огромной толпой. И тут очередная перекладина, в которую я вцепился, вдруг легко отделяется, и я едва не срываюсь! В последний момент хватаюсь за другую, но она, словно пластилиновая, рвётся в руках. Уже опрокидываясь навзничь, самыми кончиками пальцев ухитряюсь вцепиться в третью, но она начинает тянуться, словно резиновая, и я чувствую спиной бездонную пропасть. Я заваливаюсь, заваливаюсь, перекладина рвётся… Воздуха не хватает! Сердце вот-вот… из толпы далеко внизу доносится:

– Пристегнитесь!

О чем это они? Я пада…

– Застегните ремень, пожалуйста, мы снижаемся.

– Что?! А, да, спасибо.

Шевелёный

«Случается на суше и на море, друг Гораций, – написал гений не то английский, не то шотландской драматургии Вильям Шекспир, – что и не снилось нашим мудрецам!»

И это чистая правда! Случается! Такое случается! И мне лично далеко за примером ходить не надо…

В самые рассоветские времена довелось мне работать в самом что ни на есть обыкновенном городском фотоателье. Люди старшего поколения могут представить его, вспомнив старинный фильм-комедию прошлого века «Зигзаг удачи». Приемщица, три фотографа, пара лаборанток, бухгалтер и директор…

В этом фотоателье все и произошло…

Трудился у нас фотографом степенный человек лет пятидесяти, Иван Николаевич, с совершенно обычной фамилией Иванов. Столь же обычной, как и фамилия была и его трудовая, как тогда выражались, биография. После средней школы он окончил техникум бытового обслуживания населения, и, получив специальность, принялся неустанно останавливать прекрасные мгновения по заказу советских трудящихся – на свадьбах, детских утренниках, елках, вручениях красных переходящих знамен и других знаменательных событиях. И добился на этом поприще значительных успехов – всевозможных премий, почетных грамот, уважения трудового коллектива и начальства. Был Иван Николаевич человеком вполне интеллигентным, и хотя писал в квитанциях «фото графия на плацмасе», слыл человеком в высшей степени грамотным и авторитетным, тем более что ходил всегда в костюме-тройке и при бабочке. Делая, впрочем, исключения в самые жаркие июльские дни, когда невозможно было дойти от ателье до места съемок, не завернув к квасной бочке или не притормозив у автомата с газированной водой. Нынче таких автоматов не найти уже, наверное, даже на самых забытых складах автоматной техники где-нибудь в Урюпинске или Задонск-Муханске.

С годами, став самым старшим по возрасту и опыту фотографом ателье, он некоторым образом даже вошел в городскую элиту. Его приглашали снимать партконференции, делать портреты для городской «Доски почета», на которой, между прочим, со временем появился и его автопортрет, выполненный, как всегда с большим мастерством; он стоял на майских и ноябрьских трибунах совсем недалеко от высшего городского начальства, а когда в город вдруг ни с того ни с сего нанес визит космонавт не помню с какой фамилией, именно Ивану Николаевичу доверили провести ответственную фотосъемку (тогда еще модное ныне слово «фотосессия» у нас не бытовало)…

И вот у этого передового по всем показателям человека была своя страстишка. Очень любил Иван Николаевич фотографировать похороны. Я вот до сих пор не понимаю (а мне уж годков немало), на кой черт нужно снимать мертвого человека в гробу?! А вот поди ж ты, влезь в любую старую коробку из-под ботинок, где пылятся полузабытые семейные фотографии пяти поколений – крестьянских ли, военных или даже номенклатурных – обязательно наткнешься на снимок: гроб, в гробу суровый человек с закрытыми глазами, а вокруг скорбные родственники.

Однако именно заказ на такую скорбную съемку и был для Ивана Николаевича настоящей отдушиной. Признался он в этом сам на одной из, как бы сейчас сказали «корпоративных вечеринок», а тогда это была вечерняя пьянка в ателье по случаю Международного женского, кажется, дня.

– И самое главное, – толковал он объясняя свое пристрастие, – обстановка торжественная – раз! Человек лежит не шевелясь – два, и не надо ему сто раз говорить, чтоб не моргал и не задирал шею…

Да к тому же, фотографа обязательно приглашали на поминки, а посидеть за столом, да еще в компании степенных людей, да еще бесплатно… Бывало, что Иван Николаевич даже говорил несколько прочувственных слов в адрес покойного, которого совершенно не знал, но пару раз сталкивался где-нибудь по производственным или иным делам…

И вот с этим обыкновенным человеком по фамилии Иванов приключилась совершенно необыкновенная история. Однажды пригласили Ивана Николаевича на проводы в последний путь первого секретаря горкома партии. Первые секретари горкомов в те времена живали дольше, чем рядовые строители коммунизма, но все ж таки и они порой уходили туда, где Вечный Коммунизм сиял светлой зарей человечества..

Все было как всегда; для такого опытного фотографа сделать всю положенную серию снимков не составило никакого труда, а уж поминки превзошли все его ожидания. Пленки, отснятые на гражданской панихиде, мастер лаборантам ателье не доверил. Сам проявил, сам и заперся в «темной комнате» для печатанья фотографий. И вдруг все в ателье обратили внимание на то, что за черной занавесью, скрывающей дверь в лабораторию – тишина. Это было очень удивительно, поскольку, возясь лаборатории, Иван Николаевич всегда пел; а с особым воодушевлением после как раз траурных съемок.

Трудовой коллектив переглядываясь, подобрался поближе к черной занавеске, а вдруг с человеком плохо; но тут занавесь театрально откинулась, и в проеме в ореоле красного света показался сам мастер. В руках у него была мокрая фотография, а в глазах – ужас.

– Шевеленый, – деревянным языком возвестил он коллективу, протягивая снимок.

– Кто – шевеленый? – спросила приемщица.

– Он, – протягивая снимок, ответил мастер, – покойный – шевеленый.

Снимок пошел по рукам, и у каждого, кто видел изображение, что-то екало в груди. На фотографии все было как надо, все правильно: красивый гроб на постаменте, партийные товарищи, скорбящие о безвременно покинувшем их руководителе, сам руководитель солидно сложивший руки на номенклатурном брюшке, все четко и безупречно резко… Но. Голова покойного была смазана! Казалось, что он повернул лицо к фотографу, словно бы проверить, правильно ли тот выполняет порученную ему работу.

– Такого быть не может! – категорически заявил директор ателье, – это ты Николаевич, принял до поминок и напортачил!

– Ка-а-ак? – страдальчески воскликнул фотомастер, – как такое можно сделать? Этого даже специально сделать невозможно!

Факт, тем не менее, был налицо – покойный пошевельнулся!

– А может быть, кто-то за веревочку дернул, – предположила симпатичная, но глупенькая, это все знали, приемщица.

– За какую веревочку?! – схватился за голову директор, – сколько ты таких кадров сделал?

– Три, – совсем безжизненным голосом ответил Иван Николаевич, – и на всех трех он шевеленый…

– Надо эту пленку на экспертизу, – влез самый молодой лаборант Вася, – ученым предъявить в Москву, чтоб объяснили феномен…

Уже и не помню сейчас, как тогда вышли из положения – ретушер ли поправил дело или смастерили коллаж, но положенный комплект фото для горкома сделали, и нареканий не последовало. Пленку списали как производственный брак, и директор самолично порезал ее на мелкие кусочки, так же как и фотографии «шевеленого». Но одну фотографию лаборанту Васе, то есть мне, удалось сохранить. Я часто смотрел на нее, пытаясь постичь феномен, даже увлекся философией и был уверен, что наступят времена, когда о таких вещах станет можно говорить открыто.

Однако когда такие времена настали, оказалось, что это далеко не самое главное, что может занимать человеческую мысль. Сначала началось ускорение, которое привело к ускоренному исчезновению товаров народного потребления, и в очереди за водкой можно было запросто погибнуть, потом перестали платить зарплату, а все проблемы решались заряженной Аланом Чумаком в трехлитровой банке воды, потом… Эх, да мало ли…

Одним словом, когда настали более приемлемые для философии времена, фотографию «шевеленого» в многочисленных пакетах со старыми фотографиями я отыскать не смог. О чем сегодня очень и очень горюю. Ведь так обидно, соприкоснувшись с великой тайной природы, с загадочным феноменом, так и остаться в неведении.

Раньше великий русский, а ныне русско-украинский писатель Николай Васильевич Гоголь в одной из своих бессмертных повестей написал не хуже, а я полагаю, что и лучше, чем В.Шекспир: «А, однако же, при всем том, хотя, конечно, можно допустить и то, и другое, и третье, может даже… Ну да и где ж не бывает несообразностей?.. А все, однако же, как поразмыслишь, во всем этом, право, есть что-то. Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают».

Вот именно – редко, но бывают.

Но только гении, осененные свыше, могут просто и откровенно рассказывать нам о таких вещах; человек простой от них теряется и впадает в душевное смятенье…

Бывает…

Было морозное мартовское утро. Кот сидел у дверей магазина и поджимал озябшие лапы. Рыжий, таких в новой России любят называть Чубайсами, пушистый, хоть и явно ничей, но не отощавший, видно продавщицы из магазина подкармливали. Большой красивый рыжий – мартовский, подумалось – кот; я полюбовался и пошел своей дорогой.

Через пару часов, на другом конце города я подходил к редакции, когда дорогу мне перебежал еще один рыжий; на первый взгляд, – копия утрешнего. Я удивился.

В редакции я рылся в старых журналах, один упал, и с раскрывшейся страницы на меня посмотрел шикарный кот – рыжий. Я задумался…

Вечером я шел домой и все вспоминал об этих рыжих котах. Конечно же, этого никак не должно было случиться, но случилось. У подъезда сидел громадный рыжий котище. Да что же это такое?!

Был у меня такой случай. Ехал я вечером на машине с друзьями по крымскому шоссе в районе Коктебеля. Пассажиры в салоне завели разговор о том, как несколько лет назад охотились в этих краях на зайцев. Зайцев тогда в Крыму действительно было море! Но потом, в результате бесконтрольной охоты, сильно поубавилось. И вот друзья болтают про охоту, а я мечтаю про себя: вот, мол, сейчас проезжаем мы этот поворот, смотрим – а через дорогу не торопясь идет заяц! И, думаю, я спокойно так скажу: да вот вам и заяц. И посигналю. А заяц естественно перепугается и метнется в кусты!

Так вот, проезжаем мы поворот, и, к своему огромному удивлению, я вижу на дороге зайца! Прыгает себе, не торопясь. Я притормозил и посигналил, но от удивления не сказал ни слова, но все в машине и так заорали: «Заяц, заяц!»

Заяц, естественно, перепугался и метнулся с дороги в кусты, только его и видели…

В общем, ужиная, разговаривая с домашними, отвечая на телефонные звонки, я как-то отвлекся. Но когда подошел к телевизору, вдруг вздрогнул: нажимая на кнопку пульта, я уже почти наверняка знал, что увижу. И не ошибся: транслировали выставку кошек, и с экрана на меня нагло глазел красивый котяра. Рыжий…

Вот что бывает на белом свете…

Встреча

И никакая это не легенда, Вася, эта история с дедом твоим Василием Степановичем произошла. С дедом, в честь которого тебя Васей и назвали.

А дело было так. Вернулся он с фронта в наше село, в Кременки, посадили его, как он рядовой автороты, на машину – председателя колхоза возить. Должность хорошая, машина маленькая, какие сейчас джипами называют… «Велес» то ли «Виллис»… Да, «Виллис», американская машина. И плотют хорошо, и нетяжело, да и у председателя чего попросить всегда можно. Тем более, партийный. Ну вот, год работает, другой. И все хорошо.

И вот однажды зимой вызвали председателя в ночь-полночь в район. Тогда так было: партийные да начальники работали и днем и ночью; вызовут – и поедешь… Ну, вот поехали они, а на обратном пути председатель решил заехать на хуторок к пасечнику, меду что ли взять или прополису. Но не смогли: дорогу так замело, что ух ты! Ну и решили возвращаться прямиком, чтобы не кружить. И вот едут, едут, а тут – метель, да все сильнее и сильнее, настоящий буран разыгрался. И вот темень, дорога пропала, бензин кончается, председатель на деда Василия орет, куда, мол, ты меня завез! Хотя сам велел этой дорогой ехать. Испугались они очень. Дед уж на что партийный, а сам про себя бормочет: «Господи, только выведи, не дай в поле закоченеть волкам на съеденье, иконы из чулана обратно в избу верну, свечку в церкви поставлю…» А что – в те года-то не раз люди замерзали вот так, в поле. Быват, в трех шагах от дома упадет человек и застынет, а в буран-то не видать…

Вот стоят они посреди бурана, что делать не знают, холод до костей, бензин вот-вот кончится – и всё… И тут смотрят, выходит из бурана старичок. Старенький старичок, сгорбленный, маленький такой. И откель он там взялся?! А он подходит, улыбается и говорит:

– Что, заблудились? Ну, езжайте за мной потихоньку, я хоть в Кременки и не собирался, не люблю я их, но вас уж выведу… – И пошел впереди.

Дед Василий давай рулить за ним прямо по полю, снег глубокий, рытвины, но ничего – не забуксовал ни разу. Уж вроде и бензин кончиться должен, а машина все едет. Выбирались они, выбирались, и вдруг председатель кричит:

– Смотри, наша церковь!

И правда, из бурана село показалось, да и буран вроде поутих.

Дед «Велес» свой… нет «Виллис» остановил, чтоб старичка-то поблагодарить, а его и нет. Дед туда, сюда – нету… А председатель еще говорит:

– Странный какой-то старик, незнакомый, не из наших, подозрительный. Надо бы на всякий случай в компетентные органы сообщить…

Ну, дед Василий председателя домой отвез – и в церковь. Заходит, а как и что не знает, не верующий ведь; ну, к батюшке подошел, все рассказал, хочу, говорит, самую дорогую свечку поставить. Куда только не знаю. Батюшка свечку ему дал и повел к большой старой иконе. Дед на икону посмотрел, побледнел, да как закричит:

– Это же он!

– Да кто он-то? – даже испугался батюшка.

– Да старик, который нас из бурана вывел! Точно он! Как живой!

Тут батюшка на колени перед иконой – бух! И давай молиться. И дед на колени, только молитв он не знал, так он просто крестился.

Ну, на следующий день все Кременки про этот случай гудели. Председатель тоже в храм зашел, на икону посмотрел, пятнами красными пошел, молча вышел. А через некоторое время церковь нашу закрыли. Как народ ни бился – бесполезно. Хорошо хоть не снесли… Председатель, правда, тоже недолго тут проработал; чувствовал, как на него народ косится, вскорости в другое место перевелся.

А дед Василий остался, конечно. Из партии не вышел – как, говорит, я из партии выйду, когда я партийный билет под Москвой получал в сорок первом. Но икона Серафима нашего Саровского у нас в избе всегда с тех пор висела. Вот эта самая. Так что, Вася, ты ее береги, и историю ее своим деткам, когда будут, расскажи. И особо скажи, что не легенда, мол, а истинная правда… Вот так…

Время

Дед сидел у открытой дверцы голландки, смолил вонючую «козью ногу» и разговаривал. Вроде со мной, а может, и сам с собой, а может, и с мятущимся в печурке пламенем…

– Вот, Шурка, ты говоришь война, война… А мне из войны совсем не стрельба, не тяготы военные чаще вспоминаются. Я там, на войне, вдруг понял, что все в мире не так просто, что не все можно наукой объяснить. Вот, например, время – что это такое? Ну вот – пуд, он и есть пуд. Шестнадцать килограмм. Или метр – хоть утром, хоть вечером – метр, хоть в Африке, хоть на Чукотке. А вот время – что? То оно тянется, то оно летит. Бывало, сидишь в окопе перед атакой, и словно оно встало. Глянешь на часы. И стрелка застыла, часы тикают, а время стоит. А потом – ракета! И глазом моргнуть не успеешь, а уж вечер – кто убит, кто ранен, а ты водку пьешь и думаешь – «жив пока, голубчик». И время вроде как в обычную колею вошло, тикает – ни быстро, ни медленно, как надо.

Мне часто какой сон снится? Как меня в плен берут. Как дело было? Перебрасывали нас с одного участка фронта на другой. Под Москвой это было. Командовал нами лейтенантик с ускоренных курсов, на фронте неделю, ничего не знает, бестолковый – глупень глупенем. Погнали нас марш-броском на другой участок фронта, заблудились, влезли в какой-то лес, болото, сыро, холодно, устали как собаки, с ног валимся. К ночи набрели на какую-то землянку, посмотрели – сухо, нары с каким-то тряпьем. Ну, мы все и повалились вповалку, и лейтенант с нами. Ни часовых, ни охранения, винтовки в углу бросили и спать.

И вот снится мне, что я в Германию приехал, хожу по Берлину, а вокруг, естественно, немцы – пальцем на меня показывают и о чем-то переговариваются. Просыпаюсь и действительно слышу немецкую речь. Рассвело, в открытую дверь и короб вентиляционный в потолке – солнце полосами. А снаружи немцы разговаривают приглушенно. Кое-кто тоже проснулся – головы подняли, прислушиваются. Вот тут все и произошло. Время вдруг страшно замедлилось. Тело у меня словно ватное стало. Смотрю – из вентиляционного короба показались гранаты. Летят – одна, другая, третья – медленно, словно их на веревочке опускают, только веревочки никакой нету. Падают они, но медленно-медленно! Вращаются, поблескивают, зеленые с длинными деревянными ручками – на всю жизнь перед глазами. Я как завороженный смотрю и думаю: «конец тебе, голубчик». Но спокойно как-то так думаю, без тоски или паники. А они все падают и падают. Ну, сколько гранате падать два с половиной метра? Секунду? А они минут десять падали, я даже устал смотреть. И тут тело мое отошло, я почувствовал, что могу двигаться, и я отвернулся, сжался в комок, в ветошь зарылся, хотя какая защита – ветошь. Закрыл глаза и жду, а взрывов все нет и нет. Я даже подумал: надо встать да выйти из землянки. И тут как рванет – один взрыв, второй, на третьем я сознание потерял.

Очнулся – немцы раненых достреливают, выживших выгоняют на улицу. На мне ни царапины, только не слышу ничего и туман в голове – контузило. Вышел я на свет божий, вздохнул и решил: долго жить буду… Ну, а потом пока шел я в колонне, все про время думал. Что же это такое – время? А ты, Шурка, говоришь, война…

Дед, и правда, дожил почти до девяноста.

Вуду

В ту глухую деревушку на западном побережье они заехали случайно; водитель «Пегасо», впервые ехавший этим маршрутом, ошибся поворотом. Но уж раз заехали, решили остановиться, тем более что ехали долго, а время пришло обеденное. Водитель, стюардесса и гид принялись готовить пикник, а туристы разбрелись по деревеньке.

Легкий прибой Карибского моря, белый песок с почерневшими обломками выброшенного дерева то тут, то там, дырявые рыбацкие лачуги под пальмовыми крышами, тощие голые черные собаки, похожие на поросят и такие же тощие свиньи, похожие на бродячих собак, грифы с ощипанными шеями на высоких деревьях на краю деревеньки – экзотика…

К троим туристам, ушедшим дальше всех от сверкающего автобуса и складных столиков с закусками, подошел деревенский житель. Заговорил, улыбаясь – белые зубы на черном лиде.

Из троих один – Анатолий Сергеевич – знал английский. Местный по-английски тоже кое-как изъяснялся. Местный говорил, Анатолий Сергеевич переводил:

– Мужики, он говорит, что вон в той роще живет настоящий колдун вуду. Говорит, что за пять песо, можно получить предсказание на дальнейшую жизнь. Идти, говорит, три минуты.

Туристы переглянулись. Двое, что не знали английского, улыбались. Один Василий – недоверчиво. По профессии журналист, он приучил себя к скепсису, и к словам о вуду, естественно, отнесся скептически. Зато его приятель Саша – романтическая душа, несмотря на экономическое образование и скучную бухгалтерскую деятельность на небольшом предприятии в провинциальном Воронеже, загорелся. Анатолий Сергеевич пожал плечами:

– А чего бы и не сходить. Я вообще-то думал, что на Кубе вуду не осталось после революции… Про странную и малоизвестную религию вуду что-то слышали все трое. Что-то связанное с зомби, с предсказанной или назначенной смертью, с провиденьем будущего. Чепуха, конечно, но отчего ж не полюбопытствовать; ведь и ехали на Кубу за экзотикой.

Деревенский провожатый действительно за несколько минут довел их до маленькой хижины в глубине пальмовой рощи. Внутрь их не пустили. Из темного зёва хижины выбрел маленький тощий старик-негр, посмотрел по очереди на всех троих, взял за руку Сашу и повел под пальмовый навес за хижиной. Они уселись на жесткие циновки, старичок взял Сашу за руки и, глядя ему в глаза и мерно покачиваясь, что-то глухо с подвываниями забубнил. Сидели они так минут пять, но Саша потом рассказывал, что ему показалось, будто прошло чуть ли не полдня. Потом старичок позвал провожатого из деревни и Анатолия Сергеевича. Старичок говорил, провожатый переводил, а его слова в свою очередь переводил Анатолий Сергеевич. По словам старичка, получалась полная чушь. Вроде бы как Саша станет очень, очень богатым и влиятельным человеком, у него будет всё: много денег, огромный дом, красавица жена, чуть ли не личный самолет. Анатолий Сергеевич даже развеселился, пока переводил. Все это напоминало ему гадание цыганок на каком-нибудь провинциальном вокзале.

Потом они вернулись к берегу, где уже вовсю веселился случайный пикник, и рассказали о своем приключении остальным, конечно, приукрасив и добавив романтичных подробностей. Все тут же захотели идти к колдуну, но идеологически выдержанный гид, категорически возражал, да и ехать до отеля было еще порядочно, а солнце уже клонилось за лохматые головы прибрежных пальм…

Вспомнили свое приключение трое русских туристов лет через пятнадцать, когда Саша стал одним из первых богатых людей на развалинах Советского Союза. Добротное экономическое образование и явный бухгалтерский талант вдруг оказались большим – даже большим чем журналистика – преимуществом. Саша стал настоящим олигархом, и у него было действительно все. Он даже собирался снова съездить на

Кубу и разыскать того колдуна вуду, что предсказал ему такое счастье.

Анатолий Сергеевич вышел на пенсию. По телевизору он несколько раз видел Сашу и знал, как он взлетел. Но его мучило одно обстоятельство. Слова старика-вуду он перевел тогда Саше не до конца – не хотел портить настроения и впечатления от щедрого предсказания. Старик предрек туристу из Советского Союза большое богатство. И не ошибся. Но он предсказал не только это, колдун предсказал, что вскоре после того, как Саша разбогатеет, он погибнет от руки злого неизвестного, от пули, которая попадет ему прямо в сердце!

В общем, колдун не ошибся и в этом…

Ночной звонок

Мама позвонила среди ночи. Боже, ну вот всегда она так! Что ей приспичило?!

– У тебя всё нормально?

– Да, всё хорошо, что ты вдруг?

– Ну как же хорошо, если ты тревожишься? У тебя же на душе кошки скребут.

– С чего ты взяла? Никаких кошек, всё хорошо, нет никаких проблем.

– Ой, сынок, от меня-то уж ты ничего не скроешь. Ты будь поосторожнее, не лезь на рожон-то. Береги себя всё-таки, у тебя же семья…

– Ладно, ладно… Погоди, мам, а как же ты звонишь, ты же умерла!

– Ну, вот так вот. Какая разница, умерла – не умерла, сердце-то за вас, детей, всё равно болит…

Что, брат Пушкин?

На улице к Ивану Кузьмичу подошла молоденькая корреспондентка с диктофоном и спросила:

– Скажите, если бы сейчас к вам подошел Александр Сергеевич Пушкин, что бы вы у него спросили?

– Живой Пушкин, настоящий? – уточнил Иван Кузьмич.

– Ну да, живой, настоящий…

– Пожалуй, спросил бы: как пройти к психбольнице?

– Почему?!

– Ну, если человеку среди бела дня является настоящий живой Пушкин, значит у него, в смысле у человека, а не у Пушкина, что-то с головой не в порядке, с психикой проблемы.

Девушка хмыкнула и отошла. А Ивану Кузьмичу отчего-то вдруг захотелось прогуляться к памятнику Пушкину. Не торопясь, он добрел до бульвара, подошел к памятнику и, глядя в глаза бронзовому поэту, негромко спросил:

– Ну, что, брат Пушкин?

Голубь шумно слетел с зеленоватого плеча, и Ивану Кузьмичу вдруг показалось, что бронзовые черты лица поэта дрогнули; и по спине Ивана Кузьмича испуганно пробежала стая мурашек, когда он услышал, как Пушкин, задетый такой фамильярностью, колко ответил ему:

– Ах ты, сукин сын…

Иван Кузьмич устыдился своего поступка; но Пушкин снова застыл. Печально он смотрел на наше поколенье…

Змей

– Ну, тэкс, у нас дублик – «три-три», трешник…

– Так вот, на счет Лох-Несса…

– Да что ты мне толкуешь тут про Несси из озера Лох, ты еще расскажи мне про памирского Етти, ети его… Ты думаешь, неизведанное только где-то за горами-за морями? А в нашем Арзамасе самое удивительное событие – Аркадий Гайдар? Вот и ошибаешься… Смотри, чего ложишь, помухлюй у меня…

– Да я случайно…

– Как же, случайно! Дак вот, жена моего двоюродного брата…

– Кольки, что ли?

– Кольки… работает в нашем краеведческом музее. И знаешь, чего они там нашли? Нашли старинную бумагу, в которой рассказывается, что во времена Петра Первого случилась у нас в Арзамасе страшная буря; ветер, град, дождь, гроза… И вот вдруг с неба упал змей! Большой, с головой, как у крокодила, с перепонками вроде крыльев, страшный…

– Живой?!

– Неа, мертвый. Весь город сбежался смотреть на чудовище. Ну, попы завыли, что, мол, дьяволово отродье, и надо его сжечь немедля. Но как раз тогда Петр издал указ, что если где что чудесное или несообразное обнаружится, чтоб под страхом смерти не уничтожали, а везли в Кунсткамеру – это музей такой.

– Знаю, знаю, в Питере.

– Опять дублик! «Пять-пять» – начинай опять. Ну вот, служивые люди этого змея измерили, осмотрели и вот тогда эту бумагу, которую в архивах нашли, и составили. Ну змея натурально заспиртовали в огромной бочке, и тихим ходом с попутным обозом отправили в Питер… Ну ходи, чего ты.

– Ну и что?

– Да ничего. Не доехал змей до Питера. Пропал где-то по дороге. Ходи давай.

– Как же?

– Да так… Я думаю, зря они его в спирте везли. Думаю, где-то по дороге мужики эту бочку распатронили. Выпили спирт. И ищи – свищи…

– Да-а-а… А какая сенсация была бы!

– Ну, и так сенсация. Столько всего в газетах понаписали про этого змея, как бумагу-то эту нашли. Да вот посмотреть бы на него, а – фиг!

– Жалко.

– Ну, да… Вот если бы он на Копенгаген упал или на Лондон, может бы, сейчас в музее каком вместе со скелетами динозавров красовался.

– Да, не там упал. Не угадал. Но как же они его пили, спирт из бочки? Я бы после змея побрезговал.

– Ну, да больно ты брезговал в прошлый раз, когда Васильич…

– Ну, это другое дело…

– Ничего не другое. Рыба! Ну все пошли, а то мастер покажет нам и Несси, и Змея, и Етти, ети его…

Судьба

l.

Дом рухнул около двенадцати ночи. Пока жители из соседних домов дозвонились до милиции и пожарных, пока те приехали к городской окраине, пока собрался народ с окрестных улиц, облако пыли уже осело, и на месте двухэтажного строения сталинских времен возвышалась лишь гора обломков.

Приехали люди из энергоуправления и газовой службы, отключили электричество и газ, и пожарные начали разбирать завалы. Не выжил никто. Ни маленькая пятилетняя девочка Настя, любимица всех окрестных бабушек, ни ее веселые молодые родители, ни пожилой полковник из однокомнатной на втором этаже, ни артистка местного театра Эльвира, ни ее эрдельтерьер Фокс, ни ненавидимая Фоксом злая сиамка Муська, ни хозяйка своенравной кошки одноногая баба Клава, одним словом, никто…

Народ сунулся было помогать извлекать из груды того, что только что было домом, трупы, но милиционеры не пустили, и люди молча стояли вокруг дома.

И вдруг оказалось, что двоим страшно повезло. Выяснилось, что пожилая чета Синицыных накануне уехала в заграничную поездку! Синицыны были тихими, незаметными жильцами, переехавшими в дом недавно после размена – дочь вышла замуж, большую квартиру в центре поменяли на среднюю на одном конце города и маленькую однокомнатную – здесь, на окраине, в доме сталинской постройки. А что, им, пожилым, много ли надо? Да и лучше здесь, в полудеревенском микрорайончике с сиренями под окнами и заброшенным парком невдалеке. И вот этим Синицыным муж дочери вдруг расщедрился на путевку в Болгарию. И теперь там, где вдоль зеленого штакетника на асфальте должно было лежать четырнадцать трупов, – лежит лишь двенадцать.

На следующий день и еще через день в окрестных дворах только и разговоров было, что о рухнувшем доме да о чудом оставшихся в живых Синицыных. Вот ведь судьба как распорядилась, рассказывали друг другу окрестные, как повезло этим Синицыным. Надо же, никто их толком и не замечал, а они вон как… И вроде бы радовались, что старикам так повезло. Но и что-то потаенное проскальзывало, нехорошее что-то. Вот, мол, пожилые Синицыны живы, а маленькая Настя – нет. Нет, Синицыны тут, конечно, ни при чем. А все ж таки…

В далекой Болгарии, в городке Габрове по узким улочкам расплескался карнавал. День дурака, праздник смеха и шутки. Народ толпами бродил по косоватым брусчаткам городка, пыхтя, поднимался по склонам к музею юмора, останавливаясь у кафе, шарахаясь от хлопушек и петард.

Гремела музыка, мелькали разноцветные прожекторы, вспыхивали в темнеющем небе фейерверки. Нет, зря бывшие сослуживцы Синицына, говаривали, бывало: «Курица – не птица, Болгария – не заграница». Заграница, заграница, самая настоящая заграница. Непривычная, прямо-таки пугающая вежливость всех и каждого, предупредительность персонала гостиницы, а особенно продавцов магазинов (все казалось, что принимают за кого-то другого, важного), сверкающие по ночам витрины и нереальная чистота улиц… День на третий супруга даже всплакнула: что-то, мол, тоска какая-то напала, домой хочется.

В старом районе городка было особенно шумно, весело и толпливо. Синицыны, крепко сцепившись под локоток, чтобы не потеряться в людском потоке, плыли по течению, смотрели, разинув рот, на невиданное раньше разнузданное веселье и поначалу боялись заблудиться, но потом поняли, что гостиницу с непривычной надписью Hotel, стоявшую на горе над городом, видно из любой точки Габрова, и успокоились. К тому же почти все болгары постарше прилично говорили по-русски.

Совсем умаявшись, Синицын потянул жену в сторону. Они нашли спокойный уголок на тротуаре и, примостившись у старой шероховатой каменной стены двухэтажного, похожего на игрушечный замок дома, принялись жевать какое-то очень сочное и горячее печево, купленное «за пять левых» минутой раньше с лотка. Вдруг сверху раздался такой крик, свист, улюлюканье и взрывы петард, что Синицын-сам едва не подавился. Они подняли головы и увидели: на балкон, что полукругом нависал прямо над ними, из глубины комнат вывалила толпа веселых, пьяных людей и начала забрасывать людской поток серпантином, конфетами и фруктами.

Где-то около двенадцати, когда слегка отдохнувшие Синицыны решили потихоньку пробираться назад, к отелю, балкон внезапно рухнул!..

Утром о происшествии в Габрове сообщили по болгарскому национальному каналу. Всерьез почти никто не пострадал, за исключением двух русских туристов

Син-ни-динних, которые в момент несчастья стояли прямо под балконом, оба погибли…

Когда известие о гибели Синицыных дошло до родины, сначала никто не поверил. Да не может такого быть! Но поверить пришлось. Хоронить Синицыных привезли на местное кладбище…

Все-таки в новом ряду оказалось не двенадцать, а четырнадцать – строго по числу жителей рухнувшего дома – свежих песчаных холмиков. Никто ни на кладбище, ни позже не произнес этой фразы. Ни один человек. Но этого и не требовалось, поскольку читалась она во взгляде, в молчании, в поднятых бровях буквально каждого: «От судьбы не уйдешь»…

2.

Хорошо катить вечерней дорогой по вялому крымскому серпантину, где-нибудь в районе Коктебеля. Лететь себе на хорошей машине, под свист ветерка в открытом окне, под нездешний далекий джаз из приемника, под медленные отпускные мечтательные мысли… Хорошо бы родиться где-нибудь здесь, у подножья потухшего миллион лет назад Карадага, жить неспешно, баловаться спелым виноградом, размеренно что-нибудь работать, не наживая особого достатка, и быть всегда в благодушии, в бодрости и в здоровье…

…………………………………………………………….

Хорошо родиться в окрестностях Коктебеля. На рыжем теплом склоне длинной плоской, как стол, горы, с видом на синее море, среди пахучих крымских трав, зарослей шиповника и терпко-сладкого кизила. Хорошо вместе с мамой впервые выйти из тесного жилища на свет божий. А потом пространство за пространством, купину за купиной, тропку за тропкой осваивать этот огромный, горячий от вечного южного солнца мир.

И чувствовать за спиной семью, и все общество, и знать, что как бессмертен мир, так бессмертен и ты сам. И жить, нанизывая день за днем на нескончаемую нитку времени.

И расти, и набираться опыта, и искать себе подругу – девушку скромную и работящую, чтобы не очень-то щетинилась перед мужем и могла отличить съедобный шампиньон от поганого гриба, а первые спелые виноградины – детям…

И любить эту землю, и узнавать о ней все больше и больше – и хорошего, и полезного, и жестокого, порой.

И с самого детства слушать рассказы о еде, об обществе, о правилах жизни, о дальних местах и, конечно, о Черной Полосе. Вообще-то, она не черная, а скорее серая, но так уж в обществе повелось называть ее торжественно и с легким оттенком страха – Черная Полоса.

Нет-нет, да и вздрогнешь, вспоминая те чувства, которые охватили тебя, несмышленого еще, когда мама впервые привела тебя к этому месту. Вдруг вместо горьковато-сладкого духа разнотравья родных склонов пахнуло жутким запахом нежити – острым, громким, ядовитым. Таким, что нестерпимо захотелось чихать и чихать, пока не прояснится в голове и не окажешься подальше от этого поганого места. А чихать-то здесь, да и вообще зевать никак нельзя: налетит Судьба, прогремит небесным громом, ослепит нестерпимым светом – и нет тебя. Ищи теперь тебя свищи в Раю, среди других, уже унесенных туда Диким ли Зверем, Жуткой ли Птицей или еще каким неведомым нам способом сородичей. Хоть и утверждают старики, что в Раю очень хорошо – много винограда, деликатесных улиток, родники бьют чистейшие и никакой опасности, никакой Черной Полосы, а все ж никто еще добровольно туда не захотел, и всяк старается дни свои на этой земле – пусть и в трудах, и в заботе – а продлить на подольше…

Да-а-а… Жуткое место…

А все же кто посмелее – ходят через страшную полосу, поскольку именно там, на Той Стороне, самая наилучшая еда, от которой детишки растут быстрее, а жены становятся нежнее и снисходительнее. Улитки. Говорят, в дальних странах даже Большие Чужие едят улиток и нахваливают…

Рано или поздно и ты наберешься мужества и бросишься со всех ног через Черную Полосу. Задержав дыхание, вперед, вперед, вон до той белой отметины, а там уж всего половину добежать… А кто не может решиться, смотрят с завистью, вроде как ты виноват, что похрабрее, вроде как своей храбростью других обижаешь…

Сложная штука – взаимоотношения. Общество. Вот и рядом бывает трудновато: наежатся друг на друга соплеменники, порастопырятся – не подходи, мол… А и врозь бывает нестерпимо. Опять же – семья… Как без семьи, без детишек… И судьба у всех разная. У каждого своя Судьба. У соседа – своя, у тебя – своя…

И не знаешь ты, что тебя, познавшего жизнь и не раз уже пересекавшего опасную Черную Полосу, чтобы принести в дом наилучшую еду с Той Стороны, жизнь уже сегодня ночью, когда самая пора идти за пропитанием, столкнет с твоей Судьбой!

А вначале все будет как обычно. Каменистая тропка среди кизиловых кустов, богатая россыпь звезд в чистом до прозрачности черном небе….

Короткая остановка перед поганым местом (надо собраться с духом), и как головой с обрыва – бросок вперед. Быстрей, быстрей, быстрей!

Вот уж и белая отметина, от которой только вторую половину добежать. Но…

Но вдруг жуткий скрип остановит тебя, а сердце в груди забьется со страшной силой. Вспыхнет вокруг нестерпимый свет, окруженный непроницаемой чернотой, и что-то большое и страшное нависнет над тобой, маленьким, беспомощным и беззащитным – Судьба!

И в угасающем от ужаса сознании вспомнятся рассказы стариков о Клинической Смерти, которую кое-кто из них якобы пережил. Да уж не якобы, правы были пожилые соплеменники: вот оно, все так – и рев трубный, и свет, и Рай уж мерещится впереди…

Но ничего не произошло, зазвучал лишь грохот с небес, складывающийся в какие-то звуковые знаки:

– Ну… оже… ы… ме… шо… сигол… ысь… сдо… ги!

И несусветный потусторонний вой: ба-ба-а-а..

Видно, рано тебе еще в Рай, видно, ошиблась Судьба – не тебе суждено вкушать райский виноград, не тебе пить чистейшую райскую водичку…

И отдышавшись на Той Стороне и думать забыв о деликатесных улитках, ты только под утро решишься с останавливающимся сердцем вновь пересечь Черную Полосу, чтобы вернуться к семье и рассказать, как чудом ушел от Судьбы. Или не рассказывать – не поверят еще, на смех поднимут…

…………………………………………………………….

…А солнце, только что слепившее глаза и плавившееся в топком асфальте, вдруг провалилось за черный Агармыш, где, по уверению древних греков, и находится вход в грозный Аид. И надо включить ближний свет, а чуть позже и дальний. И мир охлопывается до облака света, которое рождают фары, и выплывают из тьмы придорожные кусты, одинокий пешеход, указатель или забытая на привязи полудикая крымская коза.

И вдруг сразу за поворотом семенит поперек серой полосы – домовитый и косолапый – ежик! Тормоз, визг колес по неостывшему асфальту, метнувшийся по кустам свет, и машина замирает перед серым, испуганно скукожившимся колючим колобком.

– Ну, что же ты, мешок с иголками! Брысь с дороги! – и клаксоном: ба-ба-б!

И колобок вдруг вздрогнет, появится черное блестящее рыльце, и ошарашенный ежик, еще ничего не видя и не понимая, посеменит на ближайшую обочину.

А ты едешь дальше, отчего-то довольно ухмыляясь и философски рассуждая о Судьбе: у каждого она своя, у тебя – своя: у ежика своя…

3.

Когда человеку суждено умереть? Никто не знает. Нет, знает Аллах. И больше никто. Говорят, человек предчувствует приближение смерти. Бахтияр прислушался: нет, он чувствовал жжение под веками, словно на глазные яблоки насыпали песку, чувствовал тупую боль голода в желудке, слабость во всем теле чувствовал. А смерти – нет, не чувствовал. Между тем, становилось все очевиднее, что смерть дышит ему в лицо.

Бахтияр разлепил веки и снова увидел зайца. В дрожащем мареве жары он неторопливо двигался в редких зарослях саксаула, выискивая, что можно взять своими длинными желтоватыми резцами. Пустынный заяц-толай был тощ и легок, словно столетнее чучело, но Бахтияр знал: этого зайца ему хватило бы на то, чтобы продлить жизнь дней на пять, а то и на полную неделю.

Еще три дня назад он с куском саксаулового обломка в руках пытался догнать зайца, отрезать его от широкой части острова, загнать его на узкую косу, а сейчас лишь равнодушно отвернулся. В десяти метрах от него пасся заяц или в двадцати километрах – не имело значения, заяц был недосягаем.

Бахтияр заставил себя сесть. Посмотрел вокруг. Пусто. Не считая его самого, зайца и больших пеликанов на отмели у дальнего конца острова – ни души. Зная, что ничего не найдет, все же в который раз обшарил все карманы штанов и куртки. Естественно, ничего не нашел. Бутерброд с сыром, который он захватил, уходя на острова, был доеден на третий день. Одна треть в первый день, вторая треть – во второй, и третья – в третий. И потом еще пять дней без еды. Стараясь не обращать внимания на ломоту во всем теле, Бахтияр поднялся и пошел к берегу. Полузанесенная песком моторка по-прежнему торчала на отмели. Большая куча саксаула и высохшего плавника, сложенная им еще в первый день после шторма, все так же чернела на вершине песчаного бугра. Он знал, что там же, под корягой, лежат и завернутые в полиэтилен спички. Бахтияр добрел до лодки, уселся на уже горячий, несмотря на раннее утро, дюралевый нос и застыл.

Он знал, что день будет длинным. Очень длинным. Очень-очень длинным, практически бесконечным. Хорошо еще, что весна, и вода в озере не слишком соленая. Во-первых, ее можно почти без отвращения пить, во-вторых, в самое пекло можно прямо в одежде войти в воду, а потом в мокрой одежде лежать в тени моторки. Правда, в конце концов полоска тени становится такой узкой, что в ней почти невозможно поместиться, но к этому времени все чувства настолько притупляются, что можно пролежать час на одном боку, не заметив.

Сегодня его отчего-то особенно мучил вопрос: откуда на острове взялся заяц? Приплыл? Но насколько хватало глаз, до самого горизонта, не было даже намека на еще один остров, а тем более на основной берег. Может быть, принесло на каком-то обломке дерева? Вряд ли… А может, никакого зайца вовсе и нет? Может быть, это галлюцинация, мираж, игра обезвоженного мозга? Сейчас, может быть. Но зайца он увидел в первый же день, а в тот день он хоть и был крайне измучен штормом, но вполне в своем уме…

Солнце погрузилось в край озера и, словно детский мячик, никак не хотело тонуть. Бахтияр, опираясь на жесткое ребро борта моторки, приподнялся и сел. Из саксауловых зарослей вышел волк. Бахтияр удивился: вот уж волка тут совершенно точно быть не могло. Во-первых, он обошел весь остров и никого, кроме зайца, не встретил, а спрятаться на острове было попросту невозможно. Во-вторых, волк был не пустынный – мелкий и тощий, больше похожий на шакала, а большой северный, с густой белесой шкурой, с «воротником» серебристого меха. И тут Бахтияр понял: это в образе волка пришла за ним смерть. Вот сейчас она на неслышных лапах приблизится к нему, он почует у лица ее горячее дыханье, клыки сомкнутся на беззащитной шее, и…

По берегу бежала жена Бахтияра и кричала на волка, и махала веткой. И волк повернулся, и нехотя потрусил в саксаульник. Бахтияр проводил волка взглядом. А потом повернулся к берегу, но жены уже не было. И Бахтияр, облегченно вздохнув, повалился на песок. В этот же миг утонуло и солнце…

Женщины. Конечно, – это существа низшего порядка. Но разве хоть один мужчина на свете сильнее женщины? Разве может сын быть сильнее матери, родившей его? У Бахтияра в доме семь женщин. Мать, жена и пять младших сестер. Отец погиб в пустыне, когда Бахтияру не было и восьми. Старший мужчина в доме! Что такое старший мужчина в доме? Пять сестер замуж выдать! Бахтияр улыбнулся и почувствовал, что еще жив, потому что резкой болью отдались потрескавшиеся, запекшиеся губы. Сестры как в фильме «Белое солнце пустыни». Зухра, Саида, Лейла… Глупый фильм, наивный… А хороший, добрый…

Шесть женщин в доме. А он еще и женился. Жену он увидел почти девочкой, когда она вместе с другими афганскими беженцами приехала в Куня-Ургенч. Увидел испуганной потерянной девушкой-подрост-ком и сразу понял: это его женщина. И вот теперь она спасла его от волка.

Ночью, когда спала жара, Бахтияр забрался в моторку и накинул на себя кусок брезента. Как ни странно, скоро он будет мерзнуть, в пустыне так: днем пекло, под утро холод. Он смотрел на звездную россыпь, слушал плеск озера и чувствовал, как внутри зреет обида. Хотя обижаться-то вроде бы и не на кого, не на озеро же обижаться. Ему, этому огромному, поблескивающему под звездами пространству безразлично все, даже звезды, что отражаются на его груди, не то что какой-то человечек, скорчившийся в дюралевой скорлупке на одном из бесчисленных островов.

Озеро… Бахтияр помнил те времена, когда на месте этого озера тянулась серая безжизненная впадина, и учительница, привозившая их сюда пацанами в пыльном тряском автобусе «Таджик», говорила: «Это, дети, самая глубокая впадина в Советском Союзе и одно из самых сухих мест на планете…» Бахтияру очень хотелось найти ту – теперь уже, наверное, совсем дряхлую – учительницу и привезти ее сюда, показать, что сделали люди за пару десятков лет с этим закоулком земли на стыке Каракумов и Кызылкумов. Но учительницу не найти, когда исчез Советский Союз, исчезли и многие русские, пропала и учительница. А вместо усохшего Арала плещется теперь вот это невообразимое озеро. Озеро, на котором порой внезапно разыгрываются короткие, но такие свирепые шторма. Озеро, которое скоро его убьет…

Как это странно. Погибнуть на необитаемом острове посреди пустыни. Бахтияр даже засмеялся, но смеяться было очень больно, и он перестал. А все же странно. Раз в неделю из самого сердца пустыни в Бухару уходили рефрижераторы, набитые рыбой, выловленной в озере, разлившемся в некогда самом безжизненном краю. С одним из этих рефрижераторов на исходе путины собирался ехать до Куня-Урген-ча и Бахтияр, да передумал… Дома сейчас думают, что он тянет со своим напарником русским Валерой сети, а если нет, то играет на береговой базе в нарды и пьет огненный чай, а на базе уверены, что Бахтияр уже «командует своим женским батальоном». И еще долго никто его не хватится и не будет искать…

…Бахтияр открыл глаза и не сразу смог вспомнить – где он и зачем он здесь. В общем-то, и глаза открывать было незачем. А зачем? Все то же озеро, все тот же песок, заяц, может быть, по-прежнему скачет где-то в саксаульнике. Даже волк больше не приходит..

И все же что-то ныло в груди и заставляло держать веки открытыми. Предчувствие, что вот-вот появится волк-смерть? Но вместо волка из-за песчаного гребня вдруг показался огромный белый верблюд. Говорят, у верблюда презрительный взгляд. Ерунда – глаза верблюда печальны, словно знает он о мире что-то такое, чего человеку не дано узнать никогда. Верблюду тяжко носить в себе эту тайну и поделиться ею не дано… Большая печальная тайна в глазах верблюда… Белый верблюд – к счастью. Но вот вопрос: гребень был совсем невысоким – Бахтияру по пояс, как же такой огромный верблюд мог поместиться за ним? Бахтияр сел и всмотрелся. Верблюд медленно растаял в знойном мареве, но вместо него где-то у края горизонта показалась черточка моторки и белая полоска пены за ней. Бахтияр сидел и смотрел, как моторка по касательной проходит мимо острова, и вдруг задрожал, спохватился и, поминутно валясь на песок, поковылял к саксауловой куче. Дерево, высушенное пустынным солнцем, вспыхнуло так, что Бахтияру пришлось откатиться подальше от костра.

Он повернулся к озеру и вдруг с ужасом понял, что белое саксауловое пламя днем с моторки не увидать! Он вскочил на ноги и в диком отчаянье разодрал ссохшийся рот и закричал. И сам поразился сиплым, едва слышным звукам, вырвавшимся из горла. Моторка шла мимо.

И вот когда он уже готов был упасть в песок, чтобы уж больше никогда не подняться, что-то произошло. Словно кто-то взял его за руку и повел к валявшейся на берегу лодке. Бахтияр подошел к моторке, залез в нее и, не осознавая, что делает, вытащил из-под кормовой банки бензобак. Когда мотор сорвало штормом, бензина в баке оставалось еще на треть. С бензобаком в руках он медленно вернулся к уже догорающему костру и аккуратно положил бак прямо в центр рдеющих углей. В последнюю секунду он, словно очнувшись, кинулся за гребень, и тут же над ним раздался страшный взрыв. Черное облако, клубясь, ушло в небо.

Бахтияр отполз от страшного жара и посмотрел на озеро. Моторку уже почти не было видно. Долго-долго тянулось время и, когда он уже готов был умереть, моторка вдруг начала расти в размерах, а звон ее мотора стал нарастать.

Вот тогда Бахтияр и заплакал…

Content

Александр Ломтев
Лента Мёбиуса

Монеты

Зеленоволосая

Предсказание

На Кавказ

НЛО

Вторая попытка

Большачка

Лента Мёбиуса

Евгения

Крикман и Кузин

Папоротников цвет

Барыня

Чёрные яйца

Уход

Шаг с крыши

Ангелы везде?

Случай

За Алконостом

Голос

Протоплазма

Экзамен

Шевелёный

Бывает…

Встреча

Время

Вуду

Ночной звонок

Что, брат Пушкин?

Змей

Судьба