Фролов Иван Тимофеевич

Судьба России и “великая потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению”

Иван Тимофеевич Фролов

Судьба России и “великая потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению”[1]

Корр.: В Японии в связи с развитием и повсеместным внедрением высоких технологий общество стало очень рационалистичным. Думают очень сухо, прагматично. И только в последнее время начинают уделять внимание гуманистическим проблемам, той проблематике, которую Вы исследовали в своих статьях и книгах.

Поэтому газета “Асахи” решила представить Вас японскому читателю, рассказать о Вашей жизни, чтобы в Японии знали, кто был рядом с Горбачевым во время перестройки, как Вы подошли к перестройке, каковы, по Вашему мнению, истоки перестройки, какова ситуация в России сегодня и как Вам видится дальнейшая судьба России. Хотелось бы услышать оценки и подход, отличные от того, что излагается официальными средствами массовой информации.

И.Ф.: Мне кажется, что нашу беседу лучше назвать не «Ситуация в России», а «Судьба России». Судьба России и в этой связи судьба русской, народной, если хотите, интеллигенции. Исторически и сейчас. Далее перестройка и ее роль в обновлении России и мира и в эту общую идейную канву, в эту ткань можно было бы внедрять и какие-то мои личные воспоминания. Потому что я не хочу, чтобы это был просто рассказ о моей жизни (как Вы поставили мне вопрос). Только на фоне и в связи с общими проблемами — так будет интереснее.

Судьба России… С этого можно начать. Я бы вообще связал — и мне это кажется самым главным, — судьбу России с тем, о чем говорил Достоевский: «Великая потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению». Это — основная моя идея. Судьба России и раньше, и сейчас, и в будущем может решаться и определяться, как я считаю, вот так, как это обозначил Достоевский — в связи с «великой потребностью человечества ко всемирному и всеобщему единению». Это очень важно, потому что, я тем самым очень резко отгораживаюсь от нарастающих сейчас все больше и больше тенденций национал-патриотизма, противопоставления России каким-то другим странам и т. д.

Сейчас у нас обозначились две тенденции. Одна (ее можно обозначить как «западническую») — предполагает полное растворение во всем, что происходит в развитых странах. Фактически прекратила существование сверхдержава. И очень хорошо, говорят некоторые. И Россия становится колонией, попадает в тесную зависимость от Америки, от Запада и т. д. И многие считают, что это и хорошо. Мы будем просить займы, они нам будут давать кредиты, а Россия будет растворяться в западных тенденциях. Это — одно направление.

А второе направление, — как реакция на это, — развиваются социал-патриотические настроения. (Это можно сравнить с тем, как раньше были «западники» и «почвенники»). Так вот “почвенники” считают, что Россия должна, утверждая самостоятельность, противопоставлять себя и Западу, и Востоку и так утверждать свое величие, неповторимость и изолироваться.

Я, в противовес этому, считаю так, как считал Достоевский, что только реализуя общую тенденцию ко всемирному и всеобщему единению Россия может сейчас достичь своего величия.

И в этой связи я хотел бы обратить внимание на легенду о «Великом инквизиторе» в «Братьях Карамазовых» Достоевского. В романе ее рассказывает Иван Карамазов. Там ставится главная дилемма: свободы человека или его материального благополучия. Действие происходит во времена инквизиции в Испании. Еще раз является Христос. Его сажают в тюрьму, и он ведет разговор с Великим инквизитором. Великий инквизитор говорит Христу: «Вот ты явился нам, принес людям свободу, сказал, что не хлебом единым жив человек. Он должен быть свободным». И дальше: «15 веков люди мучались с этой свободой. А теперь мы лишили людей свободы, но они живут хорошо. У них есть хлебы». И ставится такая дилемма: либо свобода, либо хлебы. Потому что сам человек по своей природе, как считает Великий инквизитор, является бунтовщиком. Его надо усмирять. И когда его усмиришь, т. е. лишишь свободы, тогда он начинает работать и начинает жить хорошо. И Великий инквизитор говорит: «Мы исправим твой подвиг, подвиг Христа, который явился, чтобы дать людям свободу. Ты ушел от гордых и воротился к смиренным. Ты ушел от голодных, а пришел к сытым, потому что мы исправили тебя и уничтожили свободу. И ты нам не нужен сейчас. Даже, если ты настоящий Христос, ты нам не нужен. Я верю, что ты настоящий Христос, но мы тебя завтра сожжем как еретика, потому что ты сделаешь людей несчастными».

Без этого нельзя понять Россию. Эта дилемма свободы и материального благополучия проходит через всю историю России. Без этого нельзя понять, я так считаю, того, что происходит и сейчас у нас. Без этого нельзя понять места и роли перестройки в нашей истории. В каком-то смысле Горбачев оказался в положении Христа. Вместе с перестройкой он принес свободу. Но вы смотрите, чем это кончилось. Ельцин, как какой-то антихрист. Но он связан с Горбачевым, хотя один и уничтожил другого. Ельцин уничтожил Горбачева.

Сейчас очень многие люди у нас говорят прямо по Великому инквизитору: зачем нам нужна эта свобода, которую принесли перестройка и Горбачев, когда они отняли у нас хлебы, т. е. материальное благополучие? Да, перед этим — в годы застоя и при Сталине — свободы не было, были жестокие репрессии и т. д. Но зато мы жили лучше, чем живем сейчас. К сожалению, это тоже очень важная идейная ось современных размышлений. Я считаю, что без нее нельзя понять современную ситуацию в России. Это не абстрактное философствование — это ось политической борьбы. Это не абстрактное рассуждение, потому что, если эта дилемма будет решена в пользу того, что нам нужны хлебы и не нужна свобода, то может быть гражданская война.

Так было после Октябрьской революции, то же самое может быть и сейчас. Политики думают — и современные политики и те, что были раньше, — что они определяют судьбу России. Но судьбу России определяет общая предопределенность ее исторического развития. Судьба России вытекает из общих тенденций исторического развития, из тех идей, которыми насыщено общество, насыщена русская культура. «Многое доброе и злое, что как загадочное явление существует поныне в русской жизни, таит свои корни в глубоких и темных недрах минувшего» (А.К.Толстой). Вот это надо понять и на Западе, и в Японии. Совсем не деньги, совсем не займы, совсем не материальные вещи определяют современное положение и судьбу России в будущем. А, скорее, наоборот: материальные вещи определяются некоторыми корнями, которые лежат в культуре, русской культуре.

Это то, чего не понимают в других цивилизациях. В западных и восточных, в том числе и в Японии.

Нужно понять вот это самое главное и потом уже по-другому рассуждать и оценивать поведение, в том числе и русских политиков. И тут нет ничего мистического — это реальность. Вот почему Тютчев говорил, помните: «Умом России не понять»… Ум — это имеется в виду рациональность, жесткая рациональность западной цивилизации. Тут может быть большое поэтическое преувеличение у Тютчева, но, тем не менее, это так.

Я хочу показать вам книги одного русского мыслителя — Николая Бердяева “Судьба Росси” и “Русская идея”. Бердяев осмысливал то, что произошло во время Первой мировой войны. (Он жил после революции — с 1922 года — за границей. Там и умер). В этих книгах он осмысливает судьбы русского коммунизма, социализма и т. д. Это все очень сложно в России получилось, не так, как публицисты сейчас представляют.

И еще одно соображение. Определение русской идеи, судьба России — это одно. Но с этим связано и второе, без чего невозможно понять развитие общественной мысли в России, в частности развитие социалистических и коммунистических идей в России. Без этого ничего нельзя понять в России. Вот Ельцин сейчас запретил коммунистическую партию. Фактически запрещена коммунистическая идеология. Взамен, правда, не предложено ничего. Но и в нашей печати и, в особенности, по телевидению развивается идея о том, что с запрещением коммунистической партии, с запрещением коммунистической идеологии все сразу вздохнут свободно. Почему? Потому что это было якобы насильно привнесено в Россию большевиками, коммунистами, Лениным. С Россией это не связано. И это сразу исчезнет, так как не является органической частью русской культуры и русской истории.

Но дело в том, что сама эта идея, сам такой подход политически неправилен. Тот же Бердяев в другой своей книге — «Истоки и смысл русского коммунизма» — показал (он отрицательно относился к коммунизму), что коммунистическая идея в России имеет глубокие национальные основания. Это — часть русской культуры. Есть глубокая преемственная связь этой идеи с революционной, «западнической», в частности, линией в развитии русской культуры, начиная с Радищева, Герцена, Чернышевского, Белинского и т. д. до Ленина. Народники, потом Ленин. Глубокая историческая связь, которая привела к тому, что, как говорил Ленин (и это очень глубокая мысль): «Россия выстрадала марксизм». Она его не просто приняла с Запада, она его из глубины как бы порождала. И идеи Маркса легли на уже подготовленную почву. Поэтому марксизм является как бы частью истории русской культуры. Имеет глубокие исторические корни. И очень органично это происходит потом: Плеханов, Ленин. Это все — русская интеллигенция. Плеханов вначале выступал как народник, т. е. революционный демократ. А потом уже он увлекся марксизмом. Это — одна из ветвей истории русской интеллигенции.

Вторая ветвь — религиозно-философская, связанная с самодержавием, государственностью. И Достоевский как раз примыкал к этой линии. А большим другом Достоевского был Победоносцев (он в течение 20 лет возглавлял Священный Синод). Это был человек очень реакционный, как бы прообраз Великого инквизитора. А либеральная русская интеллигенция, отстаивала как раз другую сторону — свободу. И она логично подошла к революции и принятию марксизма. И Бердяев в молодости тоже был марксистом. Был у нас так называемый «легальный марксизм». Вот он и был этим самым легальным марксистом. Так же, как и многие русские интеллигенты-мыслители, которые потом, после революции, эмигрировали на Запад. Они жаждали, как в легенде о Великом инквизиторе, свободы. Они жаждали свободы и революции. И эта свобода, и эта революция раздавила и выбросила их.

А Достоевский занимал другую позицию. И революционеров, и то, что было потом, он изобразил и высмеял в романе «Бесы». И во многом предвидел то, что случилось с теми русскими интеллигентами, которые пошли в революцию.

Еще раз повторю: то, что происходит у нас сейчас в идейной и политической плоскости, невозможно понять без обращения к историческим корням. И главное — такое обращение показывает, насколько неправильно, не мудро, глупо со стороны Ельцина и так называемых «демократов», которые сейчас находятся у власти, нарушать эту историческую тенденцию. Ее невозможно сломать. Она все равно через год, через два, через пятьдесят лет даст о себе знать. Идеи не уничтожаются. Они думают, что смогут уничтожить то, что связано с марксизмом, то, что якобы привнесено извне. Но это идет из глубины русской культуры. Это то, что занимало умы русской интеллигенции на протяжении длительного времени. И поэтому оно неискоренимо.

И это — взрывоопасная мина, которую Ельцин и «демократы» заложили под самих себя[2]. Потому что так нельзя было делать. Это — тоже характеристика современной ситуации. Это является объективным фактом, с которым обязательно надо считаться, как бы при этом мы ни относились к социализму, к идее коммунизма и к марксизму. Мы можем и отрицательно к этому относиться, но это — факт исторический, и поэтому, когда нынешние «демократы» не хотят считаться с этим фактом, они создают очень опасную духовную ситуацию.

Внезапное устранение советской власти и марксизма — это политическая мина. Поэтому события августа 1991 года привели к крупным социально-политическим изменениям, к экономическому ухудшению, падению производства. Это вызвало развал СССР, межнациональные войны. Это вызвало, в том числе, и очень существенную духовную деформацию. Это определяет нестабильность современной ситуации в России. И широкая общественность, и политики (японские в том числе) должны исходить не из фасеточного видения России: вот экономические проблемы, вот кто борется — Ельцин и Хасбулатов. Это тоже важно анализировать. Но политики и общественность должны иметь общее понимание, целостную концепцию того, что же произошло и что происходит в России. Вот что я говорил, апеллируя к истории. Из этого видения надо исходить.

И следующее: когда началась перестройка, то первое, о чем мы думали, была концепция общего развития. И мы обратились к истории, в том числе истории советского периода. Я все время говорил Горбачеву: сейчас, на первых этапах перестройки, надо проделать большую аналитическую, историческую работу. Я приводил такой образ. Если мы исходим из того, что история (как говорил Ленин) развивается по спирали, то задача перестройки, наша задача будет заключаться в том, чтобы первый виток спирали был бы как можно ближе к земле. И мы должны уйти и назад, т. е. в нашу историю. Все там примирить, соединить. Примирить «красных» и «белых». И чтобы была у нас уже не история последних 70-ти лет, а была бы тысячелетняя история России, безусловно, связанная с этими семьюдесятью годами. Вот была задача в моем понимании, в том числе и задача перестройки.

И Горбачев соглашался. Потому, что наше общество в это время раздиралось противоречиями. «Демократы» кричали одно, «консерваторы» — совершенно другое. Это — совершенно непримиримые противоречия. Бердяев — антикоммунист. Я — коммунист. Но я Бердяева изучаю не просто, чтобы знать. Я Бердяева люблю. Я очень многое в нем ценю, как в мыслителе.

Вот это и есть примирение: соединить всю культуру. Вот почему еще в 1986 г., когда был главным редактором «Коммуниста», я написал в ЦК записку, с предложением издать труды русских религиозных философов конца ХIХ — начала ХХ веков, включая Бердяева. И Политбюро приняло решение — издавать.

Когда я стал помощником Горбачева, мы организовали, я считаю, историческую встречу Горбачева с Патриархом Всея Руси Пименом и членами Священного Синода. До этого с Патриархом встречался только Сталин. После Сталина Горбачев первый, кто встретился с Патриархом, со Священным Синодом. Это было в 1988 г. После этой встречи было открыто более 800 церквей.

* * *

И.Ф.:Я не думаю, что вас очень сильно будет интересовать философия. Кое-что, конечно, надо будет сказать, потому что это сейчас у нас одна из главных проблем, как вы знаете, — идеологически-духовный вакуум, идейно-философский вакуум. Это объясняется тем, что пропагандируемая у нас сейчас христианско-православная религия не дает каких-то широких философских оснований, как это, скажем, в рамках христианства дает католицизм. А с другой стороны, отвергнут грубый, сталинистского, догматического типа марксизм. Но дело в том, что в такой форме марксизм уже давно отвергнут многими нашими философами. И мы все, и я, в том числе, исповедуем, так сказать, гуманистическую интерпретацию марксизма, вообще гуманистическую философию. Это — то, что на Западе, в Западной Европе называлось «ренессансом Маркса».

Философы-шестидесятники проделали эту работу, и это стало самым главным делом их жизни. Но, оказывается, это почти неизвестно широкой массе и официальной идеологией практически не принималось. Стало приниматься, как мне казалось, с началом перестройки, начатой Горбачевым. Поэтому он меня и пригласил для работы. Но потом оказалось, что корни этого гуманистического марксизма очень неглубокие. И вместе с перестройкой это было снесено. И сам Горбачев.

Корр.: Это — результат перестройки?

И. Ф.: Нет, это произошло с окончанием перестройки. И Горбачев в этом тоже принимал участие. Он не сам придумал эти взгляды, эту интерпретацию марксизма. Когда мы ему делали что-то — он принимал, а когда ситуация изменилась — эта интерпретация сразу отпала.

Меня в свое время очень часто спрашивали: «Почему у него в такой-то и такой-то статье или работе почти дословно воспроизводится то, что есть в Ваших работах?» А мои работы издавались на немецком, английском языках и это было хорошо известно. Я сейчас начал думать, анализировать то, что было в прошлом, и увидел, что таких работ, где содержится гуманистическая философия, гуманистическая интерпретация марксизма у нас очень мало. Думаю, это объясняется тем, что у нас было очень мало времени, и мы смогли сделать очень мало. Только в 1989 г. нам удалось подготовить и издать новый учебник по философии — «Введение в философию», а в 1991 г. уже переворот.

Если бы этот учебник поработал хотя бы пять-десять лет… Мы хотели уже сделать второе издание, обновленное. И именно в этом, гуманистическом плане продолжать работу. Но теперь уже это невозможно. У меня лежит рукопись 1-го тома этого учебника в новом изложении, для нового издания, но никто ничего не принимает, не публикует. А в итоге — такая вот пустота, идеологический вакуум.

Но я убежден, что, когда все успокоится, еще к этому вернутся, потому что очень трудно все это было сделать. Это понадобились десятилетия, чтобы разработать это направление.

Видите, как получилось в этом отношении? Когда закончилась перестройка, т. е. в августе 1991 года, то прекратилось (пока, на это время, я считаю) и развитие научных и гуманистических оснований философии марксизма у нас в России.

Вот, например, по поводу учебника «Введение в философию». Я могу как иллюстрацию дать письмо от читательницы. Его передали из издательства. Она просит переиздать эту книгу. А я говорил, что переиздание не состоялось. Не хотят. Книги изымаются даже из библиотек. Мои, в том числе. Вот она пишет, что в нескольких библиотеках не нашла. Их нет. Потому что изымаются эти книги. Вот тебе, пожалуйста, — демократы. В сталинские годы так изымались книги Бердяева и других. Они изымались в так называемый «спецхран». Или вообще уничтожались. Мои книги изымают из библиотек. А это письмо — живое свидетельство.

В годы перестройки мы старались, чтобы и Бердяев был, чтобы публиковал ось все. Сейчас процессы развития гуманистических основ у нас и в практике, и в политике, и в философии очень сильно замалчиваются. То, что происходит сейчас у нас, это — не демократия, а замена одной идеологической установки на другую, но не демократия, не плюрализм. А в годы перестройки мы пытались работать так, чтобы был плюрализм мнений.

Я в Университете пока могу лекции читать так, как я хочу. Но в Университете нет ни одной кафедры, ни одного курса лекций по изучению марксистской философии. Все было уничтожено. В Университете для изучения проблем человека и гуманизма в учебных курсах мои книги уже не будут рекомендовать. Потому что они — марксистские. Преподавать мне пока не запрещают. Но, если такая тенденция в области философии, идеологии будет развиваться, то все еще впереди. Но, возможно, все стабилизируется и придет в норму, потому что я не считаю, что люди, стоящие сейчас во главе нашей страны, долго продержатся.

Правда, я сейчас был в Китае две недели, читал лекции. Там я совсем в другом качестве выступал. У меня там переведены две книжки — по проблемам человека и по диалектике. Но они меня считают не марксистом, а, скорее, ревизионистом.

Тем не менее я вам должен сказать, не так все просто в Китае, с этой точки зрения. Несмотря на то, что меня считают ревизионистом, там есть мои ученики, они написали диссертации обо мне, о моих работах. Какое-то влияние я оказал на них, я сам чувствую. Например, в Пекинском университете создали сейчас Центр наук о человеке. То, что я сделал здесь. Книга «Перспективы человека» тоже издавалась там два раза.

Корр.: Была ли критика?

И.Ф: Нет, но в разных аудиториях — по-разному. Скажем, в Пекинском университете, тем более в этом Центре наук о человеке, у нас было полное совпадение взглядов и откровенные разговоры, а, скажем, в Высшей партийной школе, в партийных структурах, — там не очень. Вот, взять хоть этот учебник — «Введение в философию». Он переведен на китайский язык и мне даже показывали рукопись, но не публикуют, потому что запрещает партийное начальство, так как считают, что это не марксизм, это — ревизионизм. Они поэтому не издают.

А у нас в России — не переиздают. Новое издание не делают, потому что тоже идеологически не подходит.

Так что, видите, в каком я положении? Наши так называемые «демократы» считают, что, поскольку я апеллирую к Марксу, к марксизму, то я для них неприемлем, как «консерватор». А вот в тех компартиях, которые сейчас восстанавливаются, считают, что я — антимарксист, ревизионист. Вместе с Горбачевым.

Разница между мной и Горбачевым заключается в следующем. Я ко всему этому подходил как ученый-философ. Для меня эти взгляды — результат всей моей жизни. Я учился, искал. Я написал огромное количество трудов, где я это исследовал. Это была моя основная работа. Может быть, единственная в определенные годы работа. Я занимался генетикой, этическими проблемами, евгеникой… Работал в основном как ученый-философ. На какое-то время у нас произошло с Горбачевым соединение, и я пошел в политику. Он захотел наполнить политику философским текстом и т. д. Но Горбачев, в отличие от меня, преимущественно политик. Поэтому эти взгляды не есть дело его жизни. Хотя он искренне был убежден в этом. Но у политика и у ученого это все по-разному выглядит и по-разному воспринимается. Оказалось, что у него это все неглубоко сидит. Я это выстрадал, а он работал в Ставропольском крае, был секретарем крайкома, занимался сельским хозяйством, промышленностью. А я в это время сидел за книгами. Он же не читал ни Гегеля, ни Фромма. Он всего этого не читал. Я был нужен для того, — он почувствовал, он очень умный человек, — чтобы наполнить интеллектуализмом его линию.

Но, если брать человека, занимающегося идеями, наукой и политика, то политик за идеи на костер не пойдет. Он просто может либо модифицировать, либо переменить эти взгляды. Вот так многие и поступили. Были коммунистами, были марксистами, а сейчас — не то время.

Я только скажу, что я много-много лет вырабатывал эти взгляды, я убежден в этих взглядах, хотя многое корректирую. Но и потом у меня есть то, что я сам называю «чувством чести» что ли.

Я очень мало придаю значения форме и словам. Марксизм, социализм — это все слова. Для меня важнее суть.

Я очень люблю манеру, в какой выражал свои мысли Ф.М.Достоевский. Я сделал много работ, основываясь на литературном материале — Достоевский, Толстой и др. А у Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть один такой оборот, который мне очень нравится. Помните, Иван Карамазов говорит, что, если я отказываюсь от этого билета в лучшее будущее, то я отказываюсь потому, что, если тут на пути лежит хоть одна слезинка ребенка, я уже не могу переступить это все. Ну, короче говоря, средства имеют решающее значение. И вот Достоевский доводит мысль до крайних пределов, иногда даже до абсурда. До крайнего предела доводит эту мысль, чтобы очень сильно ее выразить. И потом, вдруг неожиданно заканчивает: «Хотя бы я был и не прав». Такая манера: все время — крайние пределы. А потом в конце: «Хотя бы я был и не прав».

Или Толстой в статьях об искусстве. Ему надо доказать, что для человека главным и решающим являются нравственно-философские проблемы. О смысле жизни и т. д. Он должен непременно их решить. Иначе он жить не будет. И он, помните даже, говорит так: «Человек умирает не от печени, не от сердца, не от бомбы даже, а он умирает потому, что ему нечем больше жить, он не знает — зачем жить». Это — не научный, но очень сильный литературный прием. Это очень характерная для русского ума манера.

Почему я протестую против того, чтобы упрощенно отбрасывать марксизм, марксистские позиции? Я читаю лекции своим студентам, и я им говорю: «Вот Достоевский сказал: «Если тут на пути лежит хоть одна слезинка ребенка, я уже не могу переступить все это». Или жить в материальном довольствии. А человек все равно убьет себя, если не ответит на вопрос: «В чем смысл жизни?» Но можно задать вопрос: а в действительности, какая часть людей, населения вот так может думать? А какая часть не задает этого вопроса, и для какой части населения все-таки главное — это благосостояние?

И когда марксизм упрекают в том, что он не делает эти вопросы — смысла жизни и т. д. — главными, то можно сказать, что марксизм заботится о широкой массе народа, о том, чтобы все были реально счастливы и реально процветали, а не об элите. И потому он ищет ответа на вопросы, как сделать жизнь всех людей счастливой и т. д. Другое дело, что он, может быть, не находит правильных ответов, но считать его антигуманизмом на этом основании нельзя. Почему? Я думаю о большинстве народа, а вы — элита — только о тех, кто подобен вам.

Вот Толстой в последних своих записках, статьях, письмах говорил: «Я так мучился, скорее был готов убить себя, если я не найду ответа на эти вопросы». Он — граф, он жил в своем имении, а вокруг него крестьяне. Тысячи, миллионы крестьян. И для них этот вопрос не звучит не только потому, что они необразованны, а еще и потому, что их жизнь была совсем другой. Мучения Льва Толстого можно оценить, это очень важно. Но почему упрекать всех тех, кто говорит, что надо изменить существующий строй, чтобы все люди жили хорошо? Почему нужно упрекать? Нет, нельзя.

Корр.: Вспоминаю жизнь Гевары. Его слова: «Народ меня не понимает».

И.Ф.: Вы знаете, что у Толстого был такой тайный дневник, о котором никто не знал. Так вот Толстой ходил к крестьянам, рассказывал им, проповедовал им, в том числе и о смысле жизни. А в дневнике пишет: «Был в избах у крестьян, умилительные душевные разговоры о боге, о душе… А вышел из дома — и заплакал. Потому что в конце этого высокого душевного разговора со всхлипываниями попросили денег». Кончилось прозой. А он думал, что он их уж так пронял. А кончилось тем, что попросили денег. Это я к тому, что для таких, как Толстой, и для нас с вами, эти вопросы, может быть, являются решающими, а большинство людей живет по-другому. И гуманизм состоит в том, чтобы все-таки ориентироваться на большинство, а не на элиту, правда? И в этом — секрет успеха христианства, учения Христа…

Вот у нас говорят, что социализм был плох. И лучше, если будет капитализм, богатые люди. И богатые люди будут помогать всем. Не государство, а богатые. Ну и что? Что мы видим в здравоохранении? У нас здравоохранение было бесплатное. Не очень хорошее, не очень высокого уровня. Но оно было бесплатное и доступное всем. А сейчас его делают платным и говорят: вот богатые будут спонсорами, будут помогать больницам, а больницы будут лечить всех. Черта с два! Они не дают денег, а государство — давало. И в итоге оказалось разрушенным здравоохранение. Огромное количество людей, престарелых и больных, сейчас просто обречены на вымирание. Ну, а богатых много. Но что же они — искусство, культуру должны субсидировать? А это брало на себя государство — здравоохранение, образование. Государство ввело у нас обязательное всеобщее среднее образование. Насильно, может быть. Что же в этом плохого? А сейчас государство не будет выделять такие субсидии. А что будут субсидировать эти богачи? Как будто они деньги зарабатывали для этого. Они, если и выступают как спонсоры, то только ради рекламы.

Но теперь говорят: “Социализм приводил к тому, что всех уравнивали. А вот я такой выдающийся, такой умный и т. д. и мог бы получать в сто раз больше денег. Я мог бы лечиться на самом высоком уровне, а я должен отдавать другим. Государство уравнивает и т. д.» Ну вот, сейчас можно выбирать. И что, это — гуманизм? Это гуманизм? Или нет? Когда только отдельные люди могут выбирать. Это очень сложно. Я говорю только о честно заработанных деньгах, а сейчас у нас ведь жулики.

Я лично считал это справедливым. У меня издано больше 40 книг. На многих языках. Я много работал. И я не скажу, что я живу плохо. Но я мог бы жить лучше, иметь в 40 раз больше. Почему? Потому что вот за эти книги я получал 1–2, ну максимум — 10 % того, что мне должны были заплатить, а все остальное забирало государство для общего использования и т. д. И мне никто не верит, особенно американцы. Посмотрят в свой компьютер, увидят большой список моих работ и говорят мне, что я — очень богатый человек. А я получал за некоторые книги ровно столько, сколько мне хватало, чтобы собрать хорошую компанию и пойти в ресторан. Но я никогда не возмущался, я считал, что это нормально! Зато есть другие преимущества. Я не чувствовал себя ущемленным. Я говорю о себе условно, чтобы быть убедительным.

А сейчас новые условия, понимаете? И сейчас создано очень большое напряжение в нашем обществе. Сейчас не просто тысячи, не просто миллионы, а десятки миллионов людей, у которых, я бы так сказал, порвали их контракт с жизнью. Они жили и работали на основании одного контракта и вдруг — кто-то пришел и разорвал этот контракт и выбросил его в корзину. А они жили по одним условиям, зная, что будет старость обеспечена и здравоохранение, которое в особенности нужно старым и т. д. И вдруг им сказали: «Все, убирайтесь. Платите деньги». А откуда у них деньги? Это очень жестоко. И потом, это — миллионы людей. Умрет очень много людей. Это все равно, что объявить войну своему народу. Несколько миллионов людей погибнут. Это большой грех нынешних реформаторов — Ельцина и др.

В прошлом году мы были на 4-м месте по совокупному валовому продукту в мире. Впереди были США, Япония, Германия и потом были мы. А сейчас, в этом году, мы на 7-м месте. Причем Россию обошли Великобритания, Франция и даже Италия. Италия — маленький сапожок на карте! Она обошла Россию. У нее сейчас совокупный валовый продукт выше, чем у нас. Вот результат. И соответственно во всем остальном. Это за год этого перехода. А что происходит с инфляцией, с ценами? Это ужасно. Получается так, что, мы жалеем сейчас, и очень правильно жалеем, те миллионы людей, которые погибли в концлагерях, в Гулаге. Тех, кого коснулись сталинские репрессии. Мы очень жалели и до сих пор очень жалеем о тех, кто погиб во время Отечественной войны. Но я думаю, что на совести нынешнего руководства будут миллионы, десятки миллионов людей, которые погибнут. Может быть, без всякого такого фиксирования — «меня убил Ельцин». Как мы сейчас говорим: «Их убил Сталин, их убил Гитлер». Может быть, кто-то не скажет, что их убил Ельцин. Они просто тихо умрут, потому что не получат медицинской помощи вовремя. Умрут от болезней, которые можно было бы вылечить. Они умрут от недоедания, от холода, от голода. Потихоньку. И никто даже не будет знать.

Или, например, умирают младенцы. У нас сейчас одна из самых высоких в мире детская смертность. Младенцы. Ведь их не Ельцин задушил или еще что-то. Они умерли по разным причинам.

Я недавно прочитал доклад Дэн Сяопина на последнем съезде китайской компартии. Там очень четко изложена его концепция. И я вполне с ней согласен. Меня удивляет даже совпадение словесное. Потому что я Горбачеву в те годы говорил: «Ну, Михаил Сергеевич, не отказывайтесь от этих слов — «социализм», «государство», «планирование» и т. д. Не отказывайтесь от этих слов. А в то же время делайте так, как у Ленина во время НЭПа. Все формы собственности, включая частную собственность. Пусть они будут.

Когда мы делали проект новой Программы партии, я был во главе этой творческой группы, мы там написали (и это в моей книге нашло отражение), что в сущности социализма у нас нет. Вначале говорили — «новый гуманный облик социализма», потом уже стало — «гуманный, демократический социализм». Это словосочетание, которое я сформулировал и Горбачев согласился. И когда потом противники Горбачева, догматики возражали, говорили, что как это так — надо, чтобы у нас утвердился гуманный, демократический социализм? Ведь социализм — по природе своей гуманное общество. Значит, что, вы утверждаете, что у нас социализма не было? На что я очень просто отвечал: «Подумайте, постройте силлогизм». Для меня ясно, что его не было. Были другие условия. И уровень сознания был другой, и уровень знания был другой. Это были другие люди, среди них было много невежественных людей.

Нельзя, чтобы все было по линеечке. Чтобы история была по линеечке. 75 лет строительства социализма потерпели крах, говорят демократы. А когда мы делали Программу, я все время такой вопрос задавал: произошла революция, потом была гражданская война, политика военного коммунизма. Но что в это время строили? Социализм? Нет. Была гражданская война, НЭП, это совершенно ясно. Наоборот, было введение капиталистических отношений. Значит, мы от 1917 года маршем прошагали до смерти Ленина, до 1924 года. Нигде не начиналось строительство социализма. Потом начался период индустриализации и коллективизации. Что это такое? Индустриализация — это решение общецивилизационных проблем. Страна из отсталости, от структуры царской России должна была подняться в экономическом отношении. Без этого никакого социализма нет, если не будет заводов, фабрик. Россия была отсталой страной в экономическом отношении. Ее надо было сделать передовой. И плюс к этому, еще одна из главнейших задач: Россия была во враждебном окружении. И она готовилась к войне. Индустриализация — это одновременно и подготовка к войне. Строили тракторные заводы. А на тракторном заводе можно делать и трактор, и танк. Делали танки, готовились к войне. Целая эпоха открытий была в науке и технике. Например, по производству алюминия. Он нужен для промышленности. Но это — фюзеляжи самолетов, в том числе боевых самолетов. Когда начали строительство заводов, фабрик и т. д., хлынул народ в города. Рабочий класс образовался. А на селе оказался вакуум товарного зерна, т. е. того, которое государство может забрать и продать рабочим. И Сталин «решил» эту проблему. Грубыми, насильственными методами. Он репрессировал, разогнал так называемых «кулаков», т. е. хороших хозяев, которые производили зерно, но хотели его продать. А он создал колхозы, где он просто брал это зерно. Насильно заставлял работать. Но это уже сталинская коллективизация. А с исторической точки зрения тоже возникает вопрос: а какие другие пути еще были?

А потом — война. То, что начали делать, — индустриализация, подготовка к войне и т. д. — не успели доделать. Поэтому жесточайшее поражение в первые годы войны.

Войну я всю помню, я все видел. Были бомбежки Москвы. В метро «Динамо» мы с матерью ходили, спасались от бомбежек. Часто, возвращаясь, видели, как зенитки бьют по самолетам. Осколки сыпятся…

Сталин привык действовать насильственным, жестоким способом и во время войны он сделал то, что было до этого, в период индустриализации, но только в еще более жестких формах. И он получил результат. И в войне победили. Но война — это не строительство социализма. А потом — восстановление хозяйства.

И восстановление страны продолжалось до смерти Сталина. Ну, какой тут социализм?

А потом начался хрущевский период. Тогда впервые, как перед войной, начался рост благосостояния народа. Но это опять не социализм. Если человек получил возможность нормально питаться — это еще не социализм. И Хрущев это сделал. Но уровень этих людей — Сталина и Хрущева — был в теоретическом отношении настолько элементарен, ну, скажем, в отличие от Ленина, что они стали говорить: это — социализм. А Хрущев даже объявил, что в 80-м году будет коммунизм. Все смеялись. При Брежневе стали говорить, что построили развитой социализм. И тоже все смеялись. Какой же развитой социализм, если есть нечего? Ну, а потом началась перестройка. Я к чему веду? Я веду к тому, что в моем изображении истории, по моим выкладкам получается: времени-то не было на строительство социализма. Занимались все время другим. И фактически, я считаю, что строительство социализма не состоялось.

* * *

Я родился в 1929 г. в Липецкой (тогда Рязанской) области, в селе Доброе, а в 1930 г. мои родители уехали под Москву, а затем в Москву, потому что началась коллективизация и она очень сильно затронула нашу семью. И в 1941–1943 гг., осенью 1941 до осени 1943 я был в Добром. Вместе с матерью и сестрами я жил в том доме, где я родился. В то время я был там хозяином, и мать и сестры жили на то, что я зарабатывал. Это, конечно, определило мой характер. Даже мать, — а мне было 13 лет, — очень меня опасалась. Потому что мое слово было решающим. Это в 13 лет. Я сейчас сам удивляюсь. Но это было так.

В селе стояла заготовительная воинская часть. И они наняли меня охранять стадо овец, коз. А в этой части служили солдаты-инвалиды. И вот один такой инвалид был пастухом, которому я помогал. У него была винтовка, так как в это время, во время войны, развелось очень много волков. А он не мог стрелять (он был контужен, трясся весь), и поэтому он давал винтовку мне. И вот один раз на стадо напала стая волков. Он лег, положил меня рядом с собой и я стрелял. Тогда я стрелял из винтовки первый раз. И я их отогнал. Я стрелял из боевой винтовки первый раз — это такая сильная отдача в плечо, в детское плечо. Мне было 13 лет. Я сейчас сам не верю.

Я считаю так. Не то что я фаталист, но я сторонник детерминированности жизни человека тем, что происходит у него в детстве. Это и Фрейд так считал. Это не генетические основы, но что-то закладывается очень рано в человеке, а потом неважно где он — в философии или в политике, инженер или хозяйственник и т. д. То, что закладывается в детстве как характер — он проявляется. Я не вижу разницы между тем, что я делал тогда, и какой я сейчас. Какой у меня характер. Какие у меня отношения с окружающими. Как я могу вести себя и т. д. Я не чувствую никакой разницы по сравнению с тем, каким я был в двенадцать лет.

Это значит, что война, эти годы, такой тяжелой, но уже самостоятельной жизни, определили всю мою жизнь. Потому что они определили главное — характер. И потом в самые тяжелые годы, в самых тяжелых ситуациях мне говорили: «Какой же у тебя тяжелый, неуступчивый характер». Я всегда говорил, что жизнь у меня была такая тяжелая и не давала возможности уступать. Моя жена считает, что я по природе своей очень мягкий и добрый человек. А вот когда доходит до таких ситуаций, как будто волки нападают, то я становлюсь сразу очень тяжелым и неуступчивым. Они меня готовы растерзать, а я, тем не менее, стреляю. Тяжелая жизнь — тяжелый характер…

Я уже упоминал, что в 1979 году у меня возникла тяжелая ситуация в журнале «Проблемы мира и социализма». На меня был написан донос. И я, действительно, что-то говорил резкое о ситуации у нас (это было брежневское время). И одной из причин, что я говорил так резко, была моя поездка на родину. В тот год (1979 г.) я ездил на родину и вернулся оттуда в очень тяжелом состоянии, потому что страшно плохо там было. А уже сколько лет прошло после войны. А это было в год моего пятидесятилетия. И я все время думал: «Ну, вот я был во время войны мальчишкой, сейчас мне уже 50 лет. Ну почему же ничего не меняется? Почему так тяжело жить?» И это все вылилось у меня очень эмоционально. Но были очень плохие люди, которые этим воспользовались. Мне было тяжело, и я что-то такое сказал… Далее на меня был донос в ЦК. И я вынужден был быстро уехать из Праги в конце 1979 г.

Я хочу, чтоб вы почувствовали, что у меня есть логика в моих рассуждениях. Потому что судьба России как бы перепахала и мою судьбу. Я через свою судьбу рассказываю вам, что у нас происходило. А потом мы поговорим о том, что происходит сейчас.

Я могу показать вам один текст. Это мое письмо Горбачеву. На нем пометка Горбачева, что он прочитал. А письмо такое. Я пишу по свежим впечатлениям о поездке на свою родину. И дальше идет: «Я посетил города Тулу, Елец, Липецк, Мичуринск, Рязань, Коломну». Это вся центральная Россия. Об этом письмо. И мои впечатления от этого посещения.

Это письмо я написал ему 15 августа 1989 г., когда он был в отпуске в Форосе. И я пишу о том, как обстоят дела. Десять лет назад из подобной поездки на родину я вернулся в тяжелейшем состоянии из-за того, что там увидел. Это то, за что потом был донос. Здесь очень важны еще некоторые настроения, с которыми я там столкнулся. И вот я описываю свои впечатления от разрушенных храмов и т. д. Что там начали делать и т. д. Мы потом с ним многое обсуждали.

Может быть, эта тема будет понятнее и интереснее для ваших читателей, когда она соединяется с личными впечатлениями. Даже тогда, когда я рассказываю о себе, я рассказываю о России, потому что я и есть Россия — самая посконная.

В сентябре я был у себя на родине и почувствовал это. Меня там все знают, узнают, говорят… Когда я был в Дюссельдорфе и у меня была сложная операция, и мне было очень тяжело, то в этой церкви, где меня крестили, делали службы в мое здравие. Хоть этого я добился в жизни: когда мне было тяжело, на родине за меня молились. Кем я был? Во время войны я помогал солдату, который охранял стадо. Подпасок это называется. Я был «помощник пастуха». (Потом стал помощником Генерального Секретаря.) Я ему носил винтовку. Потом он мне так стал доверять, что я работал один. Он стал меня отпускать. Я для семьи вскопал и огородил целиком 30 соток земли. Мы с матерью засеяли все. И за 5 км я как очень заботливый хозяин ходил в лес за деревьями и все в две слеги огородил. А носил их на плече. Было страшно больно, и мать сделала мне специальную подушечку. А потом, поскольку немцы подходили совсем близко к Воронежу, солдаты закончили свою работу и стали забивать стадо. Это питание для армии. И я им помогал, т. е. я, например, могу зарезать, освежевать, разделать. Вот у меня шрам на руке. Это я этим ножом порезал. И на зиму они дали мне мясо и мать насолила две огромные кадушки. И зиму 1942-43 гг. мы жили припеваючи. Я был уважаемый мужчина в деревне. Отец меня снабдил специальными инструментами и ко мне приходили со всей деревни подшивать валенки дратвой. А главное — чинить калоши. Отец прислал мне специальный клей, напильник. И зимой я чинил обувь всему селу. И каждый раз приносили картошку, пшено или еще что-нибудь. В 13 лет я почувствовал себя мужчиной, добытчиком, кормильцем.

Корзины я тоже научился плести. Ездил на речку за прутиками, на санках привозил. И даже научился плести кошеву на дровни. Это очень сложная работа. И моя мать возила в воскресенье их на ярмарку, продавала. А я очень волновался, стоял за углом и смотрел, купит ли кто-нибудь? Купили.

С точки зрения чисто человеческой, я сейчас сам часто в мыслях возвращаюсь к этому: у меня такой был отец. Он умел делать все. Мастеровой человек. Отца там не было, а я всему научился. И все окружающие говорили: «Весь в отца». Это такой род. Почему? Я все делал сам.

И потом, когда я вернулся в Москву в 1943 г., я продолжал работать. Отец приносил работу домой, делали дубовые кадушки. Я помогал ему делать грубую часть работы. А мать продавала. И так наша большая семья могла жить. А летом я обязательно работал. Я работал после 6-го класса, 7-го, 8-го. Каждое лето. Даже когда я поступил в Университет, я все равно перед Университетом работал вместе с отцом, чтобы были деньги. И когда я был на 5-м курсе Университета я уже начал работать младшим редактором издательства Академии наук. Я все время работал. Почти не было времени, чтоб я только учился. Я работал у отца на стройке, и за это меня кормили. Просто за еду. Свою дипломную работу я написал, работая в издательстве Академии наук (на 5-ом курсе уже свободное посещение и диплом). 8 часов работы в день.

И в итоге — мне сейчас 63 года, а когда мы сейчас с вами все вспоминаем и я оглядываюсь, у меня возникает ощущение, что у меня такая долгая жизнь. Как будто мне 100 лет. У меня возникает ощущение, что у меня такая долгая, тяжелая и очень долгая жизнь. Понимаете, в 12 лет начать работать.

И когда я стал болеть, и перед этими операциями, когда такие экстремальные ситуации, у меня никогда не возникало ни страха, ни паники, когда я знал, что во время операции я могу умереть. Не то, что паники, страха не было. Так как все это было так долго, и это было так тяжело. Совсем другое отношение выработалось. Из-за того, что было, я часто себя называю результатом естественного отбора. Я всегда себя чувствовал физически здоровым и сейчас, несмотря на болезни, я физически могу сделать все. Я не чувствую особой разницы, по сравнению с тем, что было.

Но вот, вы знаете, у Шолохова есть в «Тихом Доне». Два раза Григорий Мелехов повторяет одну замечательную фразу: «Уморился душой». Вот так: «Уморился душой!» А Мелехов еще молодой… Помните, как он говорил: «Эх, и хлебнул я всякого под завязку в жизни…и уморился душой».

И в начале 80-х годов у меня возникло такое состояние. После того, как мне стало 50 лет, я собрался умирать. Но поскольку я все-таки философ, то все это вылилось в другой форме. Нет, я не хочу себя убивать — это грех. Только поэтому. В этом есть глубокий смысл. И у меня, как у философа, это вылилось в то, что я написал несколько работ о смерти. О смысле жизни и о смерти. Я опубликовал серию статей в «Вопросах философии» в 1983 г. — «О жизни, смерти и бессмертии». И у меня опять возникли проблемы.

Это было как раз время «пышных похорон». И одну статью мою даже не опубликовали. Она называется «Жить и умереть». И эту статью не опубликовали, потому что думали — а чего ты вдруг о смерти, а тут вот Брежнев умер. И уже Андропов… такой уже. И один высокий партийный деятель мне сказал: «Что ты, Иван, ты молодой, а уже о смерти пишешь».

Это — большая философская проблема, а вот как понимали. Это экзистенциальная проблема. Но я хотел это все внедрять в марксистскую философию, эту нравственно-философскую проблематику. Эти статьи потом я опубликовал в брошюре. Я включил в свою последнюю книгу главу о смерти и бессмертии и это привлекло очень большое внимание. (Книга издана по-немецки, по-английски и по-французски). Я выработал свою, особую концепцию смерти, отношения к смерти. Я горжусь этим. Я выработал особую концепцию нравственно-философских аспектов смерти. Я разработал это в философском плане.

Да, я действительно уже готов был умереть. Мне все казалось безнадежным. Это было еще до смерти Брежнева. Я был в гораздо более тяжелом положении, чем сейчас. Когда меня по доносу выслали из Праги. Положение было очень тяжелым. И мне казалось, что при моей жизни ничего не изменится. Все будет вот так. Это и настраивало так: к черту, хватит, невозможно так больше жить. Поэтому я и в личном плане собрался это сделать. Что я не могу жить больше.

* * *

Ну вот я рассказал, как я подошел к перестройке, т. е. к 1985 г.

Вот моя книга — «О человеке и гуманизме», которая вышла в 1989 г., она в основе своей имеет вот эту книгу — «Перспективы человека», но она доработана. В последней книге есть глава 2-я — «Человек и мир человека. К обществу реального гуманизма и новому человеку — разумному и гуманному». В ней все, что касается перестройки, проблем социализма, моего видения будущего социализма, будущего общества и т. д. Это очень принципиально. Этой главы нет в первой книге и нет в американском издании. Здесь я собрал все, что я давал Горбачеву, что вошло в партийные документы, а в книге я собрал это как свою интеллектуальную собственность.

Когда Горбачев пришел к власти, я не обратил на него внимание до тех пор, пока не прошло совещание по ускорению научно-технического прогресса. Я сразу написал статью «Время решающих перемен», опубликовал ее в «Вопросах философии» (№ 8 за 1985 г.). Так я оценил начало перестройки и приход Горбачева. И я не воспринял это как существенные политические изменения. Для меня не это было главным. Для меня были важны экономические проблемы. Надо было начинать с экономических проблем. И для того, чтобы изменить экономическую ситуацию, для этого нужно было совершить коренной поворот в ускорении научно-технического прогресса. Так я тогда считал и так считаю сейчас. Коренной проблемой является научно-технический прогресс. Здесь вся ошибка прежнего и нынешнего руководства. Я больше всего в этой статье ссылался на пример Японии, которая совершила гигантский скачок в результате освоения новейших высоких технологий, электроники и т. д.

В 1984 г. я вместе с академиком Н.Н.Моисеевым опубликовал в “Вопросах философии” статью «Высокое соприкосновение». Мы в ней обратились к новому этапу научно-технической революции: микроэлектроника, информатика, биотехнология. Для нашей страны это было очень ново, потому что именно на это не обращали внимание. И мы говорили, что социализм должен проделать такую революцию и тогда он не будет отставать. Он должен сделать то, что сделали США и Япония. А само понятие «высокое соприкосновение» означает, что высокой технологии должно соответствовать высокое социальное развитие общества, высокое соприкосновение общества с природой и высокое соприкосновение с человеком. Вот цепочка, которую я обозначил и назвал это «высоким соприкосновением». Получилось широкое понятие. Эту статью я написал после первого посещения Японии. И даже само понятие «высокое соприкосновение (high touch)» я услышал в Японии на одном из заводов в Йокогаме, производящих электронику.

Я был очень воодушевлен таким пониманием новой технологии и доказывал значение всего этого для социализма. Для нашей страны, для социализма вообще. Но это осталось абсолютно без внимания со стороны наших политиков. Но в некоторых странах, в Болгарии, как ни парадоксально, это получило очень большое распространение. В Болгарии со мной встречались руководители государства. Статья была переведена, рекламировалась. К тому времени Болгария стала координатором в рамках СЭВ политики в области новой технологии. И они стали у себя строить новые заводы, предприятия. Я был у них консультантом. А у нас… Вот где источник кризиса в нашей стране и источник краха нашей системы. Потому что тогдашние руководители не реагировали на необходимость развития новых идей и новых технологий. Это был 1984 год, это был мой первый подход к политике.

После совещания в 1985 году по научно-техническому прогрессу я «грохнул» статью по итогам этого совещания. И даже счел, что это — “время решающих перемен”.

Почему в свое время генетику отвергли, а приняли этого мракобеса Лысенко? И почему так важна была борьба против Лысенко? И то же самое повторилось в отношении новой технологии. Я изучал, я привез опыт из Японии. Я был в Японии в Центре производительности труда. Они дали мне огромную литературу о том, как поднять производительность труда. Они учат этому. Я приехал из Японии и никуда не мог устроить эти материалы. Никто их у меня не брал. Это было никому не нужно. Вот ситуация. Лысенко, гонение на генетику… А что такое гонение на генетику? Генетика — это основа селекции. А селекция — это основа повышения урожайности. Это решение продовольственной проблемы. И мы, загубив генетику, отбросили свою страну назад, в смысле производства продовольствия. И вот второй случай. Высокие технологии. Я-то считаю, что поэтому и сама идея социализма была скомпрометирована и кризис в нашей стране произошел из-за этого. Потому что, если бы вовремя, не в 1984 году, а, конечно, раньше начали как в Японии[3], например, заниматься новыми технологиями, тогда бы мы перестроили все производство, повысили производительность труда и качество. А мы этого не сделали. Узкий умишко невежественных людей, он так и работает: «Как это — я, и какая-то электроника?» Сейчас тратится гораздо больше средств на то, чтобы выйти из кризиса, чем надо было тогда вложить. Причем 5-10 лет назад еще лучше. Ты вкладываешь 10 копеек, а через 10–20 лет ты получаешь миллионы. Горбачев-то с этого и начал. А потом ему не стали давать денег, начали критиковать. Я же был на Политбюро, когда обсуждали все эти вопросы. И он испугался. Вначале ведь была выдвинута программа по машиностроению, где микроэлектроника и должна была бы развиваться. Приняли программу. Мой однофамилец, академик Фролов К.В., был поставлен во главе этой программы. А потом это все спустили на тормозах. И — вот она расплата.

Корр.: Что же, все члены Политбюро так недальновидны?

И.Ф.: Кто-то из членов Политбюро и поддерживал Горбачева, но таких фанатиков-энтузиастов почти не было. Были только среди ученых, инженеров и т. д.; это и Велихов, и Моисеев, и многие другие, я могу называть сколько угодно фамилий. Биотехнология — это Баев, Петров. Но они же не решают. Вот и получилось, что в новый век, век высокой науки, высоких технологий мы вступили с руководством, знания которого находятся на уровне трактора, комбайна. Вот в чем все дело.

На Западе, знаете, почему это пошло? А потому что там был уже развитый рынок. И рынок был двигателем. Конкуренция — надо повысить производительность. У нас этого не было. Тогда надо было прежде чем ввести рынок компенсировать это высоким умом и сознательностью и тех, кто руководит, и широких масс. Это утопия, может быть, но на этом основывается социализм. А этого не состоялось.

Ленин говорил, что мы будем строить социализм и будут формироваться новые люди, более высокообразованные, гуманные и т. д. И вот эти люди будут вносить новое. Не из-за конкуренции, не из-за того, что я хочу больше денег заработать, а из-за того, что у кого-то более высокое сознание, более высокое понимание, моральные стимулы. А оказалось, что это не для человека. Вернее, мы не люди пока еще. Положительное состояло все-таки в том, что бывшая наша политическая структура держала высокую планку. Вот мы тут копошились, дрались. Но все время видели эту планку. Кто-то не видел. Но многие видели. А особенность современной ситуации в том, что планка упала.

Эта неравновесная ситуация не может сохраняться долго, потому что люди с этим не смирятся. И кто-то возобладает. То ли какой-то национал-фашизм, то ли диктаторство, то ли государство станет церковное. И тогда церковь будет нам давать эти высокие планки. Но это недолго будет продолжаться. Год, два, три. От силы. Люди, общество в целом, почувствуют, что так жить нельзя. Это недостойно человека.

* * *

А началось все это при Брежневе — вся эта грязь.

Знаете, когда научно-техническую революцию надо было начинать? Ее надо было начинать в самом начале правления Брежнева. Я ведь ему еще тогда, в 1965 году, записку подавал о необходимости развития у нас научно-технического прогресса.

1985 год. Горбачев пришел и провел, наконец, совещание на эту тему. Я оценил это как время решающих перемен. В опубликованной тогда статье я по существу уже обозначил ту политику, как я ее себе представлял, которая потом стала называться «перестройкой». Речь в статье идет о новом качестве развития, о том, что мы вступаем в период решающих перемен, которые определят облик социализма на пороге ХХI века.

Для нас, для нашего общества необходимо обновление. Обновление экономики через научно-технический прогресс и введение новой высокой технологии, микроэлектроники, биотехнологии. Обновление социальных структур, развитие гласности, демократии и т. д. Обновление связей человека с природой, экологией, т. е. введение экологического критерия. Обновление самого человека, его морали, нравственности. А для этого надо изучать человека. Я предлагал создать Институт человека, который я потом и создал. Я предлагал, что, наконец, всем этим должна заниматься партия, которая тоже сама должна обновиться. И сам человек должен изучаться. Я считал, что руководить этими переменами должна партия. И сама должна меняться. И чтобы партия была умной, гибкой, такой, как я. В этом содержится личное. Тут содержится подспудно личное в следующем: а тогда я ее приму, тогда она мне будет близкой.

И когда я получил такие знаки от Горбачева, что это все — хорошо и мы это принимаем, тогда я стал у них работать. Потому что я был в оппозиции, я же, как философ, оценивал все в основном критически. А вот тут-то возникло для меня высокое соприкосновение. Но только я себе помыслил такую партию, такую ситуацию, такого Горбачева, а через 5 лет был глубоко разочарован. А в то время был очарован. За кого-то принял его. Но я же не машина — у меня вся жизнь вот так идет: от очарования до разочарования, потом новое очарование и т. д. Это как с женщиной. Если у тебя даже не кровь, а огонь в жилах, ты можешь так полюбить женщину, что будешь считать: это — самое-самое, что нет в мире никого… Тебе скажут, что это — заблуждение. Назовут тебе тех, кто гораздо красивее, умнее, интереснее и т. д. Но это же ничего не значит для человека, который очарован. Помните, у Лескова «Очарованный странник»? Вот так некоторые люди, и я в том числе, и живут от одного увлечения к глубочайшему разочарованию, а потом опять что-то. Ну и что, это плохо? Может быть и плохо, а для меня хорошо.

* * *

Вот книга “Перспективы человека”. Я придаю ей большое значение. В те годы, когда я писал “Перспективы человека”, я был в очень хорошей форме. И к перестройке я подошел в очень хорошей форме. Если бы в то время этому человеку, который сделал эту книгу и который изображен здесь, если бы этому человеку сказали, что он будет писать мемуары, он просто бы не поверил. Потому что девизом всегда было пушкинское: «Сердце в будущем живет», а Блок еще сильнее сказал: «Жить можно только будущим». И чтобы мне сказали — «мемуары»? Что? Это — в прошлое? Нет. Только вперед, только вперед! Это был совсем другой человек. Жить можно только будущим.

А в это время была обстановка жесткого идеологического контроля и поэтому мы говорили эзоповским языком, если хотели кого-то покритиковать. И эта пушкинская фраза: «Сердце в будущем живет» давала надежду, что меня поймут, мысленно продолжив ее: “Настоящее уныло”… Но увы, никто не догадался. Только я получил удовольствие. Обращение к будущему это есть критика настоящего. Утопия критикует современность. Я это так всегда понимал.

Почему я сейчас согласился вспомнить что-то? Почему я это делаю? Я это делаю потому, что сейчас создались условия, при которых невозможно открыто возразить тем, кто врет в печати, по телевидению, клевещет на то, что такое перестройка. Они ее извратили, оболгали. Я — непосредственный участник всего этого, я молчал. Я бы и дальше молчал. Но теперь, когда архивы и материалы у «демократов», они об этом пишут, оплевывают перестройку. Там много было ошибок, но я вам рассказывал, как начиналось. Что, это — грязное дело? Это благородное дело.

В отличие от демократов, я все эти годы владел этим материалом и, будучи рядом с Горбачевым, я не имел права говорить, а сейчас я буду защищать перестройку. Меня не пригласили даже в конституционный суд в качестве свидетеля. Я догадываюсь — почему. А потому что им нужны были предатели, либо люди малоинтеллектуальные. А я бы рассказал им, что это мы первые начали критику Сталина и сталинизма. Официально, партия, Горбачев, мы, я в том числе, а не эти, кто сейчас себе это приписывает. Вот был суд и они там документы вскрывают и т. д. Но никто из них не сказал, что сама партия начала этот процесс. Именно в этот период перестройки. Вот главная идея. А поэтому меня и не вызвали в суд.

Кто же начал? Начала сама партия эту критику. Причем мы — не первые. Потому что мы продолжили дело, которое начал Хрущев. Брежнев раздавил это.

А этих людей, нынешних “демократов”, мы вызвали к жизни. До этого они были “скромными” и сидели тихо. Они пришли в 1989 году. Это не Ельцин начал. Ельцина мы привлекли потом. А они теперь нас тоже туда… к Сталину, к Брежневу. Я хочу оправдать перестройку. Я даже думал один свой доклад назвать «Оправдание перестройки». Сейчас все это ставят в кавычки, говорят — так называемая перестройка.

Я хочу доказать, что перестройка нужна была. И она делалась с благородными целями реформаторской частью партии во главе с Горбачевым. Не Ельцин и не нынешние демократы были инициаторами.

Перестройка давно готовилась идейно. И мой личный вклад здесь есть. Я показываю вам, как зрели гуманистические тенденции внутри общества и марксистского мировоззрения. Это было до Горбачева и я принимал в этом участие. И получается, что мы понимали только в конце то, что должно быть понято вначале.

Статья 1985 г. «Время решающих перемен».

Здесь я говорил, что необходимо мыслить и работать по-новому. У нас должно быть новое мышление. И должен быть коренной поворот. Горбачев потом назвал «перестройка». Если бы этими процессами руководил не Горбачев, а я, я бы назвал это не перестройка, а “время решающих перемен”.

Доклад о 70-летии КПСС.

Это должно было быть выступление руководителя, который должен сформулировать новую политику, разработать концепцию самой перестройки. В докладе к 70-летию Октября Горбачев формулирует основные идеи и то, что связано с переосмыслением истории. Критика сталинизма. Следующий этап — разработка самой концепции перестройки. Не только экономические преобразования, но и социальные, политические, духовные. Это — определение пути, по которому должна двигаться страна. Мы исходили из того, что это путь развития и освобождения от различных деформаций. Но это — социалистический путь. Перестройка связана с перестройкой социализма, а не то, как сейчас: переход от социализма к капитализму. Следующий этап: мы стали говорить о новом, гуманном облике социализма. Это — общество, где утверждается приоритет человека. Человек является мерой всех вещей, как говорил Протагор. Это значит, что приоритет человека утверждается и в экономике, и в социальной сфере, и в культурной сфере, науке и т. д. Все измеряется потребностями, возможностями человека. Вот это на первом месте.

И не могут быть использованы никакие средства, которые нарушали бы права личности, свободу человека и т. д. И если экономическая или политическая жизнь ведется в обществе в ущерб человеку, то это неправильно. А нужно всегда смотреть: не нанесет ли это ущерба человеку, всякого, в том числе экологического и т. д. Вот эти человеческие ценности, ценность человека, должны быть главным и решающим критерием.

Это соответствует и тому принципу гуманизма, который утверждался Достоевским. У нас (и у меня, в том числе) была такая манера рассказа о новом гуманном и демократическом социализме: мы прежде всего давали определение, противопоставляя его тому, что было во времена Сталина. Мы шли от негативных оценок. Это все то, что противоположно обществу, которое было при Сталине, где было подавление личности, подавление демократии, авторитарно-бюрократические отношения. И вот как бы в противовес, все противоположное было здесь. Но была и преемственность определенная.

Я называю это даже не социализмом, а «обществом реального гуманизма». Что значит — демократический? Это понятно: законность, выборность, разделение властей. Все, что характеризует демократию. Это — общество со смешанной экономикой, многоукладной экономикой, где допускается и общественная, и частная собственность. Но приоритет отдается общественной собственности.

Кроме того, это — общество, которое органично вписано в мировое сообщество, для которого существует приоритет глобальных, общечеловеческих проблем.

К XXVIII съезду мы вышли с разработанной платформой гуманного демократического социализма (термин мой). И это все было запечатлено в новой Программе партии, которая была опубликована 8 августа 1991 года[4].

Две проблемы получили развитие в новой Программе партии. Это перспективы мирового развития и это в проекте Программы я постарался максимально выразить. Мы уже говорили, с чем мы пришли, к перестройке. В том числе, анализ глобальных проблем. Попытка включить социализм в мировое развитие. Сделать его частью мирового развития. Выделить какие-то общецивилизационные процессы и органично включить туда социализм. То есть, вместо конфронтации между капитализмом и социализмом предложить единое общество, где и капитализм и социализм должны существовать вместе. И вот в процессе перестройки те идеи, о которых я написал и которые составляют содержание моих книг, получили политическое развитие под названием «новое политическое мышление». Эти идеи получили окончательное политическое и практическое оформление, и на этой основе Горбачев стал проводить свою политику. Он принимал активное участие в выработке нового политического мышления, но, как он сам подчеркивал, на основе определенных идей и теорий, которые были и до этого. И которые в ходе перестройки он сам, и мы вместе, развивали. А это приводило уже к конкретной политике. Новое политическое мышление — это одно из завоеваний перестройки. Это получило новые конкретные формы, стало политической практикой.

Я считаю, что мир движется к единому гуманному, демократическому обществу. Процессы такие идут и при социализме, но такие процессы идут и в развитых капиталистических странах. Так мы считали. И поэтому возможно создание гуманного, демократического общества.

И главное, что здесь было. Это — уничтожение конфронтации систем капитализма и социализма. Приоритет общечеловеческих, глобальных ценностей и проблем. Т. е. проблемы мира и разоружения, экологические, демографические. Наконец, приоритет человека и его будущего. Это было и до перестройки, но это встречало сопротивление[5].

Заслуга Горбачева и заслуга перестройки — в выведении глобальных, общечеловеческих проблем на уровень политики. Поэтому новое политическое мышление — это доминирование приоритета человека во всей этой системе. Это мне кажется особенно важным. И самое важное — это отражено и в проекте Программы, и в моей книге — это доминирование общецивилизационных процессов над формационными. Смысл заключается в том, что есть процессы, явления, имеющие глобальное значение для всей цивилизации. Например, научно-технический прогресс, новые технологии, экология, демография, развитие культуры и т. д. Сейчас доминирование глобальных проблем приводит к тому, что общецивилизационные процессы, т. е. законы, которые имеют отношение ко всей цивилизации, становятся доминирующими. Это логично вытекает из моей концепции глобальных проблем. На первый план выходит то, что объединяет людей в рамках цивилизации. Отсюда следуют очень важные политические выводы. Главный вывод здесь такой: не конфронтация или конвергенция социализма и капитализма, а приоритет общецивилизационных процессов над формационными.

И поэтому мы сделали вывод в новой Программе: развитие общества будет осуществляться по-новому. Мир движется к единой, новой цивилизации — гуманной, демократической, которая будет не капитализмом, не социализмом, а новым явлением. В основе будет новая технология, экологические параметры и приоритет человека, гуманизма, демократии.

А потом — путч, и начинается новый этап.

Для нашей страны в ближайшие годы и десятилетия эта перспектива исключена. И в таком виде представляя общество, называя его социализмом или не называя, я считаю, что оно гораздо раньше возникнет в развитых капиталистических странах (Швеции, например, и др.), но не в России. Я говорил об этом, как о процессе глобальном, о том, что будет создаваться. И есть тенденция для создания единого мирового общества, гуманного и демократического. И социализм в России свою роль сыграл бы. А сейчас сразу отбрасывается социализм и, конечно, гораздо большую роль в этом процессе будут играть развитые капиталистические страны.

Окажется так, что могли бы на паритетных началах идти и капитализм, и социализм к этому единому, гуманному, демократическому обществу. А сейчас сразу это отбрасывается и Россия, оставшись без такой установки, будет идти как отсталая страна, вслед за другими развитыми странами.

Эти идеи, идеи о необходимости гуманного, демократического социализма, для нашего общества оказались преждевременными. И поэтому они не были приняты широким, массовым сознанием. В том числе даже в партии не так были приняты, потому что общество и общественное сознание в партии не созрело для восприятия этих идей. Оно более примитивно. более грубо воспринимает идеи и его сознание более примитивное, болеее грубое, чем эти изощренные полуфилософские идеи, которые когда-то обязательно реализуются. Но когда?

Может быть, через несколько десятилетий, а может быть, даже и через несколько столетий. В этом направлении идет развитие в развитых странах. включая и Японию. Оно идет быстрее, чем у нас. Потому что это одновременно связано с экономическим. материальным благополучием, развиваются демократические институты, культура начинает интенсивно развиваться и т. д.

А у нас идет даже наоборот — деградация. Опять к Великому инквизитору мы можем вернуться. Но, с другой стороны, кто знает? Я не думал, что доживу до того времени. когда идеи, которые меня вдохновляли, будут востребованы, что будет потребность в этих идеях у политиков. Андропов, Черненко, а потом — Горбачев… И вдруг неожиданно появилась потребность. Сейчас я еще больше уверен, что я не доживу до того времени, когда вновь будут востребованы идеи, о которых я говорю. А вдруг, будучи уже совсем старым, я увижу, что появился какой-то новый Горбачев и ему тоже нужны эти идеи, в какой-то форме и мои идеи понадобятся? Ведь идеи не уничтожаются. В каком-то трансформированном виде они могут опять выйти. И необязательны ссылки на какого-то автора, в том числе на меня. Но сами по себе идеи могут возродиться. даже не теория, а полулирика.

* * *

Меня спрашивают о моих взглядах сейчас. Перестройка готовилась и совершалась коммунистами. И она в разной степени была поддержана народом. Вначале она вызвала энтузиазм, а потом от нее отвернулись. Она оказалась для России, русского мышления чем-то избыточным, преждевременным. России надо было что-нибудь попроще, повесомей, в виде колбасы, хлеба и т. д. А это — переворот в умах, это — интеллигентское изобретение. И она не была принята народом, потому что она не сопровождалась экономическими достижениями.

И интеллигенция в конечном итоге не поддержала перестройку. Потому что интеллигенты думают только о себе, о собственной выгоде. Они почти не размышляют о стране, о народе. И они не способны на это, потому что их интеллектуальный уровень очень низок. Они не имеют широкой культуры. Они думают только о себе, но им кажется, что они в это время думают о человечестве, о народе. Я вам приводил вначале высказывания Бердяева. Помните цитату о том, что «внезапное крушение советской власти — это была бы трагедия. Она бы вызвала много несчастий!»? Но эта наша интеллигенция не сообразила этого. Она не поддержала Горбачева.

Можно было бы идти вперед, если бы интеллигенция была бы мудрой хоть немного, но эта безмозглая интеллигенция давила на Горбачева. Они давили на него, чтобы он изменил свои взгляды на смысл социализма, смысл перестройки. Они давили на него и привели к краху. Нужно было думать и не делать такие внезапные повороты. Пример — Китай. Там переход к рынку идет регулируемо, без анархии, без обнищания народа. Наоборот, они живут лучше и лучше. Что, им мешает идеология? А что было бы, если бы они сейчас начали менять идеологию? Результат был бы как у нас — разрушение страны. Как это произошло у нас. А китайцы оказались мудрыми. Нужно осторожно вести себя, ориентироваться на эволюцию. Сама жизнь изменит это все, как изменит у китайцев. Сама жизнь изменит все, но не надо подталкивать. Вот Горбачев подтолкнули — и все развалилось.

Пришел Ельцин. И мы сейчас живем в диком, несвободном обществе, где нет ничего — ни настоящей свободы, ни хлеба, ничего. И вновь возвращаемся к дилемме Великого инквизитора. Мы получили свободы выше головы, якобы, а хлеба нет.

* * *

Переворот в августе 1991 г. и все, что было потом, — это постперестройка. Если в октябре 1917 г. была революция, то в августе 1991 г. — контрреволюция. Но что интересно? Если перестройку совершала реформаторская часть коммунистов, то переворт, постперестройка совершается экс-коммунистами во главе с Ельциным.

Я допускаю, что взгляды могут меняться, но почему-то они у них изменились применительно к тем условиям, которые у них создались. Салтыков-Щедрин говорил: «Применительно к подлости». Если бы кто-то из них изменил свои взгляды и в результате пошел на костер, как Джордано Бруно, но нет, они изменили свои взгляды «применительно к подлости». Это — самая большая трагедия России нынешнего этапа: все это делают экс-коммунисты. А других нет. Самые паршивые из коммунистов стали экс-коммунистами. И вот они сейчас во главе этого режима.

Экономические реформы приводят к развалу экономики. Запрет КПСС — это нарушение демократии. Развал СССР, межнациональные конфликты, войны, это все — результат непродуманной, взрывной политики, а можно было бы все изменить эволюционно, последовательно, что и предполагалось в ходе перестройки. А тут идет такая яростная борьба… В народе возбуждается вражда, конфронтация. И это ничего не дает. А главное — люди уже поняли это сейчас. И уже отворачиваются и от Ельцина, и от всех. Потому что была одна борьба — теперь другая борьба. А когда же будем жить? Когда будем работать? Вот сейчас какая ситуация. Конечно, сейчас невозможен возврат назад. Это и не нужно. Но вот эта постоянная борьба создает очень большое социальное напряжение в обществе. Происходит отказ от социалистических завоеваний. В других странах эти завоевания, может быть, получены и не на путях социализма. Но у нас так. У нас это было связано с социализмом. Сейчас отбрасывается социализм, но, к сожалению, одновременно гибнет культура, гибнет наука.

Или вот это — единая страна, СССР. Мы предполагали, что могла бы быть такая эволюция, когда создалась бы новая федерация. Бывшие республики могли бы стать самостоятельными и развиваться. Какая-то конфедерация… как угодно было бы. А то, что сейчас развивается как СНГ, не способствует объединению. А кто виноват? Виноват, конечно, и Горбачев, и Ельцин, и все другие, которые позволили возобладать амбициям, националистическим настроениям. Культивируется ненависть к истории последних 70-ти лет. Но ведь это — тоже часть истории России. И возникает опасность не просто национализма, но и шовинизма, русского шовинизма. Это очень опасно, потому что это может вызвать очень большие политические осложнения. Русский человек долго запрягает, но быстро ездит. И что будет, когда он «запряжет»? Это вся история показала.

Теперь опять можно вернуться к Великому инквизитору. Свобода и хлебы. Что победит? Судьба России зависит от этого. Условно: свобода и хлебы. Возможна ли такая гармония? Возможна, в принципе. Но сейчас есть разрыв. Вроде бы свобода есть, но нет хлебов. И наоборот. Возможна такая гармония в принципе? У нас — нет. Эта дисгармония раздирает общество. И опять, перефразируя Достоевского можно сказать, что судьба России «во всемирном и всеобщем единении», в духовном и материальном. Сейчас это — главное.

Конечно, я вижу большую диспропорцию в том, что задумано, и что потом осуществлялось в ходе перестройки. Здесь для меня большое противоречие. Конечно, всякий сильный человек, а я себя считаю сильным человеком, всегда сохраняет какие-то надежды. Но я сказал бы так: у меня господствует пессимизм с легкой надеждой. Для меня, в личном плане, неудача и конец перестройки — это не трагедия. Как реалист я вижу и понимаю, что всякая идея не воплощается в жизнь в адекватном виде. История говорит об этом. Свои идеи о гуманном, демократическом обществе, о социализме, новой цивилизации реального гуманизма, я давно развивал в книгах, связывая эти идеи с марксизмом, традициями мировой и русской гуманистической философии. Многие годы я это делал с помощью, а чаще — вопреки господствующим политическим установкам и политикам.

В годы перестройки мне самому вместе с Горбачевым пришлось участвовать в политике. И я вижу здесь и плюсы, и минусы. Я не согласен с теми, кто видит только минусы. Перестройка сыграла очень важную роль в судьбе России.

Сегодня, сейчас я свои идеи стремлюсь выразить не через политику, а через науку. И сейчас я занят построением новой философии гуманизма. И мои взгляды я могу определить как «философию нового (реального) гуманизма». Основой и отправной точкой этой философии являются взгляды Маркса, в особенности молодого, и, конечно, вся гуманистическая традиция, которая была в истории философии и современной философии. В особенности мне близки Эрих Фромм, Хаксли и традиции русской классической литературы. Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, В.Соловьев и др.

Что касается практики, то я считаю, что ориентация на новое гуманное, демократическое общество с приоритетом общечеловеческих, глобальных проблем, общество, которое я называю «обществом реального гуманизма», новой цивилизации — гуманной и демократической, это, как мне кажется, и будет судьбой человечества. И я ориентируюсь именно на нее и жажду ее. А это значит, что неизбежно будет социалистическая ориентация. Социалистическая ориентация, я не говорю — «социализм». Ориентация на гуманное, демократическое общество. Вот это для меня главное.

* * *

Лет 15 назад я начал писать философские притчи. Я тогда находился в очень большой оппозиции к партийным властям и одну из притч назвал “Печаль жизни”: “Они думают, что они делают историю. Они так думают, но и бог с ними”. Это я о тех людях, которые меня тогда и травили и преследовали. “А мы будем жить. Жизнь — это страдание, но мы будем жить, творить эту жизнь. Мы будем утверждать жизнь, хрупкую и уже почти исчезающую. Может быть, кому-то она нужна. Неясно это все. А страдания ее напрасны? Может быть, придут еще когда-нибудь другие люди, лучше нас выражающие то, что они люди, и все наши сомнения и проблемы вдруг разом решатся? Не верю, к сожалению. Нереально все это, хотя — как хочется и как хорошо! И живу я теперь в надежде: еще когда-нибудь совершится то чудо или явь, которых нет. Не откроют нам все, но дадут то, что впереди. Значит, и надо жить и страдать”.

Это все прямо я за Пушкиным. Вот почему мне фраза эта пушкинская нравится: потому что мне это близко. Не закончил эти притчи, а, может быть, еще и буду писать. Потому что мне сейчас очень скучно писать длинно, книги большие. Раньше я любил — долгая работа, спокойно идет все…

* * *

Теперь об Институте человека.

Когда мне в июне 1991 года вручали премию “Глобал-500”, газета “Известия” задала мне вопрос: “Что у Вас главное в жизни?” И тогда, будучи главным редактором “Правды” и членом Политбюро, я ответил, что главным в своей жизни считаю создание Центра наук о человеке, Института человека, журнал “Человек”.

Корр.: Институт человека сосредотачивает всевозможные науки о человеке, аккумулируя их. Такая замечательная идея в современной России не только не воплощается, но пребывает сейчас в таком тяжелом состоянии. И это очень важно для иллюстрации того, что происходит сейчас в России.

И.Ф.:При перестройке, в 1991 году создали Институт человека в АН СССР. А сейчас все отбирают в пользу коммерческих структур и тех, кто пользуется властью. Отобрали здание, которое было нам дано, а взамен — ничего. Вот вам интерес нынешних властей к гуманизму, человеку и т. д. Вот почему они не вызывают у меня ничего, кроме презрения. Они ниже самого низкого уровня культуры. Вот, что это за люди. Не только разрушена великая страна, она деградирует сейчас в социально-политическом. экономическом и во всех иных смыслах. Она деградирует и в области культуры. Все-таки мы добились какого-то высокого уровня культуры, гуманитарной культуры в том числе. А сейчас именно эта гуманитарная культура гибнет, потому что она — самая уязвимая.

Это объясняет и мою позицию сейчас. Какую позицию я могу занимать по отношению к теперешним властям? Свобода, гласность — это мы принесли их. Не они, а мы. А все остальное принесли они — обнищание народа, разрушение системы здравоохранения, образования и культуры. И, прежде всего, гуманитарной культуры. Мы чуть-чуть начали становиться людьми. Глядите, Институт человека в Академии наук, а не просто там Институт физики плазмы, термоядерная бомба или еще что-то. К человеку обратились и т. д. А плевали эти на человека — хоп, и нет ничего. Плевали на это сегодняшние. Вот вам современная ситуация в этом смысле.

* * *

Вы видите, что у меня в жизни было так много всяких поворотов, тяжелых ситуаций, и мне очень тяжело и сейчас, очень тяжело, но не смертельно. За эти годы у меня появилось много учеников, теперь даже ставших сотрудниками. Даже тогда, когда я работал в партийных структурах, я не прерывал с ними общения. Я живу в этом мире. Многие меня предали, ушли и т. д. Но есть такой костяк людей, близких мне, с которыми мы вместе все эти неудачи, поражения терпим, выдерживаем. А поскольку многие из них значительно моложе меня, мои ученики, я чувствую себя по-другому. Ну ладно, если мне это не удастся на моей жизни, я должен, тем не менее, это делать, потому что рядом со мной, ну вот, скажем, Игнатьев — ученый секретарь Научного совета, который я возглавляю. У него все впереди, ему 40 лет. Что же, я его учил, и сейчас должен оставлять? И он меня поддерживает: «А, Иван Тимофеевич, Вы не унывайте, ничего, ничего. Мы вместе. Вы нам нужны» и т. д. Они меня своими силами тоже поддерживают. Вот так. Поэтому мы и живем. Игнатьев был у меня еще студентом в МГУ, ему было 20 лет, сейчас ему 40. Юдин. Но Юдин уже доктор наук, он постарше. Но это я бы многих мог перечислить.

Можно сказать в заключение, что жизнь у меня никогда не была простой и легкой. Она и сейчас очень тяжелая. Но я теперь работаю после болезни, и поскольку у меня много учеников, сотрудников, причем по всей стране, я получаю много писем и разных свидетельств. Сколько людей как-то в жизни были со мной связаны… Они как-то выражают свою поддержку. Я уже не говорю о ближайших своих сотрудниках. Есть работа. Я чувствую свою ответственность перед делом и перед этими людьми. Вот, что еще важно, — моими последователями. Книги, записки — это только мое личное дело. А теперь пошло со мной много людей, и я чувствую ответственность за этих людей.

Корр.: Не жалеете ли Вы, что в 1985 году пошли с Горбачевым, пошли в политику?

И.Ф.: Нет. Во-первых, даже находясь на партийной работе я всегда старался реализовать свои гуманистические идеи: проблемы человека, гуманизма. И, во-вторых, все-таки был создан Центр наук о человеке, Институт человека, журнал «Человек». Я всегда думал, что сделал правильно, идя в политику, и это помогло мне это организовать. А то, что сейчас так тяжело, сегодня тяжело и, может быть, мне не будет легче до конца моей жизни, но зато Юдину, Игнатьеву будет легче. Другие будут дальше, как я, заниматься этим делом. Мы же не в средневековье движемся, и даже если и движемся к средневековому мракобесию, все-таки образумится и русский народ. И истоки культуры у нас остаются. И Достоевский, и Толстой, и Соловьев, и Маркс. Они остаются, они не дадут нам стать дикарями. Вот такой у меня сейчас «оптимизм» в кавычках.

* * *

Когда готовили доклад о 70-летии Октября, я сыграл определенную роль в реабилитации Бухарина. Это хотел сделать еще Хрущев, но не решился. Это не так просто было. И когда он был уже в отставке, он очень жалел, что не сделал этого. Это сделал Горбачев, и я рад, что помогал ему и в этом. В этом докладе произошла также реабилитация Хрущева. И все, что написано об этом периоде, начатом посла ХХ съезда, то, что написано о Хрущеве, написано моей рукой. И осталось неизменным до конца, и так опубликовано. Это я написал то, что было в докладе Горбачева о Хрущеве.

Но это — лишь частный случай. Все это — в определенном контексте той работы, которая велась. И надо учитывать и то, что со многими взглядами, позициями (в идейном плане) Бухарина я очень не согласен. Но это не заставляет меня хоть чуточку сомневаться в том, что Бухарин реабилитирован справедливо. Хотя очень многие его позиции меня совершенно не устраивают. О применении насилия, например, и т. д. Но я учитываю, что все это говорилось и делалось в определенное время. Я надеюсь, что и меня в будущем будут оценивать с учетом времени, в котором я жил и работал. Надо оценивать ситуацию. Может, разберутся, может — нет.

Самое главное, что относится к нашей теме. Бухарин считал, что, когда мы говорим о коммунизме, то необходимо, чтобы кадры интеллигенции «штамповались». Так говорил Бухарин. Он говорил: «Я сам имею привилегию или недостаток в том, что выхожу из интеллигенции и прекрасно ее знаю». А я считаю, что не очень он знал интеллигенцию. И вот то, что он сказал, это нам очень и очень повредило. И вот чего здесь больше у Бухарина? Самоуверенности или невежества? Умные люди уже в те годы обсуждали эти проблемы, например, в романе Замятина «Мы» (он вышел в 1922 г.). Как раз там «штамповка». О том, как людей «штамповали», как говорил Бухарин. Но Замятин довел это до абсурда. А Бухарин сказал свою глупость в 1925 г., т. е. уже после того, как такие писатели, как Замятин, показали абсурдность этой идеи. Или Оруэл. Его «1984 г.» Они уже это высмеивали, говорили, что невозможно людей «штамповать». К сожалению, эта линия определила во многом политику формирования нового человека. Как штамповку. Хотя были предупреждения. И тем не менее не в такой одиозной форме, но штамповка происходила. Это при Сталине. Казарменный коммунизм и т. д. Сталин и другие это подхватили. И хотя Бухарина они уничтожили, глупость, которую сказал Бухарин, они еще больше утрировали. Бухарин был просто откровенным.

Теперь подвожу некоторый итог. Я говорил о России, о своей стране, о себе, о своей жизни. Как и в каких условиях я работал, развивался и теперь я делаю некоторые обобщения. Вот была такая установка в стране, в которой я еще не родился. И вот я попал на эту «фабрику». Меня начали «штамповать». Я делаю заключение. Вопрос в том, удалась ли штамповка?

И да, и нет. Удалась, потому что нас изуродовали. И вот моя жизнь так сложилась. Но и не удалась. Почему? А потому что я в итоге пришел к протесту против этого вышел на проблему человека. И, занимаясь проблемой человека, я все-таки резко критиковал эту «штамповку». Это — итог того, о чем я говорил, в том числе о политике, науке и т. д. Это — фундаментальный вопрос, самый фундаментальный вопрос в заключение.

* * *

Постулат бога и загробной жизни. Это в «Братьях Карамазовых» обсуждается на протяжении всего романа. Если бога нет, если кто не верит в бога, бессмертия души нет, значит, — все дозволено. Т. е. если ты отрицаешь бессмертие души, значит, — теряется нравственность. Нужен какой-то принцип, нужен какой-то постулат. Загробной жизни нет. Но ты остаешься в памяти. Каждый. Если ты убивал людей, если ты преступник, так ты и будешь проклят во веки веков. Чтобы не было свободы от нравственных обязательств. Вот в чем важность этого постулата. Я — атеист, но написал свои статьи о смысле жизни, смерти и бессмертии. И все это связано.

И тогда смысл жизни можно определять через постулат смерти и через постулат бессмертия. Человек не умирает просто, от него остается что-то. Мой отец не участвовал в большой политике, он что-то сделал как простой строитель. И стоят в Москве построенные им дома. И он много сделал для меня, для семьи. И мы его помним. Вот он умер больше 30-ти лет назад. А он живет в моей памяти. Я с ним разговариваю часто, советуюсь и т. д. Рассказываю о нем своим детям и буду рассказывать внукам. И пойдет о нем память, хоть он был и простой человек. Не надо быть великой личностью, чтобы остаться в памяти людей.

Вот тут у нас церковь в Богословском переулке. Иоанна Богослова. Меня назвали в честь Иоанна Богослова. Когда крестили, так записали. Но что интересно: сейчас восстанавливается эта церковь. Она прямо рядом с домом. Это мой храм. Я иногда туда хожу. Сегодня тоже зашел, посмотрел… Конечно, верующему человеку легче. Воздастся тому, кто что-то сделал, а его оклеветали. Моя мать, страшно религиозный человек, всегда говорила: «Бог все видит, все рассудит. Делай, поступай по совести. Что люди скажут… Бог все видит». Это — русские, карамазовские вопросы…

* * *

Корр.: Оставили ли Вы след в истории?

И.Ф.: Безусловно. У меня такое ощущение, что оставил и очень глубокий. Может, не столько в политике, сколько в философии. Я — человек скромный, но у меня есть объективные свидетельства этому. Огромное количество переводов, огромное количество рецензий. И самое главное — большое количество учеников, последователей, с которыми я работал.

Я сказал: главное дело моей жизни — это создание Института человека, Центра наук о человеке, журнала «Человек». Если они будут существовать и будут эти люди, которые будут продолжать это дело, значит, оставил.

# # #

Интервью опубликовано, см.:

// Вопросы философии. — 2003, № 3, - С. 117–139.

См. также // Фролов И.Т. Избранные труды. В 3 т. Т. 3: О человеке и гуманизме / И.Т. Фролов. — М.: Наука, 2003. — С. 642–677.

Материал предоставлен женой И.Т.Фролова — Г.Л.Белкиной.

Примечания

1

В феврале 1993 г. к академику И.Т. Фролову обратился корреспондент японской газеты "Асахи симбун" с просьбой ответить на вопросы газеты. Эти ответы и содержание беседы, состоявшейся между ученым и корреспондентом японской газеты, легли затем в основу серии публикаций в нескольких номерах газеты "Асахи". Беседа эта продолжалась почти неделю, а потому по понятным причинам ее содержание не может быть опубликовано в полном объеме в данном томе. Публикуя отрывки из этой беседы, мы исходим прежде всего из того, что ее содержание до сих пор было недоступно отечественному читателю, хотя в ходе названной беседы И.Т. Фроловым были высказаны мысли и оценки, представляющие, по нашему мнению, интерес не только для японских читателей. Хочется обратить внимание на то, что сам Иван Тимофеевич не редактировал текст записи своей беседы с корреспондентом "Асахи", а потому, готовя данную публикацию, мы старались максимально бережно отнестись к ее редактированию, сохранить неповторимую специфику живой речи Ивана Тимофеевича (Прим. сост.).

2

Напомним, что беседа происходила в феврале 1993 года, а через полгода произошли известные события, закончившиеся приказом Ельцина расстрелять из танков Российский парламент (Прим. сост.).

3

Между прочим, когда в Японии я встречался с высокими политиками, предпринимателями, они рассказывали, что после войны, когда в Японии начали восстановление экономики, они брали пример с Советского Союза и ввели у себя плановое хозяйство, так как считали, что оно лучше решает экономические задачи в экстремальных условиях.

4

Кроме партийных документов я запечатлел все это скрупулезно во 2-й главе своей книги “О человеке и гуманизме…” Тут и история, и понятие перестройки. Здесь же я говорю об обществе реального гуманизма. Реальный, в смысле действенный. Не абстрактно-умозрительный, а реальный, действенный гуманизм.

5

За постановку, проведение в жизнь этого политического мышления Горбачев получил Нобелевскую премию. За философскую, общетеоретическую научную постановку и обсуждение глобальных проблем мне король Швеции вручил премию ООН “Глобал-500”. Это было 5 июня 1991 г. В день защиты окружающей среды.

Content

Фролов Иван Тимофеевич Судьба России и “великая потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению”

Иван Тимофеевич Фролов Судьба России и “великая потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению”

Примечания