Агата Кристи

Укрощение Цербера[1]

1

Покачиваясь из стороны в сторону в вагоне метро и валясь то на одного, то на другого пассажира, Эркюль Пуаро с горечью думал о том, как перенаселен мир, во всяком случае, в этот час (половина седьмого вечера) и в этом месте. Жара, шум, давка, постоянное прикосновение потных рук, плеч, тел! Пуаро был буквально стиснут попутчиками, общения с которыми он отнюдь не жаждал. Человечество, взятое вот так, en masse[2], представлялось ему малоприятным. Как редко встречалось здесь искрящееся умом лицо или une femme bien mise[3]!Ну откуда у женщин эта страсть к вязанию в самых неподходящих обстоятельствах? Вяжущая женщина выглядит далеко не лучшим образом — полная сосредоточенность, остекленевшие глаза, ни на секунду не замирающие пальцы… Чтобы вязать в переполненном вагоне метро, нужна ловкость дикой кошки и сила воли Наполеона, и тем не менее им это удается! Стоит им присесть, как тут же откуда-то извлекается нечто бесформенное отвратительного бледно-розового оттенка и раздается щелканье спиц!

Ни изящной непринужденности, горько думал Пуаро, ни женской грации. Сплошная суета и спешка — таков современный мир. До чего же похожи друг на друга были теперешние девицы, до чего не хватало им шарма, по-настоящему обольстительной женственности! Он искал в женщине индивидуальность. Всякому мужчине приятно видеть une femme du monde[4], шикарную, привлекательную, spirituelle[5], с пышными формами, вычурно и экстравагантно одетую! Да, в его время такие женщины встречались, но теперь…

Станция. Поезд остановился. Пассажиры ринулись к дверям, едва не насадив Пуаро на кончики спиц; встречная волна еще сильнее вдавила его, как сардину в банке, в толпу пассажиров. Поезд рывком двинулся с места. Пуаро, отброшенный на коренастую женщину с кучей свертков, пробормотал «Простите» и отлетел к высокому угловатому мужчине, чей атташе-кейс больно ударил его по пояснице. Чувствуя, как мокнут и обвисают его усы, Пуаро вновь пролепетал извинения. Quel enfer[6]! По счастью, на следующей остановке ему надо было выходить.

Увы, того же хотели еще примерно сто пятьдесят пассажиров, поскольку этой станцией была «Пикадилли-Серкус»[7]. Все они выплеснулись на перрон как приливная волна, и вскоре Пуаро вновь оказался зажат, но уже на эскалаторе, несущем его на поверхность земли.

Наверх из преисподней, подумал Пуаро. Его в этот момент мучила поистине адская боль — стоявший сзади человек притиснул к его ногам свой огромный, с острыми углами, чемодан!

И тут он услышал свое имя и, вздрогнув, поднял глаза. На противоположном, опускающемся эскалаторе он увидел роскошную женщину с пышными, обольстительными формами и густыми, крашенными хной, рыжими волосами, к которым была пришпилена маленькая соломенная шляпка, украшенная ворохом перьев самой разнообразной раскраски. С плеч ее струились экзотического вида меха. Не может быть! Это была она!

Алый рот широко улыбался, глубокий грудной голос был слышен всей подземке. На объем легких дама явно не жаловалась.

— Это он! — кричала дама. — Ну конечно, он! Mon cher Hercule Poirot![8] Мы непременно должны встретиться! Вы слышите!

Но даже сама судьба менее неотвратима, чем два эскалатора, движущиеся в противоположном направлении. Они беспощадно несли Пуаро вверх, а графиню Веру Росакову вниз.

Перегнувшись через поручень, Пуаро в отчаянии воскликнул:

— Chère Madame[9], где я могу вас найти?

Откуда-то из глубины до него слабо долетел ответ. Несмотря на всю его неожиданность, в тот момент он показался до странности уместным:

— В преисподней…

Пуаро растерянно заморгал и, пошатнувшись, едва удержался на ногах. Увлекшись, он не заметил, как доехал до конца и забыл вовремя шагнуть с движущейся ленты. Толпа вокруг него рассеялась. Сбоку не менее густая толпа атаковала идущий вниз эскалатор. Поехать с ними? Может быть, графиня имела в виду именно это? Да уж, недра земли в час пик иначе как адом не назовешь. Если графиня и в самом деле подразумевала эту преисподнюю, он не мог с нею не согласиться…

Пуаро втиснулся в толпу и отправился обратно вниз. У подножия эскалатора графини не было. Оставалось только искать на платформах.

Какую же линию осчастливила своим присутствием графиня, Бейкерлоо или Пикадилли? Пуаро заглянул на обе платформы, где его поочередно захлестывали толпы сходящих с поезда и садящихся на него, но нигде не заметил роскошной фигуры русской графини Веры Росаковой.

Усталый, помятый и донельзя огорченный, Пуаро вновь поднялся наверх и влился в водоворот Пикадилли-Серкус. Впрочем, оказавшись дома, он испытывал лишь приятное волнение.

К несчастью, маленьким мужчинам нравятся яркие крупные женщины. Пуаро так и не смог избавиться от роковых чар графини, хотя в последний раз они виделись лет двадцать назад. Пусть ее макияж теперь очень напоминал закат на картине пейзажиста и надежно скрывал ее собственные черты, для Пуаро, при всем его строгом педантизме, она по-прежнему оставалась ослепительной красавицей. Мелкий буржуа был по-прежнему без ума от аристократки. Воспоминания о том, как ловко она похитила драгоценности, всколыхнули былой восторг. Пуаро вспомнилась великолепная самоуверенность, с которой она в ответ на прямое обвинение созналась в краже. Что за женщина! Одна на тысячу, нет, на миллион! А он встретил ее — и потерял!

«В преисподней…» Нет, слух его не подвел. Именно это она и сказала.

Но что же она имела в виду? Лондонскую подземку? Или в самом деле преисподнюю? Но даже если место в аду для не слишком добродетельной графини было скорее всего обеспечено, ее деликатность не позволила бы ей намекнуть, что и Эркюлю Пуаро уготована та же участь.

Нет, она явно подразумевала что-то другое… Пуаро был на грани полного замешательства. Неподражаемая женщина! Другая бы вспомнила «Ритц» или «Клариджез», а блистательная, остроумная Вера Росакова выкрикнула «В преисподней»!

Пуаро вздохнул. Сдаваться он, однако же, не собирался. На следующее утро он решил выйти из затруднения простейшим способом: призвать на помощь свою секретаршу.

Мисс Лемон была очень некрасива, но необыкновенно хорошо делала свое дело. Для нее Пуаро был прежде всего работодателем, и свои обязанности она выполняла безупречно. Все ее сокровенные мысли и мечты были посвящены новой системе хранения документов, которую она неустанно совершенствовала.

— Мисс Лемон, могу я вас кое о чем спросить?

— Конечно, мосье Пуаро. — Мисс Лемон убрала пальцы с клавиатуры пишущей машинки и вся превратилась в слух.

— Если бы кто-то из ваших знакомых предложил вам встретиться с нею — то есть с ним — в преисподней, что бы вы сделали?

Ответ мисс Лемон, как всегда, не заставил себя ждать.

— Заранее заказала бы по телефону столик.

Пуаро ошеломленно уставился на нее.

— Позвонили бы и заказали столик? — с трудом выдавил он из себя.

Кивнув, мисс Лемон придвинула к себе телефон.

— На сегодня? — уточнила она и, расценив его молчание как знак согласия, набрала номер.

— Темпл Бар четырнадцать пятьсот семьдесят восемь? «Преисподняя»? Я бы хотела заказать столик на двоих. Мосье Эркюль Пуаро. Сегодня в одиннадцать.

Положив трубку, она вновь приготовилась печатать. Лицо ее выражало едва заметное нетерпение. Поручение она выполнила, так нельзя ли дать ей наконец возможность вернуться к прерванной работе, казалось, говорил ее взгляд.

Но Пуаро требовались разъяснения.

— Что же это, в конце концов, за «Преисподняя»? — спросил он.

Мисс Лемон слегка удивилась.

— Вы разве не знаете, мосье Пуаро? Это ночной клуб, совсем новый и очень модный. Там заправляет, кажется, какая-то русская. Я могу оформить вам членство хоть сегодня.

Заявив это, она с демонстративным видом начала с пулеметной скоростью строчить на своей машинке.

Ровно в одиннадцать часов вечера Эркюль Пуаро вошел в дверь, над которой горели поочередно неоновые буквы названия — видимо, чтобы никого не шокировать. У дверей джентльмен в красном фраке принял у него пальто и указал на ведущие вниз широкие пологие ступени.

На каждой из ступеней была написана приличествующая случаю фраза.

На первой:

«Я хотел как лучше…»

На второй:

«Покончи с прошлым и начни новую жизнь…»

На третьей:

«Я могу это бросить в любой момент…»

— Благие намерения, мостящие дорогу в ад, — одобрительно пробурчал Пуаро. — C’est bien imaginé, ça[10]!

Он спустился вниз. Там был водоем с красными лилиями. Через него был перекинут мост в виде судна, по которому он перешел на другую сторону.

Слева от него в чем-то вроде мраморного грота сидел самый огромный, самый безобразный и самый черный пес из всех, каких Пуаро когда-либо видел. Пуаро понадеялся, что это всего лишь чучело. Но пес тут же повернул свирепую уродливую голову и из утробы его черного поджарого тела раздался рокочущий рык, от которого кровь стыла в жилах.

Только тут Пуаро заметил декоративную корзинку с круглыми собачьими галетами и надписью «Подачка Церберу»[11]. На нее-то и был устремлен взгляд пса.

Снова послышался рокочущий рык. Пуаро достал из корзинки галету и бросил псу.

Разверзлась огромная красная пасть, щелкнули челюсти — Цербер принял подачку! Пуаро проследовал к распахнутой двери.

Зал оказался не таким уж большим. В глубине стояли столики, в центре оставалось пространство для танцев. Горели красные лампы, стены украшали фрески, а в дальнем конце размещалась большая жаровня, у которой священнодействовали рогатые и хвостатые черти — так были наряжены повара.

Едва Пуаро успел все это рассмотреть, как графиня Вера Росакова, ослепительная в алом вечернем платье, с чисто русской непосредственностью кинулась ему навстречу с распростертыми объятиями.

— Вы пришли! Дорогой мой, милый мой друг! Как я рада снова видеть вас! После стольких лет… кстати, скольких именно? Хотя нет, об этом лучше говорить не будем… Мне кажется, все это было только вчера. Вы не изменились — нисколечко не изменились!

— Вы тоже, chère amie[12],— воскликнул Пуаро, склоняясь над ее рукой.

Тем не менее он сознавал, двадцать лет есть двадцать лет… Сейчас когда-то роскошную графиню Росакову можно было без большой натяжки назвать развалиной, но развалиной весьма эффектной. Кипучая энергия и умение наслаждаться жизнью все так же бурлили в ней, а уж в том, как польстить мужчине, ей поистине не было равных.

Графиня увлекла Пуаро к столику, за которым сидели двое.

— Мой друг, мой знаменитый друг Эркюль Пуаро, — отрекомендовала она гостя. — Тот самый, гроза злоумышленников! Было время, я и сама его побаивалась, но теперь… теперь я веду самую что ни на есть добродетельную, скучнейшую жизнь. Ведь так?

— Не отчаивайтесь, графиня, — отозвался высокий и худой пожилой мужчина.

— Это сам профессор Лискерд, — представила его графиня. — Он все знает о прошлом и подсказал мне многое из того, что здесь изображено.

Великий археолог едва приметно содрогнулся.

— Знал бы я, что вы собираетесь сотворить, — пробормотал он. — Это же что-то несусветное!

Пуаро повнимательнее вгляделся в настенные росписи. Прямо перед ним Орфей дирижировал джаз-бандом, а Эвридика[13] с надеждой смотрела в сторону жаровни. На противоположной стене Исида[14] и Осирис[15], видимо, вывозили египетский подземный бомонд на увеселительную прогулку по реке. На третьей стене жизнерадостные девицы и юноши наслаждались совместным купанием — в чем мать родила.

— Страна юности, — объяснила графиня и добавила, завершая представление: — А это моя маленькая Элис.

Пуаро поклонился сидевшей за тем же столиком сурового вида девушке, в клетчатом жакете с юбкой и очках в роговой оправе.

— Умна необычайно, — сказала графиня. — Дипломированный психолог и знает, отчего душевнобольные становятся душевнобольными. Думаете, оттого, что психи? Ничего подобного. Там куча разных других причин. Мне это, по правде говоря, странно.

Девушка по имени Элис любезно, но несколько высокомерно улыбнулась, и тоном, не допускающим возражений, спросила профессора, не хочет ли он потанцевать. Тот был польщен, но растерян.

— Милая леди, боюсь, что, кроме вальса, я ни на что не способен.

— Это и есть вальс, — терпеливо сказала Элис.

Они пошли танцевать, однако получалось у них не слишком изящно.

Графиня вздохнула и пробормотала как бы в ответ на собственные мысли:

— И ведь нельзя сказать, что она так уж некрасива…

— Она не умеет использовать собственные возможности, — рассудил Пуаро.

— Откровенно говоря, — воскликнула графиня, — я нынешнюю молодежь не понимаю. Они даже не стараются понравиться, а нужно-то всего-навсего, как я делала в молодости, подобрать цвета, которые тебе идут, подложить плечики, потуже затянуть корсет, чуть подкрасить волосы, придав более выигрышный оттенок…

С этими словами она отбросила со лба пышные тициановские[16] пряди. Уж она-то, бесспорно, старалась нравиться, до сих пор старалась, и еще как старалась!

— Довольствоваться тем, что дала тебе природа, это… это просто глупо! Да и в обществе этого не поймут! Вот Элис исписывает целые страницы умными словами о сексе, но скажите мне, часто ли мужчины предлагают ей отправиться на выходные в Брайтон[17]? Одни умные слова, работа, социальное обеспечение трудящихся, забота о будущем. Все это замечательно и достойно похвал, но, скажите мне, разве это весело? И взгляните, каким унылым эти молодые люди сделали мир! Сплошные правила и запреты! В мое время было по-другому.

— Кстати, мадам, как поживает ваш сын? — Пуаро едва не сказал «Малыш», но во время вспомнил, что прошло двадцать лет.

Лицо графини осветила нежная материнская улыбка.

— Мой ангелочек! Огромный, плечистый, красивый! Он сейчас в Америке. Строит там мосты, банки, гостиницы, магазины, железные дороги — все, что их американской душе угодно!

— Так он что, инженер? — с некоторым недоумением спросил Пуаро. — Или архитектор?

— Какая разница? — отмахнулась графиня. — Главное, он душка! Думает только о стальных балках, механизмах и каком-то напряжении, словом, о вещах, в которых я никогда ничего не понимала. Но мы, как и прежде, обожаем друг друга. И ради него я обожаю малютку Элис. Я не сказала? Они обручены. Встретились не то на самолете, не то на пароходе, а может в поезде и, пока говорили о социальной защите трудящихся, по уши влюбились друг в друга. Так что, когда она приезжает в Лондон, тут же идет ко мне, а я прижимаю ее к сердцу, — графиня сложила руки на внушительной груди, — и говорю: «Вы с Ники любите друг друга, значит, и я тебя люблю, но зачем же ты все время сюда приезжаешь?» Она начинает лепетать что-то про книгу, которую пишет, и про свою карьеру. Признаться, я этого не понимаю, но я всегда говорила, что нужно быть терпимой. А как вам нравится, друг мой, — добавила она на одном дыхании, — то, что я тут накрутила?

— Просто замечательно, — одобрительно огляделся Пуаро. — Все очень chic[18].

Клуб был полон, и чувствовалось, что людям здесь приятно находиться. Среди посетителей были и томные пары в вечерних туалетах, и богемные юноши в вельветовых брюках, и солидные джентльмены при галстуках; одетые в костюмы чертей оркестранты наяривали что-то сладострастное. Сомнений не было: в «Преисподней» понимали толк в удовольствиях.

— Мы тут каждому рады, — сказала графиня. — Так ведь оно и должно быть, правда? Двери ада открыты для всех…

— Кроме бедняков, пожалуй? — предположил Пуаро.

— Нас же учат, что богатому трудно попасть в Царствие Небесное, — засмеялась графиня, — так пусть у них хоть в аду будет преимущество.

К столику возвратились профессор и Элис. Графиня поднялась.

— Мне надо поговорить с Аристидом.

Она обменялась парой фраз с метрдотелем, этаким сухопарым Мефистофелем, и пошла от стола к столу, беседуя с посетителями.

— Она личность, не правда ли? Это сразу чувствуется, — заметил профессор, утирая лоб и потягивая вино из бокала.

Вскоре он извинился и отправился поговорить с кем-то за соседним столиком. Оставшись наедине с суровой Элис, Пуаро почувствовал некоторую неловкость. При ближайшем рассмотрении девушка оказалась весьма миловидной, но Пуаро в ее присутствии все равно было решительно не по себе; уж очень холоден был взгляд ее голубых глаз.

— Я даже не знаю вашей фамилии, — промямлил он.

— Каннингэм. Доктор Элис Каннингэм. Насколько я понимаю, вы с Верой были когда-то знакомы?

— Да, лет двадцать назад.

— Я нахожу ее весьма любопытным объектом для изучения, — сказала доктор Элис Каннингэм. — Естественно, она меня занимает прежде всего как мать человека, за которого я собираюсь замуж, но у меня к ней есть и чисто профессиональный интерес.

— Вот как?

— Да. Я пишу книгу о психологии преступников и нахожу ночную жизнь этого заведения весьма поучительной. Сюда регулярно заходят всякие криминальные личности, и с некоторыми из них мне удалось побеседовать об их детстве. Вы, конечно, знаете, что у Веры тоже имеются преступные наклонности — я имею в виду ее склонность к воровству?

— Ну да… мне об этом известно, — согласился слегка ошарашенный Пуаро.

— Я лично называю это сорочьим комплексом. Понимаете, она всегда крадет блестящие предметы. Только драгоценности, никаких денег. Я думаю, что в детстве с ней слишком нянчились и во всем потакали, но — чересчур оберегали. Жизнь у нее была невыразимо скучной — скучной и слишком благополучной. А ее натура требовала драматических ситуаций, ей хотелось познать страдание, справедливую расплату. В этом корень ее пороков. Ей хочется быть значительной, заставить говорить о себе, пусть через наказание.

— Вряд ли жизнь представительницы ancien régime[19] в России во время революции была такой уж благополучной и скучной, — возразил Пуаро.

В голубых глазах мисс Каннингэм мелькнула легкая усмешка.

— Ах, представительницы дворянства… — протянула она. — Это она вам сказала?

— Она аристократка до мозга костей, — непререкаемым тоном заявил Пуаро, гоня от себя беспокойные воспоминания о том, как в рассказах графини о ее детстве и юности концы никогда не сходились с концами.

— Человек верит тому, чему хочет верить, — заметила мисс Каннингэм, смерив его профессиональным взглядом.

Пуаро запаниковал, почувствовав, что еще немного — и ему тоже поставят диагноз и определят его комплекс. Он решил предпринять ответную атаку. Общение с графиней нравилось ему, в том числе и из-за ее аристократического происхождения, и не мог он позволить этой очкастой девчонке с глазами цвета крыжовенного киселя и ученой степенью испортить ему все удовольствие!

— Знаете, что мне кажется удивительным? — спросил он.

Признать вслух, что чего-то не знает, Элис Каннингэм не могла. Вместо этого она приняла вид скучающий, но снисходительный.

— Меня изумляет, — продолжал Пуаро, — что вы — молодая девушка, которая могла бы быть объектом поклоненья — если бы постаралась, — ничуть не стараетесь хорошо выглядеть! Посмотрите на ваш жакет и юбку с огромными карманами, в таком наряде только в гольф играть. Но здесь-то не поле для гольфа, здесь — погребок, в котором довольно жарко, у вас даже нос вспотел и блестит, но вам не приходит в голову его припудрить! И губы вы красите без всякого интереса, не пытаясь подчеркнуть их изгиб! Вы женщина, но предпочитаете не привлекать к этому обстоятельству внимания. А почему, я вас спрашиваю? Это же так обидно!

Он с удовлетворением отметил, что ничто человеческое Элис Каннингэм не чуждо. В ее глазах даже сверкнул гнев, но в следующее мгновение она вновь стала улыбчиво-снисходительной.

— Дорогой мой мосье Пуаро, — сказала она, — боюсь, вы отстали от современных взглядов. Важны ведь не внешние атрибуты, а сущность.

Закончив эту отповедь, Элис подняла глаза на подходившего к ним смуглого красавца.

— Интереснейший тип, — пробормотала она с жаром. — Пол Вареско! Сутенер с очень нетривиальными порочными склонностями. Я хочу вытянуть из него побольше о гувернантке, которая его воспитывала в трехлетнем возрасте.

И она тут же пошла танцевать с упомянутым молодым человеком, который двигался просто божественно. Когда они проплывали мимо Пуаро, до него донесся ее голос:

— Так после того лета в Богноре она вам подарила игрушечный подъемный кран? Это наводит на размышления.

У Пуаро мелькнула мысль, что за этот обостренный интерес к преступникам мисс Каннингэм когда-нибудь поплатится: ее изуродованное тело однажды найдут в глухом лесу. Она ему категорически не нравилась, но в глубине души он понимал: ему просто досадно, что он, Эркюль Пуаро, не произвел на нее никакого впечатления. Страдало его тщеславие!

Тут он, впрочем, заметил нечто такое, что сразу отвлекло его от Элис Каннингэм. За столиком в противоположном углу расположился светловолосый молодой человек во фраке. По манере поведения чувствовалось, что он привык к безбедному и беззаботному существованию. Он фатовато пялился на сидевшую напротив девицу того же пошиба, являя собой классический образец богатого бездельника. Пуаро, однако же, твердо знал, что молодой человек не был ни богачом, ни бездельником. Это был инспектор Скотленд-Ярда Чарлз Стивенс, и Пуаро ни на секунду не усомнился, что инспектор Стивенс был при исполнении…

2

На следующее утро Пуаро нанес визит своему старому другу, старшему инспектору Джеппу.

Реакция Джеппа на наводящие вопросы Пуаро была неожиданной.

— Ах вы, старый лис! — восхищенно воскликнул он. — Как это вы до всего доискиваетесь, понять не могу!

— Уверяю вас, мне ничего не известно — ровным счетом ничего! Просто праздное любопытство.

Джепп посоветовал Пуаро рассказать это своей бабушке.

— Так вы, значит, хотите поподробнее разузнать о «Преисподней». Что ж, с виду это просто заведение, которое попало в струю. Они, должно быть, загребают кучу денег, хотя и расходы у них немаленькие. Официально там заправляет русская, которая называет себя графиней… мм… как ее там…

— Я знаком с графиней Росаковой, — ледяным голосом прервал его Пуаро. — Мы старые друзья.

— На самом деле она просто пешка, — нимало не смущаясь, продолжал Джепп. — Она туда ни пенни не вложила. За всем этим мог бы стоять метрдотель, Аристид Папопулос — у него есть доля в заведении, — но не похоже, чтобы он там заказывал музыку. А вот кто ее заказывает, мы пока не выяснили.

— И отправили выяснять инспектора Стивенса?

— А, так вы его видели? Повезло щенку — непыльная работенка за казенный счет! И хоть бы что раскопал!

— А что он, по-вашему, должен был раскопать?

— Травку. Сбыт наркотиков в крупных масштабах. А платят за них не деньгами, а камешками.

— Да?

— Все отработано. Положим, у какой-нибудь леди Инкогнито или герцогини Имярек плохо с наличными или ей просто не хочется светиться в банке с крупными суммами. Зато у нее есть бриллианты, иногда даже фамильные. Их отдают «почистить» или «оправить», камни вынимают из оправы и вместо них вставляют стразы[20], а неоправленные камни продают либо здесь, либо на континенте. Все идет как по маслу — камни никто не крал, хозяйка шума не поднимала. Когда рано или поздно обнаруживается, что какая-нибудь тиара[21] или ожерелье — подделка, леди Инкогнито прикидывается оскорбленной невинностью и представить себе не может, как и когда была совершена подмена — ожерелье все время было на месте! Ну, а несчастная полиция в поте лица отрабатывает ложные версии вроде уволенных горничных, сомнительных дворецких или подозрительных мойщиков окон.

Но мы-то тоже не вчера родились, хоть эти светские пташки и считают нас недоумками. В нескольких подобных случаях мы обнаружили нечто общее: все замешанные в них женщины явно балуются наркотиками. Признаки известные — нервозность, раздражительность, нервный тик, расширенные зрачки и тому подобное. Возникает вопрос: где они берут зелье и кто за этим стоит?

— И вы полагаете, что ответ следует искать в «Преисподней»?

— Мы считаем, что там у них штаб-квартира. Уже установлено, где они химичат с драгоценностями. Фирма под названием «Голконда[22] лимитед», якобы респектабельная, делает первоклассные искусственные бриллианты. Там крутится один гнусный тип, Пол Вареско, — слышали о таком?

— Я его видел в «Преисподней».

— Вот куда бы я его с удовольствием отправил, только без кавычек. Гнуснее мерзавца не придумаешь, но женщины — даже приличные — ему в рот смотрят! Он как-то связан с «Голкондой лимитед», и я уверен, что именно он и стоит за «Преисподней». Там бывают и светские дамы, и профессиональные преступники. Лучшего места для встреч не придумаешь!

— Думаете, именно там происходит обмен бриллиантов на наркотики?

— Да. Насчет «Голконды» мы уже в курсе, теперь хотим вычислить, кто поставляет зелье и откуда оно идет.

— Но пока вам это не удалось?

— Я думаю, что это русская, однако улик у нас нет. Несколько недель назад дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки. Вареско зашел в «Голконду», взял кое-какие камни и прямо оттуда направился в «Преисподнюю». Стивенс с него глаз не спускал, но момента передачи не видел. Мы взяли Вареско на выходе — камней при нем не было. Устроили облаву в клубе, всех обыскали — ни камней, ни травки!

— Одним словом, фиаско?

— И не говорите. Могли бы здорово влипнуть, но, по счастью, во время облавы взяли Певерела — ну, помните, убийство в Баттерси[23]. Чистая случайность, мы-то считали, что он в Шотландии скрывается. Один сметливый сержант его по фотографии опознал. Короче говоря, все хорошо, что хорошо кончается. И нам почет и уважение, и клубу — там с тех пор яблоку упасть негде!

— Но дело о наркотиках от этого не продвинулось, — понимающе кивнул Пуаро. — Может быть, в клубе есть тайник?

— Вероятно, только мы его не нашли, хотя все там вверх дном перевернули. Строго между нами, — подмигнул инспектор, — мы пробовали действовать неофициально, под видом взломщиков. Ничего не вышло, нашего парня чуть не съел этот чертов пес. Его там на ночь оставляют.

— Цербер?

— Ну да. Странное имечко для собаки.

— Цербер, — задумчиво пробормотал Пуаро.

— Может, вы попробуете этим заняться, Пуаро, — предложил Джепп. — Любопытная задачка, да и есть из-за чего стараться. Ненавижу наркотики, и тело и душу губят. Они-то и есть преисподняя, вот что я вам скажу.

— Да, этим можно подвести итог, — все так же раздумчиво пробормотал Пуаро. — Знаете, каким был двенадцатый подвиг Геракла?

— Понятия не имею.

— Укрощение Цербера. Это очень кстати, не правда ли?

— О чем это вы, старина? Но если соберетесь его укрощать, не станьте героем заметки «Последнее дело Эркюля Пуаро». — И Джепп, откинувшись на спинку стула, разразился хохотом.

3

— Я хочу с вами очень серьезно поговорить, — заявил Пуаро.

Час был ранний, и в клубе почти никого не было. Графиня и Пуаро сидели за маленьким столиком у двери.

— Но я не настроена на серьезный лад, — запротестовала графиня. — Вот la petite Alice[24] — она всегда серьезна, и, entre nous[25], это чрезвычайно скучно. Бедняжка Ники, какая же его ждет серая жизнь!

— Я питаю к вам искреннюю привязанность, — упрямо гнул свое Пуаро, — и не хочу, чтобы вы попали в беду.

— Что за чушь вы несете! Какая беда? Я на коне, деньги текут рекой!

— Это заведение принадлежит вам?

В глазах графини появилось уклончивое выражение.

— Разумеется, — ответила она.

— Но у вас есть партнер?

— Кто вам это сказал? — вскинулась графиня.

— Это Пол Вареско?

— Пол Вареско? С чего вы взяли?

— Он пользуется дурной славой. Проще говоря, он преступник. Вы отдаете себе отчет в том, что ваше заведение посещают уголовные элементы?

Графиня от души расхохоталась.

— Вот он, голос bon bourgeois[26]! Естественно, отдаю. Вы что, не понимаете, что в этом и состоит половина успеха? Молодежи из Мейфэра надоедает видеть людей своего круга у себя в Уэст-Энде[27]. Они приходят сюда, видят преступников — вора, шантажиста, мошенника, даже убийцу, о котором в следующее воскресенье напишут все газеты! Это захватывает — кажется, что видишь настоящую жизнь. И преуспевающему дельцу, который всю неделю продает гольфы, чулки и корсеты, тоже так кажется! Какой контраст с его респектабельной жизнью и респектабельными друзьями! И это еще не все! За столом, подкручивая усы, сидит инспектор из Скотленд-Ярда — инспектор во фраке!

— Так вы об этом знаете? — мягко спросил Пуаро.

Глаза их встретились, и она рассмеялась.

— Mon cher ami[28], я не так глупа, как вам кажется.

— Наркотиками вы здесь тоже приторговываете?

— Ah, çа[29] — нет! — отрезала графиня. — Это гнусность!

Пуаро внимательно вгляделся в ее лицо, потом вздохнул.

— Я верю вам, — сказал он. — В таком случае тем более необходимо, чтобы вы сказали мне, кому на самом деле принадлежит это заведение.

— Мне, — отрезала графиня.

— На бумаге — да. Но за вами кто-то стоит.

— Знаете, mon ami, что-то вы чересчур любопытны. Правда, душка, он чересчур любопытен?

Последние слова графиня просто проворковала и швырнула утиную косточку со своей тарелки огромному черному псу, который поймал добычу, устрашающе лязгнув челюстями.

— Как вы зовете этого пса? — переспросил сбитый с мысли Пуаро.

— C’est mon petit doudou[30]!

— Но это же просто смешно!

— Но он и в самом деле очаровашка! Настоящий сторожевой пес! Он умеет все, просто все… Постойте-ка!

Поднявшись, графиня огляделась по сторонам и внезапно схватила тарелку с большим сочным бифштексом, только что поданную кому-то из посетителей за соседним столиком. Подойдя к мраморной нише, она поставила тарелку перед псом и что-то сказала по-русски.

Цербер смотрел прямо перед собой, как будто никакого бифштекса не было и в помине.

— Видите? И не подумайте, что его хватит всего на несколько минут. Нет, он может так часами сидеть, если понадобится!

Она снова что-то произнесла, Цербер молниеносно выгнул длинную шею, и бифштекс исчез, словно по волшебству.

Графиня обхватила пса за шею и страстно расцеловала, для чего ей пришлось подняться на цыпочки.

— Он может быть таким ласковым! — воскликнула она. — Я, Элис — его друзья, — мы можем делать с ним все что угодно! Но дашь команду — и он выполнит все, что ему прикажешь! Уверяю вас, он разорвет — ну, к примеру, инспектора полиции — в клочья! Да-да, в мелкие клочья! — И графиня расхохоталась. — Стоит мне сказать слово…

Пуаро торопливо прервал гостеприимную хозяйку. Он не доверял ее чувству юмора и опасался, как бы инспектор Стивенс и в самом деле не попал в беду.

— Профессор Лискерд хочет вам что-то сказать, — заметил он.

Профессор с укоризненной миной встал рядом с графиней.

— Вы забрали мой бифштекс, — пожаловался он. — Зачем вы это сделали? Такой был хороший бифштекс…

4

— Время «Ч», старина, в четверг вечером, — сообщил Джепп. — Вообще-то это не моя забота, со всеми вопросами прошу к Эндрюсу, отдел наркотиков, он будет только рад вашему участию. Нет, оставьте ваши сиропы себе, мне мой желудок еще пригодится. Это что там у вас, виски? Другое дело! Кажется, мы кое до чего докопались, — продолжал он, ставя бокал на стол. — В клубе есть другой выход. Мы его обнаружили.

— И где же?

— Позади жаровни.

— Но вы бы заметили…

— Нет, старина. Когда началась облава, свет погас. Кто-то вырубил электричество, и потребовалось две-три минуты, чтобы добраться до щита и ликвидировать затемнение. Через парадный вход никто не выходил, он был под наблюдением, но теперь ясно, что все могли вынести через потайную дверь. Мы проверяли дом за клубом и наткнулись на нее.

— И что же вы собираетесь делать?

— Во-первых, не нарушать их планов, — подмигнул Джепп. — Появляется полиция, свет гаснет — а за потайной дверью все готово к встрече. Теперь им от нас не уйти!

— А почему в четверг?

Джепп снова подмигнул.

— Голконда теперь у нас под колпаком. В четверг оттуда доставят камешки — изумруды леди Кэррингтон.

— Вы позволите мне, — спросил Пуаро, — тоже сделать кое-какие приготовления?

5

Сидя в четверг вечером за своим привычным столиком у входа, Пуаро изучал обстановку. В «Преисподней», как всегда, стоял дым коромыслом.

Графиня была еще ослепительнее, чем всегда, если такое вообще было возможно. Держалась она с истинно русским темпераментом — хлопала в ладоши и заливалась хохотом. Пол Вареско тоже был на месте. Сегодня он отказался от безупречного фрака в пользу костюма апаша[31] — наглухо застегнутой куртки и шарфа на шее. Вид у него был порочный и неотразимый. Не без труда ускользнув от увешанной бриллиантами плотной пожилой дамы, он наклонился к Элис Каннингэм, что-то деловито записывавшей в книжечку, и пригласил ее на танец. Плотная дама злобно покосилась на Элис и с обожанием проводила глазами Вареско.

Во взгляде мисс Каннингэм никакого обожания не было — он излучал чисто научный интерес. Судя по тому, что донеслось до Пуаро, пока Элис с Вареско проплывали мимо него в танце, с гувернанткой они уже разобрались и теперь обсуждали медсестру в начальной школе.

Когда смолкла музыка, счастливая и оживленная Элис присела рядом с Пуаро.

— Необычайно интересно, — заявила она. — Вареско будет главным героем моей книги. Символика абсолютно прозрачна. Скажем, проблемы с нижними рубашками. Стоит вместо рубашки подставить власяницу[32] — и все становится на свои места. Вы, конечно, можете сказать, что у него явно преступные наклонности, но это излечимо…

— Одно из самых дорогих сердцу женщины заблуждений — то, что она может исправить повесу, — прервал ее Пуаро.

Элис Каннингэм холодно взглянула на него:

— В этом нет ничего личного, мосье Пуаро.

— В этом никогда нет ничего личного, только совершенно бескорыстный альтруизм — но объектом его почему-то всегда становится смазливый представитель противоположного пола. Вас бы заинтересовало, к примеру, в какую школу ходил я и как ко мне относилась медсестра?

— Вы не преступный типаж, — отпарировала мисс Каннингэм.

— А что, преступные типажи вы распознаете с первого взгляда?

— Разумеется.

Тут за их столик присел профессор Лискерд.

— Обсуждаете преступников? Вам бы следовало проштудировать Законы Хаммурапи[33], мосье Пуаро. Восемнадцатый век до Рождества Христова. Очень познавательно. «Если в доме человека полыхает огонь, а человек, который пришел для тушения, поднял свой взор на добро хозяина и взял добро домохозяина, этот человек должен быть брошен в этот огонь»[34].

И профессор благосклонно уставился на жаровню.

— А есть шумерские законы, они еще древнее. «Если женщина возненавидела своего мужа и сказала: „Не прикасайся ко мне“, эту женщину должны бросить в воду». Дешевле и проще, чем бракоразводный процесс[35]. Но если муж говорит то же самое жене, он должен всего-навсего уплатить ей определенную меру серебра. Его в реку никто не бросает.

— Старо как мир, — сказала Элис Каннингэм. — Для мужчин один закон, для женщин — другой.

— Женщины, конечно, больше внимания придают денежной стороне, — задумчиво произнес профессор. — Знаете, — добавил он, — мне здесь нравится. Я тут часто бываю, и притом бесплатно. Благодаря графине — очень мило с ее стороны… Как она говорит, за мои советы относительно интерьера. На самом деле я здесь ни при чем — я понятия не имел, зачем она задает мне вопросы — и, разумеется, и она и художник все перепутали. Надеюсь, никто не узнает, что я имею хоть какое-то отношение к этому убожеству. Я такого не переживу. Но женщина она замечательная и чем-то похожа на вавилонянку. Видите ли, вавилонянки прекрасно вели торговые и хозяйственные дела…

Слова профессора потонули в общем гуле. Откуда-то донеслось слово «Полиция», женщины повскакали с мест, началось столпотворение. Выключился свет, стала тускнеть и электрическая жаровня.

На фоне всеобщего переполоха профессор продолжал невозмутимо цитировать Законы Хаммурапи.

Когда электричество зажглось вновь, Пуаро уже поднимался по широким пологим ступеням. Полицейские у входа отдали ему честь, он вышел наружу и свернул за угол. Там, прислонившись к стене, стоял дурно пахнущий красноносый человечек.

— Вот он я, командир, — заявил он озабоченным сиплым шепотом. — Ну что, я пошел?

— Да, действуйте.

— Чего-то фараонов вокруг до черта…

— Все в порядке. Они о вас предупреждены.

— Так чего, они встревать не будут?

— Не будут. Вы уверены, что сумеете сделать то, что от вас требуется? Пес огромный и свирепый.

— Мне он не страшен, — заверил человечек. — У меня тут кое-что припасено. Любой пес за мной хоть в преисподнюю отправится!

— В данном случае ваша задача — вывести его из преисподней, — уточнил Пуаро.

6

Ранним утром зазвонил телефон. Пуаро снял трубку.

— Вы просили позвонить, — услышал он голос Джеппа.

— Да, конечно. Eh bien[36]?

— Зелья нет. Нашли только изумруды.

— И где же?

— У профессора Лискерда в кармане.

— У профессора Лискерда?

— Что, не верится? Честно говоря, я и сам в растерянности. Он обомлел, глаза на лоб вылезли, твердит, что понятия не имеет, как они попали к нему в карман, — и я, черт возьми, думаю, что это чистая правда! Вареско легко мог в темноте подсунуть ему камешки. Никогда не поверю, чтобы Лискерд впутался в такие дела. Он состоит во всех этих высоколобых обществах и даже Британский музей консультирует, а деньги тратит только на книги, и то на такую рухлядь, что в руки взять противно. Нет, он сюда не вписывается. Я начинаю думать, что мы промахнулись — в клубе наркотиков никогда и не было.

— Были, друг мой, были, и как раз этой ночью. Скажите, а через потайную дверь никто не пытался выйти?

— Пытались, а как же. Принц Генрих Сканденбергский со своим конюшим — он только вчера прибыл в Англию. Ивенс, член кабинета, — трудно быть лейбористским министром, шаг в сторону — и пропал! До прожигающих жизнь министров-консерваторов публике дела нет — считается, что они гуляют на свои, но стоит лейбористу засветиться, как налогоплательщики встают на дыбы и начинают вопить про народные денежки — и где-то они правы. Последней была леди Беатрис Вайнер — она послезавтра выходит замуж за этого зануду, молодого герцога Леоминстерского. Не думаю, чтобы кто-то из них имел отношение к наркотикам.

— Чутье вас не обманывает. Тем не менее наркотики в клубе были и кто-то их оттуда вынес.

— И кто же?

— Я, mon ami, — мягко произнес Пуаро.

Он едва успел повесить трубку, из которой доносилось невнятное рычанье Джеппа, как в прихожей раздался звонок. Пуаро отворил парадную дверь, и в нее вплыла графиня Росакова.

— Не были бы мы, увы, такими развалинами, — воскликнула она, — этот ранний визит считался бы крайне неприличным! Что ж, я пришла, как было сказано в вашей записке. За мной, кажется, шел полицейский, но он может подождать на улице. Так в чем же дело, друг мой?

Пуаро галантно помог ей снять меха.

— Зачем вы сунули изумруды в карман профессору Лискерду? — осведомился он. — Ce n’est pas gentil ce que vous avez fait[37].

Графиня сделала большие глаза.

— Но я же хотела сунуть их в ваш карман!

— Ах, мне?

— Ну да. Я кинулась к столику, где вы обычно сидели, но свет не горел и я случайно сунула их в карман профессору.

— И с чего же вам пришла в голову мысль сунуть мне в карман краденые изумруды?

— Мне показалось — у меня ведь не было времени на раздумье, — что это наилучший выход.

— Вера, вы просто impayable[38]!

— Друг мой, посудите сами! Появляется полиция, свет по договоренности с нашими покровителями, которые не могут себе позволить попасть в неловкое положение, гаснет — и чья-то рука тащит со стола мою сумочку. Я успеваю ее схватить, но сквозь бархат чувствую внутри что-то твердое. Сую руку внутрь, определяю на ощупь, что это драгоценности, и сразу понимаю, кто их туда подложил!

— Вот как?

— Разумеется! Этот salaud[39], этот альфонс, это чудовище, эта двуличная, коварная змея, эта скотина Пол Вареско!

— Ваш компаньон?

— Да. «Преисподняя» принадлежит ему, и деньги в дело вкладывает он. До сих пор я его не выдавала — уж я-то умею быть верной! Но теперь, когда он меня хотел так подставить, поссорить с полицией, я молчать не буду! Я его выдам с потрохами!

— Успокойтесь, — сказал Пуаро, — и пройдите в соседнюю комнату.

Когда он открыл дверь, создалось полное впечатление, что маленькая комнатка до отказа заполнена псом. Цербер казался огромным даже в просторных интерьерах «Преисподней», а уж в маленькой столовой служебной квартиры Пуаро и подавно. Тем не менее рядом с ним уместился и давешний дурнопахнущий человечек.

— Пришли, как договаривались, командир, — сиплым голосом доложил человечек.

— Doudou![40] — завопила графиня. — Ангел мой!

Цербер забил хвостом по полу, но не тронулся с места.

— Позвольте вам представить мистера Уильяма Хиггза, — прокричал Пуаро под громовые удары Церберова хвоста. — Мастер своего дела. Во время сегодняшней tohu-bohu[41],— продолжал он, — мистер Хиггз выманил Цербера из клуба.

— Вы его выманили? — недоверчиво воззрилась графиня на жалкую фигурку собачника. — Но как? Каким образом?

Мистер Хиггз скромно потупил глаза.

— При дамочке объяснять неловко, но есть такие вещи, перед которыми ни один кобель не устоит. Пойдет за мной, куда захочу. С суками, понятно, это не пройдет, с ними надо по-другому.

— Но зачем? Зачем? — обернулась к Пуаро графиня.

— Специально натренированный пес, — протянул Пуаро, — может при необходимости часами носить в пасти разные предметы, пока не получит команду их бросить. Прикажите, пожалуйста, вашему псу выплюнуть поноску.

Глаза у графини полезли на лоб. Обернувшись, она что-то резко скомандовала.

Огромная пасть распахнулась. На секунду показалось, что оттуда вывалился язык…

Шагнув вперед, Пуаро поднял с пола пакетик, завернутый в непромокаемую прорезиненную ткань, и развернул его. Внутри был белый порошок.

— Что это? — резко спросила графиня.

— Кокаин. Вроде бы совсем немного — но жаждущие заплатили бы за него тысячи фунтов… Его тут достаточно, чтобы загубить не одну сотню людей…

Графиня затаила дыхание.

— И вы решили, что это я. Но это же не так! Клянусь, не так! Я, конечно, любила поиграть с драгоценностями, с bibelots[42], со всякими забавными вещицами — без этого не проживешь, сами понимаете. Собственно, почему бы и нет? Почему у одного должно быть больше, чем у другого?

— Вот-вот, и я так насчет собак думаю, — вставил мистер Хиггз.

— Вы не понимаете, что хорошо, а что плохо, — с горечью сказал графине Пуаро.

— Но наркотики — ни за что! — продолжала та. — От них страдания, боль, вырождение! Я ни малейшего понятия не имела о том, что мою чудесную, невинную, очаровательную маленькую «Преисподнюю» использовали в этих целях!

— Тут я с вами согласен, — снова подал голос мистер Хиггз. — Когда собакам на бегах колют допинг — это свинство, скажу я вам! Я бы на это ни за какие коврижки не пошел, уж будьте уверены!

— Но вы же сказали, что верите мне, друг мой, — умоляюще воззвала к Пуаро графиня.

— Ну конечно, я вам верю! Не зря же я потратил столько сил и времени, чтобы поймать настоящего наркодельца. Разве не я совершил двенадцатый подвиг Геракла и не вывел Цербера из преисподней, чтобы раздобыть улики? А все потому, что я не люблю, когда моих друзей подставляют, а это было именно так — в случае чего отвечать за все пришлось бы вам! Изумруды нашли бы в вашей сумочке, а если бы у кого-то, как у меня, хватило ума заподозрить, что пасть свирепого пса используется как тайник — eh bien, пес-то ваш, не так ли? Что с того, что он до такой степени признал la petite Alice[43] за свою, что стал выполнять и ее команды! Да откройте же вы глаза наконец! Мне с самого начала не понравилась эта юная леди с ее научным жаргоном и огромными карманами. Вот именно, карманами. До такой степени пренебрегать собственной внешностью для женщины неестественно! И она еще объясняла мне, что самое главное — сущность! Что ж, в данном случае сущность — это карманы. Карманы, в которых можно приносить наркотики и уносить изумруды. Поменять одно на другое легко во время танца с сообщником, которого она пыталась представить объектом своего исследования. Вот это прикрытие так прикрытие! Никто не заподозрит такую серьезную девушку, практикующего психолога с ученой степенью! Она может ввозить наркотики, приучать к ним своих богатых пациенток, может выложить деньги на ночной клуб и устроить так, чтобы им управляла некая дама, чье прошлое, скажем так, не совсем безупречно. Но она настолько презирает Эркюля Пуаро, что думает, будто его можно провести разговорами о гувернантках и нижних рубашках! Не на того напала. Свет гаснет, я быстро встаю и направляюсь поближе к Церберу. В темноте я вижу, как она подходит, открывает ему пасть и сует туда пакетик, — а сам незаметно для нее отрезаю лоскуток ее рукава.

И Пуаро театрально продемонстрировал искомый лоскут.

— Видите — ее твид в клетку. Я передам его Джеппу, пусть проверит, откуда он отрезан, а затем послушаем о том, как Скотленд-Ярд отличился.

Графиня Росакова в полном оцепенении уставилась на маленького бельгийца и вдруг испустила вопль, который бы сделал честь охотничьему рожку.

— А как же Ники, мой мальчик? Он этого не переживет… Или вы думаете, все обойдется? — добавила она после паузы.

— В Америке девушек много, — утешил ее Пуаро.

— И если бы не вы, его мать отправили бы в тюрьму, остригли, опрыскали всякой дрянью, посадили в камеру… Вы просто чудо!

Ринувшись вперед, она схватила Пуаро в объятия и расцеловала со всем славянским пылом. Мистер Хиггз одобрительно поглядывал на них, Цербер бил хвостом по полу.

Всеобщее ликование было прервано трелью звонка.

— Джепп! — воскликнул Пуаро, высвобождаясь из объятий графини.

— Пожалуй, мне лучше подождать в другой комнате, — сказала та и шмыгнула в дверь.

Пуаро направился в прихожую.

— Командир, — озабоченно просипел мистер Хиггз, — вы в зеркало-то гляньте, а?

Пуаро взглянул и отпрянул. Все его лицо было в слезах, губной помаде и румянах.

— Ежели это мистер Джепп из Скотленд-Ярда, так он все что угодно может подумать, — предупредил мистер Хиггз и, пока Пуаро под повторный трезвон лихорадочно пытался стереть с кончиков усов алые пятна, добавил: — А мне что делать? Тоже смываться? А пса куда?

— Если мне не изменяет память, — отозвался Пуаро, — Цербер вернулся в преисподнюю.

— Как скажете, — согласился мистер Хиггз. — Вообще-то он мне понравился… Но я таких не краду — в смысле для себя, — уж больно приметные — ну, вы меня понимаете. А уж на говяжью голяшку или там на конину никаких денег не хватит! Жрет небось как лев.

— От Немейского льва до укрощения Цербера, — пробормотал Пуаро. — Вот теперь все.

7

Неделей позже мисс Лемон подошла к своему работодателю с чеком.

— Простите, мосье Пуаро. Я могу это оплатить? «Леонора. Цветочный магазин. Красные розы. Одиннадцать фунтов восемь шиллингов шесть пенсов. Посланы графине Вере Росаковой, Центральный Лондон, Западная часть, Энд-стрит, дом тринадцать, „Преисподняя“».

Щеки Пуаро зарделись под стать красным розам. Он покраснел, покраснел до корней волос.

— Да, мисс Лемон, все в порядке. Небольшая… э-э-э… дань уважения… по случаю… Видите ли, сын графини только что обручился в Америке с дочерью тамошнего стального короля, на которого он работает. Насколько я помню, красные розы — ее любимые цветы.

— Совершенно верно, — подтвердила мисс Лемон. — Они в это время года очень дороги.

Эркюль Пуаро гордо выпрямился.

— Бывают случаи, — сказал он, — когда экономия неуместна.

Насвистывая какой-то мотивчик, он чуть ли ни пританцовывая направился к двери. Мисс Лемон уставилась ему вслед, позабыв о всех своих секретарских проблемах. В ней пробудились чисто женское любопытство.

— Боже мой, — прошептала она. — Неужто… В его-то годы! Быть того не может…

Примечания

1

Цербер (Кербер) — в древнегреческой мифологии страж подземного царства бога Аида, ужасный пес, у которого было три головы, на шее извивались змеи, а хвост заканчивался головой дракона с огромной пастью. Его Геракл должен был привести Эврисфею.

2

В целом (фр.).

3

Со вкусом одетая женщина (фр).

4

Светскую даму (фр.).

5

Одухотворенную (фр.).

6

Сущий ад! (фр.).

7

Пикадилли-Серкус — площадь Пикадилли в центральной части Лондона (круглая, с радиально расходящимися улицами).

8

Мой дорогой Эркюль Пуаро (фр.).

9

Милостивая государыня (фр).

10

Неплохо придумано (фр.).

11

Древние греки, чтобы умилостивить Цербера, вкладывали в руку умершему медовую лепешку.

12

Дорогой друг (фр.).

13

Согласно древнегреческому мифу, когда Эвридика, любимая жена замечательного певца и музыканта Орфея, умерла от укуса змеи, Орфей отправился за ней в царство мертвых, чтобы умолить бога Аида отпустить Эвридику на землю. Однако Орфей нарушил условие Аида — не оборачиваться и не смотреть на жену, и Эвридика навсегда осталась в царстве теней.

14

Исида — в древнегреческой мифологии сестра и супруга бога Осириса, богиня плодородия и сил природы, охранительница умерших.

15

Осирис — в Древнем Египте бог умирающей и воскресающей природы, покровитель и судия мертвых в подземном мире.

16

Тициан (Тициано Вечеллио, ок 1476–1576) — итальянский живописец, глава венецианской школы Высокого и Позднего Возрождения.

17

Брайтон — модный приморский курортный город на побережье пролива Ла-Манш в графстве Суссекс.

18

Шикарно (фр.).

19

Старого режима (фр.).

20

Страз — искусственный камень, имитирующий драгоценный; назван по имени изобретателя, французского ювелира Д. Ф. Страза (1700–1773).

21

Тиара — небольшая корона из драгоценного металла, вечернее женское украшение.

22

Голконда — государство в Индии на полуострове Декан, которое в XVI–XVII веках славилось добычей алмазов.

23

Баттерси — район в Лондоне к югу от Темзы.

24

Малышка Элис (фр).

25

Между нами (фр.).

26

Добропорядочного обывателя (фр.).

27

Уэст-Энд — западная фешенебельная часть Лондона.

28

Мой дорогой друг (фр.).

29

Ах, это (фр.).

30

Это моя душечка! (фр.).

31

Апаш (фр.) — хулиган, бандит, уличный грабитель.

32

Власяница — длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти, которую носили на голом теле религиозные аскеты.

33

Хаммурапи — царь Вавилонии (1792–1750 до н. э.), при котором Вавилония стала экономическим и культурным центром Древнего Востока.

34

Статья 25; перевод с аккадского В. А. Якобсона.

35

На самом деле это цитата из тех же законов Хаммурапи и передана она неточно. Закон (статьи 142–143) гласит: «Если женщина возненавидела своего мужа и сказала: „Не прикасайся ко мне“, дело ее должно быть рассмотрено в ее квартале, и, если она блюла себя и греха не совершала, а ее муж „гулял“ и очень ее унижал, эта женщина не имеет вины: она может забрать свое приданое и уйти в дом своего отца. Если она не блюла себя, „гуляла“, дом свой разоряла и унижала своего мужа, эту женщину должны бросить в воду» (перевод В. А. Якобсона).

36

Так что же? (фр.).

37

То, что вы сделали, не очень-то красиво (фр.).

38

Невероятны, уморительны (фр.).

39

Негодяй (фр.).

40

Душечка! (фр.).

41

Сумятицы (фр.).

42

Безделушками (фр.).

43

Маленькую Элис (фр.).

Content

Агата Кристи

Укрощение Цербера

Примечания