Диляра Тасбулатова

У кого в России больше?

© Тасбулатова Д., текст, 2016

© Gde Adelina, иллюстрации, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Предисловие

Вы держите в руках мою третью книжку – те, кто читал первые две, примерно понимают, о чем пойдет речь. Здесь я – так же, как и в первых двух, – беспрестанно пикируюсь со своей мамой (и, как правило, она побеждает), рассказываю киношные истории, скетчи о своих прогулках по родным Химкам и так далее.

Правда, у третьего «тома» есть существенное отличие: мне наконец разрешили (дозированно, правда) так называемую обсценную лексику. Каковую я использую не ради красного словца, а, как мне кажется, осмысленно: без нее великий и могучий неполон.

Есть и кое-что новое: став писателем (в кавычках или без, время покажет), я обыгрываю и эту сторону своей «деятельности»: интересно послушать, что говорит простой народ о моих байках. Парадоксально, но именно «простой народ» иногда понимает и юмор, и литературную игру тоньше, чем среднестатистический интеллигент.

Скажем, один веселый грузчик (вы прочтете о нем в главе о писателях и читателях) ловит все на лету: не грузчик, а литературовед какой-то. Вспоминается старый грузинский фильм, где в издательстве книги читал один человек: маляр. Все остальные без конца занимались интригами – читать им было некогда.

Вышли и рецензии на мои книжки: иногда смехотворные, порой – блестящие. Как, например, рецензия Дениса Драгунского, который, будучи интеллектуалом, почему-то высоко меня ценит. Другие рекомендуют взять мою книжку с собой в самолет или поезд: чтобы время пролетело незаметно.

Мне трудно судить о самой себе – но очевидцы свидетельствуют, что за чтением моих рассказиков время действительно летит незаметно.

И вот еще что: в третьей книжке я, уже более опытный писатель, постаралась убрать все лишнее и случайное – боролась, так сказать, за качество.

Возможно, я ошибаюсь, но мне самой третья книжка кажется сильнее двух первых.

И в заключение хочу выразить огромную благодарность художнице Gde Adelina, редакторам Алёне Варваниной (которая делала две мои первые книжки), редактору Ольге Яковлевой и Ольге Аминовой, начальнику отдела современной художественной литературы издательства ЭКСМО; и всем тем, кто поверил в меня, начинающего автора, и дал мне возможность выйти к читателю.

Ибо писать в соцсетях и издать книгу – две большие разницы, как говорят одесситы. Книга (благодаря большой работе издательства, остроумию и таланту художницы Аделины) представляет собой законченный продукт, в своем роде – произведение искусства, а не разрозненные записки.

Читатели и писатели

музыка – священна

литература – тоже

ну там типа театр и прочее.

А за юмор все время по морде, по морде

Красота спасет мир

Как-то президент РФ собрал у себя писателей: видимо, поговорить о судьбах русской литературы

…Если бы я была президентом, я тоже все время собирала бы писателей.

Куда-нибудь к себе на дачу.

И, к примеру, читала бы им свои байки.

И Толстому (настоящему, Льву Николаичу) пришлось бы слушать мои байки и кивать головой.

Но, положим, Лев Николаич, честный человек в принципе, взял и не пришел бы ко мне.

Или пришел бы, и байки ему, к примеру, не понравились бы.

И он откровенно об этом мне (президенту, учтите) заявил бы.

Как честный человек.

А я бы взяла его – и под микитки. И на Соловки.

Пришлось бы Льву Николаичу хвалить мои байки.

Представляю себе эту картину: Лев Николаич (опасаясь Соловков) говорит мне своим красивым баритоном:

– Хорошо-то как!!!! Просто моя «Война и мир» – полный ацтой по сравнению с этим!

А ему бы вторил Федор Михалыч (который уже знает, что такое каторга, и не дай бог опять загреметь – че ему стоит похвалить мои байки?).

Михалыч бы говорил:

– Красота спасет мир.

И, опомнившись, добавлял бы поспешно:

– Красота ваших баек, имеется в виду!

Опять же Чехов – ему тоже не очень-то хотелось бы на Соловки эти, и Чехов Антон Палыч тоже говорил бы:

– Учусь у вас, Диляра Керизбековна!

А я так вальяжно отвечала бы им:

– Ну-ну, господа! Не захвалите!

И тут приносили бы самовар.

Самовар бы приносил, скажем, Горький.

И раздувал бы его сапогом, окая.

Такие картины мнятся и снятся мне в полудреме.

Грубый окрик мамы – туши свет, ложись! – возвращает меня в суровую российскую действительность.

Рассеивается предутренний туман.

Исчезают великие тени.

Охохонюшки…

Аристократическое

Одна знаменитая писательница, которая любит посылать отборным матом своих же поклонниц, сказала обо мне, что я, мол, ярмарочный шут.

Мама заметила как бы вскользь:

– Она, наверно, аристократка: у нее все отборное – даже мат. А у тебя и мат-то простенький, так себе матерок – бля да бля… Простенький, как ты сама, матерок-то…

У кого в России больше

Поэт в России больше чем поэт

Один поэт (щас не помню фамилии) все время уверял, что в России у него больше.

Но ему поначалу никто не верил.

Говорили: вот прямо как в России – и сразу увеличивается? Так, что ли?

А он им отвечал, что сам поражается: стоит пересечь границу, как сразу – больше! Прям чувствует – всё больше и больше! На глазах прям растет.

Получается (говорили ему другие поэты, которые невыездные), у иностранцев у этих – меньше? У всех? Или только у поэтов ихних – меньше? Чем у наших?

И хотелось им в заграницу в эту, и в то же время боязно было – поедешь, а там еще возьмет да уменьшится, а потом может вообще не увеличиться… Хрен его знает, таинственная это вещь – физиология.

Но поэту этому верили: у него как-то так удачно все получалось: там – меньше, здесь – больше.

И никаких сбоев.

Но тут рухнули все препоны и рогатки, железный занавес грохнулся с лязгом и скрежетом, и поэты, даже те, что страшно опасались, что станет меньше, осторожно пересекли границу.

Не без трепета, так сказать.

С одной стороны, заграница эта манила: витрины там, проститутки в свободном доступе, тряпки, джинсы всяческие…

А с другой…

Ну, вы понимаете… Страшно.

Но все же как-то преодолели, джинсы и проститутки победили: да и русский человек – отчаянный, сами знаете.

Тем паче – русский поэт.

Один мне сам признавался: думаю, ну и фиг с ним! Пусть вообще хоть исчезнет! Зато на мир погляжу! А то этот мой Мухосранск осточертел: одно и то же, одно и то же… Жена его, правда, рыдала: как на войну провожала; всё причитала, что у нее тут только-только расцвет ее женской жизни настал (поэт завязал перед этим месяца за два), а тут опять такая напасть – будет теперь меньше. Но он ее заверил, что лучше меньше, да лучше. Плюс пообещал косметики привезти.

С тем и отправился.

Другой, тоже поэт, особо въедливый, в этой загранице познакомился с тамошними поэтами и как-то так ловко заманил их в баню. Хотя вроде у них не принято: могут подумать типа клеится. Но он заверил их – намеком – что, мол, вообще в прошлом году про такое услышал, что бывает между мужчинами.

И так по-русски, с таким задором, с обезоруживающей улыбкой Гагарина, прокричал:

– Пойдем (говорит им) в баню! Русские поэты всегда, как только познакомятся, всех сразу приглашают в баню! Пушкин постоянно всех в баню звал, прямо с утра – едва кофию напьется, нервничать начинает: не опоздали бы его друзья-поэты в баню. Любой пушкинист вам это подтвердит, мол… Не говоря уже о Лермонтове: он и стрелялся-то оттого, что этот Мартынов зачем-то тоже пришел в одну с ним парную, не будучи поэтом. Мандельштам и Пастернак, хотя они условно русские, вообще из бани не вылезали… Ну и тэ дэ…

Ну, те и поверили.

И пошли.

Этот, который въедливый, сильно опасался, что тот, который и раньше все время туда-сюда, по заграницам, наврал, что в России у него больше. Ну а смотреть в бане, у кого там как, неловко все же, еще че подумают…

И потом баня не бордель все же, сами понимаете: что там больше-меньше в спокойном состоянии, черт его разберет.

Ну, и этот поэт так и не понял ничего.

Вернулся в Россию в полном недоумении.

И сам запутался: ощупывал себя, в зеркало пялился. Один раз жена его за этим занятием застала и по своей мещанской ограниченности разрыдалась.

В общем, вопрос так и остался открытым: больше или меньше, так никто и не понял.

…С тех пор поэты всё ездят туда-сюда и уже вроде как и не боятся: вроде все на месте, ни больше ни меньше.

Но того поэта, который первым взял на себя эту миссию – отмерить, где у кого больше или там меньше, уважать не перестали.

Все же это был подвиг: взять и поехать в заграницу эту проклятую второй раз, зная, что там будет меньше.

И – не испугаться.

Злые языки утверждают, что это никакой не подвиг, а просто там джинсы дешевле и вообще…

Но мы-то знаем, что это не так.

Что поэт себя буквально на алтарь истины положил (клал – слово некрасивое какое-то) – чтобы потом сказать с полным пониманием великой миссии Поэта и Гражданина:

У ПОЭТА в России – БОЛЬШЕ!

И я прошу злопыхателей и пр. не беспокоить!

Истина воссияла.

В России – больше.

И точка.

Псевдоним

…Был у меня в одной газетенке такой псевдоним – Маня Небесная.

Колонку им писала.

На «аватаре» там была старуха лет так девяноста: страшная, старая и стервозная.

Многие мне пересказывали эти колонки и говорили:

– Во бабка сволочь!

А я отвечала:

– И где они ее откопали?

А они тогда говорили:

– Но бабка иногда в тему жжот… Хотя сволочь однозначно.

Сухой закон для кенгуру

Я как-то сказала маме:

– Байки писать выгодно: вот в Австралию пригласили.

Мама – тут же:

– Может, они думают, что ты сумчатая?

– В своем роде: я могу свободно пронести бутылку водки на себе.

– Так кенгуру водку на себе проносят?

– Ну да, австралийцы их научили, когда там сухой закон свирепствовал.

Смех без причины

Как-то после вечера в кафе, где я читаю свои байки, я похвасталась маме, что все сильно смеялись.

А мама и говорит:

– Ну не такая уж ты и толстая, чтобы все время смеяться. Посмеялись немного, и хватит.

– Да они не над толщиной!

– А над чем? А, у тебя чулок поехал – стрелка, смотри. Ну, над этим тоже вроде долго не будешь смеяться. Так, хохотнул, и всё.

– Мама! Они смеялись над моими рассказами!

– Да? Вот это удивительно. Людям вообще палец покажи – и они хохочут.

Не продается вдохновенье

Как-то мне за мои байки предложили деньги.

Я хотела закричать: не продамся!

Но тут вошла мама и спросила меня с коварной ухмылкой:

– А за квартиру-то три месяца не плочено!

И я скорбно согласилась:

– Хорошо, пусть покупают… меня…

Мама говорит, что у меня был вид элитной проститутки, которую из-за возраста выгнали зарабатывать на улицу.

Король и шут

Один интеллектуал и очень талантливый человек написал мне в чате, что мои байки лучше, чем мои статьи про кино.

Мама – тут же:

– Допрыгалась?

Вспомнилось, как мой друг, тоже жутко умный, спросил меня, кем бы мне хотелось быть – шутом или королем?

– Конечно, шутом! – ответила я.

– Конечно, королем! – сказал он о себе.

Мама на это сказала:

– Интересно, тест такой есть – кем бы вы хотели быть: матерью короля или матерью идиота?

Иван Основной

Взяли у меня как-то интервью.

Спросили, в частности, как ко мне относятся остальные писатели.

(Наверно, думали, что я скажу – завидуют.)

На что мама сказала:

– Конечно, завидуют. Они же – остальные, а ты – основной. Ты и псевдоним себе такой возьми – Иван Основной. Будет еще лучше, чем Захар Прилепин.

Швабру мою не видели?

В прошлом году у меня была презентация моей первой книжки – на книжной ярмарке.

В подсобке стенда ЭКСМО, где у меня лежало пальто и сумка, сидели шикарные гламурные юноши из издательства: наверно, пиарщики.

Когда я туда сунулась, они посмотрели на меня с немым вопросом – типа – а вам-то что здесь, женщина, нужно. Думали, наверно, уборщица.

Ну, я им и говорю:

– Я тут свою швабру забыла, не видели вы тут мою швабру?

Вспомнила, как попросилась к философу Аронсону на его лекции в одном институте: мол, переоденусь уборщицей, чтобы пустили. На что Аронсон сказал, что мне и переодеваться не нужно.

Фауст и Мефистофель

Некая дама, как бы образованная, в редакции одного глянца, где я недолго служила, как-то в коридоре прижала к стене наборщицу текстов, типа машинистку, и закричала ей в ухо:

– Вы знаете, кто перевел «Фауста»?

Машинистка, нищая многодетная мамаша, робкая, как Акакий Акакиевич, испуганно вжималась в стенку.

Тут я мимо проходила и говорю:

– Через дорогу?

Машинистка оторопело спросила:

– Мефистофель?

Нобелевское патриотическое

Вручение Нобелевской Светлане Алексиевич сильно расстроило писателей-патриотов

А я вот что думаю по этому поводу.

Нобелевку должны давать по очереди.

Очередь надо занимать с утра.

Вот наши патриоты занимали, написали ручкой номер на руке, а их оттеснила какая-то наглая тетка.

– Наверно, прикинулась инвалидом со справкой, – сказала мама.

– Вот так всегда, – продолжила мама, – зазеваешься в очереди, и уже какая-то тетка получает или водки пять бутылок в одни руки, или какую-то там премию. Типа Ленинского комсомола.

Читатели и писатели

Один начинающий писатель (то бишь я) однажды выпивал с одним начинающим читателем (строителем Лёхой, хорошим человеком).

Лёха прочел пока одну книгу, «Робинзона Крузо»: читать он в принципе не любит.

– Как писатель я – начинающий, – сказала я.

– Как читатель я тоже, – сказал Лёха. – И еще неизвестно, начну ли когда-нибудь.

Помолчали.

Каждый думал о своей будущей судьбе начинающего читателя и начинающего писателя.

Первым нарушил молчание Лёха:

– Как читатель я – Пятница.

– Как писатель я – тоже, – грустно сказала я.

– Как ты думаешь, сколько нужно времени, чтобы перейти от начинающего читателя к начинающему писателю? – как-то тревожно спросил Лёха.

– Это происходит неожиданно, – сказала я глубокомысленно.

– Если честно, пока у меня нет позывов, – откровенно признался Лёха.

Вновь помолчали.

Лёха вдруг опять встрепенулся:

– А бывает так, что если ты читатель, и уже не начинающий, то все равно никогда не станешь писателем, даже и начинающим?

– Бывает, – сказала я еще более глубокомысленно. – Но со временем, – прибавила я наставительно, – любому читателю все равно захочется стать писателем.

– Так что, – с отчаянием проговорил Лёха (который, повторюсь, читать не любит), – придется мне становиться читателем? Так, что ли?

– Чтобы со временем стать писателем – начинающим?

– Нет, не начинающим! – вдруг сказал Лёха, и дьявольский блеск тщеславия заиграл в его зрачках.

– А зачем? – задала я отрезвляющий вопрос.

Лёха, красивый тридцатилетний парень, понурился и говорит:

– Бабы не любят…

– Так и писателей не любят! – беспощадно припечатала я.

– Да?! – спросил Лёха обрадовано. – А я-то думал… Ну, тогда не буду я ни читателем, ни писателем – ни начинающим, никаким! Останусь строителем-ремонтником!

И мы добили водку, говоря уже исключительно о его бабах.

А Петровичу?

Кстати, сосед тоже против Нобелевки для Алексиевич.

– Да что ж такое-то?! – возмущается сосед. – Дали какому-то Алексеичу. Еще бы, блять, Петровичу дали!

Фоменко – сила

Заходил сосед, человек с какой-то злонамеренной наклонностью к философии и такой непроходимый дурак (говорит, к примеру, что раз за доллар больше рублей дают, значит, рубль, наоборот, поднялся), что мама его подозревает в недюжинном уме (шифруется, говорит мама).

По делу заходил, в общем.

Увидав на столе мою книжку, сказал:

– Ты, штоле, написала?

Я потупилась:

– Выходит, так.

– Все равно до Фоменко тебе далеко – вот он наконец понял, что Рим младше Москвы. Уважаю.

– Далеко, – легко согласилась я.

– А че такая маленькая – книга-то? (спросил сосед, поняв, что я на него все равно никогда не обижусь, как бы он ни поддевал).

– На бо́льшую мозгов не хватило. Ее зато можно читать в поезде или типа в туалете. Так обо мне и пишут – читать, пишут, можно где попало типа поезда или метро. Про туалет, правда, стесняются писать почему-то, хотя между строк чувствуется.

– В туалете нельзя, – произнес сосед весомо. – В туалете все силы своего воображения надо направить… ну, сама понимаешь.

– В туалете, наверно, Фоменку лучше, – предположила я.

Сосед не обиделся, а неожиданно согласился:

– Ну да. Способствует. А от твоей точно запор будет.

На этих словах в кухню зашел мой кот Марсик и почему-то свирепо посмотрел на соседа.

– Не укусит? – боязливо подвинулся сосед.

– Нет, – сказала мама, до того молчавшая. – Но наделать может (что неправда, но соседа мама этого недолюбливает).

– Чего наделать? – испуганно спросил сосед.

– Делов, – сказала я. – Разных. Он Фоменку почитывает.

– Да ну? – в ужасе спросил сосед.

– Диля ему зачитывает самые интересные куски, – сказала мама. – Про Рим и Москву.

– Вот видите! – торжествующе сказал сосед. – Что я говорил! Фоменко – сила!

– Почти как пурген, – фыркнула мама.

Сосед опять совсем не обиделся и говорит:

– А то!

И пошел к выходу.

Марсик его проводил – но не как дорогого гостя, а типа выпроводил.

– За тебя обиделся, – сказала мама.

– Просто ему Фоменко не нравится.

– Видимо, – подытожила мама.

О вреде чтения

Бабыра вот тоже, когда ей мама похвасталась, что у меня книжка вышла, решила, что я написала руководство какое-то. Типо методичку.

Так и сказала:

– Я, говорит, тоже писала в молодости методички – как макулатуру комсомольцам собирать.

– А че ее собирать-то? – сказала мама. – У нас в подъезде лежит выброшенных сто томов Донцовой – вот комсомольцам и подспорье.

– Ну да, – согласилась Бабыра. – Один как-то принес собрание сочинений Ленина, разрозненные тома без обложки – хотел под шумок сдать как макулатуру.

– И?

– Из комсомола поперли.

– Так ведь и правда это была макулатура, – задумчиво сказала мама.

Верный ленинец Бабыра почему-то не обиделась и говорит:

– А кто его знает – макулатура или не макулатура? Никто ведь не читал это собрание.

– Почему? – возразила мама. – Один наш знакомый, доктор марксизма-ленинизма, прочитал всё – от корки до корки.

– И что потом с ним было?

– Жена в дурдом сдала. Как раз когда он последний том добивал, и его сразу приняли. Хотя там тоже конкурс типа тендер. Кто кого безумнее.

Бабыра перекрестилась:

– Я ж говорю, читать вредно.

– Зато писать полезно, – сказала мама. – Диля спокойнее стала – сидит себе тихо и что-то там пишет. Меньше ругается.

– Ленин тоже все время что-то писал, – неожиданно сказала Бабыра. – А потом сделал революцию. Войну дворцам и мир хижинам объявил.

Тут даже мама застыла с открытым ртом.

Дерсу Узала и Ким Ки Дук

Готовя этот том (что вы в руках держите), встретилась с редакторшей – новой уже, тоже молодой и красивой.

Редакторша (раньше она меня не видела) говорит мне:

– Ой, а вы ничего себе так. Даже вблизи.

– ?!

– Слишком много рассказов про толщину и что вы – вылитый Дерсу Узала.

– Мне еще говорили, что я похожа на Ким Ки Дука, когда без косметики.

– Кто без косметики – Ким Ки Дук?

– Ага. Совсем перестал краситься: из благородства. Чтобы я на его фоне лучше выглядела.

– У нас с вами всего полтора часа: на троллинг нет времени.

– Ладно, ладно, молчу.

Графоман

Ехала в такси.

Ругала власть.

Таксист спросил, не депутат ли я (???).

Потом сказал, что если я такая умная, могла бы создать рабочие места.

Я сказала, что создала.

Для корректоров, редакторов и художников.

– А вы кто? – спросил таксист.

– Графоман, – говорю.

– А че они тогда с вами носятся?

– Сама удивляюсь.

– Вот видите, а вы ругаете власть – а ведь наша власть даже графоманам, таким как вы, помогает.

Ну, я и развела руками.

Человек – это звучит гордо

Один мой молодой алма-атинский родственник, типа троюродный брат, похвастался своему дяде-аксакалу, что я типа писатель.

Аксакал затребовал подтверждения.

Брат дал аксакалу мою книжку.

Аксакал был потрясен, сказав, что не ожидал, что в Москве смеются над такой чепухой.

Но поскольку аксакал ценит Горького, брат ему сказал, что вот, мол, Диля тоже ведь пишет про «босяков».

Аксакал произнес задумчиво:

– Горький сказал, что человек звучит гордо, а у Дили человек звучит как-то так не очень гордо. Можно сказать, совсем даже и не гордо…

Брат ему возразил, что, мол, с тех пор как человек звучал гордо, босяки в России сильно изменились.

Тогда аксакал сказал задумчиво:

– Они и в Казахстане изменились.

– Ну, вот видите! – сказал брат.

– Но не до такой же степени! – возразил аксакал.

Два рассказа о литкритике Василии

I. Литературные чтения

Этим летом мама попала в больницу, и я ее каждый день навещала. А во дворе больницы есть курилка, где мужики заседают – кто с поломанной ногой, кто с рукой, а кто и с головой забинтованной. И вот, разговорившись с ними, я пообещала им назавтра принести свои рассказы (книжка тогда еще не вышла): вслух почитать.

На следующий день, как и обещала, захожу со своими листочками в палату на семь человек, а там всего один остался – с сильным переломом, и около него мамаша его сидит.

– А где (говорю) мои слушатели?

– Выперли их всех (сказал он мрачно).

И тут, с опаской взглянув на мамашу, произнес осторожно:

– В смысле выписали…

Мамаша замахнулась на своего сына-инвалида и говорит:

– Выписали, ага. Как же. Выперли за пьянку! У, ирод! (Она опять замахнулась на сына.)

Тут в палату зашел полуголый мужик и говорит:

– Зато вот меня взяли. Меня Василием зовут (он галантно ко мне наклонился). У меня – видите – ребра сломаны: а я в очереди стоял. И вот дождался. И все благодаря вам!

Я удивилась: при чем тут я?

А Василий говорит:

– Они все утро кричали: щас писательница придет, рассказы будет читать! И по этому поводу бутылку припасли. Но не дождались вас и сами выпили. А тут пришел главврач и сказал, что ему тут пьяные не нужны. Они стали оправдываться, что ждут писательницу, а главврач покрутил пальцем у виска, сказав, что Донцова по палатам не промышляет, и всех выпер. Честно говоря, я им тоже не верил: а оказывается, вы и правда пришли.

Мамаша инвалида посмотрела на меня внимательно и говорит:

– Вы че, и правда этим алкашам свои рассказы хотели почитать?

Я кивнула.

– Про че рассказы-то хоть? Про любовь они не любят…

– Да не, не про любовь. Скорее, про жизнь.

Инвалид со своей кровати тут же откликнулся:

– Вы же говорили, что там и про пьянку будет?

Мамаша поджала губы и говорит:

– Все ясно. Одна шайка.

Василий вдруг говорит:

– Оставьте мне почитать. Я книги люблю. Пикуля всего прочитал.

Я говорю:

– На Пикуля я мало похожа.

– Эт точно (произнесла мамаша с презрением, окинув меня взглядом).

– Разберемся (сказал Василий). Я вам завтра верну ваши рассказы.

II. Пушкина жаль

Назавтра я, посетив маму, пошла к Василию забрать свои листочки. И у нас с Василием состоялся такой разговор.

Василий, которому «Иваныч зачем-то ребра поломал кочергой на даче после пяти бутылок беленькой», встретил меня холодно.

– Ну как? – спросила я из чистого любопытства, поняв по его виду, что мои рассказы не произвели на него особого впечатления.

– Если честно, – сухо произнес Василий, – так себе. Не понравилось. Пикуль лучше пишет.

– С Пикулем, конечно, мне трудно тягаться, – согласилась я.

– В том-то и дело! – вдруг обрадовался моей скромности Василий. – Пикуль, он пишет… ну… в общем… ну… как это сказать?

– Возвышенно? – подсказала я.

– Во! Серьезно он пишет, про исторических персонажей всяких там, царей и прочее. А вы про каких-то алкашей типа Иваныча, который мне ребра зачем-то переломал. А этот Колян ваш – вообще какой-то несусветный (он так и сказал – «несусветный»). Че ему надо-то? Какую-то херню несет, разве что не дерется, как Иваныч… Философ, ептить… Кому это надо – еще и читать про это? Такого и в жизни навалом. Я вот и фильмы не люблю про деревню – ну ее! Все пьяные и дерутся: что хорошего-то? Я вот механик, на работе меня уважают, даже бригадиром одно время был. Сам я не сильно пьющий и этого беспредела не люблю… А у вас, к примеру, соседи зачем-то подрались в день рождения Пушкина. Мне даже Пушкина стало жаль – как и участковому, про которого вы пишете: я все внимательно прочитал, я человек обстоятельный. Прав участковый: могли бы хотя бы в его день рождения драться не так сильно или вообще не драться. Безобразие!

– Ну, хоть что-то понравилось? – спросила я с робкой надеждой (кстати, я не смеюсь, мне важно, чтобы простому человеку было понятно).

– Одна вещь, – сказал Василий задумчиво. – Про этого министра, который хуй запретил. Я даже вслух прочитал: все смеялись, хотя (Василий покосился на кровать у окна, где дремал какой-то старик, и перешел на шепот) – Лексеич серьезную операцию перенес, и лет ему немало…

Тут при упоминании своего имени проснулся старик Лексеич и сказал:

– Про министра – прально! То, что водка подешевела, – это хорошо, а вот что слово запретили – эт как? Правильно написали! Надо запаковать в конверт и в министерство это выслать! Или прямо Путину! Что, Путин, штоле, не матерится? Уверен, что матерится, и еще как! Наш человек!

– Он все больше намеками, – сказала я. Вместо этого слова говорит про половые органы дедушки. Или иногда – бабушки.

– Не слыхал, – сказал Лексеич солидно и с какой-то даже обидой за Путина. – Правда, и мата от него не слыхал. Может, он только между своими?

– А у вас есть рассказы про Путина? – спросил Василий.

– Есть. Но такие… критические как бы… Типа иронические. Как, помните, у Зощенко Ленин ел чернильницы…

Василий рассердился:

– Как это можно есть чернильницы? Чушь какая-то! Не смешно. Человек государством руководит, а вы смеетесь. Нехорошо.

Тут пришла медсестра и говорит:

– Ложитесь. Штаны снимайте. Уколы делать будем. А вы, женщина, рассказывайте в другом месте о том, кто ест чернильницы, а кто – нет (она слышала конец разговора). Больница – дело серьезное. Шутить будете дома.

Депардье против тунеядцев

«Белорусские тунеядцы» (вон почему-то Депардье на них ополчился, поддержав закон об их штрафовании) звучит так же абсурдно, как, например, «туркменские водолазы».

– «Казахские графоманы» звучит более органично (сказала мама и посмотрела на меня выразительно).

Приключения красного чемоданчика

Ехала в маршрутке – с красным чемоданом.

Чемодан я поставила впереди, около шофера, – так он и стоял, одинокий бесхозный красный чемодан.

Тут зашла активная тетка и говорит:

– Чей чемодан?

– Мой, – сказала я.

– А в нем что?

– Книги.

– Какие еще книги? – спросила тетка подозрительно.

– Одинаковые.

– Одинаковые книги в одном чемодане?

– Ну да, – сказала я. – Хотите покажу?

– Давайте, – сказала тетка.

Я открыла чемодан, и тетка увидела три мои одинаковые книги.

– А зачем одинаковые? – спросила она в недоумении.

– А вдруг у них есть какое-то отличие? Вот я их и сверяю.

Тетка как бы незаметно покрутила пальцем у виска.

Потом спросила:

– А про что книги-то?

– Про разное.

– Одинаковые книги про разное? – спросила тетка, явно довольная тем, что поставила меня в тупик.

– Но это же лучше, чем разные – про одинаковое, – произнесла я раздумчиво-философски.

– Не спорю, – вдруг согласилась тетка. – А кто такая эта Диляра Тасбулатова?

– Черт ее знает. Наверно, тетка – судя по имени.

– А может, дядька? – вдруг сказал парень рядом со мной. – А косит под тетку. У меня приятель пишет женские романы и посылает их в разные редакции под именем Шэрон Джонс. Но до Диляры Тасбулатовой фиг додумаешься: наверно, это все-таки настоящее имя.

Тетка говорит:

– Для настоящего это имя тоже какое-то дикое, особенно фамилия. А вот имя я такое даже слышала – у нас в парикмахерской была уборщица Диляра.

– Не Тасбулатова? – спросила я.

– Не-а. Алиева, кажется.

– Может, это ваша уборщица и написала эти книги? – спросил парень.

– Не исключено. Она вообще была какая-то странная. Потом уволилась.

– Точно она, – сказала я. – Она для того и уволилась, чтобы писать. Там, кстати, много про уборщиц всяких и консьержек. Про алкашей тоже есть.

– Фи! – сказала тетка. – И зачем такое читать?

– А вы про что любите читать? – спросила я.

– Про любовь, – убежденно сказала тетка.

– А я – фэнтези, – сказал парень. – А вы – про алкашей и уборщиц? – обратился он ко мне.

– Исключительно. Про любовь мне неинтересно.

Тут тетка завопила, что проехала свою остановку, и вышла.

Парень покосился на меня и сказал:

– Я вот тоже про любовь не люблю. Скучно.

И тоже вышел.

Колян и Анджелина Джоли

Продавщицы в магазине попросили мою книжку.

Я говорю:

– Боюсь вам давать. Зайдет Бабыра или Люба, вы им покажете, и они обидятся.

Продавщица Нэля говорит:

– А они тут при чем?

– Так книжка-то про них!

Нэля (разочарованно):

– А я думала, про знаменитостей – вы же вращаетесь.

– Из знаменитостей там только Колян, – сказала я.

Нэля сказала мягко:

– Ну он же только у нас тут знаменит, на раёне? Пару домов его знают?

– Нэль, ну не пьет так Анджелина Джоли, что я могу поделать?

Нэля (с загоревшимися глазами):

– Вы и с ней знакомы?

– Она мне кивнула как-то, идя по Красной лестнице в Каннах. Но мама говорит, что это она не мне кивнула, а всем.

Нэля вдруг (как-то даже с вызовом и с обидой за меня):

– Конечно, вам кивнула! Вы же, наверно, известный журналист плюс писатель. Почему бы ей вам не кивнуть?

На книжной ярмарке

I. Добрый дяденька

Пошла намедни на Non-fiction, ежегодную книжную ярмарку. Но платить-то неохота за вход: я туда часто наведывалась, чуть ли не каждый день.

Ну, я тогда писклявым голосом говорю охраннику:

– Я писатель, дяденька, я писатель, дяденька. Дяденька, пропустите писателя.

А дяденька, не будь дурак, говорит:

– А чем докажешь?

Я вынимаю свою книжку и продолжаю пищать:

– Вот книжка моя, вот книжка моя, я писатель, дяденька, пропустите, дяденька…

А он мне:

– А почем я знаю, что это твоя?

Тогда я прикладываю фото на книжке к своей физиономии (сильно помятой после вечеринки накануне):

– Вот она я!

– Эт не ты! – говорит охранник. – Тут симпатичная, а ты не… (он запнулся) не такая!

– Я с похмелья, дяденька, я с похмелья, дяденька, – опять запричитала я.

Тут он говорит:

– А книга про че? Кулинарная?

– Про напитки книга.

– Как водку, штоле, трескать? Так это и без тебя известно!

– Не, я по науке трескаю.

– Поэтому на свою же фотку до полдня непохожа?

Однако пропустил – добрый оказался дяденька.

II. Букер и Нобель

На этой же книжной ярмарке встретила знакомого кинопродюсера.

Он мне и говорит:

– Покажи, че купила.

Я открываю сумку, а там моя книжка.

– Вот бы не подумал, – говорит он.

– Что я алфавит знаю? Выучила, пока мы не виделись: мы же лет пять не виделись? Достаточно, чтобы алфавит выучить. Хотя, конечно, сложно было – пять лет не срок. Теперь вот учусь им пользоваться.

Он мне в тон:

– Через пять лет Букера получишь: к тому времени будут давать за знание алфавита.

– К тому времени будут Нобелевскую за это давать. Ты, главное, не забудь алфавит-то.

– Мне-то он зачем? – говорит продюсер. – Я же деньги достаю, мне алфавит необязательно. А ты книжку написала про то, как алфавит не забыть?

– Типа того.

– Ну, давай я у тебя ее даже куплю.

– Сможешь деньги пересчитать? Не забыл, как это делается?

– Ты мне поможешь: потом вместе Нобелевскую получим. То есть ты Нобелевскую, а я Перельмановскую.

Вот так и поговорили.

Два рассказа об одном кафе

I. Романсы и финансы

Зашла в одно кафе: думаю, договорюсь наконец о своем «концерте» (я ведь иногда читаю свои скетчи в кафе).

За полгода до этого я тут была и подарила директрисе свою первую книжку.

Но директрисы на месте не оказалось, зато со мной поговорил гардеробщик: он сидел и читал книгу, а в кафе было всего трое посетителей – какие-то мужчины, которые громко говорили об НДС, и я.

Гардеробщик сказал мне:

– Вы романсы, штоле, поете?

Грузчик, который сидел рядом, мрачно сказал:

– Романсы поют финансы.

– Я иногда тоже пою романсы, – сказала я. – Если, к примеру, выпимши.

– Выпимши нельзя, – сказал грузчик. – У нас директриса строгая.

– Я пою дома в одиночестве. Мама меня за это ругает: говорит, при мне – ладно, пой, черт с тобой, но гостей своих не мучай. Разбегутся.

Гардеробщик, который все время читал толстенную книгу, обернутую в газету, внимательно посмотрел на меня:

– У нас и так мало посетителей, а вы еще хотите, чтобы последние разбежались?

– Ладно, петь не буду, так и быть.

– А что будете делать?

– Читать свои рассказы (я скромно потупилась).

– РАССКАЗЫ? (гардеробщик посмотрел на меня как на сумасшедшую) Да если бы сам Михал Афанасьич ожил, никто бы и его не слушал!

Я сразу догадалась, что именно читал гардеробщик, и спросила его:

– Булгакова читаете?

– О нем, – сухо сказал гардеробщик. – Мариэтты Чудаковой исследование: интересно написано.

– А кто такой Михал Афанасьич? – спросил грузчик.

– Писатель, – хором сказали мы с гардеробщиком.

– Писателя точно слушать не будут, – убежденно сказал грузчик.

Гардеробщик тяжко вздохнул и сказал:

– Культура вапще упала ниже плинтуса. Все пялятся в свои телефоны.

– У меня рассказы о некультурных людях: про таких Чудакова не пишет.

Гардеробщик опять посмотрел на меня с недоумением:

– Вы что, думаете, некультурные люди будут слушать рассказы о себе самих?

– Случается.

Вдруг грузчик говорит:

– Как раз некультурные, типа меня, и будут. А культурные вапще слушать не умеют – только себя и слышат.

Гардеробщик окинул нас обоих высокомерным взглядом.

II. Ленин в октябре

На следующий день я опять пошла в это кафе и уже застала директрису. В прошлый раз она подумала, что я собираюсь с эстрады читать свои женские излияния или, того хлеще, чужие рассказы, типа Задорнова, и испугалась.

На сей раз директриса была гораздо дружелюбнее:

– Почитала. Смеялась. Делайте здесь свои концерты.

И ушла.

Гардеробщик тоже сменился: этот, в отличие от вчерашнего интеллигента, оказался, хотя и тихоня с виду, сталинистом (я краем уха слышала, как он с кем-то говорил о Сталине с большим пиететом).

Сталинист спросил:

– А что за концерты?

– Отрывки из пьесы о Сталине: «Сталин в ноябре» называется – по типу «Ленин в октябре».

– А почему Сталин – в ноябре, если Ленин – в октябре? – спросил гардеробщик.

– Странный вопрос: у них же вахтенный метод был. Как у вас с вашим напарником.

– А! (сказал гардеробщик бесцветным голосом, не улыбнувшись и не удивившись).

Зато грузчик пришел в восторг.

– Здо́рово! – закричал грузчик. – Приду послушать! Ха-ха-ха – Сталин в ноябре!

Гардеробщик посмотрел на него недоуменно и вдруг говорит:

– Скоро же декабрь – может, тогда «Сталин в декабре»?

Грузчик чуть не умер со смеху.

А я сказала:

– Дельное предложение! Подумаю. Спасибо вам.

М + Ж

Старая Лолита

Звонит моя подруга Оля и вдруг спрашивает (она любит вот так сразу, без предисловий, о «насущном»):

– Как думаешь, «Лолита» – роман коммерческий? Или отчасти коммерческий?

Я цитирую:

– «Я смотрел на нее, старую, беременную, оскверненную другим» и… ну, там дальше не помню дословно: и в его, извините, душе поднималась любовь.

– Это ты про Гумберта?

– Нет, это мне поклонник написал в чате, Оль.

– Ну ты же не беременная, хотя и старая.

– Он думал, что беременная.

– А ты худей, – совершенно серьезно сказала Оля.

Пара слов

Рассказываю Феликсу Дектору, что один тип, богатый при этом, говорит мне:

– Дай мне две тыщи баксов…

Феликс говорит:

– В мое время мужчины ограничивались первыми двумя словами.

Эт самое

Пошла однажды покупать специи – на ближайший рыночек к знакомому парню-узбеку: у него отличные травы.

Парень молодой, лет эдак двадцати.

Спрашиваю, есть ли травы для шашлыка.

Он вдруг мрачнеет и вкрадчиво спрашивает:

– А под шашлык водку пить будете?

Я говорю:

– Возможно. А что?

Он еще больше мрачнеет:

– Водку сначала, потом… это… драка может быть… И потом… Мне неловко говорить об этом… Вы женщина уже такая… не девочка уже (тактично говорит он), но…

Я, конечно, догадываюсь, о чем он, но делаю вид, что не понимаю.

– Ну и что, что не девочка? Что я могу сделать, выпив, к примеру сказать, водки?

Он, потупившись, говорит:

– Здесь такие женщины… Ну, они водку пьют… Да… Дерутся потом, матерятся… Эт самое… И… (наклоняется ко мне и шепчет):

– Могут даже… эт самое… с мужчинами… эт самое… Пьяные же… не понимают…

Я говорю:

– Нет! Что вы! Это ни-ни… Муж, говорю, следит: мы пьем с девушками только, и при закрытых дверях: муж следит. Он и разливает: по чуть-чуть… Чужие мужчины в это время не допускаются… Всюду, говорю, охрана, всё строго… По шариату не положено…

У него глаза на лоб:

– По шариату вапще женщинам пить нельзя!

И тут я, не моргнув глазом:

– Щас шариат переписали малость: сто грамм в день можно! Но тайно… При муже…

Он немного успокоился, стал мне специи выбирать, какие получше.

Разулыбался и говорит:

– Привет мужу передайте.

Бог умер

У меня в моей первой книжке есть целая глава о Ницше – как он не расстраивался из-за того, что женщины его не очень любили.

– Радовался, наверно (говорит мама). Если такие женщины, как ты, – это даже Ницше не под силу. Борони бог, думал Ницше, – тем более что этот самый бог, по мнению Ницше, взял ни с того ни с сего и умер.

Сумасшедший старик

Одна моя подружка закрутила роман.

Ну и как-то осталась ночевать у своего любовника дома.

А ночью вдруг пришел домой его взрослый сын.

Квартира большая, сын пошел к себе, а они остались в спальне.

Но этот ее любовник не умеет говорить шепотом: начинает шепотом, а потом все равно басит.

Утром рано сын ушел в институт, а они сидят, пьют кофе.

И этот ее любовник вдруг, хохотнув, говорит:

– Лешка, наверно, подумал – старик совсем с ума сошел: всю ночь сам с собой разговаривал и на кровати прыгал.

Янычары с ятаганами

Была ведь и я когда-то двадцатилетней и училась тогда во ВГИКе, в Москве.

И вот в нашу компашку пришел в гости какой-то пришлый, из консерватории, кажется.

Такой интеллигентный, скрипач, кажется.

Ну и вроде как начал клинья бить ко мне.

А мне он не нравился.

И все ручку норовил поцеловать.

Ну я ему и говорю:

– Ты вот целуй ручку-то, ладно, не страшно, но…

– Что – но?

– Но понимаешь, у нас на Востоке такая манера: поцеловал ручку, прикоснулся слегка и…

– Жениться надо? Я готов!

– Да нет, какой там жениться! До женитьбы я тебя и видеть не должна!

– Но раз уже увидела, что делать?

– И ручку поцеловал…

– И что?

– Да ничо… Приедут завтра родственники – триста человек, одним самолетом, и каждый должен будет нанести тебе небольшую рану ятаганом.

Парень реально побелел:

– ?!

– Ну, такая добрая традиция у нас… Они добрые, родственники мои, и рана неглубокая: но их ТРИСТА! И каждый – должен! Они не хотят плохого, но – традиция! Обычно жертва умирает после этого, истекая кровью…

В общем, скрипач скатился с лестницы и обходил потом нашу общагу за 10 км.

О немногословии

Кто-то в соцсетях написал про еврейскую многословность (причем сам еврей и написал).

Лично я не заметила никакой такой многословности у древнего богоизбранного народа.

Даже наоборот.

Влюбилась я как-то в одного представителя этого древнего богоизбранного.

И он, этот мой избранник, он был крайне немногословен.

Однажды я ему говорю:

– Скажи что-нибудь?

А он говорит:

– Который час? (а момент был лирический как бы).

Потом я как-то ему попеняла было:

– Почему ты за мной не ухаживаешь?

А он мне:

– Ты что, инвалид?

– В смысле цветы не даришь…

– Цветы на могилу! Позже! Время еще не пришло (и это была самая длинная его реплика за долгие годы нашего знакомства).

Привет аксакалу

Как-то один таксист, совсем юный парень-киргиз, сказал мне (желая, видимо, приятное сделать):

– Паздравляю с динем вилюбленных!

Я уж выходила из такси и сказала:

– А я тут при чем?

– Ну (он застеснялся), аксакалу своему передайте…

С лица воды не пить

Один мужик мне как-то сказал:

– Эх! Нравишься ты мне! Только была бы более худая, более молодая (он призадумался), более…

– Богатая? – подсказала я.

– Неплохо бы, – угрюмо отозвался он. – А то мне, разведенному, троих кормить… Плюс посадить могут по бизнесу… При таких делах внешность (он посмотрел на меня как крестьянин на корову, которую собирается купить) не имеет особого значения.

Я говорю:

– Еще как имеет! Уголовник с тремя детьми должен быть красив, как бог!

Он обиделся и исчез.

Мальчишник

Сидели недавно с тремя умными мужиками.

Сначала по делу поговорили, потом, как водится, выпили и… затянули песню. Типо русский романс.

Стало хорошо, душевно стало.

Выпивка была дорогая, портвейн (не наши три топора, а из самой Португалии, эксклюзив, для знатоков).

И стало еще более душевно: да так душевно, что один из них говорит:

– А хорошо все-таки без баб!

Я хмыкнула.

Они опомнились, и давай чуть ли не к ручке подходить: ах, простите, вы очаровательны и тэ дэ.

Сидим дальше: в ход пошел ликер.

Один из них вдруг произнес:

– А ведь со мной жена просилась!

Тут я вступила:

– Еще чего! У нас сугубо мужская компания!

Они молча переглянулись.

Терминатор

У женских лифчиков (извините) есть такие – вместо старинного китового уса – железные прутья, если кто не знает.

И они часто и в самый неожиданный момент вылезают, причем медленно – прямо, к примеру, из свитера.

Представьте – вы беседуете с человеком, а из него вдруг медленно лезет железный прут.

И чем больше грудь, тем длиннее прут.

Со мной как-то раз такое было.

Собеседник, мужчина, страшно испугался.

К тому же я ему сказала, что на мне ставят эксперимент и что я состою внутри из железа, как Терминатор примерно.

Он был туповат и поверил.

Так я от него навсегда избавилась.

День пожилого человека

В День пожилого человека (то есть в мой праздник) мне позвонил молодой человек.

– Поздравить? – спросила мама.

– Сватается, – сказала я.

– К кому?

– Ко мне!

– Молодой человек сватается к пожилому человеку в его день? – спросила мама с невинным лицом.

– Хороший заголовок для газеты «Жызнь»

– Я помню другой заголовок: «Два пенсионера застряли друг в друге».

– Мама!

– Это не я, это «Московский комсомолец».

Секс в СССР

В отель не пойдешь: штамп о браке проверят.

Дома нельзя (ну это понятно).

Ну а в подъезде моего приятеля застукали как-то соседи.

И… связали.

Девушка убежала.

А соседи вызвали ментов.

Менты приехали, долго хохотали и развязали приятеля.

И говорят: ставь нам за это.

Ну он и проставился.

Вместе выпили.

Менты говорят:

– Во жисть! Потрахаться негде! Ты, если че, к нам заходи: у нас иногда камера для алкашей свободна.

И телефон свой дали.

Такие были раньше менты: добрые.

Нам бы что попроще

Еще про эту, как ее, венустрофобию, которая типо боязнь красивых женщин.

У Чехова есть, по-моему, такой рассказ: как жених у свахи просил че-нить попроще, не умную и некрасивую.

У меня тоже был такой знакомый – всё искал жену, чтобы она была попроще.

Как-то говорит мне:

– Найди мне че-нить попроще – чтоб не выпендривалась.

– Чтобы совсем не выпендривалась?

– Чтобы совсем.

– В смысле чего бы не делала?

– Наоборот – чтобы все делала: убирала там, стирала и прочее, но чтобы молчала.

– А ты?

– Что я?

– Ну а ты ее обеспечивать будешь?

– Я?!

В общем, я ему помогать отказалась.

Лет через пять встречаю на улице и говорю:

– Ну как? Женился?

Он, довольный, говорит:

– Ага.

– Все, как ты хотел? Полы моет, обед готовит, молчит, а ты ей денег не даешь?

– Ага. И сапоги по пять лет носит! (похвастался он).

Потом немного опечалился:

– Правда, три куска сахару в чай кладет…

– Гони в шею (говорю) Три куска! Не напасешься! От скотина!

Он посмотрел на меня внимательно:

– Думаешь? Я бы выгнал, но она за те сапоги обещала мне ботинки купить: я все расходы в книжку записываю.

Кровать от подагры

Когда-то, лет 20 тому назад, сильно мне нравился один красивый молодой человек.

Ну, и я ему тоже – соответственно.

Потом, конечно, все на нет сошло, тихо расстались.

И вот иду я как-то по Венеции, лет через 20 после расставания, и он сидит в каком-то кафе.

Ну, и выпили по старой памяти.

Он мне говорит:

– Пойдем ко мне, у меня квартира хорошая тут… Мебель, картины…

Я говорю:

– Я ночью в мебели плохо понимаю.

Он тогда говорит:

– Поймешь: там такая кровать, закачаешься…

– А ты на ней что, качаешься?

– Ага. Тем более когда нога сильно ноет… Помогает.

Я говорю:

– Я не люблю на кровати качаться: у меня давление…

– И че делать?

– Ниче. Давай еще бутылку возьмем?

– Ты права (говорит). Черт с ней, с мебелью…

Шаббат

Общалась я в юности с двумя очень старыми еврейскими дамами – Эйдлей Моисеевной и Юдифь Израилевной.

Эйдля (80 лет, выглядела лет на 20 моложе, элегантная, имела поклонников) говорила:

– Самое ужасное в нашем возрасте знаете что, милочка? (милочкой была я). Я вам скажу, что. Безразличие к сексу. Но мужчина тоже человек – сколько можно тянуть букетно-конфетный период?

Юдифь (на вид Шапокляк, старая барыня на вате, но юркая, 85 лет) говорила:

– Ты за себя говори, Эйдля. Мы с моим Лазарем до последнего дня – он умер в пятницу – этим самым занимались…

Эйдля невозмутимо отвечала:

– Ну все равно субботу пришлось бы пропустить…

Любовь дирижаблей

Вот еще про мужчин.

Влюбился как-то в меня дядька (давно дело было) – на 20 лет старше, лысый, пузатый, коротконогий и все такое прочее.

Но как бы умный.

Ухаживал, ухаживал, а я все смеюсь.

Он тогда взял разозлился и говорит:

– На модель ты не похожа…

Я говорю:

– Почему это? Я похожа на модель дирижабля в уменьшенном виде.

Мама говорит (присутствовала):

– А вы (этому ухажеру моему) – в увеличенном, особенно если спереди…

Он почему-то вскочил и убежал.

Больше я его не видела.

Два рассказа о моем парикмахере

I. Сочувственное

Встретила как-то на остановке очаровательного мальчика, парикмахера своего, совсем молодого человека (он как-то вздохнул и сказал мне – стареть так тяжело, немногие это понимают – а ему 27 лет). Относится он ко мне как-то сочувственно: для него я глубокая старуха. И говорит, вежливо так, с состраданием, чуть ли не со слезами на глазах, мальчик очень нежный:

– Как вы себя чувствуете?

Я говорю:

– Спасибо, ниче вроде…

Он (деловито):

– 15-го приходите. Мая. Покрашу вас. Седина скоро вылезет. Нехорошо.

Я говорю:

– 15-го не могу, уезжаю.

Он (опять со страданием в голосе, чуть не плача):

– В профилакторий?

Я было хотела сказать, что в Канны, и тут же осеклась – все равно не поверит: для него после тридцати человек уже глубокий инвалид, и его только на свалку, а не в Канны.

Я говорю:

– Ну типа… Типа…

– Процедуры там хорошие?

– Ну, типа да… кино показывает еще…

– Да (говорит), это хорошая терапия, кино. Для пожилых – особенно. Комедии, женские фильмы. Но вы не забывайте и лечиться!

Тут подъехала его маршрутка, он помахал мне и уехал.

II. Гейша с судьбой

Как-то опять пришла к своему сочувственному мальчику – стрижет он очень хорошо, мастер. А тут как раз одна красивая дама написала в Фейсбуке, как она сидит в парикмахерской – с тугим воротничком на шее и в черной как ночь плащ-палатке – и смотрит на себя, похожую, как она пишет, на портрет работы Веласкеса.

Ну вот, и на меня мой мальчик надел красную накидку с белым как бы воротником и волосы стянул пучком перед стрижкой.

Посмотрела я на себя в зеркало, и мне стало смешно – ни дать ни взять самурай. Сижу – смеюсь, а парень говорит:

– Что это вы? Над чем смеетесь?

– Над собой! – говорю. – Я щас как старый самурай, которому сёгун (или как там его, может, перепутала?) уже прислал веревочку!

– Какую веревочку? – в ужасе спрашивает он.

– Ну, если самурай провинится, не дай бог, то ему присылал начальник веревочку, намек такой – чтоб он повесился.

– Нет, нет, что вы! Вы не похожи на того самурая, которому необходимо повеситься! И вообще, вы могли бы еще сыграть гейшу – ну (он замялся), не молодую, конечно, а с судьбой, как в фильме этом – «Изображая жертву». Помните, там Ахеджакова была гейшей с судьбой? Пожилая такая гейша – и говорила, что она гейша с судьбой! Фильм мне понравился из-за нее: остальное там какое-то… неприятное такое… Мат этот, убийства эти… Мне друзья дали кассету и говорят: ты дождись, когда там гейша появится: с судьбой.

Вот и вы могли бы – гейша с судьбой!

Разговорчики, или Советы от мамы

Силы Света

Как-то раз руководство Фейсбука закрыло мне доступ в свою сеть. Им тут же посыпались возмущенные письма граждан: типа верните Диляру! Диляра веселая, а вы всюду крамолу видите! Скучно нам без нее! (такие были призывы).

Ну, в общем, через сутки меня вернули: типа смилостивились надо мной.

Зато я освоила новый для себя жанр: написала патетичное письмо (что мне не слишком свойственно) ихнему начальству, в котором встречались такие выражения, как:

Повсеместное нарушение прав человека…

Священное право личности на…

Гражданские инициативы…

Дисбаланс сил…

Силы дисбаланса… (этот как фильм «Выбор цели» сначала назывался «Цель выбора», что абсолютная правда).

И, наконец, – «ноосфера, пополняющаяся усилиями…»

Мама сказала, что это похоже на письмо одного нашего алма-атинского соседа Силам Света, то есть инопланетянам, с которыми он общался с крыши, пока в одну прекрасную ночь сам с нее не свалился. Однако не помер, а всего-навсего сломал ногу, и в башке его что-то так подвинулось, что он навсегда забыл про Силы Света. Жена его была довольна, и даже то, что нога укротилась вполовину, ее не очень заботило: лучше укороченноногий, чем инопланетянин (говаривала его жена).

– Тебе вот тоже не мешает поставить на место твою дурную голову, но поскольку теперь мы живем на 18-м этаже – на такой эксперимент я бы на твоем месте не решилась бы. Хотя…

Грамота за макулатуру

После успеха моей первой книжки мама стала меня еще сильнее ставить на место, троллить и вапще.

– Чтобы не задавалась (говорит соседке, а я слышу). А то одна родственница до сих пор показывает всем грамоту – даже на стенку повесила – своей дочери, которая 40 лет назад собрала больше всех макулатуры.

Соседка спросила, что, мол, ваша дочь тоже типа собирает макулатуру?

– Пишет ее, – сказала мама.

Тетя Соня

Звонила тетя Соня (у всех, наверно, есть своя тетя Соня – и у евреев, и у казахов, и у татар).

Тетя Соня сказала, что дочь защитила диссертацию по управлению персоналом гостиниц (или что-то в этом роде).

Мама сразу же расстроилась.

Тетя Соня спросила, чем я занимаюсь.

Мама (уныло и безо всякого энтузиазму) рапортовала, что, мол, Диля пишет какие-то там рассказы, типа байки.

Тетя Соня тактично спросила, давно ли это со мной. Мама сказала, что не может со мной справиться, тут, видимо, нужен врач.

Тетя Соня сказала, что ее дочь тоже раньше писала стихи – но потом успокоилась и стала заниматься управлением персоналом.

В Париж по делу

Консьержки, которые за всеми следят от скуки, поражаются, что я все время куда-то хожу с красным чемоданом.

Сначала они думали, что я куда-то далеко уезжаю, и хором кричали мне вслед:

– Счастливого пути!

Но потом увидели, что я в тот же день возвращаюсь опять с этим чемоданом. (А я книги езжу свои продавать.)

И у них диссонанс теперь: куда может человек постоянно с чемоданом ходить?

Вчера новая консьержка спросила маму, куда типа ваша дочь все время ходит с чемоданом?

Мама говорит:

– Она в Париж все время ездит.

Консьержка удивленно спросила:

– За один день оборачивается?

Мама говорит:

– Это лавка на станции Химки: там всякое такое дешево продается, «Париж» называется.

Куртуазные маньеристы

Я однажды написала, как продавщица думает, что я типа вращаюсь (ну в светских кругах, как ей кажется).

Мама говорит, что вращался Гагарин – целый час или поболе в космосе, да и на земле тренировался, на центрифуге.

– А ты вращаться не можешь – ни в космосе, ни в светских кругах. Песня «Таких не берут в космонавты», ты сама говорила, вдохновлена тобой. А в светских ты можешь еще меньше, чем в космосе: потому что если ты расскажешь дембельский анекдот далеко от земли напарнику-космонавту, он может и промолчать или тоже рассказать похабщину, а вот если ты в Букингемском дворце начнешь читать стихи такие, ну помнишь, ты читала каких-то там маньеристов?

– «Человек я, бля, хуевый»? (это их стихи – правда).

– Ну да (мама поморщилась) – то тебя точно не поймут.

– Потому что по-русски ни бум-бум?

– Ну да, только поэтому (сказала мама и посмотрела на меня внимательно).

Новая роль Безрукова

– Я в тебя поверю (сказала мама), когда тебя сыграет Безруков.

Банк исполнит все ваши желания

Позвонили из Московского кредитного банка, и девушка заученно сказала, что с Московским кредитным банком исполняются любые мечты.

А трубку мама взяла.

Мама и говорит:

– Сделайте так, чтоб моя дочь больше не курила.

Девушка говорит:

– Переключаю вас на менеджера.

Люди, я люблю вас!

Выпив вчера, я воскликнула:

– Люди, я люблю вас!

Мама тут же добавила:

– Будьте бдительны.

Моя аватара

Мама мне как-то сказала:

– Если ты теперь считаешься писателем, то тебе надо фото сменить на этой… как ее…

– Аватаре?

– Ну типо да…

– И какое надо фото?

– На фоне книг, с трубкой и…

– С бородой?

– Для бороды ты недостаточно хороша: Кончита красивая, а ты будешь точно как этот… ну как его… Дерсу Узала!

Добрые советы

Решила я как-то купить себе новое платье.

Думаю, с мамой надо посоветоваться, какой цвет выбрать.

Мама же сказала вот что:

– В маленькое черное платье ты не влезешь, в большом белом будешь, как Карлсон в простыне…

– А в красном?

– Как престарелая певица на своем последнем концерте.

– А в зеленом?

– Как пожилая ящерица.

– А в фиолетовом?

– Как закат на картинах плохих художников.

– А в желтом?

– Как гейша с судьбой.

– А в синем?

– Как уборщица в ее халате…

– Так какое же мне купить?!

– Купи брюки.

На маму не угодишь

Пришла я как-то домой глубокой ночью с огромной охапкой цветов (читала в клубе рассказы свои, и подарили). Мама уже спала, а утром, увидев на столе в кухне много букетов, сказала:

– Похоже на похороны авторитета.

Будучи выпимши

Мама моя вообще всегда думает, что если меня кто-то хвалит, то хотят взять взаймы или на троих сообразить со мной.

Однажды я ей рассказала, что меня (это давно было) один мужчина красивой назвал.

А мама говорит:

– Сильно был выпимши?

Как уволить прислугу

Как-то журнал «Татлер» опубликовал большую статью о том, как грамотно увольнять прислугу.

Мама сказала:

– Откуда «Татлер» может знать, как увольнять прислугу?

Потом подумала и говорит:

– Наверно, вспомнили, как их самих увольняли…

Идиот Ваньчик

Мама говорит:

– А хорошо, что этот ФБ придумали…

– В смысле единомышленников?

– В смысле что ты теперь молча остришь, а то такой крик и хохот стоял, что никому не дай бог… Теперь сидишь и тихо что-то строчишь: у нас во дворе, помнишь, был такой идиот, Ваньчик, он сам что-то писал у себя в блокноте и сам смеялся.

Пикассо и Сафронов

Однажды мама мне говорит (робко, что ей несвойственно вообще-то):

– Диль! Ругать меня не будешь?

– А что?

– А мне (уже с вызовом говорит мама) Айвазовский больше нравится, чем Пикассо!

– Плохой вкус у тебя.

Мама надулась.

Ушла в комнату.

Играет с котом.

И говорит ему:

– Ну вот нарисовал бы тебя, моя радость, этот Пикассо: уши на попе, попа в стороне, глаза на спине! Кто бы тебя полюбил бы? Был бы уродец такой… Пусть тебя лучше Никас Сафронов рисует: реалистично пусть будет! Ты мой маленький, не отдам тебя Пикассо!

Многосторонний человек

Часто попадающийся в Интернете рекламный слоган вылечи геморрой навсегда навел маму на такие размышления:

– Ну, вылечу я геморрой навсегда и больше не увижу своего проктолога (мама почему-то считает его красавцем).

– Так это он и спамит, мам, с тобой опять хочет встретиться. Ты ему, наверно, нравишься.

– Главное, с какой стороны нравлюсь, – человек же, причем любой, многосторонняя личность.

Восставший раб

Говорили мы как-то с одной девицей, Настей, по телефону о своих делах. Во время разговора в комнату вошла мама с Марсиком наперевес, на плече.

Мама сказала:

– А мы к вам в гости!

Настя сказала:

– К тебе с утра ходят гости?

– Это кот, – сказала я. – У мамы на плече. Игра такая.

– Надо тебя со Спартаком познакомить, – сказала Настя.

Мама услышала и сказала:

– Кто такой? Почему имя античное? Наверняка идиот, кто ж русскому дает такое имя? А ведь имя судьбу предсказывает – он тебе покажет восстание рабов!

– Мама боится, что ты меня познакомишь с восставшим рабом, – сказала я Насте.

– Нет, это не раб, это, считай, уж хозяин, восставший и победивший раб. Кот моей сестры.

– А зачем меня с ним знакомить?

– А потому что он тебе не Марсик какой-нибудь. Марсик трогательный и вежливый. А Спартак, если Наташа его оставит на несколько часов, бьет ее за это. Наташа его боится. И одновременно боготворит: Спартак строгий. Что не по нем – может избить, но может и приласкать. Настоящий мужчина. Она иногда на вечеринки ходит с ним: у него есть стильная клеточка-переноска от Армани. И за границу его с собой берет. Спартак повидал много стран.

– Много стран повидал? – переспросила я.

Мама услышала, что какой-то там Спартак повидал много стран, и говорит:

– Понятно! Он еще и капитан дальнего плавания. Ужас. Спартак, капитан дальнего плавания, агрессивный. Не нужен нам такой. Приедет из Гонолулу, начнет пить и драться. Знаем мы таких. К тому же, если пожилой, разведен уже не раз, наверно. Ищет себе няньку. Не знакомься.

Программа «Время»

Однажды у мамы сломалась люстра: лампочки начали перегорать.

Я купила новую и вызвала электрика.

Электрик пришел и начал собирать эту новую люстру.

И тут же прибежал мой кот Марсик (он всегда следит за всеми – за слесарем, электриком, компьютерщиком). Уселся и стал следить.

Электрик оказался остряком.

– Следит, – сказал электрик. – Вдруг я не так люстру соберу?

– Он у меня умный, – похвасталась я. – Он «Битлз» слушает…

– Сам попросил поставить? – спросил электрик с непроницаемым лицом.

– Сам и поставил, – сказала я.

– А Стаса Михайлова вырубил? Или – Моцарта?

– Вы любите Моцарта? – спросила я с нарочитой «светскостью».

Электрик окинул меня тяжелым взглядом:

– А вы думаете, его только кошки любят?

– Коровы тоже… Доятся лучше – я читала…

– Электрики тоже лучше под Моцарта работают, а не под это (электрик, стоя на стремянке и подвешивая люстру, пренебрежительно указал на телик, где по программе «Время» несли очередную пургу).

– Я все равно «Время» всегда смотрю, – откликнулась мама, глядя снизу вверх на электрика.

– Зачем? – спросил электрик мрачно.

– Чтобы знать, – сказала мама.

– Что вокруг – одни мудаки? – сказал электрик сурово.

– Ага, – вдруг легкомысленно сказала мама.

Марсик слушал-слушал и вдруг на этой фразе встал и величественно, как тигр из «Энимел плэнет», вышел из комнаты.

– А правда, умный кот, – сказал электрик.

– Ну уж поумнее этих… из программы «Время», – ответила мама.

Харрисон Форд

Мама осведомилась как-то, почему я не взяла себе ник Харрисон Форд, например.

– Тогда бы комментарии твоих недоброжелателей выглядели бы так:

…Чемодан, вокзал, Казахстан, Харрисон!

Или:

…Ты просто завидуешь Навке, Харрисон!

Или:

…Это твоя, с позволения сказать, «литература», Харрисон, дурно попахивает!

И так далее.

Исповедь

В журнале «Караван историй» многие статьи (типа исповедь какой-нить звезды, избитой мужем) начинаются так:

– Я проснулась от удара… перед глазами всё плыло…

Мама говорит:

– Я проснулась от удара противотанковой ракеты. Перед глазами все плыло…

Под куполом цирка

«53-летняя Роза Сябитова взмыла под купол цирка» (сообщает пресса).

Мама говорит:

– Пора и тебе куда-нить взмыть.

– Куда?

– Под купол нашего потолка – лампочку ввинтить. Три дня прошу. Была бы Сябитова моей дочерью, давно бы взмыла.

– Зрелище так себе, предупреждаю. Одна ее задница чего стоит.

– Так можно ведь и не смотреть, глаза рукой прикрыть.

– А зачем тогда взмывать?

– Лампочка нужна, вот зачем!

– Под куполом цирка?

– Может, она там тоже лампочку ввинчивала? Может, у нее мать – директор цирка и ее попросила. А все сразу стали смеяться над задницей немолодой женщины: зачем взмыла, почему взмыла, что ей там делать, под этим куполом этого цирка? Нехорошо.

Востребованный артроз

Вот раньше, помню, была такая программа – «Плейбой поздно ночью».

Там как-то одна голая тетка оглаживала себя скрюченной рукой.

Я стала хохотать.

А мама говорит:

– Может, у нее артроз? А тебе смешно! Вот тебя так же скрючит, будешь знать!

– Но я же себя принародно не оглаживаю…

– Значит, ее артроз более востребованный.

Невостребованный артроз

Мама мне однажды говорит (защищая тех, кто в соцсетях ставит не свое фото, а кинозвезд, к примеру, и пишет, что работает в Газпроме, а сам типа разнорабочий).

– А че ты над всеми потешаешься? Над этими, как ты их называешь, «оборотнями», например? Ты бы тоже могла взять и поставить на аватару Мерилин Монро, высказывания Леонардо (он ведь о чем-нить высказывался?) или типа Шопенгауэра и написать, что ты депутат.

– Почему депутат?

– Ну, Мария Кожевникова ведь так делает: у нее там всякие фото из «Плейбоя», где она почти голая, а над этими голыми фото – высказывания Гёте, к примеру. А у тебя какие-то фото с артрозом и высказывания не Гёте, а твои. Сама посуди, где ты, а где Гёте, где «Плейбой», а где твой артроз.

Роза Израилевна Лифшиц

Купила я как-то платье от Ральфа Лорена. Мама удивилась, что Лорен шьет на таких, как я.

А потом мне кто-то сообщил, что Ральф Лорен на самом деле – Лифшиц.

– Я так и знала! – воскликнула мама. Роза Израилевна Лифшиц, завкафедры нашего института, где я училась, наверно, его сестра! Ужасно толстая была! И всегда одета при этом с иголочки!

Нью-Йорк и Чердаяк

Зашла новая консьержка, Людмила Ивановна (Рая отпросилась на два дня).

А мы как раз говорили об Америке.

– Давай поедем в Нью-Йорк? – предложила я маме.

– Так ведь это даже не столица! – воскликнула Ивановна.

– Ну да, глухая провинция, – парировала мама.

– Типа Чердаяка, – сказала я. Гнилая Нога в переводе.

– С какого языка?

– С английского, – не моргнув глазом, сказала мама.

– А что такое в переводе Нью-Йорк? – наивно осведомилась Ивановна.

– Здоровая Нога, – мгновенно отреагировала мама.

– Они что, города-побратимы? – спросила Ивановна.

– Типа того, – сказала мама.

– Надо было назвать наоборот, – задумчиво произнесла Ивановна.

– Нью-Йорк – Чердаяком?

– Ну да. А Чердаяк – Нью-Йорком.

– Так щас вопрос как раз решается, – не моргнув глазом, сказала мама. – О переименовании. Нью-Йорк назовут Чердаяком, а Чердаяк – Нью-Йорком.

Первая красавица

После ухода Ивановны мама сказала задумчиво:

– Все-таки в Нью-Йорке мне страшно будет: слишком он огромный и все такое.

– Ну да, не Чердаяк все-таки. И культурная жизнь там разнообразнее все-таки.

– В Чердаяке тоже была культурная жизнь: кинотеатр типа сарай и по субботам танцы в местном клубе.

– Понятно, ты там была самая красивая девушка. И на танцах все мазурки были разобраны заранее. Когда я сказала одному своему приятелю, что мама у меня была первая красавица в городе, он, у которого мама была первой красавицей Москвы, спросил: «А город был большой?»

– Я была первой красавицей не Чердаяка, а Кентау.

– Но не Нью-Йорка же!

– Какая разница! Они же побратимы!

– Нью-Йорк побратим с Чердаяком, а не с Кентау.

– Ах да, я забыла, извини. Зато ты была первой красавицей в нашем подъезде.

– Ну да, это старая уже байка, мама, баян. В подъезде, где средний возраст проживающих был 80. Твоя взяла. Сдаюсь.

Кино, вино и домино

Об инвалидах

На вечеринке в честь закрытия Минского кинофестиваля меня познакомили с молодым поляком – оператором, который получил главный приз.

На церемонию закрытия я опоздала и была уверена, что это он снял фильм об инвалиде (гениальный и тоже польский фильм о мальчике-инвалиде).

Ну и бросилась его обнимать. Худенький поляк пошатнулся в моих крепких объятиях большой тетки.

– Гений! – заорала я.

Поляк смутился.

– Как вы смогли преодолеть мелодраматизм, показав трагедию болезни! (и все это на своем неважнецком английском). В общем, на моем английском так получалось, что поляк – сам инвалид.

Поляк смутился еще больше и говорит:

– Я, в общем-то, не инвалид… Так, иногда плечо побаливает. Если с ручной камеры снимать…

А я боюсь, когда со мной на быстром английском, и потому кричу что-то свое:

– Гений! Молодец! И инвалид – молодец! И актер, который играет инвалида, – тоже молодец! И вы – молодец, хоть и инвалид (у меня так получилось, совсем со временами запуталась).

– Вообще надо считаться с инвалидами! (продолжаю я орать свою чушь). Если инвалид – не человек, что ли?

Поляк посмотрел на меня в ужасе.

Тут подошли ребята и говорят мне тихо на ухо:

– Ты что, совсем рехнулась? Он снял фильм «Ида», там инвалидов нету!

Поляк разулыбался и все равно мне говорит:

– Я пока не инвалид… Но… Со всеми может случиться…

Я ему говорю (по-матерински так, приобняв (он совсем молоденький).

– Что вы, что вы! Не дай бог! Обойдется…

А поляк вдруг приуныл – молодой, здоровый, талантливый (реально он гений), увенчанный главным призом.

И говорит:

– В какой-то степени все мы инвалиды…

Мама, когда это всё это прочла, говорит:

– Ну да, умственные…

И посмотрела на меня выразительно.

Извините мой английский

…Несколько лет назад я брала интервью у Нури Бийге Джейлана, «турецкого Антониони», получившего в Каннах «Золотую пальмовую ветвь» – высшую награду в мире кино.

Интервью началось так:

Джейлан:

– Извините мой английский…

Я:

– Нет, это вы мой английский извините!

Джейлан:

– Нет, вы…

Я:

– Нет, вы…

Оператор говорит мне (по-русски, ясное дело, интервью записывалось на видео):

– Диль, ты начнешь, бля, наконец или будешь еще полчаса извиняться?

Фрукты-овощи

Говорю Джейлану:

– Вы знакомы с Орханом Памуком? (турецкий писатель, Нобелевка по литературе, кто не знает).

Он говорит:

– В овощном иногда видимся… Он рядом живет.

– О чем говорите?

– Ну, не знаю… О фруктах. Иногда об овощах.

– С нобелиатом?

– А он готовить любит.

– И больше ни о чем?

– Больше ни о чем.

– А почему вы фильм не снимете по его роману?

– А потому что он будет стоить 30 миллионов долларов…

– Вы поэтому с ним говорите о фруктах?

– Нет, я люблю говорить о фруктах не только с Памуком.

– Напросились бы в гости, поговорили бы о чем-нибудь…

– Да я был у него в гостях…

– О чем говорили?

– О фруктах…

Встречи с Годаром

В конце интервью Джейлан говорит мне:

– Мне нравится ваш казахский режиссер – Дарежан Омирбаев.

– Мне тоже.

– Хороший режиссер…

– Отличный просто!

– Просто прекрасный, – опять говорит он.

– Да вообще – чудо! – опять говорю я.

Он вдруг говорит:

– А вы его фильмы видели?

– Нет, мне Годар сказал, что он хороший режиссер.

– ГОДАР? вы знакомы с Годаром?!

– Шапочно. Живет рядом. В овощном встречаемся.

Он понял, начал хохотать.

Как хорошо выспаться

Как-то пошли мы с Олей на фильм Вирасетакуна «Кладбище великолепия». Этот Вирасетакун – режиссер настолько таинственный, что мало кто его понимает. К примеру, в этом его «Кладбище» начало такое: какие-то солдаты (какие, непонятно, сказано просто – солдаты)… спят. В сельской больнице – лежат рядами и спят.

Просыпаются изредка – по-моему, только один проснулся (что-то вроде летаргии), ходил-бродил, даже в город выбрался – в кафе посидеть с какой-то теткой. Там, в кафе, он было разговорился, но прямо посреди разговора взял и опять заснул.

Ну а я накануне легла в четыре утра и не совсем трезвая.

И тоже заснула. На фильме.

Тут Оля меня толкает и говорит:

– Солдат проснулся! И ты просыпайся!

Ну, я и проснулась.

Потом опять заснула и, извините, захрапела.

А в фильме солдаты тихо спали, не храпели.

Ну, все подумали, что солдаты таки начали храпеть.

Та, что рядом с Олей сидела, соседка, говорит ей: а че типа ваша подруга храпит?

А Оля говорит:

– А это не она, это вон тот солдат (и на экране показывает). Квадрофония такая, долби-стерео типа. Кажется, что зрители храпят, а на самом деле храпят-то персонажи.

Ну, соседка посмотрела с уважением и вроде как поверила.

Тут я проснулась.

И стала громко шептать:

– Шедевр!

Соседка говорит язвительно (Оле):

– А это кто говорит сейчас?

Оля (невозмутимо):

– Режиссер. Он шепчет за кадром, чтобы нас зомбировать.

Соседка говорит:

– Но ведь фильм не шедевр?

– Нет, как раз шедевр, – говорим мы хором с Олей.

Соседка говорит:

– Видите – он вас уже зомбировал.

– Хотя вроде не Киселев, – сказала Оля.

Соседка говорит:

– Разве этот фильм поставил Киселев?

– На тайском наречии Вирасетакун – и есть Киселев, – сказала Оля.

Два рассказа о Говорухине

I. Дефицит

…Кстати, общалась я на одном кинофестивале, в городе Минске, с режиссером Говорухиным – который, по мнению нового кинокритика В. В. Путина, – золотой фонд нашего кина.

Режиссер Говорухин все время курил трубку.

И вынимал ее изо рта только для того, чтобы выпить коньяку или сказать:

– Кругом безнравственность, просто ужас какой-то.

– Где безнравственность? (спросила я оглянувшись). Тут даже (сказала я) как-то пресновато, в Белоруссии. Даже шлюхи какие-то скромные.

Говорухин вынул трубку изо рта, которую было начал опять посасывать после своей фразы о безнравственности, и сказал мне весомо:

– На экране. Безнравственность. Сплошная. Какие-то «Интимные места» и вапще…

– Нет у нас интимных мест! (заверила я золотой фонд нашего кина). И вапще (сказала я с напором, цитируя Маканина): зачем русскому человеку гениталии?

Говорухин склонил свою голову и помягчел:

– Ни к чему, – сказал он. – Согласен.

– Гениталии нужны Гейропе, – произнесла я уверенным пионерским голосом. – Они с ними все время манипулируют. А мы используем их по прямому назначению.

– Разврат сплошной, и кино плохое, – вновь отчеканил Говорухин.

– Масло зачем-то суют в попу…

– Фу, – коротко выдохнул Говорухин.

– Это, между прочим, в «Последнем танго в Париже»! – сказала я торжествующе. – Марлон Брандо попросил. Потребовал масла, гад… А наш Герасимов Сергей Аполлинарьевич сказал, что в СССР никогда бы до этого не додумались – масло прямо туда…

– Ну да, – тяжело вздохнул Говорухин. – Масло было в дефиците.

– Именно что! – поддакнула я. – Дефицит в жопу не засунешь… Но все равно! – сказала я, возвышая голос, – у нас была великая эпоха! Хрен с ним, с маслом! В жопу это масло!

Говорухин, золотой фонд нашего кина, вздрогнул и отодвинулся от меня.

А утром за завтраком с опаской посмотрел и масло к себе придвинул.

Сплошные пидарасы

Вот еще из разговоров с Говорухиным.

Говорухин, посасывая трубку, гневно произнес:

– Вам и Чайковский – пидарас!

Принципиальный Леня Павлючик, мой друг и кинокритик, сказал сурово:

– Но это же правда, Станислав Сергеич…

Говорухин, выпуская дым кольцами, произнес с расстановкой:

– Для вас – пидарас, а для меня – великий русский композитор.

– Одно другому не мешает, – сказала я.

– Мешает! – гневно возразил Говорухин. – Великий русский композитор не может быть пидарасом!

– А какой может? Французский? – спросила я.

– Эти, – процедил Говорухин, – на все способны.

– Ага, – поддакнула я с невинным видом. – Гейропа, мать ее ети.

– Точно, – припечатал Говорухин.

Немного помолчав и попыхивая трубкой, он опять возвысил голос:

– У вас и Иван Грозный сына укокошил, и Чайковский – педрила, и вапще…

– Да это не у нас, – отозвался Леня. – Это – исторические факты и подробности.

– У вас – одни факты, а у меня – другие… – отчеканил Говорухин.

Леня удивился:

– Эт как?

– А так! – Говорухин выпустил кольцо дыма.

– Иван Грозный тоже, говорят, был пидарас, – сказала я.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Говорухин, выпустив новое кольцо дыма. – Кругом – сплошные пидарасы.

– Не продохнуть, – подтвердила я. – Особенно нам, женщинам, обидно. Голубых – вагон.

– Вот то-то и оно, – важно произнес Говорухин, хлебнув коньяка. – А вообще – меньше фигни читайте.

– Я стараюсь: щас только эсэмэски и читаю…

Говорухин посмотрел на меня внимательно: было видно, что он мне верит.

– Правда, я и там не все понимаю, – сказала я, сделав озабоченное лицо. – Только короткие если. Типа – «я у кинотеатра», или – «не мог дозвониться».

– А как же вы фильмы смотрите? – наконец поразился Говорухин.

– А я – только легкие. Типа «Чип и Дейл спешат на помощь» или «Мыши-рокеры с Марса». Там ни пидарасов, ниче такого, да и текста мало.

– Это правильно, – сказал Говорухин наставительно. – Меньше знаешь – крепче спишь.

– Я тоже так думаю. Пусть мужчины думают об умном – кто там пидарас, а кто – нет. А я мультик позырю или «Секс в большом городе», хотя для меня и это сложновато, и спать ложусь. Женщина вообще должна сидеть дома. Так и Шамиль Басаев говорил.

…Было видно, что я наконец окончательно расположила к себе Говорухина.

Он был мною доволен.

Как писал советский графоман в фильме «Тема»: они расстались друзьями.

Как спастись от ирландизмов

На последнем Минском кинофестивале, где я устроила свои чтения, на мой вечер пришел один поляк, интеллектуал Стефан, человек очень образованный.

Стефан, послушав мои байки, внезапно спросил меня, как ЧАСТО я читаю Джойса по-английски.

– Практически каждый день (сказала я, в то время как моя подружка уже умирала от смеха).

– Поэтому (продолжила я) я не всегда могу соорудить по-английски простую фразу – как пройти к отелю.

– Ирландизмы мешают? – спросил Стефан.

– Спасу от них нет, – ответила я.

– СПАСУ? Что это? – спросил Стефан, пораженный моей образованностью, интеллигентностью и вапще.

– Это ирландизм такой.

О Васе Сигареве

Выпивали мы в Минске с Василием Сигаревым, выдающимся режиссером вообще-то.

К тому же – чемпионом по троллингу: это просто уже Швейк какой-то, он и меня перетроллил.

В общем, вот что Вася рассказал.

Какой-то его приятель позвал двух малолетних девиц – посидеть просто.

А сосед говорит:

– А че меня не зовешь? Я что, должен дома один телик зырить?

Ну, он тогда его тоже позвал.

А утром его приятель пошел в ванную, а там сосед лежит мертвый с черенком лопаты в заднице.

Я в ужасе говорю:

– Какой кошмар!

А Вася Сигарев – так спокойно:

– Так он же сам попросил. Черенок ему засунуть…

Ну, там еще важна интонация – сказовая такая, помрешь со смеху.

Ну вот, я на вечеринке эту историю рассказала Игорю Сукманову, директору фестиваля. И тут к нему подошел вежливейший японец и с поклонами и восклицаниями АРИГОТО! – вручил подарок.

Я Игорю и говорю:

– А ты японцу эту историю расскажи!

Все хохочут, а Игорь – вдруг озабоченно так:

– Черт, не знаю, как по-английски черенок будет…

(А то бы рассказал, с него станется.)

Но это, товарищи, еще не конец истории.

Ничтоже сумняшеся, я пересказала эту историю председателю жюри Вадиму Абдрашитову, интеллигентнейшему человеку.

Вадим вначале сильно покраснел.

Но когда продолжила про японца, закричал:

– Какая прекрасная история! Какой драматургический ход!

– Разве без японца хуже было? – спросила я.

– Значительно, – сухо ответил Абдрашитов.

О мате и курении

Как Мкртчян бросил курить

Пошли мы как-то с подружкой, Аллой Шелимовой, в Гоголь-центр.

После фильма сели в кафе.

Армянское.

А там шикарная роспись – типо фреска, прямо на стене. Такая наивная, рыночного стиля.

Изображены на ней трое пирующих прямо на траве (позади Арарат).

Один из них – Фрунзик Мкртчян, другой – спиной сидит, а третий… Джордж Клуни.

– Смотри (говорю Алле) – Клуни!

– Смотри (говорит Алла) – Мкртчян!

– Интэрэсно (говорит посетитель-армянин), гдэ они познакомилысь?

– В театре Гоголя, наверно… На премьере фильма «Мимино», – сказала я.

– Тогда в тэатрах кино не показывали.

– Тогда где же?

– Нэ знаю, – говорит этот пожилой армянин.

Тут шашлычник говорит:

– Они нэ знакомылись.

– Просто сразу сели есть шашлык? – спросила я.

– Нет, нэ сразу. Сначала выпили…

– Так они уже тут пьяные? – спрашиваю, пока Алка за бока держится.

– А вы что, нэ выдыте?

– Вижу. Ужас. Пьяные сидят. Но, главное, не курят.

– Раньше курыли, – говорит шашлычник. – Выдите, у Мкртчяна рука поднесена к лыцу?

– Ага, вижу. Это вы сигарету ему замазали?

– Ага, я. Пусть просто пьяные сидят и нэ курят. Нам нэльзя, пусть и они тэрпят.

Всех не пересажаешь

Как раз накануне запрета на курение в общественных местах зашла я в кафе с приятелем.

На веранду, продуваемую со всех сторон.

– Курить можно? – спросила я.

– Седня – да, – сказала официантка. – Но только до завтра. Завтра уже будет нельзя.

– А материться нельзя уже сегодня, – сказала я.

– А я и не матерюсь, – сказала официантка с обидой.

Потом подумала и говорит:

– Ну разве что в крайних случаях.

– Я тоже – в крайних, – сказала я. – Но, говорят, нельзя и в крайних.

– А че будет? – спросила озадаченная официантка.

– Посодют, – сказала я убежденно.

– А! – легкомысленно улыбнулась официантка. – Всех не пересажают! И потом (добавила она) они тогда на зоне будут материться. И че тогда делать?

– Вот об этом депутаты не подумали, – произнесла я озабоченно.

– А вы – депутат? – спросила она уважительно.

– Ага. Как раз автор закона о мате.

– Да? Но я сама слышала, как вы, споткнувшись о наши ступеньки, тихо сказали – ну, бля…

– Окончание же я опустила? – спросила я с выражением скорби на лице.

– Ну да, – сказала официантка примирительно. – А я подумала, что депутатам можно. Другим нельзя, а им – пожалуйста!

– Закон распространяется на всех! – сказала я с нарочитой суровостью.

– Эт да, – задумчиво произнесла официантка. – На всех, да не на всех…

– Что вы имеете в виду? – спросила я строго.

– Ничего, – сказала официантка бесцветным голосом. – Заказывать будете?

Благодать

Тёма Лебедев, супер-топ-менеджер или кто он там, как-то написал в своем ЖЖ:

«Совершенно похуй, кто сидит в Кремле»

Мама спрашивает:

– Совершенный Похуй? А кто это?

– Кремлевский сторож.

– Странное имя.

– Он монгол.

– А, понятно тогда. А давно он там сидит?

– Со времен Сталина. Ему лет сто двадцать: может, и умер, но в ту башню, где он сидит, доступа нет никому: кто пытался войти, падал и ноги ломал.

– И там все время свет горит, да?

– Ага. Свет Совершенного Похуя.

– Неприятное имя…

– Что делать, монгол он.

– А что оно значит на их языке?

– Благодать, говорят.

Об одной морфеме

Готовя первый том своих рассказов, пошла я как-то в издательство.

Дали мне редакторшу: молодую и прелестную.

Сели мы с ней на диван и давай мои байки сортировать.

Редакторша все время покатывалась:

– Ой, не могу! Министр запретил слово «хуй»! Ой, не могу!

И тут же – печально:

– Вот что нам делать?

– Без хуя? Цензура?

Интеллигентнейшая редакторша печально произнесла:

– Без хуя плохо… Теряется смысл… Семантически не обосновано… Нарушается ритм прозы… Язык – вещь живая, не терпящая насилия, вмешательства, стыдливых эвфемизмов… Обсценная лексика порой организует вокруг себя такое пространство, что… (ну и так далее).

– Прям не знаю, – говорю я тоже опечаленно.

– Черт бы их побрал! – воскликнула молодая красивая и, повторюсь, очень интеллигентная редакторша. – Что нам делать?! – воскликнула она, ломая руки. – Как я заменю им слово «хуй»?

– Хер не подходит, – сказала я обреченно. – Министр же именно хуй запретил. Так и сказал: «Морфема хуй» изымается из русского языка… Навсегда.

– Какой рассказ пропадает! – она опять начала ломать руки (очень любит свою работу).

– Ну и хуй с ним! – бесшабашно воскликнула я.

Редакторша вздрогнула.

– Извините. У меня иногда вырывается…

– Я мат только в прозе люблю, – почти прошептала редакторша извиняющимся тоном.

– Я вот тоже. Люблю. Мат.

– Иногда он прелестен, правда? – сказала эта нежная молодая девушка.

– Очарователен, – поддакнула я ей. Изыскан. Ласкает слух.

– Да и вообще – куда без него? – произнесла она примиряюще.

Всюду первые

Как-то раз, в пол-одиннадцатого ночи, приехали курьеры интернет-магазина: забрать наконец неисправную микроволновку (месяц я этого добивалась).

Таких два злобных гопника.

– Хде? – спросил гопник номер один.

– Здесь, – ответила я. – Сюда, товарищи!

– Повреждений точно нету? – спросил он злобно.

– У меня? Есть. Нервы ни к черту. Ждала вас, как Сольвейг.

– Эт что? Новая модель?

– Не, старый бренд. Все время – в режиме ожидания.

Тут я увидела, что у него написано на майке: факинг бич, мани и еще что-то.

В общем, как купить блядей, но якобы на инглише и с ошибками.

– Это вам в магазине выдают? – спросила я с улыбкой. – А кто там у вас факинг бич?

Гопник вдруг взбеленился:

– Вы пишите и помалкивайте (?!). Я тут не шутки шутить приехал.

Я говорю:

– В моем доме цензуры пока нету.

– Будет, – сказал он угрожающим тоном. – Можете не сомневаться.

– А мат-то давно запретили! – сказала я торжествующе.

– А где мат? – спросил он удивленно.

– А у вас на майке!

– Разве ж это мат? – вдруг подобрел он. – Куда им до нашего мата!

– Эт точно, – сказала я. – До нашего мата им как до Луны.

– Да они по всем статьям от нас отстают, – вдруг прорезался второй гопник, менее агрессивный.

– Отстают, – поддакнула я. – У нас вон умирает в сто раз больше. Мы все время всюду первые. С конца, правда.

– С какого конца?

– Да с любого.

Оба гопника задумались.

Мне почему-то стало их жаль: почти ночь, а они все еще на работе.

– Идем, Леха! (сказал гопник в иностранной майке). А то еще много чего узна́ем.

– С богом! – напутствовала я их.

Питерские истории

Три Мишкиных рассказа

I. Выборы в коммуналке

Мишка Дементьев, артист, петербуржец, живет в веселой коммуналке.

Соседи у него – морские офицеры.

Муж и жена.

Оба – офицеры, не только муж.

Сидят они у себя тихо-тихо, даже Мишкиного стаффорда не чураются.

Так тихо, как мыши, будто в квартире только Мишка и его стаффорд.

Изнурительно вежливые, если с ними на кухне случайно столкнешься.

Не коммуналка, а мечта: прямо как в фильме «Покровские ворота».

Однако в суровые для Родины дни – типо очередных выборов – или в Думу, или президентских – замолкают и стаффорд, и Мишка.

А из их комнат несется:

– Сука! Блять! Убью!

Или:

– С каких это ты колен встала, старая дура?

Причем матерится и дерется не только муж. И у них есть табельное оружие. Слышны даже чуть ли не выстрелы. Из них кто-то за власть, кто-то – против.

После выборов они разводятся, ходят с синяками. Но потом мирятся.

И опять сидят тихо, как мыши: до следующих выборов.

Зато когда офицеры затихают, вовсю куражится Мишкин стаффорд – вместе с Мишкой.

Мишка сочиняет на гитаре музыку, а стаффорд подвывает и бесится.

Адский шум.

Офицеры, недаром морские, молчат, словно держат присягу.

Но в дни выборов Мишка, имея уважение к ихней насыщенной гражданской жизни, не репетирует на гитаре, и стаффорд ходит тоже понуро-дисциплинированный.

Но однажды случилось вот что: совпало.

И выборы, и Мишка начал репетировать, а стаффорд беситься и подвывать.

Сумбур вместо музыки, в общем.

Тут уж не выдержали соседи снизу и таки вызвали ментов.

Пришел участковый.

Спросил, что тут, собственно, происходит.

Мишка ему говорит:

– В этой комнате (откуда доносились дикие крики и звуки ударов) – предвыборная кампания, уже вот-вот закончится, в гостях депутат от Едра, выпимши и при оружии. В этой – репетиция известной рок-группы, сына депутата группа, а в этой – дрессировка и подготовка к охоте на медведя бойцовой собаки.

Участковый побледнел и говорит:

– Хорошо, я вам верю. Необязательно комнаты открывать… Но вы все-таки потише, – сказал он робко и вежливо. – Соседи жалуются.

– Но я же не жалуюсь, когда они варят самогон и сдают комнаты… ну, этим, девушкам, почасово. Плюс какие-то мешки: может, гексоген, почем я знаю?

Участковый схватился за сердце и ретировался.

II. Специалист из Мордовии

Кроме того, эти морские офицеры почему-то закрывают входную дверь на странные замки, которые ни за что не откроешь.

Ну вот, как-то раз Мишка не смог открыть замок, и офицеры ему говорят:

– Ну все, Михаил Андреич, вы испортили нам замок. Теперь придется дверь ломать, новую ставить, и платить будете вы, Михаил Андреич.

Мишка пошел в ближайший магазин, а там у него друг, узбек Алишер, на кассе работает.

Алишер говорит:

– Нэт проблема! Я – раз! – залезу на балкон и изнутри открою дверь.

Мишка ему:

– Ага, а офицеры вызовут ментов, и тебя, Алишер, посадят как медвежатника.

– Ладно, Миш, ты иди и жди звонка, щас все уладим.

Буквально через пять минут во дворе появляется жуткий тип, сразу видно – рецидивист, страшный, бритый и весь в наколках.

Как говорит Мишка – он атеист, и потому у него наколоты просто жилые дома (!!!). Без куполов типо.

Рецидивист жмет Мишке руку, плюет на ладони, открывает чемоданчик с «инструментами» и своими скрюченными, похожими на крабов ручищами за три минуты открывает сложнейший старый замок.

– Оп-па! Сделано! – радуется рецидивист.

Офицеры приходят в полный восторг и спрашивают Мишку:

– Кто это? Известный в Питере слесарь золотые руки?

Алишер им отвечает серьезно и с почтением:

– Это специалист.

Офицеры спрашивают, нельзя ли его телефончик: мало ли че?

Алишер говорит:

– Нет, он скоро уезжает в длительную командировку. В Мордовию.

– А когда вернется?

– Лет через пять, – отвечает Алишер. – Там тоже специалисты нужны, в Мордовии.

III. Иван ушел

Вот еще кое-что от Мишки Дементьева.

Как-то Мишка пошел в какой-то бар.

А там сидел утонченный такой товарищ, искусствовед по профессии.

Искусствовед после рассказа об очередной потрясающей выставке вдруг горестно вздохнул, взмахнул скульптурными кистями рук и произнес таинственное:

– Иван ушел…

Собеседники закачали головами и стали искусствоведу сочувствовать.

Мишке стало интересно, что за Иван и почему он «ушел», и откуда он таки ушел.

И вот что выяснилось: несмотря на свой утонченный облик, этот самый искусствовед, специалист по Возрождению и работник чуть ли не Эрмитажа, однажды ночью подвергся нападению гопников. Гопники, подкравшись сзади, срезали у него сумку, дали ему по шее и убежали. Но искусствовед оказался нетипичным интеллигентом, догнал одного из них, избил, приволок домой и приковал наручниками к батарее.

– Так он у меня и жил, – рассказывал искусствовед. – Две недели. Через две недели я его отковал, и он уже просто так жил у меня. И вот сегодня ушел…

Сказал и заплакал.

Давай побалуемся

Вон Денис Соловьев в культурном Питере лежит в траве с продвинутой молодежью и базовой семиотике их учит (о чем и сообщает в Фейсбуке).

А мне стоило заснуть на пляже в Сочи, как утром меня разбудил, трогая веточкой, толстопузый мужик в семейных трусах с надписью «Киеву полторы тысячи лет» и сказал:

– Давай побалуемся?

Вам че, мат не нравится?

В культурном Питере (правда, на окраине) был у меня еще и диалог с подростками.

В автобусе, в полвторого ночи.

Подростки сильно матерились.

Ну, я им и сказала:

– Ну, вы ребята даете!

Они захохотали, а самый высокий сказал:

– А вам че, мат не нравится?

Сложный вопрос (подумала я, не желая походить на нашу Думу, которая мат запрещает).

– Нравится, – сказала я сдержанно. – Но в тексте, а не на слух.

Длинный подросток нахально подмигнул мне:

– Опаньки! Так я вам напишу свой мат на бумаге.

Я глазом не моргнула.

Взяла ему и свою визитку дала: там, правда, только имейл мой есть.

Длинный обомлел.

И говорит:

– Че, прям вот так на мыло вам мат прислать?

– Ага (говорю). И все производные: посмотрим, какой вы умелец.

– А че такое производные?

– Эх, вы! (сказала я укоризненно). Не знаете, что такое производные! От этих производных мат такой получается – залюбуешься! А вы только два слова говорите – и при этом они существительные!

Тут мне нужно было выходить, но я видела в окне автобуса, что они смотрят как-то растерянно.

Дедушка Фрейд

Визит к психоаналитику

Честно говоря, была и я однажды у психоаналитика.

Пришла и говорю:

– Вот у меня проблема, ужас просто…

Он взял блокнот и карандаш.

Я призналась как на духу:

– Мама меня постоянно троллит.

Он внимательно посмотрел и говорит:

– Продолжайте.

Ну, я и давай разговоры с мамой пересказывать.

Он начал хохотать.

А потом погнал меня таки.

И денег не взял.

До меня у него был убивец какой-то: все ныл – как я хочу вас убить, как я хочу вас убить…

– Все-таки про маму смешнее, – сказал психоаналитик. – Хотя, – прибавил он, – работу я свою люблю. А вы у меня время отнимаете.

Разговор с постовым

Что бы еще такое рассказать психоаналитику?

Ведь не придешь же к нему просто так, потрепаться о сломанном ногте.

Мама говорит:

– А ты ему расскажи, что дала консьержке почитать Достоевского, а она обиделась, думала, что это издевка такая. Еще расскажи, как ты с постовым говорила о свободе личности и с дворником Нурали о феминизме. Порадуешь врача: у него таких, наверно, вообще не было.

Как достать психоаналитика (руководство)

Как-то мы с подругой выпивали с известным психоаналитиком. У меня дома.

Начали его допрашивать, мол, какие у нас фобии – как ему кажется?

– Нет у вас фобий, – отрезал он. – А если есть, то так, по мелочи… Неинтересно.

Нам стало вдруг обидно: как так, нету фобий? Мы переглянулись…

– Я лестниц боюсь, – сказала я.

– Чепуха, – отрезал он.

– Водопадов и верблюдов, – добавила я.

– Ерунда, – ответил он.

– Мама меня строит, – сказала я.

– Всех мамы строят, – ответил он невозмутимо.

– Мне снилось, что я переспала с Лениным! (привела я последний, как мне казалось, самый весомый аргумент)

– Всем снилось, – мрачно констатировал этот непробиваемый психоаналитик.

– У нее еще неодолимая тяга… к хомякам! – сказала торжествующе Ирка.

– Главное, чтобы хомяки об этом не знали, – вновь мрачно констатировал психоаналитик.

Но все же посмотрел на меня внимательно и говорит:

– Вообще я психов отпетых не лечу… У меня все более-менее здоровые…

– Я их не лечу, они у меня здоровые (процитировала Ирка старый анекдот, извините, про мандавошек).

Тут вошла мама и говорит:

– Она все время про Сталина со мной беседует.

– Это как раз нормально, – сказал психоаналитик весомо.

– С Лениным спит, со Сталиным разговаривает, – задумчиво произнесла Ирка. – Мысленно. Или во сне. Плюс хомяки… Надо что-то делать.

Он опять внимательно на меня посмотрел и говорит:

– Приходите на мои лекции. Познайте самих себя.

Ирка говорит:

– С хомяками можно?

Тут мама вступила:

– На лекции хомяков могут и не пустить. Хотя один мой знакомый студент ходил на экзамены с белой крысой. Она выскакивала у него из рукава в неожиданный момент, и профессорши падали в обморок.

Ну и так далее.

Психоаналитик еле от нас ноги унес.

Кое-что о венустрафобии

Вычитала где-то:

«Венустрафобия – боязнь красивых женщин. Благодаря этой фобии даже у не очень симпатичных женщин есть шанс выйти замуж».

Мама говорит:

– А эти, с фобией которые, в психдиспансере регистрируются?

– А что?

– Так там врачи могут тебе списочек подкинуть, если что… Ну, за умеренную плату, конечно.

Владимирский централ

Пошел мой приятель под Новый год в кафе – с другом пивка попить.

А там – корпоратив.

Они было уйти хотели, но официантка говорит, что корпоратив не весь зал арендовал – заходите, говорит.

Приятель спрашивает:

– А кто гуляет-то? (больно рожи были какие-то у корпоратива странные).

Официантка сказала, что знать не знает: «Мне-то что? Платят – и ладно».

Ну, сели они с другом и пиво пьют.

А за соседними столами корпоратив, значит.

Мрачные какие-то, смотрят в тарелки, чета бормочут и медленно напиваются.

Потом, конечно, музыка заиграла: жуткая попса, как водится.

И эти мрачные корпоративщики пустились в странный пляс: с непроницаемыми лицами – как бы отдельно от ног, которые кренделя выделывали сами по себе.

А к столу приятеля подошла миловидная девушка (одна на весь корпоратив такая была) и пригласила танцевать.

Ну, приятелю интересно стало:

– А вы кто? (говорит).

Девушка с готовностью отвечает:

– Психоневрологический диспансер.

Ну, подумал приятель, тогда все ясно.

Там два амбала танцевали какой-то жуткий медвежий танец – как медведи в цирке из-под палки: с такими лицами, что им сейчас дрессировщик по башке дрыном, если перестанут.

Приятель говорит:

– А вот эти кто?

Девушка с готовностью отвечает:

– Наши санитары!

И шепчет приятелю:

– Я их побаиваюсь.

Еще бы: рожи такие, не приведи господь – щас прям и повяжут, и аменазин вколют.

Девушка вздохнула:

– Последний раз, наверно, гуляем: разгоняют нас…

– А психов куда? На улицу?

Тут во всю мощь заиграл «Владимирский централ», и приятель ответа не услышал.

Это санитары заказали, судя по всему.

Уж больно они радостно под это отплясывали.

Вот такая новогодняя история.

Экстрасенс

Вот что со мной однажды приключилось.

Пошла я как-то на кладбище, на могилу к подруге. Ну, и когда уже шла к выходу, повстречала двух пожилых милых дам.

Дамы меня спрашивают:

– Извините, а где здесь туалет?

Я вспомнила, где – прямо вот, говорю, за церковью, ее обойдите.

Дамы обрадовались и двинулись было по направлению к этой церкви, но одна из них, остановившись, вдруг говорит:

– Может, вы нам и могилу нашу найдете? Мы вот уже час ходим и никак не можем найти.

Ну, она пошутила, конечно, а я говорю:

– Как зовут?

Дама оторопела и говорит:

– Коротков Виктор Иванович, 1905 года рождения.

А я, неплохо зная это кладбище (я люблю рассматривать могильные надписи и размышлять о тщете всего сущего – кто-то и 90 лет прожил, а кто-то – 20), как раз помнила, что в одном закутке видела такую плиту: память у меня на имена очень хорошая. Причем за могилой давно никто не ухаживал.

Я закрыла глаза, пошептала про себя что-то и говорю:

– Сейчас найдем вашу могилу. А он вам кто?

Они замялись.

– Да никто (говорят хором). Это скорее по делу.

Ну, я их и провела к месту.

Они оторопели.

Та, что постарше, говорит:

– Вы – экстрасенс?

– Типа тово.

– А почему в «Битве экстрасенсов» не участвуете?

– Участвовала. Но всегда побеждала. Не было у меня конкурентов. Вот меня из зависти-то оттуда и попросили.

Вторая дама неожиданно и совершенно серьезно спросила:

– А вы не скажете, что с Россией будет?

Ну и вопрос, думаю.

И говорю:

– Не скажу. Секрет.

– Америка нас не завоюет?

– Нет, – говорю. – К сожалению.

– Почему к сожалению? (спросила дама, впрочем, не агрессивно).

– Потому что на углу ужасные хот-доги продают.

Обе засмеялись.

Вот теперь думаю, зачем им эта могила была нужна.

Мама говорит:

– Ты же экстрасенс и не знаешь.

Мазохист

Один наш приятель-режиссер рассказал, как он во времена оны поехал в глубинку искать место для съемок.

Вокруг – ни души.

Наконец какая-то пожилая тетка появилась, он ее спросил, где тут что, и она ответила как-то неохотно, сквозь зубы. И тут же исчезла.

А на горизонте появилась еще одна тетка, которая поведала нашему приятелю, что, мол, та первая – убивец (так и сказала – не убийца, а убивец).

– Кого ж она убила? – спросил приятель.

– А! Двух мужей!

Ну, приятель вздрогнул и покатил дальше.

Вдруг через несколько минут опять та первая тетка, которая убивец, появилась и попросила до сельпо довезти. Приятель наш был человек добрый и посадил эту тетку.

Разговорились.

Он ее прямо спросил (а там, в тех местах, так принято, он рассказывал, все прямо спрашивать):

– А вы правда своего мужа убили?

– Ага, – сказала тетка с довольным видом.

– А за что?

– Пил, бил и все такое.

– Понятно… Ну а второго за что? За это же?

– Нет, – сказала тетка. – Второй меня не бил. Убила, потому что сильно надоел: нотациями своими. На суде я так и сказала: что типо надоел своими бе бе бе бе… Но если за первого меня простили, то за второго посадили…

Помолчали.

Приятелю уже жутко как-то стало.

Тетка первая прервала молчание и говорит:

– Ну а на зоне я с третьим своим мужем познакомилась.

Тут приятель похолодел:

– А этот третий хоть жив?

– Пока жив (сказала тетка как-то даже самодовольно).

Приятель решился:

– А третьего вам убить не хочется?

Тетка ответила с готовностью:

– Еще как хочется! Но на зону неохота – скучно там… Правда, он знает, что ко мне лучше спиной не поворачиваться: так и хочется мне его огреть сковородкой, а сковородка-то старая, чугунная…

– Зачем же он с вами живет? – спросил приятель. – Опасно же?

– А ему как раз это и нравится! – сказала тетка. – Он этот, как его… Городские его так называли… Манокит какой-то…

– Мазохист?

– Ага! Точно! Мазохист.

Город-герой Химки

* Тот, кто читал и раньше мои книжки, знает, что живу я в Подмосковье, в городе Химки – колоритном, как и всякая российская окраина, городке. В этой главе как раз собраны рассказы о Химках и их обитателях.

Лесных кабанов

Пошла я как-то в наш химкинский банк.

Ну, сижу, заполняю бумаги.

А за соседним столиком у другого менеджера сидит парень.

Менеджер ему говорит:

– Это что? Каких еще лесных кабанов? Что вы тут написали? Где вы взяли лесных кабанов?

Парень говорит:

– Не кабано́в, а каба́нов. Главбух – Лесных, а я ее зам – Кабанов.

Я начала хихикать.

А парень обиделся и говорит:

– И че смешного? Я Кабанов, моя жена – Лесных.

Я говорю:

– Ой, простите… Эт я так…

Парень говорит задиристо:

– А вот у вас какая фамилия?

Я говорю:

– Хасбулатова-Удалая.

Парень совершенно не удивился, ничего не понял и говорит:

– Ну, вот видите, по мужу вы – Удалая, наверно?

– Ага, говорю, муж у меня – Удалой… Даже порой – Уда́лый…

Он говорит:

– А у меня жена – Лесных. И мою фамилию брать не хочет… И из-за этого меня всё время переспрашивают: говорят – каких-каких кабанов? Лесных? Прям надоело…

Дворец Амина

Решила я тут купить обогреватель: когда еще топить начнут, а я уже побаливаю.

Сижу, побаливаю себе, жду курьера из химкинского магазина – с обогревателем.

Дальше начинается какой-то Тарантино.

По телефону отвечает мужчина с очень красивым голосом и интонациями крестного отца: холодно, отрывисто, сдержанно, как будто ему надо не обогреватель продать, а человека грохнуть.

– Да. Понял. Электролюкс. Да. Не люблю, когда переспрашивают. Да. Курьер. С двенадцати. Жалоб нет. Работаем нормально. Сами убедитесь.

Назавтра звонит мобильный: прямо в 9 утра.

А там такой голос: полная противоположность вчерашнему, инфернальному. Какое-то булькание, все 33 буквы человек не выговаривает:

– Че за адрес, бля, куда чего, иду, ни хера не понимаю, какая, бля, улица, уже несу, бля (и так далее).

Наконец приходит какой-то растерзанный человек, в куртке дикой расцветки, Микки-Маус на весь фасад, и продолжает быстро-быстро орать:

– Распишись, давай, спешу, бля, конвектор, бля…

– Да погодите!

– Че, бля, годить, быстрее, бля, Михалыч прибьет, бля…

– Это который вчера заказ принимал?

– Он! – говорит курьер горделиво.

– Голос у него такой зловещий…

– Ха! Еще бы! Бьет наотмашь, афганец он, жену бьет, там аулы жег, бля, потом киллером был! Бля!

– Ой!

– Если машинка неисправна (говорит мне этот тип, курьер, наклонясь ко мне интимно), не жалуйтесь. Бесполезняк, бля… Михалыч рогом упрется, отомстит, если чо… Его за это хозяин и держит.

И убежал.

А я позвонила-таки хозяину (обогреватель, правда, работает, в порядке), не стала курьера сдавать, просто спросила:

– У вас жалобы бывают?

Хозяин рассмеялся и говорит:

– Опять Степка сочиняет и всех пугает? О Михалыче рассказывал?

Я мнусь.

– Сериалы любит (говорит хозяин примирительно, извиняющимся тоном). Девушкам рассказывает, что они с Михалычем дворец Амина брали…

– Судя по всему, дворец Амина брали десятки тысяч, каждый второй мой знакомый…

– Во-во! – говорит директор. – Вы не обижайтесь: Степке просто неохота без конца ездить, и он клиентов запугивает. А Михалыч никакой дворец не брал, он простой инженер, тишайший человек.

Часы Пескова

Часы Пескова, пресс-секретаря президента РФ, стали в прошлом году «мемом» – их стоимость превышает полмиллиона долларов.

Пошла у нас тут в Химках чинить часы маме.

Часовщик посмотрел и ухмыльнулся (совсем дешевые, пора выбросить).

– Это мне Песков подарил, – сказала я.

Часовщик не понял:

– Какой Песков?

– У которого теперь новые, – таинственно сказала я.

– Китай, – деловито сказал часовщик, молодой парень-армянин. – Через месяц ваш Песков ко мне тоже придет.

– Не придет. У него заводской Китай.

– Придет! – широко улыбнулся парень. – Вот увидите!

Я наклонилась к парню и сказала тихо:

– Только когда он придет, вы ему не говорите, что его часы встали. А то он расстроится: он же от всей души.

– Старые дешевые часы – и от всей души? Вы, видно, бескорыстная женщина.

Я вздохнула:

– Ну хоть что-то.

– Ну да, – сказал парень. – А то девушки сейчас такие требовательные!

Волшебные весы

Пошла я тут в наш химкинский магазин дешевых электротоваров и купила наконец себе электронные весы.

Встала на них дома – 215 кг.

Встала еще раз – 219.

Еще раз – 213.

Пошла опять в магазин и говорю: верните, господа, денежку.

Приходит менеджер и строго говорит:

– Вставайте на весы. Товар у нас хороший, сертифицированный.

Встаю – 200 кг.

Менеджер говорит притворно-озабоченно:

– Худеть надо, дамочка.

Я с энтузиазмом заверила:

– Похудею. До 195…

Менеджер (не моргнув глазом):

– Ну, инциНдент исчерпан?

– Инцидент.

– Нет, инциНдент!

– А у вас есть словари русского языка? – спросила я. Наверно, в них как раз инциНдент, раз мой вес то ли 200, то ли вообще 219 кг.

Менеджер не понял и говорит:

– Да вы стройная! Никак не 219. Но двести – точно. Наши весы не врут.

– Дайте, говорю, другие весы, не электронные.

Дает. Встаю.

Вес – 85 кг.

Менеджер говорит:

– А вот эти врут. Откуда у вас 85? Минимум 150, я на глаз вижу…

– Зовите (говорю) директора. Согласна и на 150, но на 200 никак не согласна.

Приходит замдиректора и сразу говорит:

– Ну и что? У меня жена 130, и все нормально! Мне вообще пухленькие нравятся. Вы сами весы подкрутите, и будут они вам показывать хоть 60! Всё – по желанию клиента!

– А у директора жена – 200? – спросила я.

– У директора нет жены, развелся, – сказал менеджер как-то грустно.

– Потому что худая была, что ли?

– Ага. Едва 70.

– Пусть тогда на мне женится. Раз я двести. Я согласная. Но сначала пусть денежку отдаст.

Зам что-то шепнул менеджеру, и денежку они мне вернули.

Менеджер вздохнул и говорит:

– Ох уж мне эти китайцы… Сами худые, сволочи… А гимнастку тут одну до истерики довели: весы показали 80.

– Наверно, – сказала я задумчиво, – эти весы – мечта китайцев. Ихние, говорю, китайские фантазмы. Я когда в Китае была, мне там говорили: больсая, класивая.

– Я вот тоже не против полных, – сказал менеджер преувеличенно вежливо. – И че эта гимнастка расстроилась? Маленькая, плюгавенькая, смотреть не на что… 80 всяко лучше, чем 40…

– Ну да, – поддакнула я. – В кои-то веки себя человеком почувствовала и – в истерику. Глупо.

– Я вот тоже так думаю. Но вы заходите еще. У нас много товара.

– Непременно! Ваши товары повышают самоуважение.

Нахер не вяжу

Осенним погожим днем, гуляя по своим Химкам, сунулась я в киоск и спросила, нет ли хороших журналов по вязанью.

Киоскер, явно с сильного похмелья, мрачно спросил меня:

– А вам зачем?

– Вязать, – кротко ответила я.

– Нахер? (спросил киоскер – видно было, что ему все по фигу, даже жалобы покупателей – он, наверно, на что-то решился в своей жизни).

– Нахер не вяжу, – сказала я миролюбиво. – Это надо пятью спицами, как носки. У меня не получается.

Киоскер вдруг обрадовался и развеселился:

– А тебя так просто не возьмешь! Веселая ты баба!

– А то! Но нАхер, повторяю, не вяжу – тонкая работа…

Киоскер стал хохотать и говорит:

– Ну, вот тебе хорошие журналы не на хер. На туловище. Ты на чье туловище – на свое будешь вязать или мужнино?

– На мужнино сложно. Другая крайность.

– По сравнению с нАхером? – спросил догадливый киоскер.

– Ага.

– Жирдяй он у тебя?

– 200 кг. Иди двести писят – давно не взвешивались…

– Так это, – говорит озабоченно киоскер, – на него три кило шерсти пойдет. А как же ты его кормишь?

– С трудом. Барана за один присест может умять.

– Ужас (говорит киоскер, уже высунувшись из своего киоска чуть ли не наполовину – интересно ему со мной потрепаться). А водки сколько могет?

– Ящик.

Киоскер уважительно замолкает.

Потом говорит:

– Ты, наверно, поварихой в пятой столовке работаешь? (и показывает куда-то вдаль – где какая-то пятая столовка у нас есть).

– Точно! Как вы догадались?

– Че тут догадываться-то? Если не в столовке, тут надо мэром Химок быть, чтобы барана целого и ящик водки… Не напасешься…

Парижская штучка

Заглянула я как-то в магазин женской одежды, около дома моего новый открылся.

– У нас все из Парижа, – сладко улыбаясь, сказала продавщица.

– Точно? – спросила я.

– Почти.

– Насколько почти?

– Ну, Польша, – неохотно выдохнула продавщица.

– Точно? – опять осведомилась я.

– Ну, не совсем, – призналась продавщица.

– Насколько не совсем?

Она наклонилась ко мне и прошептала:

– Киргизия…

– А где это? Рядом с Парижем?

– Почти, – сухо произнесла продавщица, явно разочарованная моими познаниями в географии.

– Точно? – опять спросила опять я.

– Вы брать че-нить будете? – уже недовольно спросила продавщица.

– Вряд ли.

– Ну, хоть шарфик, – жалобно сказала продавщица. – Шарфик точно из Парижа…

– Не возьму, – сказала я сурово. – Мне надо из Киргизии…

– Да он из Киргизии!

– Беру!

– Точно? – спросила продавщица.

И так далее.

Три байки о белье

I. Мечтать не вредно

Пошла я в один прекрасный зимний день прогуляться по нашим Химкам.

Гляжу – палатки со всякой ерундой.

Приглядела себе (извините) хороший лифчик.

Думаю: а где примерить-то?

Продавщица мигом в углу палатки сдвинула занавеску.

Я туда юркнула (слово «юркнула» вычеркни, сказала мама, ты не юркаешь, а надвигаешься, как гора).

Примеряю (еще раз извините).

Тут голос алкаша:

– А че там у тебя за занавеской?

– Голая женщина (говорит продавщица).

Алкаш говорит:

– Дай поглядеть! Давно не видал!

Я показываю из-под занавески кукиш:

– Вот тебе голая женщина!

Алкаш говорит:

– Эт точно! У меня щас такой! Пью давно (добавил он опечаленно).

Продавщица ему говорит:

– А на кой тебе тогда голая женщина?

Алкаш говорит:

– А на кой безногому лыжи?

– И правда, на кой? – спрашивает продавщица.

– А посмотреть, помечтать – как будто у тебя ноги есть!

II. Танго

В другой раз опять пошла посмотреть, что да как; и, если повезет, купить себе недорогого белья.

А тут у нас, в Химках, славные такие тетки-украинки, толстые и добродушные, раньше торговали.

Продавали белье, женское, кружевное.

Например, трусики «танго» (такие обычно бывают у мальчиков модной ориентации – когда всего-то полоска и она, извините, в попу впивается).

Украинки мне говорят:

– Жиночка! Купите танго! (с характерным «г»). Вам пойдет, жиночка!

Я говорю:

– Какое там танго! У меня неординарный размер! Это будет не танго, а гопак какой-то! Толстая я для танго!

Одна из продавщиц другой говорит:

– Тю! Оксана! Глянь на жиночку: разве ж она толстая? (ну, они, конечно, еще потолще меня были).

– Та ни (отвечает Оксана). Вчора, помнишь, какая брала – во! (Оксана расставила руки, демонстрируя что-то необъятное). Две меня! Чистый бегемот!

– И что? (спрашиваю). Обратно вернула трусики-то? Пузо небось из них так и вываливается?

Оксана наклонилась ко мне интимно и говорит:

– Пузо-то, может, и вываливается, но муж-то доволен… Она сама приходила, благодарила – и от мужа привет передавала… И вы возьмите танго – мужа порадуете!

– У меня (сказала я опечаленно) муж ничего не замечает – ему что танго, что фокстрот…

– Алкаш? – спросила Оксана сочувственно.

– Ага (сказала я, опустив голову).

– Ну тогда не надо! Возьмите обычные для бабушек, широкие, до талии. Алкашу все равно, а вам удобно будет, не вопьются. Это ж для красоты, для сексу нужно, а не для удобства.

III. Вартан, закрой глаза!

Трусиками и лифчиками дело, однако, не ограничилось (все равно ничего не купила). Решила я тогда одним махом семерых убивахом: то есть сразу взять и купить корсет.

Напялила я его на себя быстро, а вот застегнуть вдвоем с продавщицей не можем.

Молния впереди не сходится.

Тогда продавщица сделала упор ногой, изловчилась, уперлась мне в грудь рукой и застегнула-таки корсет.

Но при этом упала на шпагат – ноги в разные стороны, села прямо на землю.

И, падая, зацепила занавеску, за которой мы с ней боролись с корсетом.

Пожилой армянин, хозяин лавочки, увидел интересную скульптурную композицию: тетка сидит на шпагате, а позади нее – другая тетка в корсете и безо всего прочего растерянно глазами хлопает.

Тетка-продавщица закричала:

– Вартан, закрой глаза!

Вартан сказал:

– Ны за што! Такого я еще нэ видэл!

Муха – тоже человек

Однажды Митрич, председатель совета собственников нашего дома, подал в суд на управляющую компанию, которая недоплачивала консьержкам.

Ну вот, в один прекрасный день мы с Митричем и отправились в этот самый суд, на заседание.

Опытный Митрич, профессиональный сутяга, начал меня учить:

– Нужно настаивать на моральных страданиях, причиненных вашей маме и вам, – что, мол, вы сильно страдали от недоплат консьержкам. Только (сказал председатель, зная мои штучки) не начните троллить судью.

– Постараюсь, – пообещала я.

Но одно дело – обещать, другое дело – выполнить.

Когда судья спросил меня, почему мы настаиваем на «моральном ущербе» и в чем он заключается, я скорбно произнесла:

– Ущерб был страшный, если честно… Давление, слезы, мучения, бессонные ночи…

Судья, строгий молодой кавказец, очень серьезно относящийся к своей работе, посмотрел на меня иронически:

– Но вы же не знали, что переплачивали, а управляющая компания недоплачивала, – откуда слезы и головная боль?

– Интуиция, – сказала я убежденно. – Которая никогда меня не подводила. Всякий раз, получая счет из ЖЭКа, я заливалась горючими слезами. Подвывала и мама. На шум приходила консьержка и тоже садилась с нами рыдать. А рыдает она, ваша честь, так страшно, что даже собаки пугаются, – она профессиональная плакальщица, подрабатывала когда-то на похоронах. Но там она плачет неискренно, за деньги, а здесь – сами понимаете… Выучка, однако, осталась: я никогда не слышала, чтобы так убивались, так выли… Так что если что, ваша честь…

Судья незаметно перекрестился и строго произнес:

– Не отвлекайтесь, пожалуйста.

Я продолжила, не моргнув глазом:

– Вообще, ваша честь, это были трагические дни – начиная с десятого числа каждого месяца. Именно на эти дни приходился пик нашего недомогания, слез и мучений. Потом целую неделю отойти не можешь: руки трясутся, голова кружится, ни работать, ни веселиться, ни сериал «Серафима» посмотреть – непременно сорвешься в плач и крик.

Ну и так далее.

Судья много чего видел, но с таким безобразным лицемерием сталкивался, по-моему, в первый раз. Тем не менее пошел навстречу:

– Хорошо, – сказал он по-судейски сурово. – Суд учтет это – и ваши переживания, и мучения. Правда (он улыбнулся), как может заболеть голова от того, что вам лишние 30 рублей приписывали?

– Так ведь еще и 10 рублей – с антенны. И 5 – с домофона. Этого мне уже не вынести…

Когда мы вышли, председатель похлопал меня по плечу:

– Молодец! На актерском не училась?

– Нет, просто много смотрю телик. Например, программу «Суд идет». Там часто разные убивцы рыдают и говорят, что на самом-то деле боятся обидеть муху… Муха, говорят они, надоедливо жужжит, а он, убивец этот, тем временем лежит себе, как толстовец какой, и думает философски: муха ведь тоже по-своему человек… Посланница другого мира – насекомых… Как же так я вот щас встану и газетой «Завтра» прибью эту муху? Нетушки (говорит, как правило, этот убивец) я – христианин!

Председатель говорит мне:

– Не понял: убивец говорит – щас встану и убью завтра? Как это?

– Нет, это газета так называется – «Завтра». Была еще газета «Сегодня». Но ее закрыли. Если бы ее не закрыли, то убивец мог бы сказать что, мол, щас встану и убью газетой «Сегодня». А так, вы правы, получается какая-то фигня: убью завтра, а встану сейчас.

Председатель, человек без юмора, посмотрел на меня с недоумением.

Письма Фиделю

Пошла я как-то на почту отсылать читателям свою первую книжку – «Мама, Колян и слово на букву “Б”».

Протягиваю пакет со своими книжками, а работница почты мне говорит:

– А что у вас там? Выньте из пакета! Точно книги?

– Точно – книги.

– Художественные? – спросила она строго.

Я вздохнула:

– Отчасти.

– Не порнография?

– Отчасти, – опять сказала я.

– Как это – отчасти? Ну-ка покажите!

Я вынула из пакета одну книгу.

Работница почты стала рассматривать обложку.

– А что такое слово на букву «Б»?

– А то вы не знаете! – вдруг сказал мужчина в драповом пальто, стоявший за мной в очереди.

– Братство, – сказала я замогильным голосом. Там имеется в виду – Братство.

– Кольца? – спросил мужчина.

– Какого еще кольца? – осведомилась работница.

– Есть еще Свобода и Равенство, – сказала я.

Мужчина в драповом пальто осклабился:

– И блядство. Несвобода, неравенство и, как результат – полнейшее блядство.

– Так это книга о несвободе, неравенстве (работница почты слегка запнулась) и… блядстве?

– Ну, в своем роде, – произнесла я скорбно.

– Какие странные посылки и письма люди шлют, – задумчиво проговорила работница почты, симпатичная молодая женщина. – Один дед долго тут писал, прямо на почте, со всеми громко советуясь, матерное письмо Собянину, другой – Фиделю Кастро…

– Матерное? – спросил мужчина.

– Жаловался на Собянина? – спросила я. – Фиделю?

– Ну, не знаю даже. Он не сказал, что за письмо: я только видела адрес: Куба, Фиделю Кастро.

– Отослали? – с любопытством спросил мужчина в драповом пальто.

– Не-а. Он индекс не знал – а без индекса мы письма не принимаем.

Мужчина в драповом пальто покрутил пальцем у виска.

– Ну хорошо, – примиряюще произнесла работница, взяв у меня посылку. – А у вас что? – спросила она мужчину.

Тот замялся.

Работница подмигнула мне – и точно: когда он отошел, отдав заказное письмо, там на конверте было написано: Москва, Кремль, проект.

Она наклонилась ко мне и тихо прошептала:

– В последнее время такие письма участились. Обычно весной и осенью многие пишут или в Кремль, или Фиделю Кастро.

Memento mori

Как-то в химкинской маршрутке шофер такой попался «вихлястый» – плохо вел машину, вихлял.

Одна старушка ему и сказала:

– Че ты вихляешься-то?

А он говорит:

– Твист любил в молодости, такие дела, бабка.

А она говорит:

– Стиляга, штоле, был?

Шофер вдруг говорит:

– Э, нет! Стиляг я ненавидел. Пидарасы они.

Старушка говорит:

– Они пидарасят тихо себе, а ты нас в могилу везешь!

– Да тебе-то какая разница? И так уже скоро… тово…

Старушка внезапно согласилась:

– Тово, конечно, ясное дело… Но не на шоссе же! А дома – батюшка придет, соборует…

Тут какой-то мужчина ввязался:

– Я пока не готов, – говорит.

Старушка к нему обернулась:

– А ты, милок, готовься. Нужно всегда быть готовым.

– Мементо мори? (вдруг спросила более-менее интеллигентная дама).

Тут шофер говорит:

– Я щас на заправку заеду.

И заехал.

А все разбежались.

Шофер вернулся и удивился:

– А где народ?

– Пока, видно, не готовы, – сказала я.

Шофер вдруг посмотрел на меня с сожалением:

– Ладно, тебя, как самую смелую, тихо довезу. Поживешь еще…

До Нарвской

Стою на остановке, подходит тетка и спрашивает:

– Маршрутка эта до Нарвской довезет?

– Довезет, – говорю.

– Точно довезет?

– Точно довезет…

– А вы откуда знаете?

– Не впервой, – говорю.

– А вдруг возьмет и не довезет?

– Ну куда-нить ведь довезет же!

Тетка говорит:

– Куда-нить – это куда?

Тут какой-то алкаш подошел и сказал радостно:

– А хоть куда!

Тетка ему говорит:

– А хоть куда – это куда?

– Мне лично похеру, куда…

Тетка (возмущенно):

– А мне не похеру!

Алкаш:

– А мне похеру!

И меня спрашивает:

– А тебе похеру?

Я говорю:

– Вроде как и похеру – с одной стороны, а с другой – вроде как и не похеру…

Алкаш говорит:

– Ты не темни! Отвечай – похеру или не похеру?

Тетка говорит:

– Да уж, отвечайте по существу!

Тут подходит маршрутка.

Тетка (уже шоферу):

– До Нарвской доедете?

Шофер угрюмо молчит.

Алкаш (радостно):

– Видал! И ему похеру, куда ехать!

Шофер вдруг (агрессивно):

– Ты баранку покрути 20 часов, и тебе все будет похеру!

Алкаш:

– Дык мне и так похеру – крути не крути!

Ну и тэ дэ…

Я прямо упивалась, ручки потирала: сейчас, думаю, домой приду, напишу.

Ну и написала.

Радио «Шансон»

Ехала как-то из Химок в такси по плохой дороге (вспомнилось довлатовское – зачем тебе машина? у тебя в ней бюсты трясутся), и шофер слушал радио «Звезда».

Там мололи какую-то патриотическую чушь, понятное дело.

Шофер был суровый, пожилой, русский.

А дорога, как я уже сказала, плохая.

И бюсты (извините) мои тряслись посему.

А по радио говорили: «Русские воины всегда были…»

И тут – трясь! – бюсты мои (извините), и яма на дороге.

Дорога выровнялась и опять:

«Героизм русских. воинов»… тррррр…

И – опять: бюсты.

Когда шофер нас с мамой довез, то сурово мне сказал:

– Поскромнее надо одеваться…

Я сказала виновато:

– Я ж не знала, что вы радио «Звезда» любите.

Шофер вдруг улыбнулся:

– В следующий раз радио «Шансон» поставлю… Вам больше подходит.

Пьющие китайцы

Пошла я в один прекрасный день пилинг делать: а хорошая косметичка далеко, в Филях аж.

И до метро еще идти.

Знающие люди меня поймут: после пилинга лицо желтое-прежелтое: такое, что и старый китаец покажется розовым пупсиком.

Страшно в принципе: цвет ярко-желтый. Как у того, кто умер от страшной желтухи.

Ну, думаю, и хрен с ним: пойду так, такси дороговато.

Ну, и иду себе.

Смотрю, люди внимательно смотрят так: иные даже и шарахаются.

Продавщица, к которой я сунулась сигарет купить, вскрикнула.

Мужик (я шла и курила) сказал другому:

– Смотри, докурилась до чего баба! Желтая, как померанец!

Ну, думаю, надо таки такси брать: с таким лицом далеко не уедешь (и внутренне пожалела уродов – вот им каково?).

Сунула свою физиономию в такси и говорю:

– Че, страшно?

Хмурый таксист говорит:

– Пострашнее видали. Те че надо?

– В Новокуркино хочу.

– А морду зачем намалевала желтой краской? Шоб цену сбить? Не запугаешь, пуганые!

– Ничо не малевала я! Такой у меня цвет от природы…

– Китаянка?

– Ага…

– А по-русски как русская говоришь!

– Меня мать в детдоме оставила.

– А русские подобрали?

– Ага… Потом пить начали сильно… ну, и я с ними…

– От питья морда красная. А у тебя – желтая.

– Это русские от пьянки краснеют, а китайцы, наоборот, желтеют.

– Понятно (таксист даже не усомнился в правдивости моих слов об особенностях китайцев). Садись, черт с тобой. Хотя морда у тебя… ужас… Ты не пей больше!

Московская прописка

Драку заказывали?

…Мои соседи снизу каждый день страшно кричат, оскорбляют друг друга отборным матом, потом слышны удары и пр.

Но смешно другое: эти же соседи, которые орут на весь дом, как-то приходили ко мне жаловаться мне на меня же – что я ночью… хожу по комнате (?!). Не дерусь, не ору матом, а просто хожу.

Как-то ночью они мне позвонили в дверь. Открыв, я увидела мужа и жену в тренировочных костюмах. Лица у них были недовольные и заспанные.

– Вы ходите, – сказали они хором, – и мешаете нам…

– Драться? – спросила я.

Они ничуть не обиделись и говорят:

– Точно! Драться мешаете! Вы живете на последнем этаже, сами ничего не слышите, никто над вами не ходит…

– Нет, почему, я слышу, как вы деретесь, материтесь и пр.

– Ну и что? Это наше дело! А вот ходить ночью вы не имеете права!

– Тогда когда мне ложиться, чтобы вам не мешать?

И они хором, не моргнув глазом:

– В 9 вечера. Нам так удобнее.

– А как я засну? Вы же начнете сразу драться, только я лягу?

– Нет, – говорит муж, – мы деремся обычно в 11. Вы уже спать будете. Ни мы вам своей дракой не помешаем, ни вы нам – своей ходьбой.

– Хорошо, – говорю я. – Я попробую заснуть в 9 вечера. А вы в 11 начинайте драться. Только ровно в 11. Договорились?

Интересно, что они все всерьез восприняли: вообще ничего не поняли, переглянулись и хором говорят:

– Ладно, в 11 так в 11.

Я сделала серьезное лицо:

– Я проверю, других соседей поспрашиваю. Не опаздывайте, запомните: ровно в 11 начинаете драться.

Они кивнули и ушли, совершенно довольные мною.

Человек это звучит гордо – 2

…Тут кто-то вспомнил чеховское «Порядочному человеку стыдно даже перед собакой», а я вспомнила, как один вор (но не очень страшный, никого не убил, конечно, квартиру, правда, мог запросто обчистить), когда все-таки завязал, а он таки завязал, все писал какие-то жалобы-телеги, прошения какие-то, уже будучи на воле. Он то ли в компартию хотел вступить (и такое бывало), то ли еще что-то там.

Ну вот, а он был мой сосед, и все время меня просил эти свои жалобы проверять на предмет стиля и грамотности. Как раз вот это чеховское про человека и собаку, перед которой стыдно, у него всегда эпиграфом стояло к толстой папке его телег.

И вот я все же ему как-то сказала:

– Петрович! Ну, если честно, перед собакой-то, конечно, стыдно, спору нет, но вот людей же ты грабил? Перед ними не стыдно?

А он мне, не моргнув глазом, говорит:

– Думаешь, заменить на «Человек – это звучит гордо»?

Сказ о том, как Ленин окотился

Рассказала маме, что в 1920 году в Брянском лесу Ленин тайно окотился (ну, там была опечатка вообще-то: вместо «оХотился» – «оКотился», но маме я про опечатку не сказала, показав вариант с сенсационным окотом Ленина).

Мама, уже ничему не удивляясь, сказала:

– А котят куда дел?

– Утопил.

– Какой ужас!

– Ну а что ему было делать? Не мог же он их грудью вскармливать? А Крупская была в это время в Польше. Или с Дзержинским где-то – может, на расстреле очередном или на собрании.

– Ну, вообще-то да. Но котят все равно жаль.

Вождь мирового пролетариата

Этот скандальный окот Ленина в Брянском лесу произвел на меня сильное впечатление. А если мне что-то смешно, то я ко всем пристаю с этим.

Пристала я и к консьержке Рае – сообщила ей, что Ленин таки окотился. В Брянском лесу. Неизвестный типа факт такой. (Ну верила же когда-то тетя Женя со странной фамилией Жидовленкова, соседка в Алма-Ате, что «жена военного родила собаку» – кстати, документальная история, можете мою маму спросить). Однако теть Рая пришла почему-то в ярость и даже собралась захлопнуть перед самым моим носом окошко своей комнатки.

– Ленин – вождь мирового пролетариата, друг крестьян и рабочих! (прокричала теть Рая). А ты какие-то глупости рассказываешь, что он окотился! Что тогда, по-твоему, Сталин сделал?

– А Сталин, теть Рай, никак не мог окотиться – вот почему такой злой ходил все время.

Вот тут-то она и захлопнула свое окошко.

Мама потом к ней пошла с пирогом и сказала ей примирительно, что Ленин не окотился, а оХотился.

Теть Рая размякла и говорит:

– Ну вот, другое дело!

Но мама не утерпела и говорит:

– Но сначала он окотился, а потом пошел охотиться.

Теть Рая, поскольку мама старенькая, не стала ей грубить, просто развела руками.

В целях дальнейшего усовершенствования

Живу я аж на 18-м этаже, и балкон у нас застеклен. Как-то раз, ранним утром, мой кот тревожно побежал на этот наш балкон и смотрит, не отрываясь.

Что такое?

И тут – прямо как в боевиках – в открытое окно этого застекленного балкона ногами вперед влетает человек. Я, стоя в ночной рубашке и прижимая к себе дрожащего кота, зрачки которого ширятся от ужаса, хватаюсь за сердце (до этого дня я никогда не видела промышленных альпинистов).

Альпинист, впрочем, совершенно не смущается ни моей ночной рубашкой, ни моего кота, ни своего нежданного вторжения.

Выясняется, что да – альпинист, замазывает трещины в доме, вызван по просьбе нижних соседей.

Альпинист говорит:

– Я – Кирилл, альпинист.

Я говорю:

Я – Диляра, НЕ альпинист.

Альпинист говорит заученно:

– Наша фирма «Лучше гор могут быть только горы», устраняя недоделки управляющей компании и заботясь о самочувствии трудящихся, живущих на высоких этажах, в целях дальнейшего усовершенствования…

Не договорив, в целях какого усовершенствования он рано утром влетел ко мне в кухню, он вдруг приподнимается над полом, вновь взлетает, как Карлсон (сзади у него веревка), подтягивается на ней, вылетает в окно, виснет сбоку и продолжает, вися, талдычить о фирме «Лучше гор могут быть только горы», улучшающей самочувствие трудящихся в целях дальнейшего усовершенствования.

Я высовываюсь в окно и любуюсь его сноровкой и бесстрашием, он качается и не перестает приговаривать об этом своем усовершенствовании.

Тут вдруг раздается мелодия Ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже, и альпинист, выхватив из нагрудного кармана телефон, говорит в трубку:

– Ну и че, блять? Да нихера, блядь, че ты меня достаешь? Да никакого левака, блядь! Да никуда я, блядь, не лез! Да отъебись ты, да я просто уперся в окно, не лез я к жителям! Блять! Да нет у меня левака, блять!

Отключает телефон, улыбается мне светски и говорит:

– Бригадир звонил. Директор фирмы «Лучше гор могут быть только горы», которая, появившись на рынке относительно давно, все время улучшает в целях дальнейшего усовершенствования… и тэ дэ, бла, бла, бла…

Следи за руками

Была у меня такая приятельница: якобы сильно хитрая.

Тоже не москвичка.

Лет 20 она посвятила тому, чтобы заполучить себе всяких там жилплощадей – причем не платя за это (хотя можно заработать и купить, не тратя нервы на ерунду).

Ну, и за меня взялась: как это сделать.

– В общем, говорит, дело такое: выходи замуж за Петьку.

– Какого еще Петьку?

– Че, Петьку не знаешь? Он уже пятый раз фиктивно женится и прописывает всех в коммуналке.

– А у него откуда эта огромная коммуналка?

– А он в ней давно прописался вместе с алкашом Михой.

– На Михе, что ли, женился фиктивно?

– На его сестре.

– Понятно.

– Дальше вот что делаешь: как только пропишешься у Петьки в коммуналке, покупаешь страшную комнату на окраине…

– Зачем?

– А Миху туда переселим!

– А если он не согласится?

– А ты в коммуналку ребенка своего приведи, и лучше даже двух.

– А где я их возьму, у меня же нет детей?

– Ты совсем дура, штоле? Не рожать же их! Привезешь справку из Алма-Аты, что у тебя там двое детей…

– А где я справку возьму?

– Ты что, совсем дура? Справку купишь – коньяк отдашь – и у тебя двое детей появится…

– И что потом? Михе отдать этих детей?

– Детей же нет! Ты следи за руками! Миху ЖЭК и сам переселит, раз у тебя дети… А страшную комнату – под снос. Но Михе лучше не отдавать то, что под снос: для этого надо развестись с Петькой и прописаться в страшной комнате с Михой. Дети – в коммуналке прописаны, ты – с Михой… Понимаешь?

– Не-а. Запуталась. Тем более я всего этого делать, конечно же, не буду.

– Ну и дура же ты, ну и дура! Отличный вариант, следи за руками: есть алкаш Миха, есть Петька, ему шестой раз жениться раз плюнуть… Есть коммуналка… и тэ дэ и тэ пэ…

Отличный вариант

Еще о квартирах.

Когда я только-только приехала в Москву, денег совсем не было.

И жить тоже – негде.

Что делать?

И вот тут один тип мне говорит:

– Слушай, есть отличная однокомнатная квартира, всего 100 баксов! Даже можно и за 80 договориться.

Я напряглась.

– Сквот небось?

– Нет, нет, отличная квартира! Стал бы я тебе сквот предлагать!

– Спасибо тебе, давай быстро телефон!

– Правда (приятель помялся) там унитаза нет…

– ?!

– Че ты сразу большие глаза? Ну разбили унитаз алкаши эти…

– Какие алкаши?

– Ну, хозяева квартиры…

– А… И че делать? Я новый поставлю.

– Да зачем тебе тратиться? В баночку сходишь, ниче страшного… Они же ходят в баночку эту.

– Как ходят? Они что там, тоже живут?!

– Че ты опять глаза? Живут, конечно. На кухне. А ты в комнате. Отличные алкаши, я у них месяц жил, пока не женился, они только ночью поют на кухне. Отлично поют, Высоцкого там и все такое. «Владимирский централ» – редко… Андрюха, хозяин, он после третьей ходки вообще завязал агрессивничать… Ну только иногда, если сильно выпьет, жену свою, типо сожительницу, сильно мочит… Один раз «Скорую» вызывали… Но тебя не тронут: я предупредил уже… Говорю, кинокритик, все такое… Ну, может, если выпьют, и тронут: с пьяных-то глаз различишь, штоле, кто там кинокритик, а кто просто…

– Режиссер?

– Че ты опять недовольна? Опять глаза свои выпучила… Стараешься тут для людей, и никакой благодарности…

– Да нет, спасибо тебе, конечно… Я подумаю.

– Думай быстрее – уйдет хата-то… Вариант отличный!

Тёща не отсвечивает

Гостила у меня как-то приятельница: ни работы, ни квартиры у нее в то время не было. Подрабатывала она риелторством, но как-то не очень успешно.

Однажды вечером захотелось мне посмотреть Бергмана, «Сцены из супружеской жизни».

Мой любимый фильм, я его каждый год смотрю.

А там, кто видел, в кадре все время двое – ничего больше особенно не видно.

Смотрю: Ира вглядывается как-то напряженно, даже – она сама смеялась – заглядывает за плечо героини, что-то высматривает.

Я удивилась:

– Ты че, Ир, что ты там высматриваешь? Нравится фильм? Правда, гениально?

Она говорит вдруг:

– Это какая страна? Швеция?

– Ну да…

– Чета у них какая-то мебель непонятная… И площадь квартиры не ясна… И че она все время на кухне? Режиссер не может, что ли, панораму показать: чтобы квартиру было виднее?

– Ну (говорю), у него другие задачи.

– Какие?

– Ну, показать невозможность, недостижимость любви, которой все время что-то мешает. Невыносимость бытия, короче.

– Почему невыносимость? Они ж не в коммуналке живут?

– Ну, у всех свои проблемы.

– Не понимаю. Живут нормально, не в коммуналке, тёща не достает, свекровь не отсвечивает… Он вроде непьющий, она – тоже. …На завод утром не вставать. Недостоверный какой-то фильм – два часа выясняют отношения, а квартира нормальная, теща не отсвечивает, он непьющий. Живут в столице, не в Мухосранске же… Не со свекровью же…

Весь фильм приговаривала.

Смешно, хотя она, прошедшая ад семейной жизни и страшную бедность, в чем-то права: два мира, два Шапиро.

О нравах: разные рассказы

Как у Брейвика

В Подмосковье начались массовые посадки…

– Тааак (сказала мама). Началось?

– Деревьев (сказала я, успокаивая маму).

– Зэки сажают?

– Нет, обычные граждане.

– Которых посадят после того, как они посадят деревья?

– Да нет вроде…

– Вроде или не посадят?

– Ну, может и посадят. Но их во вторую очередь – сначала тех, кто деревья не сажал.

– То есть нас с тобой.

– Ну да.

– Выбери тюрьму покомфортабельнее.

– Да уж не сомневайся! Пять звезд! Трехразовое питание!

– Авторская кухня?

– Почти. Как у Брейвика.

Интересное место

Одна гламурная девица пишет мне в чате:

– Ты что завтра делаешь?

– Иду кое-куда.

– Интересное место?

– Да, в своем роде…

– Я с тобой пойду?

– Ну, не знаю…

– Ну, пожалуйста!

– Ну хорошо…

– Че одеть? Платье, может, Стелла Маккартни?

– Нет, слишком демонстративно.

– Тогда Виктория Бэкхем?

– Вызывающе… Лучше уж Ланвин.

– Ага, Хорошо. Ботильоны Соня Рикьель подойдут?

– Мм… Пожалуй, да.

– Так, хорошо. Спасибо тебе за совет! Ну а пальто?

– Джил Сандер нормально будет смотреться…

– Так! Отлично! Смотри, фото шлю: хорошо? Помаду какую?

– Красную!

– Так, чудесненько, спасибо! Здо́рово! Все-таки скажи, куда мы идем?

– В изолятор временного содержания на Петровке, 38…

Так погибла Россия или нет?

(Спросил меня один писатель по прозвищу Патриот.)

Я ответила:

– Нет! И никогда не погибнет!

Патриот удовлетворенно крякнул, достал откуда-то смазные сапоги, гармонь, валенки, хворостину, томик Ильина, «Майн Кампф» и сказал мне:

– Сохрани… Видишь, идут либералы, мне уходить надо… В леса подамся, схоронюсь до поры…

И действительно, вдалеке показались омерзительные, тощие, с бороденками, с какими-то томиками стихов (вероятно, Мандельштама) малоприятные люди. Они стремительно приближались, напевая что-то по-английски.

– Скажешь, что ты моя уборщица-гастарбайтер (шепнул мне Патриот). И тебя не тронут. Более того: пригреют.

И исчез.

Действительно, либералы на мое: «твоя моя не понимает» ласково заулыбались, засуетились, снисходительно посмеиваясь, а один из них, видимо, кинокритик, пытался мне вручить кассету с фильмом «Прощай, немытая Россия – 2».

Я спросила:

– Сё, насяльника, накрыть поляну?

На что главный либерал прогудел басом:

– Спешим мы, женщина… Дальше пойдем, много дел у нас… Патриота не видала тут?

– Кто такой? Ниче не знаю, насяльника, ниче не знаю…

Другой либерал, похожий на еврея, одернул главного: мол, че привязался к униженным и оскорбленным?

Я же понимала, что мне нужно сохранить жилище Патриота – там много икон, библиотека – собр. соч. Сталина, много раритетов – и не допустить в доме обыска. Найди они все это, Патриоту бы грозило страшное: эти звери могли бы его обмазать горчицей или заставить вслух читать разгромную рецензию на фильм «Сталинград». Страшно представить такое…

После таких пыток Патриот мог бы испустить свой, извините, православный дух…

Либералы, обманутые мною, ушли, и после них еще долго веял в воздухе отвратительный дух либерализма: американских сигарет, коньяка, книжной пыли и прочее.

Когда они ушли, я облегченно вздохнула и стала ждать Патриота.

Гнусную кассету с фильмом о немытой России растоптала ногами.

Вечерело.

Закат над Брянщиной поражал воображение своей величественной красотой.

Вдалеке ухали, словно филины, удаляющиеся либералы.

Скоро, скоро, подумала я, наступит весна, вернется Патриот, и Россия вновь вспрянет ото сна.

На душе было светло и чисто.

Ваш Персональный Иисус

Посмотрела намедни в Фейсбуке запросы на дружбу.

Друг за другом шли:

Обидчиков

Заревина

Мособлреставрация

Мебель на заказ

Пантера прерий

Россия вперед

(И напоследок):

Ваш Персональный Иисус

Сын Обамы

Сидели мы летним вечерком в кафе «Тарас Бульба». На входе на улице там стоит такой парубок, одетый в шаровары, в вышиванке и пр. Огромный такой, с большим животом, подпоясанным кушаком, – колоритный очень.

А курить нигде нельзя, ну и мы с ним и каким-то еще малорослым мужичонкой курили. На улице.

Ну, курим.

Я спрашиваю этого, в костюме, колоритный который:

– Вы украинец?

Он торопливо отвечает:

– Всего наполовину.

– Понятно (говорю). А стоять в таком костюме не стремно? Не любят у нас иные Украину-то…

– Я вот тоже ее не приветствую (говорит этот колоритный). Но меня наняли, потому что раньше тут парень-негр стоял, получалось как-то странно. И я еще украинские песни пою (он и вправду потом спел – поет хорошо).

– А негр не пел украинские песни?

– Он зачем-то джаз начал петь – был выпимши. Ну, его и уволили.

Малорослый мужичонка, вполне при этом доброжелательный, вдруг говорит:

– Мировое правительство всем рулит, закулисье. Евреи эти… Американские… 150 человек рулят: я точно знаю.

– Ясный пень (говорю). Они этого негра и подослали. Это сын Обамы – внебрачный, точно вам говорю.

Колоритный говорит:

– А вы откуда знаете?

Я говорю:

– Я вообще из ФСБ. Полковник я. В запасе уже, правда. Слежу за вашим кафе неустанно. Мы и уволили этого негра: он ведь докладывал обо всем в Белый дом. Скотина…

Оба уставились на меня с ужасом.

Колоритный говорит:

– Да его вроде старший менеджер уволил: бухал он, негр этот.

– Под прикрытием (сказала я таинственно). Мы его из страны таки выслали. Пусть катится к ебеням, к своему папаше этому.

Они опять посмотрели на меня с ужасом и уважением.

Малорослый говорит:

– Ну дела…

А колоритный который, со скорбью в голосе произнес:

– Я так и знал…

Невкусный сыр

Побывав недавно в Минске на фестивале (там замечательный фестиваль), я почти ничего не потеряла. Кроме очков.

Потеряла, в общем, очки, и теперь мне все по фигу – что там в квартирной квитанции (много, наверно, денег должна) – плевать, я же не вижу этого.

– Значит, не должна, – говорит мама.

А вот сыр я чуть не потеряла: в аэропорту мне говорят, мол, че за сыр?

А, говорю, вкусный.

Девушка куда-то позвонила и говорит:

– Выбрасывайте. Вкусный нельзя вывозить из страны.

Тогда я говорю, что на самом деле не такой уж он и вкусный, это я наврала вам. Я, говорю, постоянно вру и хвастаюсь. По любому поводу.

Она тогда опять куда-то позвонила и разрешила мне сыр взять.

А один парень летел с собакой.

Девушка спросила, что за собака.

– Тоже невкусная, – сказала я.

Ну, и собаку разрешили.

Москва, звонят колокола

Покупала я как-то ж/д билеты на вокзале.

А там – все время! – поет Газманов: Москва, звонят колокола, крутится по кругу…

Вот под эту духоподъемную хреновину четыре мента увели из очереди пьяного.

А на улице под нее же бомжи, как медведи, пытались плясать.

Москва, в общем, звонят колокола.

…Меня, кстати, однажды менты тоже свинтили под звонят колокола.

Они тогда всех без прописки винтили.

Самой страшной пыткой в отделении была эта песня.

Но я попросила – мол, пытки запрещены – и они выключили-таки.

Попались хорошие менты-то.

Что такое хорошо и что такое плохо

Попала я однажды на вручение премии Политпросвета (которую уже уничтожили).

Выступал там, в частности, знаменитый профессор Зубов – тот самый, которого пытались уволить из МГИМО, историк.

Зубов сказал:

– Вот меня – в марте – взяли и уволили…

И это плохо…

Но то, что студенты встали на защиту, – это хорошо…

Но то, что их не послушались, – это плохо…

Однако то, что они не сдались и меня все же не уволили, – это хорошо…

Но зато попросили не ходить в институт…

Тут все хором закричали:

– И это плохо!

– А вот и нет! – неожиданно сказал профессор Зубов. – Тут-то с этими «плохо-хорошо» и произошел сбой!

– Как это? – хором крикнули все.

– А так, – сказал профессор Зубов. Пришлось мне книги писать: делать-то нечего… Да и зарплата идет… То есть опять – ХОРОШО!

Тут нависшее небо – все это под открытым небом на воздухе происходило – набрякло совсем уж угрожающе, все боялись проливного дождя.

А профессор Зубов сказал, воздев руку к этому набрякшему небу:

– Под ярким солнцем демократии и светлого будущего России свидетельствую – то, что кому-то там плохо, нам – хорошо!

Советы

Никогда не советуйте стриптизерше одеться потеплее, гопнику разговаривать вежливо, профессору филологии – ругаться матом, любовнице – не нудеть о вашем совместном будущем, своему коту – не убивать мышей, а жене – не болтать так много по телефону.

Content

Диляра Тасбулатова
У кого в России больше?

Предисловие

Читатели и писатели

Красота спасет мир

Аристократическое

У кого в России больше

Псевдоним

Сухой закон для кенгуру

Смех без причины

Не продается вдохновенье

Король и шут

Иван Основной

Швабру мою не видели?

Фауст и Мефистофель

Нобелевское патриотическое

Читатели и писатели

А Петровичу?

Фоменко – сила

О вреде чтения

Дерсу Узала и Ким Ки Дук

Графоман

Человек – это звучит гордо

Два рассказа о литкритике Василии

I. Литературные чтения

II. Пушкина жаль

Депардье против тунеядцев

Приключения красного чемоданчика

Колян и Анджелина Джоли

На книжной ярмарке

I. Добрый дяденька

II. Букер и Нобель

Два рассказа об одном кафе

I. Романсы и финансы

II. Ленин в октябре

М + Ж

Старая Лолита

Пара слов

Эт самое

Бог умер

Сумасшедший старик

Янычары с ятаганами

О немногословии

Привет аксакалу

С лица воды не пить

Мальчишник

Терминатор

День пожилого человека

Секс в СССР

Нам бы что попроще

Кровать от подагры

Шаббат

Любовь дирижаблей

Два рассказа о моем парикмахере

I. Сочувственное

II. Гейша с судьбой

Разговорчики, или Советы от мамы

Силы Света

Грамота за макулатуру

Тетя Соня

В Париж по делу

Куртуазные маньеристы

Новая роль Безрукова

Банк исполнит все ваши желания

Люди, я люблю вас!

Моя аватара

Добрые советы

На маму не угодишь

Будучи выпимши

Как уволить прислугу

Идиот Ваньчик

Пикассо и Сафронов

Многосторонний человек

Восставший раб

Программа «Время»

Харрисон Форд

Исповедь

Под куполом цирка

Востребованный артроз

Невостребованный артроз

Роза Израилевна Лифшиц

Нью-Йорк и Чердаяк

Первая красавица

Кино, вино и домино

Об инвалидах

Извините мой английский

Фрукты-овощи

Встречи с Годаром

Как хорошо выспаться

Два рассказа о Говорухине

I. Дефицит

Сплошные пидарасы

Как спастись от ирландизмов

О Васе Сигареве

О мате и курении

Как Мкртчян бросил курить

Всех не пересажаешь

Благодать

Об одной морфеме

Всюду первые

Питерские истории

Три Мишкиных рассказа

I. Выборы в коммуналке

II. Специалист из Мордовии

III. Иван ушел

Давай побалуемся

Вам че, мат не нравится?

Дедушка Фрейд

Визит к психоаналитику

Разговор с постовым

Как достать психоаналитика (руководство)

Кое-что о венустрафобии

Владимирский централ

Экстрасенс

Мазохист

Город-герой Химки

Лесных кабанов

Дворец Амина

Часы Пескова

Волшебные весы

Нахер не вяжу

Парижская штучка

Три байки о белье

I. Мечтать не вредно

II. Танго

III. Вартан, закрой глаза!

Муха – тоже человек

Письма Фиделю

Memento mori

До Нарвской

Радио «Шансон»

Пьющие китайцы

Московская прописка

Драку заказывали?

Человек это звучит гордо – 2

Сказ о том, как Ленин окотился

Вождь мирового пролетариата

В целях дальнейшего усовершенствования

Следи за руками

Отличный вариант

Тёща не отсвечивает

О нравах: разные рассказы

Как у Брейвика

Интересное место

Так погибла Россия или нет?

Ваш Персональный Иисус

Сын Обамы

Невкусный сыр

Москва, звонят колокола

Что такое хорошо и что такое плохо

Советы