Диляра Тасбулатова

Мама, Колян и слово на букву «Б»

© Тасбулатова Д., текст, 2015

© Gde Adelina, иллюстрации, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Вместо предисловия

Для начала надо, наверно, познакомиться: меня зовут Диляра Тасбулатова, по профессии я – кинокритик, профессиональный причем…

Пишу я много – обзоры, аналитику, теоретические статьи о кино, рецензии, портреты, интервью. Серьезный человек, в общем: пишу даже во время фестивалей (самый сложный из них Каннский, по четыре фильма в день смотришь, и еще писать надо вечером). Читаю лекции, затеваюсь с какими-то проектами культурными…

Во времена оны даже стала «лауреатом»: объявили лучшим критиком года, дальше – больше: лучшим киножурналистом России.

Все это приятно, конечно, но, как выяснилось, еще приятнее – смешить, развлекать: когда остается время (обычно это бывает ночью или вечером) я пишу смешные короткие рассказы.

И вот это – самое для меня интересное. Просто, иначе не скажешь, – отрада. Старомодное такое слово.

Со временем этих коротких скетчей накопилось довольно-таки большое количество – на целую книгу. Я, правда, над этим и не задумывалась: но тут умные люди подсказали, что, собранные под одной обложкой, эти самые скетчи, байки могут произвести определенное впечатление. Не самое плохое как бы…

Я решила сделать несколько глав, потому что рассказы мои – «тематические», и у них есть свои герои.

Моя подруга Оля, чье благородство иногда выглядит в нашем не самом лучшем из миров старомодно-забавным и обывателям не понятным; моя собственная мама с ее «искрометным» юмором (ее иногда даже сравнивают с Раневской из-за остроты ее языка-бритвы, хотя она, разумеется, намного наивнее Раневской и менее одарена).

Есть у меня и сосед, Колян, который у нас во дворе часто ошивается: эдакий народный мудрец и в своем роде «циник», любитель выпить. «Подслушиваю» я и разговоры в маршрутке (есть у меня даже целая серия под таким названием – «Разговоры в маршрутке»): часто передвигаясь по Москве этим видом транспорта, я слышу много смешного…

Иные говорят, что я описываю «всю русскую жизнь» (самой смешно). Может, и не всю, но какую-то, и даже, возможно, значительную часть, и описываю: разговоры простых людей (да и интеллигенции), реагирующих на ежедневно меняющуюся, весьма причудливую нашу действительность.

Как говорится, история – не только в «достижениях» и подвигах: а и в параллельной, повседневной жизни, которая ведь тоже – история, патетично выражаясь, страны…

В ее бытовых, забавных подробностях и оттенках.

Недаром мой кумир – Зощенко.

Чего я боюсь

Боюсь я образованных мужчин.

Образованные мужчины говорят мне обычно:

– Ну ты, конечно, читала письма Хайдеггера?

Я говорю:

– Кому? Коляну?

Образованные мужчины сразу теряют ко мне интерес.

Боюсь я и философов.

Они, как правило, говорят:

– Когда Спиноза…

Я, как правило, в ответ говорю:

– Ты ешь, ешь… А то худой такой…

Боюсь я и докторов наук, и даже кандидатов.

Они обычно говорят:

– Некоторые аспекты…

Боюсь я и профессиональных сатириков.

Они обычно говорят:

– Приехала теща…

Боюсь я и комментаторов на ФБ.

Они обычно говорят:

– А это правда было?

Или передают Коляну приветы.

Боюсь я и телеведущих.

Они обычно говорят:

– Путин же считает…

Боюсь и просто мужчин.

Они обычно говорят:

– Я так одинок…

Боюсь я и реаниматологов.

Они обычно говорят:

– Наш отечественный наркозик если дадим, монстрики будут сниться.

Боюсь я и продавщиц в отделах готового платья.

Они обычно говорят:

– Когда талии нет, ничего не поделаешь.

Боюсь я дежурных по этажу в отелях.

Они обычно говорят:

– Вы на односпальной кровати поместитесь?

Боюсь я и официантов.

Они обычно говорят, внимательно меня оглядев:

– Это блюдо для вас слишком жирное.

Боюсь я и стоматологов.

Они обычно говорят:

– Давайте все вырвем, и всё.

Боюсь я и рентгенологов.

Они обычно говорят, потирая руки:

– Щас как дозу вмажу!

Боюсь я и работников химчистки.

Они обычно говорят:

– У вас, говорят, 90 процентов износа…

А если спросишь, у меня или у моей дубленки, говорят:

– У обоих.

Боюсь я и парикмахеров.

Они обычно говорят:

– В вашем возрасте… Может, не надо… В вашем возрасте…

Врачей тоже боюсь.

На вопрос, буду ли я жить, они, как правило, спрашивают:

– А смысл?

Режиссеров тоже боюсь.

Они все время требуют, чтобы их сравнивали с Феллини или Тарковским.

А если не сравнишь, матом посылают.

Слесарей я тоже боюсь – которые слесарЯ-сантехникА.

Они обычно говорят:

– Кран люфтит под обмоткой, мать твою… Шпендик законтривает, мать твою…

Я из этого всего только два слова понимаю.

Боюсь я и соседей в самолете.

Они обычно говорят:

– Ща как навернется!

Боюсь я и кинокритиков.

Они могут такое задвинуть!

Один говорит:

– «Сталинград», говорит, – хороший фильм.

Боюсь я и фотографов на паспорт.

Они обычно говорят:

– Неча на зеркало пенять.

Боюсь я и однопалатников в больнице.

Они обычно говорят:

– Видали трупы в коридоре? Как раз от нашей болезни померли!

И хохочут.

Боюсь я и элегантных женщин.

Элегантные женщины могут меня спросить:

– Это что, Соня Рикьель?

А я буду тупо моргать глазами и, вывернув шею, смотреть бирку сзади.

Элегантная женщина тогда скажет небрежно:

– Не стоит таких усилий… Я вижу, что это не Рикьель.

И отвернется от меня.

И потом элегантные женщины не любят моего Коляна.

Они говорят:

– Колян и Рикьель не сочетаются.

А я че, спорю?

Конечно, никак не сочетаются.

Диалоги с мамой

О толерантности

Как-то, когда я заподозрила, что кот наш заболел, хотела ему термометр вставить в попу.

Он возмутился.

Мама говорит гордо:

– Он свою попу не даст! Не то что некоторые!

– Ты, мама, гомофоб.

– Кто?

– Ну, это… Некультурный человек…

– Да? Я исправлюсь… Давай подержу кота…

50 оттенков

Кто-то написал про эти «оттенки серого» новоявленный бестселлер:

– Неужели кому-то и вправду интересно смотреть на обмен жидкостями между двумя людьми весьма посредственной внешности?

Мама говорит:

– А откуда она узнала, что Колян тебе дал водку, а ты ему – вино?

Кариес

Пришел ко мне как-то в гости один артист: лузер, на десятых ролях подвизался, в театре – кушать подано, в сериалах каких-то дешевых; ну и реклама, конечно. Изображал он кандидата мед. наук и призывал чистить зубы «Блендамедом». Говорил сурово, смотрел прямо в камеру: хорошо играл, отыгрываясь в рекламе за свою несчастную судьбу. И маме запомнился. Она его тут же узнала и, думая, что он врач, говорит ему так приветливо:

– Какое вы благородное дело делаете!

Артист зарделся (думал, она его на сцене видела или в кино).

Мама не унимается:

– Люди вам, наверно, благодарны! И ведь к каждому подход нужен! И к человеку, и к его зубам!

(А поскольку этот артист снимался много в рекламе, он и не помнил про «Блендамед» и потому посмотрел на маму в ужасе, а на меня – с сожалением: легко ли жить с сумасшедшей в одной квартире?)

Мама – опять:

– Зубы – ворота жизни, от их состояния и желудок зависит, и многое другое!

Артист мне тихо говорит:

– Че это она?

А я не колюсь: думаю, вот потеха сейчас будет. Маме же он говорит, вежливо так:

– Вы совершенно правы! Зубы надо беречь. Особенно для сцены: голливудская улыбка – залог успеха актера.

Тут мама мне тихо говорит, из-за его спины крутя пальцем у виска:

– Че это с ним?

Я опять не колюсь и тихо ей говорю:

– Мужик с приветом. Все время говорит про Голливуд. Хотел туда уехать, но у него был кариес, и не осмелился.

Мама тогда тихо распрощалась и пошла к себе в ужасе. А артист со мной тоже недолго поговорил и ретировался.

Феноменология духа

Как-то жалилась я по телефону философу известному, Олегу Аронсону, на свою тупость.

– Тупая я (говорю я ему скорбно).

– А что такое? Чего ты не поняла?

– Читала-читала «Феноменологию духа» и… Ну, не понимаю, и все тут!

А он говорит:

– А ты сразу пятую главу читай! Первые четыре ты не поймешь…

Мама говорит:

– Четыре не поймешь, а пятую прям вот так сразу и поймешь, ага… А знаешь что? Ты читай сразу у всех именно пятую главу! Вот у «Карлсона» сколько глав, не помнишь? Или у Прилепина этого, Лукьяненки?

– А если где-нибудь всего-то две или три или четыре, а пятой нет?

– Да, незадача… Тогда вообще не читай: сказал же тебе этот философ, что ты можешь только пятую главу понимать! И потом, чтобы понять, что это пятая, надо уметь все-таки до пяти считать, правильно?

Ну да, кто бы спорил: сначала надо научиться считать до пяти, а потом уже Гегеля читать: это я уразумела.

Потом опять ему, Аронсону то есть, звоню:

– Ладно, пятую прочту главу, а что еще читать?

– Спинозу (говорит, не моргнув глазом).

Я помолчала, размышляя, как же мне теперь быть: зачем на свою голову сама напросилась? Он опомнился, однако, и говорит:

– Ну, ты его самого вряд ли поймешь, ты про него читай. Сейчас я тебе список дам, кто про него хорошо писал…

Мама – начеку:

– Ты бы сначала выяснила, сколько там глав у того, кто про Спинозу пишет? Пятую сразу и читай, чего мучиться-то… Хотя тебе что пятая, что вторая, что про него, что сам Спиноза – что в лоб, что по лбу, я думаю…

О снобизме

Вспомнили о писателе Килгоре Трауте, персонаже Воннегута.

Он на какую-то научную пресс-конференцию поехал, переночевал по дороге в ночном кинотеатре, а лекция у него была такая:

«Американский роман в эпоху Маклюэна».

Траут взошел на кафедру и говорит:

– Выспался я сегодня с другими грязными стариками в одном паршивом кинотеатре Нью-Йорка. Может, об этом поговорим?

Мама говорит:

– Прям как ты. Помнишь, ты в курилке «ВОГа» сказала, когда там красивые девушки говорили, что надо стричься у Жака Д’Эссанжа, что тебя стригут на Курской, с дезинфекцией: и еще через санпост прогоняют?

– Ага.

– И гламурная девушка почему-то заплакала…

Ван Хельсинг

Мама говорит мне как-то не без грусти:

– Наверно, я никогда не пойму суть твоей профессии…

– А что такое?

– Понимаешь, я как-то включила какой-то канал, уж не помню какой, а там идет фильм: сидят двое интересных мужчин и беседуют… Мирно так… И вдруг один из них как зарычит и стал шерстью покрываться! Скалиться и рычать на своего собеседника! Тебя дома не было, я испугалась, переключила на другой канал…

– А! (говорю). – Это, наверно, фильм «Ван Хельсинг»!

Мама говорит:

– Точно! Я думала, это что-то из средневековой жизни, судя по названию, а тут такое… рычит… скалится…

Я говорю:

– Ну, это же для подростков фильм!

Мама говорит:

– Трудных?

Концепция

Приехала подруга из провинции.

Страшно любит театр: ходит на любые постановки, даже и смехотворные.

Я ей говорю:

– А я тут «Сильфиду» смотрела! В театре Станиславского, роскошь, блеск! Они с Большим даже конкурируют!

– А я у нас – «Аиду».

Мама говорит:

– И как? Наверно, все-таки не так роскошно, как в столице?

Подруга говорит:

– Да нет, ничего… Аида, правда, не в голосе была, у нее там неприятности какие-то… У певицы то есть… Вроде как муж запил… Пищала сильно… Радамес – ужасный, он в принципе самодеятельный певец, труды преподает в нашем училище, учит плотницкому делу… И пьет здорово.

Мама уже начала помирать со смеху:

– Ну а Амнерис?

– Амнерис – нормальная! Хорошо поет: ну, малость подпискивает и фальшивит, но все равно неплохо! Красивая зато… А студенты наши из универа – набрали волонтеров, они рабов в каких-то лохмотьях изображали, и – по новой режиссерской концепции – прямо в зрительном зале притаились и отовсюду выскакивали. Причем в самые неожиданные моменты: может, путали что-то, они ж неопытные… Многих напугали… Я с одной пожилой дамой была: она не поняла сначала и говорит билетерше:

– Вы зачем бомжей напустили сюда? Я в хорошей одежде!

– А та что? (спросила мама, давясь от смеха).

– Билетерша-то? Говорит важно: это такая концепция.

Кинозвезда

Один человек в соцсетях шутейно известил, что, мол, Михалков какого-то Мин Ли Хво пригласил сниматься: поначалу достоверно выглядит.

А тут меня, между прочим, тоже в кино приглашали сниматься.

Один приятель.

Говорит:

– Дильк, снимешься у нас?

Я зарделась (вдруг, думаю, какую-нить негритянскую певицу, интересно же).

– Ну… (говорю неопределенно). – А что за фильм?

– Да не фильм! «Встать, суд идет!» Передача такая… Там нужна бабушка – свидетельница убийства.

– Бабушку???

– А чё? (сказал этот дядька). – Я вот дедов играю, и ничё… Встать, суд идет! (вдруг выкрикнул он). И это… бесплатно, короче… Денег нету у нас…

– Я подумаю, (сказала я со сдержанностью кинозвезды).

– Ну вот тебе моя визитка. Надумаешь, звони! Бабушки очень нужны!

Рассказала маме. Мама фыркнула.

– Если бы бабушку-убийцу, или бабушку – содержательницу притона, другое дело… А так – бабушка-свидетель, неинтересно! (То, что меня пригласили играть старенькую бабушку, она на это никак, черт подери, не отреагировала.) И сколько заплатят?

– Ну, меньше, чем Джулии Робертс…

– А Джулия Робертс играет в «Суд идет»? Что-то я ее там не видела.

– А ты приглядись повнимательнее: она всегда сзади сидит, среди публики на суде.

– Теперь буду смотреть в оба. Спасибо, что предупредила…

Пьющие медведи

Выпал снег. Давно это было. Три зимы, наверно, назад.

Я стала нудеть, что все время спать хочется. И завидовать медведям.

Тут со сменой погоды у меня поднялось давление.

Пришел врач. Женщина. Сделала мне укол.

Я стала засыпать, врач сидела рядом – чтоб проследить, подействовал ли укол.

Мама сказала ей со смехом, указывая на меня:

– Завидует медведям…

Врач не поняла и спросила:

– А что они умеют?

Я открыла глаз (один) и сказала:

– Например, на велике кататься…

Врач сказала:

– Ну не все же!

Мама сказала:

– Она завидует и тем, и этим: она и на велике не может, и мечтает всю зиму проспать. А надо работать.

Врач сказала:

– На велике я могу – даже велоспортом в юности занималась. А вот чтобы зиму проспать – нет, это нельзя. Много вызовов. Падают, пьяные все, кричат, и надо к ним ездить… Недавно была у одного, еле ноги унесла: он меня не хуже медведя подранил.

Врач задрала рукав своего синего халата и показала рану.

Мама в это время бегала на кухню за водой и не слышала про пьяных пациентов «Скорой». Увидев рану, мама запричитала:

– Какой ужас! Это медведь? Но они же все спят сейчас!

Врач посмотрела внимательно на маму и сказала:

– Не все. Иные пьют, как собаки. Потом дерутся.

Мама ничего не поняла и стала причитать:

– Какой ужас! Уже и медведи пьют!

Врач сказала:

– В России все пьют… Даже и медведи. Но мне пора, (сказала врач). – К следующему медведю.

И ушла. Мама сказала:

– Хороший врач, сразу видно. С юмором. Только откуда она берет медведей?

День рождения Лермонтова

В день рождения Лермонтова «Литературка» (некогда великая) написала: «Двухсотлетие Лермонтова Россия отмечает, как никогда, вовремя».

На что мама отреагировала так:

– Как никогда – это как?

– Вовремя.

– А раньше было не вовремя?

– Раньше вообще не отмечали, наверно. Сухой закон был раньше.

– А сейчас напились – и вовремя? И, как никогда, напились? Очень сильно напились?

– Да, главреда «Скорая» увезла…

– А почему тогда – вовремя?

– А вовремя увезла: иначе бы ему кирдык…

– Что такое кирдык?

– Неологизм Лермонтова…

– Ага. Понятно. Он, наверно, знал, что на его 200-летие главред до синих свиней напьется…

– Он вообще был провидец…

– А кирдык – это провидец?

– Нет, это … ммм… капец.

– Так провидец или капец?

– А это одно и то же. Лермонтов говорил: ха! через 200 лет вам всем капец! То есть кирдык…

– Так и говорил?

– Да что ты все время переспрашиваешь! Забыла, что ли, Лермонтова?

– Он так не говорил.

– Говорил. Просто от нас тщательно скрывали. Он еще не такое говорил…

– А теперь опубликовали?

– Ага. Письма к одной женщине. Он там ей пишет: ну все, капец. Кирдык, пишет, я те точно говорю – вот так прям и пишет.

– А как письмо заканчивается?

– Он пишет: Вау! Пошел, кароче (пишет). А ты крутая (пишет). Ништяк ты баба (пишет).

– Ужас…

Записные книжки

Моя старенькая мама вдруг исчезла куда-то из дому надолго. Я уже начала было волноваться. А она, оказывается, ходила в дальний магазин, где купила мне четыре изящные записные книжки.

– Зачем? (спросила я ее). – Я же на компе пишу, для Фейсбука.

– Это несерьезно, сказала мама. Имеет вид какой-то идиотический, преходящий…

Я догадалась, о чем она.

– Думаешь, если я буду писать пером, ручкой то бишь, в книжку, то из меня Толстой получится?

– Дался тебе этот Толстой! (раздраженно сказала мама). – Не нужно замахиваться на гениев! Тут тебе и паркер ручка не поможет…

– Зачем ты тогда купила эти книжки?

Мама вздохнула. Лицо у нее было скорбное и в то же время с него не сходило выражение робкой надежды. Прямо как жена бездарного писателя, которая думает, что если он будет в день сидеть за столом часа четыре, то получится не хуже Толстого (я такую знала, она своего мужа запирала и всем объявила, что через год будет типа «Война и мир»: думала, главное – запереть в комнате).

– Ну, (сказала мама) я надеялась… Я же знаю, что у всех писателей были записные книжки…

– Это просто их так называют. На самом деле в записных книжках записаны были расходы на прачечную. Ну, или на проституток… На крайняк.

– Поняла! (просияла мама). – На прачечную – у Тургенева, а у Мопассана – на проституток! Ну а ты пиши в них замечания: что увидела, какое утро… Будет поэтично…

Пуп земли

Вычитала где-то: «Люди имеют лишь 46 хромосом, это на 2 меньше, чем у обычной картошки. Если считаешь себя пупом земли – запомни, картошка круче тебя!»

Прочла маме.

Мама расстроилась.

И вспомнила, как в какой-то телеигре (все это правда, а не анекдот) ведущий открыл четыре цифры и тут же закрыл с предложением какому-то Сидорову и какой-то обезьяне (это правда!) открыть те же окошки, которые он только что закрыл.

Сидоров ничего не открыл (три раза открывал не то, пока его ведущий не погнал с помоста). Обезьяна открыла все мгновенно. Без единой ошибки.

Это было давно, но, помню, мама тогда сказала очень печально:

– Неужели мы глупее обезьян? Я бы вот тоже, может, не смогла бы так быстро, как эта обезьяна, запомнить эти окошки… Бедный Сидоров! Может, он просто не выспался?

– Это нечестное соревнование (сказала я). – Обезьяне дали выспаться, Сидорову – нет. И все чтоб рейтинг был! Какие сволочи! Так унизить того, кто в принципе, если выспится и будет трезвый в кои-то веки, – звучит гордо!

– Откуда ты знаешь, что обезьяна выспалась? (спросила мама с подозрением).

– Знаю (сказала я). – У меня там продюсер знакомый…

– И что еще говорит?

– А говорит, что обезьяна-то сильно продвинутая, что ее долго учили – она еще не то умеет. Она и готовит, и детей нянчит, и в математике – но не высшей, конечно, но в такой простой, типа как счетовод, сечет получше не только Сидорова, но и нас с тобой!

Мама опять расстроилась.

– И что, – говорит мама, – они могут даже дать ей бюллетень для голосования?

– Не только могут, но и дают, мам! Такие, как она, и голосуют, как правило!

– Не ври! (вдруг закричала мама). – Я не видела около нашей школы во дворе, где пункт голосования был, ни одной обезьяны!

– Ха-ха! (сказала я). – Они дают доверенности! Ты просто ничего не знаешь!

В результате мама сильно на меня обиделась:

– Всему есть предел (сказала мама). – И ты все же не Свифт – так издеваться над человечеством.

– Нет (сказала я). – Я не Свифт, это точно. Мне далеко даже до обезьяны, какой там Свифт!

О педофилах

Тут мне стал писать и звать на свидание какой-то мужчина, лет на десять помладше.

Я маму спрашиваю:

– Как думаешь, на сколько мужчина должен быть младше женщины, чтобы женщина считалась педофилом?

Мама, не моргнув глазом:

– На полгода.

По мотивам ненависти и вражды

Когда художник Павленский прибил свою мошонку к брусчатке Красной площади, его, как вы помните, хотели судить за то, что он сделал это «по мотивам ненависти и вражды».

– Как, (сказала мама), – можно прибить свои органы «по мотивам ненависти и вражды»? У них же там главный убивец лежит – который по мотивам ненависти и вражды 30 миллионов на тот свет отправил – и ничего! Он чужие органы прибивал! А Павленский – свои! – Мама подумала и прибавила: – Мои органы, че захочу, то и сделаю! Главное – не чужие… – Потом, смутившись, тихо произнесла: – Ты только не пиши этого… А то скажут – старуха, а вон че говорит! Соседка осуждает Павленского, и я с ней поссорилась…

– Че говорит?

– А! Говорит, всем им делать нечего: я, говорит, с утра до вечера работаю, мне некогда органы прибивать!

– А ты?

– А я ей сказала, что она глупая… Сказала – а что тебе-то прибивать? Сказала, что «органы» – это игра слов, что он против беспредела типа. Беспредела органов милиции типа…

– А она?

– Ничего не поняла и вдруг завыла – деревенская она… И стала говорить мне скороговоркой, что ее муж давно… ну, не тово… ну, ты понимаешь? Вот ей и обидно стало, что кто-то здоровые прибил… органы… Она говорит, что у нее муж-алкаш, ему прибивай не прибивай, все равно… И что когда она к нему с любовью пристает, он говорит, что ему все равно – у него органы как прибитые… Ну, ты понимаешь?

– Понимаю!

– Обидно ей… Эх, говорит, здоровые прибил! Хотя худенький он, видно сразу – непьющий! Жене счастье! А он взял и испортил их… Ну, я ее тогда пожалела и говорю: а че ты политику сюда шьешь? Сказала бы сразу, что позавидовала его здоровым органам!

– А она?

– Помирились… Но не сразу, а на следующий день… Ты кусок торта видела в холодильнике? Так это она принесла. Говорит: теть Нель, эт я так… про органы… Это я о своем, о девичьем…

Цитируя Довлатова

Как-то зашла к нам соседка (такая, полукультурная, не Колян, но и не Лотман).

Мама у меня наивняк иногда: сидит с ней чай пьет и вдруг говорит:

– Бывает у человека вид похабный, а елда здоровая. Типа отдельной колбасы… (Довлатова то есть цитирует без предупреждения).

Соседка бледнеет, потом краснеет.

И говорит:

– У какого человека?

Мама говорит:

– У Ленина, к примеру.

У соседки лезут глаза на лоб, а я намеренно молчу: думаю, чем кончится?

Соседка краснеет еще больше и говорит:

– Откуда вы знаете, какая была… ну… эт самое… у Ленина?

Мама говорит:

– Да, конечно, не знаю, это, наверно, Крупская знала, да и то не факт (соседка краснеет уже густо и поражается – ведь мама робкая, старенькая и интеллигентная).

– Да мне все равно (продолжает мама), – что там у него было, просто смешно: «типа отдельной колбасы».

И смеется.

Соседка теряет дар речи, думает, наверно, что мама уже умом тронулась.

Тут я вступаю:

– Это юмор (говорю), – такой. Писатель – Довлатов. Самый читаемый в России. Слова – не его, а его персонажа. Вульгарного такого персонажа. Простого человека.

Соседка облегченно вздыхает:

– Ах, вон оно что!

Но тут же опять хмурится:

– Юмор у него какой-то… Похабный… И при чем тут колбаса?

– Колбаса всегда причем (говорю я). – Вот не будет колбасы, так и, извините, елду будет не с чем сравнить…

Соседка вдруг говорит (развелась с мужем-алкашом когда-то):

– Ни елды тебе, ни колбасы, господи прости…

– Так о том и речь (говорю).

– Теперь все ясно (подытоживает соседка).

Слово на букву «Б»

Говорю маме:

– Надо прощаться, – говорю, – с европейскими ценностями.

– А у тебя были европейские ценности? Стекляшки из Венеции, пара платьев – какой-то там, ты говорила, хвастаясь, Ральф Лорен, ну и вроде коробочка для лекарств с портретом Мерилин… Небольшие ценности, честно говоря.

– Я о свободе-равенстве-братстве.

– А! Я знаю, ты любишь милиционерам об этом говорить, а они не понимают. Говорят: «Документы покажи!» Ну и прибавляют это слово на букву «б»…

– Братство?

– Ага. Братство.

Литературные вьетнамцы

…Кто-то предположил, что одной очень плодовитой писательнице книжки клепают вьетнамцы в подвале.

На что мама сказала:

– Ты же тоже много пишешь. И про тебя скоро так скажут. Да, честно говоря, я сама уже подозреваю, что у тебя под кроватью сидит не менее пяти вьетнамцев – один человек столько не напишет. Я иногда туда веником лезу, чтобы проверить: но я достать не могу до стены, они, наверно, в нее вжимаются.

– Мне до той писательницы далеко…

– Ну конечно: у нее целый подвал есть, а у тебя только кровать, под которой от силы пять вьетнамцев могут спрятаться. Но вот еда уходит стремительно: вчера кто-то съел две пачки пельменей.

– Да ты же сама их отнесла консьержке!

– Ну да, забыла совсем… Я отнесла и сказала, что это за работу: может, она тебе что-нибудь напишет. Для количества хотя бы.

– А как насчет качества?

– Ты думаешь, у нее хуже получится? То же самое примерно, а может, даже и получше… За это ты не волнуйся: за пачку пельменей станешь знаменитостью.

– В нашем подъезде?

– А что? Была же ты, как соседка в Алма-Ате говорила, самая красивая в нашем том подъезде!

– Ну да, где средний возраст жителей был 80.

– Ну да. Но для тебя – тоже неплохо.

Сисадмины и эстонцы

Однажды к нам пришли в гости два сисадмина.

Не только мама, но и я ничего не поняла, ни единого слова.

Мама же спросила:

– А они кто, эстонцы? И почему так невежливо, на своем разговаривают, изредка вставляют русские предлоги и восклицания? Они же должны понимать, что мы эстонского не знаем!

Секс по телефону

Вспомнила, как мама ошиблась и набрала «секс по телефону».

Там что-то долго трещало, ничего не было слышно, а потом ей сказали:

– Пупсик! Какой ты большой! Я щас кончу!

А мама сказала:

– Да уж, побыстрее кончайте фигню нести и позовите Губайдуллу Мамедовича!

Там затихли (наверно, говорит мама, пошли искать Губайдуллу Мамедовича).

Маме надоело ждать, она положила трубку и через полчаса опять перезвонила.

На сей раз попав уже по адресу.

И говорит этому Мамедовичу (аксакалу):

– Ха-ха-ха! (И пересказывает, что ей сказали за полчаса до этого.)

Мамедыч, слава богу, тоже ничего не понял и говорит:

– Внуки баловались, наверно.

* * *

Когда мама узнала, что она звонила по ошибке в «секс по телефону», она мне не поверила.

И говорит:

– Как можно влюбиться по телефону?

– Там ведь речь не о любви.

– А о чем, по-твоему?

– О сексе.

– Как возможен секс без любви?

И посмотрела на меня торжествующе: типа срезала.

Мама-диджей

Соседи сбоку устроили дискотеку.

Громко и с визгами пляшут.

А соседи снизу начали стучать мне по батарее.

Думали, это я так гуляю.

Потом пришли.

Звонят в дверь.

Открывает мама – уже в ночной рубашке.

Соседи снизу говорят:

– У вас тут дискотека?

Мама говорит:

– Ага. А я – диЖдей (она так произносит слово «диджей»).

Соседи мрачно говорят:

– Настоящего диджея покажите.

Тут я выхожу и говорю:

– Настоящий – это я.

Соседи говорят:

– Щас милиция приедет. Уже едет.

Мама говорит:

– Тоже настоящая?

Соседи переглядываются, и тут из соседней квартиры вываливается пьяная компания.

Пьяная компания добродушно хватает соседей и затаскивает к себе в квартиру. Соседи снизу улыбаются (им теперь нальют задарма).

Через 10 минут приходит мамаша соседей снизу.

Мама опять открывает.

Теща (или свекровь) говорит:

– Отдайте мне моих молодых!

Мама говорит:

– Они в милиции.

Теща (или свекровь) вдруг начинает… выть, как волк, и одновременно причитать.

– Что вы с ними сделали?! (кричит).

Тут опять открывается дверь, и оттуда опять вываливаются соседи боковые.

И затаскивают уже тещу. Теща тоже, наверно, хочет выпить: она не сопротивляется.

Мама говорит:

– Так мне ложиться или пойти вести ихнюю дискотеку?

Ждем нового визита.

За стеной надрывается Михаил Круг.

Соседка сбоку говорила мне как-то:

– Я его абажаю!!!!

Лермонтов и евреи

В СМИ прошла информация о том, что строчки Лермонтова о «немытой России» на самом деле сочинил не он, а евреи (действительно, была такая заметка в солидном издании).

– Оказывается, «Прощай, немытая Россия» написал не Лермонтов, а евреи (сказала я маме). – Мне об этом один патриот сказал по секрету.

Мама сказала:

– Евреи написали Лермонтову, что хотят помыть Россию – доверились, так сказать, а он взял и опубликовал это их еврейское пожелание?

– Типа того…

– Они хотели всю Россию помыть или как?

– Да нет, они просто хотели прибраться в своем местечке и сообщили об этом Лермонтову, а он взял и обобщил.

– Ну да, и скандал вышел. Нехорошо. Ему надо было эти стихи со ссылкой написать: мол, прощай, местечко, не успел я тебя помыть, прибраться там, занавески повесить… Надо дальше типа двигать… «Говорит один еврей другому» – так должен был написать Лермонтов.

– Что-то у тебя, мама, хуже получается, чем у него. Не так, извини, поэтично.

– Ну и что? Зато правда! А так – что за безобразие: Прощай, немытая Россия! Прям клевета какая-то… Сам-то мытый, что ли? Давно в бане был? То-то! Ты сначала посети баню, а потом пиши. Да еще и не свое, а из письма каких-то там евреев… Которые, может, и не то имели в виду…

Зависть

Посмотришь, как люди танцуют, и становится горько – мне бы так.

Потом послушаешь, как поют – опять горько на душе.

Зависть гложет…

Ну, потом – как играют, рисуют, пишут, лепят, прыгают, бегают, решают задачи…

Мама говорит:

– А ты смотри, как едят: вот ты это тоже умеешь, как никто. Потом еще можно посмотреть, как падают, роняют всё, сорят и матерятся…

Тут тебе равных нет.

Женевская школа и функциональная грамматика

– Ничего не имею против функциональной грамматики третьего поколения Женевской школы (сказала я сегодня Коляну, подслушав эту фразу у одного интеллектуала).

Колян оказался на высоте:

– А против четвертого? (хитро прищурившись, как Ленин, сказал он).

Поняв, что меня раскусили, я эту же фразу сказала маме:

– Ничего не имею против… (и далее по тексту).

Мама посмотрела на меня внимательно и сказала:

– Ты когда чужие тексты произносишь, у тебя лицо напряженное. Как у двоечника, который не понимает смысла сказанного. Или как у туриста, который зачитывает фразу из разговорника.

Добрые советы

Вычитала в соцсетях:

«Как избавиться от назойливых приставаний, если вы уродились сексуально не обделенным двухметровым красавцем:

Жесткие вставки в белье, накладной горб, джинсы, имитирующие кривоногость, лысый парик».

Мама говорит:

– Слава богу, тебе все это не нужно. А красивым и правда тяжело: долго на работу собираться.

Русский писатель

– Сегодня меня назвали русским писателем (сказала я маме).

– Кто? Русский алкоголик?

– Нет, русский же писатель.

– Значит, алкоголик.

– Писатель, а не алкоголик!

– Так он же и алкоголик!

– Ну, не без того…

– Вот видишь!

– Что видишь?

– Что писателем тебя может назвать только алкоголик…

– Так и читатели называют…

– Тоже, наверно, когда выпимши.

– Да вроде нет…

– Видишь, ты сомневаешься.

– Зато ты никогда не сомневаешься!

– Ну какой из тебя писатель? У писателя должна быть борода и амбиции.

– Я отращу.

– Тогда ты будешь не писатель, а женщина-феномен. В цирке таких раньше показывали…

– Пойду в цирк.

– Больше толку будет.

Литературовед и кот

Были у меня байки про одного литературоведа и моего кота.

Но какая-то сволочь взяла и отправила этому литературоведу их по почте.

Литературовед осерчал.

Главным образом потому, что (он говорит) дело было не совсем так.

На что мама сказала:

– Ничего себе литературовед! Он, наверно, правда думает, что можно подтираться гусенком или воевать с мельницами?

Кот-литературовед

Готовя книгу, я свои байки собрала в вордфайл и через принтер запустила.

А кот раскидал бумажки.

И сидит на них, озорно смотрит.

А мама подобрала, почитала, стала смеяться и мне читает вслух.

Поскольку я их написала около пяти тысяч что-то (а может меньше, не помню, но таки много), то я не узнала свою же байку.

И говорю:

– Какого идиота ты мне читаешь? Где ты берешь эту ахинею?

Мама говорит:

– Из-под Марсика. А по-моему, довольно-таки смешно. Марсик знает на чем сидеть, не волнуйся.

Наша персональная Бондиана

СМИ объявили, что 50-летняя Беллуччи сыграет девушку Бонда.

– А ты сыграй девушку Коляна (сказала мама).

(Колян – алкаш из нашего двора, мой приятель.)

– Ну, если она в пятьдесят может девушку Бонда, почему я не могу?

Мама задумалась.

Потом говорит:

– А там постельные сцены есть?

– Наверняка.

– Эротические?

– Ну, а какие еще?

– Ну, разные бывают. От слова «постель» же. Эротические я тебе не советую – вес и все такое. Да и (мама покраснела) сноровки у тебя, думаю, нет… Откуда у тебя сноровка-то? (Мама внимательно посмотрела на меня). – В общем, если бы ты играла, я бы написала сцену, что у тебя грипп, к примеру. И ты лежишь в постели. И Бонд ухаживает: ходит там типа в аптеку, отвар делает из ромашки…

– Это уже не бондиана, а сериал типа «Серафима».

– Ну да, это будет наша, отечественная, бондиана. То есть – «Серафима». Или лучше – «Диляра». О женщине в летах, которая постоянно болеет гриппом или ОРЗ, а какой-то мужчина – ну пусть это будет Бонд – за ней ухаживает. Он – такой типа старый школьный товарищ, вместе ходили в горы, играли когда-то на гитаре и все такое… Иногда приходит доктор Малышева…

– И учит правильной дефекации?

Мама поморщилась.

И тем не менее продолжила «троллить»:

– Кого учит? Бонда этого? А у него проблемы с дефекацией? Ну да, у него всегда лицо напряженное какое-то… Вероятно, он пренебрегает клизмой… Вот у Беллуччи выражение лица всегда радостное: сразу видно, что она слушается советов доктора Малышевой. Кстати, ты вчера выпила слабительное?

– Мама!!

– Молчу, молчу…

Как повысить самооценку

Пригласили меня как-то на лекцию «Как повысить самооценку».

Мама говорит:

– Не ходи. А то вообще пол перестанешь мыть. А есть лекция: «Как понизить самооценку»?

– Это на улице обычно читают. Или в метро.

– Лекторы? Акция такая?

– Ага. Каждый день. Причем все почти. Миллион лекторов.

– Скажите пожалуйста! А говорят, что у нас культура падает!

– Клевета.

– А лекцию «Как повысить» тоже на улице читают?

– Нет, это в помещении.

– Те, кто понижает своей лекцией на улице нашу самооценку, они потом в помещении, наоборот, ее повышают?

– Ну да.

– А что, это такое у них задание: в помещении повышают, а на улице тем, кому только что повысили – раз! – и понижают?

– Ну типа того.

– Я поняла почему! Чтобы они потом опять пришли повышать! Там же за деньги? Повышают?

– Ну да.

– А понижают бесплатно?

– Ну конечно!

– Ну вот, понятно все теперь!

Грей из пенсфонда

Как-то увидела в Интернете тест:

«Какой роман описывает вашу жизнь».

У меня получилось, ха-ха, «Алые паруса» (терпеть не могу эту чушь).

И написано: вы обязательно дождетесь своего Грея (не дай бог!).

Мама проснулась и говорит:

– В пенсфонде встретишь.

Жить стало лучше

Мама говорит как-то:

– Хорошо, что ты стареешь…

– ???

– Ну, я теперь не боюсь к тебе утром в комнату заходить.

Курящие евреи

Как оказалось, нацистская Германия тоже боролась с курением.

На что мама сказала:

– С курением или евреями? Я, может, не расслышала?

– С курящими евреями.

– А много евреев курило?

– Шесть миллионов…

– Странные методы борьбы…

– Я вот тоже удивляюсь…

Депутатская каша

Депутаты возмущены – тарелка каши в думской столовке уже стоит 53 рубля.

Мама говорит:

– А сколько они получают?

– Около полумиллиона.

– Это сколько тарелок каши?

– Сейчас… Дай калькулятор… – Ну вот – смотри – 8 тысяч и 301 тарелка каши. Даже почти 8 тысяч 302 тарелки. Последняя тарелка, правда, процентов на 20 не заполнена будет.

– Ужас. После того, как съешь за месяц восемь тысяч с чем-то там тарелок каши – полных, хороших таких тарелок каши – неприятно, согласись, что последняя тарелка, на которую денег чуть-чуть не хватило, будет неполная… Как они вообще с этим мирятся, Диль? Они не могут объявить импичмент президенту за такое надругательство над их интересами? Как думаешь?

– Но им недавно-таки подняли зарплату…

– Надо еще! Отнять, к примеру, у инвалидов – на фига инвалидам какая-то там каша, инвалиды пусть вообще не едят, и отдать депутатам. Честно говоря, ты меня расстроила окончательно… Как представлю депутата с неполной тарелкой каши, так слезы на глаза наворачиваются…

Больше одного не собираться!

– Больше одного не собираться! (Вроде уже есть закон, чтоб больше трех – ни-ни.)

Мама говорит:

– А как же эти? ну… эти… (она покраснела).

– Любовники?

– Ну да!

– С разрешения милиции. Ночью будут рейды, если кто в кровати не один – проблемы начнутся.

– Какой ужас…

– Да ниче не ужас, правильно! Все нужно планировать, и секс тоже!

Мама говорит:

– Ну а вдруг… ну… это… желание настигло? (Она опять покраснела.)

– В плановой экономике, мама (сказала я наставительно), – вдругов не должно быть.

– Ну хорошо: а если кто-то не послушался, желание настигло, а тут милиция пришла. И что будет?

– Милиция должна показать пример: прямо на себе. У них всегда с собой будет заверенное печатью заявление, все там заранее продумано: что майор Петров хочет заняться сексом, к примеру, с капитаном Ивановым, предположим, 9 декабря 2014 года. Вынув, (продолжила я, а мама покраснела опять), – нет, не то, что ты подумала, а это заявление, они тут же ложатся на пол и показывают, как все должно быть – в строго отведенной позе, которая будет предварительно одобрена районным ОВД.

– Для Подрезково будут одни позы, а для Химок – другие?

– Правильно рассуждаешь. Но сейчас пока закон на доработке. Какой-то молодой помощник депутата по дури подсунул одной своей начальнице, депутатше-ханже, «Камасутру»: она не поняла ничего, и так вертела и этак, а он ей говорит: «Вы всё вверх ногами да вверх ногами, Елена Ивановна!»

– А она что?

– Не поняла его и уволила. Но сначала зарделась, довольная, – думала, он хочет ее поставить вверх ногами.

– Вверх ногами – тяжело. Это только для «Минуты славы» – там они все акробаты. А у тебя же дегенерация мениска. И не только мениска…

– Правильно рассуждаешь. Для дегенератов вроде меня разработают отдельные позы.

– Смотреть лежа телик? (спросила мама).

– Какая ты молодец, мама! Правильно рассуждаешь! Иной раз что-нибудь такое увидишь по телику, что начинается сильное… ну, это … возбу…

– Ну, с матерью этого лучше не обсуждать… Я и так все поняла.

12+

Собрались как-то в театр. С мамой. «Дон Жуан». Опера. Моцарт.

На билете написано – 12+.

Мама (испуганно):

– Что такое 12 плюс? Могут дать 12 лет за сочувствие к европейской культуре?

– Могут и больше, там же плюс обозначен.

– А зачем тогда билеты продают?

– Провокация.

– Не пойдем?

– Моцарт пока врагом России не объявлен.

– А что такое 12+ тогда?

– Детей не пускают.

– Почему? Новое прочтение, все голые?

– Нет, одетые будут.

– А почему детям нельзя? Это же не документальный фильм про развратника?

– Ну, думают – может, он так споет, этот Дон Жуан, что дети все сразу пойдут на панель.

– А! Значит, хорошо поет… Молодец.

Неприличные сны

Говорю я маме своей: такой сон ужасный приснился – будто какой-то страшный уголовного вида типчик ко мне пристает.

Она говорит:

– Это потому что ты ведешь себя вызывающе.

– Ха-ха-ха, говорю, это же во сне было!

Мама говорит:

– Так ты, наверно, и во сне дембельские анекдоты рассказываешь. Вот к тебе уголовники и пристают – даже во сне.

О тараканах

Как-то мама мне говорит:

– Есть разговор… Срочный причем.

– Слушаю (говорю).

– У нас (говорит мама), – по-моему, завелись-таки тараканы (скорбная пауза, мхатовская такая). Что будем делать?

– Как – что????? Травить, искоренять беспощадно! До последнего трупа!!!!

– Пока что, – говорит мама, – я видела всего-то одного.

Вскоре я забыла об этом разговоре, а еще дня через три увидела таракана на столешнице в кухне. Ну и прихлопнула его с особым цинизмом. Мама была рядом. Тут я начала скорбеть и ныть (ну, не люблю я тараканов, уж простите).

– Что делать? – кричала я. – Вызывать зондеркоманду надо!

И тут вдруг мама говорит:

– Да не надо ничего, он, мне кажется, один и был: случайный такой таракан…

– Как? Ты видела одного, я – еще одного, другого.

– Да нет (говорит мама), – это тот же самый. Я его запомнила.

Геббельс и я

– Если бы я вышла замуж за алма-атинского немца с фамилией Геббельс, была бы Диляра Геббельс (сказала я маме).

Мама говорит:

– А зачем тебе выходить за него? Ты и так Диляра Геббельс.

Кто там шагает правой?

Сказала маме, что теперь и онанизм запретили.

– Причем оговорили, что можно, если только левой рукой: Интерсакс (говорю) пишет, что правую руку нужно освободить для правого дела.

Мама сильно покраснела.

Потом вдруг говорит:

– Может, они все-таки просто левшей учитывают?

– Как? По головам? (говорю).

Мама покраснела очень сильно и шепчет:

– По головкам… Ой! (вскрикнула она и юкрнула в свою комнату, испугавшись собственной смелости).

В поисках … хамства

Собралась как-то в Армению на фестиваль.

Мама говорит:

– И что ты там делать будешь?

– В каком смысле? Фильмы смотреть!

– Там (говорит мама, тяжко вздохнув), – мне рассказывали, не хамят…

– Так хорошо же?

– А как ты байки писать будешь? Тебе же без хамства плохо, как без кислороду: ты, по-моему, специально часто ездишь до «Планерной» без надобности и все рыщещь: кто бы нахамил?

О живописи

Приехав из Парижа, я как-то сказала маме:

– А мне Джоконда подмигнула!

Мама тут же говорит:

– Это она со страху… – Немного погодя мама продолжила: – Теперь надо на реставрацию. У нее тик останется…

Вечно кажется

Вот еще.

Говорю маме:

– Я так люблю ходить в музеи! Портреты как будто смотрят на тебя!

Мама:

– Тебе вечно кажется, что все на тебя смотрят!

Джоконда

Мама говорит:

– Ты много уже плохого сделала: полы не моешь, Марсика тискаешь, грубишь, матом ругаешься, выпиваешь, ссоришься с людьми, а еще, я вспомнила, Джоконду изуродовала… Довела ее своим одним присутствием до тика…

– Да, говорят, не реставрируется теперь…

– Еще бы! После тебя ничего никто не сможет сделать, это понятно…

Срезала

Все-таки мама моя ужасно наивна.

Как-то пришла подруга Ирка и начала жаловаться на своего любовника.

Говорит:

– Да ну его! У него и трусы смешные – семейные такие, в цветочек…

Мама говорит:

– Интересно, Ир, откуда ты можешь знать, какие у него трусы?!

И посмотрела на нас торжествующе.

Типа поймала Ирку на лжи.

Мама о рейтинге

– А что такое рейтинг? (спросила у меня мама). – Что-то неприличное? (Она покраснела.)

– Почему – неприличное?

– Ну, по телику все время говорят: то у одного политика упал рейтинг, то у другого… А они же все старые… А у старых мужчин, сама понимаешь… падает у них…

– Ну да, падает, висит потом.

– Ну да… Но почему по телику каждый день это сообщают? Там что, работают врачи… эти… как их?

– Геронтологи?

– Ну да: и они что, сообщают каждый день? Сегодня у одного упал, завтра – у другого?

– Видимо, да…

– Мне кажется, у них давно (она покраснела еще сильнее) и не поднимался… рейтинг этот. И что об этом сообщать? И так все ясно.

Где искать идиотов

– Как профессор, так Эткинд (сказала мама).

– Это что за антисемитизм? (спросила я).

– А как идиот (продолжила мама, не реагируя на мою реплику об антисемитизме), – так какая-нибудь Тасбулатова…

Пятая глава

Как-то мы с мамой обменялись любезностями.

Я к ней зашла в комнату, а у нее в телике – какой-то дебильный сериал.

– Ну-ну (сказала я). – Скоро ты будешь «Пчелу Майю» смотреть (напоминаю ей слабоумную соседку, которая сидела у нас как-то, чай пила, потом вдруг как вскочит и как закричит: «Ой! «Пчела Майя» началась!» – мультфильм такой).

Мама не растерялась:

– Иди читай пятую главу «Винни-Пуха» (напоминая мне о том, что как-то мне философ Аронсон в ответ на мои жалобы, что я «Феноменологию духа» не понимаю, посоветовал прочитать в этой книге только пятую главу, на что мама тогда сказала, что мне нужно везде пятую читать; даже там, где их три – скажем, в сказках для пятилетних).

– Брейк (сказала я). Пошла читать пятую главу чувашских сказок.

– Незнакомые слова если встретишь, милости просим (ответила мама). Заходи.

О моем ай-кью

Какой-то парень, в ответ на мою байку о моем низком ай-кью, написал, что у него 36.6 – ну, когда здоров, конечно.

Мама говорит:

– А у тебя всего однажды было 40. А я-то «Скорую» вызвала – вместо того чтобы написать в Оксфорд, чтобы тебя приняли сразу и без экзаменов.

Пиджак, мама и водка

…Как-то купила себе по случаю на распродаже шикарный пиджак.

Гостившая у нас родственница, Светочка, сказала с восхищением:

– В этом пиджаке перед тобой никто не устоит!

Мама говорит:

– Точно! Если еще перед этим выпить бутылку водки, устоять трудно.

Светочка обижается за меня:

– Такой пиджак, да еще на Диле, стоит любой водки!

Мама говорит:

– Не, не любой. Этот – дешевле «Кауфмана».

Празднование холокоста

По мнению редакторши одного из наших центральных каналов, евреи каждый год празднуют холокост.

На что мама говорит:

– Но празднуют же русские 7 ноября!

Обнадежила

Как-то, когда я пыталась опубликоваться и сунулась к одной известной редакторше, она мне сказала, что мои байки – не настоящая, а сетевая литература.

Мама почему-то обрадовалась (а может, просто хотела меня утешить).

Говорит:

– Это же здорово!

– Что тут здорового-то? Редакторша опытная, может, она права, и я чушь пишу всякую?

– Так Довлатову тоже опытные отказывали! А Бродского вообще судили за тунеядство!

– Хорошенькое дело…

– Ты не понимаешь! Тебя издадут посмертно!

– Что?!

– Нет, тебя издадут при жизни, но, может, посадят за тунеядство! (обнадежила меня мама).

…Моя мама меня гнобит, но втайне мною, по-моему, не то чтобы гордится, но что-то в этом роде.

Сегодня я подслушала такой разговор с консьержкой Любой.

Мама сказала хвастливо:

– А Диля в кафе теперь рассказы свои читает (я действительно читаю рассказы в одном кафе).

Люба говорит:

– Зубы заговаривает? Охранникам? Пока ее дружки, не заплатив, смываются?

Мама, поняв, что разговора нормального не получится, в тон ей говорит тихо:

– Ага. Шайка-лейка у них.

Люба говорит:

– А зачем? Лучше – мне жилец один рассказывал – быть халявщиком. Узнать, где там свадьба, и прикинуться родственником. Или типа юбилей…

– Это следующий этап (говорит мама). – Пока они по кафе промышляют. Закажут, а Диля потом байки травит, все смеются и теряют бдительность.

Люба говорит:

– Не по возрасту что-то ей такое!

Мама говорит:

– Да, несолидно. Но это пока, говорю же. Потом на халяву перейдут: там можно шикарно питаться не платя.

– Ну-ну (говорит Люба, прихлебывая чай). – Халявщики – они да, часто бывают в возрасте. Один такой был знакомый: солидный, чуть ли не генерал: никто бы и не подумал, что он может бутылку со стола стянуть. Так и питался. Еще и с собой пакет уносил…

– Некоторые в магазине тоже зубы заговаривают (говорит мама). Болтают, а потом заявляют продавщице, что дали пятитысячную, а сами ничего не давали.

– Научиться бы так (мечтательно говорит Люба).

– Ты что? Этому учат только в элитных вузах. Спецкурс такой.

– А Диля этому училась в спецвузе?

– А как же! У нее и диплом есть.

– Ты ж говорила, что она закончила институт кино?

– Так там и научили: отобрали самых способных и один медвежатник спецкурс им читал.

– Ну, дела! (сказала Люба). – Масква, едрить твою… Че только здесь не услышишь.

Швейк, наш любимый герой

– Швейк, вы что, идиот?

Швейк встал по стойке смирно.

– Да, господин поручик. Я – идиот. Официальный. У меня и документ имеется.

Мама говорит:

– Вот так и ты себя веди: вообще возьми справку, она тебе пригодится.

– Мне не дадут.

– Дадут! Когда вокруг почти сплошь идиоты, нормальный будет точно идиотом считаться.

Маска дурака

Швейк никогда ни с кем не спорил.

Всегда поддакивал: говорил, ну да, типа патриотизм.

Одному (говорил) руку оторвало, а он перекинул знамя в другую и полез опять на амбразуру. Тут ему башку оторвало, и она, катясь, еще долго орала: «За государя императора!»

– Тебе до него далеко! (сказала мама). – Он был умный под маской дурака.

– А я?

– А ты дурак под маской умного.

Мама выдает меня замуж

Полпенсии

Как-то мама вдруг говорит:

– Женился бы на тебе какой-нибудь пенсионер…

– И что бы делал?

– Полпенсии (!!!!! – Прим. мое) отдавал бы.

– А еще что?

– Ведро выносил бы…

– И все?

– Ну да – уже неплохо.

– А почему не всю пенсию? (говорю).

Мама (даже с какой-то обидой за гипотетического пенсионера):

– Непорядочно у человека все забирать!

Я говорю:

– Ну тогда и полпенсии не надо брать…

– Ну… (мама помялась). А как его кормить? На эти полпенсии ты бы его и кормила!

Она опять подумала:

– Вообще-то ты права. И так прокормим пенсионера.

– Мам, а для чего он тогда нужен? Полпенсии даже не дает, а ведро я сама выношу.

– Ну как? Он тебя заставлял бы работать – и полы мыть, и книжки писать…

– А он что делал бы?

– Ну (мама помялась), может, все-таки отдавал бы полпенсии?

И так по кругу.

(Роль мужчины в обществе).

Еще о пенсионерах

Мама знает, что мне много пишут комментаторы на Фейсбуке. Поговорив со мной о пенсионере с его полпенсией, она ушла гулять на улицу. А вернувшись, с любопытством спросила:

– Ну, что тебе пишут про пенсионера?

– Говорят, он должен еще на диване все время валяться.

Мама покраснела:

– С тобой?

– Мам, ты романтик. С телевизором. То есть – с Киселевым.

– Так Киселев сам пенсионер.

– Ну, вот он с ним и будет валяться.

– Ну, тогда пусть на Киселеве и женится (мама хихикнула). Помнишь заголовок то ли в «СПИД-инфо», то ли в газете «Жизнь»?

– «Два пенсионера застряли друг в друге»?

– Ну да (она сильно покраснела). Типа склещенение? (Она покраснела еще больше.) Вообще нехорошо так – желать твоему пенсионеру такого позора…

– Да, нехорошо людям зла желать.

– Ну, тогда ты отбей его у Киселева!

– Да он богатый, Киселев этот! Куда мне против него!

– Да, против Киселева не попрешь…

Акын Бабыра

После этого разговора зашла Бабыра (баба Ира, соседка из другого подъезда, добрая в принципе).

Мама начала ей рассказывать, как она мне пенсионера подыскивает.

А Бабыра всерьез говорит:

– Дык у нас Михалыч освободился (овдовел, имеет в виду Бабыра), в подъезде нашем на двадцатом этаже живет.

Мама говорит:

– Откинулся, штоле? (Это она у меня уголовного жаргону набралась – «откинулся с зоны».)

Бабыра говорит:

– Пока нет. Живой. Хотя…

– Скоро откинется? (говорит мама).

Бабыра говорит:

– Ага. Спешить надо. Квартира достанется Диле. Там ремонт евро, обои такие – в полоску, я такие в «Меге» видела. Финские вроде как. Опять же кафель положен ровно: швы зачищены под ноль, совсем не видны. Дальше че там? Ванна хорошая у него, чугунная…

Мама уже держится за бока со смеху и говорит:

– А че ты, Ир, сама за него не пойдешь? Ванна все-таки чугунная, эт тебе не хухры-мухры!

Бабыра говорит:

– А мне зачем она? Я не люблю чугунные, я люблю пластмассовые. Вот в «Меге» я видела, или в «Леруа», там такие ванны (ну и пошла-поехала про ванны говорить).

Мама – опять:

– Ты, Ир, только, значит, пойдешь за пластмассовую?

Бабыра говорит:

– Я никуда уже не пойду. Мне кота надо кастрировать…

(И давай про кастрацию котов говорить – Бабыра все время говорит все, что видит, как акын, и ее не остановить).

В общем, она ушла быстро (она на пять минут обычно заходит и такое несет, мама не горюй, а мама моя хохочет и хохочет, не переставая).

Пенсионер-тяжеловес

Весь тот вечер мама не унималась и продолжала меня мучить разговорами о пенсионерах – моих гипотетических женихах.

Даже разыграла сентиментальную сцену, якобы сдерживая рыдания, сетуя, что у меня никогда не было свадьбы, а были не мужья, а какие-то «сожители» (как она выражается).

И что типа можно на старости лет закатить свадьбу, чтобы она умерла спокойно с блаженной улыбкой на устах, вспоминая-таки мою свадьбу с пенсионером.

– С фатой? (спросила я).

– Фата (сказал мама строго), – символ невинности. Правда, ты в своем роде невинна (мама посмотрела на меня выразительно), но… интеллектуально.

– Ну, я буду в фате и скажу, что это обозначает не то, что вы подумали, а интеллектуальную типа невинность.

Потом я спросила, не хочет ли мама куклу на белую длинную машину и чтобы друзья моего жениха-пенсионера меня «выкупили» у нее для передачи пенсионеру же?

Мама сказала:

– Э, нет! Этот номер у тебя не пройдет! Я видела на фотках у тебя в Инете («Самые ужасные свадьбы», репортажи из российской глубинки, я ей показывала с пьяными в хлам гостями и пр.), что жених, выкупая невесту, должен ее на руках понести. А теперь ответь – какой пенсионер может выдержать твой вес, если даже Волочкова – а она все-таки не такая толстая, как ты, – довела Цискаридзе до больницы и прочего?

– Нет такого пенсионера, ты права.

Мама задумалась:

– Разве только Пореченков – но он вроде пока не пенсионер… Или Кобзон – но он больной, хотя и пенсионер. Шварценеггер, пенсионер всеамериканского значения, тоже вот инфаркт перенес. Наверно, тоже таскал тяжести. Один твой поклонник тоже мне жаловался: он сначала хвалился, что поднимет любую тушу…

– Что значит тушу, мама?!

– Ну (поспешно сказала мама), – в том смысле, что коровью, он мясником подрабатывал – ну ты помнишь?

– Мама, ничего такого не было!

– Было! Он в молодости таскал коровьи туши, а поднял тебя по старой памяти и тут же заболел. Ты забыла просто.

– Ну, может, мама. Всех, что ли, упомнишь, кто тебя вместо коровьей туши пытается поднять?

– Вот то-то и оно… Так что этот щекотливый момент с выкупом женихом твоей, извини, туши, надо как-то обойти. И тамаду нанять.

– «Тамада на русском и казахском языках»? Это в алма-атинской газете было объявление и, помнишь, такого типа на свадьбу подруге и наняли – и он нас так затрахал своими прибаутками, что мы от него смылись.

– Помню: приезжаете к невесте домой – а он уже там сидит. Смешно было, да. Но я думаю, тут как раз будет наоборот – это ты затрахаешь своими рассказками любого тамаду: его и надо нанять, чтобы невеста помалкивала. А то пенсионер прямо со свадьбы убежит… Или перепутает тебя с тамадой.

– Да, это опасно: тамада может попасться пенсионеру, и случится грех.

– Опять ты неприличное что-то имеешь в виду и сейчас напишешь и меня опозоришь, как с этими пенсионерами, что застряли друг в друге. Ты лучше пости котов там и цветы – и увидишь, как раз какой-нибудь пенсионер, из тех, что тебя читают, решится. Ты его предупреди только, чтобы он тебя не поднимал, и все.

Моча в голову

Мама как-то говорит:

– А Петросян женат?

– Ну да.

– А новые русские бабки?

– Тоже.

– Друг на друге?

– На Малахове.

– Который мочу пьет?

– Ну да! А ты это к чему?

– Да так. Такое молоть можно, только если мочи напьешься. Ты вот вроде мочу не пьешь…

– И?

– А мелешь, как будто пьешь…

О виртуальных знакомствах

Мама как-то говорит:

– В ФБ могут только Кен и Барби пожениться…

– Они уже развелись – это была топ-новость всех мировых агентств.

– Так он теперь одинок, Кен? Так познакомься с ним – ты же любишь маленьких худеньких, чтобы тебе есть не мешали. Тебе больше достанется…

– У него уже другая – Трейси (это я поняла из полуторачасового разговора девиц за соседним столом в кафе).

– Опять не успела (сказала мама).

Наша Пушкиниана

Пушкин и соседи

В день рождения Пушкина, 6 июня, нижние соседи дрались особо рьяно.

Кто-то, не мы, правда, даже милицию вызвал: во избежание, так сказать, смертельного исхода.

Мама встретила в лифте участкового и говорит ему:

– Как же страшно они кричали! Ужас!

Участковый сказал:

– Да вроде что-то праздновали, потом подрались – ну это как обычно.

– А что праздновали – день рождения Пушкина? (спросила мама на полном, между прочим, серьезе).

Участковый посмотрел на нее удивленно:

– А что, сегодня у него днюха?

Мама не поняла:

– Что-что?

– Ну, днюха, типа день рождения!

– Ну да…

И тут участковый вдруг говорит:

– Ниче не знаешь с этой работой! Даже что у Пушкина день рождения! Забываем все хорошее, традиции наши!

Мама говорит:

– Ну, вот соседи же не забыли – выпили, подрались, все как полагается!

Участковому это не понравилось. Он хмуро сказал:

– Могли бы, между прочим, ради Пушкина хотя бы не калечить друг друга… Покалечили бы в другой день… А то в его день рождения! Безобразие!

Пушкин, мама и консьержка Рая

В этот же день (рождения Пушкина) зашла консьержка Рая.

Другая консьержка, Люба, ей сказала, что мы, мол, празднуем день рождения Пушкина.

Рая посмотрела на маму с уважением и сказала:

– Праздновали день рождения нашего великого поэта?

Мама сказала:

– И не только мы! Соседи снизу тоже…

Рая сказала:

– Да, это я к ним милицию вызывала… Интересно, из-за чего они подрались?

– Из-за Евгения Онегина, думаю… А может, из-за Бориса Годунова…

(Консьержка Рая, Райхан вообще-то, потрясающе не осведомленный человек, про Онегина, правда, слышала.)

– Думаю (сказала Рая), – не из-за Онегина. Зачем им Онегин? А из-за Годунова. Это кто в принципе?

– Сосед (сказала я).

– С восьмого этажа? – спросила Рая. – Борис Израилевич?

– Ага (сказала мама), – Борис Израилевич Годунов.

Рая спросила:

– А у Онегина какое отчество было?

– Тоже Израилевич (сказала мама). – У Пушкина все персонажи – Израилевичи. Даже Татьяна: Татьяна Израилевна Ларина.

Рая поняла, что тут что-то не так.

– Вы шутите? (спросила она).

– Вот уже минут десять как (сказала мама).

Рая обиделась.

– Хоть я и консьержка (сказала она, поджав губы), но что у Онегина отчество не Израилевич, точно знаю.

И ушла.

Даже отказалась чай пить.

Курение вредит вашему здоровью

Накануне дня рождения Пушкина по «Культуре» показали программу о нем, о нашем великом русском поэте.

Начало было такое: музыка, мимо проплывают русские просторы.

Титр в левом углу кадра:

Курение вредит вашему здоровью.

Мама говорит:

– А что, Пушкин был против курения?

– Ага. Боролся с самодержавием и курением. Причем ежесекундно. Даже не знаю, когда он успел столько понаписать…

– Наверно, в перерывах… Между расклеиванием листовок против курения и нотаций, которые он читал своим курящим друзьям. Кстати, а Натали тоже курила?

– Вот в том-то и дело! Смолила как паровоз… Ну, ему это надоело: вечно дома все прокурено… Дети опять же дышат никотином этим…

– Наверно, его и убили эти… табачные компании. Подослали Дантеса (сказала мама).

– Да, ходят слухи, что он, Дантес этот, то ли жидомасон, то ли топ-менеджер табачной компании… То ли то и другое вместе…

– Ужас… Невольник чести… Страшная какая история…

Пушкин и Ким Ир Сен

В принципе (сказала мама о подравшихся в кровь соседях в день рождения Пушкина), ведь каждый день у кого-то день рождения.

– Ты имеешь в виду, что надо же когда-то драться?

– Ну да. Подерешься в день рождения Григория Сковороды или Леси Украинки или, не дай бог, Степана Бандеры – обидятся твои украинские друзья. Подерешься в день рождения Абая, обижусь я. А дней, когда никто не родился, в календаре нет… – Потом помолчала и говорит: – Придумала! Можно свободно драться в день рождения Ким Ир Сена! Или даже Ким Чен Ира!

– А как же корейцы? Вдруг обидятся?

– А у них Интернета нету! (выкрутилась мама). – Они не узнают! Я соседям скажу это число – пусть дерутся себе на здоровье!

Пушкин и Прилепин

Прочла новость: «Захар Прилепин выразил сомнение в необходимости изучения произведения «Сказка о рыбаке и рыбке» Александра Пушкина в школе».

– А где ее изучать? (спросила мама). – В доме престарелых? Он прав вообще-то: речь там о пожилых людях, их проблемах, чаяниях, надеждах…

Ницше

Ницше, Лу Саломе, Рильке и Фрейд

Мама, прочитав мою байку, как пьяный дедушка ко мне потянулся со второй полки, спрашивает:

– А во времена Ницше, наверно, не было в поездах верхних полок?

Я говорю:

– Ну, было, наверно, для третьего класса.

На что мама возразила:

– Ну, думаю, Ницше все же третьим классом-то не ездил.

– Почему ты так думаешь? Мало ли че, может, и ездил?

– Ну, если бы ездил и упал бы хоть раз, как тот пьяный дедушка, который на тебя свалился, то не говорил бы, чтобы падающего еще и подталкивали!

Это ведь он сморозил – «падающего – подтолкни»?

– Ну, там не совсем так было, но что-то в этом духе…

– Ну вот видишь! Точно тебе говорю – не падал этот Ницше сам ни разу, вот спроси своих друзей-философов, Петровскую там или Аронсона, они же образованные, они знают! – Потом, немного подумав: – Но дедушка-то упал, потому что к тебе потянулся…

– Думаешь, Ницше не стал бы ко мне тянуться? Ну да, я же не Лу Саломе все-таки…

– Вот именно (сказала мама). – Ты – не Лу Саломе, это я могу тебе точно сказать. Лу Саломе не травила дембельских анекдотов и водку не пила, поэтому в поезде к ней никто не тянулся с грязными намерениями.

– Но у нее, знаешь, сколько мужиков было?

– Ну не таких же, кто, водки выпив, с полки к ней тянулся, правда? То-то же…

(Представила: в одном купе едут Фрейд, Рильке, Ницше и Лу Саломе. И водку трескают.)

По ту сторону

Говорю как-то маме патетично:

– Жизнь начинается по ту сторону отчаяния… (не сказала ей, что это Ницше).

Мама говорит:

– Ты имеешь в виду – за МКАД?

Оптимист Ницше

Дословная цитата из одной воскресной газеты (дело было очень давно, там я тоже иногда писала под псевдонимом Маня Небесная, а на фото была страшная бабка в очках): «Женщины не очень любили Ницше. Но Ницше не расстраивался».

Мама прочла и говорит:

– А че ему расстраиваться-то? Он небось делом все время был занят: некогда ему было расстраиваться! Это у тебя полы две недели не мыты.

– Думаешь, когда женщины… ну это… не хотели реагировать на Ницше, он усиленно мыл полы?

– Уверена! Ницше – титан духа! Умел сублимироваться! У него полы точно блистали! А ты в девятом классе в какого-то придурка влюбилась, а он в тебя – нет, но полы ты все равно не мыла…

О наречиях

Мама мне говорит как-то:

– Ты хоть напиши, что ты знаешь, что Ницше – это не наречие. А то, может, кто-то думает, что ты думаешь, что Ницше – наречие.

– Если бы я была в этом до конца уверена, написала бы.

Но мама все не унималась:

– А неплохое наречие получилось бы из Ницше… Но (говорит), – не судьба, видно…

Ницше и женщины

Ницше вообще редко расстраивался: даже когда на него не реагировали женщины.

Расстроился он один раз: когда подумали, что он наречие.

Но вот тут как раз женщины стали на него благосклонно поглядывать.

Тогда он совсем запутался: когда ему расстраиваться, а когда – нет?

Энциклопедия русской жизни

Тут кто-то сказал, что я типа пишу «энциклопедию русской жизни».

На что мама сказала:

– Вместо Пушкина? А Колян – Евгений Онегин такой нашего времени?

– Ну типа того…

Сталин и медведь

Встретила как-то Коляна – местного алкаша. И говорю ему:

– Слушай, представляешь, на Красной площади арестовали медведя!

(Недавно действительно такой случай был: арестовали мужика в костюме медведя.)

Колян обрадовался вдруг и говорит:

– Да я его знаю, медведя этого! Я одно время грузчиком в ЦУМ пристроился, иногда туда в рюмочную ходил. Вот мы там и бухали: Сталин, Ленин, Николай Второй и этот медведь…

– И даже менты не вязались?

– Николай со Сталиным им регулярно отстегивали, медведь тоже мужик был не жадный, а вот Ленин – жлобоват, как и его… ну этот…

– Оригинал? Прототип?

– Ага – вот ты умная! Оригинал, в общем… Прототип, короче… Ну вот, я недавно там опять был: в отделе кадров в ЦУМе, забрал трудовую, уже тепло было, и опять зашел в рюмочную эту… С Лениным базар был…

– Об чем? (спрашиваю).

– Он такой хитрожопый, этот Ленин, все сечет: говорит, прочитал, что типа Гитлера сейчас уже хвалят – и говорит, что, может, ему типа Гитлером поработать? А то типа Ленин приелся уже… Даже иностранцы не очень с ним фоткаются.

– И? Что мешает?

– А ветераны! С нами мент был, Кузьмич, нормальный мужик, он выпил, закусил, крякнул и говорит:

– Не, Гитлером если – побьют, Михалыч… Ветераны эти… Ты погоди, перемрут все, и пойдешь себе Гитлером. Костюм сошьешь, то да се…

– Ха-ха-ха-ха!

– Сталин же (продолжил Колян), – помалкивал, а потом говорит: не, Сталин все равно круче: кто кого отмудохал? Гитлер Сталина или наоборот? Ленин же, Михалыч этот, обозлился и говорит:

– Ты всегда себе лучшее забираешь! И потом никому не даешь ничего! Занял самовольно место Сталина и бабло рубишь! В общем, они чуть не поругались. Помирились на том, что Михалыч, который Ленин, ростом не вышел.

– Сталин тоже был не гигант (говорю я).

– Да? Но это ты знаешь: а всем кажется, что он был огромный и красивый… Все его любят… До сих пор…

Колян и Монтень

Ходила в магазин и видела Коляна.

Он запомнил вчерашний разговор о Монтене (я сказала, что он, Колян, порой как Монтень).

Колян сказал:

– А все-таки этот Мандан или как там его – алкаш?

– Да нет вроде…

– Еврей, поди?

– Да нет вроде.

– Русский?

– Да нет вроде…

Колян задумался:

– Не коньяк (он думал вначале, что это коньяк), не русский, не алкаш и даже не еврей? Что у меня может с ним быть общего?

– Ум (сказала я).

Колян сказал:

– Я уже Людке своей похвастался. Сказал, что вот одна интеллигентная женщина сказала, что я как философ какой-то там, такой же умный.

– А Людка что?

– Сказала, что ты ко мне клинья бьешь.

– А ты?

– Сказал, что она дура.

Колян почесал репу:

– В принципе я не против… клиньев-то… Но Людку-то жаль, правда?

– Правда, Колян. Людку жаль, клинья бить не буду.

– Ну, ты этого Мандана дай мне почитать. Интересно же, на кого я похож… Как книга-то называется?

– «Опыты».

– Опыты? Насчет этого я любому философу фору дам! Тюряга, армия, стройка, бомжевал долго… Никакому Мандану не приснится…

Норсульфазол

Один красавец-гомосексуалист как-то предлагал мне брать его с собой вместе на тусовки, чтоб, во‑первых, тетки завидовали и чтоб свой смокинг заодно прогулять.

Но потом мы с ним поссорились.

И мне придется, чую, брать с собой на всякие такие мероприятия, типа кинопремии нашей «Ники», Коляна.

Колян говорит:

– Че с пидором-то ходить? Ходи со мной! Надо бы мне смокинг прикупить, морду побрить и выучить хотя бы три умных слова.

– Тебе какие слова сказать – длинные или короткие? (спросила я).

– Короткие. Длинных несколько я и сам знаю. Например: гомосексуализм.

– И еще пирамидон и норсульфазол? (Ну, как Куравлев в фильме Шукшина.)

Колян говорит:

– А чё, киношники все время про болезни говорят?

Колян и Наоми

…Слышала я как-то, как Николай (слесарь) и Колян обсуждали топ-моделей. Коляну нравится Наоми. Николай говорит:

– Вот еще! Черномазая! Ни за что!

– Будто она тебе предлагалась (ехидно говорит Колян). У ей мужик-то побогаче тебя будет!

– Белый? (спрашивает Николай, большой расист).

– Как сахар (коварно улыбаясь, говорит Колян).

– Может, мода такая? (растерянно спрашивает обычно самоуверенный Николай).

– А может, любовь?

– Чево? (с презрением говорит Николай).

– Ты че, в любовь не веришь?

Николай надолго задумывается. И говорит вдруг:

– Верил в девятом классе. Но эта Верка мне сказала: пойду, говорит, за Витьку… У него мать завмагом работает…

С чего начинается Родина

– Любишь ли ты Родину, Колян? (сказала я сурово, глядя ему в глаза).

Колян как всегда почесал в затылке, сдвинув ушанку на лоб и спросил как-то неохотно:

– А че? Уже пора?

– Отвечай по существу! (крикнула я).

– Люблю! (закричал мне в тон Колян). А че надо делать? (сбавив тон, спросил он осторожно). – Трубы тебе на кухне прочистить? Как ты говорила, че-то там про малое дело… по-маленькому че-та надо делать, ты говорила…

– «Теория малых дел»?

– Точно! – Давай прям сейчас и прочищу… Бесплатно… Что тебе, женщине, в говне ковыряться? А я привыкший.

– Колян, ну а родина-то тут при чем?

– Вот я тоже подумал, но промолчал. Я родину вечером буду любить. Под пивко и все такое… Ребята-таджики звали на плов. А щас могу и трубы прочистить, и все такое… Пива утреннего я уже принял, почти трезвый.

– Ты не романтик, Колян, ты циник…

– А че такого? Ты прям как прапор наш в армии, который орал: я тебя научу, тварь, родину любить! А потом так мочил, что у меня до сих пор шрамы остались. Говорил, что он-то любит родину, мать вашу. А мы типа не любим… И под это дело мы целыми днями, когда салагами были, то генералу одному дачу строили, то сортиры мыли. И жена генерала, толстая такая была баба, страшная с виду, кадушка поперек себя, но добрая, кормила иногда вкусно, тайком от генерала, ихней же едой хорошей: так вот она тоже все время говорила, что надо любить родину. Мне восемнадцать было, и я так тогда и понял, что лучше всего родину любить, когда кому-нибудь бесплатно дачу строишь. Такие вот дела…

Куликовская битва

Рассказала Коляну анекдот: типа мужик приходит в собес и говорит, чтобы ему дали пособие, потому что он участник Куликовской битвы. А ему говорят, чтобы документы представил, а он – что, мол, сеча такая была, все утеряно, а ему тогда говорят: что, мол, странно – татары вот всегда приходят с документами!

Смешной, на мой взгляд, анекдот, очень даже.

Хотела Коляна повеселить.

Но Колян почему-то закручинился.

Я-то думала, Колян, как всякий почти русский простой человек – ксенофоб, а Колян мне и говорит:

– Аккуратный народ они, татары! Не то что мы! Это ж надо – пятьсот лет документы хранят!

Я подначиваю:

– Еще и на бересте написано: удостоверение такое личности. И на бересте, представляешь?

Колян говорит:

– А на бересте берут?

– Вот не знаю: надо в Инете посмотреть (говорю), – берут ли на бересте… Может, и берут… Сейчас много нововведений – Русь такая типа изначальная…

Колян говорит:

– Ну если с нами в девяностые рисом на заводе расплачивались, почему бы не взять на бересте-то? А один чудак на букву «м», новый русский, я ему печь клал на даче, хорошо положил (Колян вообще-то рукастый) – знаешь, чем со мной расплатился?

– Чем?

– Пустыми бочками!

– А ты что?

– А я его жидом обозвал!

– Колян!

– Молчу, молчу!!!!!

Долгое прощание

Колян говорит:

– Ну что, таки едешь? В Америцу эту?

– Таки да… Еще в Сан-Франциско, а там – мне вчера рассказали – парк с секвойями, какие-то чудеса красоты… А Нью-Йорк так вообще – столица мира.

– Бухло дешевое есть?

– Не спросила вот.

– Сядешь под секвойей и портвейн три топора вскроешь… Хорошо-то как!

– Тебя вспомню…

– Ух ты! Под секвойей меня еще никто не вспоминал! Хотя бабы были, были, и рыдали, когда я от них сбегал… Я по молодости был о-ого-го! Но вот под секвойей – такого не было, чего не было, того не было…

День писателя

Как-то меня поздравили с Днем писателя.

Колян сказал:

– А персонажам не наливают?

Я, конечно, дала ему на чекушку. Такой день, вы что?

На что мама сказала:

– Если бы еще персонажам давали бы на чекушку, Анна Каренина все время под столом валялась бы. Или Джульетта вместе с Ромео. И добавила:

– Какой праздник, такой и персонаж. О «писателе», который пьет с персонажем, я вообще молчу… А то ты пол так и не вымоешь…

Колян и Ди Каприо

Все любят Ди Каприо. Восхищаются им. Смотрят этого его «Волка». А я люблю что-нибудь попроще: типа Коляна.

Мама говорит:

– У него вроде, у этого Ди Каприо, бабушка была русская?

– Ну да.

Мама задумалась ненадолго и говорит:

– Если бы его бабушка не эмигрировала в Америку, то Ди Каприо постепенно стал бы Коляном, а если бы бабушка Коляна увезла бы его в Америку, он стал бы Ди Каприо.

– Представляешь, тогда Ди Каприо стоял бы у магазина и сшибал бы мелочь, а Колян жил бы в «Ритц-Карлтоне» в Каннах!

– А ты напиши такой сценарий: «Ди Каприо и Колян» (посоветовала мама). Причем они могут играть сами себя. Потом Колян станет звездой, и тоже будет жить в «Ритц-Карлтоне»…

– И там уже сшибать мелочь, по привычке-то?

– Не, он не будет. Он интервью будет всем давать: и вы к нему в очередь построитесь, а тебе даст по блату, без очереди.

Однако здравствуйте!

У магазина видала Коляна. Колян замерз, и я ему дала на шкалик. Колян хотел честно со мной поделиться, но я сказала, что с утра водку не пью. Сообщила, что этот «Однако здравствуйте» теперь нефтью будет заведовать. Колян говорит:

– А ты пойдешь в замы, штоле?

– Не (говорю), – меня позвали возглавить ликеро-водочный.

Колян оживился:

– Меня возьми грузчиком!

Я говорю:

– Ты ж тырить с завода будешь!

Колян немного обиделся и говорит:

– Будто этот «Однако» не будет!

Марс и евреи

Видела сегодня Коляна. Колян поздравил с НГ, а потом говорит:

– Слыхала? На Марс полетят! Безвозвратно причем!

– Ты бы хотел? (спросила я).

– Да куда там! Там, наверно, одни блатные… Евреи одни…

– ??!!!!

– Дык русских не возьмут – набухаются они по пути, сломают что-нибудь…

– Так там русских, говорят, больше полсотни!

Колян почесал в затылке:

– А! Это так, чтобы баланс типа соблюсти… Под присмотром евреев: без них наши весь Марс расфигачат.

Потом помолчал и говорит:

– Я наших вообще не взял бы: они и евреев этих марсианских споят. Вот увидишь…

Выгодная сделка

Как-то Колян мне сказал, что, мол, женился бы на мне, но тогда придется чаще мыться и меньше пить.

Мама говорит:

– Тебе меньше пить и чаще мыться? Так выходи за него!

Утонченный интеллигент

Мама меня так встретила сегодня:

– Помнишь, – говорит, – Довлатов писал автобиографию: типа – отрочество, первые пьянки, неодолимая тяга к плебсу…

– И что? (спросила я грозно).

– Нет, ничего, это я так (сказала мама, испугавшись, что я буду ее подозревать в снобизме). – И Колян мне в принципе нравится: вежливый такой, предупредительный… Но, честно говоря, простоват.

– Простоват????

– А что, он сложный? Ну, внутри?

– Ха! Это он косит под митька – на самом деле он утонченный интеллигент!

– Правда?

– А то!

– Надо присмотреться…

Колян и маршал Язов

Один интеллигент, с которым мы познакомились на Фейсбуке, а потом вживую выпили, рассказал, что пил с маршалом Язовым.

– А теперь (похвасталась я маме), – в отсутствие Язова, пил со мной!

Мама говорит:

– А зачем ему пить с тобой после Язова? Так ведь и до Коляна можно докатиться! Начнешь с Язова, кончишь Коляном – ну или тобой, что практически одно и то же. Надо же! Пил с Язовым, потом с тобой! Ужас.

У нас был один, Валентин звали, кафель клал, помнишь, так он говорил, что с Хрущевым пил. А потом пил опять-таки с тобой… Причем вы какую-то аптеку пили: помнишь, ему плохо стало?

– Ну да, мама, ты ему еще так язвительно: «Хрущев тоже пьет календулу?»

Мама говорит:

– А он в ответ на пол рухнул. И я ему «Скорую» еще вызывала…

Интеллигенты

Мама говорит мне:

– Ты зачем ходишь с красивыми подругами? Обычно умные женщины ходят со страшными – чтобы, значит, контраст был в их пользу. Мама захихикала: – Или вот с Коляном выгодно тебе прохаживаться.

– Это почему?

– Вчера тебе вслед, когда вы с ним шли по дорожке, консьержка сказала: «Все-таки у вас дочь интеллигентнее…»

– Интеллигентная? (переспросила я).

– Нет! Сравнительная степень: интеллигентнЕЕ (сказала мама). – Ну, интеллигентнее Коляна (пояснила мама).

Ленин и Колян

Ходила в магазин, встретила Коляна. Закурили. Колян говорит:

– Че, хохлы Ильича завалили?

– А то! (говорю).

– На фига он им сдался?

– А как символ беспредела…

Колян почесал в затылке.

– А он че, беспредельничал?

– Ты ж мне сам говорил, что деда с бабкой раскулачили, а мать мыкалась сиротой!

– Дык это… Давно ж было!

– Ну так с Ленина и началось.

– Ты говорила, со Сталина.

– А кто его привел в ЦК? Сталина?

– Ленин, что ли?

– Ну да.

– На подмогу типа?

– Ну типа.

– Чтобы раскулачить всех и в Сибирь?

– Ага.

– И они его только-только завалили? А мы что, не завалим? У нас в старых Химках через дорогу стоит один такой: рука вперед. Перед зданием администрации. Надо бы его завалить. Но я не могу, понимаешь? И так – ни богу свечка ни черту кочерга. Уроют меня… И так участковый цепляется. Если б всем миром, тогда другое дело… Я бы тоже поучаствовал. Но пока не могу. Но когда-нибудь завалим, как думаешь?

– Не знаю… Надеюсь…

– Ну, если ты не знаешь, с меня какой спрос? Я человек маленький – скажут – завалить, завалю, скажут…

– Воздвигнуть?

– Ну… эт самое… конечно… ты не думай… Нет! Не буду воздвигать! Хрен с ними, с деньгами, не буду!

Колян и Бодрийяр

Сказала Коляну, что вот в Америку собралась, и мне друзья советуют его с собой взять. Вопреки моим ожиданиям, Колян совершенно не обрадовался:

– На фига она мне сдалась-то? (спросил он грубо).

– Что я, мальчик, который об индейцах сказок начитался?

– Ну, потрясающая страна: огромная, величественная…

– Вранье это все! (сказал Колян сурово). – Нет никакой такой Америки, придумали ее.

– Один философ тоже так считает (имелся в виду Бодрийяр, о чем Коляну я сообщать не стала).

Дальше Колян сказал в точности то, что говорил Бодрийяр, хотя Колян вовсе как бы не философ и вообще прочитал в своей жизни максимум пятьдесят книжек (тоже немало, один знакомый ровно две прочел).

– Я ж тебе говорю – всё это враки, Америка там и тэ дэ… Это не страна, а большая декорация (Бодрийяр слово в слово так говорил). Похоже на задник в ТЮЗе, где я одно время рабочим сцены ошивался. Вроде из зала смотришь – пейзаж там, улицы, дома, а подойдешь поближе – пшик…

Хорошо быть европейцем

– Хорошо, наверно, быть европейцем? (спросил меня Колян). – А американцем еще лучше, наверно?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, идет такой европеец типа по аэропорту, я в кино видал: чистый, помытый, хорошо прикинутый, с бабой такой худой на каблуках – и никто ему не орет: давай быстрей, куды прешь?

– И?

– Потом – фигак! – заезжает на нехилой тачке с этой бабой к себе в особняк, наливает вискаря, ну и все такое… Баба, правда, кожа да кости, но все равно: красиво!

– Понимаешь, он за этот особняк платит всю жизнь, а потом еще его дети платят.

– Да ты че?

– И встает в шесть утра, и работу боится потерять.

– Ну, дела… И баба, что ли, пашет с шести утра?

– А как же! Особняк-то нужно содержать!

– А! В кино об этом ни гугу… Только тачка, вискарь, баба ниче так… Вискаря выпьет и красиво ее укладывает на койку такую широченную.

– За это все платят ежедневным тяжким трудом.

– Да ну! Тоска! Только настроение мне испортила. Я теперь, когда буду смотреть фильмы про такое, все время буду думать: щас он ее завалит то да се, плюс он выпимши, а утром в шесть – оп-па! Я вот в 12 встаю…

– Так ты счастливее!

– Да? Я и не подумал про это… И правда, на фиг мне этот особняк и эта худая в койке, если потом вставать?

Че хочу, то и ворочу

Встретила как-то во дворе Коляна.

Колян говорит:

– Ты куда это вчера с мамой шла, такие обе нарядные?

– В оперу.

Колян присвистнул:

– Да ну? Я думал, туда только начальство ходит: типа начальник там газа и нефти с женой.

– Нет, почему? Не только начальство.

– И че за опера была?

– «Дон Жуан».

Колян опять присвистнул:

– Че, прям опера про ходока этого?

– Причем Моцарта самого, заметь.

– И он прям поет, как он этих баб… ну тово самого?

– Ну, не совсем. Но в принципе, да. Поет, что любит всех женщин…

Колян почесал в затылке.

Потом говорит:

– Был у нас такой, Михалыч. Ни одной юбки не пропускал. В гараже вместе трудились. Так он с вечера шары зальет и какую-нить шалаву непременно ухайдакает, а потом с утра напевает. Он мне говорил: это чтобы похмелья не было. И пел – и неплохо пел, кстати, с утра-то, когда у всех башка раскалывается. С бодуна-то… А он – пел. А этот Дон Жуан он тоже, что ли, чтобы похмелье не мучило, баб – тово?

– Не, он из принципа… Мол, че хочу, то и ворочу, и все вы мне не указ.

– Михалыч! Точно он! Он жене тоже говорил: отвяжись, мол, гусеница, че хочу, то и ворочу! Все жён боятся, а Михалыч лихой был!

– Понимаешь, Колян, Дон Жуан бросил вызов самому Богу…

– А Михалыч – жене! Эт пострашнее Бога будет… И бугру нашему. Иди ты, говорит, в жопу со своими нотациями, че хочу, то и ворочу!

– Надо оперу про него написать (говорю я). – Так и назвать – «Че хочу, то и ворочу».

– Лучше – «Дон Михалыч». Композитор типа Хренников.

– Он уж умер.

– Жаль. А то бы про Михалыча налудил бы оперу.

– Ага.

– Не хуже этого твоего Моцарта было бы…

Карлики и америкосы

Как-то Колян сказал Петровичу:

– У нас все пьют, все, даже дети вот пьют. Мне один мужик рассказал, что где-то там в глубинке видел пьяных детей.

Петрович (настроенный патриотически) возразил:

– Дык это не дети были.

– А кто же?

– А карлики, лилипуты которые.

– ?!

– Ну да, мне вот тоже один мужик рассказал, что в одно время начали бабы рожать сплошных карликов. Так вот, их отнимали у них или они сами их в роддоме оставляли – и в дальние эти деревни отправляли. А теперь америкосы гонят, что мы все – алкаши, вплоть до детей…

– Да какие америкосы еще! Ты хоть одного живого америкоса-то видел?

– А ты?

– Я? Я-то видел, я на Красной площади в ГУМе грузчиком работал: там они все время шлялись.

– И че? (подозрительно спросил Петрович).

– Да ниче вроде – вежливые такие…

– Придуриваются (произнес Петрович убежденно). – Разведывают че-та. Просто так не приедут: на хрен им эта площадь сдалась?

Тут я вмешалась (мы вместе стояли, курили).

– Точно (говорю и подмигиваю Коляну). – Они за нашими карликами охотятся.

– А я че говорил? (торжествующе сказал Петрович). – Вон тебе и журналист говорит…

Колян растерялся:

– А зачем им наши карлики?

– А чтобы их спаивать и в нашу глубинку потом засылать!

– Погоди (сказал логичный Колян), – ты ж говорил, карликов из наших роддомов в глубинку отправляют?

– Да мало ли че я говорил! Откуда я знаю, че они с нашими карликами могут сделать? Сволочи они, вот и всё!

Петрович даже сплюнул на асфальт.

Тут во двор выползла консьержка Люба и говорит:

– Че ты тут расплевался, козел? Здесь культурные люди живут!

Петрович сказал подобострастно:

– Дык и я о том же: не чета этим америкосам…

Люба вдруг согласилась (хотя Петровича терпеть не может):

– Ага (говорит), – козлы… Одно слово – америкосы!

Мужское достоинство

– Ты НТВ смотришь? (спросила я Коляна)

– А че?

– А там будет программа «Мужское достоинство».

– Приборами, штоле, мериться будут? Кто с кем? Ты в жюри будешь, штоле?

– Колян!

– А че я? Петровича надо позвать, у него о-ого-го! Любого энтевешника за пояс заткнет!

Не надо ля-ля

Колян вот что однажды сочинил:

Не падайте на пол, поручик Голицын.

Корнет Оболенский, не надо ля-ля.

Скопцы и троцкисты

«Скопцов в СССР извели почти одновременно с троцкистами».

Эту фразу я вычитала у кого-то в комментариях на Фейсбуке, долго смеялась и процитировала Коляну.

Колян спросил:

– А скопцы – это кто? Кто копит – пока не придут троцкисты и не отнимут?

– Нет, это те, которые себя оскопляли.

– Эт самое, штоле, чикали?

– Ну да…

– Чтобы троцкистам не досталось? А троцкистам-то зачем лишнее?

– Вот Сталин и решил – чтобы не безобразничали, и тех и других ухайдакать.

– Ну, троцкисты понятно, а зачем ему эти, без яиц которые?

– Да так – садист.

Колян задумался.

Потом говорит:

– Да, странно как-то…

И пошел дальше, бормоча:

– И так у них прибора нету, на фиг они ему нужны-то?

Он потом все это таджикам и Петровичу пересказывает. И они с Петровичем ахают и охают, удивляются причудам нашей отечественной истории. Я как-нибудь с ними выпью, потом вам перескажу. Интересно же…

Об инфинитивах

Один топ-менеджер (русская водка) хотел сначала продавать эту свою водку с моими рассказами о Коляне: проект такой. Для увеличения продаж как бы.

А потом вдруг говорит:

– А нельзя ли его сделать поинтеллигентнее, Коляна вашего? Мат – это лишнее…

Я ему решила цитатой ответить и говорю:

– Лишнее (говорю), – гражданин начальник, это трипак, алименты и Уголовный кодекс.

Он поморщился:

– Вы (говорит), – сидели?

– Ага (говорю). – У Лотмана. Шаг вправо – расстрел. Сидеть надо было смирно. А иногда и стоять. Такие вот дела…

Он говорит:

– Это что за колония: у Лотмана?

– Это (говорю), – для филологов. Которые «ться» и «тся» не различают.

Он побледнел. Наверно, тоже не различает, как инфинитивы писать.

Проводил меня до двери. Бледный весь. Руки трясутся.

Напоследок говорит:

– Это сейчас тенденция такая: описывать свой тюремный опыт?

– Ага (говорю). – Причем издательства отдают предпочтение убийцам.

Он чуть не упал в обморок.

Я закрыла за собой дверь.

Раскас

Как-то в нашем дворе одна тетка (очень хорошая) спросила дворника Нурали, неужели он никогда не был в Ясной Поляне?

Я сказала, что тоже не была.

А Нурали сказал, что поляну за домом он вычистил, и она теперь ясная.

А Колян сказал, что там вроде какой-то дед жил.

А тетка сказала, что этот дед – Толстой.

А я сказала, что дед был не всегда дед.

А Нурали сказал:

– Ну, я пошел?

А Колян спросил:

– В Ясную Поляну?

А Нурали сказал, что он пока еще не дед и тетки его любят.

А тетка сказала, что Толстого тоже любили – в молодости.

А Колян сказал, что его и щас любят.

Самое интересное, что эту тетку зовут Софья Андреевна.

Такой вот «раскас».

Ромашки

Как-то дворник Нурали спросил меня, почему я «адынокая».

Я сказала:

– Не берут.

Колян сказал:

– Врет.

Нурали сказал:

– Порядка здесь нет, в Россия.

Колян сказал:

– Умная слишком.

Нурали сказал:

– Харашо, что умная, умный жена лучше, чем глупый.

Колян сказал:

– Потому и не берут.

Нурали сказал:

– Значит, мущина глупый.

Колян обрадовался и сказал:

– Дебилы тут все!

Нурали сказал:

– Так нехорошо говорить! Людей обзывать! Они нэ дыбылы, а просто не хотят женщина угождать.

Коляну стало стыдно, и он принес мне ромашки.

Такие дела.

Колян и Лермонтов

Видела Коляна.

Поздравила его с ДР Лермонтова.

– Сколько ему стукнуло-то? (спросил Колян, который был в запое).

– Двести (говорю).

Колян задумался.

Потом говорит:

– А сколько он прожил?

– 26 (говорю).

Колян говорит:

– А че так? Спился, штоле? Белочка доконала?

– Его же на дуэли убили, ты что, Колян?

– А, да! Забыл совсем! Ну если б не на дуэли, все равно спился бы…

– Наверняка (говорю).

– А че стрелялся-то? Выпивку не поделили? (Колян че-та совсем после запоя съехал).

– Неизвестно. Но вряд ли. Выпивки у него было сколько хошь. Не бедный был чел…

Колян всплеснул руками:

– Вот идиоты-то! Если выпивки сколько хошь, зачем стреляться-то? Из-за бабы, штоле?

– Первый канал предполагает, что да, из-за бабы.

– Ишь, интеллигенты! (сказал Колян сокрушенно). – Из-за бабы стреляться, когда выпивки навалом! Это ж надо!

Путевые заметки

Умом Россию…

Есть у меня и «изячные» рассказы об интеллигенции и «высоких чувствах» (хотя это не совсем мой формат, извините).

Даже как-то и неудобно писать такое, но во времена оны увлекся мной один мужчина: такой интеллигентный (ну, поинтеллигентнее все же одного дедушки, который в поездке с полки сверзился – рассказ о дедушке будет впереди).

Ну вот, интеллигентный, значит, переводчик с французского. Хороший переводчик, кстати. И, что для меня главное, стебок, остроумный человек: ибо, сами посудите, нормальный переводчик, интеллигент, не стебок, увлечется мною и моими идиотскими рассказами? То-то.

Ну, в общем, любовь-морковь, такие дела. Увлекся. Интеллигент. Мной. Как ни странно. И, увлекшись, уехал на время он во Францию – язык свой французский совершенствовать.

Уехал, а я жду сижу. У окна типа. А из Парижа этот переводчик решил поехать в Бельгию – посмотреть на соборы и пр. (я ж говорю, интеллигентный, хотя водку хлестать здоров тоже).

И вот едет он в свою таки Бельгию, а напротив него сидит в поезде француз такой, тоже как бы интеллигентный.

Ну, разговорились, то да се… Мой переводчик предложил французу коньяку – путь дальний, сидеть так просто скучно. Ну, коньяк, то да се, начали трепаться, языки развязались. Француз (мой переводчик потом хохотал и говорил – ну, прямо точно разговор Пьера Безухова с Рамбалем получился) вдруг начал откровенничать, какую-то лабуду стал нести, какую он интрижку завел где-то там, за границей (как раз в Польше, ну точно как тот Рамбаль).

И вот мой переводчик вдруг говорит этому Рамбалю (что ему не очень-то было свойственно): «Ах, какую я женщину встретил!»

Рамбаль говорит:

– Красивая, наверно?

– Да какое там! – говорит мой. – Так себе…

Рамбаль говорит:

– Ну, наверно, интеллектуальная?

Мой говорит:

– Да какое там! Дураковата, если честно… (сам он и вправду интеллектуал патентованный).

Рамбаль не унимается:

– Образованна, поди?

Мой опять:

– Ну уж это точно нет!

Рамбаль уже не знает, что и сказать, и говорит:

– Фигура? Изящество?

Мой говорит:

– Здоровенная баба! Не обхватишь!

Рамбаль уже трезвеет от ужаса:

– Но добра, наверно, колоссально, мать Тереза?

Мой говорит:

– Ага, добра, может так врезать!

– ?!

И вот тут Рамбаль этот, условный среднестатистический француз, интеллигент, преподаватель, читавший Толстого, говорит избитую фразу типа того, что, мол, русская душа – такие потемки, такие потемки…

И опечалился что-то.

Протрезвел.

Остаток пути, как пишут в женских романах низкого пошиба, прошел в гробовом молчании.

Кое-что о Бодрийяре

Давно дело было, когда я еще во ВГИКе училась, и ездила, чтобы сэкономить, домой в Алма-Ату на поезде – трое с половиной суток, между прочим.

Ну, вот.

Ехать было очень скучно: лето, жара, вонь. И почему-то все в том поезде, как Чаплин в одном своем фильме, ели арбузы от уха до уха, так что края арбузного ломтя в ушах торчали. И все это воняло, поезд страшный, как в двадцатых годах («грохочущих», хе-хе-хе). Едем, едем, конца-края не видно…

Заняться нечем, книжку, что взяла с собой, уже прочла. И вот, думаю, надо пойти помочь проводникам: чтобы размяться.

Сказано – сделано. Пошла напрашиваться. Они, правда, удивились, но и обрадовались, они уставали очень, дали мне даже какой-то синий халат свой, и я пошла чай разносить по вагону.

И вот там в одном купе сидит такой интеллигент, искусствовед из Москвы, на какую-то научную конференцию едет.

Мы с ним языками зацепились, то да се (говорили о Бодрийяре, тогда почему-то Бодрийяр в моду входил). Он поражен был и спрашивает меня: «Я, говорит, часто езжу в поездах, самолетов смерть как боюсь, и никогда не встречал проводницу, чтобы она Бодрийяра читала» (а тогда его и из интеллигентов мало кто читал, только-только в моду входить начал). Откуда, мол, у вас такая выучка, у проводницы?

А я ему говорю на голубом глазу: «А у нас в Казахстане без сдачи особого экзамена – философия там, литературоведение, киноведение – в проводницы не берут, такой закон».

Он был потрясен, все переспрашивал меня, мол, другие ему не показались такими образованными. Потом мы с ним виделись, много позже, и он мне рассказал, как облажался (он очень наивный): на обратном пути завел разговор про Лотмана с проводницей, та на него посмотрела как на идиота и чуть ли с поезда не ссадила – думала, псих…

Трансвестит

Как-то ехала я в поезде. Сосед по купе оказался фашист какой-то: все время ругался, всех ненавидит. Вот я и курила в тамбуре. А там ко мне стал клеиться пьяноватый дядька. Не агрессивный, правда. Но мне он сильно надоел. И я ему говорю (скорбно так):

– Не могу привыкнуть…

– К чему?

– К мужским ухаживаниям…

– Почему это? Вроде не девочка уже.

– В том-то и дело, что уже – девочка.

– ????

– Я только что после операции по изменению пола…

Думала, мужик от ужаса сбежит, а он, как в фильме «В джазе только девушки», вдруг говорит:

– А, ничо! У всех свои недостатки! (Правда, утром шел мимо меня и аж затрясся весь от ужаса – протрезвел и вспомнил.)

Кумысова, на выход!

Как-то у меня стырили кошелек. Всю наличность – вместе с мелочью. После чего в автобусе у меня была сцена античного накала.

– Нет у меня денег! Платить не буду посему! (сказала я кондукторше).

Кондукторша сказала (в Химках кондукторши ездят):

– А мне-то что! Выходите тады! Пешком идите!

– Семь километров? (спросила я).

Мрачный дед напротив сказал:

– Она че, Конюхов?

Кондукторша сказала:

– А хоть Кобылкин!

Я сказала:

– Лошадиная фамилия?

Дед вдруг говорит:

– У меня? Как вы догадались?

– Читаю по лицам (сказала я). – Неужели вы и правда – Овсов?

Дед (очевидно, не читавший Чехова) изменился в лице:

– Точно – Овсов.

Я говорю:

– Я тоже – Овсова. По мужу.

Дед говорит:

– А девичья?

– Кумысова (говорю).

Кондукторша, поняв, что ей не обломится, заорала:

– Кумысова, на выход!

Я говорю:

– Я теперь – Овсова.

Дед говорит:

– Давай я за родственницу заплачу.

Я говорю:

– Ни в коем случае! Овсовы-Кумысовы подачек не берут! Только если комбикормом!

Кондукторше надоело, и она, ворча, что вот сколько непорядочных ездют, отошла.

Тут-то мы и приехали.

Интерактивный хомяк

Ехала как-то на электричке.

Электричка переполнена, все едут хмурые, многие спят.

Заходит мужик – там много таких ходит, продают чепуху всякую.

Достает из сумки какого-то плюшевого зверька и говорит:

– Товарищи! Обратите внимание! Интерактивный хомяк! Разговаривает! Для детей и даже для взрослых! Если вам не с кем поговорить, вы можете поговорить с этим хомяком!

Потом вдруг утробным голосом говорит в ухо хомяку:

– Я – Хома, я хомяк Хома!

И хомяк вправду отвечает страшным скрипучим голосом китайской игрушки (с акцентом причем):

– Я хёма, я хёмяк хёма, я хёмяк хёма.

Мужик говорит всем:

– Вот видите! Его можно брать собой в гости и пугать гостей – шутить над ними, к примеру…

Бабка, сидящая рядом со мной, говорит:

– А можно так сделать: наговорить ему че-та на ухо, а потом он через какое-то время возьмет и это повторит? Хочу (говорит бабка, обращаясь к нам ко всем), – снохе его подсадить в комнату.

Мужик говорит:

– Нет, так нельзя. Этот хомяк повторяет сразу за вами: вы что-нибудь ему скажите и тут же бросьте в комнату снохе!

Бабка, выхватив хомяка из рук мужика, говорит Хоме на ухо:

– Чтоб тебе пусто было, тварь!

Хомяк говорит скрипуче и без выражения:

– Чтоб тебе пусто было, тварь.

Все хохочут, проснулся даже огромный храпящий мужик, а бабка деловито говорит:

– Сколько?

Продавец говорит:

– За двух скидка. Шестьсот рублей!

Бабка говорит:

– А зачем мне два-то? У меня одна сноха, второй сын еще не женат!

Продавец говорит:

– Так женится!

Бабка говорит:

– По хомяку на каждую сноху?

– Ну да!

Тут огромный мужик, который спал вначале, вдруг говорит:

– Давай двух, один мне, другой бабке. Я соседу в гараж подброшу. Скажу хомяку – говнюк ты, Коля, – и подброшу…

Продавец говорит бодро:

– Ну вот видите! И вам весело, и вашим друзьям! Отдал хомяков и опять занудел, пройдя дальше:

– Товарищи! Интерактивный хомяк! Разговаривает и откликается! Не только для детей, но и для взрослых.

– Для детей изрядного возраста (пробурчала я).

До Фомичевой доедем?

…Сижу себе в маршрутке.

Водитель – узбек, конечно.

Заходит какой-то хмырь и говорит:

– До Фомичевой доедем?

Звучит это так примерно, как будто у него зуб только что вырвали:

– Дафамычевайдаеим?

Узбек кивает, он просто не понял ничего, да и мало кто понял (кроме меня, у меня слух хороший, и я знаю, где Фомичева, не по дороге это).

Я с последнего места кричу хмырю:

– Нет! Сворачиваем мы!

Хмырь смотрит на меня тупо и злобно и говорит:

– А вам-то че? Не вмешивайтесь!

Ну, думаю, черт с тобой.

Парень-хипстер с умной книжкой на коленях, около меня сидел, ржет и говорит:

– Сейчас у него будет самое большое разочарование в его бедной на события жизни.

Я говорю:

– Это у нас с вами бедная жизнь: а у него, смотрите, какой фингал. Жизнь у него интересная!

Парень хохочет.

Тут маршрутка, как ей положено, сворачивает.

Хмырь орет на узбека:

– Ты че, мудак, штоле?

И тут вдруг парень-хипстер бесстрашно говорит:

– Сам ты мудак!

Хмырь остолбеневает и говорит:

– Я???

Парень кричит ему:

– Ты!

Хмырь говорит:

– А ну пойдем выйдем!

Тогда я говорю:

– Ну все, вы арестованы! (Хмырю.)

И показываю ему свое удостоверение правозащитника.

И говорю:

– Сегодня рейд. Арестовывают всех, кто произнес слово «мудак». За хулиганство. Тюрьмы, правда, переполнены, но я вам организую местечко. Я же правозащитник все-таки. Лефортово подойдет? Элитное место, между прочим! Я сама туда села бы с удовольствием. Но в женском отделении мест нету. Только по блату если.

Хмырь бледнеет и вдруг жалобно говорит:

– Мне бы до Фомичевой…

Узбек вдруг говорит:

– Беги!

И дверь открывает. Хмырь – наутек.

А все хохочут.

Так и доехали, смеясь.

Чай везу, дрова везу

Ехала как-то в маршрутке.

Рядом со мной сидели два забавных уголовника: один спал, другой бодрствовал.

Вдруг тот, что не спал, говорит:

– Ты, я гляжу, опытный шофер! (Шоферу-узбеку, который по телефону трепался, что, конечно, плохо.) Не дрова везешь, чай!

Узбек говорит:

– Какой чай? Не чай, людей везу!

Угол говорит:

– Вот и я о том же! Людей везешь, как чай, а дрова, как людей!

Узбек вконец запутался:

– Зачем такое говоришь? Чай возил, дрова возил – всё возил! Людей возил, которые с собой чай везут, и дрова везут: всех возил! В Бухаре! Людям чай был нужен и дрова тоже нужны, вот я их и везу – то за чаем, то за дровами!

Пассажиры заулыбались и даже этот, который в наколках, – тоже. Оказался не злой. Проснулся и другой, который спал, – в еще больших наколках.

Проснулся и говорит:

– Об чем срач? Какие дрова?

Я говорю:

– Щас всех высадят и дрова погрузят… А мы чай пойдем пить…

Угол вдруг галантно:

– Я с тобой с удовольствием чаю бы выпил!

– А че на ты? (спросила я его).

– А че – на вы? (спросил угол, впрочем, не агрессивно). – Когда водку – тогда на вы, а чай – только на ты! Маршрутка уже в лежку лежала.

А узбек все ворчал:

– Всё вожу – дрова, люди, чай… Все умею… (бормотал он до конца маршрута).

Капец

Еду как-то в маршрутке.

Рядом стоит девица: такая элегантная, красивая, столичная, хорошо одетая, интеллигентная с виду: ни дать ни взять Жан-Жак.

Тут ей звонит телефон и она говорит:

– Ой, привет! Вапще… ну ты даешь… вау! Это капец… Да ты что? Капец вапще… Какой-то капец, кароче… Да я сижу, такая, он нарисовывается, а я ему: ну вапще, капец какой-то!

И так раз сто: капец, капец, капец.

Тут я засыпаю под этот ее капец и просыпаюсь в маршрутке совершенно одна – ну и шофер за рулем.

Шофер-узбек мне говорит:

– Жэнщына, выхады, конечная, я по кругу щас пойду…

Я ему говорю:

– Всё? Капец?

Шофер говорит:

– Капец ушел щас, каждый день ездит и про капец говорит по телефону… А что это такое – капец? (говорит мне узбек-шофер).

– Мэр (говорю), – Химок. Капец Абрам Израилевич.

– Иврей? (говорит шофер).

– А то!

Он говорит:

– Наверно, умный… Раз иврей…

– И добрый (говорю). – Видите, про него даже в маршрутке говорят. Добрые дела его вспоминают.

Узбек вздохнул:

– Наш брыгадыр – злой.

– Я на него Капцу пожалуюсь. Он разберется.

– Спасибо (говорит шофер). – Только нэ говорите, что это я сказал.

– Ну да, а то вам капец.

И вышла.

Вот, думаю теперь, как Капцу (или Капецу) пожаловаться на брыгадыра.

Моя больница

Какой-то дед в маршрутке спрашивает шофера:

– До больницы довезете?

– До какой?

– До моей.

– А какая это – твоя, дед?

– Ну, до моей! Их че, много тут разве?

Шофер говорит:

– Пять целых.

– Целых не пять, они все разваливаются…

– Так тебе какую, дед? Может, госпиталь военный?

– Не, туда не надо, мне там чуть ногу не отрезали…

– А куда?

– Откуда я знаю?

– А зачем?

– Бабка послала…

– А зачем?

– Откуда я знаю!

– Так иди в любую…

– Ты в какую посоветуешь?

– В любую…

– Ну, давай в любую.

– Ну, выходи тогда (говорит шофер).

– Прям щас? (остолбенел бедный дед).

– Ага.

– Где любая-то?

– А через дорогу.

– А че мне там делать?

– Вот уж не знаю. В очереди посидишь, поговоришь с кем-нить… Всё не так скучно.

– Ну да, может, ты и прав. Пошел я.

– Ага, давай. Всего тебе.

Разговоры с таксистами (серия)

Ехала как-то ночью в такси.

Таксист говорит:

– Ненавижу америкосов.

Я была выпимши, спорить было лень, и потому я сказала:

– Ага.

– И европейцы сволочи (сказал таксист). – Ненавижу французов.

– Ага (сказала я, практически засыпая).

– Не говоря уже об этих евреях. Это вообще ужас, – не унимался таксист.

Тут я проснулась и говорю:

– А как вам ассирийцы, зулусы, караимы?

Он ко мне повернулся в изумлении и говорит:

– Ни разу не встречал таких.

Тут я говорю:

– А с французами каждый день тусите?

Он смутился-таки:

– Тоже ни разу не видел, только в кино…

– Наверно, и американца ни одного не видели и даже еврея?

– Нет, почему, (сказал он степенно). – Еврея одного знал.

– И?

– Хороший мужик, начальник нашей автоколонны был.

– А че тогда евреев ненавидите?

– Так он с виду хороший, а если копнуть?

– Зулусов тоже копать не рекомендуется (говорю я). – Могут всю автоколонну под откос пустить – в компании с караимами и ассирийцами.

Он говорит в ужасе:

– Да вы что?

– Были (говорю), – прецеденты. Где теракт – там ищи ассирийско-караимско-зулусский след.

– Вот не знал (говорит это клинический, извините, идиот). – Спасибо, что предупредили!

– Вы еще шумеров в такси не берите (сказала я). – Только кривичей или вятичей.

– А вы кто? (спросил он уже опасливо).

– Я? Зулус!

Ему как-то так не по себе стало.

– Но только наполовину (поспешила добавить я).

– А вторая половина?

– Караимская (сказала я, потупясь).

Тут-то мы и приехали.

Происки отца народов

Собралась как-то в театр.

Вот, наконец, думаю, блесну в своем новом платье.

А к нему нужны колготки.

А они порвались, пока я их натягивала.

Пришлось заменить платье на брюки.

А к брюкам уже туфли другие, новые – вдруг жать будут? Ну, в конце концов все-таки вышла из дому.

Ковыляю – туфли уж больно хороши. Терплю.

Смотрю – не успеваю.

Взяла такси.

А там, в Химках наших, – пробка.

Плюс таксист стал Сталина хвалить. Поругалась с таксистом. Таксист мне сказал:

– Раз вы не любите Россию, два счетчика.

– Это вы не любите Россию! (сказала я). – Полсчетчика.

– Интересно (сказал таксист), – а какая пьеса, куда вы опаздываете?

– «Батум» (говорю).

– Эт че?

– Про молодого Сталина.

– Ладно (говорит), – тогда один счетчик.

И тут мы въехали в такую пробку, что уже ничего бы не спасло. Даже молодой Сталин или даже престарелый Сталин. А та девушка, которая меня по контрамарке на дефицитный спектакль хотела взять, подумала, что я тово… Она меня никогда не видела, я вместо нашей с ней общей подруги должна была на спектакль пойти: но зато я ей успела по телефону эту байку про Сталина рассказать.

Мама говорит:

– Она, наверно, подумала, что у тебя по дороге приступ с пеной изо рта случился. И таксист тебя прямиком в больницу. Для дураков…

В общем, в театр-то я так и не попала… Не иначе, как происки отца народов. Точно вам говорю.

Американские частушки

Собралась к друзьям в Америку.

В посольстве США в окошечке такой типичный американистый мэн меня спрашивает:

– Цель поездки?

– В гости еду.

– К кому?

– Она – генетик, он – историк, политолог.

– Гуд. А вы?

– Журналист типа.

– Типа или журналист?

– Типа журналист.

– В каком смысле?

– Ну, рассказы всякие пишу.

– Но там – знаете вы об этом? – вы не имеете права заниматься журналистикой.

– Хорошо. Тем более мои рассказы там никто не поймет.

– Почему это?

– Ну они… такие… о российской жизни, в общем.

– Как у Горького? (Образованный попался!)

– Ну типа… У меня тоже про босяков всяких.

– Простите?

– Ну, народная такая жизнь типа.

– Частушки? Фолк?

– Ну, не совсем…

– Но там нельзя и частушки публиковать.

– Не, не буду. Дождусь приезда. По приезде и опубликую.

– Американские впечатления?

– Ага. Американские частушки типа.

– Гуд. На три года вам даем визу.

– Ура! Напишу много частушек.

– А вы с юмором.

– Вы тоже.

– Спасибо (говорю).

…А говорят, они вредные. Что шутить нельзя. Можно, всё можно! Главное, частушки на английском не писать, и всё.

Теплоход «Пушкин»

…Плыли мы как-то по Волге (газета, где я служила тогда, за хорошее поведение наградила путевкой, что уже смешно).

Помимо этого, там еще много чего было смешного, но самым смешным был на этом теплоходе массовик – такой уж затейник, не приведи господи.

Ни на минуту не умолкал и по матюгальнику все время рапортовал радостным таким, поставленным голосом:

– Наш пароход называется «Александр Сергеевич Пушкин». Александр Сергеич был убит на дуэли выстрелом в живот. Сильно мучился, да так, что глаз у него выскочил. Поэта погубила светская чернь и всякие там сплетни, потому что жена у него была красавица… Внимание! К нам приближается пароход «Михаил Лермонтов»! Михаил Лермонтов тоже был убит на дуэли выстрелом Мартынова. Тут же пошел проливной дождь: как будто небеса сожалели о поэте… По одной версии, великий поэт долго лежал под дождем, смертельно раненный, по другой – умер сразу. Бабушка поэта ослепла от слез, убийца же, Мартынов этот, ликовал. Это был ужас, товарищи…

Через пять минут:

– Только что мы разминулись с пароходом «Александр Сергеевич Грибоедов»! Александр Сергеевич Грибоедов был зверски зарезан персами… На теле великого драматурга было обнаружено более двадцати колото-резаных ран…

Ну и так далее, не умолкая.

И вот тут к нему подошла пожилая женщина и говорит:

– Вы понимаете, у меня ребенок, 10 лет ему, я его учу нашей литературе, а вы тут такие ужасы рассказываете…

Массовик говорит:

– Ничё не ужасы, я по методичке читаю, а методичка одобрена Минкультом совместно с российским пароходством – все это правда было…

Тетка говорит:

– А вы не могли бы не про смерть их, а, к примеру стихи читать?

Массовик, ни слова не говоря, хватает опять матюгальник и как заорет:

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный!

Тетка (правда, поморщившись):

– Вот так-то лучше!

А массовик ей (мрачно):

– Но я все равно не могу отклониться от методички. Сейчас проедем Углич, и опять надо по инструкции говорить. А там еще может пароход «Есенин» встретиться и «Маяковский» – а у них же у всех смерть была трагическая…

Президент Таджикии

Все, как правило, сидят в метро с телефонами. Играют в какие-то игры или эсэмэски шлют. Но кое-кто читает книги.

Как-то видела я в метро такую картину: сидит хорошенькая девочка и читает толстую книгу. А рядом с ней – парень, простонародного типа, слегка под газом, на вид гопник, но при этом не агрессивный. И ему (я вижу) страсть как хочется с девушкой этой познакомиться. Он достает из широких штанин довольно приличный телефон. Чувствуется, что он хочет поразить симпатичную девочку: у нее какая-то там затрепанная книга, а у него – дорогой гаджет.

Но девочка – ноль внимания.

Тогда этот бедняга не выдерживает и говорит ей вкрадчиво:

– Че читаем?

Девочка молча захлопывает книгу: Салман Рушди.

Парень говорит:

– Это воспоминания президента Туркмении? (!!!!!)

Девочка смотрит на него с презрением и говорит лаконично:

– Нет.

Парень говорит:

– Таджикии? (???)

– Нет.

Я не выдерживаю и говорю:

– Это руководство, как бомбы делать. Написал один известный боевик чеченский: Салман.

Девчушка смеется, бедный парень отшатывается от нее, выходит из вагона обалдевший. Девушка говорит мне лаконично:

– Спасибо.

А я ей, интимно наклонясь, шепчу:

– Ну как? Будем взрывать?

Тогда она уже отшатывается, смотрит на меня в ужасе и выходит из вагона.

Дед и поезд

Поехала как-то в провинцию. На поезде. Подруга говорит: купе не бери, изнасилуют (?!).

И не смейся, говорит, там всех насилуют, поезд плохой, страшный, из Москвы едут на нем наши рабочие, пьют по-черному, могут даже и тебя изнасиловать, ты не думай, что тока двадцатилетних, не надейся. Потом посмотрела пристально (она у меня строгая, учительница из провинции, педагог) и говорит шутейно: ты думаешь, если че, насиловать красавец какой будет? И не насиловать, а изящно домогаться? Стихи читать? Нет!!! Страшный алкаш, не отделаешься!

– Так че мне делать (говорю).

– Бери плацкарт (говорит).

Взяла плацкарт. Только вошла: все уже сидят и принимают, за полчаса до отхода поезда. А мое место боковое вдоль поезда. В соседнем отсеке сидит некто, пьяный уже в хлам, и мне говорит:

– А ну иди сюда! Спирт пить будешь (без вопросительной интонации причем).

Я головою мотаю – типа не пью спирта-то.

Некто говорит:

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, москвичка, штоле? Так ведь ненастоящая, черномазая! Иди! Спирт будешь пить, я те говорю!

Я испугалась. Думаю, во попала, и стала уговаривать дедушку из своего отсека со мной посидеть на боковом месте. Посидим (говорю), – я сейчас за бутылкой сгоняю: чтоб тот видел, что у меня «кавалер», и отстал. Расчет был верный: тот таки отстал.

Сидим, пьем по чуть-чуть с дедом. Я деду говорю: спасибо, защитили. А дед, хоть и старый, постепенно глазом масленеет (ну, у нас в России не умеют считывать, ха, «культурные коды» – я ж просто, по-человечески, чтоб от того лихого парубка отделаться).

В общем, дед завел шарманку: ах, какая женщина! (Ну, для его семидесяти, конечно, я, наверно, просто мечта.)

Тут ночь наступила непроглядная, все стали спать укладываться и дед мой полез но вторую полку. А я – снизу, стало быть.

Спим все. Даже тот лихой парубок наконец угомонился: храпит, как труба иерихонская.

Но дед что-то, оказывается, задумал и со второй полки потянулся рукой ко мне вниз, но не рассчитал и сверзился прямо об пол. А там узко, еще немного, еще чуть-чуть и виском, убился бы.

Страшный грохот.

Поднялся переполох, пришел милиционер, тоже строгий и говорит:

– Таааак! Кто деда поил?

Я говорю:

– Ну, я…

Мент говорит:

– Пройдемте!!!

Тут вдруг весь вагон зашевелился, все кричат:

– Не виноватая она! Вон тот виноват! (Про парубка.) Его вяжите!

Мент говорит:

– А в чем тот-то виноват, не он же деда с полки сковырнул?

– А он (все говорят) к ей приставал, а она тогда деда начала поить…

Милиционер строго говорит всем:

– Малчать! Ваши документы! Проверил у деда документы и говорит:

– Куда направляетесь?

Дед говорит:

– Мать хоронить…

Мент подумал-подумал и говорит философски: мать едет хоронить, наверно, расстроен, вот и с полки упал…

Рассказы об Оле

Метафизическое апостериори

Есть у меня прекрасная подруга Оля. Большая личность. И я порой пишу о ней рассказы.

Так вот, стоит как-то, значит, Оля в своем дворе и беседует с одной противной теткой: муж у той – номенклатура какая-то и пр. Тетка – в летах и в собольей шубе до полу. Тут выходит из подъезда татарка-дворничиха. Оля к ней приветливо так оборачивается и спрашивает:

– Ну что, Халида? Как дела, как дети? Давно мы с тобой не виделись (и прямо сияет вся, любит она Халиду, у той пятеро детишек, и женщина она прекрасная).

Номенклатура важно отплывает, раздраженная, что ее «светский» разговор (о какой-то ерунде, как Оля говорит, типа евроремонта) прервался, выходит со двора в арку. Халиде едва кивает, надменно так.

Оля, поговорив с Халидой, выходит – та, как оказалось, ждет ее на улице.

И говорит – высокомерно, чванливо так:

– О чем можно разговаривать так долго с дворничихой?

Оля вдруг тоже делает надменное лицо и говорит:

– Вы не поймете.

– ?!

– О метафизическом апостериори – это, боюсь, сложно для вас будет.

Номенклатура (рассказывает Оля) так и застыла с открытым ртом.

О позитиве

Как-то праздновали мы Олин день рождения.

Оля крикнула, выпив полбутылки:

– Про политику не будем! Все-таки мой день рождения! О чем-нибудь хорошем поговорим! Весна-любофф!

И, зная мою политическую озабоченность, просительно заглянула мне в глаза:

– Правда же?

– Не будем! (сказала я). – Перерыв.

Через 15 минут Оля сказала (выпив еще полбутылки):

– Пытки в НКВД были настолько изощренными, что палачи Средневековья позавидовали бы…

Две милые девушки, которых она пригласила, вздрогнули.

– Оля имеет в виду, что не давали опохмеляться (поспешно сказала я).

– Какой ужас (сказала одна из девушек, Оля в это время отлучилась). – Я с похмелья не человек.

– Причем водку давали отменную, плюс селедка – продукты тогда были натуральные… (сказала я).

Тут Оля вернулась:

– Вы о чем?

– О селедке (сказала я осторожно).

– Которой кормили выселяемых в теплушках для скота, не давая воды? (спросила Оля).

Девушка опять побледнела.

– Да нет! (сказала я, подмигнув). – Это анекдот такой, про селедку. Вуди Аллен рассказывал…

Тут девушки побежали в туалет.

Я, посмотрев на Олю, выразительно покрутила пальцем у виска.

Оля послушалась: всего еще пару раз сбилась на пытки и беспредел, но я ее ловко перебивала.

В общем, хорошо посидели.

Шли потом, песни пели.

Красивый таксист-кавказец даже вышел из своей машины и подпел:

– Сулико ты моя, Сулико…

Беременная бабушка

Рассказала как-то Оле по телефону историю, как бабушка-казашка лежала с нами в больнице (в Алма-Ате еще дело было) и беспрерывно плакала.

«Бабушке» было всего-то, по нашим меркам, под пятьдесят, двенадцать детей, крестьянка, выглядела на семьдесят.

Плакала же она потому, что была беременная. Тринадцатым.

Дети, взрослые уже, ходили к ней и со мной в курилке хихикали: оказалось, что она плачет от «позора», что залетела в столь пожилом возрасте: мол, теперь дети узнают, что они со стариком «побаловались». (Выяснилось, что оба тщательно скрывали от всех свои интимные отношения.)

Старик тоже приходил и мрачно сидел у нее на койке: смотрел на нее, как на «шлюху» – мол, опозорила ты нас всех.

Смешно, по-моему.

Но дальше еще смешнее: рассказываю Оле.

Оля говорит:

– А че она плачет-то? Не от него, что ли, залетела?

Я начинаю придуриваться:

– Ну да, от молодого любовника.

Оля говорит:

– Вот молодец! В соку женщина, наверно (Оля половину из моих рассказок не слышит, все с детьми в эфире переругивается, сто дел делает одновременно, типа обед еще варит, а потом говорит что-то свое).

– Еще в каком соку! (говорю). – Роскошная женщина.

– А кто любовник-то?

– А (говорю), – молодой какой-то, красавец в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт.

Оля говорит:

– Пушкинист, что ли?

– Неокантианец (говорю). – Философ. Немец. Кудри светлые до плеч и вообще. Белокурая бестия, короче…

– А дед что? Казахский дед который?

– А ничего. Смирился. Говорит, как у Чернышевского, дорогу уступит кантианцу или там, не знаю, неокантианцу, я не разобрала точно.

– А дед что, тоже продвинутый?

– Типа тюрколог дед. Или неотюрколог, не разобрала точно.

– Потрясающе (говорит Оля). – Романтично. Любовь не спрашивает (завела Оля свою шарманку) ни возраста, ни границ, ни ПОЛА (говорит Оля, слегка зарапортовавшись).

– Ну да (говорю я). – Он ее полюбил, несмотря на половые различия между ними.

Тут Оля, окончательно сбагрив детей на улицу погулять, вдруг просыпается:

– ЧТО????

Долго хохочет, аж визжит, а потом вдруг говорит печально:

– А я-то поначалу поверила…

Два мира, два Шапиро.

Лишь бы человек был хороший

Как-то, собираясь на вручение «Белого Слона», нашей кинокритической премии, посмотрела я на себя со стороны и расстроилась.

– Ужас (говорю Оле), – жиртрест-комбинат…

А Оля (из педагогических целей, она так хитрит) говорит:

– Так что, завтра не пойдем на «Белого Слона» – раз ты стесняешься в таком виде идти?

«Ну (думаю) ничего себе… Какая бы я ни была, все же не такая уж страшная, чтоб по улицам стесняться ходить. Дай, думаю, проверю Олю».

И говорю:

– Может, это ты со мной стесняешься идти?

А Оля и говорит:

– Я? Да я хоть со Змей Горынычем пойду, лишь бы человек был хороший!

– А че, Змей Горыныч – разве человек?

– Может, стал бы (говорит мечтательно Оля). Если бы его кто-нибудь полюбил бы…

– Кто? Кикимора?

– Да хоть бы и Кикимора! Может, Кикимора – тоже хороший человек! В душе…

– Духовный? Воцерковленный? Верующий?

Оля говорит раздумчиво:

– Все бывает… Вот была же сказка – собралась компания – жирафенок, слоненок и ослик. И к ним паук прибился. И все его боялись, что он такой страшный. А ослик заплакал от жалости к пауку, и паук превратился в бабочку. Тут все и сели…

– Раз тебе главное, чтобы человек был хороший, я еще завтра к себе подушку привяжу – чтоб уж совсем…

Оля говорит:

– Да хоть в ростовой кукле иди – Горыныча! Мне-то что?

– А если не пустят в Дом кино Горыныча-то? Хвост в дверь не пролезет, к примеру? Охрана набежит, милиция… Настроение испортят…

– Ну да, все же видят внешнее – внутреннюю красоту-то не видят (говорит Оля задумчиво).

– Внутренняя – это которая внутри ростовой куклы? (спросила я).

– Внутренняя – это которая внутри души.

Писатели и проститутки

Сидели мы как-то втроем – я, Оля и Саша, молодой начинающий писатель.

– Все русские писатели ходили к проституткам (сказала Оля с каким-то даже надрывом).

– И правильно делали (сказала я). – Че дома сидеть? Вечером? Тем более тогда телика не было…

– Ты не понимаешь (сказала Оля). – Хотя ты отчасти уже писатель.

– Но не русский (сказала я). Вот схожу к проститутке – и стану русским писателем.

– Не станешь (сказала Оля серьезно). – Для них это был переворот в голове, а для тебя – тема для очередной байки.

– А почему в голове? (спросила я).

Оля сказала:

– Да ну тебя! Не чувствуешь ты русскую душу!

– Не-а (сказала я). – Вот схожу к проститутке…

Тут Саша говорит:

– А проститутка – это обязательно?

Оля сказала:

– В том-то и дело, что нет! Вот Пришвин взял и сбежал от проститутки!

– Уступил ее Чехову? (спросила я).

– И вот вам результат (сказал Саша). – Где Пришвин, а где Чехов?

– Остался бы, стал бы Чеховым (сказала я).

– А Чехов просто байки бы травил (сказал Саша).

– Подписываясь Пришвиным (сказала я). – Надо было им втроем писать – Чехову, Пришвину и проститутке.

– Получился бы Прилепин (сказал Саша).

– Видно, они его предвидели, Прилепина (сказала Оля).

– Наверно, потому Пришвин от проститутки этой и сбежал, что ему почудилось, что это Прилепин.

– Хотя Прилепин (сказал Саша), – очень старался, чтобы ни Пришвин, ни Бунин, ни Толстой не поняли бы ничего: долго красился, чулки красивые купил…

Тут зашла мама и сказала:

– Это тот Прилепин, который енотов раздает? (Я как-то писала, что мне с моей небольшой популярностью удалось раздать всего-то котят, а вот Прилепин мог бы даже и брошенных енотов, если что, пристроить.)

– Ага. Причем – проституткам.

Мама услышала неприятное слово, налила себе чаю и смылась.

А Оля сказала, что мы дураки.

Стихи к 8 Марта

Была Оля как-то на вручении одной литпремии.

– Вручили (рассказала Оля) каким-то дедушкам, которых никто не читал и не знает.

– Может, они вообще ничего не пишут? (Начала я издеваться.)

Оля не поняла:

– А может, и так. Во всяком случае, никто их никогда не читал и даже в глаза не видел…

– Ха-ха-ха!

– Что ты смеешься? Ну, может, они что-то пишут?

– Ой, не могу! Может, пишут, а может, и не пишут!

Оля на полном серьезе:

– Ну, там одному из них надо было долг отдавать, он кредитов понабрал…

– Ой, не могу! Кредитов! Но он точно – поэт?

– Ну, в каком-то смысле, наверно, поэт…

– В широком? Или в том смысле, что стихи для бухгалтерии пишет к 8 Марта?

Оля опять на полном серьезе:

– Вот как раз к 8 Марта он не смог зарифмовать: с ним одна женщина работала, мне рассказывала. (!!!) Но дело даже не в этом: ужас в том, что в конце церемонии, на фуршете, эти дедушки сильно подрались: один, который для бухгалтерии пытался писать, набил морду другому: потому что он вторую премию получил, а тот, другой, – первую.

– А тот, кто первую – он умеет к 8 Марта?

– Вот разве что к Восьмому и умеет…

Щас нальют

– В другой раз (рассказала Оля) голосовали, даже не читая, по постерам книг претендующих. Один мой приятель, бородатый, проголосовал за неизвестного ему поэта, а тот не то чтобы не поэт, а даже и не графоман, не капитан Лебядкин…

– И? Зачем он за него тогда проголосовал?

– А, говорит, у него борода и у меня борода – возьму и проголосую!

– Понятно.

– Другой тоже проголосовал потому, что на фото претендентка была похожа на его умершую жену. А третий вообще просто пожалел претендента-алкаша. Он сам был алкаш и говорит: «Ему на пропой надо, кто его поймет так, как я?»

– Ха-ха-ха!

– Ну, так и было! Потом этому алкашу дали «урну» для голосования, стеклянную большую такую, вроде рюмки огромной или типа вазы, и он говорит: «Во! Началось! Я ж говорил: щас нальют!» Ему говорят, что это для голосования, бросай сюда свой билет! А он говорит: «А потом, когда от билетов освободят рюмку, нальют?»

– Ну и чем кончилось? Драка была?

– Не особо… Этот алкаш заглянувшего на премию депутата, правда, обматерил, всё орал, что он, как в «Скверном анекдоте», пожаловал сюда, чтобы над бедностью нашей посмеяться и воцариться…

– А депутат?

– А депутат ничего не понял и говорит: какой еще скверный анекдот? Вот я знаю такой анекдот… И давай травить анекдоты про тещу…

Идиот

Пошли мы как-то с Олей в кафе «Му-Му» и встретили там одного талантливого режиссера, который теперь работает в этом «Му-Му»… курьером.

Ну, не везет ему – и уже долгое время…

Ну, поели в «Му-му», а выпить решили пойти в «То да Сё» (там, кстати, наливают две порции по цене одной).

Напились.

А в этом «То да Сё» страшно тесно (хотя уютно), то есть все друг у друга на головах: близость страшная, плечом к плечу сидят.

Сначала прямо над нами на возвышении зависал парень-араб, который жутко удивился: мы сильно кричали. Думал, наверно, подеремся: было видно, что ему страшно хотелось узнать, о чем мы так кричим. Но по-русски он не понимает…

Потом за стол этого араба сели две молоденькие девочки, одна другой говорит:

– Смотри, какое у меня седня селфи! С новым лаком!

Тут Оля как заорет (уже пьяная):

– Не для того она деньги жгла!

Девочка шепотом (я слышу всё) говорит своей подружке:

– Все время кричат про какую-то бабу, которая сожгла деньги в камине…

Вторая говорит:

– Наверно, перед проверкой – чтоб не посадили…

Оля опять кричит:

– Всех унизила, но не только! Сто тысяч! А Ганя – хлоп в обморок!

Девица шепчет:

– Сто тыщ – да… Жаль… Но все же не такие деньги, чтоб в обморок: я вот потеряла однажды 20 тыщ, так ниче… Хотя обидно было, конечно!

– Это гордыня (мрачно сказал наш друг). – Чистая гордыня.

– Не только! (закричала Оля). – Там многое сходится, в этой сцене: сама пошла по миру, на самое дно пошла, с бандитом, а деньги – ей было наплевать на них!

Девица опять шепчет:

– Как это наплевать: если с бандитом, то на деньги ей не наплевать… А сожгла там ерунду какую-то – понты!

Наш приятель мрачно говорит:

– Ну и че хорошего? Зарезал он ее таки!

Девица опять шепотом говорит:

– Значит, гуляла! Просто так бы не зарезал… Может, чечен был?

Вторая говорит:

– Тсс… Дай послушаем: интересно же, че он ее зарезал-таки…

Я говорю:

– Она, помните, еще говорит: спасибо, князь, впервые человека вижу! Но не осталась с ним…

Приятель говорит:

– Так он же был не в себе… Ребенок такой, ангел почти…

– Э! (говорю я). – Не такой уж и ангел! Таинственный персонаж, вроде как святой, а с его появлением все разрушилось: ее зарезали, Рогожина на каторгу, сам он, князь, чуть не умер от ужаса…

Девица говорит:

– А, так они про фильм какой-то… Князья там и прочее. Неинтересно… Ну, так че ты мне говорила: выложила в инстаграмм новые фотки с новым лаком? Покажи!

Великий лектор

Как-то звонит мне Оля.

Я говорю:

– Ты вот ругаешься, что я в соцсетях много сижу.

– Ну да, нечего там делать.

– Ну вот я исправляюсь. На лекцию собралась! Пойдем вместе? (И называю имя одного лектора известного.)

– Отлично! Молодец! Иди! Наконец-то! Он – гений!

– А ты пойдешь со мной?

– Нет… Ты понимаешь, я его знаю хорошо… Он лекции читает когда, бормочет, ничего не слышно… Потом он выпивает часто и, когда пьяный, ахинею несет…

– ?!

– А ты, если пойдешь, сядь подальше: а то начнешь ржать, он может тебя и огреть чем-нибудь – подбежит и огреет.

– Ха-ха-ха-ха! Может, не ходить?

– Нет, ты иди, главное, чтоб он трезвый был!

Правда, когда он трезвый, он сильно нудит, зато не ударит…

– Пьяный ударит, трезвый – нудный… Зачем тогда идти?

– Да, лучше не иди! Ну его! Лучше мы с ним выпьем в более приватной обстановке – втроем, я тебя познакомлю. Правда, в приватной он точно тебя огреет… Или в крайнем случае обматерит… Точно поссоритесь… Лучше я тебе ссылку отправлю на его статьи…

– Интересные?

– Да как тебе сказать… Нудновато…

– Ты ж говоришь, он гений?

– Ну, да, умный человек. Нет, ты иди, иди – вдруг не ударит, и будет трезвый, и будет читать хорошо? Хотя вряд ли… Таких совпадений у него не бывает.

Блат на кладбище

…Было у меня как-то «похоронное» настроение.

И тут Оля позвонила.

– Вот помру я (сказала я), – кто меня похоронит?

– Я (сказала Оля уверенным звонким голосом).

– Я ж не христианка, где ты муллу найдешь?

Оля вдруг радостно:

– Знаю я отличнейшего муллу! Прекрасно Коран над мертвыми читает! Заслушаешься! Можно заранее договориться, у него очередь всегда… У него и блат на мусульманском кладбище есть…

Тут Оля поняла, что что-то не то сморозила и говорит:

– Свят, свят, свят! Потом договорюсь, пока еще рано. Да и сейчас дел много, умирать не время!

Анализ подсознательно-чувственных обертонов

Как-то звонит Оля и говорит:

– Где была? Я тебе звонила, никто не подходил.

– Да (говорю), – ходила тут в магазин дальний. Коляна встретила, зацепились языками. Еще Рахматулло подвалил, наш дворник, болтали стояли…

– О чем?

– Ну, так, по мелочи.

– Просвещала?

– Скорее они меня.

Оля не поняла (она иногда демократична до пародийности).

– Как просвещали?

– Рахматулло (говорю), – интересно рассказывал об анализе подсознательно-чувственных обертонов в ранних фильмах Эрнста Любича…

Оля (нисколько не сомневаясь):

– Молодец! Узбекский интеллектуал, наверно? А тут – дворником?

– Ну типа.

Оля (опять):

– А Колян-то понял хоть что-нибудь?

Я говорю:

– Обижаешь! Недемократично! Ты ж сама говоришь, что надо со всеми на равных!

Оля (быстро, смущаясь):

– Да, да, конечно! Извини ради бога! Я не в том смысле!

Мама услышала и говорит:

– Че ты над Олей опять издеваешься?

Оля говорит громко:

– Теть Нель, она сейчас еще и опозорит меня, всем это напишет!

И хохочет.

Добродушная она. Другая бы обиделась. Один мой приятель-интеллектуал (я писала как-то об этом) который, будучи пьян, спросил соседа-дальнобойщика, знает ли тот, что ранние теологи писали на латыни, а потом, когда я всем это, потешаясь, рассказывала, обиделся. Мол, нечего из меня дурака делать…

О коте Марсике

Коты-интеллектуалы

– Я читала, что кошки знают триста слов (сказала мама).

– Это многовато (ответила я).

– Для тебя многовато, а для Марсика – как раз впору.

– Ты думаешь, я знаю меньше слов, чем он?

– Уверена в этом.

– Он не знает длинных слов!

– Например?

– Например, гомосексуализм.

– А ему и не нужно знать таких слов: у него нормальная традиционная ориентация.

– У меня тоже. Но слово я знаю.

– Все, что не касается его лично, он не знает.

– Он что, обыватель?

– Не совсем. Но и не оппозиционер.

– Нечто среднее?

– Просто очень умен. Умел бы писать, ему бы в голову не пришло собачиться с идиотами в соцсетях, как ты иногда делаешь. Причем делаешь это при помощи примерно двухсот слов. Даже не трехсот.

– Как кот может собачиться?

– Вот он и не собачится!

Во время этого разговора кот проснулся, посмотрел на меня с презрением, потом пересел к маме на колени и замурлыкал.

Марсик и Сталин

Когда по телику показывали сериал про Любовь Орлову, мама поначалу не особо реагировала.

Пока, стало быть, не началась тема репрессий.

Тут мама сразу уставилась в телик.

Я решила ей кое-что рассказать.

– Помнишь (говорю), – у нас как-то в гостях была такая красивая женщина?

– Любовь Орлова?

– Почти. Анна Берсенева, которая этот сценарий написала.

– И?

– Она страшно боялась, что на канале все перепишут и Сталин будет в результате няша.

Мама вскочила с кресла (что ей не свойственно в принципе) и закричала не своим голосом:

– Сталин – няша?! Мерзавец он, а не няша! Няша – наш Марсик!

– Я попрошу, пусть Анна Берсенева следующий сценарий напишет про нашего кота.

Мама посмотрела на меня внимательно:

– Ты же говоришь, они могут все переписать и переделать. И тогда уже не Берсенева будет трястись от страха, что исказили образ Сталина, а я – что исказили образ Марсика.

– Да уж, они на все способны. Напишет Берсенева, к примеру, сценарий, «Марсик и Сталин», а они возьмут и…

– Переставят местами и получится – «Сталин и Марсик», то бишь Сталин – на первом месте?

– Можешь не сомневаться, так они и сделают.

Мама сказала величественно:

– Я не дам прав на использование образа Марсика – даже такой красивой и талантливой, как Анна Берсенева.

Фамилия Марсика

Позвонила в ветеринарку.

Меня спросили:

– Как зовут кота?

– Марсик.

– Как ваша фамилия?

– Тасбулатова (говорю). – Он на моей фамилии.

– Сколько лет?

Я сказала, сколько мне лет.

– Столько не живут (ответили мне не слишком любезно).

– Кто? Коты или люди?

– И те и другие.

Национальность Марсика

Кто-то написал в соцсетях, что один мужик предпочел трех кошек двум любовницам. (Кошек оставил, а любовниц разогнал, вместе с женой причем.) Все стали думать: что лучше – три кошки или две любовницы?

Или две кошки и одна любовница?

Кто-то, особо мужественный и решительный, соглашался на двух любовниц, двух жен и четырех кошек.

Иные пошли еще дальше: к этому нехилому набору согласились еще и на собаку (даже двух).

На что мама сказала, что Марсик не потерпит в доме не только хотя бы еще одну кошку или тем паче собаку, но и любовника. Даже одного.

– Чьего любовника – моего или своего? (спросила я).

Мама посмотрела на меня сурово:

– У него нормальная ориентация.

– Сейчас уже нормой считается и другая ориентация…

– Где?

– В Европе.

– Но Марсик же – русский (сказала вдруг мама).

Беседы с ветеринаром

Когда наш кот, подразнив меня видом якобы наполовину уже проглоченной синтетической ленточки (потом он ее за диваном выплюнул, гад, а я в отчаянии всем надоедала – мол, что делать?), я вызвала врача.

Пришел солидный молодой человек, огромный такой, очень серьезный.

Прощупав Марсика, сел выписывать лекарства, режим питания и прочее. Выписав рецепты и рекомендации, врач собрался было уходить.

Но не тут-то было.

Моя мама, в принципе человек с юмором, как вы знаете, теряет этот самый юмор, когда дело касается Марсика: ей почему-то кажется, что все часами должны слушать о его жизни, пристрастиях, вкусах, приоритетах и пр.

И когда я ей говорю, что, мол, кому на фиг сдался наш кот, она поражается: как это на фиг? Это же самое интересное в жизни!

Вот и в тот ночной визит, мама уселась и стала говорить врачу:

– Я вот все беспокоюсь, не скучно ли ему? Как вы думаете? В его жизни мало разнообразия, увлечений, друзей… Друзей у него практически нет. Как-то он хотел познакомиться с соседом…

Врач спросил:

– С соседом-человеком?

– Нет, – сказала мама, – с соседом-котом. Но сосед-кот оказался недружественным котом. Как же его зовут, соседа-кота? Диля, ты не помнишь?

– Соседа-кота зовут Арни (сказала я). – Полностью – Арнольд.

– В честь Шварценеггера? (спросил полусонный врач, чтобы что-нибудь сказать. Было три часа ночи, врачу хотелось домой, но мама не унималась).

– Как вы думаете, как нам разнообразить его жизнь? (робко глядя в глаза полусонному врачу, спросила мама).

Врач уже не знал, куда ему деваться, а я сказала:

– Может, ему что-то иногда читать вслух? А то пока сам научится…

Мама сказала совершенно серьезно:

– А я читаю ему иногда! Швейка читаю – по абзацу. Исаака Башевиса Зингера ему читала – рассказ о тоскующей телке.

Врач уже смотрел на нас с ужасом. У него вдруг вырвалось:

– Многие с ума сходят из-за этих котов. Ну… (он помялся, чтобы нас не обидеть). Я не вас имею в виду – вы в норме относительной… Пока по крайней мере (вырвалось у врача). А вот одна старушка – она все время меня вызывала просто так, чтобы поговорить о своем Барсике. Я не против, она же платит, но уж больно долго о нем говорит. Один раз я заснул, пока она говорила о своем Барсике. Проснулся: а Барсик сидит у меня на коленях, а бабушка стол накрывает – чтобы чай с пирогами пить.

Мама засмеялась:

– Как хорошо! Барсик на коленях, пироги…

– Ну, это да (откликнулся врач). – А то я раньше свиней лечил, так с ними не потискаешься. Как, собственно, и с лошадьми… А один мой однокурсник вообще на тяжелой работе – однажды так ему пришлось крокодилу зуб вырывать.

– Своему крокодилу? (спросила мама).

– Нет (сказал врач). – Зоопарковскому.

Ну и так далее.

Кстати, хорошая ночь была: врач потом еще час сидел, хотя мама спать пошла. Я его кофе поила – он в ночную смену работал.

– Хорошо у вас (сказал врач). – Мама ваша такая наивная: сейчас такое редко встретишь.

О Марсике и Халявине

Вот я, например, все-таки верю в Судьбу.

Не успел человек по фамилии Халявин начать рассылать от моего имени вирус – выиграй айпад (или айфон, не помню), как в дверь постучали.

Я подумала, что это мистер Халявин.

В глазок (в коридоре было темновато) не разглядела.

– Мистер Халявин? (протрубила я, пытаясь придать своему голосу что-то зловещее, стараясь говорить так, как актеры, озвучивающие мультики).

– Нет! (раздалось из-за двери трубным тоже голосом). – Я – не Халявин!

Действительно, пришел никакой не Халявин, а сосед.

Двухметрового росту и 150 кг весу.

При этом – сисадмин-интеллектуал, крутой компьютерщик.

Вместо приветствия, он, как Дед Мороз (который трезвый и за большие деньги, а не тот, что уже нажрался задарма всюду и к вашему дитяте пришел пьяный в хлам, и борода на резинке съезжает в сторону) громовым голосом сказал:

– Дай пройти, Касперский.

– В смысле?

– Устарел.

– У меня в комнате беспорядок (запищала я).

– Ничаво (протрубил сосед).

Мама помчалась в комнату, преграждая путь богатырю-сисадмину (прятать, извините, мой лифчик, который я купила по случаю в Минске – он даже мне велик. Как сказала мама, такого не бывает, и это, наверно, муляж).

Мама заметалась, открыла шкаф-купе, а оттуда, в свою очередь, выскочил испуганный Марсик.

– Не надо таких хлопот (протрубил сосед). – Я еще и не такое видал.

Я пожалилась соседу на мистера Халявина.

Сосед сказал:

– У меня интуиция. Понял, что что-то не так: вот тебе защита! И вообще (добавил он), – если что, обращайся. Пароль сменим. Касперского призовем. Халявин умоется.

В это время Марсик, гад, вытащил мой предмет гардероба, который похож на муляж, и положил прямо под ноги сисадмину.

Сисадмин криво ухмыльнулся:

– А кот-то озорной (сказал суровый компьютерщик). – Все озорует. Наверно, не хочет, чтобы я заходил.

– Что вы! (сказала вежливая мама). – Он вас обожает!

– Ну-ну (сказал сисадмин). – Не надо преувеличивать.

– «Бульбаш» любите? (спросила я), имею в виду водку из Минска.

– А то! (сказал довольный сисадмин).

– Простите, бутылка початая.

– Справимся (протрубил сисадмин).

И пошел к выходу.

Картинка была такая: довольный сисадмин прижимает «Бульбаш» к могучей груди, и его провожают маленькая худенькая мама, Марсик и я.

– Халявину привет! – прогудел сисадмин на прощание.

– А кто такой Халявин? – спросила мама.

Я не смогла ей объяснить. Она сказала:

– Так и взяла бы этот айпад или как там его. Может, этот Халявин и правда бы его тебе подарил? Никому ты не веришь. Циник ты.

О музыкальных вкусах Марсика

Я решила-таки послушать песню Круга (ФБ меня к нему приписал – якобы это мой вкус такой).

Кот был сильно недоволен.

Ушел из комнаты, злобно оглядываясь.

Пошел к маме, которая слушала фортепианный концерт.

Погладил ее.

Мама сказала:

– Если бы он был человек, он был бы против твоих матюков, и мы втроем ходили бы в консерваторию.

Прямо какой-то уже Булгаков получается.

Оригинальное ожерелье

…Известен случай, как один якобы художник в Европе закатывал в консервные банки свои экскременты и продавал в музеи как предмет концептуального искусства. Два музея купили.

Мама говорит:

– А помнишь, тебе подруга показала «ожерелье» – кот ее проглотил нитку, потом покакал и получились через равные промежутки «бусины»-какашки типа ожерелья?

– Ну да. И что?

– Вот бы что в музей отдать! А так – подумаешь, чье-то говно человечье! Неинтересно!

Советы от автора

Никогда не давайте никому советов. Единственная форма совета: сказать то, что от вас хотят услышать. Например, ваш друг хочет жениться на проститутке. Скажите ему, что он прав: стоит ему на ней жениться, как она станет бывшей проституткой. Если он будет сомневаться, скажите ему, что в таком случае, если она не прекратит, то у него всегда будет нужная профессия – сутенера.

Content

Диляра Тасбулатова
Мама, Колян и слово на букву «Б»

Вместо предисловия

Чего я боюсь

Диалоги с мамой

О толерантности

50 оттенков

Кариес

Феноменология духа

О снобизме

Ван Хельсинг

Концепция

Кинозвезда

Пьющие медведи

День рождения Лермонтова

Записные книжки

Пуп земли

О педофилах

По мотивам ненависти и вражды

Цитируя Довлатова

Слово на букву «Б»

Литературные вьетнамцы

Сисадмины и эстонцы

Секс по телефону

Мама-диджей

Лермонтов и евреи

Зависть

Женевская школа и функциональная грамматика

Добрые советы

Русский писатель

Литературовед и кот

Кот-литературовед

Наша персональная Бондиана

Как повысить самооценку

Грей из пенсфонда

Жить стало лучше

Курящие евреи

Депутатская каша

Больше одного не собираться!

12+

Неприличные сны

О тараканах

Геббельс и я

Кто там шагает правой?

В поисках … хамства

О живописи

Вечно кажется

Джоконда

Срезала

Мама о рейтинге

Где искать идиотов

Пятая глава

О моем ай-кью

Пиджак, мама и водка

Празднование холокоста

Обнадежила

Швейк, наш любимый герой

Маска дурака

Мама выдает меня замуж

Полпенсии

Еще о пенсионерах

Акын Бабыра

Пенсионер-тяжеловес

Моча в голову

О виртуальных знакомствах

Наша Пушкиниана

Пушкин и соседи

Пушкин, мама и консьержка Рая

Курение вредит вашему здоровью

Пушкин и Ким Ир Сен

Пушкин и Прилепин

Ницше

Ницше, Лу Саломе, Рильке и Фрейд

По ту сторону

Оптимист Ницше

О наречиях

Ницше и женщины

Энциклопедия русской жизни

Сталин и медведь

Колян и Монтень

Норсульфазол

Колян и Наоми

С чего начинается Родина

Куликовская битва

Долгое прощание

День писателя

Колян и Ди Каприо

Однако здравствуйте!

Марс и евреи

Выгодная сделка

Утонченный интеллигент

Колян и маршал Язов

Интеллигенты

Ленин и Колян

Колян и Бодрийяр

Хорошо быть европейцем

Че хочу, то и ворочу

Карлики и америкосы

Мужское достоинство

Не надо ля-ля

Скопцы и троцкисты

Об инфинитивах

Раскас

Ромашки

Колян и Лермонтов

Путевые заметки

Умом Россию…

Кое-что о Бодрийяре

Трансвестит

Кумысова, на выход!

Интерактивный хомяк

До Фомичевой доедем?

Чай везу, дрова везу

Капец

Моя больница

Разговоры с таксистами (серия)

Происки отца народов

Американские частушки

Теплоход «Пушкин»

Президент Таджикии

Дед и поезд

Рассказы об Оле

Метафизическое апостериори

О позитиве

Беременная бабушка

Лишь бы человек был хороший

Писатели и проститутки

Стихи к 8 Марта

Щас нальют

Идиот

Великий лектор

Блат на кладбище

Анализ подсознательно-чувственных обертонов

О коте Марсике

Коты-интеллектуалы

Марсик и Сталин

Фамилия Марсика

Национальность Марсика

Беседы с ветеринаром

О Марсике и Халявине

О музыкальных вкусах Марсика

Оригинальное ожерелье

Советы от автора