Диляра Тасбулатова

Кот, консьержка и другие уважаемые люди

© Тасбулатова Д., текст, 2015

© Gde Adelina, иллюстрации, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Предисловие

Те, кто уже знаком с моим творчеством по первой книжке и держит в руках вот эту, вторую, сообщаю, что здесь – тоже байки, скетчи, рассказы.

И тоже – главки, под каждой из которых собраны скетчи по темам: как я хожу на телевидение, как я беру интервью у знаменитостей, как я езжу в метро и маршрутках, как я беседую с мамой и какие номера откалывает мой кот Марсик.

Есть здесь и тематически не объединенные одной рубрикой рассказы: о том о сем. (Во времена оны была такая рубрика: «Разное».)

Герои этих рассказов, как писали в советские времена, «простые люди»: сантехники, консьержки, случайные попутчики, алкоголики и непьющие, пьющие умеренно и непьющие совсем; соседи, продавщицы и проч.

Изредка – интеллигенция (ибо интеллигенция все же не так метко выражается, как так называемый простой человек).

Те, кто первой книжки не видел – я, во-первых, отсылаю к ней (она еще продается), а во-вторых, сообщаю, что я, Диляра Тасбулатова, – некогда кинокритик, а отныне известный блогер и автор смешных скетчей. Или – миниатюр, как вам будет угодно.

Иные знаменитости (например, известный писатель Денис Драгунский – тот самый Дениска, на рассказах отца которого все мы выросли) вообще говорят, что, мол, я пишу новую «Энциклопедию русской жизни».

На что моя ироничная мама, тоже героиня моих баек, усмехается: ведь, как известно, такого сравнения удостоился роман самого Пушкина «Евгений Онегин».

«Энциклопедии тоже бывают разные», – прибавляет моя мама, переживая, что я все время описываю жизнь простую, «низовую», почти маргинальную, где нет места возвышенным чувствам и тонким переживаниям.

Не смея даже на йоту приблизиться к такому величайшему гению, как Зощенко, я тем не менее всегда ссылаюсь на него: мол, он тоже никогда не писал о «возвышенном».

Впрочем, умный читатель всегда найдет «возвышенное» между строк: ибо, как бы я ни смеялась над своими персонажами, я их и жалею, и по-своему люблю.

Диляра Тасбулатова

Телебайки

Культпоход

Прошлым летом позвонили с канала «Культура» (как говорит мама – не надо мне тут заливать).

Все уехали в Канны, вот и я понадобилась (а, ну тогда ладно, – говорит мама).

Так и сказали (проговорились) – никого нет, и вы, мол, сгодитесь – ну не так прямо, но я все поняла.

Ну, я человек простой, согласилась.

Но не сразу.

Говорю:

– А я тут весу поднабрала.

Редакторша говорит (решительно и быстро):

– Сколько?

– Ну, примерно 70 кг.

Редакторша замолчала. Чувствовалось, что она делает в уме несложные математические вычисления: если, скажем, к 50 кг, весу изящной дамы, прибавить 70, то…

– Черное что-нибудь есть? (спросила она в отчаянии). Программа-то утверждена (прибавила она с мольбой).

– Нету (сказала я). Есть белое большое платье на манер свадебного. Купила в «Пышке» по случаю. Для очень толстых невест – бывают и такие. А че, толстым замуж не выходить теперь? (сказала я с вызовом).

Редакторша опять замолчала.

Тут я ее все же пожалела:

– 70 кило я набрала за последние сорок лет.

Она вздохнула с облегчением.

Но тут же опять испугалась (им ни старухи, ни огромные в эфире не нужны, чтоб зрители не разбежались).

И деликатно спросила:

– То есть в тридцать вы весили 40 кило?

– Нет, в семь (сказала я).

Она замолчала опять. Ей опять явно поплохело.

– Ну, не 40 кг, а 20 – весила я в семь лет (пояснила я таки, пожалев ее).

– Уф! (сказала редакторша). Итого, сколько мы имеем в итоге? Примерно 90?

– А вы хорошо считаете! (сказала я). Даже чуть меньше – 85.

– Уф! (опять сказала редакторша, успокоившись).

Но – я поняла – опять ей стало страшно: вдруг я буду и в эфире такую чушь молоть?

Она опять – деликатно, как въедливый дознаватель, которому во что бы то ни стало нужно получить информацию, не мытьем, так катаньем, – сказала мне:

– Я слышала, вы такая интеллектуальная…

– Кто, я?! (спросила я с диким изумлением). Вас обманули!

– Но мы же не будем про вес говорить в эфире? (спросила она).

– Эт как пойдет (сказала я). А про что надо? Я думала, про диету.

– Про Каннский фестиваль.

– А! Ну поглядим. Хотя где я, а где Каннский фестиваль.

– Все будет хорошо (затараторила она). Собеседник – Игорь Волгин.

– Жаль, не Колян (сказала я).

– Кто? (спросила она).

– Один интеллектуал (сказала я). Но он сейчас тоже в Канны уехал…

P.S. Колян – мой персонаж и приятель, алкаш из нашего двора.

Телезвезда

Я вообще люблю «троллить» телевизионщиков: и особенно на тему своего веса. Как-то раз меня вновь пригласили в какую-то программу (ну, почти кабель) в компании с какой-то девушкой, которая сумела похудеть на 50 кг. На сей раз поговорить именно что о диете. Не о Каннском фестивале.

Я пришла первая, редактор входит и в ужасе говорит:

– Это вы похудели на 50 кило? (им надо было показать, что была бочка, а стала модель, а тут дирижаблем, что ли, была?)

Я говорю:

– Какой там на 50! На 80!

Редактор в ужасе говорит:

– Так как вы передвигались раньше?

– А на тележке! Меня так и возили по Москве по разным телепрограммам. Привезут, скинут, как шар, и я там в студии перекатываюсь. Была я и у Малахова – нас посадили с одной 25-килограммовой, она в одном фильме мумию играла. У нее болезнь из-за диет такая, забыла название, типо булимия вроде… (Кстати, у Малахова и вправду такая как-то была.)

Редактор бледнеет, а я продолжаю:

– Там еще интервью было, телемост типо – из Америки: Джей Ло советовала этой мумии «полюбить себя как она есть». Мне она тоже советовала себя полюбить и принять как есть: ну, чтобы я полюбила перекатываться, наверно.

– И что? (опять говорит бледный редактор – думает, наверно, кого ему привели?)

– Да ничего (говорю). Мы с этой мумией одно время дружили и ходили так по городу: все расступались. Я как-то ее привела ИНН мне помочь получить, а там очередь с пяти утра, но нас так впустили, безо всякой очереди. Расступились с уважением: я катилась, а она меня подталкивала, катила как бы.

Редактор вдруг говорит:

– Я не Малахов, у меня приличная программа.

– И такая же рейтинговая? (спросила я стервозно).

Он тут же оскорбился.

Но промолчал.

Надулся.

Но не погнал меня: программу-то выпустить надо было.

А ту девушку, которая стала как модель, а была 100 кг, мы так и не увидели. Она так и не пришла.

И я за двоих отдувалась: почему-то рассказав о фестивалях, Канне и Венеции. И даже Берлине. И ни слова – о диете.

Редактор потом сказал:

– Так даже лучше получилось, чем про лишний вес этот. Интереснее.

– Ага (говорю), вставили мы Малахову по первое число.

Живые детали

Позвонили мне с одного канала.

Говорят, мы передачу готовим о Любови Орловой и Григории Александрове.

Не могли бы вы, мол, помочь?

– Чем же я могу помочь? (говорю я). Я о них знаю столько же, сколько среднестатистический киновед. Не более того.

– А нам говорили, что вы снимали в Каннах у их внука квартиру…

– Ну, снимала. И что?

– Вот вы и расскажите, какой был этот внук, живые детали какие-нибудь про него.

– Ну, пусть он сам расскажет.

– А он уже умер.

– А! Жаль, неплохой был мужик.

– Ну вот видите, вот уже живые детали! Неплохой мужик – живая же деталь?

– Так и сказать: «Неплохой был мужик»? И все?

– Ну, нет, еще что-нибудь расскажите.

– Ну вот еще живая деталь – он был страшный алкоголик.

– Нет, этого рассказывать не надо.

– И жена у него, Мила, была стерва… Деньги в саду в банках зарывала – вот вам живая деталь.

– Этого тоже не надо.

– Но я ничего, кроме того, что Гриша был добрый, сильно пил и жена у него была стерва, не знаю! Тем более он запил через два дня после моего приезда, и я его уже не видела. Его жена в подвале заперла, они там в Каннах целый дом снимали. Я на втором этаже жила…

– Что же мне делать? (с тоской сказала редакторша). Нужны живые детали, я же вам говорю… Именно что живые – Википедию же не перескажешь.

– О! Вспомнила живую деталь! У них был кот Матисс, красавец отменный.

– Тааак… И что кот Матисс?

– Ну, его Мила, как и всех нас, перестала кормить, и я потом его на помойке встретила. Хотя деньги за завтрак с меня взяла. С Матисса-то че возьмешь, кроме красоты?

– О, господи! Не надо про помойку! У них вроде дети были?

– Были, ага. Жена Мила их тоже не кормила. Как и Матисса, кота.

– Как детей звали?

– Не помню…

– О, господи, что же делать?

– Не знаю…

– Но вы все равно приходите.

– Не, не приду – я сильно растолстела, а экран еще пять кило прибавляет. Как минимум.

– У нас отличные гримеры! Сделаем из вас кинозвезду!

– Типа Любови Орловой?

– Ага!

– Тогда приду. Вспомню какие-нибудь «живые детали». Поднапрягусь.

– Ну, вот видите! Ждем!

– Договорились.

Челядь

Встречалась я как-то с одной милой девушкой.

Телепродюсером.

Богатой.

Она пришла с еще более богатым молодым человеком, таким вип-сынком. Но тем не менее славным.

Эта девушка все время называла меня «звездой» (она очень добрая – всех ценит вне зависимости от доходов).

Посидели, поговорили о проектах (неосуществимых, впрочем), пора вроде как и расходиться. Молодой человек меня спрашивает:

– Ваш шофер где припарковался?

– В метро (говорю).

– Около метро?

– Да нет. Прям в метро. Меня все время возит один и тот же вагоновожатый в метро. Вот спешу: через семь минут его поезд.

Он коротко хохотнул:

– А, понял! Это вы для разнообразия!

– Ага. У моего шофера отпуск. На Багамах.

Он посмотрел на меня с уважением и ужасом.

– А вы где отдыхаете?

– В Химках.

– А там что – спа-комплекс?

Девушка-продюсер сказала:

– Она бескорыстная.

– Зато шофер корыстный (сказал, не поняв, юноша).

Девушка наступила мне под столом на ногу.

Я сказала:

– Шофер – ужас! А садовник – вообще скотина! Не говоря уже о куафере, дворецком и мелкой обслуге.

Парень посмотрел на меня чуть ли не с благоговением.

Браслеты

Поскольку я отчасти еще и правозащитник (состою в ОНК – общественной наблюдательной комиссии по тюрьмам), меня почему-то считают еще и спецом по браслетам. Но не ювелирным «изделиям», а тем, что надевают людям, находящимся под домашним арестом.

Сначала звонили с НТВ, потом – с канала «Лайфньюс».

– Как вы относитесь к браслетам? (спросила меня девушка из «Лайфньюс»).

– Положительно (сказала я).

– Таак (протянула девушка). А можно поподробней?

– Если это браслет от Рене Лалика.

– Эт кто? Это он усовершенствовал браслеты для осу́жденных? (спросила девушка, поставив ударение так, как это принято в тюрьме. Тем более она мне позвонила, когда я выходила из ворот очередного СИЗО).

– Для осу́жденных на то, чтобы носить его браслеты, – например, для Сары Бернар (сказала я).

– А кто это? (спросила девушка). Какая статья?

– Не помню. По-моему, лицедейство. В особо крупных размерах.

– А! (протянула девушка). Понятно. Так и запишем: к браслетам вы относитесь положительно.

Жириновский 3D

Ну вот, пошла я в очередной раз на телик. Пока сидела на гриме, болтала со славными девушками-гримерами. Девушки-гримеры рассказали мне, что подрабатывают гримом на стороне.

У людей, как выяснилось, много фантазий: один хотел вообще под ящерицу закосить. Другой – под Майкла Джексона.

Я спросила:

– А если я захочу, к примеру сказать, загримироваться под депутата какого-нить, вы сможете?

– Смотря под какого (задумчиво сказала мне гримерша Лена).

– Жириновского (сказала я, не задумываясь, быстро и четко).

– Оль! (окликнула подружку Лена). Под Жирика сможем девушку сделать? Оля у нас мастер высочайшего класса (наклонясь ко мне, сказала Лена доверительно).

Оля посмотрела на меня, подошла, повертела так и эдак и говорит:

– Сложно, это уже 3D, накладки сильные.

– Козлы адназначна! (выкрикнула я голосом Жириновского). Изнасилую!

Девушки вздрогнули.

– У вас хорошо получается (сказала Оля).

– Так сможете или нет? (спросила я).

– А вам зачем? (спросила Оля).

– Хочу в Думу пробраться.

– Зачем?

– Пообедать там можно, говорят, дешево.

– Так вам грим дороже встанет!

– Думаете, нерентабельно?

– Думаем, да (сказали девушки хором).

Главное, они мне поверили, что я хочу в Думе обедать.

Но я и правда хочу.

Только вот грим дорогой. 3D этот… накладки…

Пообедаю в «Му-Му», черт с ним.

Такие вот дела.

Карлики и космонавты

Как-то позвонили мне с Первого канала и позвали на программу «Закрытый показ».

Я тут же спросила у девочки-помрежа: а что, мол, это передача ужасов будет?

Девочка не поняла и говорит:

– Нет, никаких ужасов, фильм покажем и потом обсудить нужно будет. А фильм – нет, не ужасов, нормальный такой фильм…

– Я не про фильм (говорю). Вы же меня живьем не видели…

Девочка испугалась и бросила трубку.

Пожалилась ведущей, и та меня отругала, сказав, чтобы я перестала придуриваться и что, мол, я прекрасно выгляжу и нечего тут людей пугать.

Ну, пришла я таки в студию, и меня на грим сразу послали.

Загримировавшись как следует (гримерша не вняла, когда я ее попросила себя сделать под Соловья-Разбойника), мы пошли на эфир.

И поскольку фильм был (издевка такая) о том, что на Луне, оказывается, мы первые были, но это было засекречено, и летал туда карлик, в студию пригласили настоящих космонавтов.

Прямо-таки настоящих космонавтов – из отряда таковых плюс ветерана Леонова. Того, кто в открытый космос выходил, как вы помните.

Леонов оказался отличным, веселым и мне сказал, что вот, мол, казашка, а так по-русски хорошо пишет (он читал журнал, где я тогда работала).

И мы с ним мило так поболтали, пока камеры не были включены.

А потом начался кромешный ужас: какой-то дурак из новых космонавтов доказывал, что американцы на Луне никогда не были и что все это фейк. Какой-то киновед кричал, что космонавты в кино ни черта не понимают. Кто-то кричал, что он лично знает Армстронга и что тот не в себе после этой Луны.

Ну и так далее.

Потом дело чуть до драки не дошло.

Продюсер кричал в наушники ведущей, что сейчас все засыплемся, ужас какой, успокой их типа.

Я хохотала как сумасшедшая.

Тут не выдержал Леонов.

Он сказал весомо, по-мужски, так, как на партсобрании:

– Товарищи! (выкрикнул Леонов). Зачем вы нам показываете каких-то карликов? Вы приезжайте в наш отряд и посмотрите, какие парни там! Добры молодцы, косая сажень: карликов мы не берем!

Тут я вклинилась:

– А были бы вы карлик (сказала я Леонову), смогли бы вы обратно без труда влезть в корабль, когда в космос выходили! А то остались бы там навечно!

Леонов сказал мне:

– Не было такого! Вранье все это! Я вышел малость прогуляться и обратно зашел! Вранье все это и байки!

– Ничего себе прогуляться! (кричала я). Кто же выходит гулять в открытый космос? Жуткая какая-то прогулка получается! Чуть не погибли!

– Вранье! (кричал Леонов).

Тут в студию вошел продюсер и сказал:

– Прекратить безобразие! Начинаем все снова!

Все успокоились и начали нудно обсуждать, надо ли показывать карликов в виде космонавтов или не надо. Космонавты вяло говорили, что не надо, а киноведы – что надо.

Так и вышла передача в эфир.

А меня почти всю вырезали (и слава богу).

На что мама сказала:

– И зачем тебя зовут? Чтобы потом вырезать?

Горизонтальная одаренность

Пошла опять на телик. Уговорили. (Терпеть это дело не могу.)

Редакторша меня встретила уже на улице: было заметно, что она таки напугана моими предупреждениями, что я 90-60-90 (рост-объем головы-возраст).

По сравнению с ожидаемым я оказалась ничего себе, и редакторша завопила:

– Да вы в полном порядке!

Но все же, не удержавшись, сказала:

– Хотя похудеть не мешает…

Тут появился ведущий «Контекста» Игорь Волгин, который сел в лифт с каким-то парнем-редактором.

Парень сказал Волгину:

– Работаем на контрастах – к примеру, в студии у вас священник и..

– Киллер? (спросила я).

Волгин на секунду оторопел, подумав, наверно, что я – нахальная уборщица-гастарбайтер, но, будучи человеком любезным и остроумным, почти мгновенно отреагировал:

– Или священник и киллер в одном лице.

На этих словах лифт, приехав, открылся, и эти слова услышал священник – молодой, славный, очень стройный – вытянутый, как на картинах Эль Греко; да еще и в черной сутане и с бородкой.

Услышав слова Волгина, он застыл от изумления, но я сказала ему:

– Батюшка, не волнуйтесь: мы так разминаемся перед эфиром.

Волгин спросил:

– Так это вы будете у меня в эфире?

Было видно, что он сильно удивлен.

Я опять повернулась к батюшке (он сидел в студии у Волгина до меня) и сказала ему:

– Вы прямо как персонаж Эль Греко: красивый и вытянутый. Если бы мы были с вами в эфире, зрители бы подумали, что половина экрана отцентрована вдоль, а половина – поперек.

Батюшка улыбнулся ужасно мило и сказал:

– Это не имеет значения. Главное, чтобы человек был одаренный… (он хотел продолжить, наверно, одаренный душевно типо), но я его прервала, сказав:

– Горизонтально одаренный? Как я?

Батюшка смутился и ушел гримироваться.

Я тоже пошла гримироваться.

Гримерше я сказала:

– Я хочу, чтобы вы мне всё убрали!

Она оторопела:

– Как это – всё?

– Всё! Второй подбородок, а также третий и четвертый!

Гримерша сказала:

– Нет у вас третьего и даже четвертого! Только второй!

И стала мне убирать мой второй.

Придя в студию, я продолжала ко всем приставать: к операторам, редакторам и проч. Кричала про свою горизонтальную одаренность.

Они даже удивились, когда начался эфир и я перестала кричать про это и говорила типо о Каннском фестивале.

Они думали, что я пришла поговорить о своем весе.

Мне, конечно, хотелось об этом поговорить, но ведущий не дал – заставил говорить об искусстве.

Такие дела.

Аудитория Христа

Пришел ко мне как-то один мой друг, очень умный человек: можно сказать – интеллектуал.

И хвастается: позвали (говорит) ведущим на ТВ.

– Первый (говорю) канал?

– Не, не первый.

– Второй?

– Не, не второй.

– Ну тогда третий?

– Да нет же!

– А какой? «Перец», НТВ, Рен, мистический, детский, еще какой?

Друг, потупившись:

– Кабельный…

– Ха, на два дома будет вещать?

Друг (с возмущением):

– На три! А может, даже на четыре…

– Ха, ну ты звезда, однако!

Друг насупился, потом говорит:

– У Иисуса тоже аудитория была небольшая, если ты помнишь.

– Ага, помню. А потом как пошло, как поехало…

А он взял и обиделся: сказал, что кощунствую.

Я поинтересовалась:

– По поводу тебя или Иисуса?

Обиделся еще больше.

Месяц не звонил.

И почему-то на канал не пошел на этот, который на целых три или четыре дома вещал.

Сказал, что я у него всякую охоту отбила.

Тайны интервью

Война Севера и Юга

На фестивале в Одессе мне повезло – дали возможность поговорить с самим Роджером Корменом, легендой Голливуда. Встреча с ним была подобна, как написал Жан Ренуар, когда его пригласил на обед сам Чаплин, встрече «верующего с самим Господом». Такие вот чувства. Правда не зная, кто это, можно подумать, что это не голливудский небожитель, а одесский пенсионер.

Однако то, что это сам Кормен, я узнала не сразу: по телефону мне показалось, что у меня будет интервью с Форманом, а не Корменом: ослышалась.

А как кто выглядит – почем мне знать (хотя у меня закралось подозрение, что этот старик – Кормену под 90 было – на Формана не очень похож).

Ну вот, стало быть. Подкатываю я к нему, сажусь за стол и говорю:

– Как вы пережили вторжение советских танков в Прагу?

Кормен говорит:

– Ужас. Нехорошо типа (сказал Кормен довольно безразлично).

Я говорю:

– Весь просвещенный мир переживал (ну что-то в таком роде, не так примитивно, конечно).

Кормен говорит:

– Мы тоже потеряли много солдат во времена войны Севера и Юга…

Я думаю: ну все, привет, приехали… Отпросилась у него, пошла к распорядителям и говорю: слушайте, а кто это?

Они говорят: Кормен! И смотрят на меня, как на блогершу лет эдак двадцати, из тех, кто может спросить (было такое) у Константина Райкина его отчество.

Я говорю:

– А! Понятно. Щас перестроюсь…

И пошла-поехала доставать его Сталиным и ужасами ХХ века – он же хоррор снимает. Он ничего не заметил, просто немного удивился, что я о трагедии Чехословакии до сих пор печалуюсь.

Думал, может, я обо всех все время печалуюсь и вот решила с ним обо всех трагедиях, начиная с распятия Христа, поговорить.

С уважением отнесся: вот, подумал Кормен, переживает человек за всех. Молодец.

Истина в вине

Приехал как-то в Москву Отар Иоселиани со своим фильмом «Истина в вине». А там в самом начале фильма мужик просыпается с дикого похмелья. А Отар сам не дурак выпить.

Началась прессуха.

Я (ну мне тон надо задать – чтобы потом он меня к интервью тет-а-тет подпустил), как обычно, вылезла и говорю:

– У вас в начале фильма человек просыпается и не может себя осознать. Как вы, конечно, помните, у Пруста в начале романа человек, просыпаясь, еще себя не идентифицирует в этом мире (ну и тэ дэ).

Отар посмотрел иронически и говорит:

– Так он же с дикого похмелья! Что ему идентифицировать? (Он интеллектуал, это он так издевается.)

Тогда я ему (в тон):

– А че пил?

– Вино пил (говорит Отар).

– А вы че пьете?

– А я водку предпочитаю. Ну, когда в России – водку, а так – вино.

– Красное?

– Ага. Божоле.

– И все?

– Ну, потом можно закрепить водкой. Но опасно. Будет тогда похмелье сильное…

Тут встает молодой человек какой-то и говорит:

– Отар Давидович! Мы с огромным уважением, интересом, даже, скажем так, пиететом ждем вас здесь всякий раз с новым фильмом!

Отар говорит (не обращая внимания на слова молодого человека):

– Пить надо тренироваться с детства. А то Хуциев вот начал недавно, уже старым, а это вредно…

Вдруг (никто его поначалу в суете не заметил, да он и позже тихо подошел и сел сзади вдалеке) раздается голос Хуциева:

– Отар, че ты врешь? Я тоже с детства тренируюсь!

Отар говорит:

– Генацвали! И ты здесь! Дай я тебя обниму! Щас выпьем! Пресс-конференция окончена!

Бедные журналисты заахали: что писать?

Я подошла договориться об интервью.

Так он, согласившись вроде, опять мне нес, что пить, в какое время, чем закусывать и так далее.

Я его спросила, с кем он во Франции дружит, а он назвал имя режиссера известного и рассказал, что тот уже с утра к нему с авоськой божоле приходит.

Ну, думаю, гад.

И написала репортаж вот вроде этого: как он над нами куражился.

Завотделом похвалил: живо, говорит, пойдет в номер (он сам был сильно пьющий).

А Хуциев прочитал (он меня любит) и говорит:

– Хорошо написала, смешно. Только ты напрасно про то, что я типо недавно начал. Я, как и Отар, с детства натренированный. Отар врет все. Всем врет: клевещет на меня. Он коварный вообще…

Художнэк

Еще я брала интервью (заставили, упросили, да и деньги нужны) у Церетели.

Долго я отказывалась (зная, что с ним невозможно разговаривать), но таки уговорили.

Пришла к нему в этот, как его, центр искусств.

Одновременно со мной приперлись студенты киношколы Михалкова, которым он давал мастер-класс.

Мастер-класс был такой:

– Я (говорил Церетели) – художнэк. И вы будэте, если будэте стараться, как я, художныками. Щас я вам покажу, что такое быть художныком.

С этими словами Церетели подошел к натянутому заранее полотну и нарисовал огромного крестьянина в два человеческих роста. Типо вывески на трактире – такой стиль.

Я не поняла, в чем состоит мастер-класс. Наблюдать, как он рисует крестьянина? (Церетели справился за полчаса: видно было, что он набазурился рисовать этих крестьян сотнями.)

Тут я подошла к нему и говорю:

– С вами договаривались об интервью, ведь так?

Он, не отрываясь от полотна своего, говорит:

– Спрашивай! Только быстрее!

Я его спросила что-то типо того, кем он вдохновлялся в юности, какой школой художественной и пр., а он вдруг говорит:

– Надо чэловэком быть, понимашь! А школу я пропускал всегда!

Мы были с молодым фотографом, тот хихихал и рожи мне строил из-за спины Церетели.

Мне еще книгу тяжеленную всучили – какой-то его клеврет писал, там он, этот клеврет, журналист какой-то, тоже отирался как обслуга.

Я заглянула в книгу: там написано, что герой – великий, а все остальные – козлы, интриганы и проч. Сплетни какие-то, описания судов, которые выиграл герой этой биографии у всяких нехороших людей, которые ему завидуют, интригуют и проч.

Ну, я покурила на скамеечке около метро и книгу эту там оставила.

Какой-то алкаш говорит:

– Твоя книга?

– Берите (говорю).

Алкаш говорит:

– А мне она на фиг? Щас на бутылку даже не поменяешь. Я вот раньше фарцевал книгами, богатый был.

(Бывший полуинтеллигент, значит.)

– И на какой книге (спрашиваю) можно было больше всего навариться?

– Ха! На Библии, ясный перец!

Город Химки

* * *

Живу я в городе Химки (Новокуркино, точнее) и иногда люблю пройтись здесь, послушать, что народ говорит. В Химках не так спешат, как в Москве, и потому можно наткнуться на интереснейшие разговоры.

Ноги-атавизм

…Пошла я намедни в Химкинский пенсфонд – очередные льготы выбивать маме.

С паршивой овцы, как говорится…

А там сидит перед окошком интеллигентная пожилая дама.

Дама говорит:

– В этом месяце 500 рэ не пришли на карточку. Что-то случилось?

– Так вы ж не подтвердили, что сын у вас – инвалид! (ответила ей служащая пенсфонда).

Дама говорит (она робкая и интеллигентная, не то что я):

– Вы же уже 10 лет нам даете эти деньги… У него же ног нет, вы же знаете… С детства.

Тетка говорит:

– Так нужно же подтверждать!

Я рядом сидела. Ждала каких-то документов, и говорю:

– Ноги могут – фигак! – и вырасти. И нужно это всегда подтверждать: вот у меня долгое время не было ног, а теперь есть!

Я встала и стала немного задирать юбку, показывая свои ноги.

Тетка, которая работница пенсфонда, обомлела и говорит все же:

– Прекратите хулиганство!

Я говорю:

– Какое же это хулиганство? Это ноги, а не хулиганство! Вот пощупайте: всего полгода назад их тут не было! Но вы мне, между прочим, зажали пятьсот рэ! Мне, безногой!

Я сделала плачущее лицо.

Тетка просто побелела, потом позеленела и побежала за старшей.

Пришла старшая и говорит:

– Покажите ноги.

Я задрала юбку.

– Это протезы?

– Ха! Все так думают, когда я хожу: а они настоящие. Раньше их тут не было.

Посетители у окошек стали страшно хохотать.

Старшая говорит:

– Если бы вы обратились, когда у вас не было ног, мы бы рассмотрели вашу просьбу. Но ведь теперь они есть?

– Теперь – да. (Я погладила свои ноги с явным удовольствием.)

– Ну вот видите! Надо было обращаться, когда их не было: правда, мы рассматриваем заявление об отсутствии, к примеру, ног, в течение полугода. Нужно, чтобы еще врач подтвердил, что ног типа нету.

– Врачи (говорю) иногда сильно ошибаются: им все мнится, что ноги на месте, а их нет как нет.

– Ничего, разберутся (сказала старшая). Ноги не могут обмануть.

– Даже врачей? (спросила я).

Старшая не стала со мной спорить и величественно удалилась.

А той женщине сразу подписали все бумаги.

Сказали, сегодня же пошлют деньги на карточку.

Мы с ней вышли, она говорит:

– Вы актриса?

– Еще какая! (говорю). Все от меня стонут.

Она улыбнулась и поблагодарила.

Однако почему-то украдкой посмотрела, как я иду – вдруг они правда выросли и пока еще не прижились, ноги мои?

Нижний брейк

– Сюда ням-ням хорошо! – закричал негр в бурке и папахе, зазывая в кавказский ресторан.

(Такую сцену описал один человек в соцсетях.)

А я вспомнила, что со мной было у нас в Химках: около торгового центра тоже стоял парень чернокожий – изящный такой, а на груди у него (это называется – работать бутербродом) висело:

Брейк

Диско

Рэп

Парень приплясывал, да так изящно, элегантно – Майкл Джексон прямо-таки.

Я засмотрелась на него, он обрадовался и говорит:

– Приходи студия танцы! Научим!

Я, как обычно, начала «троллить»:

– А у меня артроз! Нога (говорю) болит!

Парень не смутился:

– Танцевать – нога пройдет!

– Не пройдет (вдруг сказала старая бабка, еле передвигающаяся, с костылем). Не проходит вон у меня: че тока ни делала! И траву прикладывала, и в Трускавец ездила – не проходит!

Парень говорит:

– А че такое Трускавец?

Я говорю:

– Центр по обучению нижнему брейку.

Парень говорит:

– О! Бабу́шка! (такое ударение он сделал). Так вы можете! (Он сбросил свой «бутерброд», приставил его к стене торгового центра и пустился в пляс.)

Потом остановился и попытался бабку схватить в партнерском танце, выкрикивая:

– Бабу́шка, давай, танцуй!

Бабка же сначала обомлела, а потом (ну, у нас такой менталитет) замахнулась на него костылем и закричала:

– Черт черный! Куды хватил!

Тут подошел мент. Пожилой и строгий.

Мент сказал:

– Что происходит, товарищи?

Я говорю:

– Вон бабушка хвасталась, что может нижний брейк, и парень поверил ей, хотел увлечь с собой в вихре брейка.

Мент говорит:

– ДокУменты покажите.

Негр говорит:

– У меня порядки, товарищ милисанер…

Мент говорит:

– Тебя я знаю давно, стой и стой себе, тока не танцуй с бабками. Вот пусть женщина доку́менты покажет.

Бабка говорит:

– Да, пусть покажет.

Я показываю паспорт с пропиской, и мент, рассматривая паспорт, вдруг говорит:

– Зачем остановились?

Я говорю:

– Танец посмотреть.

– А вам зачем?

Я говорю:

– Я бывшая балерина Большого театра (я сделала плачущее лицо). Уволили на пенсию из-за лишнего веса.

– Сколько у вас лишнего весу?

– А это что, нарушение?

Мент задумался.

Потом говорит:

– Вообще-то нет. Может, в Большом это и нарушение, но здесь – нет, не нарушение. Имеете полное право. У меня тоже вот лишний есть: давно спортом не занимаюсь. Стою здесь на холоде, потом дома как накачу борща с салом – вот тебе и лишний вес. Жена у меня хорошо готовит…

Я говорю (бабке надоело, она ушла):

– А вы нижний брейк танцуйте: вон у парня школа танцев.

Мент говорит:

– Не, не положено. Несолидно. Вот в запас уволят, может, и пойду.

Негр говорит:

– Щас идите, у нас учат холосо…

Мент вдруг говорит:

– Расходимся, товарищи. Не положено.

И мне (любезно):

– Нет у вас лишнего-то особо, весу-то. У меня жена большая, как кадушка. Готовит хорошо. И мне нравятся такие, уютные…

И почему-то под козырек взял.

Беспричинное

Люблю подслушивать: не у замочной, конечно, скважины, а на улице.

Тем более там громко говорят обычно.

Сегодня стояла в Химках на остановке автобуса и слышала абсурдный разговор.

Алкаш (в возрасте и русский) пристал к кавказцу (толстому и тоже в возрасте, явно торговцу).

– Вот я выпил (сказал алкаш, шатаясь).

– И чо? (спросил кавказец хмуро).

– А ты спроси, почему я выпил?

– Мне насрать, почему ты выпил (грубо сказал кавказец, готовый обороняться от возможной агрессии).

– Ты просто не знаешь, почему я выпил – знал бы, тебе бы было не насрать (грустно сказал алкаш).

Кавказец начал сдаваться (хотя он был подлинный мачо, мрачный, огромный и бандитского вида) и неохотно произнес:

– Ну и почему ты выпил?

Русский обрадовался и заорал:

– А ни почему! Надоело все, взял и выпил!

Кавказец помрачнел, как будто его обманули, и тяжело произнес:

– Значит, я был прав: насрать мне, выпил ты или нет, раз причины нет.

– А должна быть причина? (осведомился русский игриво).

– Должна (сурово ответил кавказец). Причем сильная причина. Раз ты сильно выпил.

Русский задумался и говорит:

– Мы, русские, пьем без причины.

– Без причины сопьешься (тоном врача сказал кавказец).

– А с причиной?

– А с причиной еще больше сопьешься (неожиданно сказал кавказец).

Русский почесал в затылке и вдруг говорит:

– Я тут рядом живу. Пойдем выпьем. У меня еще пузырь дома есть. И жена отъехавши.

Кавказец засомневался.

Потом говорит:

– Не могу. Товар отгружать надо. Завтра магазин откроется, а товара-то и нету.

Русский расстроился.

Тут подошел автобус, я побежала занимать место и в окно увидела, что они таки вместе куда-то пошли.

Безо всякой причины.

Мрачные люди в автобусе – и те заулыбались.

– Не перерезали бы они друг друга (озабоченно сказала старушка с сумками).

– Да нет (сказала я). Причины нет резать друг друга.

Старушка всплеснула руками:

– Дык без причины-то чаще и режут! С причиной – оно понятно, а вот без причины-то зачем?

– Пусть выпьют (вдруг произнес пожилой мужчина завистливым тоном). Жизнь тоскливая, а тут жена отъехавши, посидят, поговорят. Для разговора хорошего и причины не нужно.

Горячие точки (посвящается Аркадию Бабченко)

Пошла ночью за сигаретами.

А там – телевизор. Ночью скучно продавщице и охраннику, и он всегда включен.

А в телевизоре – Аркадий Бабченко, наш героический журналист, который все время по «горячим точкам» ездит.

Я и говорю продавщице Оле (славная женщина, интеллигентная):

– Вот (говорю) – героический журналист, был в Турции, чуть не погиб (тогда как раз события в Турции были).

Оля качает головой сочувственно: ай-ай-ай-ай, молодец какой! Коля (это она узбеку, парню по имени Исфадоньёр, но они выговорить его не могут), сделай погромче!

Сонный Коля хочет сделать погромче, и тут вваливается какой-то алкаш.

И говорит:

– А че этот тип в Турции забыл?

– Работа у него (говорю) такая: быть в опасных местах, «горячих точках»!

Алкаш говорит:

– Мне вот тоже на свадьбе брата башку проломили…

Оля говорит:

– Дурак! При чем тут свадьба твоего брата? Это ж политика!

Алкаш говорит:

– Дык мы с этим, который мне проломил, из-за политики и поссорились! Он Сталина ругал, а я его обматерил, а он мне башку проломил! Вапще это его свадьба – вот где «горячая точка была»! Этого, который Сталина ругал, я порезал – он потом в реанимации долго лежал. Но обошлось… А он мне башку, значит-то, проломил (и показывать стал нам шрамы, наклонив голову). Невеста напилась, как собака, на свадьбе этой – чуть от жениха не ушла куда-то в лес – свадьба была на даче. Потом ее искали пьяную. Тесть – в дымину, потом его еле откачали – после инфаркта-то был тесть… Потом, значит, еще вот что…

Оля говорит:

– Бери пиво и иди отсюда! Надоело про твои мерзости слушать. Коля, включи погромче: хоть на приличного человека посмотреть-послушать!

Двенадцать

Зашла я как-то по дороге домой в продуктовый, который держат ребята-кавказцы. Семейный бизнес: работают муж с женой и даже их дети.

Мужу все подчиняются беспрекословно: но мужик, в принципе, славный. Большой такой, веселый обычно.

Но в тот день был он какой-то странный.

Смурной.

Я купила у него на пробу одно пирожное.

Он взвесил и говорит:

– Двэнадцать!

Я попробовала и еще одно попросила.

Он опять:

– Двэнадцать.

(Хотя они разные – второе явно больше.)

Я говорю:

– Вы себя не обманули?

Он (опять):

– Двэнадцать!

Я тогда виноград попросила.

Он опять – взвесил и говорит:

– Двэнадцать!

Смотрю, его жена, Зарина, чуть не плачет:

– Иса! Килограмм винограда стоит 150 рэ! Какие там двенадцать?!

Он говорит:

– Молчи, жэнщина! Я сказал – двэнадцать!

Зарина мне шепчет: уже два часа всем все по двенадцать рублей продает. Алкашам водку продал за двенадцать… А завтра кассы недосчитается и будет меня ругать. Пьяный сам сидит и кричит – двенадцать, двенадцать…

Тут Иса уронил голову на прилавок, и я быстро Зарине отдала 150 рублей.

Иса, как почувствовал, проснулся и как закричит:

– Двэнадцать, я сказал! Я – мужчина и хочу так!

И опять упал на прилавок.

Потом слегка поднял голову и говорит мне:

– Завтра приходи, все по тринадцать будет!

Зарина перекрестилась (они, кажется, христиане – осетины).

И говорит:

– Все! Магазин закрыт. До двенадцати! (у них круглосуточный).

И стала толкать алкашей, которые уже приготовились поживиться почти дармовой водкой, к выходу.

Неработающий N

Подсаживала я в наших Химках бабушку в троллейбус. Сама тоже занесла было ногу, как троллейбус тронулся.

Мы с бабушкой повисли, патетично выражаясь, между жизнью и смертью.

Бабушке было лет 90.

Я крикнула не своим голосом:

– Эй! Тут у вас! Почти под колесами! Ау!

Троллейбус остановился, бабушка неожиданно ловко, как завзятый акробат, взлетела птицей в него и еще более лихо закричала на кондукторшу:

– Твою мать!

Кондукторша-киргизка скромно потупилась:

– Извините.

– Да ничего (оптимистично сказала я). Бывает. Правда, мы с бабушкой могли стать героинями криминальной хроники где-нибудь в МК.

– А что такое МК? (наивно спросила кондукторша).

– «Московский комсомолец», газета такая. После сообщения, что «неработающий N съел своего сожителя» (я там и вправду это вычитала), было бы еще одно: женщина из подмосковных Химок, героически спасая бабушку от вездесущих колес… ну и так далее.

Однако кондукторшу больше заинтересовал неработающий N.

– А что, он правда съел своего сожителя? – спросила она с расширившимися от ужаса глазами.

90-летняя бабушка вдруг сказала:

– Видно, сожитель сволочь был. Вот его и съели. У меня муж-покойник тоже был никому не дай бог.

– Но вы же его не съели? (осведомилась кондукторша).

Бабушка, ко всеобщему удивлению, не обиделась и сказала:

– А чего его есть-то? Проспиртованный был весь насквозь.

Тут мужик в вязаной шапке произнес мрачно:

– Ну и разговорчики тут у вас – кто кого съел. Если неработающий, пусть идет работает.

– Ну да (сказала я). А он, вместо того чтобы в Хедхантер или «Работа точка ру» написать, взял и съел своего сожителя.

– Это легче всего (мрачно сказал мужчина в вязаной шапке без тени улыбки).

– Не скажите! – вдруг сказала 90-летняя бабушка. – Убить-то легко, особенно если пьет не просыхая и дерется, а вот съесть – это надо иметь сноровку.

Кондукторше, похоже, стало плохо.

Сделав вид, что она не расслышала последней фразы, она начала деловито обходить новых пассажиров.

Мужчина в вязаной шапке что-то пробормотал и уставился в окно.

В троллейбусе повисла уважительная тишина.

Великий и могучий

Бродила я летом по своим Химкам, устала и села в летнем кафе выпить чаю.

За соседним столиком сидели кавказцы и химкинские наши девочки, блондинки (все симпатичные – и девочки и мужчины).

Одна из них сказала (кокетливо вертя в руках соломинку для коктейля):

– Стою я такая…

Парень говорит:

– Какая?

– Ну, такая…

– Какая – такая?

Девочка уже раздражаться начала:

– Ну, такая!

Второй парень говорит:

– Красывая?

Девочка говорит:

– Да нет же! Просто – такая!

Первый парень говорит:

– У меня по русскому всегда была пятэрка! После слова «такая» нужно прилагатэльное! Какая – такая?

Девочка говорит раздраженно:

– Какая, какая! Никакая!

Вторая девочка говорит:

– Пьяная, что ли?

– Да нет же!!! (почти кричит первая девочка!) Вы что, идиоты все?

Второй парень говорит задумчиво:

– Мужчына не может быть идэотом. А жэнщэна – пьяным.

Первый говорит:

– ПьянОй!

Второй радостно отчеканивает вслед за первым:

– ПьянОй!

– Не может! (крикнул второй).

– Не могут! (сказал первый).

Все засмеялись.

Тут подошел мрачный официант и говорит:

– Еще как может, мать твою…

Одноклассники. ру

Встретила во дворе слесаря Володю – чудесный он парень. Сели на скамеечку – поболтать. Володя вдруг мне говорит:

– А ты вроде плотно сидишь в соцсетях?

Я говорю:

– Еще как! Как наркоман, зависимость даже у меня появилась.

Володя говорит:

– А у меня тут страшная история была из-за этих дурацких соцсетей… Вспомнил я свою первую любовь, романтическая была девушка, Таня. Милая такая, тоненькая, все под гитару песни пела. Походы, палатки, Таня… Эх!

Володя понурился, сидит печальный.

– И что?

– А ниче, за каким-то хреном черт меня дернул, нашел я ее на «Одноклассниках» и назначил ей свиданку. Она в Подмосковье живет, так я и решил с ней встретиться прямо на ее станции. Пришел, сижу. Рядом сидят две бабки, одна страшнее другой. Жду Таню. А ее все нет и нет. Вдруг та бабка, что чуть помоложе (Володе самому 48 лет), но все равно лет эдак на 60 с гаком тянет, разворачивается ко мне и говорит:

– Ты, что ль?

Я испугался, но говорю, что, мол, я, – Володя из десятого «Б».

Она вскочила, замахала руками, стала чуть ли не голосить, как кликуша, вопить прямо: «Как же я сразу-то не доперла! Чаво я тут сижу, как дура!» И разговор такой (говорит Володя) самый что ни на есть простецкий, грубый, пролетарский (сам Володя и на выставки ходит, и книги читает, и разговаривает культурно, и вообще).

Дальше Таня говорит:

– У тебя как здоровье? Давление там или че? Зашился или как?

У Володи глаза на лоб.

– Вот тебе адрес (говорит, тараторя, эта Таня), доктор отличный, он у нас всех зашил… всю, считай, область.

Володя робко попытался возразить:

– Я вообще-то не пью.

– Ага! (заорала Таня). Все так говорят, пока белочка их не скрутит! Мой вот до того допился, что у него крокодилы в костюмах в трамваях ездили! Ну, я его быстро к дохтуру, хоть он, собака, вырывался и сопротивлялся…

(Ну и так далее.)

– Ну и как? (говорит Володя, чтобы что-то сказать). Больше крокодилов в костюмах не видит?

– Иногда (говорит Таня). Но нечасто. Зато теперь с топором наладился за нами бегать.

Тут, рассказывает Володя, электричка подошла, и он, извинившись, стал прощаться.

А Таня стояла на перроне и кричала:

– Куда ты спешишь? Я вот хотела со своим познакомить, бутылочку припасла! Малёк можно, чтобы не до крокодилов…

– Вот ты мне скажи (говорит Володя), какого я полез в эти «Одноклассники», а?

Собака такая

Ехала в маршрутке по Химкам своим.

А там девушка по телефону беседовала, и довольно громко.

Говорила она так:

– Ну да, ну да, ну да, ну да… А ты в комнату не пускай его… Я сейчас приеду, запущу его в комнату. Забаррикадируйся и не пускай… Я ему еды оставила. Пусть пока в подвале посидит. Воет? Ну, пусть повоет, ничего страшного… Щас приеду, врежу ему как следует, перестанет выть, собака такая…

Все уже начали посматривать неодобрительно на девушку, и тут она вдруг говорит:

– Ну черт с ним, дай ему трубку.

И все успокоились, отвернулись от нее: раз муж, черт с ним, собаку жальче.

Инфарктштрассе

Пошла я намедни в химкинскую поликлинику: бок болит.

Юная леди, делая мне УЗИ, говорит:

– Конечно, панкреатит есть, но в вашем возрасте еще и не такое бывает.

– Ну да (говорю, охая и переворачиваясь с боку на бок, чтобы весь ливер просветить мой). Еще и старческое слабоумие…

Девушка охает и говорит:

– Чувствуете приближение?

– Чувствую, девушка, ох, чувствую… Вчера вот с одним немцем познакомилась…

– ?!

– Альцхаймер фамилия: интересный мужик, но сначала представился другим именем, через пять минут – этим, потом опять – другим… Потом вдруг говорит: а вы живете не на Инфарктштрассе? А я ему: нет, я на Склерозен-стрит, которая раньше была Гитлерштрассе…

Девушка, слегка шокированная, говорит осторожно:

– А вы свое имя помните? Назовите по буквам.

– По каким буквам?

– Ну, по буквам!

– У меня (говорю) со спеллингом плохо. Но могу: Дарья, Иван, Леван, Якоб, Ростислав…

Девушка говорит:

– Достаточно. Я вам направление дам в психдиспансер: там вам надо ОМРТ головы сделать.

– Какой головы? Чьей головы? Своей или чужой?

Ну, и так далее.

Потом, я слышала, она на рецепции говорила (я в туалете, извините, была, и там все слышно, двери-то хлипкие):

– На вид ничего вроде, моложавая такая и вежливая, но такое мелет!

На что ей медсестра сказала:

– Это еще что! Вчера одна пришла с ворохом своих стихов – вот это было страшно…

Пароль-отзыв

Пошла я в наш химкинский Сбербанк, стою, жду своей очереди.

Впереди – старый-престарый дедушка.

Говорит, что хочет получать денежку на карточку, ходить ему каждый раз в банк трудно.

Ну, ему девушка в окошке (а я неподалеку стояла) говорит: пишите типа заявление. Он написал. Она говорит:

– Ну а какое-нибудь слово секретное, чтоб, если карточку потеряете, восстановить ее. Пароль?

Старик говорит, не задумываясь:

– Пароль – Паулюс!

Аки посуху

Колян мне как-то вот что рассказал.

Попал он как-то в нашу химкинскую больницу с небольшим обморожением.

А там все такие же, обмороженные, лежат.

У одного вообще пальцы отняли.

Между прочим, у довольно, как сказал Колян, интеллигентного, не алкаша.

Ему жена, плача, принесла ноутбук, а приятели – фильмы.

Он начал смотреть, а там «Техасская резня бензопилой», так ему дурно стало.

Взял другой фильм – «Дети Арбата», вроде пока никому ниче не отрезают, смотрит. Потом заснул случайно. А проснулся – уже героя тащат в НКВД под микитки.

Парень встрепенулся и говорит Коляну:

– За что его взяли?

А Колян мрачно:

– За что, за что? За жопу, ясный перец!

Там вообще весело было, рассказывал Колян.

Однажды жена этого, которому пальцы отняли, принесла им аж литр водки. Ну, они втроем ее и ухайдакали. С третьим, который был без ступней: ампутировали ему ступни, пьяным заснул на морозе.

Так вот, как Колян говорит, он выпил почти пол-литра, встал и пошел. Без ступней.

– Так его выперли за это (рассказывает Колян). Даже факт чуда не зафиксировали. За нарушение больничного режима поперли, как собаку, не долечив. Сказали, тут без ступней нельзя ходить. Не положено. Только со ступнями.

Который интеллигент, без рук который, им сказал, что они и Иисуса за то, что тот по воде аки посуху ходил, выперли бы.

Главврач ничуть не смутился и говорит:

– Его бы в первую очередь! Нам тут смутьяны не нужны!

Всюду жизнь

Прогуливались мы как-то с подругой по Химкам.

Вдруг видим: какая-то баба, страшно ругаясь, топором вырубает кустарники.

Ну а мне ж до всего есть дело.

Я ей говорю:

– Вы зачем рубите кустарники?

А баба говорит:

– Чтоб не трахались!

– Кто чтоб не трахался? Ежи?

– Если бы! (сказала баба). Молодежь!

– Молодежь ежей? (спросила я).

– Молодежь людей (сказала баба мрачно, не поняв шутки). Видите (она показала рукой вверх) – мой балкон?

– Ну…

– Так вот, я там все время стою и наблюдаю, как тут трахаются!

– А вы не наблюдайте!

– Как это?

– Да так: телик лучше посмотрите!

(Пока мы так говорили, подруга чуть со смеху не подохла.)

Баба говорит:

– Так в телике тоже все трахаются!

– А вы смотрите «Энимал плэнет»!

– А там – то же самое!

– Вот видите (говорю я). Всюду – жизнь. Если вы все кустарники вырубите, население России существенно снизится…

Баба задумалась.

Опустила топор.

– Думаете? (спросила она меня озадаченно).

– Ага (сказала я). Пусть их. Всюду (повторила я) – жизнь!

– Ну да (сказала баба). Так и на «Энимал плэнет» говорят: единственно кто, так это панды не хотят почему-то трахаться. А все остальные – пожалста. Смотреть противно…

Калигула

У нас тут в Химках открылся интим-магазин «Калигула».

Директор – кавказец, с юмором мужик.

Какая-то бабушка полуслепая (он всегда на крыльце стоит) к нему обратилась, перепутав, куда ей надо:

– Яйца-то есть, милок?

Кавказец говорит:

– И не только! Всэ есть! Всэ – на мэсте! Даже искусственный члэн есть, бабуля! Все для услады твоей!

Бабушка говорит наставительно:

– Член не для услады, а для порядку. Детей делать.

– И всё? (говорит кавказец).

– И всё! (решительно говорит бабушка). Не груши же им околачивать!

Поэма о говне

Посетила я тут химкинского гастроэнтеролога.

Зашла, сижу.

Вдруг дверь приоткрывается – пожилая женщина с Кавказа, которая была до меня, говорит:

– У вас тут написано – стул оформленный.

Врач говорит:

– И что?

Женщина говорит смущенно:

– Что это означает?

Я говорю:

– Ну, вы стул раскрасьте, спинку стула, к примеру, и будет очень способствовать излечению.

Женщина открыла рот, врач улыбнулась и говорит:

– Стул – это… это… ну, при дефекации..

– При чем? (не поняла тетушка).

Врач говорит:

– У вас запоры бывают?

– Раньше не запирала ничего (говорит тетушка). А сейчас воров столько…

Врач говорит:

– Идите сюда (тетушке).

И на ухо ей что-то прошептала.

Та покраснела как рак и говорит:

– Стул, запоры, мебель, замки…

Я говорю:

– Великий и могучий, все перепутано.

Тетушка улыбнулась и говорит:

– А у вас стул оформленный?

– У меня – венский (говорю).

– Эт как? (говорит тетушка).

– Форма (говорю) красивая. Лаконичная и в то же время изящная. Без этих дурацких завитушек.

Тетушка покраснела:

– Разве (говорит) такое бывает красивым?

– Художники некоторые в банки закатывают и продают (говорю).

Врач говорит:

– Не может быть!

– Но это на Западе (поспешно заверила я). На растленном.

– А! (хором произнесли тетушка и врач). Тогда понятно!

День ВДВ

Один из самых страшных дней в России – День ВДВ. Многие даже опасаются выходить на улицы.

Ну, я в этот праздник тоже не выходила.

Так что день прошел в домашних хлопотах: с мамой и котом. Наконец наступила ночь: День ВДВ наконец закончился.

И вот тут-то, ночью, в моем дворе вдруг раздался страшный крик.

Как будто три вэдэвэшника, не меньше, хомяка насилуют. Или идет озвучка «Парка Юрского периода».

Я из окна высунулась и тоже как заору:

– Эй, вы! Милиция уже едет!

А они мне орут:

– Мы ВДВ догуливаем!

– А че орете как резаные?

А они мне:

– А мы и есть резаные – малёк увлеклись (кричат).

– Щас в отделение все поедете! (ору).

А они мне:

– Тетка, спускайся, у нас еще водка есть!

Я ору:

– А у меня гранатомет есть! Спускаюсь!

Ну, они и разбежались все.

Мужик внизу курил, из окна высунувшись, голову поднял и говорит:

– А че, у тебя правда гранатомет есть?

Я говорю:

– И противотанковая ракета заодно.

Мужик говорит спокойно:

– Ну и шмальнула бы по ним. Затрахали конкретно своим ВДВ.

Детство, отрочество, юность

Две байки о праздновании Нового года в детском саду

1. Зайцы, они такие

Когда мне было лет этак десять, я была Зайцем на новогодней елке в детсаду.

Чтобы уши стояли, мама проволоку туда вдела, но одно ухо все равно загнулось.

На следующий Новый год мама костюм сшить не успела.

А этот комбинезон белый из простыни, типо Заяц, стал мал.

Воспитательница мне приказала, будучи Зайцем, танцевать казахский танец.

Заиграла музыка, Заяц пустился в пляс.

А костюм-то мал.

Ну Заяц и растянулся на полу.

Воспитательница говорит:

– Это специально, чтобы меня опозорить.

На что мама ей сказала:

– Зайцы – они такие! Наиподлейшие существа! Сколько себя помню, зайцы мне всегда подлянки строили.

Воспитательница (не самая умная была женщина) говорит:

– Серьезно? Действительно, что-то в зайцах не то.

Мама говорит:

– Вот и я о том же. Но медведи еще хуже. Вся надежда – на косуль. Или ящериц.

Но поскольку та совсем была идиотка, маме надоело ее подначивать.

Но на прощание она ей все же сказала:

– Теперь зайцам – ни-ни! Увидите такого – вон из детсада! Я сама прослежу, чтоб ни один заяц к вам не просочился.

2. Конфетами не опохмелишься

Еще через год на елку в детсаду мама мне сшила костюм Лисы: комбинезон из занавески желтой и на голове – морда ейная, которую мама всю ночь клеила из ватмана и закрашивала рыжей акварелью.

Не лишенная тщеславия, мама мечтала, чтобы костюму дали первую премию на детской елке.

И дело к тому шло.

Объявили первую премию.

Я торжественно вышла к Деду Морозу и Снегурочке.

Оба они были пьяные.

О чем я и не преминула им сказать: от вас типа несет.

Дед Мороз обозлился (это был наш детсадовский слесарь) и вместо того, чтобы выкрикнуть:

– Первая премия Лисе!

Выкрикнул:

– Я трезвый!

И чуть не упал.

Воспитательница потом сказала маме:

– Вот Диля промолчала бы, ей бы лишний подарок достался бы: конфеты типо.

Мама говорит:

– Конфетами не опохмелишься.

Нас обеих считали хулиганками в этом детсаду.

* * *

(Прочитав эти две байки, мама мне сказала:

– Смотри, как ты провела вечер: написала, что танцевала в костюме Зайца в детсаду и упала. Потом в костюме Лисы обхамила пьяного Деда Мороза…

– И что? Все же смеются?

– …а в это время кто-то уже дописал последнюю главу диссертации.

– О зайцах? Или о комсомольских ячейках в Казахстане? (мы такую с мамой редактировали как-то).

– О комсомольских ячейках зайцев Казахстана (сказала мама и хлопнула дверью).

1 Мая

В детстве к 1 Мая нам почему-то всем покупали новые платья.

Дешевые ситцевые платья из «Детского мира» или платья из ацетатного шелка (у кого были шелковые, эти девочки даже заносились почему-то).

А потом уже, в старших классах, мы ходили на демонстрации.

Там было весело – потому что мы там тайком выпивали и потом орали дикими голосами:

– Да здравствует коммунистическая партия Советского Союза!

Пьяные. Ну, под газом, в общем (стоит ли говорить, что во всю эту фигню мы давно не верили).

Бабушка относилась к этому празднику скептически, хотя делала в этот день беляши татарские, очень вкусные. Тесто ставила с вечера.

Приходил дядя с женой и дочкой: все ели эти беляши, а я сидела выпимши и возбужденно несла чушь. Вернувшись с демонстрации.

Маленькая сестра на меня посматривала с ужасом.

А бабушка, смеясь, рассказывала, что очередная тетя Соня хвалилась с вечера, что типа «завтра она будет стоять на трибуне».

– У нее муж – номенклатура (говорила бабушка).

Потом, посмотрев на меня, произносила:

– Туда, правда, пьяных не пускают.

– Пьяный проспится, дурак никогда (отвечала я).

– Это если он умный, этот пьяный (говорила бабушка, пытаясь унюхать мое алкогольное дыхание). А то и дурак, и пьяный – в одном флаконе.

– Флакона, я чувствую, было два (говорила мама) – рислинг и красное.

Так мы праздновали 1 Мая.

Одноглазый транспарант

Еще на 1 Мая мы несли всякие такие транспаранты – с портретами членов Политбюро.

Однажды мы с Юркой Иващенко несли транспарант с Кунаевым (он тогда был первый секретарь Казахстанской компартии).

И вот то ли камешек попал, то ли еще чего, но Кунаеву глаз-то выбило. Тряпка была уже ветхая: Кунаев давно сидел на этом посту. Так мы и шли с Кунаевым и с выбитым его глазом.

Потом нас таки вызвали с Юркой на ковер.

– Кто глаз Кунаеву выбил? (грозно спросила директриса).

Юрка сказал:

– Эт не я. Я и Карфаген не брал.

– Выгоню (сказала директриса как-то бесстрастно). Школу не закончишь (она придала голосу чуть угрожающую интонацию).

Тут в кабинет директрисы вошел Клим (классный руководитель Иван Климыч), нормальный мужик (правда, он мне угрожал такой характеристикой, с которой, как Клим грозился, «и в тюрьму не возьмут» – я его часто подкалывала).

Клим сказал:

– Юрий обожает Кунаева, Евдокия Борисовна!

– Точно? (спросила злобная директриса).

– Точно (сказал Клим). Все время о нем говорит, не переставая. Я даже как-то подустал от этого (Клим подмигнул нам за ее спиной).

Она, конечно, не поверила, но связываться не стала: классных руководителей-мужчин вообще не было: Клим один был на всю школу. Да и физик он был талантливый, хороший педагог. И Юрку бы просто так не отдал бы.

Да и времена уже были «вегетарианские», сами знаете. Империя на излете…

– Знамя сдать (сказала директриса вдогонку, имея в виду транспарант с поврежденным Кунаевым).

Клим не удержался и, обернувшись, сказал:

– Мы знамен не сдаем, Евдокия Борисовна! (он был фронтовиком). Мы за них умирали!

Директриса покраснела как рак и выдохнула:

– Идите. Черт с вами со всеми (процедила она себе под нос).

Самое дорогое

Была у меня такая история: в дни, так сказать, тревожной моей молодости.

Домогался меня один тип (ну, такое даже и со мной бывало).

Тип был умный, типо интеллектуал. И очень ироничный.

Со мной был вежлив и прочее: вроде увлекся, но тем не менее все равно – был ироничен.

Ну, я ему и говорю:

– Ты хочешь отнять самое дорогое, что есть у казахской девушки?

Тип еле удержался, чтоб не прыснуть со смеху.

И говорит:

– А что самое дорогое у казахской девушки? (спросил он очень саркастически).

– Как что?! Фотография Назарбаева! (ответила я).

Тип сказал:

– Ух! Слава богу! Я думал, ты дура, уже отступиться было решил.

Хуже не придумаешь

Собрались у нас как-то дома в Алма-Ате гости. Родственники – важные люди, кто-то даже из номенклатуры.

А мне страсть как надоела их похвальба: на Востоке вообще принято без конца хвалиться. (Но не у нас в семье, мы все ироничные, и мама, и я, и бабушка, и папаша, – все, короче.)

Надоело, в общем, и я возьми да и брякни:

– Вот все ругают евреев. А я вот в Казахстане был – казахи еще хуже (сказал Довлатов устами своего персонажа, прибавила я).

Главный аксакал за столом, самый старший, побледнел. Посмотрел на бабушку – ее все уважали, – думает, что она скажет?

А бабушка и говорит (типо дипломатично):

– Да вы не волнуйтесь: этот Довлатов сам был казах. Наполовину.

– А вторая половина? – спросил аксакал.

– Догадайтесь (сказала бабушка).

– Еврей? (спросил аксакал).

– Ну конечно! (сказала бабушка).

Еще о ногах

Давно, лет 25 назад, ходила тоже в пенсфонд еще в Алма-Ате, что-то там для бабушки выбивать.

А там сидел человек очень старый, без обеих ног.

Человек этот и говорит:

– Вот я – инвалид войны! Мне вообще-то льготы полагаются.

И документы подает. В окошко.

А в окошке сидит толстая, как положено, тетка с прической высокой и внимательно эти документы рассматривает.

И говорит разочарованно:

– Так вы ноги потеряли в Финскую войну?

Старик говорит:

– Ну да.

А тетка ему – торжествующе:

– А это была не война, а кампания!

Старик аж привстал на своей коляске:

– Какая еще, твою мать, компания? С кем компания-то? Ты дура, что ли, совсем?!

Тетка завизжала, прибежал какой-то дядька-начальник и говорит инвалиду так строго:

– За Финскую не положено. Видите – черным по белому: кампания. Не война.

Я говорю, не выдержав:

– А вам часто в компаниях по пьянке ноги отрывают?

Начальник побелел.

– Я не пью (говорит).

– А! (говорю). Правильно! Не пейте: а то, не ровен час, ноги оторвут. В компаниях это случается. Выпил, зазевался, заснул: проснулся – а ног-то и нету!

Старик, хоть ему горько было, засмеялся.

Начальник же побежал наверх что-то выяснять.

Кстати, о музыке

Театр и пивная

Встретила в театре одного знакомого интеллигента – такого, почти пародийного, слишком интеллигентного, изнурительно, как говаривал Чехов, вежливого.

– Ой (говорит интеллигент) – как приятно увидеть тебя, да еще и в театре!

– Ну, ты же в пивные не ходишь (говорю).

А он ужасно наивный. Говорит:

– А ты ходишь?

– Практически я там живу. В пивных.

– А как в театр попала? (простодушно спрашивает он).

– А случайно. У одного алкаша выкупила билет: по-моему, он его у жены стянул. Или свой продал: с женой, наверно, в театр не хотел идти. А хотел пива.

– А кто у него жена?

– А жена – певица. Почти Герзмава. Вот поэтому я и хожу в пивные: там часто мужья певиц билетами торгуют.

– Правда?

– А то!

– Я такое в первый раз слышу.

– Ха! Мало ли че ты в первый раз услышишь! Жизнь (подытожила я общим местом) всегда изощреннее нашего вымысла.

Он внезапно согласился, закивал часто.

– Да (говорит) – оригинально – билеты в театр – в пивной.

– Ты приходи (говорю).

Он подсобрался сразу:

– Куда? (хищно). Адрес?

– Да в любую! Щас в любой пивной билеты в Большой продают!

Мама меня застыдила (она со мной в театре была, я ее специально в оперу вожу) и хотела вмешаться, но я ей не позволила, сделала ей знак молчать.

Мама потом говорит:

– Как тебе не стыдно! Он такой хрупкий, интеллигентный, завтра пойдет в пивную…

– И спросит бармена, нет ли у того билетов в Большой?

– А у него (сказала мама) – раз! – и есть! Ты ведь тоже в пивной нам билеты брала.

Тлетворное влияние Запада

Поговорила я тут с одним выдающимся дирижером.

Он иногда до меня снисходит и кое-что объясняет.

Например, что может во время концерта изменить концепцию, и музыканты должны быть готовы: ибо он прямо во время концерта чувствует иную реальность и до нее, извините, возносится.

Ну, в общем, объяснял мне еще, как структурировать симфонию – оказалось, чисто интеллектуально нужно это делать: говорит, что дурак не сыграет ничего, только разве для профанов.

Ну, это все прелюдия, а дальше байка.

Пошел он, короче, в наш Минкульт как-то.

А там стоят какие-то гопники прямо перед Минкультом – с плакатами:

«Оградим Россию от тлетворного западного искусства!»

Дирижер этот заинтересовался (а у него еще внешность такая – красавец, худой, высокий, руки длинные, с длинными пальцами – вид художественный, парижский, он там и живет, а здесь – наездами).

Ну и говорит гопнику, вежливо так:

– От кого вы хотите оградить Россию – от Шуберта, Брамса, Вагнера?

Гопник заморгал глазами (он за три рубля стоит и имен этих явно не слышал).

Дирижер продолжает:

– Так вы, молодой человек, возможно, за то, чтобы аутентично исполняли Чайковского, Скрябина, Шнитке?

Тот опять поморгал глазами и выдавил из себя:

– Мы против того, что ниже пояса!

Дирижер говорит наставительно:

– Тем, что ниже пояса, занимаются проктологи, гинекологи и иногда венерологи. Так что вам нужно там стоять – около вендиспансера, к примеру.

Гопник вдруг говорит растерянно:

– Значит, мы не там стоим?

– Не там (подтверждает дирижер).

Гопник вдруг говорит:

– Ребят, айда, адрес перепутали!

И они сворачивают свои транспаранты и уходят.

Так-то.

Сомелье

Были мы как-то в Большом зале Консерватории.

Пришли послушать Рахманинова.

После антракта на наш ряд начали протискиваться две пожилые интеллигентные дамы.

– Здесь не занято? (спросила одна из них).

– Да вроде нет (откликнулась я).

– А то (вдруг доверительно сказала дама, показав глазами на сидящих чуть поодаль нас двух дядек вполне интеллигентной наружности) сильно пахнет вот от тех двух (!!!).

– Самогоном? (спросила я).

– По-моему, хозмылом (сказала элегантная пожилая дама – видно было, что мы с ней прямо родственные души).

– В буфете продают (невозмутимо сказала я). Самогон из хозмыла, у меня вкус наметанный.

– У них тут что, подсобное хозяйство? (спросила дама, – явно наш человек).

– Ага (говорю). Пианисты сами варят. А дирижер снимает пробу. Я для этого сюда и хожу: выпить хорошего самогону в буфете. Больше такого в Москве не найдешь – только в Консерватории.

Дама говорит:

– В Большом еще хлеще.

– Пиво с мочой? (спросила я).

– Как вы догадались? (засмеялась дама).

– А вы пищевой технолог? (спросила я).

– Почти. Музыковед (сказала дама). А вы?

– Дегустатор.

– Сомелье?

– Сомелье по-русски.

– Понятно (сказала дама). Берете работу на дом.

– Ага (сказала я, сильно развеселившись – не каждый день можно вот так пинг-понг затеять с незнакомым человеком). Фриланс. А те двое – мои сотрудники.

– От вас приятнее пахнет.

– Духами маскируюсь.

– Пьете или душитесь?

– И то и другое (скромно потупившись, сказала я).

Но тут вышел пианист, и остроумная дама сразу же стала совсем другой – музыковедом с возвышенным выражением лица.

Давали, как я уже говорила, Второй концерт Рахманинова.

Повесть о настоящем человеке

На открытии Московского фестиваля Михалков сказал, что у фестиваля теперь трудности (700 авторов отказались дать свои фильмы), но…

Повысив интонационно свой патриотизм, Михалков заявил, что Россия сама справится.

А как «справиться» с международным фестом, где фильмы брать – если нам бойкот объявили?

– Обойдемся! (сказала соседка с третьего этажа, патриотка России, не понимая, что такое международный фестиваль – я ей в лифте рассказала эту историю).

Я – ей в тон – тоже крикнула:

– Да! Вон в Северной Корее одна опера, «Море крови» называется, и ничего!

Соседка посмотрела на меня внимательно:

– А ты сегодня в Большой эту оперу идешь смотреть? (ей мама хвасталась, что мы в Большой идем).

– Нет, я – «Повесть о настоящем человеке».

– Маресьев петь будет?

– Нет, его внук. Маресьев уже умер. Допелся.

– А музыка чья?

– «Битлз» написали.

– Эти, с волосами, штоле?

– Ага. Четверо грязных подонков из Ливерпуля (точное название статьи 70-х, между прочим – в «Правде»).

– А как им доверили? (спросила соседка, помнящая «Битлз» со времен их травли нашей прессой).

– А это Маресьев захотел: старик был с придурью, безногий, герой, ну и пошли ему навстречу.

– Но хорошая опера-то?

– Офигительная! Люди плачут, когда там хор врачей поет: отрежем, отрежем, отрежем, отрежем! Четыре раза!

– Четыре раза отреза́ли?

– Четыре раза поют!

– М-да (соседка посмотрела на меня искоса, интуитивно понимая, что я так издеваюсь). М-да… (сказала она еще раз). А Колян мне говорил, что ты еще ходила на оперу про этого… ну, который с бабами все время… Дон Жуан который.

– Ага. Там его статуя придушила.

– Что за хрень? (сказала соседка раздраженно). То врачи поют, то статуи безобразничают. Лучше сериалы смотреть.

– Ясное дело. Там хоть врачи не поют и статуи не выпендриваются.

Разговоры о литературе

Член ОПГ

Сидела у меня как-то моя ближайшая подруга Оля. Говорили, как водится, о литературе. И вот, посреди разговора о том, что русская литература вся в напряжении и ждет своего гения, чтобы он мог более-менее внятно артикулировать неподдающуюся какофононическую реальность, зазвонил телефон.

Мой.

Разговор был слышен всем.

– Ну что завтра – в тюрьму? (спросили меня громко).

Будучи выпимши, я вздрогнула.

– Уже? (спросила я упавшим голосом).

– Пора (как эхо, мрачно отозвался голос).

– Кафка какой-то (тревожно сказала Оля).

– Ты в какую хочешь? (спросил голос).

– В женскую, наверно (отозвалась я безо всякого энтузиазму).

– Значит, на следующей неделе ждем тебя в СИЗО номер 6.

Мама, которая вроде знает, что я туда иногда хожу как член ОНК (правозащитник по делам заключенных), схватилась за сердце.

– Допрыгалась (сказала мама).

– Да нет – я как член ОНК пойду.

– ОПГ? – переспросила мама.

– ОНК (сказала я).

– Хорошо, что не ОПГ. Хотя тебе некогда состоять в ОПГ: ты все время в Интернете сидишь. А там заданий много: убить кого-нибудь, рэкет и прочее. На это время нужно.

Дама с квартирой

Тут как-то собрались у одного уважаемого литературоведа такие же вроде уважаемые литературоведы же.

В студии одного телеканала. Обсудить «Даму с собачкой».

Не фильм, а повесть (или это рассказ считается, не помню, хотя эту вещь знаю почти наизусть).

Ну вот.

Ведущий говорит:

– Ну что, господа-товарищи? Какие будут мнения? Повесть-то о великой любви…

– Не-а (говорит другой уважаемый спец). Нет никакой такой любви там! Гуров баб любит всяких там, и Анна Сергеевна – всего-то очередная была его пассия (именно на таком уровне идет обсуждение).

Ему вторит какая-то тетка:

– Ага (говорит). Какая такая еще любовь! Ее вообще нигде нету.

Ей вторит и третий, и четвертый – все по очереди говорят, что типо любви никакой нигде не наблюдается.

Ведущий приходит в ужас: разваливается-то обсуждение.

Опять делает попытку:

– Любовь как великое неконтролируемое (ну, не дословно) чувство…

И на старичка смотрит в углу: старичка-специалиста по истории литературы.

Старичок приводит какие-то свидетельства, контекст написания рассказа (или повести?).

И тут какой-то дядька говорит старичку:

– Пааазвольте! (перебивая умного старичка). Я вот что хочу сказать: в завершение нашей интереснейшей (?!) беседы. У Гурова ведь было два дома?

Все говорят хором:

– Ну!

– Так вот, продал бы один, с женой развелся бы…

Мы с Олей смотрели, начали уже падать под стол.

А все в студии говорят:

– Точно!

И дальше пошел разговор риелторов.

Как один дом продать, а на эти деньги купить квартиру Анне Сергеевне, как уладить дела с жилконторой и пр. И как грамотно развестись с женой, которая у Гурова была, как иронизирует Чехов, женщина «мыслящая».

Ведущий чуть инфаркт не получил. Пытался их перебить, но они, как риелторы, все обсуждали дома и как их продать.

Оля говорит:

– Сейчас до перекрытий и паркета доберутся.

В общем, хорошая была передача.

Маме тоже понравилось. Она говорит мне:

– Балкон, на котором Джульетта стояла, – ты же была в Вероне – хорошо закреплен? При продаже дома проблем не будет? Любовь любовью, а перекрытия-то надо укреплять вовремя.

Бабушка Пушкина

Прошлой весной, прогуливаясь по центру Москвы, случайно зашла на читку молодых поэтов.

Мероприятие называлось почему-то «Бабушка Пушкина» (?!).

Сначала – прямо на улице, в огороженном закутке, во дворе Третьяковки на Крымском Валу сильно вопила полуголая певица Елизавета (низкое декольте в собачий холод).

Потом вышли оркестр МАИ и первый по счету поэт.

Совсем юноша.

Юноша дал знак оркестру, и оркестр взвыл – на высокой ноте.

Юноша опять дал знак оркестру, и оркестр – так же неожиданно, как взвывал, – замолчал.

Тогда юноша вдруг взвизгнул в микрофон в манере Пастернака следующее:

– Моя маленькая пучеглазая!

(Юноша обернулся, и оркестр опять дал пару нот и вновь затих.)

Дальше он произнес буквально следующее (причем нараспев, громко и даже как-то истерично):

– Думал – не смогу – а вот люблю – шутки коплю.

Оркестр вновь заиграл, и все зааплодировали.

Я стала медленно сползать со скамейки, сидевший рядом пожилой кавказец посмотрел на меня с участием (было видно, что он здесь, как и я, чужой на этом празднике жизни, рабочей профессии и просто зашел потому, что деваться некуда).

– Дэвушка, вам плохо? (осведомился он участливо).

– Инфаркт (сказала я автоматически).

– Что?! (закричал кавказец).

– Шутка (сказала я). От таких стихов, впрочем, может и инфаркт приключиться…

– У мэнэ был (сказал кавказец задумчиво). Но нэ от стыхов.

– От песен? (спросила я).

– Ага (неожиданно сказал он). Три дня подряд пели на свадьбе, пили и вот – ынфаркт. А вы стихи пишете?

– Нет (говорю). Слава богу.

– Тогда пачэму инфаркт?

– От зависти.

Он ничего не понял и говорит:

– Какие в Москве все странные. Стыхи зачем-то на улыце читают, потом инфаркта боятся…

Проезжайте, Федор Михалыч!

Встретила знакомого «бомбилу». Хороший парень, армянин по национальности.

– Неприятности у меня (говорит). Два раза нарушил на красный, отняли права. На пять месяцев. И как жить? Ну, сделали мне левые права. Отдают, я им деньги. Сразу не взглянул, потом посмотрел и чуть не съехал на обочину.

– А что там было?

– А там написано – Достоевский Федор Михалыч! И моя фотка!

– Шутники, однако.

– Да не то слово! Литературоведы хреновы! Ну, думаю, проскочу. Седня мент останавливает и говорит: что-то знакомое! Мент молодой, слава богу, не знает никакого Достоевского…

– Не заподозрил?

– Не, говорит, а почему вы на вид армянин или там осетин, а фамилия белорусская?

– А ты?

– А я говорю: у меня мать белоруска, а я весь в отца пошел.

– А он?

– А он говорит: проезжайте, Федор Михалыч! И даже под козырек взял. В другой раз, боюсь, не проскочу.

Положительный образ

Позвонила Оля.

Я ей говорю:

– А вот Ленка…

Оля:

– Неинтересно!

Я опять:

– А вот Сашка…

Оля:

– Неинтересно!

Я вновь делаю попытку:

– Вчера пошла на рынок…

Оля говорит:

– Ну скучно – рынок, сплетни!

– А что – интересно?

Оля говорит:

– Как ты думаешь, есть какой-нибудь «положительный» образ женщины в русской литературе?

– Есть (говорю) Шапокляк, старуха типа. Чем-то на меня похожа – пакостливая такая бабка. Но образ – положительный. Веселая зато бабка-то.

Оля:

– Я имею в виду, чтобы она преобразовала жизнь мужчины.

Я (включившись в игру ее):

– В христианском дискурсе чтобы?

– Ну да. Типа того.

– Проститутка, конечно: Сонечка Мармеладова (говорю).

Оля (задумчиво):

– Я тоже так думаю.

Самиздат – Интернет

Пригласили меня тут намедни на круглый стол, посвященный теме «Самиздат – Интернет»: что чего лучше и сохранился ли типо тот читатель, что читал самиздат, а теперь перетек в соцсети – да и то вопрос, перетек ли.

Была я там в качестве живого объекта – как представитель интернетского лалалала и хахахаха, – а вели дискуссию интеллектуалы Гасан Гусейнов и Максим Кронгауз, лингвист.

Кронгауз (славный в принципе человек) всякий раз начинал так: «Да не обидится на меня многоуважаемая Диляра, но…» Или – «Рискуя задеть чувства Диляры, я все-таки скажу» (что типо Интернет – помойка, где кто попало чушь мелет: но не так грубо он, конечно, говорил, а, наоборот, наукообразно и вежливо).

Гусейнов (ужасно симпатичный) представил меня так:

– Интенция артикулировать над-смыслы, сконцентрированные в гипертексте, который…

После чего я сказала:

– Привет! Дело было так. Однажды с жуткого похмелья…

Женщина (из публики) – академической наружности, элегантная и с тонким лицом, явно из «недобитых», в ужасе спросила рядом сидевшего:

– Это кто? (она опоздала).

– Известный автор.

– И что она делает?

– Жжот (ответил сосед на интернет-жаргоне).

Дама замолчала и посмотрела на меня со смесью недоумения и жалости.

Но закончилось все хорошо. Я даже попыталась исправить о себе впечатление и что-то плела о литературе (но никто меня не слушал).

Потом мы пошли к метро с одним издателем, который мне рассказал такую шутку: один автор по экономике писал в основном тексте – 1 руб. 50 коп., а в примечаниях – 1 р. 50 к.

Издатель долго хохотал, закинув голову, так что проходящий мимо милиционер было остановился.

Но, заметив, что мы трезвые и относительно интеллигентные, пошел себе дальше.

Фауст или Мефистофель?

В книжном магазине видела роман «Обитель».

На верхней полке.

Фолиант.

Тыща страниц, наверно.

Ни дать ни взять «Война и мир».

Потянулась посмотреть, он мне – бац! – на башку.

Упала (пол там скользкий, кафельный).

А полка около выхода.

Сигнализация сработала.

Продавщица говорит:

– Вы, извините, хотели «Обитель» вынести?

– Не (говорю), она невыносима.

Продавщица (интеллигентная, книжки же продает, не помидоры таки) говорит:

– Да, тоскливая книга.

– Ага (говорю). И на бутылку не поменяешь.

Она на меня посмотрела внимательно, поняла, что я так веселюсь (из меня часто Швейк вылезает такой, безо всякого повода).

– А вам (говорит) что нравится?

– Коньяк (говорю) три звезды. И стоит столько же.

Она засмеялась:

– Вы что-нибудь хотите купить или только вынести?

– Я куплю. Вы даже не сомневайтесь.

И купила: авторучки (3 штуки), блокноты (2 штуки), ежедневник (1 штука).

Вижу, она разочарована.

Тогда мне ее стало жаль, и я еще купила «Словарь религий».

Она говорит:

– У меня чутье. Вы же – писатель?

Магазин этот на первом этаже издательства, так что и чутья тут не надо.

– Начинающий (говорю).

Она посмотрела с недоверием.

Потом говорит:

– Никогда не поздно. Вон Гёте «Фауста» написал чуть ли не в 80.

– Но начал он раньше (говорю).

– Так и вы начните!

– Сегодня и начну. У меня и персонаж есть подходящий.

– Фауст или Мефистофель?

– Колян.

– А! (равнодушно зевнула продавщица – ей, видно, мой стеб надоел). Удачи вам!

Моя лениниана-сталиниана

Художник Джугашвили

В журнале «Итоги», где я когда-то служила кинообозревателем, была такая служба – проверка фактов.

И там работала славная девушка Ира, очень въедливая: проверяла все, буквально все.

А я взяла интервью с Сергеем Соловьевым, который режиссер, и он говорил о своей задумке – фильме о двух девушках, которые где-то в Австрии в начале прошлого века познакомились с художником Шикльгрубером.

Ира говорит:

– Я все проверила, такого художника не существует!

Все стали смеяться, а я говорю:

– Он еще дружил с неким Джугашвили.

Ира ушла, приходит через час и говорит:

– Художника Джугашвили тоже не существует.

Ленин в тебе и во мне

Позвонила подружка и сказала, что сделала эпиляцию и, извините, интимную даже стрижку.

– Хочу, говорит, поразить воображение своего нового друга.

А я вспомнила, как в Сочи на «Кинотавре» подсмеивалась над одним бедным дядькой, который рекламировал услуги тату-салона.

Шли мы с подружками по берегу и увидели рекламу этого салона:

Интимные стрижки, тату.

Любые рисунки вплоть до живописи великих.

Шишкин, Шилов и др.

А также: Ленин, Сталин и др.

Я стала смеяться, а дядька подскочил к нам и, наклонивши голову, пропел:

– Все, что угодно, художники у нас с высшим худобразованием, кого хотите, плюс стрижки… ну… в общем… там.

– А др. – это кто? (спросила я).

– А любой! (сказал дядька). Хоть Маркс!

Я говорю ему (шепотом):

– У меня есть одна дама, затейница, она хочет именно Ленина, но чтобы там…

Дядька тоже наклонился и говорит:

– Эт как?

– А чтобы бородка клинышком как раз на то место приходилась, а остальное – лицо чтоб было… Ну, на животе физиономия Ленина чтобы была расположена.

Дядька говорит:

– Ну, эт я не знаю. Вроде как кощунство считается. Не знаю даже…

Я говорю:

– Ну нет так нет, я ей передам, она сама стесняется переговорить. Тогда я хотела бы себе лично на правой груди – Ленина, а на левой – Сталина. И чтоб нос к носу, профилями повернуты друг к другу. А когда декольте будет у меня, чтобы они как бы целовались. Можно?

Дядька говорит опять интимно мне, наклоняясь ко мне:

– Пройдемте в палатку, я грудь посмотрю, я безо всяких, я просто пойму, как рисунок расположить.

Потом подмигнул мне и говорит:

– Я так понимаю, та дама – это вы и есть? Хотите, чтобы Ленин был и на груди и там?

Я потупилась:

– У меня муж – коммунист плюс художник, любит, чтоб на теле был коммунистический…

– Креатив?

– Ну типа.

Мужик говорит:

– Да я сам – коммунист, достали эти все либералы, Сочи загадили. Но, скажу вам по секрету, хотя мне заработать надо, что все же Ленин сразу в двух местах – это слишком. Несексуально. Советую вам на одном сделать.

Политические магнитики

Ходила по делишкам и зашла в сувениры и подарки на Кузнецком.

А там – кроме всего прочего – есть интереснейшие сувениры!

Например, миниатюрные, крошечные мышки (величиной с ноготь) позолоченные. И девушка говорит как-то утробно малость, подвывая при этом: «Мышечки, мышечки, всего сто рублей за штуку: денежку в дом принесут, или долг кто-то отдаст, о котором вы давно забыли, или в лотерею выиграете, или…» (ну, в общем, понятно).

И тут смотрю, рядом стендик такой небольшой, а на нем – роскошные магнитики: Ленин и Сталин.

Я говорю:

– О! Вот это да!

Продавщица сделала стойку: может, купит хоть это, думает (их вообще-то жалко, не идет торговля, залы пустые) и говорит:

– Прекрасные магнитики, на любой вкус, кто, к примеру, любит политику, тот может свой холодильник украсить, и на кухне сразу уютнее, веселее станет!

Я говорю:

– Ой ли? Раньше за это, что на холодильник портрет вождя, могли и… того… в лагеря типо.

Продавшица (из тех, кто свою голову не захламляет) говорит:

– Ну и че? Зато порядок был. А в лагере тоже не страшно – там тоже был порядок.

Я говорю:

– Ну и в Освенциме был порядок, зубы отдельно, волосы – отдельно.

Продавщица вдруг:

– Ну, да порядок же нужен! Они и щас, немцы, мусор сортируют, молодцы они!

Я говорю:

– А тогда людей сортировали, кому в газовую камеру, кому на работу по 16 часов в сутки.

Продавщица говорит раздраженно:

– Так вы Сталина покупать будете?

Я говорю:

– Да я бы Гитлера лучше купила – не бывает у вас?

Она – в сердцах:

– Да ничо бы вы не купили! Я таких, как вы, за версту вижу, провокаторов! Придут, чтобы поболтать, и ничего не купят! Щас я вам Гитлера бы вынесла со склада, вы бы опять начали какую-нить ерунду молоть и ниче бы не купили бы!

Тут подбегает старшая, заметила, что продавщица грубит.

Сладко улыбается и говорит:

– Что случилось?

Продавщица говорит:

– Да вот женщине магнитики не нравятся! Ленина не надо ей, Сталина не надо ей, Гитлера ей подавай, а где я его возьму? У нас продукция с завода одного: может, там Гитлера не производят?

Старшая темнеет лицом и говорит:

– Пройдемте. К выходу. Без скандалов, пожалуйста.

Я говорю:

– Да я и не скандалю. Просто сравнила Сталина с Гитлером, вот и все.

Старшая вдруг наклоняется ко мне и говорит:

– Сдались они вам, Сталин этот, Гитлер… Что тот, что этот, один черт, стоишь тут, как собака, заводы у нас в городе закрыли, продаешь эту чушь, и еще скандалы эти… Покупатели требуют, чтобы магнитики были качественные: а они, наверно, китайские, и этот Сталин все время отклеивается… В прошлый раз магнит отклеился, так дед один приходил, орал страшно, что он типа ветеран и все такое… Еле успокоили.

И потом вдруг интимно мне шепчет:

– А вы правда хотите магнитик с Гитлером? Так я вас научу их делать, дело несложное. Берете фотку… (ну и так далее).

Эх.

Мумия возвращается-2

Певица Лолита спела, что Ленин всегда живой.

Мама говорит:

– Ей виднее. Она, может, в Мавзолей сходила, и он ей подмигнул? Тетка-то корпулентная, почти как ты – ну, Ленин и не выдержал, проснулся. Что он, не мужчина, что ли? Тебе вот тоже как-то снился секс с ним: тебе можно, а ей нельзя?

– Я-то тут при чем? У меня все по Фрейду, мне друг умный объяснил: Ленин типа отец всех отцов. Вот и снится в неприглядном виде.

– Ну да (мама хихикнула), голый Ленин плюс всегда живой – страшновато. Не напела бы, не нагадала бы себе эта Лолита: вот придет к ней мумия ночью, будет знать.

Подвалы

Вот что сегодня было: день… подвалов.

Сначала я искала элитный корм для своего кота.

Один мрачный мужик сказал мне таинственно:

– Туда иди. Подвал там.

Но вначале я попала совсем в другой подвал, откуда меня поперла огромная тетка в белом халате, – там страшно воняло несвежей курятиной.

Тетка так и сказала:

– Ишь, ходят тут, вынюхивают!

– Оно само нюхается (сказала я ей примирительно). Даже и вынюхивать не надо.

– А вы не принюхивайтесь! (выкрикнула тетка).

Наконец я нашла какой-то другой подвал, где сидели два парня-кавказца и курили.

Я спросила:

– А где тут можно купить элитный корм?

Один парень мне сказал:

– Для кого? Для себя?

– Я – не элита (как мне неоднократно намекают все подряд). Я селедку с картошкой все больше…

– Ви просто азирбайджанской кухни ни пробовалы (сказал мне парень задумчиво).

Тут в подвале вдруг раздались крики:

– Эй, идите сюда! Тут элита!

Мне сразу расхотелось идти на зов (а вдруг там сидят наши олигархи – они же у нас элита), но я, как сомнамбула, на зов пошла. И купила «Хиллс».

Но на этом подвальные истории не кончились.

Вечером пошли мы с подружкой в театр. И тут незадолго до конца спектакля мне, извините, захотелось в туалет.

Администраторша почему-то повела нас за кулисы (в РАМТе так устроено – если уходишь раньше, то почему-то не через главный выход) и завела опять-таки в какой-то подвал, откуда вышел фашист (игравший такового в спектакле) со свастикой на рукаве и грозно сказал:

– А вы что тут делаете?

Из этого подвала мы с подругой и администраторшей еле выбрались: причем я по дури чуть не вышла на сцену, условно изображавшую еврейское гетто. Подруга сказала, что я таким образом могла бы подпортить им всю концепцию, на что я возразила, что с голоду иногда и пухнут.

После чего мы с подругой пошли в кафе, которое называлось «Стакан».

Зайдя в этот «Стакан», мы пошли не в ту сторону и опять попали в страшный подвал.

На что подруга сказала, что, наверно, тут будет продолжение спектакля и что так, очевидно, и задумано мною.

Ну и наконец придя домой, я встретила радостную консьержку Раю, которая рассказала мне, что сегодня обнаружила в подвале собр. соч. Ленина. 50 томов.

Секрет пхали (продолжение)

Консьержка Рая потом опять зашла.

– Ты извини, но я кое-что от тебя скрыла (сказала она, потупившись). Понимаешь, на этом собрании сочинений Ленина спал бомж. Поэтому я тебе сразу его не предложила.

– Кого, бомжа?

– Нет, бомж оказался Антониной, женщиной, и его, то есть ее, увезли в ночлежку. Собрание сочинений не предложила. Я же знаю, ты книги любишь.

Я ловко выкрутилась:

– А я Ленина в Интернете читаю!

– В Интернете – не то. Книгу всегда приятно взять в руки.

– Как писатель Ленин – не очень-то (сказала я осторожно).

– А как политический деятель? (спросила Рая).

– Тоже так себе.

– А кто лучше? Сталин? (она Сталина уважает – потому что, говорит, ее родители его уважали).

– Еще хуже.

Рая вдруг говорит:

– У меня в Киргизии есть собрание сочинений Сталина! Как бы мне тебе его привезти?

– Да не надо! Я его тоже в Интернете почитаю!

– Какая ты умная! Все читаешь: и Ленина, и Сталина! И Интернетом умеешь пользоваться!

– У меня еще есть книга Ким Чен Ира «О киноискусстве». Киноискусство и чучхе (сказала я).

– А что такое чучхе? (спросила Рая).

– Скрепы (сказала я). Корейские скрепы.

Тут вышла мама и стала хихикать.

– Это вроде моркови (сказала мама). С уксусом.

– А при чем тут киноискусство? (спросила удивленная Рая).

– А этого никто не знает (сказала мама). Знал только Ким Чен Ир. Но он умер.

– Я видела (сказала Рая), как корейцы рыдали, когда он умер. И че они так убивались? Хороший человек был, наверно?

– Да нет (сказала мама). Человек он был так себе. Просто он унес в могилу секрет острой моркови с уксусом.

– Когда Сталин умер, все тоже убивались (сказала я). Потому что он никому не сказал, как готовить пхали.

Рая спросила:

– Точно? Из-за этого убивались?

– Ну, а из-за чего же еще? (сказала мама).

Рая посмотрела на нас с ужасом. И тут же ретировалась.

Она иногда говорит, что мы с мамой – самые «оригинальные» жильцы во всем подъезде. И даже в целом доме.

Такие дела.

Железная воля

Пошла в магазин.

Там, как всегда, стоял Колян.

А на лавочке сидел бомжеватый дед и читал книжку.

Мы с Коляном переглянулись: интересно же, что он читает – да и вообще с ним потрепаться.

Тем более этот дед был пьян: но читал как-то уж очень усердно. Вчитывался и раскачивался на скамеечке.

Колян толкнул меня легонько в бок (сигнал к началу наших с ним интермедий), и я спросила деда:

– А что вы читаете?

Дед огрызнулся:

– А тебе-то что?

Колян произнес важно:

– Че ты, дед, такой злой? Девушка вот тут интересуется.

Дед сказал сердито:

– Твоя баба, штоле?

Колян сказал польщенно:

– Если бы!

– А че мешает? (спросил дед).

– Обстоятельства (сказал Колян). Непреодолимой силы.

– Как в этой книжке (вдруг сказал дед и захлопнул ее так, что мы увидели обложку).

На обложке красовалось: «Ночной дозор».

– Что это? (спросил Колян).

Я уже начала оседать от смеха, но сдерживалась.

– Ни хрена не поймешь (сказал дед). Какой-то Лукьяненко написал. Хохол, поди… Не люблю я хохлов этих. Но, как ты говоришь, тут тоже, в этой книжке-то… эти… обстоятельства…

– Непреодолимой силы? (спросил Колян).

– Ага (сказал дед). Вампиры всюду, мать их…

– А че тады читаешь (спросил Колян деда), если ни фига не понимаешь?

Дед вдруг сделал скорбное лицо:

– Да у меня много книг-то. Я их продаю – за бутылку пива, к примеру. Вот еще есть (он вынул из пакета какие-то замусоленные старые брошюры, и среди этого барахла я вдруг увидела брошюру «Как бросить курить»).

У меня чутье: вот это, наверно, вещь (подумала я).

Так оно и оказалось: брошюра пятидесятых «Как бросить курить», и там рассказ Зощенко, как Ленин бросил курить, рассказ – как Павка Корчагин бросил курить, как вообще все бросили курить.

Сборник, стало быть.

– Беру! (сказала я). Щас пиво притащу.

Дед вдруг напрягся:

– Э, нет! Эту не отдам! Бери Лукьяненку!

И не отдал, сволочь. Я ему за так пиво купила. Лукьяненко, которого дед мне честно отдал, остался лежать на скамеечке.

Колян сказал:

– Во козел! Он думает, прочтет эту фигню и сам бросит курить. Но он же не Ленин…

– В каком смысле?

Колян вдруг говорит:

– А у того железная воля была: одно слово – еврей.

Песни о Главном

Недавно мама с упоением смотрела по телику «Старые песни о главном».

Я стала над ней потешаться.

Она обиделась и говорит, что, мол, это песни ее юности.

А я говорю:

– Ты не поняла – это песни о Главном. А кто у нас Главный?

– О боже! Сталин?

– А то!

И она выключила телик, чего я и добивалась, в сущности.

Сталин и мармелад

Консьержка Рая сказала маме:

– Я люблю Сталина. И Ленина. А вы?

– А я – мармелад (сказала мама). Диля где-то купила натуральный мармелад, яблочный, тугой, очень вкусный мармелад, между прочим. И где она его купила? Загадка. Где? Вот в чем вопрос. Она не говорит, а ведь таки купила. Взяла и купила! Мармелад… (ну и тэ дэ).

Рая говорит:

– Да вы меня не слушаете!

Мама:

– Я слушаю, Рая! Ты говоришь, что ты любишь, а я говорю, что люблю я. Ты – Сталина, а я – мармелад. Почему это я тебя не слушаю? Я тебя внимательно слушаю. Вот ты говоришь: я люблю типо Сталина. А я люблю, к примеру, конфеты «Коровка». Это очень хорошие конфеты, такие они мягкие, приятные такие… Диля мне купила конфеты «Коровка», потом Диля, как я уже говорила, купила мне мармелад. И вот этот мармелад…

Рая опять:

– Как вы относитесь к Сталину?

Мама продолжила:

– Дело в том, что при Сталине действительно делали неплохой мармелад. Очень даже, я помню. Такой тугой мармелад, что…

– Что вы зациклились на мармеладе?

– А ты что на Сталине?

– Сравнили!

– Вот и я о том же. Вопрос, конечно, непростой: мы доподлинно не знаем, любил ли тот же Сталин мармелад – так же ли он его любил, как свой народ, или меньше? Или, может, даже больше? Мы этого не знаем: сейчас не все архивы открыты, вот откроют архивы – например, какую-нить записку Сталина к Берии, к примеру, где черным по белому написано: «Товарищ Берия! Не достанете ли вы мне хорошего мармеладу?» (Ну, и так далее – мама была в тот вечер в ударе, просто Швейк, а не мама.)

Рае аж дурно стало. Мама ее совсем замучила, как Швейк поручика Лукаша. А я рядом сидела и потешалась.

Ни слова не молвила.

Честно.

Письма управдому

Рейтинг журнала «Эксперт» напоминает давний опрос «Имя России».

Там у них вот что получилось:

Иван Грозный (первое место)

Пушкин (второе)

Сталин (третье)

– А как Пушкин между Сталиным и Грозным затесался? (спросила мама).

– Да как-то так протиснулся. Но, говорят, это не он сам, а его протиснули. По блату. Ну, и для смягчения, так сказать нравов.

– А у Пушкина разве еще есть блат? (спросила мама).

– Среди читающих.

– Пушкина?

– Да нет, эсэмэски хотя бы.

– А Пушкин писал эсэмэски?

– Так многие думают.

– Понятно.

Мама, чуть подумав, говорит:

– Прилепин вон пишет письма Сталину, а ты – нашему управдому. Впрочем (продолжила мама), ответа, думаю, не получит ни ты, ни он. Но если ты, как Прилепин этот, таки надумаешь писать письма Сталину, не перепутай конверты и не напиши Сталину, чтобы он протечку устранил, а управдому – чтобы он нам всем «семя сохранил». А то и управдом удивится, и тетки на почте, которые такие письма точно вскрывают – если, к примеру, Сталину письмо, – подумают, что ты того…

– А Прилепин разве не того, что пишет, что этот Сталин нам семя сохранил?

– Может, он написал – «семена» – которые отнял у всех и где-то там сохранил?

– Ну, может…

– Сама все путаешь, а потом у тебя Прилепин во всем виноват. И потом, ты же не знаешь, может, он тоже управдому какому-нибудь или председателю жилтоварищества садового написал про семена, а потом просто конверты перепутал, а ты сразу в крик. Нехорошо.

Вечное возвращение

Стояла я сегодня около метро – ждала человека, чтобы кое-что передать.

А там есть такая ниша полукруглая, куда мы втроем от снега с дождем спрятались.

Вдруг один из нас, интеллигентный дядька лет шестидесяти, говорит:

– Наверно, здесь раньше статуя какая-нибудь стояла.

– Интересно чья? (спросила бабушка).

– Наверно, Сталина (сказал дядька).

– И куда его дели? (спросила бабушка).

– Отлучился (сказала я). Пошел за табаком в ближайший киоск, «Герцеговиной» своей, другана встретил, языками зацепились, то да се, и зачем-то в Орел поехали. Там ему обрадовались, давно не виделись, и начали ему постамент строить. Ну, Сталин думает: че это я в Москве прям на земле стоять буду? И согласился на Орел. Вот как дело-то было.

Дядька так рот и открыл.

И говорит со смешком:

– Образно вы (посмотрел с уважением, интеллигентный, говорю же). Слава Богу, что это теперь невозможно.

– Оченно даже возможно! (сказала я). В Орле как раз собираются ему памятник поставить – и это уже не шутка!

– И пральна (сказала бабушка).

– Я тоже так думаю (сказала я). Правда, бабуля, на вашу пенсию памятник будут делать: пенсионеры должны скинуться.

Бабушка поспешно сказала:

– У мине ничего нету! Пусть орловцы скидываются: че эт я буду скидываться? Памятник-то в Орле!

– А вас не спросят (сказала я). Дело хорошее: всем миром навалимся и памятник сделаем. А кто откажется или, как вы сейчас, возмущаться будет, расстреляем, и всего делов.

Бабушка притихла и стала протискиваться из ниши на волю.

– Куда это вы? (спросила я ее каверзным голосом). Паспорт покажите! Небось и прописки московской нету?

Бабушка сказала робко:

– Подмосковная. Прописка.

– Ладно, идите (сказала я бабушке). Но это в последний раз: вот памятник поставим и начнем ему жертвы приносить: сначала животных резать, а потом людей расстреливать.

Бабушка протиснулась между нами и сбежала.

Интеллигентный дядька покачал головой:

– Как же так? Как же так? (повторил он в отчаянии).

– А вот так (сказала я).

– Всё опять на круги своя (сказал он тихо).

Кое-что о Тангейзере

Православный еврей Тангейзер

Бизнесмен Кехман, недавно назначенный директором Новосибирского оперного театра, поддержав гонения на спектакль «Тангейзер» в компании с боксером Валуевым, сказал, что он «как православный еврей»(!!!) не хочет Тангейзера (наверно, как не православного и не еврея).

Мама говорит:

– Так ему надо сказать, что Тангейзер тоже православный еврей и в конце оперы или даже сразу в начале спеть – «Славься, славься, хава нагила», – а потом можно туда половецкие пляски вставить. Откуда Кехман знает, что немцы не плясали половецких плясок? Да и мы не знаем: может, они плясали какие-то тирольские, напоказ, для туристов, а чуть отвернешься, они половецкие коленца начинают выделывать? Охота пуще неволи, сама знаешь… Тут разве кому-то верить можно? Я порой сама, когда тебя нет, пляшу половецкие пляски. Вон Люба-консьержка вообще думала, что Тангейзер – это чеченский террорист. И что Валуев хотел написать оперу, который уполномоченный, что он ему в морду даст, если что.

– Кому – оперуполномоченному?

– Не знаю – может, Тангейзеру…Ты лучше у Любы, консьержки нашей, спроси. Ей доподлинно все известно.

– А я спрашивала. Люба сказала, что вечно эти Тангейзеры вместе с Обамой че-та мутят. Ну, я и отстала. Запуталась сама. Дело это непростое, сама понимаешь.

Кобзон и Тангейзер

Кобзон сказал, что Тангейзер должен извиниться перед церковью.

Мама говорит:

– Ну и извинился! Допел бы и извинился бы! К примеру, в финале этой самой оперы, Тангейзер должен упасть на сцене на колени и возопить: «Простите меня, православные!»

– А при чем тут православные?

– А ни при чем! Просто так. Чтоб им приятно было. И сам Кобзон мог бы в конце своего концерта так же сделать: пасть на колени и попросить прощения у православных. Или у буддистов. Или зороастрийцев. Главное тут – попросить прощения, а у кого, по фигу. Вот ты иной раз нагрубишь, а прощения не просишь. И мне неприятно. Так что Кобзон – он прав в принципе: все у всех должны просить все время прощения. А уж в финале оперы – святое дело. Или в финале концерта: например Басков, пропоет что-то и потом просит прощения. За то, что поет хреново. Или Королёва Наташа – она вот тоже могла бы все время просить прощения: зачем она поет, в принципе? Слушать это невыносимо, но если она, к примеру сказать, попросит прощения у нас у всех, то пусть поет! Соседка как-то попросила у меня прощения и спела «Вот кто-то с горочки спустился». И хотя она жутко орала и подвывала, фальшивя, впечатление от этого ужаса было сглажено ее извинениями.

(Я уже ушла в другую комнату, а мама за мной бегала и все травила – кто у кого и за что должен попросить прощения.)

Валуев vs Тангейзер

…Хорошо, что я «Тангейзера» успела посмотреть и послушать до Валуева.

Теперь, может, не удалось бы.

– Но, может, теперь Тангейзера будет петь Валуев? (спросила мама).

– Не исключено (сказала я). У нас теперь всюду будут Валуевы. Пока что он какой-то там декан по филологии в МГУ. Но, может, еще и споет.

– Так тебе нужно радоваться! При таком раскладе и ты можешь петь в «Тангейзере», а в свободное от пения время преподавать в МГУ.

Тангейзер в СИЗО номер 6

Сделали мне как-то предложение: почитать свои байки в кафе. Ну, я их и почитала в кафе. Народу собиралось не то чтобы страшно много, но все же почти все места в кафе были заняты (достоверности ради свидетельствую, что кафе небольшое).

И вот, когда я собиралась на свое первое вступление, мама мне говорит:

– А что, москвичам больше некуда пойти, кроме как в кафе, где ты будешь ерунду свою рассказывать?

– Нет, почему, еще можно пойти «Тангейзера» послушать.

– А, так вы разделитесь – половина пойдет на «Тангейзера», а половина – к тебе?

– Ну да, мы с Тангейзером уже договорились.

– Меняться будете местами?

– Ну, типа того.

– А может, будет день, когда он сам будет свободен, а ты как раз в кафе?

– И ко мне придет?

Мама покрутила пальцем у виска.

– К тебе придут эти… как их…

– Нибелунги?

– Ну да. И под микитки. А Тангейзер споет что-нибудь трагическое, пока тебя вязать будут. Потом, когда тебя повезут в СИЗО номер 6 (женская колония, куда я иногда наведываюсь как правозащитник), Тангейзер все время будет рядом и будет петь…

– Тут и его повяжут, потому как не положено: начальство СИЗО номер 6, врач тюремный, они такое не любят.

– А какое любят?

– Ну, там, типа, Валерия чтобы или Королева типо.

– Я что-то не пойму, Валерия и Королёва тоже поют в СИЗО 6?

– Ну да, когда Тангейзер устает.

– А он устает?

– Бывает.

– Вот ты ж хотела зэков тоже развлечь: смотри, готов сборный концерт: Вагнер, ты, Королева и Валерия.

– Почти как в новогоднюю ночь на Первом.

– Ну да. Только там Галкин, он красивый такой, молодой, байки всякие травит. Или этот, как его, Ургант.

– И?

– Да нет, ничего… Юмористы тоже бывают… ну, типа, как Степаненко. Вы даже чем-то похожи.

– Ну, спасибо тебе!

– Ну а что такого? Все же смеются! Не понимаю, что тут оскорбительного – в сравнении со Степаненко!

Разные рассказы

Мой сосед Сирано

Как-то, когда я еще занималась кинокритикой, решили дать мне премию как «Критику года».

Собрались мы в Доме кино всей своей кинокритической командой – и тут вдруг назвали мое имя. Все захлопали, и меня толкают: мол, нужно выступить. Сказать, наверно, как на «Оскаре»: спасибо папе и маме, соседке Бабыре (баб Ире), что поддержала меня в трудную минуту, посмотрев со мной фильм Матвеева или Брессона, соседу дядь Васе, который пил со мной за здоровье Гайдая (ну, или Тарковского), ну и тэ дэ.

Но это ж скучно (думаю), а сама уже иду на свое лобное место.

И говорю:

– Товарищи! За всю длинную и непутевую жизнь такое у меня в первый раз! Раньше были только выговоры и увольнения, позорная доска, а выгонять отовсюду меня начали уже с детства – два раза выгоняли только из одного детского сада. Разве что судимостей пока не было…

Все хохочут, конечно, хлопают, но одна очень пожилая дама (по-моему, литературовед, случайно среди нас, киношников, затесалась) смотрела на меня с неподдельным ужасом.

Потом я случайно слышала их разговор с ее приятельницей-кинокритикессой.

Дама сказала:

– Какой ужас – как такой могли дать?

Та ответила, что, мол, я хорошо пишу.

Литературоведша поджала губы:

– Не верю.

– А ты почитай (сказала кинокритикесса).

– Еще чего! (ответила высокомерная дама).

А я сзади шла и говорю:

– Вы правы. На самом деле за меня пишет мой сосед алкаш по кличке Сирано. Он всем в доме что-нибудь пишет: жалобы там в ЖЭК, к примеру, письма в армию девушкам, старухам – в прокуратору, чтобы тараканов извели и крыс. Ну и мне пишет статьи. Про Брессона. Сама-то я его не смотрела и смотреть, между нами говоря, не собираюсь.

Литературоведша чуть в обморок не свалилась.

А дама-кинокритик, моя знакомая, из-за ее спины стала мне крутить пальцем у виска и рожи строить. Типа, че с нее взять-то? Че с ней спорить?

Действительно.

Всех не переспоришь.

Хоррор

На одном культурном мероприятии меня фотографировал какой-то мужчина.

Потом показал фото в камере.

Я сказала:

– Ой! Какой ужас!

Мужчина сказал:

– Правда? Я так плохо снимаю?

– Нет, снимаете вы хорошо, это я – ужас.

Мужчина заулыбался:

– Я уж было подумал, что я – ужас.

– Нет, я (сказала я с тайной надеждой, что он будет меня разуверять).

– Возраст (сказал он). Плюс лицо не фотогеничное.

– Плюс вес (сказала я).

– Ну да (сказал он). Но бывает еще страшнее.

– Ну да, в хоррорах. Или этот, как его, Милляр – в гриме Соловья Разбойника.

– Я ваш подписчик (сказал он вдруг).

– Но не в Инстаграме же (сказала я). Читать не так страшно, как видеть.

– Иногда и читать страшно.

– Бывает хуже (сказала я). Типо Эдгар По. Главное, чтоб без картинок. А то сегодня с картинками получилось.

Наконец он растерялся: троллинг таки удался.

Чтоб я ушла откуда-то без троллинга? Это как водка без пива – деньги на ветер.

Жертва режима

Помните, как Довлатова в офисе «Свободы» встретил Боголюбов?

Боголюбов крикнул:

– Вот еще один безымянный узник ГУЛАГа!

(На что Довлатов сказал, что он не безымянный и что его Сергеем зовут.)

Как-то на митинге один интеллигент, показывая на меня, выкрикнул:

– Уже и киргизов достали! Вот она, молчаливая жертва ксенофобии!

Приятельница сказала ему:

– Ну, насчет молчаливая – это вы хватили.

Но интеллигент не унимался:

– Невыносимые условия труда, унижения и полная безгласность!

– Я не работаю (сказала я).

Он отодвинулся от меня разочарованно, но при этом строго спросил, как на допросе:

– А почему, собственно, вы не работаете?

– Невыносимые условия труда, унижения и полная безгласность (сказала я).

– Все равно (сказал он) работать необходимо.

– А вы где служите? (спросила я его).

– Работаю дома (ответил он сухо). Пишу роман.

– И давно?

– Лет двадцать как (ответил он еще суше).

– Доводите до совершенства?

– Именно так (сказал он высокомерно). А вы по-русски читаете?

– С трудом (ответила я). Только лозунги.

Тут поток отнес меня в другую сторону.

О современном искусстве

Как-то из одного музея выперли уборщицу – за то, что она выбросила объект искусства, приняв его за пакет с мусором.

Уборщица сказала:

– А я думала, что это был мусор!

Директор ей:

– Так это и был мусор!

– Ну, так я его и выбросила!

– А это был непростой мусор! Это был мусор знаменитого художника!

– А че он в музей с собой свой мусор носит? (спросила уборщица). По дороге, что ли, не может его выбросить?

Ну и так далее.

Выперли ее, короче.

А она прямо через дорогу пошла наниматься в Музей классического искусства.

Ее взяли, конечно, но недели через две спрашивают:

– А почему вы мусор по углам заметаете и не выбрасываете?

Она честно рассказала, за что ее с предыдущего места работы выгнали.

Директор говорит:

– У нас тут все ровно наоборот: что для них – искусство, для нас – мусор.

– А что для вас искусство – мусор для них?

Директор так и застыл: уборщица выразила концепцию современного искусства, не напрягаясь. Ясно и четко.

И повысил ее до искусствоведа, договорившись с еще одним музеем современного искусства: там она выметала мусор под музыку Шнитке.

И все балдели.

Уборщица стала важничать и говорить товаркам, что она теперь сама – объект. Искусства типа.

На что ей соседка, тоже уборщица, баба Маня, сказала:

– Дура ты, а не объект.

Уважаемые люди

Несколько лет назад Фильмофонд в Белых Столбах возглавил некий Бородачев, откуда-то из Туркмении. Номенклатура и большой начальник то ли стройки, то ли молочного и одновременно мясного завода.

Ну вот, он и приехал: такой большой, толстый, номенклатурный мужчина.

А там каждый год фестиваль.

И вот как-то во время этого фестиваля там у них была закрытая пьянка.

Меня отловил Марлен Хуциев, мы с ним приятели, и затащил на эту пьянку.

Ну, сидим выпиваем, закусываем.

Бородачев в меня всматривается и не знает, как со мной разговор начать.

И говорит вдруг:

– Я с огромным уважением отношусь к Эмомали Шариповичу… (Рахмонова имеет в виду).

Я говорю:

– К этому? Идиот клинический!

Бородачев вздрагивает и тем не менее продолжает свои попытки поговорить со мной о восточной номенклатуре:

– Ну вот (говорит он). Зато Сапармурат Атаевич (Ниязов) много сделал для своего народа – разве нет? Я с огромным уваже…

– К этому придурку? (говорю я).

Бородачев теряет дар речи.

Однако не успокаивается:

– Благодаря (говорит) Исламу Абдугалиевичу… (Каримова имеет в виду – смотри-ка, все отчества их помнит!).

– Ага (говорю я). Благодаря ему люди там голодают.

Бородачев (будучи человеком упорным) делает последний заход на посадку, хотя бензин его иссякает:

– Казахстан (говорит) расцвел под чутким руководством…

– Этого деятеля? (говорю). Тот еще! Уж я-то знаю!

Бородачев обалдевает.

Больше ему говорить со мной, выходит, не о чем.

А Хуциев ему говорит:

– Че ты, Коля, привязался к девушке с какими-то баями? Попал ты, Коля: девушка тоже та еще! Выпьем!

И мы немедленно выпили.

Кое-что о скрижалях

Кое-что вот еще о моем сотрудничестве с «Джуиш. ру», еврейской газетой.

Вначале там была главредом очень требовательная девушка.

Она мне сразу сказала:

– Евреев-христиан нам не надо…

Не читавших Ветхий Завет – тоже…

Сатириков-юмористов – не дай бог…

Полукровок – ни-ни…

Легкомысленных – тоже…

– Что же мне теперь, у Моисея брать интервью? (спросила я).

– Как его фамилия? (спросила она).

Аристократы

Приехал к моему коту врач (я беспокоилась, что Марсик ленточку синтетическую проглотил).

Врач сразу спросил, заполняя какие-то бумаги:

– Вы из простых?

Я замялась:

– Ну…

– Дворняжки? (сказал врач, улыбаясь).

– Наверно (сказала я задумчиво, не буду же я хвалиться там и все такое – по сути мы все из простых – кто-то, в XII веке, был простой, а кто в XIX).

– А вы что, сами не знаете, какие будете?

– Нет, знаю – в принципе интеллигенция.

Врач посмотрел на меня изумленно и говорит:

– Бабушка британка?

Тут до меня дошло наконец, и я решила его потроллить.

– Нет, казашка.

– Это что за порода? (спросил врач). Не слыхал…

– Редкая (говорю). Занесена в Красную книгу.

Врач посмотрел на Марсика, который со страху на него вылупился, и говорит (тактично, подозревая меня в глупом снобизме и вранье):

– Не люблю британцев, у них желудки слабые.

– У казахов (говорю) покрепче будут. 20 мант зараз, и хоть бы хны.

Он наконец понял, стал страшно хохотать, даже взял с меня по минимуму.

На что мама сказала:

– Так ты на своем «троллинге» зарабатываешь!

– А то! (говорю).

Белокурая бестия

Сидела я как-то у подружки, она казашка, но москвичка, замужем за русским, красивая девушка была, изящная очень, породистая такая, мужчины от нее балдели сильно. Давно это было – она как раз только-только замуж вышла, муж был сильно влюблен, совсем еще девочка была.

Сидим, чай пьем, вдруг – звонок в дверь (у них дом был – проходной двор, очень гостеприимные люди). Вваливаются какие-то смешные, плебейского вида, коротконогие, уродливые ребята (я демократ, но тут их вид для рассказа весьма важен). Говорят так: «эт самое… короче… типа… тудыть-растудыть» и все время заикаются, потому что слова-связки, мат то бишь, надо пропускать, думают они: тут вроде как собралась интеллигенция, неловко как-то.

Ну, в общем, совсем простые, крестьянские такие, но неплохие, добродушные и глуповатые.

Тем не менее эта семья, повторюсь, ко всем относилась хорошо.

Из Тарусы ребята, муж моей подруги там летом бывал, вот и познакомились.

Ну, муж который и говорит им:

– Я тут женился, вот это жена моя (с гордостью – почему бы и нет? – она красивая и интеллигентная). Она у меня – казашка.

И выходит из комнаты зачем-то там.

Эти мужички охреневают. Который посмелее (другой, белесый, вообще ни одного слова не мог договорить, такое впечатление, что почти слабоумный, он там что-то бубнил, я так и не поняла что).

А тот, что посмелее, говорит:

– Девчонки, вы правда – казашки?

Я говорю:

– Святая и истинная. Казашки. Чистые. Без примесей.

Он даже присвистнул.

– Но вы не расстраивайтесь! Ничё, бывает! Народ тупой, конечно, но… ничё, в общем!

Подруга (у нее норов) прямо вскипела.

А я ее толкаю под столом, чтоб не кипятилась, и насмешливо так говорю:

– А че нам расстраиваться? Мы, к примеру сказать, довольны. Совсем даже и не расстраиваемся.

Этот, что посмелее (другой стал совсем что-то бурлить себе под нос: был, видно, тоже шокирован), говорит:

– Ну да, ко всему люди привыкают… И к этому можно привыкнуть. Хотя неприятно, конечно, девчонки, я вас понимаю… А так, чё такого-то? Вон негры ходют же по Москве, и ничё! Я прям вот тут одного около вашего дома видел. Им-то, поди, вообще жить неохота, а они ходют, и даже смеются все время…

Подруга говорит (уже сердито):

– Ты, наверно, думаешь, что ты – белокурая бестия, сверхчеловек, так, что ли?

Этот, что посмелее, говорит тогда обиженно:

– Ничё я такого не думаю. И какая из меня бестия? Я грузчик обычный, а не бестия. И пью не так, как Иваныч, сосед наш. Зачем обижаешь, сестренка? Бестия у нас как раз Иваныч, сосед этот: вот он бестия так бестия! Жену топором зарубил, сейчас сидит…

Про аиста

Подруга Марина, когда ее сынок еще был маленький, обычно взбиралась наверх двухэтажной детской кровати (а сынок лежал внизу) и читала ему на ночь сказки. Как-то раз читали они «Руслана и Людмилу», и пятилетний Ванечка повторял за ней.

Мало-помалу Марина дошла и до этих строк:

«В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит».

Ваня, до этого послушно повторявший каждую строку, вдруг замолчал.

– Ты там заснул, что ли, сынок? (крикнула сверху Марина).

– Да нет (сказал Ваня). Я вот думаю, она рожает, что ли, царевна эта?

– ?!

– Ну тужит же, мама, царевна-то? А волк, что ли, роды принимает?

Марина зажала рот ладонью, чтобы в голос не расхохотаться: только вчера ему втирала про аиста, и Ваня кивал с пониманием: вот лицемер!

Статьи и стати

Встретилась как-то с Денисом Драгунским в кафе.

Какой он все-таки приятный, воспитанный человек!

Подарил мне свою книгу.

Подписал так:

«Дорогой Диляре, с любовью и восхищением ее статями и особенно рассказами».

Я зарделась: вот, человек со вкусом оценил мои стати.

Но выяснилось, что в слове «статями» подло закрался мягкий знак, поначалу незаметный.

То есть получается, Денис Викторович восхищается отнюдь не моими статями, а статьями.

Я приуныла.

Стала хохотать (чтобы не показать, что приуныла).

Вежливый Денис встрепенулся:

– Давайте впишу «статьями и статями».

Я твердо, честно, принципиально отказалась.

Мама же сказала:

– Ха! Если он так легко согласился вписать твои стати, то он и статьи написал просто так: русские интеллигенты всегда помогали убогим, сирым, жалели слабоумных, несчастных малых сих… Это подпись христианина, доброго человека, а ты уже тут хвост распустила!

О божественном

Звонит как-то Борька Бергер, сумасшедший художник.

И говорит:

– Диля, ты в Бога веришь? (в полпятого утра).

– Ага! (говорю оптимистично).

– Понимаешь, без участия Бога ни один волос на твоей голове не зашевелится.

Я говорю:

– Так они у меня и так не шевелятся.

Борька говорит угрожающе:

– Ничё, сейчас зашевелятся…

(И рассказал страшную похабень.)

Кое-что о сиськах

Какая-то тетка написала мне в Фейсбуке пренебрежительно, что я слово «типа» пишу как «типо» и что у меня сплошная, понимашь, безграмотность.

Я, конечно, ответила, что она стилизации не понимает: что, мол, у меня это – не мой язык, а как бы сочиненный, «собачий», стилизованный (называл же Зощенко язык своих персонажей «собачьим»).

Тут какой-то тип пишет, что, мол, что с меня взять, у меня на аватаре сиськи отвислые (так написано, правда, что ничего не поймешь, но вроде получается, что да, отвислые, и да, вроде как у меня).

Тетка ему отвечает, что, мол, нехорошо, не по-рыцарски, и что тип – хам и что какое ему дело до моих сисек.

А тип пишет, что это он не про меня, что от меня он, типо, в восторге, а как раз про тетку – что у нее отвислые.

Тут я пишу в свою очередь, что нехорошо, какое ему, типо, дело, у кого какие сиськи, и что он не джентльмен.

Получается, что мы с теткой защищаем сиськи друг друга.

Но при этом продолжаем собачиться на предмет моего языка.

Она пишет, что у нее красный диплом, а у меня идиотские опусы.

А тип продолжает орать, что сиськи какие-то не такие.

Тут я ее баню, тетку эту.

Удаляю ее.

А какой-то пожилой интеллигент пишет, что дело не в сиськах, а в хамстве со всех сторон.

А мама говорит, что сейчас делают пластику, если что. И тогда сыра-бора не будет.

– А ошибки и всякое такое, типа, ты поправь, сиськи поправлять тяжелее – наркоз и все такое.

В общем, брейк.

Сиськи на месте.

Всех в бан.

И пластику не надо делать.

Толику Вассерману посвящается

– Креста на тебе нет! (сказала мне консьержка Люба, уж не помню, по какому поводу).

– Дык я ж не Вассерман (ответила я легкомысленно).

– Эт хто? (спросила Люба). Еврей, штоле?

– Кавалер ордена трех крестов (говорю).

– Я ж говорю, евреи всегда протырятся.

Как стать миллионером, или об обидах

Один приятель-еврей высмеивает такие вещи. Я его спросила как-то: тебе чай густой или жидкий?

А он с притворным возмущением:

– Что за зоологический антисемитизм?

Вот и мои соотечественники-казахи часто обижаются.

Я как-то написала о дубляже фильма «Человек-амфибия» на казахский: там этот Ихтиандр говорит: «Мен – балык» (Я – рыба), ну, все тут хохотали, а казахи обиделись (правда, к счастью, не все).

Но как-то за меня обиделась русская женщина, мать подруги.

Я рассказала ей такую историю: мой приятель, большой остроумец, которому я рассказывала, что, мол, одна моя подруга-казашка, из интеллигентной семьи, как-то…

Он перебил:

– Точно из интеллигентной?

Я обиделась:

– По-твоему, казахи не могут быть интеллигентными?

А он говорит:

– Программа «Как стать миллионером». В студии Максим Галкин. Вопрос: «Могут ли казахи быть интеллигентными?»

Четыре варианта ответа: «Могут. Не могут. Могут, но не хотят. Хотят, но не могут».

Иван Пукин затрудняется ответить. Звонок другу. (Звонит Назарбаеву.)

Я так и покатилась.

Рассказала маме подруги.

А она (с обидой):

– Конечно, могут! Не смешно шутит твой друг, Диля!

Мама же говорит, глядя на меня:

– Конечно, не могут! Если по тебе судить.

Диалоги с мамой

Автограф

Тут мне кто-то предложил получить автограф от Безрукова: в личной переписке в Фейсбуке.

Слово «автограф» написано вот так: афтограф.

Другой пользователь говорит, что, мол, рок-звезды ставили свои «афтографы» прямо на теле жаждущего фана.

Мама, конечно, тут как тут:

– На твоем обширном теле можно много поставить автографов. Ты ляг и лежи, а я объявление дам: пусть все приходят и ставят свои автографы. Чьи автографы ты хотела бы иметь на своем теле?

– Это надо список составить. А потом можно переделать и в вечные: тату сделать.

– Ну вот, я о том же. Пойдешь, к примеру сказать, в общественную баню: а у тебя на животе, на спине или на ляжке будет написано:

«Дорогой Диляре на вечную память». И подпись. Чья, к примеру?

– Не чья, а чьи: список я сегодня составлю. А вот смотри, мама, к примеру, я помру? И эти, которые моют усопших и гримируют их, они тогда зачитаются – не мыть будут, а читать, переворачивать меня и покатываться со смеху?

– Ты хочешь и после смерти повеселить народ?

– Ну да…

– Тогда завещай себя анатомическому театру: сорвешь урок анатомии в медвузе.

Доктор Пьер Рико

К предстоящему дню рождения мне прислали рекламную рассылку косметической фирмы: на конверте «Д-р Пьер Рико поздравляет вас с Днем рождения» (ну и всякое такое – замануха, чтобы я что-то купила у них).

Когда я приехала из командировки, мама торжественно вручила мне конверт со словами:

– Слава богу! Ты не говорила мне, что завела себе приятеля доктора Рико! Наверно, француз. Сразу видно, человек интеллигентный и внимательный! Надеюсь, он не понимает по-русски, а то прочтет твои матерные истории! Поздравляю! Совет да любовь!

– Мама, это фирма рассылает и предлагает еще и самой заплатить: такие у них «подарки».

– Понимаю, что ты не хочешь, чтобы тебе лезли в душу. Умолкаю. Но я очень рада за тебя! Я уже заранее его люблю, мистера Рико!

– Мама, ты че, решила меня на старости лет сбагрить?

– Нет, нет, нет! Я уйду в дом престарелых – чтобы у мистера Рико был свой кабинет.

– Да это не человек!

– Как? Ты уже успела с ним поругаться? Я так и знала! Я так и знала: ты не умеешь ни с кем ладить!

Незамерзайка

Мама посмотрела на картинку

НЕЗАМЕРЗ ЖИД

(продажа незамерзайки для машин, на этикетке – сокращенно) и говорит:

– И хорошо: если бы замерз, хуже было бы.

– Мама, это юмор.

– Хорош юмор: замерз бы, вы бы еще больше смеялись? Хороши…

– Мама, это про жидкость, а я вот возьму и щас напишу этот наш диалог!

– Не надо! Евреи обидятся!

– Так они сами это и выставили!

– Что? Жидкость эту? На продажу?

– Картинку!

– А кто продает жидкость? Антисемиты?

– Что у тебя с юмором?

– Они что, против Холокоста? (продолжает, не заметив моей реплики).

– Я тоже против Холокоста.

– Я хотела сказать, против его празднования.

– Я тоже, в общем-то, против.

– Это я вспомнила (говорит мама) заголовок в одной из наших газет: «Евреи празднуют Холокост».

– А русские – добавила ты, мама, – 7 ноября.

Будни милиции

Объяснила маме, как могла, что такое БДСМ и 50 этих оттенков (не читала, не смотрела и не собираюсь, со слов очевидцев).

Мама говорит:

– Так это про будни милиции? Серая форма, пытки. Они еще любят к батарее привязывать. У нас как-то соседа в милиции привязали к батарее, и он…

– Нет, это о любовниках.

– Милиционерах? Милиционерах-пидарасах, как ты выражаешься?

– Нет, это интеллигентные любовники.

– Ты говоришь, что авторша всего этого около ста миллионов долларов за это получила?

– Ну да.

– Сто миллионов за отчет о том, как менты связали друг друга?

– Они не менты.

– Ну, значит, во второй части станут ментами.

– Ну да, приквел называется.

– Приквелов? Это фамилия начальника угрозыска? Да, я помню, ты как-то смотрела сериал «Мент в законе-2», там был какой-то Приквелов.

(Ну и так далее, не сдается и троллит, делая вид, что ничего не понимает. Хотя все прекрасно понимает.)

Соответственно выпитому

Как-то мама мне говорит:

– Все талантливые писатели – алкоголики.

– И?

– Значит, ты – не очень талантливый писатель!

– Я тоже выпиваю!

– По-европейски, осторожно: потом, правда, разговоров об этом… А вот как Буковски или Довлатов, ты пить не можешь: вот и талант соответственный.

Будь проще

То было страсть как холодно, а теперь вот жуть как жарко.

Мама говорит:

– Это лучший твой текст. Совершенно правдивый. Без вранья. Украшательств. Политики. Стремления стилизовать. Просто. Скромно. Информативно. Всегда бы так. Тем более, кроме погоды, тебе сообщить особенно нечего. Единственное – убери слова «страсть» и «жуть».

– Почему?

– Избыточно. Как будто ты выпендриваешься. Про кино тоже надо так писать: «Вчера в кинотеатре «Ударник» началась ретроспектива фильмов Евгения Матвеева».

– И всё?

– Достаточно. А то ты как-то написала: «Анализ подсознательно-чувственных обертонов в ранних фильмах Гайдая», и тут же тебя выгнали с работы. И правильно сделали. Не нужно умничать. Будь проще.

Джоконда Панкелья

– Хорошо с тобой болтать! (говорит мне Денис Соловьев-Фридман, большой интеллектуал и образованнейший человек).

– О чем ему с тобой болтать? Примерно как тебе с Коляном (говорит моя мама).

– Денис тоже «ходит в народ», болтая со мной (говорю я). Вот, к примеру сказать, сегодня по скайпу говорит:

– Джоконда Панкьелли – выдающееся исполнение! Слышал в «Гранд-опера».

Я говорю:

– И имя какое у нее красивое…

Денис теряется:

– У кого?

– Ну, у этой Джоконды Панкелья.

– «Джоконда» – это название оперы. Панкьелли – имя композитора. А певица – Виолетта Урмано. Ты все это запиши (говорит). Не перепутай.

Мама говорит:

– И это называется «хорошо поболтать»? Ну, в своем роде… Болтаю же я с Марсиком.

Биография министра

Пошли как-то с мамой к родственникам.

Не виделись, наверно, лет 20.

Один из них проездом был в Москве.

Пришли в отель, сидим, выпиваем.

Вспоминаем прошлое.

Один из них говорит:

– Я кандидат наук, начальник того и сего и книгу написал.

(Почему-то слово «книга» на всех действует: как будто все пишут, как Кафка. То, что собрано в переплет, не всегда книга же?)

Но я при этом верю всем: откуда я знаю? Вдруг на старости лет из человека вылез Кафка?

Родственник достает книгу, в красивом переплете, с позолотой, и говорит:

– Подарить не могу. Все экземпляры именные.

Я говорю:

– Какая жалость! Но я куплю! (как романтик, мало смыслящий в нашей грубой действительности, я благоговейно беру в руки: вдруг там Кафка, типо, или в «Поисках утраченного времени»? Кто его знает? Или что-то остроумное, новая такая литература? Написал же футболист сценарий фильма «Жмурки?).

А книга вот какая: биография какого-то казахстанского министра.

Мама резко говорит:

– Биография? Министра? Да кто ж это читать будет?

Я под столом ей на ногу наступаю.

Мама говорит:

– Че ты делаешь? Больно же!

А самоупоенный родственник ничего не замечает и говорит:

– Сто тыщ экземпляров продам! (он вообще только о себе говорит и в превосходных степенях – но в принципе мужик хороший).

Тут маме становится обидно, и она вдруг говорит:

– А Диля – известный в России кинокритик!

Родственник погладил меня по голове и снисходительно так:

– Ну ничо, ничо… По-всякому люди зарабатывают. Ты не переживай. Критик так критик… Не уборщица же.

Мама потом говорит:

– Непробиваемый… Вот бы нам так! Уверенный в себе, молодец!

Диагноз

Консьержка Люба спросила маму, кто я по профессии.

Мама сказала, что, типо, кинокритик.

Люба задумалась.

Не поверила:

– Нет такой профессии, теть Нэль!

Мама пожала плечами: ну нет так нет.

А тут как-то я собралась на фестиваль архивного кино в Белые Столбы. А там, в этой деревне, кроме киноархива, еще дурка есть, дурдом, и все это знают.

Люба говорит:

– А где Диля?

Мама ей ответила, что в Белых Столбах.

Люба говорит:

– Подлечат ее там, как думаете?

Мама говорит:

– Вряд ли. Это неизлечимо.

Люба говорит:

– Вы когда сказали, что она, типо, кинокритик, я сразу поняла, что дело плохо. Но на вид она вроде спокойная. Шутит все время…

Мама говорит:

– Так вот в этом-то как раз болезнь и состоит: шуточки там, прибауточки.

– Так что (говорит Люба, и глаза у нее от ужаса на лоб лезут), Петросян тоже там лечится?

– Не-а… (говорит мама). На него давно плюнули. Ну ты же сама видишь: это ужас какой-то.

Люба говорит:

– Да, какой-то он странный. Но всем нравится.

– Так все странные, вот и нравится.

– Ну да, ну да (сказала Люба и бочком ретировалась из квартиры).

Потом исчезла.

И долго не приходила.

Сибас и «Лексус»

Зашла соседка.

Мама говорит:

– Ой, всё есть: и котлеты, и рыба, и колбаса! (угощая ее, конечно). Мы прямо миллионеры! (я расстаралась, все приготовила).

Соседка (сама нищая, и так и эдак, и духом, и материально) скривилась:

– А у моего бывшего «лексус» есть.

Мама говорит:

– А у нас – сибас!

Соседка говорит:

– А что такое сибас?

Мама говорит:

– А что такое «лексус»?

Соседка говорит:

– Я первая спросила!

Мама:

– Ну, рыба.

Соседка:

– Ну, машина.

Мама:

– Для чистки рыбы?

Соседка (со снисходительной усмешкой):

– Что вы всё про рыбу?

Мама:

– Что ты всё про машины?

Она:

– Удобно. Красиво. Люди уважают.

Мама:

– Меня вроде уважали и без сибаса. А тебя без «лексуса» – не уважают?

Не титульные анализы

Депутат Сергей Железняк на днях предложил принять законы, стимулирующие писателей творить во имя укрепления духовности.

Мама говорит:

– А кто такой Железняк? Матрос?

– Ну типа того.

– И кого он хочет простимулировать?

– Но не меня.

– А ты пиши ради укрепления духовности, и он…

– Даст мне денег?

– Ну почему сразу денег? Может, прикрепит тебя к литфондовской поликлинике. И ты там анализы сдашь. К примеру, извини, кал…

– На духовность анализы?

– А что, духовность видна и в этом…как его… кале?

– У кого-то, может, и видна.

– Нет, ничего, пожалуй, не выйдет. Не прикрепят тебя никуда, не твой случай: у тебя и в моче будет не видна. Эта, как ее, духовность.

– Эт еще почему?

– Да потому! У нетитульных все не такое… Сама знаешь…

Жирафность

Вуди Аллен когда-то написал:

«Прочитав у Кьеркегора «Бог есть все и ничто, он над и повсюду, он универсален, но Сущность Божественного затемняется (и тэ дэ)», я заплакал. Сам-то я с трудом могу соорудить фразу на тему «Что я видел в зоопарке».

Так и я.

Когда мне звонит философ Аронсон, я сразу лихорадочно вспоминаю, что я видела в зоопарке.

– Жирафа! (кричу я ему радостно).

– Ты имеешь в виду «жирафность» – то есть феноменологию жирафа, а не его самого?

– Ничего такого ты не имеешь в виду (говорит мама). Когда он звонит, ты прикинься, что у тебя горло болит, и похрипывай: а то непременно ерунду сморозишь.

Дорога к храму

Одна девушка рассказала мне, что в Москве есть «славянское такси». И я решила, что как-нибудь непременно закажу себе такое.

Мама говорит:

– А что там внутри будет? Кроме водителя-кривича? Свечи-иконы? А тебя пустят без сарафана? А на физиономию маску что ли – слепок с лица Надежды Бабкиной? Парик белокурый? А меня возьмут? У стариков уже национальность непонятная, как у той 115-летней японки – было не ясно, японка она, бабушка или дедушка, православная или буддистка, медуза или человек. Она уже только мычала и спала – рассказывали по телику – по 20 часов в сутки.

– Ты собираешься в такси православном мычать и спать?

– Мычать будешь ты: ну, как обычно. А я таксисту дорогу покажу. К храму.

Вахта

Как-то я поехала на один ужасающий кинофестиваль: очень далеко, оттуда лететь и лететь – в общем, не доберешься самостоятельно и билет не поменяешь.

Пришлось сидеть в этом городе.

Все фильмы я уже видела – к тому же, они были тоже кошмарными.

В номере сидеть скучно, тем более, я книгу не взяла с собой.

Ну и вот: в результате я сидела сутками в баре и травила свои байки.

Люди сменялись, шли спать, а я все сидела и сидела. Курила и выпивала – а что там еще делать?

Все поражались моей вахте.

Истории при этом не повторялись.

Зато мама меня не хотела домой пускать: думала, какая-то бабушка к нам ломится.

– Вы кто? (спросила меня мама).

– Твоя совесть (сказала я заунывно, уже не было сил острить).

– А я думала – смерть (сказала мама).

Кулинарные изыски

Хотя я не очень люблю эту тему, кулинарию, типа, все же вот что расскажу.

Я вечно готовлю что-нибудь такое: утка в меду, шварцвальдский пирог какой-нить, груши в портвейне – ну все в таком роде, типа изысканное.

А мама тем временем, формально похвалив мои изыски, украдкой ходит к консьержке есть казенные пельмени (самые дешевые), пить «Майский чай» (мерзость) с карамельками «Взлетные» и грызть печенье «Столичное» (или как его там, не помню).

Как-то я таки ее застукала за этим неприличным занятием. И малость обиделась: дома утка в меду, а она дешевые слипшиеся пельмени наяривает.

Мама начала оправдываться:

– Ну ты же знаешь, что даже самые утонченные аристократы любили иногда ездить к дешевым проституткам, имея жен-красавиц.

– Но не так же демонстративно (сказала я с укором).

Мама вздохнула:

– Да, тут я не права: это как проститутку привести в дом к жене…

Американский детектив

Как-то я собирала документы для одного дела.

Тут же мама пришла и говорит:

– Ну че, к похищению готовишься? Думаешь, американцы тебя – ррраз! – и в мешок! (МИД, напоминаю, кто не знает, всерьез заявил, что наших людей похищают американцы.)

– Ага (говорю), мало ли что? Пойду, в магазин за сыром или водкой, и тут вдруг белозубый с челюстью американец, заманчиво помахивая ихним звездно-полосатым, посадит в свою машину…

– И как Фантомас – взмоет в небо?

А тут как раз в гости зашла консьержка Рая, женщина настолько наивная, что это же порой граничит со слабоумием.

– Ты вот недавно была в Америке (сказала Рая). Это тебя похитили, штоле?

– Ага (говорю). Думали, что я – ядерный ученый.

– Потом разобрались, что к чему (сказала мама), и назад отправили.

– Допрашивали? (с ужасом спросила Рая).

– Было дело… (сказала я важно, пока мама уже со смеху помирала).

– Че спрашивали?

– Айкью для начала.

– Это че такое?

– Тест на вменяемость (сказала мама).

– И что? (спросила Рая с расширившимися от ужаса глазами).

– А ничо! (ответила за меня мама). Не может она ни один тест пройти, кроме знания русского языка, да и то… Ну вот котлеты еще умеет (я как раз угощала Раю котлетами собственного изготовления).

– Наверно (произнесла задумчиво Рая), они всех вернут потом, если похитят. Меня вот точно вернут: я даже не знаю, что такое айкью. И котлеты делать не умею.

– А голубцы? (спросила мама).

Рая обрадовалась:

– Голубцы научилась! Петровна научила!

– Ну тогда тебя не вернут (сказала мама). Будешь у них там жить на Мичиганщине.

Рая вдруг гордо вскинулась:

– Ни за что!

Мама говорит:

– Тогда будь осторожнее: если видишь, что в дом ломится какой-нибудь иностранец, дверь не отпирай.

Критик месяца

Когда мама узнала, что я стала «критиком года», то стала сразу надо мной издеваться:

– А почему если девушка – то месяца, а критик – года?

– Эт чтобы жюри каждый месяц не заседать.

– А! А я думала… (мама покраснела).

– Что ты думала?

Мама помялась:

– Ну, там девушки обычно, извини, в неприличных позах изогнуты, а у критиков-то, как правило, артроз.

– Ну да (говорю). Поди извернись с таким мениском-то…

– Но если таки извернешься, то потом обратно уже себя ни за что не соберешь. Так и будешь извернутой – целый год. Как раз я и подумала, что «критик года» – инвалид, который, с января по декабрь на обложке «Плейбоя» висит. Лучше бы наоборот – критик месяца, а девушка – года. Все-таки, хоть она голая и неприличная, приятнее на нее смотреть, чем на критика-инвалида с его мениском (намекнула мама на мой больной мениск). Плюс печень пошаливает (тут мама внимательно посмотрела на меня).

– Печень-то не видна, мама, она же внутри пошаливает.

– А по выражению лица видно: как говорится, цвет лица – геморройный. И вот на такое целый год смотреть – это у кого нервы выдержат?

О пользе чтения

Вот еще что вспомнила в связи с Довлатовым.

Его хорошо цитировать без предупреждения людям неначитанным.

Сидела как-то, пила кофе с отпетыми мещанками.

Одна из них сказала про что-то там:

– Ну, это лишнее.

Я тут же:

– Лишнее – это трипак, уголовный кодекс и алименты.

Дамочка за сердце схватилась.

А хозяйка дома мне выговорила.

А я ей:

– А че, твои подружки книжек не читают?

А она говорит:

– Они читают! Устинову… Там про трипак и алименты нет ничего.

Цукерберг и Рая

Цукерберг (в Фейсбуке) меня спрашивает:

«В каком городе находится средняя школа номер 94 города Алма-Аты?»

Мама говорит (радостно):

– А ты говоришь, что я ни черта не понимаю! Выясняется, что этот молодой да пробивной, этот компьютерный гений – тоже дурак?

Даже насвистывать начала – так обрадовалась (я ее ругала, что она компьютер не хочет осваивать и мобильный телефон).

Тут зашла консьержка, и мама ей радостно этот вопрос повторила (мол, ну не дурак этот Цукер?)

– Представляешь (говорит мама), он спрашивает: «В каком городе находится средняя школа номер 94 города Алма-Аты?»

А консьержка говорит:

– А правда, в каком?

Мама развела руками.

После ухода консьержки мама мне говорит (задумчиво):

– Может, если бы эта Рая училась бы вовремя, тоже бы смогла Фейсбук создать?

Любовь, похожая на сон

Странно на меня действует водка: немедля хочется влюбиться.

А от вина хочется спать.

Мама спрашивает:

– Спать с тем, в кого влюбилась, выпив водки?

– Нет (говорю), просто – спать.

– А если ты уже выпила водки перед вином, и влюбилась, а потом вина выпила – все равно просто спать?

– Все равно – просто спать.

– То есть, выпив вина, ты сразу же забываешь, что в кого-то влюбилась?

– Ага (говорю). Тот, в кого я влюбилась, выпив водки, наводит на меня сон после вина.

– Тогда ты не пей вина после водки, а влюбившись, продолжай пить водку.

– Но тогда я так напьюсь водки, что опять забуду, что влюбилась! Для влюбленности водки надо грамм сто писят, не больше!

– А ты выпей водки, влюбись, а потом гони того, в кого влюбилась, в шею и уже пей водку или вино без него! Но как ты можешь гнать его в шею, если ты уже в него влюбилась?

– Вот в том-то и дело, мам! Только-только влюбишься, как он тебе вина подливает, и сразу хочется спать! Черт побери!

– Тогда не пей ни водки, ни вина, а просто сиди с тем, в кого бы ты влюбилась, если бы ты выпила бы водки, и разговаривай!

– Так в том-то и дело, что пока я не выпью водки, мне с ним неохота разговаривать!

Как американцы Лёлика похищали

Вот тут МИД утверждает, что наших людей похищают американцы. (Кстати, такое всерьез было заявлено.)

Колян говорит, что такое вполне возможно: он говорит, что его друга Лёлика все время кто-то похищал – он когда по пять дней домой не возвращался, то жене Тамарке говорил, что его опять похитили. Похищали его разные товарищи: то астронавты, то зеленые человечки, то – внимание! – переодетые в наших гопников американцы. Или американские астронавты, этого Лёлик сейчас не помнит.

Она его называла «сказочник», «неуловимый Лёлик» и била сильно: однажды до реанимации избила. В результате этих похищений-исчезновений с горизонта семейной жизни его наконец «похитила» скорая (которую сама Тамарка, правда, и вызвала), и дело дошло даже и до трепанации Лёликиного черепа.

Вышла же она за него еще в семидесятые, потому что Лёлик складно врал: например, говорил ей, наивной тогда Тамарке, что знаком с Хрущевым, публиковался в «Юности» и никогда не пьянеет.

Насчет похищений он поначалу помалкивал, но уже на пятый год совместной жизни стал рассказывать, что за ним все время гоняются и – чуть зазевался – похищают. Потом держат в подвале и нещадно поят «Столичной». С красной икрой вдобавок. (Лёлик очень любит красную икру, пару раз пробовал и теперь забыть не может.)

Колян говорит, что Тамарка почему-то всему поначалу верила, но вот насчет американцев – никогда.

– На хрена ты им сдался, мудак! (говорила циничная Тамарка). Был бы ты ученый, к примеру, который может ядреную бомбу взрастить в ихних американских подвалах, или красивая баба, а так че с тебя взять? Им ты, што ле, втирать будешь про красную икру?

Сказала так и сильно избила. Вплоть до скорой (как я уже вам успела поведать).

Однако ни Лёлик, ни я, ни Колян не теряем надежды, что американцы перепутают нас с ученым, возьмут да и похитят.

Мама говорит:

– А в чем они тебя поволокут? Ты же будешь, как патриот, сопротивляться, и откуда у них такой мешок, чтобы тебя туда незаметно сунуть? Лёлика или Коляна они быстро скрутят, напоят для начала, а с тобой им возни будет столько, что лучше и не связываться.

Высокий интеллект (продолжение рассказа о Лёлике)

Прочла маме вот такой заголовок:

«Высокий интеллект увеличивает продолжительность жизни у мужчин, но сокращает у женщин».

– Значит (говорит она), будешь жить долго и счастливо.

– Как та француженка, которая из своих 122 прожитых лет 80 в дурке провела?

– Ну, примерно так.

Колян же горделиво заметил:

– Дык я Людке и говорил всегда: «Дура ты и есть дура, потому как баба. Твое дело кастрюли чистить».

– А она че?

– Да ниче, отоварила меня этой самой кастрюлей, но не сильно, интеллект, как ты выражаешься, вроде сохранился. Бестолковка пока работает: цены на портвейн помню. А вот Лёликина баба так его молотит, что там уже ниче не осталось.

– Лёлик – это тот, которого американцы похищали?

– Ага. Тот самый. Как раз когда он – ну, как он говорит, – побывал у америкосов или таджиков в подвале, где сильно пил неделю, евонная баба и избила его до реанимации.

– Помню.

– Но Лёлику зачем интеллект там или что-то такое? (сказал Колян). Он умеет врать так складно – то его америкосы крадут, то инопланетяне, что ему бы писать эти…

– Сценарии к американским фильмам про всяких там астронавтов?

– Во! Точно! Ты поговори там – ты ж вроде с кином связана: может, Лёлику че закажут?

– Типо Лукас?

– А эт кто такой?

– Самый богатый режиссер планеты.

– Богатый – стало быть, жадный. Но Лёлик ему все сделает за пару пузырей…

– Поговорю, не вопрос.

Советы от автора

Если вам все-таки не терпится дать кому-нибудь совет, то сошлитесь на авторитеты: наврите, к примеру, что Кант или Ницше (а кто вас проверит?) никогда не приставали к прохожим, не гадали на картах, не ходили в зоопарк и не знакомились в электричках.

Content

Диляра Тасбулатова
Кот, консьержка и другие уважаемые люди

Предисловие

Телебайки

Культпоход

Телезвезда

Живые детали

Челядь

Браслеты

Жириновский 3D

Карлики и космонавты

Горизонтальная одаренность

Аудитория Христа

Тайны интервью

Война Севера и Юга

Истина в вине

Художнэк

Город Химки

Ноги-атавизм

Нижний брейк

Беспричинное

Горячие точки (посвящается Аркадию Бабченко)

Двенадцать

Неработающий N

Великий и могучий

Одноклассники. ру

Собака такая

Инфарктштрассе

Пароль-отзыв

Аки посуху

Всюду жизнь

Калигула

Поэма о говне

День ВДВ

Детство, отрочество, юность

Две байки о праздновании Нового года в детском саду

1. Зайцы, они такие

2. Конфетами не опохмелишься

1 Мая

Одноглазый транспарант

Самое дорогое

Хуже не придумаешь

Еще о ногах

Кстати, о музыке

Театр и пивная

Тлетворное влияние Запада

Сомелье

Повесть о настоящем человеке

Разговоры о литературе

Член ОПГ

Дама с квартирой

Бабушка Пушкина

Проезжайте, Федор Михалыч!

Положительный образ

Самиздат – Интернет

Фауст или Мефистофель?

Моя лениниана-сталиниана

Художник Джугашвили

Ленин в тебе и во мне

Политические магнитики

Мумия возвращается-2

Подвалы

Секрет пхали (продолжение)

Железная воля

Песни о Главном

Сталин и мармелад

Письма управдому

Вечное возвращение

Кое-что о Тангейзере

Православный еврей Тангейзер

Кобзон и Тангейзер

Валуев vs Тангейзер

Тангейзер в СИЗО номер 6

Разные рассказы

Мой сосед Сирано

Хоррор

Жертва режима

О современном искусстве

Уважаемые люди

Кое-что о скрижалях

Аристократы

Белокурая бестия

Про аиста

Статьи и стати

О божественном

Кое-что о сиськах

Толику Вассерману посвящается

Как стать миллионером, или об обидах

Диалоги с мамой

Автограф

Доктор Пьер Рико

Незамерзайка

Будни милиции

Соответственно выпитому

Будь проще

Джоконда Панкелья

Биография министра

Диагноз

Сибас и «Лексус»

Не титульные анализы

Жирафность

Дорога к храму

Вахта

Кулинарные изыски

Американский детектив

Критик месяца

О пользе чтения

Цукерберг и Рая

Любовь, похожая на сон

Как американцы Лёлика похищали

Высокий интеллект (продолжение рассказа о Лёлике)

Советы от автора