Надежда Нелидова

ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ

КНИГА 2. БЕГЛЯНОЧКИ И РОЗОЧКИ

БЕГЛЯНОЧКИ И РОЗОЧКИ

Провинциальный добронравный городок, на первый взгляд – сонное болотце. Закопчённые заводы, трюхающие по разбитым дорогам пассажирские автобусы, пыльные улицы под арками из вековых деревьев. В уик-энд город вымирает: почтенные отцы и матери семейств разъезжаются по огородам.

Кажется, в этой тихой заводи рынок секс-услуг нужен – как козе баян, попу гармонь, собаке пятая нога, рыбе зонтик и так далее. А вот поди ж ты, несколько лет здесь активно функционировала сеть подпольных мини-публичных домов. Клиент, выражаясь рыбацким языком, пёр пёром, неопытные кадры не справлялись, Хозяин рвал и метал.

О ХОЗЯИНЕ

Почему с большой буквы – потому что под его крышей трудились около десятка хозяев мельче. Кто знают Хозяина (далее со слов свидетелей), отмечают его лидерские качества, умение наперёд просчитывать ходы, заводить нужные знакомства. Баллотировался в депутаты, но не набрал голосов.

Сидел в местах отдалённых. И хотя статья была незначительная, завоевал авторитет в криминальном мире. Успешный менеджер, он просто не мог пройти мимо, не заметить зияющей, прямо-таки возмутительной ниши в городском рынке услуг – отсутствие сервиса интимного характера… Непорядок. И немедленно, деятельно и скрупулёзно, как за всё брался, он стал заполнять пробел. Жаль, городок мал – не развернёшься.

Агентурой являлись: таксисты, горничные, охранники, администраторы гостиниц и развлекательных центров. Рабочая зона: съёмные квартиры, сауны, мотели, бани, гостиницы, номера в клубах, гостевые домики. Документы у посетителей не спрашивались, дабы не нарушать конституционных прав граждан на отдых.

Были напечатаны визитные карточки: телефоны и название фирмы на фоне грациозного обнажённого женского силуэта – простенько и со вкусом.

Среди обслуживающего персонала (девушек по вызову) соблюдалась жёсткая дисциплина. Униформа (эротическое бельё), питание, такси, средства предохранения, медосмотры и лечение – за личный счёт.

При приёме на работу – собеседование, ознакомление с условиями труда. Правило номер один: клиент всегда прав. Если клиент не прав, см. правило № 1.

Рабочее время с 6 вечера до 6 утра. Выходной – воскресенье. Ожидание вызовов – строго в такси на городской площади или в съёмной «жилой» квартире. Оказание услуг в последней настрого запрещено: кошка где живёт, не гадит.

В рабочее время категорически запрещён приём алкоголя и прочих наркотических веществ. Запрещено давать клиентам номера своих телефонов. Запрещено встречаться с клиентами вне рабочего времени и места, и самим вести денежные расчёты.

Почасовая такса: вагинальный секс – 600 руб., орально-вагинальный – 700. Налог Хозяину с каждого сеанса – 60 процентов, то есть на руки выходило 250–300 рублей. За утаивание доходов – штраф. За невыход на смену без предупреждения – штраф. За отказ от работы – штраф. За побег – бесплатная отработка в течение двух недель либо неустойка (отступные) в размере 30–60 тысяч рублей.

Откуда брались числа с нулями? Очень просто: время от времени девушек тасовали, перебрасывая из одной конторы (филиала) в другой. На новом месте работы разъясняли: мы за тебя прежним хозяевам выложили кругленькую сумму, теперь ты принадлежишь нам. Клетка захлопнулась.

Рассматривался ещё вариант: хочешь уйти – завербуй на своё место юную наивную глупышку, а лучше двух.

Сто лет назад «ремесло Розы» (изящный оборот французов) в России было узаконено. О быте дореволюционных проституток мы знаем, в основном, из «Ямы» Куприна и «Воскресения» Толстого.

Известно, что тамошние барышни получали от заведения шёлковые повседневные и бальные платья, украшения и косметику. Сладко и жирно – также за счёт заведения – кушали: пухленькие пользовались особым спросом. В пост готовились постные, в скоромные дни – мясные блюда. На еде не экономили: при публичном доме жили раздобревшие на кухонных помоях собаки.

Вечера сопровождались музыкой и танцами, костюмированными балами, приглашением цыган, ездой на тройках. Каждую неделю барышень осматривал доктор, благосклонно при этом шутил.

Для современных же девчонок самыми мучительными были именно посещения женской консультации. Врачи кожей чувствуют «таких» пациенток. По признанию одной девушки, «к нам относились хуже чем к скотине. Позорили так, что в коридоре было слышно. Наверно, ветеринары коров бережнее осматривают…»

В «Яме» умеренное возлияние вин и шампанского поощрялось. Девушки раскручивали щедрых гостей на покупку спиртного из местного буфета («Мужчина, угостите даму абрикотином») и имели с этого неплохой процент. С одной стороны, девицы слабее – спивались. С другой стороны – проявлялась своеобразная гуманность: в замутнённом сознании не так стыдно и мерзко ложиться с козлами в постель.

У ямских девушек была своя прислуга. Те, кто хитрее, сколачивал капиталец. Как ни крути, пока что сравнение явно в пользу «ямных» девушек. Это к сведению современных ханжей, с благородным негодованием, с пеной у рта выступающих против легализации проституции.

А она, пока суть да дело, в последние годы в России приобрела индустриальные масштабы.

Это благодаря ханжам тысячи девушек объявлены вне закона. Бесправными рабынями ХХI века, они оказываются в полной власти таких хозяев и хозяйчиков. Сколько их, насмерть замученных, исчезли по стране бесследно – статистика умалчивает.

Да, что ещё отличало наших героинь от купринских жриц любви: те представлялись слащавыми дурацкими Аделинами и Розалиями – чтобы было «красивше».

Наши девчата прятались за неприметными, незапоминающимися «Ирами», «Анями», «Ленами». Как будто хотели сохранить в чистоте хотя бы свои имена. Вообще, они точно старались уменьшиться, сжаться под ощупывающими похотливыми мужскими взглядами. Отработать свои мятые жалкие бумажки – и быстрее сгинуть, стереться из памяти.

Взять, скажем, несовершеннолетнюю Дашу.

МАЛОЛЕТКИ

Родной отец удивился, узнав, что она живёт под боком. Думал, она вообще где-то в другом городе. «Помогать ей у меня не было средств», – признался папаша, здоровый мужик, который мог бы хоть овощи в огороде выращивать и подбрасывать по осени дочке. И она ушла из училища, потому что на стипендию в 600 рублей немудрено помереть с голоду.

А тут подружка похвасталась новой майкой – топик. Блестя глазёнками, поделилась, как на него заработала. У Даши тоже заблестели глаза: стало интересно «попробовать». Честно предупредила хозяина, что ей четырнадцать лет.

– Ты мне ничего не говорила, – отрезал тот. – Если менты наедут – я знать не знаю, что ты несовершеннолетняя.

Всё оказалось не так радужно, как рисовала подруга. Помимо разных расходов и вычетов, на еду оставались копейки. Однажды клиент расщедрился: за ночь утех отвалил полторы тысячи. Тысячу она тут же дала хозяину.

За одну ночь бывало от одного до трёх вызовов. С непривычки её выворачивало от отвращения. Заметила за собой, что на улице с ненавистью исподтишка наблюдает за представителями мужского пола. Садятся в крутую машину такие все из себя солидные дядечки в костюмах, галстуках, в окружении супруг и детишек. А у самих, небось, в голове одни мерзкие, грязные пакости. Фе-э…

Несколько раз Даша ударялась в бега. Её вылавливали телефонными звонками, заталкивали в машину, осыпая матом, а порой и тумаками. «Клиент заждался, мне что, самому, что ли, с ним…?! Учти, счётчик на тебя тикает. Будешь фордыбачить – изобью до полусмерти. Вывезу на дамбу и утоплю».

Настя закончила восьмой класс. В честь этого события упросила маму взять в кредит сотовый телефон. Когда на семейном совете прикидывали, как будут расплачиваться, важно сказала, что это не проблема. Сейчас у них будет куча денег, потому что она устроилась работать путаной. Мама пришла в ужас, а дочь демонстративно начала собирать вещи: «Не вмешивайся!» – «Ну что я с ней могла сделать?!»

Настя приходила под утро подавленная, вымотанная. Ни о какой куче денег речи не шло. Как-то рассказала, что озверевшие клиенты долго её не отпускали. Она отпросилась в туалет и под шум спускаемой воды позвонила хозяину – тот её вызволил.

В пятнадцатый Настин день рождения мама позвонила хозяйке и сообщила, что у той работает её несовершеннолетняя дочь, и она об этом факте заявит в милицию. Хозяйка сразу выгнала Настю.

ТУРЧАНКИ

В селе скучно, клуб закрыт, и школьница Оля по пятницам приезжала в город, в развлекательный центр. Там познакомилась с парнем. Он предложил помочь с поездкой за границу: мир посмотрит, себя покажет, денег подзаработает. Например, в Турции. Кем поработает, не уточнял. Но горячо уверял, что всем, кто бывал в Турции, очень понравилось, прямо рвутся назад, отбоя нет: мёдом им там намазано.

У Оли как раз под расписку были взяты деньги, а долг отдавать нечем. Согласилась. Лишь по прибытии в отель узнала, что продана в бордель.

О рабочих моментах вспоминать не любит. Только обронила, что для обслуживания горячих турецких парней нужно иметь лошадиное здоровье. Закуривая, уточнила: «Лошади Пржевальского. Обычная не выдержит». Ей повезло, что была задержана полицией и депортирована домой.

История, один в один: вечер, музыка, табачный дым, вино. Юная сельчанка познакомилась с парнем, завсегдатаем городского клуба, трепались о том-о сём. Обронила, что любит детей, и он загорелся: «А давай устрою няней за кордон. У меня есть выход на Турцию». Так как будущей бэби-ситтер не исполнилось 18 лет, она уговорила маму оформить согласие через нотариуса.

В Турции в аэропорту её встретил турок с беременной русской женой Оксаной. Она ещё подумала, что это в их семье будет работать няней. Но её отвезли в отель в номер, где жили русские девушки.

На следующее утро Оксана повела её по магазинам подбирать шмотки. Там и открыла, каким ремеслом ей придётся заняться. Что тот парень-вербовщик из родного городка продал им её за хорошие деньги.

– Я была в шоке. Устраивала истерики, дралась с гостиничным персоналом.

Два дня её вместе с девушками вывозили на заказы. А потом вдруг поселили в маленькой уютной квартирке. Выяснилось: она понравилась состоятельному клиенту, и он выкупил её для индивидуального пользования. Пять месяцев она жила только с ним. После чего он её пожалел, выкупил и помог вернуться на Родину. Может, правда, а может, легенда, с которой легче жить дальше.

МОСКВИЧКА

Это раньше профессия штукатура-маляра считалась не престижной. Нынче на вахте на Севере они зарабатывают до ста тысяч. Ксюшину розовую северную мечту подрезала аллергия на краску, которая выявилась при поступлении в училище.

Пошла торговать фруктами в ларёк. В первый же вечер в подсобке её прижал владелец ларька. Она оттолкнула его, он оскорбился: «Слюшай, за ворот десыт тёлык хотят на твой месты». Потом был второй хозяин…

Знакомый парень предложил Ксюше поработать в Москве:

– Знаешь, сколько в столице профессионалки зарабатывают? Озолотишься, на всю жизнь себя обеспечишь.

– Мне ещё нет шестнадцати, – предупредила она.

– Без разницы.

Ей купили билет по чужому паспорту с очень похожей на неё фотографией. На Ярославском вокзале встретила женщина и сразу повела на электричку.

В подмосковном городе в квартире уже жили четыре её землячки. Работали на трассе. С четырёх вечера выезжали на точку, выстраивались на обочине. «Мамочка» сразу предупредила, что бежать бесполезно: милиция и посты ГИББД куплены в радиусе пятистах километров. Она врала насчёт милиции: в ходе очередного рейда Ксюшу задержали и доставили в распределитель. Так она вернулась домой.

В кафе – случайно или нет – оказалась за одним столиком с другим парнем, который рассказал о своём «бизнесе». Оказывается, их затхлый городишко давно был продвинут и раскрепощён в этой сфере! И она предложила свои услуги.

Сауны, номера, душные салоны автомобилей – пропахшие потом, дешёвой туалетной водой и табаком. Клиенты: иногда сразу по трое-четверо, иногда откровенные старперы. Однажды, под хмельком, Ксюха с издёвкой спросила у одевающихся мужчин: «Что, жёны не устраивают?» У всех на безымянных пальцах были обручальные кольца. Один из них подмигнул:

– Знаешь, лучше в компании лакомиться молодым цыплёнком, чем в одиночестве жевать старую курицу.

Иногда всё осточертевало так, что она сбегала из ненавистной квартиры, пряталась. Хозяин звонил и ласково предупреждал, что найдёт беглянку из-под земли и отделает так, что мало не покажется. А не поумнеет – вывезет на дамбу и утопит. Кто её хватится, кому она нужна, шлюха подзаборная?

БУНТАРКА

Бабушка воспитывала сначала Юлю, а когда у Юли родился малыш – водилась с правнуком. Когда бабушка умерла, Юле пришлось бросить школу и устроиться работать в городскую больницу, санитаркой на полторы ставки.

Во-первых, решился вопрос с ночлегом – спала на кушетке в закутке с вёдрами и швабрами. С едой – выручали жидкие больничные супы и каши. Врачи закрывали глаза на то, что пока Юля добросовестно драила тряпкой этажи, рядом крутился тихий мальчик. Сердобольно подсовывали бумаги и карандаши: рисуй. Жалели, поили в ординаторской чаем, угощали конфетами и шоколадками, которые дарили пациенты.

На руки Оля получала около шести тысяч рублей. Ах, с каким наслаждением рядом с сутенёрами я бы увидела на скамье подсудимых тех, кто допускает в стране такие преступные зарплаты! Самое там им место.

– Ты что, дура – пластаться за гроши?! – поразилась молодая соседка, с которой Юля ждала автобус в деревню. – Вон, на руки страшно смотреть – хлоркой изъедены (хвастаясь, повертела перед Юлиным носом ярким изумрудным маникюром). Знаешь, сколько наших (она перечислила окружные деревни и сёла) нашли здесь непыльную работёнку?

Сколько раз Юля сбегала с непыльной работёнки – не хватит пальцев на руках пересчитать. Штрафы, субботники, удары кулаком в лицо, угрозы завезти на дамбу и утопить. Снова штрафы и бесплатные отработки, угрозы расправиться с бабушкой и сынишкой. У хозяина она возглавляла чёрный список.

Юля покорилась только тогда, когда Хозяин пообещал открыть сынишке, чем занимается его мамочка. «Только не это!!»

Однажды её с другими девчонками привезли в сауну на берегу пруда. «Контрактник в увольнительной… Хочет развлечься». Вышел обмотанный полотенцем мускулистый парень – и выбрал её на два часа. За час они управились, а в оставшееся время она, впервые найдя искреннее сочувствие, плакала и рассказывала за жизнь.

– Юля мне сразу очень понравилась, – заявил он, выступая свидетелем в суде.

Они стали встречаться на стороне (грубейшее нарушение трудовой дисциплины). Прикидывали, откуда взять 60 тысяч отступных. Он уехал по месту службы, а она продолжала скрываться, несколько раз её насильно возвращали. Отработки – побеги – отработки…

Но вот служба позади, они сняли домик на окраине города. К тому времени в милицию просочились сведения о притонах. И закрутилось: контрольные закупки девушек, задержания в клубах, засады у съёмных квартир, аресты, допросы.

Сейчас Юля занимается домашним хозяйством, воспитывает сына. Встречает мужа с работы, ночью прижимается к нему и… боится.

Боится, что соседи и знакомые мужа узнают, чем она занималась… Что кто-нибудь раскроет глаза сыну. Изредка, в магазинах или на улице, она сталкивается с бывшими товарками по «ремеслу Розы»… И видит в их поспешно отводимых глазах тот же мятущийся панический страх.

…И, РЫДАЯ, ЖЕНСКАЯ СЛЕЗА МЕДЛЕННО ПО КОФТОЧКЕ ПОЛЗЛА

В «Модном приговоре» Эвелина Хромченко подала очередную крылатую фразу, вмиг загулявшую по стране:

– Плоская подошва в обуви – признак домохозяек и олигархов.

– … И ещё – длинноногих женщин! – с превосходством парировала Тая, вытягивая свои нескончаемые ноги и шевеля узкими балетными ступнями. Она могла себе позволить носить туфли без каблуков и вызывающе перечить главному эксперту моды. Потому что с возрастом у женщины меняется всё: характер, лицо, кожа, волосы, голос… Только длина ног никуда не девается: ни убавить – ни прибавить.

Это нынче ногами от ушей никого не удивишь. А в годы Таиной юности они были редкостью. Муж, будучи впервые допущенным к телу, в первую очередь бросился целовать её ноги. Утолив страсть, признался: «Сначала влюбился в них, а потом уже во всю тебя».

Впрочем, штамп о замужестве из Таиного паспорта быстро исчез. Одним знакомым она кратко ответила: «Не сошлось». Другим: «Не склеилось». Третьим – «Не срослось». Тая не была болтлива и не нуждалась ни в чьей жалости.

Полюбила дождливыми вечерами ходить на вокзал. Там царил особый уют неустроенности: все мечутся либо потерянно сидят на чемоданах. Все немножечко пришиблены, как маленькие заблудившиеся дети. У всех временно выбита почва из-под ног, все выдернуты из привычных мирков. Это состояние было близко Таиному душевному раздраю.

Но все, в конце концов, с облегчением вернутся домой, в тепло родных стен. Устало распакуют чемоданы, сядут под уютный жёлтый или зелёный абажур, заварят чай. А значит, и у Таи всё утрясётся, и она однажды причалит к пристани под названием Семья.

У Таи – ноги, у соседки Софки – носик.

Как бельевая пуговка с двумя мелкими дырками, он был защемлён упругими щёчками, похожими на подушечки-думки. И шествовал по жизни этот Неунывающий Вздёрнутый Носик, не смотря ни на какие невзгоды. Главная из которых – пьющий муж. С первой брачной ночи он колотил и тряс Софку, как спелую грушу.

Корешам во дворе рассказывал, как приятно бить бабу: кулак погружается в тело, будто в мягкое упругое тесто. Разгорячаешься, входишь в раж, возбуждаешься – от кайфа прям в штанах встаёт, ей-богу. Кровь ударяет в голову – и ты, сопя, сладко постанывая, дубасишь её, толстомясую сволочь – не в силах оторваться, пока не оттащат.

Им ведь, бабам, и не больно, поди… Как сквозь подушку. Вон, его Софка от побоев только пухнет да добреет. Похнычет для вида, утрёт юшку – и потопала доить свою корову, такую же рохлю и дуру толстую, как она сама.

Все боялись Софкиного мужа и не вмешивались в семейные дрязги. Он недавно отсидел и вынес с зоны непонятные, опасные ругательства. «С-с-скотобаза!» – процедит сквозь красную сочную губу. Или: «Г-г-голубятня!» Ёмко, смачно, вроде не матерно – а жутко.

Приходил участковый, журил, составлял протоколы. Прописывал штрафы, за которые Софке же и приходилось платить. Она была подёнщицей, убиралась по чужим домам, помогала в огородах, не отказывалась от самой грязной работы.

На робкие попытки Софки подать на развод и на раздел дома – муж кратко обещал: «Убью». Он не врал: его родной брат подкараулил жену, которая выходила из мирового суда – и пырнул «розочкой». Дали семь лет, отсидел пять. Дети – в детдоме, жена – в сырой земле. Софке очень не хотелось в сырую землю.

Поколотит муж – корова Дочка её мокрое, солёное от слёз и кровоподтёков лицо тянется облизать. Раздув ноздри, шумно, жарко, влажно выдохнет: «Ф-фух! Терпи, хозяйка. Такая наша женская планида».

Софка доила Дочку, из молока сквашивала сметану, откидывала творог, топила в печи вкуснейшую ряженку, била домашнее мягкое масло – всё на продажу. Тем и жили. Корова была молочная, молоко давала жирное, сладкое, вкусное. На него образовалась очередь из соседей и дачников.

Тая в Софкиной молочной очереди по праву стояла первая: ближняя соседка. Это она была в курсе бурных соседских разборок, она бесстрашно оттаскивала разъярённого мужика от растрёпанной Софки. Несмотря на Софкины мольбы не делать этого, вызывала участкового. Шумела на него: «Толку от вас, даром, что в фуражках. Женщину защитить не можете!»

Как ни странно, Софкин муж побаивался единственного человека на свете – Таи.

Итак, я уже говорила, ничто не влияет на длину женских ног. Ну, разве что с возрастом их может попортить полнота и варикоз. Полнота длинноножке Тае не грозила, а вот вены… Под некогда шёлковой кожей точно прошли тяжёлые бои: бугрились лиловые окопы и рытвины, переплетались причудливые голубые ручейки. Некрасиво и очень больно. Сказывались 25 лет работы на ногах – Тая работала парикмахером.

Она отыскала адрес столичной клиники, где ногам возвращали былую красоту. Убирали уродливые вены и даже отяжелевшие с возрастом коленки подтягивали, ушивали – делали гладенькими, девичье-лёгкими. Операция стоила денег.

На глаза попалась реклама кооператива «Народная касса «Выручалово». Ею пестрел весь город, все придорожные баннеры, все газеты. Хорошие проценты – и название какое хорошее, забытое, надёжное. Из советских бескорыстных времён, где человек человеку был друг, товарищ и брат, выручал последней копейкой.

Тая сняла со сберкнижки, унесла в кооператив всю сумму. Стала ждать: когда накапает обещанная денежка, и когда подойдёт очередь на операцию к знаменитому столичному доктору. Она только ему решалась доверять свои выдающиеся ноги.

Долгожданный день настал, из клиники прислали вызов. Как раз вышел срок вклада. В кооперативе её огорошили: денег нет, когда будут – неизвестно. И не шумите тут, не шумите. Ой, напугали. Да хоть к самому Путину обращайтесь.

– Деньги где-то крутятся, – предположил адвокат. – Осели в чужих карманах надолго. Если не навсегда.

Тая пришла в изумление. Оказывается, времена МММ никуда не ушли. Многочисленные дети Мавроди вовсю копошились и шуршали по всей стране.

Она объявила кооперативу «Выручалово» войну. По совету адвоката, сколотила группу таких же обманутых вкладчиков – в отличие от боевой Таи, оказавшихся робкими и пассивными. Привлекла внимание общественности, выступив в газете и на телевидении. Засыпала шквалом письменных жалоб всевозможные приёмные администраций, партий, комитетов, общественных советов, надзоров – иначе для чего их столько расплодилось?

Отовсюду исправно, строго в течение положенных 30 дней, поступали письма в белоснежных плотных конвертах, с солидными пометками: «Правительственное», «Президентское»… Ответы были напечатаны на блестящей мелованной бумаге, что свидетельствовало об отличной канцелярской оснащённости контор. Все дружно посылали Таю в одно место на три буквы. В суд.

Суд состоялся. Обязал «выручаловцев» вернуть Тае её вклад. Судебные приставы сходили в кооператив и предсказуемо вернулись с пустыми руками: по документам, народная касса была пуста. Имущество учредителя предусмотрительно записано на жену и тёщу. Помещение арендуется. Описать можно разве что компьютерный стол и пару ноутбуков.

Всё, приехали. Тая осталась на бобах, с лиловыми бугристыми ногами и болью, плюс образовавшейся на нервной почве бессонницей, давлением и подскочившим сахаром.

– Подобные конторки, – объяснил адвокат, – прежде чем открыться, хорошенько юридически подковываются. Не подкопаешься.

Тае и Софке – обеим сорок с хвостиком, обе бездетные. Тае аукнулся первый бездумный аборт: хотелось с мужем пожить для себя. Софку в медовый месяц так поколотил муж – она выкинула и больше не беременела.

Соседки встречались, каждая выговаривалась о том, что болит. Софка: что муж совсем озверел. Недавно Дочку по вымени пнул кроссовкой – у той чуть не начался мастит. Софка массировала вымя, втирала смягчающие мази, раздаивала. Обе, корова и хозяйка, плакали от боли и обиды.

Тая раньше бы вспыхнула, как порох, побежала орать, махать кулачками, вправлять мозги отморозку. А сейчас лишь рассеянно кивала, думая об одном и том же, одном и том же…

Убей, не могла понять: вот на улице цыганка выманит сто рублей – уже мошенница. По квартирам ходят продавцы дешёвых медицинских и бытовых приборов – им грозит до шести лет. А тут – исчезли, как в чёрной дыре, как в Бермудском треугольнике, кровные, по копеечке собранные сотни тысяч – и ничего! А есть обманутые на миллион! А есть бабушка, которая в «Выручалово» с каждой пенсии носила по двести рублей: хотела лечить слепоту. Тоже не пожалели, кинули!

При этом председатель кооператива разъезжает на новенькой (тёщиной) ауди, отделывает богатый особняк, записанный на жену. При встрече с Таей улыбается, как голубой воришка Альхен: ай-яй, мол, неувязочка вышла.

Судья мягко, сочувственно объясняла Тае: вы добровольно заключили гражданско-правовой договор, верно? Никто вас в кооператив на аркане не тащил. Под дулом автомата подписывать документы не принуждал. Все штампы и печати на месте – чего вы хотите? Тая хотела деньги обратно. Пускай хоть без процентов – подавитесь. А вот тут – пардоньте: форс-мажорные обстоятельства.

В соседнем зале как раз шло заседание: судили почтовичку. Она насмотрелась, что творится вокруг, и решила тоже сама себе стать кассой. Бойко ссужала деньги одним знакомым, у других брала под проценты. Подпольная пирамида росла, ширилась, разбухала. Почтовичка запуталась, задолжала крупные суммы. Ей грозил серьёзный срок.

А надо было всего-то: зарегистрироваться как ИП, нанять в штат бойкого юриста, отстёгивать налоги, взять в долю государство – и всё было бы чики-пуки. Кидай кого хошь и насколько хошь – закон надёжно крышует. Глупая, глупая почтовичка!

За забором Софкин муж на крыл щипал уцелевшие струны разбитой гитары. Выдавал очередной перл тюремной лирики:

– И рыдая, женская слеза-а

Медленно по кофточке ползла-а!

– Развылся, котяра не докастрированный, – не выдержала Тая. Она развешивала во дворе бельё. – Кофточка прорезиненная тебе, что ли: слезе по ней ползти? Дурак.

– Ково?!

– Тово!

И снова из-за забора – надсадно, надрывно: «И рыдая, женская слеза…»

Кто первый обмолвился: «Ну, тут если смотрящий по городу не поможет – больше никто не поможет»? Едва ли не Софкин муж – под пьяную лавочку. Опустившая было крылышки, Тая ожила, встрепенулась, взвилась, вцепилась, как утопающий хватается за соломинку:

– А как его найти?! Этого… смотрящего?

Она помнила детский восторженный стишок: «Я буду вперёдсмотрящий, вперёд далеко смотрящий…» Была такая романтическая морская профессия, о которой мечтали мальчишки. А сейчас вон оно как…

– Ну, не знаю… Станет он, поди, пачкаться за твои гроши. Так просто на него и не выйдешь. Попробуй через таксистов, что ли, – мямлил Софкин муж. Он уже жалел, что распустил язык. Предостерёг: – Если, конечно, твоё «Выручалово» не подсуетилось и раньше тебя смотрящего не подмаслило.

На Таины просьбы таксисты реагировали по-разному. Ухмылками, глумливым свистом, пожиманием плечами. Интересом во взглядах. Игривой просьбой поделиться, что подвигло женщину на столь отчаянный шаг. И лишь один серьёзный, усатый водитель такси обещал отвезти куда следует. На панели у него была табличка «Воронцов В. И.».

– Деньги – тлен, – сказал он, выслушав по дороге Таину историю.

Тая вспыхнула:

– Я не деньги – я справедливости ищу. Наказать ворюгу, чтоб по городу нагло не разъезжал.

– Это не справедливость. Это месть, – и повторил: – А деньги… Деньги – тлен.

– А что не тлен?

Водитель долго сумрачно молчал.

– Всё на свете бы отдал, чтоб жену и внучку воскресить. Автобус, в котором ехали, в аварию попал… Прибыли, выходи.

Тая вышла… у собственного подъезда. Таксист привёз её, откуда забрал!

– Давай, дамочка, не ищи приключений на пятую точку, – посоветовал усатый. – Думаешь – там Робины Гуды орудуют, с честью и совестью? У кого больше денег и силы – того и правда. Как везде.

И уехал.

Кто ищет – тот всегда найдёт. Когда Тая совсем отчаялась, на вокзале откликнулся похожий на студента-ботана таксистик. Вежливый, щуплый, в очках, в мальчиковой курточке. Сказал условие: Таина просьба будет рассмотрена за комиссионные.

– Четверть от взысканной суммы, – расщедрилась Тая.

– 50 процентов, – вежливо улыбнулся ботаник.

Офигеть. Но торжество справедливости того требовало. Чертыхаясь, долго кое-как наскребала по знакомым. Влезла в страшные долги, взяла кредит в банке. В назначенный час привезла деньги – в полиэтиленовом пакете, в газетке – всё это дело перетянуто резинкой. Отдала – без расписки, без ничего. Ботаник шустро выхватил свёрток и умчался – а она всё стояла, как вкопанный столб.

– Вот дура, а?! Думала, обожглась – теперь-то никто не облапошит. А тебя снова сделали. Мальчишка, ботаник сделал. Балда, так тебе и надо. И номер машины не запомнила.

А хоть бы запомнила – что толку? Прав, ах, прав был усатый!

Время лечит, и Тая почти смирилась с потерей денег. Только иногда задумывалась и хлопала себя по бёдрам, обзывая Балдой Балдишной. Софка, украшенная очередным чернильно-фиолетовым синяком, ей горячо сочувствовала.

– Не убивайся, Таечка. Попей вон лучше парного молочка.

Сама дожёвывает кусок хлеба с солью – заедает стресс. Муж изводит: зарежь да зарежь Дочку. Да как она свою рогатую подружку, кормилицу-поилицу под нож пустит?!

– А вот говорят, – мечтала Софка, – есть такой закон, чтобы мужьям за пять километров к жёнам не приближаться. Нарушил хоть на малюсенький сантиметр – в тюрьму… Я бы племянников из детдома забрала. Зажили б!

– Это не у нас, это за границей закон, – хмуро говорила Тая.

Соседский невесёлый разговор прервал звонок на Таин мобильник. Сладенький девичий голосок пригласил Таисию Павловну в народную кассу.

– Кооператив «Выручалово», – пропищал голосок, – рад сообщить, что ваш, Таисия Павловна, вклад с причитающимися процентами будет перечислен на сберкнижку, либо на карту, Таисия Павловна, либо выдан наличными в день обращения. Ждём вас, уважаемая Таисия Павловна!

ЭПИЛОГ

Тая расплатилась с долгами. Съездила в столицу, где ей виртуозно удалили лишние вены и подтянули коленки. Из надоевших джинсов и кроссовок она снова перебралась в туфельки на шпильках и узкие юбки-карандаши, столь любимые Эвелиной Хромченко. С операцией помог «В. И. Воронцов» – усатый таксист Василий Иванович, ныне Таин законный супруг.

А Софкин муж по-прежнему изводит жену, грозится зарезать корову. Василий Иванович ходил с ним разбираться по-мужски – да сам оказался больно горяч, едва разняли. Того гляди, попадёт под статью за нанесение тяжких телесных увечий. У нас быстро разбираются с такими защитниками.

Тая подговорила Софку, и подружки отправились на вокзал караулить ботаника.

– Тю, бабы, совсем сдурели. Корова какая-то! – возмутился ботаник, развернулся – и только его видели. Но Софка очень надеется на положительное решение вопроса. Потому что газетный свёрточек с комиссионными она успела-таки, исхитрившись, ловко метнуть на заднее сиденье такси.

Мечтает: проснётся однажды к утренней дойке – а мужа рядом нет. В радиусе пяти километров вообще нет. А есть только Софка и корова Дочка. И племянники за занавеской посапывают. Трава росистая, зорька клубничным вареньем в небе разливается. Корова в стойле мычит: хозяйке радуется.

Господи, дышится-то как легко! Какой малой малости человеку для счастья надо!

БЕЛЛА ДОННА

«– Мур-мур-мур, малышка!

– Мурррр, любимый!

– Чем занята, любимая? Ты сытая? Иди в душик.

– Ксюшка спит, я в кровати, родной.

– Давай спи, любимая, мы трещать можем до утра.

– Усё, сплю. Сладких снов! Позвонишь?

– Не хватает тебя на плечике… Ты моя любовь».

Виртуальное влюблённое воркование. Можно подумать, чатятся семнадцатилетние голубки, на худой конец – молодожёны. А они уже в возрасте, у Татьяны шестилетняя дочка от первого брака, которую Григорьев любит как свою, хочет удочерить.

Как они познакомились. Начинающая бизнесвумен Татьяна по объявлению пригласила программиста. Пришёл Григорьев. Григорьев в прошлом боевой офицер, служил в горячих точках. Там получил травму глаза, росла опухоль. Татьяна серьёзно переживала за его здоровье. Когда случались приступы, дежурила у постели, бросалась в аптеку за лекарствами – была для него скорой помощью.

Григорьев трогательно за ней ухаживал, выгуливал её собаку… Он трижды делал ей предложение, она трижды отказывала. Слишком разочаровал первый брак, после которого она решила, что надеяться в жизни можно только на себя саму. А с мужчинами… так, допускать лишь лёгкий флирт.

Да и Григорьев не казался тем человеком, с которым можно разделить судьбу. Когда предложила просто жить вместе, не расписываясь – от отчаяния загремел с микроинсультом в больницу. Следствие всё той же боевой травмы. Сердце дрогнуло: может, это и есть любовь, о которой пишут книги, снимают кино?

Татьяна – успешная 26-летняя предпринимательница. Начинала с нуля, с челночных баулов, с распространения косметики по конторам. На дверях контор красовались ксерокопии – образец плоского офисного юмора: «Вход с грязными ногами, с собаками, а также дистрибьюторам и дилерам дамского белья и косметики строго запрещён! Штраф 500 000 рэ!!»

Вот так: им что собака, что дилер… Сейчас у Татьяны свой уютный магазинчик, пусть крохотный, пусть на окраине города – доживём и до сверкающих салонов на центральных улицах. Освещённые мягкой розовой подсветкой, в стеклянных витринах толпятся флаконы с туалетной водой, коробочки с кремами и макияжем известной итальянской фирмы. Под ногами пружинит ковролин, пахнет изысканными духами и хорошим кофе, которым угощают постоянных покупательниц. Над входом неоновая вывеска «Белла Донна», что значит: прекрасная госпожа.

Татьяну за глаза называют Белла Донна. На таких бешено обращают внимание: роскошная, высокая, статная. Распахнутые серо-зелёные глаза, модные крупные, припухшие губы. Ухоженная, молочно-белая, точно излучающая сияние кожа. Блузка туго, соблазнительно обтягивает высокую грудь.

Королева в короне ослепительных белокурых волос. К таким мужчины побаиваются подойти: слишком опасно, гордо, вызывающе несут они свою красоту. И именно такие чаще всего бывают страшно одиноки, потому… Потому что ни кому в голову не придёт, что королевы могут быть одиноки.

В тот злополучный майский вечер Григорьев получил от Танюшки подряд две смс-ки, чтобы не терял её – уезжает по делам на пару дней. К Татьяниной подруге тоже примерно в это же время пришло сообщение: «Еду выгулять Кошу». Кошей Татьяна называла свою новую машину. Дома она так и не появилась ни через пару дней, ни через неделю, ни через месяц. Телефон не отвечал.

Григорьев сходил с ума, звонил тёще и Ксюше – не знают ли, где Танюшка? После того, как отнёс заявление в милицию, места себе не находил. На одном из допросов ему стало плохо: второй микроинсульт. И нет рядом его скорой помощи, его Танюшки, его Прекрасной Госпожи.

По городу расклеивались листовки, группа в соцсети ВКонтакте объявили поиск. Волонтёры прочёсывали пригородные леса, обочины объездной дороги.

Примчавшаяся из соседней области Татьянина мать повела себя странно. Упала перед зятем на колени: «Ради всего святого, скажи, где её тело?!»

Она прекрасно знала подложку их отношений. Знала, что зять может о себе наврать с три короба – да так вдохновенно, что нельзя было не поверить. Что служил в горячей точке, а в какой именно – не мог назвать. Да нигде он не служил, его из-за бытовой травмы глаза и в армию не брали!

Артистично разыгрывал спектакли: когда перед самой свадьбой Татьяна хотела забрать заявление, шантажировал её, обещал покончить с собой, инициировал инсульт… Его в дверь – он в окно. И всё-таки, не мытьём, так катаньем добился своего. Однажды позвонил с вокзала: ему плохо, документы и деньги украли. Она привезла его к себе домой – так он остался там жить.

По словам мамы, Татьяна успешно трудилась, хорошо зарабатывала, содержала семью. Григорьев практически сидел на её шее – так, калымил по мелочам, слесарил в авторемонте. В основном тратил деньги на игровые автоматы. Ревновал, шпионил, надоедал.

У Григорьева трое несовершеннолетних детей от двух первых браков, официального и гражданского. Алименты не платит, прячется от судебных приставов. Единственное: купил ребёнку подержанную коляску за 500 рублей.

Григорьеву предложили провериться на детекторе лжи: он отказался.

– Мур-мур-мур, малышка!

– Мурррр, любимый!

– Не хватает тебя на плечике. Ты моя любовь…

С чего всё началось? По мнению Григорьева, с того, что жена, его Прекрасная Госпожа, его переросла. Он, в замызганной спецовке, по-прежнему копался в железяках в гаражах, а у Татьяны бизнес шёл в гору. Поездки в другие города, семинары, обмен опытом. Новые перспективы, новые интересы, новые знакомые. Строго сверкнёт в сторону Григорьева зелёными глазищами: «Сначала верни долг» (действительно, брал 400 тысяч и расписку давал). Или: «Ты обещал сделать мне рекламу за 13 тысяч. Ни денег, ни рекламы».

А себе, небось, купила «Аккорд» шоколадного цвета. Блондинка в шоколаде.

Взломать Татьянину страничку ВКонтакте не составило труда. Подозрения не обманули: у Татьяны был другой мужчина. Правда, между ними ещё ничего «такого» не было. Татьяна ждала шестого числа – на шестое у неё был назначен развод с Григорьевым. Она пока официально замужем, хотя давно не живут вместе – и изменять мужу не намерена. Праведница, выискалась! Тварь, тварь!

При случае – это был не первый раз – ревизовал у жены телефон. Пока её не было дома, стащил свидетельство о браке, Ксюшкино свидетельство о рождении, Татьянин паспорт – всё, что ей понадобится для развода. Пускай побегает, восстанавливая документы. Выкрал её газовый пистолет, спрятал в бане на даче.

Однажды Григорьев превозмог злобу и унижение, попросил друга сесть жене на хвост. У Татьяниного дома (она снимала квартиру, она же служила её офисом) тот увидел во дворе две стоящие милой парочкой, как вороная и гнедая лошадки, «форд» и «аккорд», пофыркивающие, с закрученными «хвостиками» голубоватых дымков. Татьяна пересела в «форд», они с водителем стали целоваться. Потом обе «лошадки» выехали из двора. Знакомый, после кружений по городу, потерял их у Дома моделей.

Григорьев давал другу ещё наводки: лови их у кафе «Кофе семь», у «Мамы пиццы». На правах пока что ещё «законного мужа» ворвался к жене, закатил грандиозный скандал, обещал сжечь «форд», к чертям собачьим.

Вопил о якобы групповом сексе, который Татьяна замышляла за городом, в сауне:

– Это не откровения твоих дружков?! «Воображаю, как мы с другом вдвоём в твоей пушистой киске…»

Психиатр предупреждала Татьяну, что была готова к нервным срывам у мужа.

Как вспоминает подруга. Они вместе с Татьяной перекусывали в кафе. Зазвонил Танин мобильник. Она взглянула на высветившийся номер, вздохнула и вышла поговорить на улицу. Вернулась помрачневшая, расстроенная, бледная. Сказала, что срочно едет домой улаживать очередную истерику: звонил Григорьев. Грозил, что если немедленно не приедет, выложит про неё мерзкие гадости в интернете, подмочит репутацию её бизнесу.

Татьяна вообще в последние дни ходила грустная, сильно похудела. Однажды написала Григорьеву электронное письмо – горькое, тихое откровение усталой, измученной женщины, пытающейся урезонить, образумить, достучаться в Григорьеве до человеческого:

«…Опасаюсь за Ксюшу. Нас от тебя защитить некому, несмотря на всё, что ты мне приписываешь. Я просто одинокая беззащитная женщина с ребёнком. В этом письме не будет ни упрёков, ни оскорблений. Читай спокойно. Единственное, о чём прошу – не отвечай, пожалуйста. Я тебе была верна душой и телом, пока жила с тобой.

Я на самом деле опасаюсь тебя и твоей изощрённой жестокости. Поэтому не хотела встречаться и привозить Ксюшу. Что взбредёт тебе в голову в следующий момент и на чём переклинит тебе на этот раз? А убивать ты умеешь профессионально…»

Они встретились в её съёмной квартире-офисе. «Между нами всё, всё кончено, как ты не понимаешь?! Мелкий воришка, пакостник, нет в тебе ничего муж…»

Татьяна не закончила фразу, широко раскрыла глаза, заметив в его руках кухонный нож. Она, сильная и крупная, долго с ним боролась, сломала ему руку – другой, здоровой рукой он нанёс ей удар в живот.

Соседка снизу слышала душераздирающий крик «А-а-а», длившийся минут пять. Иногда крик переходил в стоны, приглушался, как будто рот кричавшего зажимали рукой. Потом раздался грохот в углу, как от падения чего-то тяжёлого на пол. И сразу стало тихо. В ванной пустили на всю мощность гулкую струю воды.

Припёртый к стенке Григорьев заюлил. Да, между ним и Танюшкой был скандал, закончившийся, как обычно, страстным сексом. Танюшка очень темпераментная в постели, кричит и стонет так страстно, что неудобно от соседей. Потом она, естественно, пошла в душик, а он отправился домой.

Так он будет врать на следствии. А сейчас лежал, навалившись на бьющееся сильное тело и зажимая рот Татьяны, пока она не умолкла. Надо было что-то делать, избавляться от улик. Уликой было тело Татьяны.

Перетащил в ванну, вспорол платье, снял чулки… До этого он видел в деревне, как разделывают забитых животных. На Танюшку ушло часа два. Выносил в туго завязанных мусорных мешках, складывал: часть в багажник, часть на заднее сидение. Завязал и вынес окровавленное платье, сланцы, полотенца, вешалку, меховые игрушки для кошек – всё, что было запачкано кровью. Это заняло две ходки туда и обратно. Консьержка отреклась: она не видела из своей каморки ни-че-го! Может, в туалет в это время выходила. То есть входившую несколько часов назад Татьяну она, конечно, заметила: такую броскую, эффектную красоту разве не заметишь? А вот Григорьева не видела.

Он тщательно почистил, помыл квартиру, придирчиво осмотрелся: вроде всё в порядке (всё-таки криминалисты обнаружат кровавое пятнышко). На телефоне жены выскочил вопрос от подруги, что-то вроде: «Как дела?» Ответил от имени Татьяны: «Еду кататься на «Аккорде». С её же телефона на свой послал две смс-ки, типа, не теряй меня, я задерживаюсь. После чего телефон разломал и выбросил, проезжая мимо придорожной свалки. Позже экспертиза доказала, что при пересылке сообщений мобильники территориально находились рядом.

За городом Григорьев отъехал подальше от большой дороги, остановился на берегу реки. Прихваченные с собой кирпичи привязал к мешку. Заплыл на глубину, оттолкнул мешок на стремнину, но верёвки скользили, отцеплялись.

Тогда он вернулся в город, заехал к другу за лопатой. Друг удивился, что Григорьев мокрый: май ещё, купаться холодно.

– Зачем тебе лопата?

– Мать попросила накопать в лесу земли для огорода.

– Так она же, лесная, неплодородная…

Однако лопату дал. Когда Григорьев её возвращал, из багажника пахнуло сыростью, водяной гнилью. Друг подумал: наверно, после мойки.

Григорьев ехал в леске и, один за другим, оставлял мешки по ходу движения, прикапывая дёрном, закидывая прошлогодней листвой. В прямом смысле сеял Таню в землю.

Остальное увёз за деревню, остановился у кучи опила. Набрал из колонки воды в полторашку, омыл то, что было Таней. Запомнились длинные серебряные серьги – Танины любимые. Серьги качались, позванивали, цеплялись за мокрые пряди – и были живее её лица. Сверху, прежде чем закопать, положил её светлую сумочку – укрыл всё это занавеской от ванны.

Утром заехал к своей маме, попил чаю с блинами. Поставил за Танюшку свечку в Храме – вот, всё совершил по-человечески, почти по христианскому обряду.

На работу приехал в гипсе. Объяснил, что при ремонте машины сорвался ключ, сломал ему руку. С собой привёз банковскую карту жены и попросил знакомую снять с неё деньги: четыре раза по 25 тысяч. Сам-то в гипсе не может. Жена уехала, а деньги позарез нужны.

На следствии, подробно рассказывая, как расчленял жену, для чего-то поспешно уточнил:

– У неё и грудь не настоящая – импланты.

Как будто это могло являться смягчающим обстоятельством: вот, мол, какие они, бабы, фальшивые насквозь, душой и телом – дурят нам, мужикам, головы. Как будто даже сейчас хотел пачкануть, выцепить Татьяну грязной ручонкой. Достать оттуда, где она ценой жизни освободилась от него.

Имена и фамилии изменены.

НЕХОЧУХА

Бывший младший научный сотрудник Катя Игнатьева, а ныне сборщица стеклянной тары и цветмета, по прозвищу Катька Нехочуха, заканчивала шестичасовой рабочий день. Нехочухой ее прозвали вот за что. Никогда она не отказывалась от джентльменских предложений «угоститься», но на сексуальные притязания со стороны угощающей стороны каждый раз так забавно и убежденно заявляла: «Не хочу!!» – что джентльмены от неожиданности немели. И, несмотря на то, что Катерина дралась и даже кусалась, с хохотом валили ее и общими усилиями доводили программу вечера до логического завершения.

У Нехочухи болела голова: не сильно, но противно, будто отлежала на кирпиче. По подпухшему, нежно лиловеющему лицу щекотливо стекали струйки пота. Несмотря на жару, на ней были надеты резиновые сапоги, поношенный спортивный костюм и плащ. Так же были одеты другие сборщики. Их неспешные фигурки равномерно, по человеку на гектар, рассыпались по мусорным кордильерам слева, справа, внизу и вверху.

Запачканным крюком Нехочуха раздвигала, ворошила и цепляла то, что было под ногами. Из-под крюка летели флаконы из-под шампуней, серебристые облатки от (на трезвую голову не выговоришь) бифидумбактерина. Ватные палочки – для слабых ушек, нарядные бутылки из-под сладкого кефира – для нежных желудков и кишочков. Сволочи. Холили и лелеяли свою плоть, сытно кормили, тепло и красиво одевали.

А Бог нам что завещал, говаривала Нехочухина подруга Тоня Шулакова? И, поднимая грязный указательный палец, сама себе отвечала: Бог завещал заботиться не о теле, но о душе!

Тоня была голова. Решала среди сборщиков все текущие и экстренные, внешние и внутренние, политические и административно-хозяйственные вопросы. Идти ругаться: к главному ли санитарному врачу насчет помывки в санпропускнике, к председателю ли городской Думы – о желании ее, Антонины Шулаковой, баллотироваться в депутаты от коллектива сборщиков – все на Тоне.

Попавшая в одну из делегаций Нехочуха, оробев, видела, как Тоню выносят два охранника из кабинета мэра. Тоня цеплялась за дубовую золоченую дверь и бесстрашно выкрикивала:

– Да! Я пропащая, я пьющая! Да, все из дому вынесла и пропила, весь свой дом пропила. Мой дом, мое добро, мои дети: сама заработала – сама пропила, своих роженых детей обобрала. Не вы, Бог мне судья. А вы, господа, чужих детей обираете. Чужое, народное добро выносите… Никтоооо не даст нам избавленьяаааа… Ни Бог, ни царь и ни героой! Даабьемся мы асвобожденья – а…

И к церкви Тоня хаживала. Вы, говорила попу, золотые храмы строите на деньги, которые у стариков, у младенцев, у хворых отобраны – а значит те деньги сатанинские. Тому попу, говорит, поверю, который не в иномарках катается, а изможденный, босой, в рубище и кровоточащих язвах по многострадальной русской земле ходит. Батюшка, наладившийся было на крылечке дискутировать, плюнул, развернулся и ушел.

Ох, умна, башковита Тоня. «Меня тут, – рассказывала, – недавно мент грязью обозвал. Ты, грит, человеческая грязь. А того не знает: бриллиант в грязь попадёт – бриллиантом останется. А пыль к небу подымается – всё равно пылью остаётся. Ты, грю, мент, и есть человеческая пыль!»

Как за каменной стеной, как жена за мужем, как цыплята за наседкой жили за ней сборщики. Жили и враз осиротели: умерла Тоня по весне. Сердце. Умерла, рассказывали, очень достойно: в больнице, в уходе, в чистоте и почете. Будто ее сначала из покойного приема вытурили, а тут мэр со своей свитой.

– А, сама знаменитая Шулакова! В палату «люкс» немедленно!

Ну, тут ей, само собой, крахмальную постель, капельницу, витамины-глюкозу, коньячок – доктора для сердца очень рекомендуют, все такое…

Правда, не так давно влившийся в ряды сборщиков ехидный мужик по прозвищу Черепица видел Тоню в последние минуты её жизни совсем по-другому. Будто лежала она за больничными контейнерами вниз лицом и бродячие собаки нюхали ее, еще живую, и заранее грызлись между собой.

Но на Черепицу гневно шикали и грозились забить рот использованными бабьими прокладками, каких на свалке навалом: хошь на критические дни, хошь на каждый день, хошь с крылышками, хошь без них…

…Гороскоп на неделю обещал Катерине «удачу во всех Ваших начинаниях и общение с супругом, которое доставит Вам незабываемую радость». На этой неделе от Катерины навсегда уходил любимый муж.

Придя из суда, она, по совету подружки, опрокинула первую в жизни рюмку. И сразу поняла, почему люди пьют. Боль, от которой стонала и металась взад и вперед по комнате, останавливалась, вскрикивала и снова металась – боли не стало. Вместо нее пролились, как дождь на иссушённую землю, облегчающие душу обильные слезы. Снизошли блаженный покой и удивительные, чистые, тихие, светлые чувства: прощение, жалость и любовь. К себе, к мужу с разлучницей, ко всем людям на Земле.

Она выпила вторую рюмку и рассмеялась от радости: ей открылось, как глупо и бездарно до сих пор она жила. Как себя обкрадывала, как обедняла и обесцвечивала свою жизнь. Она быстро выпила третью рюмку из боязни, что открытие уйдет, желая усилить и закрепить неизведанное чувство, и посмотреть, что будет дальше. Дальше было такое, что не передать словами. Это было как первая сумасшедшая ночь любви с мужем, только наедине с самой собой.

Через месяц муж зашел проведать сынишку и забрать свои вещи. Среди накиданных до потолка одежды, вещей, книжных залежей в рост человека, мусора и бутылок была протоптана узенькая грязная тропинка: по ней жена и восьмилетний сын пробирались из кухни в комнаты, из ванной в детскую.

Муж, прокляв все на свете, вернулся – до второго суда, который передаст ему сына. Суд состоялся, но оставил сына матери. Она к тому времени закодировалась, съездила к серпуховской «Неупиваемой чаше», горько плакала и клялась пересмотреть свое поведение. На самом деле она продолжала пить тайно, по ночам, каждую ночь.

Весь день Катерина была как сжатая пружина, а ночью распускалась цветами. Уже с обеда она наливалась веселым нетерпением. И чем ближе ночь, тем сильнее ощущалось дыхание Праздника. Она отказывалась от ужина, чтобы ничто не помешало легкому, отзывчивому, нетерпеливо пульсирующему желудку страстно откликнуться, отдаться обжигающим и опьяняющим, как поцелуи, глоткам.

Терпеливо ждала, когда муж заснет. Осторожно выпрастывалась из-под одеяла, из-под мужниной руки. На цыпочках шла в кухню, вынимала из морозилки замаскированную среди рыбы и мяса бутылку. Было лето – резала на дольки помидор, зимой – яблочко, красиво выкладывала дольками на блюдце.

До последнего оттягивала восхитительный момент, искала и устраняла возможный диссонанс, чтобы после уж ничто не отвлекало. Симметрично расставляла табуреты вокруг стола, поправляла штору (и так хорошо, но пусть будет еще лучше). А сама все чаще поглядывала на запотевший, посверкивающий хрустальными гранями в полутьме стакан. И, не выдержав – ой, сладка была мука – решительно и грубо опрокидывала в рот драгоценную голубую льдистую, как растопленный хрусталь, жидкость. И ждала, и ожидания ее редко обманывали.

Она тихо глубоко смеялась, потягивалась как кошечка, кружилась, вальсировала. Потом, запыхавшись, обессилев, садилась на пол, обхватывала лохматую голову – и замирала от жалости. Жалела спящего за стенкой мужа и всех обделенных людей, которым не суждено было испытать тысячной доли того, что испытывала каждую ночь первооткрывательница Катерина.

Однажды в разгар русалочьих танцев в кухне ее грубо ослепил яркий электрический свет. Муж в майке и трусах стоял в дверях и смотрел на пустую бутылку на столе…

Сначала он прятал от нее водку. Потом спасал свои лосьоны для бритья и туалетную воду, но у Катерины на спиртосодержащие жидкости был нюх. Она их находила, куда бы муж ни прятал: в стиральной машине, в детской коляске на лоджии, в вентиляционной трубе.

Стала носить НЗ в сумочке. Однажды, когда была на бирже, бутылка в сумке опрокинулась, вино потекло по ногам. Катерина, расставив ноги, стояла в красной липкой лужице, будто в собственных месячных. И на всё фойе крепко и кисло пахло дешевым вином. На нее смотрели, и проходящая сотрудница брезгливо сказала:

– Хос-споди, какую приходится кормить шваль налогоплательщикам.

Её здесь хорошо знали и предлагали уже только самую грязную работу: чистить кюветы, сметать пыль с дорожных бордюров. Или поднанимала знакомая санитарка из дома престарелых: обмыть покойника, постирать что-то уж совсем загаженное, страшное.

…Потом лишение материнства, «профессия» сборщицы, кличка «Нехочуха», ухаживанья омерзительного Черепицы…

– Сопля ты по жизни, Катерина. Рохля. Пропадешь ведь без меня, – ругалась Тоня. – Ладно, скажу звонарю, пусть тебя поминальной стряпней, яичками прикармливает.

С тех пор Нехочуха, когда совсем мутило от голода – слонялась за церковной оградой. Звонарь – заросший, даже из щек и ушей волосы торчали, в новом мятом, с чужого плеча костюме – выходил и грубо совал сверток с подаяньем.

Покушав здесь же за оградкой, Нехочуха веселела, умывалась, когда и стиралась в речке, и шла на электричку. Дорога вела мимо поселка Новые Тимошки – веселого, богатого, нарядного. Ни одного деревянного дома – все розовые кирпичные или серые каменные.

У самого леса на отшибе на берегу речки стоял домок: чистенький, небольшой, ладный. Вроде ничего особенного, а видно: живой дом, душа в него вложена.

Нехочуха, приметив копошащуюся на участке женщину, остановилась попросить хлебца. Хлеб ей был не нужен: просто знала, что в таких случаях обычно выносят деньги, обувь, совсем еще хорошую одежду, и из еды – мясное, сладкое, печеное.

Женщина сделала плачущее лицо и скрылась в доме. Нехочуха уже порядочно отошла, когда женщина догнала её и неловко сунула в руку свернутую бумажку (пятьдесят рублей!) В следующие разы женщина уже ничего не давала, а ругалась и даже пыталась гнать. Но делала это смущённо, не обидно, не опытно – не похоже на других.

Была эта женщина большая, статная. Сквозь светлые и пышные волосы золотом просвечивало солнце. Голос грудной, сочный, глаза ясные, как у ребенка. Так от нее и веяло свежестью, покоем, женским счастьем. Такой была бы Нехочуха, если бы муж не полюбил другую, если бы не подвернулась с советом подружка, если бы Катерина не выпила первую рюмку. Если бы, если бы…

– Кыш отсюда! Чего потеряла? – тысячу раз пожалела Галя, что в минуту душевной слабости дала грязной попрошайке пятьдесят рублей. И соседки говорили: «Не приваживай, потом не отвяжешься».

– Опять эта ужасная бродяжка, – волновалась Галя за ужином. – Хоть бы вы, тимошкинские мужики, собрались да вытурили, чтобы дорогу сюда забыла. Ходит, высматривает, потом дружков-тюремщиков наведет.

– Гал, ты чего? У нас в каждом коттедже сигнализация, видеонаблюдение, собаки бойцовые. Кого она наведет-то?

– Ну не наведет, так вшей напустит. Это же рассадник заразы. А подохнет под нашим забором, ведь ни милиция, ни «скорая» не приедет. Нам же и придется возиться.

Галя не могла понять невозмутимости Володи. Да что же это такое?! Для того она и бежала из города подальше от грязи, от таких вот… Как Володя не понимает, что бродяжка оскорбляет, оскверняет одним своим видом их поселок?

Бомжиха тащится мимо изящных, увитых плющом и виноградом решетчатых изгородей, мимо играющих на газонах нарядных детей, мимо башенок и цветов, а за ней, точно за гигантским раздавленным слизнем, тянется невидимый след. Ветерок стихает, солнце тускнет, цветы никнут, птички умолкают, а дети бросают играть и с ужасом смотрят вслед ковыляющей грязной опухшей туше.

Любое самое запущенное бездомное животное можно откормить, отмыть, высушить, расчесать – и вот уже это красивая собачка с сияющими глазами или пушистый очаровательный котенок. А этих отмывать бесполезно. Они как комок грязи: сколько ни мой, будет течь грязь, пока комок весь не исчезнет.

Как-то зимой Галю, когда они еще жили в городе, остановила у подъезда дворничиха, чтобы показать сегодняшний улов: полведра шприцев и презервативов. Галя отшатнулась от сунутого, потрясаемого перед ее носом слипшегося резинового мешочка с мороженым мутным содержимым. Теперь, вспоминая страшную бомжиху, Галя знала, из чего они происходят на свет: из такой вот мерзкой мороженой спермы. Потому и называются – отморозки.

В семнадцатом году отморозки заселяли дома, такие как у Гали с Володей. Произойди революция сегодня, их бы по распоряжению Жилкомхоза уплотнили, и бомжиха заняла бы светлый, построенный с любовью и для любви дом. Наполнила его светлые душистые стены перегаром и матюгами.

На ноябрьские ударил тридцатиградусный мороз. Галя, взглянув на термометр за окном спальни, ахнула. Соскочила, оделась и, не попив чаю, поспешила в огород. Горох и овес, взошедшие в конце сентября жемчужно-зеленым ковром, куда тебе голландским газонам – были как стеклянные. Яблоня стояла седая, в скрученной, звенящей жестью листве. Галя до обеда возилась, укрывая абрикосы и сливы, погнула две лопаты о звенящую как железо землю.

Сделала все, и хоть руки озябли, побежала к речке, как девчонка. Обмелевшая в этом месте река заледенела почти насквозь, только подо льдом будто то и дело продергивали нитку продолговатых перламутровых бусин. Хорошо была видна вмерзшая в лед, еще слабо шевелящая хвостом рыбка.

А дома было тепло, даже жарко. А захоти она, то легким поворотом рычажка на автономном газовом котле могла бы устроить настоящие тропики.

После обеда поехала в магазин, чтобы было чем завтра встретить городских гостей. Потом баня, потом телевизор: программа интересная, праздничная, успевай переключать с канала на канал. Уснули поздно.

…Сквозь сон слышала, как кошка то соскакивала с ее ног, то запрыгивала обратно, но не укладывалась, а напряженно, пружинисто и больно упиралась лапами в Галины колени. Кошка не отрываясь, тревожно смотрела в одно место на стене, на движущиеся по нему багровые зловещие блики. И еще это усиливающееся странное потрескивание…

Горел сарайчик с березовыми (для баньки) дровами. Огонь выстреливал искрами высоко вверх – а там рукой подать до кровельного подшива. А там, страшно подумать, займется мансарда, отделанная проолифленной вагонкой, до звона высушенная за лето…

Сколько раз Галя, холодея, плюя через плечо, чтобы не накаркать, прокручивала в уме эту самую страшную ситуацию, мысленно готовилась к ней. И вот случилось, и они с Володей, выпутываясь из верблюжьих одеял, бестолково задергались, заметались, заорали друг на друга. Дико крикнула Володе, чтобы звонил «01» и соседям, и потом открывал колодец с гидрантом, выбежала на улицу. Прыгающими руками завернула краник на газовой трубе. Сорвала с себя фуфайку и, отворачиваясь от выжигающего глазные роговицы жара, принялась исступленно хлестать по дымящейся черной, в огненных всполохах, стене.

…В пять утра Галя, хотя едва стояла на ногах, умылась, повязала опаленные волосы косынкой и начала собирать на стол. Нужно было угостить возбужденных, прокопченных соседских мужиков и присоединившихся к ним участкового со следователем. В сгоревшем сарае обнаружилось обугленное женское тело, его уже увез эвакуатор. Бомжиха – виновница пожара, спасаясь от стужи, развела в сарае костерчик, уснула…

Весной пепелище расчистили, поставили на этом месте тонкую ажурную, как витая корзиночка-конфетница, беседку. Галя насадила вокруг розы, и цветы здесь всегда вызревали душистые, крупные, с кулак.

КОШМАР НА УЛИЦЕ ТУРБАЗОВОЙ

Моя работа – дышать в трубку. «Ох! Ах! О да! О да! Ещё! О-о-о, мой гигант, ты был великолепен!» Ну, вы понимаете, взрослые же люди.

Я молодая пенсионерка. Моя организация растворилась в кризисные годы, как кусок сахара в горячем чае. В мои годы устроиться на работу – дохлый номер. Для таких страдалиц как я, государство назначило досрочную пенсию. Если покупать на неё «вискас» для кошки, хватит как раз на неделю.

У телефона нет глаз, и на том конце провода не подозревают, сколько мне лет. А у меня – все говорят – сохранились прекрасная артикуляция и упругий молодой тембр. Добавьте шарм, лёгкую томность и волнующую дрожь грудных ноток. Русалочий хохоток, обволакивающий шёпот, трепет, робкое дыхание и лобзания, и слёзы, и заря, заря.

«Мурочка, это безбожно быть постоянно занятой! Чёрт возьми, я начинаю ревновать!» Мура – мой творческий псевдоним. Кто не считает мою работу творческой, бросьте в меня камень. Необузданная фантазия, бурное воображение, умение на ходу перестраивать сюжетную линию, каждый раз отыскивая изюминку…

– Привет, милый!

– Здравствуйте. (Новичок, судя по голосу, мой ровесник).

– У тебя усталый голос, ты расстроен? Расслабься, расстегни ворот рубашки – вот так. А может, вместе примем ванну, м-м? Я уже скидываю халатик. Ай! Совсем забыла, что под ним ничего нет!

– Постойте, ну зачем вы так…

– Поняла, милый. Ты хочешь повозиться с крючками лифчика – они у меня неподатливые, тугие. Поддевай их пальцем один за другим – чувствуешь, какая у меня атласная кожа? Поторопись: крючки вот-вот брызнут во все стороны: у меня от природы пятый размер (с натяжкой второй).

– О размере давайте позже. Вы угадали, я расстроен. Сегодня был развод… Впрочем, мы с женой давно чужие люди. Сынишку оставили жене – вот что ужасно.

(Это ты не по адресу, милок. Это к психотерапевту или на телефон доверия – там бесплатно).

– От такого мужчины ушла жена?! Иди ко мне, зайчик, положи голову на грудь. Чувствуешь, как она вздрагивает от ударов сердца?

– Да прекратите же! – в голосе неподдельная боль и досада. – Я думал, вам самим надоедает изо дня в день ломать комедию, охать, стонать. Мне казалось, счастливо-тупая курица-женщина не может работать на… таком телефоне. Ведь каждая из вас одинока – не в быту, так в душе. Пережила трагедию и живёт с открытой раной в сердце, разве не так? Вы видите мужчин насквозь и, наверно, презираете нас.

(Это мы проходили. Не руки твои целую, дивная, но страдание человеческое. Ну что ж, желание клиента – закон).

– Хорошо. Нельзя было потерпеть жену из-за ребёнка? – перехожу я на нормальный человеческий голос. – Хотя бы пока он вырастет?

– Да что вы понимаете?!

(О, мы к тому же истерики. Ну, хватит с меня, я не мать Тереза).

– Постойте, не кладите трубку (извинительным тоном). У меня сердце болит за сына. Какая из неё мать. Побрякушки, спа-салоны, ночные клубы…

– А вы ангел с крылышками. Откуда у вас наш телефон?

– У жены над кроватью приколот номер. Она иногда крутила с девочками любовь по телефону.

– Это от скуки, – объясняю я. – От безделья. Кисляи и тряпки – вот вы кто. Ищете в женщине не душу, а мясо. Так получайте, что искали.

– А вы, женщины, святые? Мужчина для вас кошелёк о двух ножках.

Я молчу. Нынче слово «богатый» принято стыдливо заменять на «состоявшийся» и «самостоятельный». «Ищу самостоятельного состоявшегося спутника жизни». И мужики, и бабы – все хороши и друг друга стоят. Всем поделом!

– Послушайте, как вас? Олег, у нас не препирательства по телефону, а секс по телефону. Не звоните сюда больше, вы сбиваете мне рабочий ритм… А за сына воюйте, не опускайте рук.

Итак, я чертовски талантлива и востребована, но хозяйка фирмы держит меня в чёрном теле. Во-первых, чтобы не зазналась. Во-вторых, если прибудет в моём кошельке – ровно настолько убудет в её. Это закон сообщающихся сосудов.

Из моей сумки давно пахнет не духами, а рыбой. Запах по телефону тоже не передаётся. Ещё я варю суп из куриных крылышек: бульон мне, косточки кошке. Крылышки – самая чистая часть курицы. Антибиотики и стимуляторы скапливаются в активных мышцах, в окорочках – пускай их лопают плебеи. Ещё люблю овощи.

Каждый на пенсии, чтобы выжить, барахтается как может. Моя подруга Тамара заключила договор с парфюмерным магазином. Раз в неделю доставляет туда мыло ручной работы «снежок». «100 %-ное натуральное, с использованием масел дикорастущих альпийских трав, придаёт коже изумительную бархатистость и эластичность».

Тамара покупает самое дешёвое мыло за 14 рублей. Распускает на водяной бане, капает духи – и лепит белые, сиреневые, розовые колобки. В магазине их раскладывают в красивые коробочки и выставляют по триста рублей. Берут на ура.

– Ты обкрадываешь таких же бедняков, – говорю я.

– А ты флиртуешь с чужими мужьями, – парирует Тамара.

– Снова куриный бульон? – принюхивается Тамара с порога. – Вот раньше варили курицу настоящую, деревенскую – дух по всему подъезду плыл обалденный. Суп получался прозрачный, шафранный, в золотых кружочках. – Она открывает крышку: – Фу! Ей Богу, вот будто кто-то пукнул в кастрюльку. Несильно, но вонюче. Чем они там кормят бройлеров на птицефабриках?!

– Спасибо, дорогая, ты всегда поднимаешь аппетит.

Мы пьём чай с Тамариным пирогом (пирог, как ни странно, настоящий) и смотрим телевизор. Там идут уроки самообороны для женщин. Тренер объясняет: «Если вы не знаете, как избавиться от приставаний окружающих мужчин, если вам надоели их назойливые ухаживания и объятия…»

Тамара удивляется:

– Господи, объятия, ухаживания… Подсказал бы ещё, где водятся такие назойливые мужчины.

В дверь звонят. Вихрем врывается моя подруга Поэтесса, вольный художник. Под мышкой толстая распечатка.

– Девчонки, оцените начало, – просит Поэтесса. Стихи нынче не котируются, и она переквалифицировалась в романистки. Написала сельский эротический роман под названием «Огурцы зреют по ночам». Почему её понесло в эротику? Просто, по неосторожности, в первое время я щедро делилась с ней секретами новой профессии…

Открываю первую страницу и тут же давлюсь чаем, захожусь в кашле.

«…Они кончили одновременно. Скотник Степан перекатился в душистом сене и сыто, утробно зарычал».

– Тьфу! – плюётся Тамара и уходит в комнату, чтобы не слышать эту пакость.

– Ну, ты даёшь, мать, – не могу я прокашляться. – Прям переплюнула «Мороз крепчал». Сразу так взять быка за рога («Не за рога, а за это самое! – кричит Тамара из комнаты – Вон она про какие ночные-то огурцы!»)

– А что такого? – неуверенно защищается Поэтесса, поглядывая на пирог. – Я должна с первой строки заинтриговать читателя. А пирог у вас с чем?

Иногда Поэтесса не застаёт нас дома, и её некому подкормить. Тогда она подбирает бесплатные газеты и ищет некрологи. «Прощание с телом (отпевание) состоится по адресу…»

В назначенный час, скорбно потупив голову в траурной шляпке, она стоит в толпе родных и близких, промокает глаза чистым платочком. Потом трясётся в автобусе на кладбище.

У неё есть элегические стихи, которые она трогательно читает на могиле и на поминках. Меню однообразное, но сытное: блины, пироги, лапша, кутья, кисель. Поэтесса набирает с собой пластиковых пакетов, раззявливает их под столом и потихоньку спихивает туда поминальную стряпню.

Никто ни разу не спросил её: «А вы, простите, кем покойнику(це) приходились?» Этим и отличаются приличные поминки от какой-нибудь шлобской кабацкой вечеринки с фейс-контролем.

А недавно Поэтессе заказали поэму к юбилею местного ликёро-водочного завода. Поэма начиналась:

– Шепчет месяц,

Склонившись к лозе:

«ЛВЗ ты мой, ЛВЗ!»

Но директору ликёрки не понравилось. Ему хотелось поэму, состоящую из агрессивных кратких агиток, рекламных слоганов. Чтобы люди прочитали, сглотнули слюни в пересохшем наждачном горле и рванули покупать продукцию.

И вот Поэтесса решила переквалифицироваться в романистки. Великий Оноре де Бальзак был несобранный человек – а романы требуют огромной усидчивости. Он обривал себе полголовы. Пока не отрастали волосы, сидел дома и скрипел пером – а куда денешься, с ассиметричной-то каторжной головой?

У Поэтессы в арсенале гораздо более мощное женское средство приковать себя к письменному столу. Ей нечего надеть, не в чём выйти в люди. Вот она от безысходности – вернее, от безвыходности – и пишет романы. Судя по её гардеробу, она будет очень плодовитым автором.

Жадно поглощая пирог, осыпая крошками стол и колени, Поэтесса по привычке разворачивает газету. Некрологов сегодня нет, она вслух читает сводку новостей.

– «Чудом не попала в бабушку выброшенная с балкона бутылка из-под шампанского. Это далеко не первый случай, зафиксированный в этом районе. Граждане, будьте бдительны!»

– О дикий народ! – хлопает себя по бёдрам Тамара. – В полицию нужно бежать, а не в газету царапать заметки. Темнота!

– Постой, – настораживаюсь я, – а там адрес указан, летающих бутылок?

– Улица 2-я Турбазовая, дом 15.

Неделю назад я шла мимо этого дома. Из глубокой задумчивости меня вывел минный свист, затем взрыв и веер стеклянных зелёных брызг, слегка оцарапавших лицо. Тридцатью сантиметрами левее – и Поэтесса тибрила бы стряпню с моих поминок.

– И ты спокойно покинула место потенциального убийства?! – возмущается Тамара. – Зная, что в любой миг жертвой там может оказаться кто угодно: старик, ребёнок, влюблённая юная пара?! В городе свирепствует бутылочный маньяк, а всем всё равно. Люди! – воздевает она пышные руки к потолку: – Очнитесь от летаргии! И мы удивляемся, что недостойно живём, и ропщем, и ноем, а сами пальцем не шевельнём, чтобы что-то изменить. Даже когда речь идёт о жизни наших детей и внуков! О, бараны на заклание!

Поэтесса, облизывая пальчики, вспоминает, что у того же дома, когда она шла на презентацию, в неё пульнули сырым яйцом. Желток тягуче тёк по её причёске и новому пальто. Пальто, причёска и презентация пропали. Это было двадцать лет назад. Маньяк вырос из яиц.

– Так. Сию минуту едем на 2-ю Турбазовую, – Тамара всовывает меня в сапоги и пальто.

Поэтесса кричит, что никуда не поедет. Ей надо дописывать роман: она останется наедине с вдохновением. На самом деле она останется наедине с пирогом.

У дома номер 15 проводим следственный эксперимент. Дворник ещё не успел подмести бабусину бутылку, вдребезги разлетевшуюся в радиусе пяти метров. Под ногами сочно хрустят крупные осколки и зелёное стеклянное крошево. Мы топчемся, задирая головы на балконы и гадая:

– То, что прилетело с этого подъезда, понятно. Первые два этажа траектория полёта исключает. В нашем распоряжении семь квартир. Ну, с Богом!

– Здравствуйте, Маша. Вы подумали над моим предложением? Я упорный и не отстану от вас.

– Здравствуйте, Олег. Понимаете, я по природе одинокий волк. И мне в моей жизни уже ничего не хочется менять. «На свете счастья нет, есть лишь покой и воля…» Сегодня покоя хочется особенно: я дико устала. Правда, Олег.

…Я едва приволокла ноги. На 2-й Турбазовой мы с Тамарой одолели кодовую входную дверь, перешерстили весь подъезд – кроме двух квартир. Там никто не открыл – или затаились?

За двумя дверями жили одинокие старушки: одна в подшитых валенках, другая вовсе в ходунках. В третьей квартире – одинокая мамочка с ребёнком, измученная хроническим недосыпанием. Четвёртую открыла усатая чернявая женщина и – о ужас! – оскалилась, завизжала и с горящими глазами бросилась на Тамару. Нет, не впилась клыками в шею, а повисла на ней болтая ногами: одноклассницы, не виделись с выпускного.

Она подсказала: в сорок шестую не звоните, там семья год в командировке. А вот две квартирки вполне могут оказаться нехорошими: живут одинокие мужики, обоих не видно – не слышно. Типичное поведение маньяков.

– Ну, ничего, – пригрозила Тамара. – Я до них доберусь.

На обратном пути зашли к участковому, оставили заявление – принял кисло, без огонька. Жертв-то нет, чего шум поднимать? А дома ждал звонок Олега, во что бы то ни стало загоревшегося вырвать меня из «этой клоаки». И четыре заявки от самых нетерпеливых клиентов.

И вот, едва я от всех отбрыкалась и приклонила голову к подушке, звонит Тамара. Голосом Ливанова-Шерлока Холмса ржаво скрипит в ухо, что одноклассница, между нами говоря, в школе хулиганила и метала из укрытия снежки не хуже парней. Бабульки – божьи одуванчики в их годы впадают в маразм, и кто знает, какие агрессивные формы он принимает. Да и одинокую мамочку не стоит сбрасывать со счетов: на почве хронического недосыпа вполне может поехать крыша и возникнуть желание проломить кому-нибудь череп…

– У кого едет крыша, так это у тебя, – бормочу я и без сил роняю трубку.

Ни свет, ни заря будит Поэтесса:

– Срочно приезжай, Тамарку замели в кутузку!

К счастью, Тамара не за решёткой и не в наручниках. Сидит в кабинете следователя и даёт показания. Мы пристроились на стульях у дверей, подслушиваем.

Итак, в семь утра Тамара уже находилась на улице Турбазовой, у дверей подозрительной 51-й квартиры: ещё с улицы увидела свет в окошке. Хозяин долго смотрел в «глазок», тараканьи шуршал, копошился, гремел замками, засовами, цепочками и цепями. Наконец, открыл – гадостный плюгавый тип с бегающими глазками, к тому же плешивый (типичная внешность маньяка: у них комплекс неполноценности). Тамара, женщина крупной комплекции и взрывчатого темперамента, буквально ворвалась, стоптав, сметя плешивого с пути, размазав его о стену прихожей, устремилась в комнату.

– Так, нарушаем! – выкрикивала она первое, что приходило в голову. – Жилищная инспекция. Утечка тепла! Несоблюдение температурного режима! Проверка герметичности окон и дверей!

Сквозь балконное стекло просматривалась шеренга бутылок из-под шампанского.

– Ах ты, парази-ит, – ласково пропела Тамара. – Значит, пакостим потихоньку, постреливаем в людей? Ну, держись, мелкий гад!

Она хотела легонько символически постукать бутылкой плюгавого по плешине: чтобы проучить. Чтобы прочувствовал, поставил себя на место прохожих. Но не думала, что маньяк окажется такой слабак: при первом же лёгком («как пушинка, ей Богу!») прикосновении бутылкой, закрыл глазки, благообразно сложил ручки на груди и тихо улёгся у её ног.

– …Профессор, доктор наук, палеонтолог, автор десятков учебников и энциклопедий, мировая знаменитость… – перечислял звания и регалии маньяка следователь. – Как вы могли?!

В пятницу у нас с Олегом свадьба. Фату будет нести сынок Олега, славный мальчугашка – мы с ним подружились. Свидетелями – Тамара и Савва Егорович, профессор из пятьдесят первой квартиры. Тамара уже ездила с ним в экспедицию на Тибет. Навезла экзотические рецепты мыловарения, чемодан восточных благовоний и три мешка дикорастущих трав.

Поэтесса написала для нас с Олегом подвенечный стих, выкроив своё золотое, в прямом смысле слова, время в плотном творческом графике.

Она разместила роман «Огурцы зреют по ночам» в интернете и сразу влетела в топ-пятёрку. Рейтинг зашкаливает, два миллиона читателей. Издательство на корню купило её «Огурцы», а также права на все последующие романы. По «Огурцам» срочно пишется сценарий для телесериала.

…Да, а настоящего маньяка нашли в квартире этажом выше. Добропорядочный дядечка, работает дворником на этом самом участке. Кроме бутылок, на балконе была свалена куча строительного кирпича, а в стенке просверлена дырочка. Он поджидал очередную живую мишень, а потом приседал и подсматривал, что там творится на улице. А потом спускался, брал метлу и совок, и аккуратно подметал осколки – выполнял свою прямую служебную обязанность.

С ним провели профилактическую беседу и отпустили. Жертв-то нет, чего шум поднимать?

ПЛЕЧЕВАЯ

– Господа присяжные заседатели! Взгляните, как одета пострадавшая – даже сейчас, в зале суда (приглушённое ржание, тихий свист со скамьи подсудимых)… С какой целью она так одета – вернее, раздета? Отвечу: чтобы нравиться мужчине. Зачем нравиться? Чтобы его привлечь. Зачем привлечь? Чтобы он её взял. Природа! Но когда мужчина откликается на брошенный вызов – природе говорят: «Стоп!» – и дают пятнадцать лет строгого режима.

Так не пора ли сказать «стоп» юным провокаторшам и хищницам, когда они в полной боевой раскраске выходят на улицу для охоты на своих жертв? Именно жертв, подчёркиваю, вы видите сегодня на скамье подсудимых (сдержанное фырканье жертв). В зале немало почтенных матерей семейств. Я спрашиваю: за что наши дети, наши мальчики ежедневно, ежечасно подвергаются пытке голыми девичьими телами?! Всюду обнажённые ягодицы, пупки…

– Вернитесь в рамки юридического поля, пожалуйста, – попросила судья адвоката обвиняемых. – У вас, кажется, имеется аудиозапись.

Адвокат подавил кнопку диктофона. Диктофон пошуршал и неожиданно визгливым Катюхиным голосом выдал на весь зал:

– …пять тыщ с носа! Геха три дал, остальное с получки. Венька из бабкиной пенсии стащил. Так и передай остальным: чтобы каждый, как миленький, по пять тыщ за удовольствие выложил. Тогда, скажи, Алька заявление из ментовки заберёт…

Алька обернулась к подружке, от изумления у неё сморщилось лицо. Катюха сидела истуканом, улыбалась, как ни в чём ни бывало.

– В первый раз слышу… Какие пять тысяч, Катюха?! – и заплакала.

– Это вы между собой решайте, как после вымогательства делили деньги. А нас увольте от истерик, – сухо сказала судья.

«Условно…» «Условно…» «Условно…» Каждый очередной приговор будто молотком тюкал Альку по темени. Она всё ниже опускала голову и мечтала провалиться сквозь твёрдую деревянную скамью. Теперь любая женщина могла плюнуть на неё, любой мужчина мог справить на неё и в неё любую нужду.

Как тогда в дискотеке, в тёмном углу раздевалки… Белые капельки слюны летели в Алькино лицо. Потом догадались, замотали ей голову курткой. Сколько их было, по которому кругу? Она уже давно не умоляла: «Ребята, не надо». Только бы это когда-нибудь кончилось. Её голую липкую ногу пошевелил ботинок: «Живая, нет?» Набросили пальтишко…

– С ума сошла: в посёлок она вернётся, – Катюха силой развернула Альку от автовокзала. – Кому ты нужна такая. Ко мне айда, переночуешь, в себя маленько придёшь.

По дороге отоварилась в ларьке пивом: «Хоть расслабимся». Шагали в избушку-развалюшку, которую Катюха снимала на окраине города. Сюда месяц назад приехала погостить из деревни Алька. В первый же день отправились в дискотеку. Алька шмыгнула в раздевалку, чтобы подтянуть колготы. Подтянула…

– Приедешь в посёлок – будешь у всех в глазах торчать со своей славой, – ворчала Катюха, хлопоча, нарезая на газетке хлеб, селёдку. – Уезжать тебе нужно туда, где тебя не знают – вот это хорошо.

– Хорошо там, где нас нет, – житейски вздохнула Алька – так говаривала её бабушка. У неё чуток потеплело в сердце и в животе после пива. И селёдка оказалась вкусная, жирная. Катюха замурлыкала под нос модную песенку, которую частенько крутили по первому государственному телеканалу:

– «Заведу себе грузина, буду лопать апельсины…» А и плюнь: всё, что ни делается, к лучшему. Чего мы в посёлке потеряли?

Когда-то их посёлок стекольщиков был богатый, чистенький, весёлый. Алькина семья работала на стеклозаводе. У прабабушки (все по женской линии были долгожительницы) на ладони наросла мозоль от ручного стеклореза.

Маленькая Алька пальчиком трогала твёрдый мясистый нарост, спрашивала: «Больно?» – «Я его и не чую, внучушка». Бабушка в войну шлифовала стекло, которое шло в Москву: на замену выбитого войной – оживляла слепые московские окна.

Мама, пока завод не закрыли, работала на полировке. Алька сама любила прозрачную чистоту стекла, нравилось само слово, как тихий звон подснежника: стек-лян-ный. Если бы завод не закрыли – с радостью продолжила бы династию.

– Мать-то запила? Ну и не заливай. У нас, девушка, теперь другие династии, – Катюха хохотнула. – Видала Зинку Зуеву, мою двоюродную сеструху? Шуба девятьсот у. е. Волосы наращенные до задницы. Вся в золоте. А знаешь, с чего начинала? – Она навалилась на Альку грудью и зашептала в самое ухо такое, что Алька запищала, вырываясь.

– Да ладно строить из себя, чего теперь? Чемодан, как говорится, раскрылся. А я, думаешь, на что живу? Телевизор купила, приоделась, – Катюха рывком распахнула шифоньер – там не помещались, топорщились вешалки с яркими тряпками. – И на тебя размерчик подыщем.

Всю ночь Катюха убеждала, уламывала отнекивающуюся Альку. Со дна жизни, из грязи в князи поднимется Алька. Накопит на городскую квартиру с хрустальной люстрой. Каждое утро будет ложиться в жемчужную пену ванны, как Венера.

– Вон, – кивала на светящийся экран, на крашеных блондинок, – эти сосульки, думаешь, через другое место в столицу пролезли? Через то самое.

Взяла Альку тем, что пообещала купить кофточку. Алька видела на рынке: розовенькая, стразы по косой кокетке…

За городом на объездной кольцевой, недалеко от АЗС, в низеньком молодом сосняке пряталась, струилась дымком шашлычная «У Рахима». На крытой, влажной и тёмной от росы веранде, в пластиковых креслах, белых, твёрдых и холодных (как у гинеколога, подумала Алька), девушки ждали хозяина. Катюха насвистывала «Заведу себе грузина», нервничала – и не зря. Алька категорически не понравилась Рахиму.

– Ни души, ни тела, – скривился он, едва взглянув на Альку. – Тащишь кого попало. Дальнобойщик, он натаскан на бабищах плечевых выносливых – ух! – туго сжал и выбросил волосатый кулак.

– На костях мясо слаще, – унизительно уговаривала Катюха. – Она свеженькая, Рахимчик, деревенская. Какие её годы, шестнадцати нету. Самая сласть. Откормим, мясо нарастим – нашим плечевым ещё фору даст.

Катюха да не уговорит. Едва хозяин, прихватив Алькин паспорт, ушёл к своим мангалам, лихо забросила ногу на ногу: из джинсов выперла, как тесто, ослепительно белая складка кожи. Закурила.

– Ломается Рахимка. Цену сбивает… Ну вот, – она повела сигареткой вокруг, – твоё рабочее место, перевалочный пункт. Фронт работ. Птички поют, воздух… Курорт! Э, Алька, мне бы начинать, как ты начинаешь…

Она поискала пепельницу – не нашла. Воровато оглянувшись, стряхнула пепел в банку с крупными росистыми свежими ромашками.

– Я тогда с родителями разругалась: на кофточку всё лето копила, а они пропили. Вылетела, в чём была, за деревню на федеральную трассу. Ливень хлещет, я на голову тепличную плёнку натянула. Туфли размокли, волосы хоть выжимай. Кто у такой чучелы остановится? Несутся фуры мимо, грязной водой с головы до ног окатывают, гудят в насмешку… Потом один пожилой пожалел, остановился, – Катюха задумалась, тряхнула головой. – Лучше б не останавливался. Твоя дискотека – цветочки…

Взглянула на вытянувшееся Алькино лицо и расхохоталась:

– Не дрейфь, Алевтина!

– Кать, а почему – плечевые?

– А кто как говорит. Кабина тесная, оптимальная поза: ноги на плечи. Но я считаю, плечевые – это потому, что водила на женском плече засыпает. На тёплом мягком надёжном плече. Боевая подруга, походно-полевая жена. А ещё, – вспомнила, – шоферня так между собой перегон, отрезок дороги называет – плечо. Плечо дороги… О, вон и наши клиенты.

На асфальтовый пятачок, запятнанный весёлыми радужными лужицами, важно переваливаясь, одна за другой спустились с трассы несколько громадных фур… Ветерок донёс запах жареного мяса, у Альки забурчало в животе. Катюха засмеялась:

– Сейчас, пузо, хозяйка на тебя заработает, покормит. Если постарается, конечно.

Алька уехала на смену, Катюху она больше никогда не видела. На расспросы знакомые дальнобойщики отводили глаза. Рахим, когда Алька особенно настырно пристала, наорал, бешено вращая глазами:

– Слушай, я что тебе, собака-ищейка, да?! Восемь штук выпросила, воровка твоя Катька. Придёт – убью.

Пробовала отыскать Катюхину сестру Зинку Зуеву, но та лечилась в диспансере за колючей проволокой. Делать нечего, Алька поплелась в милицию. Там с неё стали снимать свидетельские показания: кем ей являлась Катюха, где работала…

– Она не работала временно… Вернее, работала… Временно, у Рахима…

– У Рахима? – следователь скомкал протокол допроса и швырнул в урну:

– Будет милиция проститутками заниматься, делать нам больше нечего.

Когда Алька пулей летела к дверям, в спину коротко посоветовал:

– В кювете где-нибудь ищи подружку, прикопанную…

– Месяц подряд – непруха. Очередной дядька расстегнул на Альке кофточку и страшно возмутился:

– Это грудь?! Это чирьи пора давить! – и всю ночь «давил чирьи», а утром не дал измученной Альке ни копейки, сказав, что Рахим за такое мужское оскорбление сам ему должен приплатить. Её подобрал милицейский уазик. Через час Альку сильно пнули под зад, так что она под улюлюканье и свист долго и смешно летела на обочину, махая руками как мельница. Уазик умчался, а с ним баул, где лежало всё-всё: мобильник, тёплая кофта, косметичка, смена белья, прокладки, пачечка денег – доля Рахима, и ещё в потайном кармашке маленькое золотое колечко, на которое она долго копила.

Ослепшая от мокрого снега, Алька брела к трамваю. В голове вертелась песенка, которую на радио шансон часто заказывали водители. Там грустная девушка пела, что вот была она лёгкая, нежная и робкая, как долгожданный ноябрьский снежок, и юноша ловил губами тающие снежинки. Но пришла весна – снег стал грязным, вытаяли плевки, окурки и собачьи какашки. И прохожий, выворачивая ноги так и эдак, вытер глинистые башмаки о последний сохранившийся белый островок…

В тот же вечер Алька, забыв о горестях, в жаркой, тускло освещённой прокуренной кабине сидела на мужских горячих коленях. Водитель, перехватив ломкую Алькину талию, потянулся к магнитоле, вечно настроенной на волну радио шансон, и Алька, размахивая пластиковым стаканчиком, подпела шансонетке: «Заведу себе грузина, буду лопать апельсины!»

…– Эй, – робко позвала Алька. – Я поеду с тобой, а ты дай сто рублей, ладно? Я два дня не ела.

– В бане сперва помойся! – посоветовал ей молодой, в кожаной куртке водитель. Алька поплелась прочь. Парень глядел ей вслед. Выругался. Выпрыгнул из кабины, повёл Альку в пельменную. Накормил тремя порциями пельменей, сытый Алькин живот надулся тугим мячиком. От ещё раз робко предложенных плечевых услуг решительно отказался: «Нужна больно, я неделю назад женился». Алька за столом сонно, умиротворённо дремала, как воробей на ветке, а кожаный парень вслух размышлял:

– Что с тобой делать? Ребёнок ещё совсем, пропадёшь, блин. Давай вот что. У меня корешок открыл бар, набирает официанток, даёт общагу… С испытательным сроком, само собой. Порядок строгий, насчёт гулянок – ни-ни. Не подведёшь?

Подвести?! Алька готова была на коленки бухнуться перед молодожёном. Неужели она, наконец, отоспится в нормальной чистой постели, в твёрдой койке на четырёх ножках? В тишине, без воя мотора и рвотного радио шансон? С кровью выхаркает бензиновый угар и табачный дым? Будет каждое утро принимать душ и стирать трусики?! В кои-то веки проснётся с головой, не разламывающейся от боли и страстного желания немедленно подохнуть – будь оно проклято, по женской линии, Алькино долгожительство!

Говорят: судьба, судьба. Но вот, допустим, с утра тебя ждала судьба: выверенная, добротная, возданная по заслугам. А ты её прошляпил, проспал на пять минут. И твой дальнейший день – да что там, вся жизнь – покатится, вихляясь, шаляй-валяй по кривой дорожке. Отсюда весь бардак: потому что встречаешься со случайной, дурашной судьбой, а не с настоящей, уготованной – той что с большой буквы…

Недавно Алёша брёл мимо трамвайных путей. И рядом набирал ход трамвай. Шёл медленно, так что в окошке была видна девчонка, которая отвернулась к окну, чтобы не видели пассажиры, и горько плакала. Он сразу понял, что возможно, даже скорее всего, эта фея плача и есть его судьба. Это тебе не однокурсницы, которые в трамвае отворачиваются лишь для того, чтобы подкрасить губы. Но вагон пройдёт и растает в дымке…

И тут в трамвае чего-то ломается, и он тормозит. Дверцы с готовностью распахиваются: входи, чего же тебе ещё? Вот тебе знак свыше, неподдельная, в чистом виде, высшей пробы Судьба. И Алёша… прошёл мимо. Прошёл, мысленно хлеща себя по щекам, проклиная: «Какого чёрта?! Будешь, будешь ещё ныть, Философ?» Философом его дразнили приятели. И ещё – Последним девственником России.

Ту девчонку он неожиданно встретил в баре, куда забрели с приятелями отметить конец сессии. Он не знал, что официантки здесь работают топ-лесс. И от увиденного прямо на пороге глупо, глупо, позорно брякнулся в обморок. Очнулся и увидел прямо перед глазами торчащие детские остренькие грудки.

– Ты зачем сюда пришёл? – девчонка сидела перед ним, по-татарски скрестив ноги, с любопытством, как зверёк, заглядывала в лицо. Она тоже была голая по пояс – как будто собралась в баню или проходить флюорографию. Поняла его взгляд и засмеялась. Встала, накинула кофточку, едва прикрывшую грудки.

– Как тебя зовут? – слабо спросил Алёша.

– Никак. Плечевая.

– Это такая фамилия?

Запретная, сладкая, стыдная, властно притягивающая, делящая жизнь на две половины, черта называлась Женщина. За чертой была Тайна, Бездна, засасывающая чёрная дыра. Черту эту, если верить, прошли уже многие его приятели и теперь имели право высмеивать Алёшу. Для себя он решил, что никогда не сумеет одолеть черту, познать Женщину, ничего у него не получится. И пускай: чем хуже, тем лучше. Не зря он всегда страдал от собственной особости, исключительности. Под подушкой у него лежала расплющенная зачитанная Библия, и в интернете он набирал ключевые слова «уйти в монахи».

И вот сейчас понял: никакая за чертой не бездна, если там бесстрашно скрылась его ровесница, маленькая богиня с острыми грудками. Позови она Алёшу с собой, он не напрягаясь, восторженно и счастливо, как в полётах во сне, преодолеет черту, всё у него получится… Только с той девчонкой. В Алёшиных снах они соединялись невесомо и нежно, как зависшие в воздухе бабочки, как касающиеся головками цветы. Он стонал и просыпался в липких холодных проталинах простыней. Хотя на деле не смел бы её даже коснуться.

На лекциях рисовал торчащие грудки и, дико оглянувшись, рвал рисунок в мелкие кусочки. В буфете брал только воду и уценённый вчерашний пирожок: копил деньги на бар, да и не хотелось.

Мать тревожно спрашивала:

– Алёша, ты не болен? На лице одни глаза остались.

Под ногами громко хрустел весенний снег, утренний морозец засахарил его в крупные грязные кристаллы. Тётка впереди по-утиному переваливалась на растоптанных больных ногах, спешила – в раннюю смену в больницу или на станцию. Тётку эту приметили, выскочив из бара, разгорячённые, раздразнённые, недобро заряженные Славик и Витёк.

– Уродка, – сплюнул Витёк.

– Какая разница, – не согласился трезвомыслящий Славик. Он всё время оглядывался и облизывал губы. – У них всё одинаково устроено. Если что, свалим на этого.

У Алёши, плетущегося за случайными приятелями, в голове крутились цветные картинки: тёплые лампы, голые сливочные женщины. Спящие чёрные дома казались крошечными, а раскачивающиеся перед глазами спины парней – громадными. В них таилась угроза, и пускай. Чем хуже, тем лучше.

– Эй, э-эй! – окликнул их девичий голос. Алька – она с работы возвращалась в общагу – нагнала троицу. Задыхаясь от бега, быстро и грубо говорила: – Вы чего это задумали, а?! А ну, гадёныши, брысь по домам, я охрану вызвала!

Витёк и Славик слиняли. Перед Алёшей стояла девчонка со странной фамилией Плечевая. Впервые он близко видел её глаза: в размазанной туши, набрякшие смертельной усталостью. Они стояли и смотрели друг на друга – две судьбы, которым совсем ни к чему было пересекаться на данном плече жизни.

РЕБЁНОК НА КЛУМБЕ

«ПОСМОТРЕТЬ РЫБОК»

Накануне искрящегося, хрустального новогоднего праздника в дежурный отдел поступило заявление от молодой женщины. У магазина, где она делала покупки, потерялись ее дети: пятилетняя Катя и шестилетний Илюша. Прочесывание ближайших дворов, расспросы прохожих ничего не дали. К поиску подключились патрульные службы, ГАИ, угрозыск. Искали с собаками.

Утром об исчезновении детей сообщило городское радио. А ровно через сутки прозвучал «отбой». Но не стоило с облегчением переводить дыхание. Детей нашли в речной проруби. Следователя что-то настораживало в поведении матери. После четырех часов допроса женщина призналась, что она утопила детей и готова показать место преступления. Мотивом для убийства, с ее слов, послужило устройство личной жизни. Ее сожитель говорил: «Я бы женился, да у тебя дети». А она так его любила… Как выяснилось: любила больше жизни собственных детей.

В полночь следователь, представители прокуратуры, эксперты-криминалисты, понятые отправились к реке. Фотообъектив запечатлел в зимней мгле фигуру женщины в нарядной пушистой шубке. Взмахом руки она указывала: вот сюда она привела детей, заботливо, тепло укутанных, затянутых в шарфики – мороз все-таки. Малыши радовались: мама обещала показать рыбок.

Капитан милиции погрузил руку глубоко в снежную кашицу, затянувшую прорубь. Первым на лед легло тело мальчика. Вскоре наверх была поднята и Катюшка. Щечки у обоих полыхали румянцем…Опустели шкафчики в детском саду. На похоронах в декабрьский мороз волновалось море живых цветов. Среди венков был и такой: «От скорбящих матерей».

В те морозные дни Нина К., как все горожанки, ахала, ужасалась, всплескивала руками – не верила, что мать способна на такое чудовищное преступление. Не исключено, что с сослуживицами скидывалась на венок «От скорбящих матерей»…

МЕДЕЯ ХХ ВЕКА

Позвонила знакомая, учительница истории. «У нас в школе страшное происшествие. По слухам, Нина К. зарезала двух дочерей и пыталась покончить с собой. Одна – второклашка, а Катю, пятиклассницу, я учила. Такая миленькая, шустрая девчушка. На переменках ловчее всех скакала через резинку. На уроке успевала одновременно слушать меня, подсказывать соседке, рисовать рожицы в тетради и глазеть в окно.

Трубка некоторое время молчит: знакомая плачет.

– В среду мой урок в пятом классе был первым, не хватало двух Катерин. Одна пришла через пять минут, напротив другой я поставила «Н» – пропуск. В перемену позвонили из милиции и сообщили такое, от чего у учителей дыбом встали волосы. У моих пятиклашек, которые догадывались, что произошло страшное, вытянулись, посерьезнели личики.

Долго после этого она ловила себя на том, что страшится ставить «пропуск».

Тридцатилетняя Нина жила с мужем, двумя дочками, свекром и свекровью в двухкомнатной квартире. Утром свекровь вместе с сыном ушли на работу. Свекор, проснувшись, заглянул в соседнюю комнату – пришедшая с ночного дежурства сноха писала что-то за столом. Подняла голову, попросила закурить.

Дед ушел получать пенсию и вернулся только в полдень. Дома стояла непривычная, странная тишина. Решив, что внучки в школе, а сноха спит, не стал ее тревожить, ушел на кухню. Заглянула подруга Нины, из комнаты выскочила сама не своя: «Да что у вас тут происходит?!»

Комната молодых напоминала бойню: три неподвижных окровавленных тела, всюду кровь, валяются два ножа. Вечером по местному каналу на экранах мелькали кадры: вдавленные в широкую тахту, в смятые пододеяльники плоские детские тела с неловко подвернутыми ногами, задравшимися юбчонками. Крупным планом: свесившаяся детская рука в засохшей крови. А еще – демонстрировали фото из семейного альбома самой Нины: открытое, красивое волевое лицо в ореоле светлых пышных волос. Прямой решительный взгляд. Так и есть, говорят те, кто ее знает: высокая, статная, видная женщина.

На первом допросе Нина сразу призналась, что девочек убила она. План убийства вынашивала месяц. Говорят, Нина болезненно, до умопомрачения любила и ревновала мужа. Муж – симпатяга, неизменно пользующийся дамской благосклонностью, завсегдатай веселых застолий. Она и сама была не прочь время от времени пропустить рюмочку «успокаивающе-расслабляющего». Вино успокаивало плохо. «Трезвая-то ничего, а выпьет – становилась буйной», – определил ее поведение свекор. В последнее время они с женой подыскивали съемную квартиру. Боялись за сына: сноха в ярости грозилась убить его.

Истерзанная, кровоточащая, изнывающая душа больше не могла терпеть. Она нацарапала записку: «Ухожу, забираю с собой детей». Пришедшую с тренировки Надю (та занималась фигурным катанием) под каким-то предлогом отправила на кухню. Оставшуюся в комнате старшую дочь поставила перед фактом:

– Мы сейчас с тобой вместе уйдем.

– В школу? – простодушно спросила Катюша.

Вместо ответа мать задушила ее. И то же самое проделала с Надей. Потом – для верности – несколько раз ткнула ножом сквозь платьица в грудки. Потом ударила себя. Вот тут молодая сильная, не знающая пощады рука дрогнула. Оказывается, умирать было невыносимо страшно и больно.

Старинный школьный дворик не вместил море людей, пришедших попрощаться с девочками. Свекор беспомощно показывал растопыренные руки: вот ими он принес из роддома Катю, как сейчас ими же бросить горсть земли на ее гробик?!

ОТ ВНУТРЕННЕГО УНИЧТОЖЕНИЯ

Все твердили: семья жила в мире и согласии. Василий – основательный, молчаливый. Инга – хлопотливая, как пчелка, общительная: сразу перезнакомилась с соседями. Ходили всегда под ручку. Когда беременную Ингу тошнило от мяса – Василий всю семью посадил на вегетарианскую диету. В общем, полная семейная идиллия.

Вот только сосед иногда видел, как Инга била маленьких детей. Любя, как она сама объясняла, в воспитательных целях. Однажды семилетняя Алиса без спросу купалась в реке. Инга, разгорячившись, хлестала ее ремешком от дамской сумочки, пока не вмешался муж. Подготовка к первому классу запомнилась девочке царапинами на груди и спине – маму вывела из себя дочкина «тупость».

Как-то учительница увидела под ее глазом большой синяк. «Кто это тебя?» – «Мама». Срочно вызванная в школу Инга пришла неохотно, через три дня. В разговоре горячо отстаивала пользу физического наказания. А уж если Инга в чем-то была уверена, по словам Василия, «не просто было ее прервать». «Очень уж доказывала свою точку зрения», – вздыхает свекровь.

В остальном, повторяю, в семье царили мир и согласие. До тех пор, утверждает Василий, пока на горизонте не замаячил первый гражданский муж Инги Сергей. До тех пор, уточняет Инга, пока не родилась Настя. Алиса оказалась лишней, и вспыльчивая молодая женщина принялась срывать на непоседливой девочке плохое настроение. Так казалось Сергею – Алиса была его дочь. Он пытался отпрашивать девочку на выходные, но с ним разговаривали через дверь. А однажды Василий приласкал его лопатой: это когда увидел Сергея рядышком с женой: воркуют, как два голубка.

Его терпение лопнуло, когда в холодной печи обнаружил два окурка. Дал жене пощечину и ушел, предложив ей подыскивать другое жилье.

Она металась весь остаток дня. Может, не все еще потеряно и удастся склеить треснувший семейный горшок? Подхватив годовалую Настю, побежала к участковому. В планах Инги было собраться злополучному треугольнику и в присутствии милиционера расставить все точки над «i». Ушла успокоенная, а дома снова нахлынуло отчаяние. За что ей выпала такая беспросветная, нескладная жизнь?!

Инга родилась в деревенской многодетной семье. Мать с отчимом любили выпить – отсюда, наверно, ее отвращение к выпивохам на всю жизнь. Детдом, учеба в ПТУ. Встретила Сережу, полюбила, родилась Алиска. Сергей регистрировать брак не спешил, на дочку не обращал внимания. Приходилось крутиться одной и по дому, и по огороду. После крупной ссоры Сергей выгнал ее из дома. Поплакала, а жить надо. Поселилась на квартире. Гуляя с коляской, подружилась с другой мамочкой. Новая подруга познакомила ее с соседом Василием: вдовец с семилетним стажем, трезвый, положительный. Родилась Настенька с пушистой, как у цыпленка, головенкой.

Каким же малюсеньким оказался этот обломившийся кусочек счастья… Снова ее гонят, как бездомную кошку, до каких пор?!

Незадолго до этого дня Инга, встретившись с подругой в магазине, поделилась: «А ведь я чуть было дело не сделала». И призналась, что хотела убить детей, чтобы не мучились. Или – умереть самой. Вообразила, как мужья делят между собой дочерей. Так нет же, ей хорошо известно, каково это – расти без матери. В признании она напишет: «Это я сделала не от хорошей жизни (перечисляются разные причины) и… от внутреннего уничтожения».

Несмотря на поздний час, Алиска никак не хотела угомониться, играла в постели с кошкой. Когда дочка, наконец, уснула, Инга взяла капроновый шнур – прочный, им поднимали на чердак ведра с луком. Накинула на шейку дочери и тянула до тех пор, пока у той пальчики не посинели.

В соседней комнате годовалая Настенька играла на брошенном на пол старом одеяле. Инга уложила ее на диван и давила подушкой на лицо минут десять. Вышла на улицу глотнуть морозного воздуха. По ее словам, она хотела вслед за дочерями уйти из жизни. С помощью шнура не получилось. Пошла лечь на рельсы – там работали железнодорожники. Вернулась, дома высыпала в стакан по упаковке анальгина и парацетамола, вытрясла туда же содержимое разбитого градусника, залила водой. Выпила этот коктейль, легла и полчаса наивно ждала результат.

Результат все не наступал. Тогда она поднялась, сунула в карман шнур и пошла в дежурную часть.

Все эти три страшных преступления произошли в расположенных по соседству маленьком городке и райцентре, с небольшим промежутком во времени, практически одно за другим. Скромное имя Веры С. не вошло в список громких имен матерей-детоубийц.

РЕБЁНОК НА КЛУМБЕ

…Поздняя осень выдалась холодной и снежной. Одна из обитательниц рабочего общежития, проснувшись, выглянула в окно: много ли намело за ночь? Там, где летом была разбита клумба, в сугробе угадывались очертания полузанесенного снегом предмета. Ей показалось – кукла.

Откопали трупик: страдальчески сморщенное личико, поджатые ножки, косицы волос примерзли к лобику. Девочка весом 3 кг 200 г, рост 50 сантиметров – прекрасные данные для новорожденной! Прожила не более часа, причина смерти – переохлаждение.

Девятнадцатилетняя незамужняя Вера, придя с завода со второй смены, равнодушно выслушала возбужденных, строивших различные предположения соседок, их рассказ о том, как приходил участковый, всех опрашивал. А потом нечаянно обронила, что сегодня на работе упала в обморок. На нее посмотрели с легким подозрением. Как-то вдруг вспомнились казавшиеся незначительными прежде детали: крупная Вера в последние месяцы особенно пополнела. Летом, вернувшись из деревни, выглядела такой раздобревшей, что ее игриво спросили: «Беременная, что ли?» Она в ответ только усмехнулась.

Вчера к вечеру Вера совсем расхворалась, жаловалась на поясницу. Соседка сделала ей массаж, предложила вызвать «неотложку». Вера наотрез отказалась. А утром проснулась вроде бы похудевшей и надела новый халат. До этого, сколько помнят, неизменно ходила в стареньком голубом халате, очень просторном.

Милиционеры приехали за Верой прямо на работу. В больнице подтвердилось: подозреваемая нуждается в стационарном лечении с диагнозом: криминальные роды. И тут Вера заговорила.

…Знакомый парень пригласил в гости. Зашла, посидела, выпила двести грамм водки. Стало хорошо, показалось, что это любовь. Скоро почувствовала, что по утрам подташнивает, сказала ему. Он сразу уволился и уехал. На учет не встала – стыдно, на аборт не пошла – неудобно. Так и объяснила в суде: «неудобно».

У нее очень полная комплекция, поэтому никто ничего не заметил. В баню всегда ходила одна. Она вообще любила одиночество, все время лежала на койке, читала книжки или смотрела телевизор. Соседки звали бегать «худеть» или в кино, твердила одно: «не хочу».

Тот день выдался особенно трудным. В Верином цехе случился пожар, все бегали, даже обед отменили. В выходной она уже не вставала с постели. Ночью боль сделалась нестерпимой, но она не то, что вскрикнуть – застонать себе не позволяла. Кое-как проковыляла в ванную, легла на кафельный пол. Когда рожала – тоже молчала.

Ребенок пищал и мог перебудить жильцов. Над ванной торчал обломок крана, оттуда постоянно струйкой текла горячая вода. Она и положила под нее младенца – в надежде, что захлебнется. Ребенок зашелся в крике. Тогда Вера вышла на улицу. В трех метрах от дорожки, ведущей к подъезду, положила его, плачущего, в сугроб. Потом вернулась в теплую комнату, где во тьме тихо посапывали соседки, и легла спать.

На следствии, Вера очень возмутилась и удивилась: она никак не думала, что за «это» садят. Простодушно считала: ребенок ее собственный, происшедшее никого, кроме нее, не касается. Всю беременность она знала: как только родит, ребенка выбросит («Я сама еще в жизни не устроена»). Мысленно поставила на нем крест, не думала о нем.

На допросах рефреном звучало это «не думала»: «Я вообще ни о чем не думала. Жалости не было». «Не думала, что ребенка можно отдать в дом малютки». Когда выбрасывала – «ни о чем не думала». «Утром, когда шла на работу, не посмотрела в его сторону и не вспомнила о нем».

ДВА ПАКЕТА В ШИФОНЬЕРЕ

…Героине телесериала счастливый муж подарил бриллиантовое колье – за то, что родила ему сына. Чтобы посмотреться в зеркало, той пришлось преодолеть спальню величиной с футбольное поле. Живут же люди…

Только глядя телевизор, и отдохнёшь, помечтаешь… Валя с мужем и двумя сыновьями (младшему 12 лет, старшему 16) ютились в девятиметровой комнате в семейном общежитии. Не повернуться, вытянешь ноги – упрёшься в противоположную стену. Из мебели – телевизор, софа с протёртыми подушками, сервант, старенький шифоньер и двухъярусная койка. На ней спят сыновья, муж Михаил – на полу на подушках. Она, Валя, уходит в «кухню» (закуток два на два метра, выгороженный шифоньером). Там пол выстелен пластиковыми квадратиками – если бросить старую дублёнку, спать тепло.

Хлопнула входная дверь: пришёл муж. Валя даже не шелохнулась: не бросилась выключать телевизор, хлопотливо разогревать ужин. Год назад они между собой договорились: мужем и женой остаются только по документам. И слава богу, Валя хоть свободней вздохнула: конец бесконечным ссорам. Михаил в последнее время и руку на неё поднимал. Зарабатывал 5–6 тысяч рублей в месяц, тратил на себя…

Михаил прошёл к телевизору, не спрашивая переключил на спортивный канал, бухнулся на софу. Валя поджалась в уголке, запахнула на животе широкий халат: вправду не замечает или делает вид? Это она уже третий раз залетела, но первые два успела выскоблиться. В последний раз Михаил спросил, от кого была беременна. Валя сжалась, ожидая удара – но он спокойно спросил, как чужой. Она обронила:

– От одного мужчины, ты его не знаешь. Он уже уехал.

Это была правда. Работал у них в бригаде тихий мужичок: обходительный, ласковый… Лаской и взял: не скотина же она, чтоб всю жизнь одни пинки да ругань получать. И вот тогда Михаил спокойно пообещал – так сказал, что она поняла – это не пустые слова:

– Увижу, с кем встречаешься на стороне – в живых не оставлю.

Она не осмелилась напомнить про «договор»: мол, какое тебе дело, ты сам по себе, я сама по себе. И теперь испуганно плотнее запахивала халат на животе. Полгода назад на приёме у гинеколога ей поставили увеличение на 10 недель.

Валентина разыграла удивление: откуда, половую жизнь не ведёт. Наверно, тяжёлое на работе подняла или простыла… Доктор направил на ультразвуковое исследование. Валентина на УЗИ так и не собралась. Явилась с повинной головой уже в 28 недель: пошлите на аборт.

– Раньше надо было думать, – сказали ей и поставили на учёт. Впрочем, положенные анализы Валентина не сдавала и на приёмы не ходила. Дверь акушерке не открывала. Записки, оставленные в дверях, рвала и выбрасывала. На звонки по мобильнику не отвечала.

Появилась у врача чуть ли не под конвоем участкового. Валентину сразу направили на сохранение, но она продолжала выходить на работу. Потом объяснила: «Направление в больницу потеряла». И второе тоже потеряла. Легла лишь в третий раз. В стационаре снова робко попросилась на аборт – ей, конечно, отказали.

Мужу и соседям она сказала, что лежала в кардиологии. По общежитским коридорам ходила, прикрываясь то хозяйственной сумкой, то тазом с бельём. Соседки многозначительно скашивали в её сторону глаза, но в чужую жизнь не лезли. Да Валентина такая: не больно и пустила бы кого в свою жизнь.

На работе (Валентина штукатур-маляр) никто не догадывался до тех пор, пока председателю цехкома не позвонила акушерка. Возмущалась, что Валентину допускают к тяжёлым работам на поздних сроках и что та беременна двойней. Настрого наказала: отстранить от работ и обязать прийти на приём к врачу.

В последнее время Михаил с женой жили каждый сам по себе, не расходились из-за детей. Надоела, запилила:

– У других мужья как мужья: деньги заколачивают, квартиры покупают, а ты… Живём друг у друга на голове.

Он с халтурки поздно приходил, виделись мало. Обычно видел жену сидящей на диване или за столом, в широком халате. Конституция у неё крепкая… Потом узнал, что о беременности знало всё общежитие.

В тот вечер он пришёл около одиннадцати, улёгся на брошенные на полу подушки. Ночью сквозь сон услышал за шифоньером странные звуки, как будто захлюпало, забулькало что-то. Поднял всклокоченную голову:

– Чего там у тебя?

Жена сказала, что она «сходила» прямо в постель: наверно, что-нибудь съела. Он шёпотом выругался, велел сходить в душ. Минут через тридцать она поднялась с первого этажа.

– Чего долго?

– Сильно перепачкалась…

Утром Валентина жаловалась на боли в животе, была бледна – видно, действительно здорово отравилась. Уходя, увидел старую дублёнку, на которой спала жена, и замытые тёмные следы на ней. Кроме того, пропало её одеяло. Когда вернулся в обед, застал в комнате милиционеров.

Где-то около трёх ночи Валентина почувствовала себя плохо. Взяла нож, спустилась в прачечную (в «прачку»). Ей показалось, что хочет по-маленькому, она присела и… поняла, что рожает.

Роды были очень быстрые, друг за другом появились девочка и мальчик: тяжёленькие, полненькие (позже узнает: девочка 2 кг 580 г, мальчик 2 кг 430 гр.)

Вынула из стиральной машины чёрные пластиковые пакеты для мусора (в суде объяснила: оказались там случайно). Перерезала пуповины двойняшек ножом. Положила по отдельности в пакеты, туго перевязала. Дождалась, когда перестанут шевелиться. Вышедший послед тоже положила в пакет, замыла кровь с пола и с себя. Поднялась в комнату, спрятала пакеты в шифоньере. Она была настолько обессилена, что в «кухне» свалилась и мгновенно уснула. Утром сама позвонила медсестре, пожаловалась на недомогание. Когда та пришла, вынула из шифоньера пакеты и рассказала о случившемся.

На суде старательно припоминала слова, которым учил её адвокат:

– Решила убить их, так как беременность была не запланированной. По причине тяжелого матери положения не смогла бы обеспечивать их полноценное развитие и воспитание.

Суд назначил Валентине наказание в виде двух лет 4 месяцев лишения свободы в колонии-поселения, с отсрочкой до достижения совершеннолетия младшим сыном.

Этот приговор буквально разделил город на два лагеря. Одни возмущались:

– Такими символическими сроками женщинам-детоубийцам дают зелёный свет. Дико ссылаться на голод-холод, отсутствие жилья. В тяжелейшие военные годы женщины принимали в семьи чужих детей. Сегодня сельчанки, нередко безмужние, у которых доходы меньше и удобства во дворе, берут по двое-трое детдомовских детей, зная, какие трудности взваливают на свои плечи. А кто-то решает трудности одним махом: много ли усилий требуется задуть слабенький, едва загоревшийся огонёк, перерезать едва завязавшуюся ниточку жизни?

– Судья поступил мудро, – убеждены другие. – К двоим убитым – сиротить, отправлять в детский дом ещё двух детей? Женщина пошла на преступление в состоянии отчаяния: маленькая зарплата, невыносимые жилищные условия, супружеский разлад… Отчаяние жило в ней все месяцы беременности и дошло «до точки» в момент родов. Осуждать нужно власть, которая назначает матерям детское пособие, на которое не прокормишь и котёнка. Которая доводит людей до состояния скотов, а потом за скотство сажает.

В эти же дни центральный телеканал освещал подобное дело: супружеская пара задушила только что родившегося ребёнка. Приговор поразил преступников своей суровостью: женщина наказана на 9 лет, мужчина на 11 полновесных лет заключения…

Одна страна, одни законы – и такие разные приговоры.

РЕБЁНОК ПОД ФОРТОЧКОЙ

В больнице женщина пошла ночью в туалет. Обратно ворвалась сама не своя, глаза круглые, в глазах – ужас. «Ой, девчонки! Там на подоконнике под пеленкой что-то шевелится и попискивает. Приподняла пеленку – а там похожее на ребеночка, совсем крошечного! А форточка открыта, а оттуда морозный пар прямо на него валит! Нянечка заругалась и меня в палату прогнала».

В больнице новости разносятся молниеносно. Шепотом передавали: девушка из соседней палаты сделала себе горячий укол, вызвав преждевременные роды. Полуживое дитя под форточкой, признанное врачами нежизнеспособным – ее. Женщины негодующее поджимали губы, осуждая молодую соседку: как можно, еще неделя-другая, и младенца можно было выпарить в кувезе. У них совсем другое дело: они проявили пунктуальность, сдали все анализы и точно в срок пришли избавиться от зародыша величиной с виноградину. Зародыш – это же еще не совсем человек, правда?

Вера С. не проявила пунктуальность, не высчитала сроки, иначе лежать бы ей не на тюремных нарах, а на чистых простынях, и не осуждали бы ее, а сочувствовали.

…Отходя от пережитого страха, абортницы на койках облегченно хихикают, обсуждают подробности, как перенесли наркоз и операцию. «Этот метод использует щипцеобразный, с острыми зубьями инструмент… Членоотсечение живого плода продолжается без всякого обезболивания до тех пор, пока все части не удаляются…»

Вообразим, что Вера С., хихикая, рассказывала в деталях полным жадного любопытства соседкам, как она держала новорожденного под струей кипятка, потом бросала в снег…

«Я вообразил, как прилетел бы на чужую планету и увидел, что местные гуманоиды ради развлечения разводят крошечных зародышей, а потом вырезают их прямо из тела своих самок»

М. Чулаки

«Скажите мне, что ждёт страну,

Где объявили детям матери войну?»

Докторская агитка в женской консультации

…Женщина с нетерпением ждет малыша. Сохраняясь, героически вылеживает под капельницей долгие месяцы. Она нежно привязана к еще не родившемуся ребенку, разговаривает с ним, едва заслышав слабенькие толчочки. Роды, счастливые хлопоты и… так некстати – новая беременность. И женщина, воплощение материнской любви, хладнокровно идет на убийство родного братика или сестрички первенца.

В кабинете планирования семьи ей показывают фильм: ваш малыш уже слышит биение маминого сердца… Он – десятинедельный крошка – уморительно зевает, потешно жмурится. Он сосет пальчик! Когда начнется операция, его сердечко быстро-быстро, в предчувствии непоправимого, заколотится, он в страхе будет «пытаться» ускользнуть от холодного инструмента.

Женщина равнодушно досматривает фильм и просит записать на аборт пораньше. «Машина запущена», – говорят врачи. Они имеют в виду машину детоубийства. И если медицина не поможет женщинам, они пойдут к бабкам со спицами, а милицейские сводки запестрят сообщениями о найденышах в сугробах и мусорных баках.

Любовь женщины и мужчины – одно из сильнейших, прекрасных романтических чувств. Прекрасное чувство, в жертву которому ежедневно приносятся сотни детских жизней…

ТРУСИХА

Таня возненавидела квартирную хозяйку. До этого, прожив на свете девятнадцать лет, она не подозревала, что можно так ненавидеть.

Большеглазка Таня (большеглазка – не фамилия, а примечательная, прелестная деталь лица) приехала в город, поступила в частный театральный колледж, выдержала бешеный конкурс. По слухам, его выпускников расхватывали как горячие пирожки. Колледж существовал на гранты, учёба бесплатная – только найди крышу над головой.

У Тани было много подружек, и эти подружки восхищались, какая Таня милая, покладистая и уступчивая. Таня имела право думать, что они искренни, потому что чувствовала, что она действительно такая: добрая и мягкая, даже чуть робкая, безвольная.

Подружки готовы были поделиться с Таней чем угодно и помочь в чём угодно, вот только не могли изменить Танину жизнь на квартире. Они сами были беспомощны перед этой ужасной житейской проблемой.

Старуха-хозяйка, большая, грузная, передвигалась по комнатам на опухших коротких ногах, как жаба. Ноги стекали в тапки многослойным, многоступенчатым жиром, будто толстые, неопрятно спущенные чулки.

«Жаба! Именно – жаба!» – с ненавистью думала Таня. Она сидела в уголке дивана с поджатыми ногами. И вместо того, чтобы учить теорию, повторяла про себя с отчаянием:

– Господи, отчего я такая несчастная? Все вокруг счастливые, одна я на свете мучаюсь. За что я должна жить с жабой?

Ночью старуха, похожая на громадный холм под стёганым одеялом (голубой атлас с рюшами напоминал убранство гроба), мощно храпела разнообразными голосами. Булькала как бутылочное горлышко, сипела, словно кто-то сдавливал заплывшее жиром горло, сладострастно всхлипывала и постанывала. И тут же стон переходил в утробный вой, жутко обрывался – и снова бутылочное горлышко.

– Не могу, не хочу слышать! Мамочки! – Таня извивалась под одеялом, совала голову под подушку, зажимала уши. Обессилев, садилась, с ненавистью глядела на ритмично вздымающийся и опускающийся холм. Казалось, это вздувшийся труп ожил.

– Сейчас брошу чем-нибудь. Возьму и брошу, чтобы заткнулась. Прямо в глотку.

Злорадно улыбаясь, нашаривала в темноте тапку, с наслаждением целилась… И трусила, и опускала тапку, и начинала плакать. Ей казалось, после этого плача всё лицо у неё покрывалось морщинами.

Весь день потом клевала носиком на лекциях, катастрофически отставала по предметам. Куратор сказал, что Таня ходит под угрозой отчисления. «И хорошенькие глазки не помогут», – добавил многозначительно.

«Покончу с собой, – думала Таня утром. – Напьюсь таблеток и оставлю записку, что из-за жабы. Так и напишу: из-за жабы».

«А ей-то, жабе, что. Найдёт такую же трусиху», – думала она в обед.

В курилке девчонки болтали о своих квартирных хозяйках. Таня завидовала, как они могут весело и беззаботно сплетничать.

– В первый же день моя заявляет: ванна не для тебя: баня за два квартала. Бельё в прачечную. Газ без меня ни-ни. Ключ от квартиры не дам, потеряешь… Это двадцатилетней девке – каково?!

«Счастливые, – прислушиваясь, рассеянно думала Таня. – То есть не то чтобы счастливые, но по сравнению со мной…»

После занятий она отправлялась в библиотеку и сидела до закрытия.

Но в субботу, захлопнув планшет, Таня шла из колледжа прямо домой. По возможности шла медленно. Если встречалась знакомая студентка, Таня налетала, тормошила, тащила в сторону, расспрашивала, уговаривала постоять ещё чуточку. Потом, взглянув на часики, мрачнела и говорила: «Пора, зачёт на той неделе».

– Ты в уме? – удивлялась знакомая. – Сегодня суббота, успеешь подготовиться.

Таня непонятно, грустно улыбалась. По дороге она заходила во все встречные магазины, припоминая: может, ей что докупить на ужин надо? Потом можно будет объяснить Жабе: в очереди стояла. Таня задерживалась у прилавков и с любопытством читала, что сыр стоит триста рублей килограмм, а пучок шпината – тридцать.

Она даже в мебельный и посудный магазин сворачивала. Но, в конце концов, приходила домой.

– Долгонько ты ныне, Татьяна, – отвратительным кротким голосом говорила старуха. Бровастое, усатое подозрительное лицо её, как полагается жабе, было усеяно крупными горошинами бородавок.

«Чтоб ты подохла», – думала Таня. Она с размаху опускалась прямо в пальто на диван и сидела неподвижно, пока Жаба переодевалась в пахнущее старушечьим бельё. Она закидывала дряблые отёчные руки, показывая редкий светлый пух под мышками, со старческим кряхтением неторопливо облачалась в чёрную кофту и складчатую юбку до полу.

Они ехали в трамвае, потом долго шли по тёмной улице без фонарей среди частных домиков. Здесь по-деревенски лаяли собаки и в окнах не было света, потому что хозяева ложились спать рано тоже по-деревенски. К одной избушке на курьих ножках сворачивали.

– Погодь маленько, запыхалась, – просила старуха и минутку стояла, нагнувшись, глядя в землю, дыша загнанно, со свистом. После аккуратно стучала в калитку. В вырезанное в калитке отверстие выглядывал круглый человеческий глаз. Тане казалось, что он выпучен в паническом страхе.

– Сестра во страдании и скорби Абросимова, – астматически сипела старуха. Калитка пропускала их и снова бесшумно закрывалась на засов.

В августе Таня с адресом в кармане (его дала востроносенькая вахтёрша и просила быть почтительной с хозяйкой Домной Ивановной) впервые пришла в этот богатый кирпичный дом на окраине города. Хозяйка (Жаба) хмуро буркнула:

– Месяц поживи, там посмотрим.

По истечении срока вызвала Таню в кухню.

– Вот что, милая. Открыться хочу. Из истинно верующих я, коих гнали и гонят испокон веку слуги Антихриста. В субботы моления у нас, провожать меня будешь. Это коли жить у меня собираешься. А не хочешь – не держим. На все четыре стороны.

Старуха стояла перед Таней, сцепив на выпуклом животе пальцы, глядела на Таню немигающими жабьими глазками. Что же, Жаба всё верно рассчитала. За месяц, пока Таня доверчиво тут жила, в городе расхватали последние квартиры. Начались занятия, и Тане негде и некогда было искать новое пристанище. Старуха всё продумала. Таня попалась в западню, как мышонок.

У неё от обиды задрожали губы, она жалко, побито улыбнулась.

– Вот и хорошо, – кивнула старуха, как будто Таня сказала «да». – Пошли чай пить.

Мерзкий чай, мерзкая старуха. Ночью Таня заплакала под старухин храп, но после слёз, как это бывает, пришло облегчение.

– И что такого? – размышляла она, уткнув мокрый носик в подушку. – Главное, в эту чушь не верю. Возьму с собой тетрадку с лекциями и почитаю в сторонке. А их главарь пускай сидит в бочке, а остальные вокруг голые пляшут под караоке, катаются по полу и рвут волосы… Кажется, так у них это происходит.

Таня хихикнула и уснула весёлой. Но всё оказалось совсем по-другому. Не было фанатичной братии, исходящей в экстазе, не было кормчего в бочке. Был Борис: очень приятный изящный молодой человек с бородкой, с причёской «орфей». Его можно было принять за студента-ботана.

Все, кто находились в комнате, сдвинули стулья и образовали плотный кружок, плечо к плечу. В центре кружка стоял Борис, которого все называли Страстотерпцем, и мягко и проникновенно говорил что-то окружившим его. Всё это было похоже на тайную явку революционеров, только керосиновой лампы не хватало и полицейских свистков за окном. Таня не удивилась бы, если бы сейчас они, раскачиваясь, сурово запели: «Вы жертвою пали…»

Ещё одна женщина в пуховом платочке осталась сидеть у стены. У женщины было заплаканное лицо. Таня раскрыла учебник, то и дело поднимала глаза к потолку и повторяла шёпотом, чтобы лучше запомнить.

– У-у, какие глазки. Не возражаете? – Борис принёс стул и сел близко к Тане. Взял у неё учебник. – О юные, незабвенные года… Сами студентами были…

Таня не могла понять, почему она согласилась переписывать вручённые ей листы. Борис назвал это «подкорректировать». Содержание листов было ужасным. Человеконенавистническим.

– Так мы договорились? – Страстотерпец наклонился к Таниным волосам и дышал ими.

– А то бы нет! – уверенно и весело сказала подошедшая старуха. – Такое жильё, как моё, на улице не валяется. Копейки не беру – живи! Только чтоб мирскую мерзость и падаль в дом не тащила.

Таня испугалась, что Страстотерпец сейчас поцелует её в волосы. Смятённо собрала листы и сунула их в портфель.

– Ты легче с листами, – отвратительно, уверенно сказала старуха. – Люди старались.

Таня, в общем, правильно поняла, что Борису и умной подозрительной старухе вовсе были не нужны листы с ужасным содержанием. Им нужна была Таня, они задумывали что-то над ней…

Скоро выяснилось – что. В следующую субботнюю сходку старуха показала на бледную рыхловатую девушку с полуоткрытым ртом. Пушистые белокурые косы сколоты в неряшливый толстый узел. То ли больная, то ли вообще обколотая.

– Невеста Страстотерпца Бориса, – пояснила старуха. – Если неслыханное счастье выпадет, на тебя следующую взор его светлых очей упадёт. Да не возгордись ране срока: не достойна, не заслужила.

А та девушка куда-то исчезла. Совсем. На Танин вопрос старуха, возведя глаза к потолку, туманно нараспев ответила:

– Чрез муки Страстотерпца неслыханное счастье обрела быть очищенной от скверны, блуда, ереси, погани людской…

Жаба явно была не последняя спица в дьявольском колесе. Часто проходила в комнату, грузно садилась на пол. Вынимала из хозяйственной сумки калькулятор, разбухшую тетрадь, надевала очки. Посапывая, отпирала нижний ящик комода, вытаскивала из-под белья железную коробку – там лежали перевязанные нитками чеки и бумажные деньги.

Ссыпала прямо на пол, тыкала толстым пальцем в кнопки, считала кассу. Шевеля толстыми губами, писала в тетрадь. Деньги перевязывала, коробку зарывала в бельё, ящик запирала, шла в кухню прятать ключ. Таня провожала взглядом круглую качающуюся спину старухи и ненавидела её глазами.

«Это всё она, Жаба. Из-за неё всё. Если бы она не обманула меня, мне было бы, где жить. Если бы мне было где жить, я бы не стала переписывать эти гадкие листы. И я бы не стала преступницей. А я преступница, преступница, преступница, и нет мне прощения. И всё из-за Жабы».

Такая версия недолго устраивала.

«Выходит, и предатель на войне мог так оправдаться. Дескать, меня пытали – я и предал. А если бы не пытали, я бы не стал предателем. Возможно, не стал бы».

– «У, подлая!» – Таня мысленно дёргала себя за волосы и хлестала по щекам. – Да ты способна только ныть в адрес Жабы. И не жаба она вовсе, а Домна Ивановна. Ну-ка повтори: Домна Ивановна, Домна Ивановна, Домна Ива… Жаба! Жаба! Жаба, тысячу раз жаба!

Ночью она снова просыпалась от храпа и, охватив голову руками, раскачивалась как пьяная. Шептала с отчаянием:

– Я схожу с ума. Я медленно схожу с ума. Не могу больше. Что делать. Уйти. Уйти. Хоть на вокзал, хоть в учебный кабинет на стулья.

Она задрёмывала, но маленький человечек, похожий на Страстотерпца Бориса, прыгал и пищал: «А листы переписывала! А листы переписывала!»

Нужно было любой ценой забрать листы обратно. Как? Решение пришло быстро, и Таня даже всплакнула и сто раз назвала себя дурой, что раньше не догадалась.

В субботу Таня не встала, как обычно, осталась лежать. Старуха несколько раз входила в комнату. Подошла, твёрдо потыкала в плечо. Таня пошевелилась и слабым голосом сказала, что плохо себя чувствует и на учёбу не пойдёт.

Встала, пошатываясь, добрела до кухни, бросила в рот таблетку и снова легла. Старуха, одетая в плюшевый жакет и обмотанная в платок, стояла у двери с кошёлкой. Уж очень ей очень не хотелось оставлять Таню одну дома. Она сказала вздыхая:

– Может, подышишь свежим-то воздухом – полегчает? А?

Таня мысленно показала ей смачную фигу и не шелохнулась. Старуха потопталась и, наконец, ушла. Таня полежала, притаившись как мышь. Потом вскочила и, не попадая в рукава халатика, побежала к комоду.

Ящик, как следовало ожидать, не открылся. Таня бросилась на кухню. В поисках ключа она осмотрела все пустые заварные чайники и сухарницы – где ещё старухи хранят ключи?

Встав на табурет, заглянула за икону, подозрительно похожую на лик Страстотерпца Бориса, и пошарила там рукой. Из-за отслоившегося куска обоев выбежал такой огромный блестящий таракан, что Таня вскричала. С отвращением затрясла рукой, которую пощекотали тараканьи усы, и чуть не свалилась с табурета. Ключа не было: скорее всего, старуха унесла его с собой.

Делать нечего. С полуоткрытым от ужаса ртом, она взяла в сенях топор. Но, выдёргивая топор из чурбана, вдруг развеселилась, прыснула, показавшись себе со стороны разбойницей с большой дороги. Засовывая остриё в щель ящика, так вошла в роль, что даже крякнула по-мужицки.

Жаба по вечерам пила в одиночестве чай с разными вареньями, с наливочками. Она недовольно взглянула на Таню, которая вошла и встала посередине кухни. Жаба посмотрела на Таню и громко сглотнула.

– Я взяла ваши деньги. Я взяла их из комода и спрятала. Вы вернёте листы, которые я переписывала. Все до единого, я их хорошо помню, они пронумерованы. Тогда я верну деньги.

Старуха, растёкшись задом на табурете, смотрела на Таню выпуклыми жабьими глазами.

– Это что ж? Своровала, что ль?

– Своровала, – кивнула Таня.

Старуха снова сглотнула. Потом подумала. Потом пообещала:

– А я ведь из тебя деньги вытрясу. А потом выгоню. Прям со всем барахлишком – кыш на улицу.

Таня заулыбалась и даже ручкой сделала: «Пожалуйста!» Старуха, грузно поднимаясь, обронила:

– Ну, посиди маленько, я сбегаю кое-куда.

Таня ушла в комнату и, напевая, стала собираться. Нисколечко, ну ни капельки не боялась она сейчас ни Жабы, ни того, что старуха задумала. Давно у неё не было так легко на душе, как сейчас. Хотя интересно было, куда унеслась старуха, как ошпаренная, заперев Таню на ключ. За помощью, наверно.

Уже одетая, она села на кухне с береткой на коленях – ждать. Старухи не было долго, и Таня успела соскучиться. Наконец, заскрипел во дворе снег и послышались голоса. Вошли старуха и ещё три женщины, густо запорошённые снегом.

– Вот она, – прорычала старуха утробно, как Вий, которому подняли мохнатые веки. Она задохнулась и закашлялась с мороза, указывая пальцем. Хотя и без того было понятно: в кухне никого больше не было.

– Обыщем комнату, – распорядилась старуха. – У, выдра!

Одна женщина не уходила и всё пристально смотрела на Таню:

– На себе не прячешь? Сними куртку, мерзкая.

Таня стащила курточку и изящно повернулась туда– сюда, как манекенщица.

– Нету. Да и пачки толстые были, а она тощая. Сразу бы увидели.

Скоро они вернулись из комнаты, все четверо вспотели и тяжело дышали.

– Выдь в горницу, – велела старуха, не глядя на Таню. В кухне был произведён такой же тщательный обыск, и вышли они ещё более обозлённые.

– Раскупорь чемодан.

Таня открыла чемодан и, встряхивая учебники и расправляя бельё, показала содержимое. Женщины, плотно её обступив, следили за каждым движением. Иногда бесцеремонно вырывали из рук ту или иную вещь, встряхивали и рассматривали. Негодующе плевались на полупрозрачные трусики и топики. Таня не торопясь сложила всё обратно, а женщины переглянулись:

– За волосы бы выдрать гадину.

Старуха молчала, опустив голову, как побеждённый полководец.

– Достань, Катерина, листы.

Таня придирчиво осмотрела листы, исписанные её детским крупным почерком (Катерина держала их на расстоянии).

– Убедилась. А теперь, пожалуйста, сожгите их на газу.

– Не жги, Домна, – всполошились женщины. – Она потом не даст деньги-то. Или утаит, не всё даст.

Старуха сказала: «Всё даст». Сожжённые листы усеяли кухню крупными пепельными хлопьями. Таня прошла на кухню, встала на табурет у иконы. Опасливо постукала по стене и убедилась, что рыжий таракан поменял место жительства. Отвела кусок обоев за иконой и вынула газетный свёрток.

– Как вы туда не заглянули? – дружелюбно сказала она. Женщины, вероятно, тоже задавались этим вопросом и не находили на него ответа.

– Куда сунула, сквернавка! – Катерина вырвала у неё свёрток. – Пересчитай, Домна, с неё станется.

Старуха не стала пересчитывать. Указав на дверь, потребовала:

– А теперь вон отсюда, гадина. Духу поганого чтоб не было.

Таня в дверях остановилась.

– Да, я забыла сказать. Что завтра – нет, сегодня, сейчас – обращусь в полицию по поводу исчезновения той девушки. И вообще расскажу про ваше тайное злобное общество.

Уже у калитки Таня увидела, что все женщины, как сговорившись, со странными напряжёнными лицами, молча и быстро идут за ней. Она заспешила и задёргала щеколду. С наружной стороны кто-то помогал Тане и старался отодвинуть щеколду. Она благодарно смотрела сквозь щели на так вовремя подоспевшего спасителя. Дверь поддалась.

– Здравствуйте, Таня, – приветливо сказал Страстотерпец. Загородил собой и ловко захлопнул калитку.

Таня лежала на раздвинутом обеденном столе и только беспомощно шевелила босыми ступнями. Приподняла голову со спутанными волосами: связана. Скосила глаза: стол стоял в центре начерченной мелом большой, во всю комнату, пентаграммы. Негромко совещавшиеся о чём-то Борис и женщины оглянулись на Таню и замолчали.

Невыносимо до судорог затекли руки, Таня беспомощно приподнимала плечи и опускала их. Она сказала, морщась:

– Послушайте. Как вам не стыдно? Взрослые же люди. В Бога верите.

– Взрослые, – озабоченно сказал Борис, подходя, – взрослые, Танюша, это те же дети, только взрослые дети. Они тоскуют по сильной, ласковой и строгой, справедливой руке отца и матери. Чтобы было кого бояться и уважать. Но родители умерли либо дряхлы и не имеют прежнего авторитета. А самим людям отвечать за себя боязно и неуютно, хочется кого-то взрослее над собой. Пришлось выдумать бога.

Таня глубоко задышала.

– Я знаю, вы собираетесь сделать из меня свою невесту. (Таня этого вовсе не знала, но подобный вариант, по сравнению с прочими предполагаемыми, её больше устраивал. Она как бы подталкивала брата Бориса к такому решению). Но ведь у вас уже есть невеста. Что, мало одной?

Лучше бы она об этом не заикалась. Страстотерпец выразительно посмотрел на Катерину. Та вышла в сени и вернулась, волоча по полу тяжеленное ведро. Приподняла крышку, наклонила и показала Тане ссохшееся содержимое с клоками знакомых светлых волос. Оттуда ударило таким смрадом, что Таня отшатнулась и забила ногами, насколько позволяли верёвки.

– Я никому не скажу! Честное слово, буду молчать!

– Те-те-те, – мягко попенял брат Борис. – Молчать будем в любом случае.

На крик из кухни выглянула старуха. Оттуда, как из пыточной, дохнуло сухим жаром. На Таню глянули четыре глазка конфорок в голубых трепещущих ресничках. На плите деловито булькали и исходили паром большие кастрюли. Как будто посреди зимы собирались стерилизовать банки для огурцов. Из клубов пара торчали железяки, похожие на шампуры. Таня зажмурилась.

– Пожалуйста, развяжите меня!

– Развязать? – удивился брат Борис. – Не нахожу целесообразным. И не смотрите на меня как на садиста. Я с симпатией отношусь к людям, особенно к девушкам. К тому же девушкам в моём вкусе, каковой являетесь вы, – проходя мимо, Борис провёл ладонью по Таниным волосам. Выбросил окурок в ведро с останками («Однако, запашок»), аккуратно и плотно прикрыл крышкой. Он присел перед Таней, оказавшись на уровне её лица. Близко, жадно заглянул в глаза.

– Что вы чувствуете сейчас, Таня? Правда, происходящее кажется вам, диким, невероятным? Думаете: это вам снится. Или я сошёл с ума, или вы сошли с ума. Вчера вы переживали с подружками, что не сдадите зачёт какому-нибудь Капитонычу. Общались в скайпе с мамой, и она сходила с ума, что у её дочки лёгкий насморк…

Таня притихла. И вдруг исступленно, истерически, отчаянно захохотала. Извивалась, сучила стреноженными ногами.

– Ой, не могу! Как я сразу не догадалась! Капитоныч, препод по постановке голоса! Проговорились! Господи, думаю: откуда лицо знакомое?! Борис… Борис Артёмович, хореограф, кажется? Паричок надели, бородку приклеили, очки сняли. Меня же предупреждали! Экспериментальный класс… Новое слово в искусстве… Мастерство перевоплощения… Искусство импровизации, индивидуальный подход… А Домна Ивановна тогда кто? Пошли вы к чёрту, – зарыдала она без перехода, дёргая спутанными руками и ногами, – разве так можно над людьми?!

– Домна Ивановна Абросимова – бывший декан режиссёрского факультета. Наш уважаемый спонсор и благотворитель, а также бессменный казначей, – с достоинством представил Борис Артёмович. Он растерянно и весело почесал в бородке, вынул из кармана и надел очки. – Однако сей факт ничего не меняет. Ну-с, продолжим, милые сёстры. Домна Ивановна, видеонаблюдение в порядке? Звук чистый, не как в прошлый раз?

Он расстелил на табурете кусок ткани и разложил на нём отвратительные железки. Расстегнул на притихшей Тане блузку и холодным фломастером начал рисовать на груди и животе какие-то закорюки, круги и треугольники. Рисуя, бормотал:

– А Катерина Робертовна – тоже пенсионерка, ранее заведовала кафедрой сценического мастерства. А все мы вместе – отважная горстка уборщиков и ассенизаторов. Взяли на себя неблагодарное занятие убирать нечистоты помыслов и поступков. Нас пока мало. Остро не хватает подпитки, сочной молодой энергии. Такой, какая заключена в вас, Таня… В девушке, которую вы ошибочно назначили мне в невесты. Вы с ней не встречались? Старшекурсница. Тоже рыдала и умоляла её не трогать. Глупышка. Не жалейте плоти – вот её истинная смердящая суть, в ведре.

Женщины разошлись в углы пентаграммы. Враз воздели руки к потолку, тихо завыли, раскачиваясь.

– Хватит, не смешно, устала. Плевать я на вас хотела, слышали? Пошли к чёрту! Ненормальные, одержимые, как весь ваш новаторский бездарный театрик…

За секунду добродушное лицо Бориса Артёмовича налилось чёрной кровью. Рука, зажавшая занесённый над Таней шампур, наоборот, жутко побелела. Казалось, на костяшках вот-вот с хрустом лопнет кожа.

Женщины повскакали из своей пентаграммы, повисли со всех сторон на разъярённом Борисе Артёмовиче. Домна Ивановна навалилась тушей, зажимала рот Тане: «Молчи, разве можно? Для него театр – всё на свете, родное детище…»

Таня орала как резаная.

Таня орала как резаная. Пассажиры вокруг на всякий случай отсели подальше и смотрели только на неё. Вокзальный полицейский, прохаживаясь между пластиковыми креслами, приостановил свой променад и раздумывал: подойти ли к девушке. Делая вид, что ничего особенного не произошло, Таня принялась рыться в сумке: будто что-то искала. Руки у неё дрожали.

Но чемодан у ног полностью реабилитировал Таню в глазах пассажиров и патрульного. Едет куда-то человек, задремал, приснился кошмар – что тут такого?

Вместе с кошельком и косметичкой на пол вывалилась и раскрылась зачётка с крупно выведенной красивой «четвёркой». Отметка стояла в графе «Живая реакция на непредсказуемый поворот событий. Размывание грани между спектаклем и жизнью».

Накануне она зубрила этот предмет, но кто же знал, во что выльются практические занятия?! Зачётку ей вручили под смех и аплодисменты, когда Таня слабой рукой отталкивала от носа протянутую Домной Ивановной ватку с едким нашатырём.

Кто-то хлопнул в ладоши: «Камеры выключили! Всем спасибо!» Развязанную Таню тормошили, целовали, сердечно обнимали. Весело поздравляли с отлично выдержанным экзаменом, обещали блестящую актёрскую карьеру, шумный успех, выгодные контракты. Приветливо улыбалась светловолосая «пропавшая» старшекурсница, закалывая пушистые косы.

Борис Артёмович энергично пожимал, тряс Танину руку, даже от усердия очки с носа упали. И – «Да унесите же, наконец, это ведро с тухлой рыбой, дышать невозможно!» Катерина Робертовна добродушно ему выговаривала:

– Второй, контрольный тур был заведомо лишним, Борис Артёмович. Я вас умоляю: девочка нервная, восприимчивая, эмоциональная… Хотя поздравляю, коллега: раз от разу вы всё убедительнее.

– Дома Ивановна…

– Что, деточка? – ласково склонилась над Таней старуха.

– Вы, вообще, обращались к специалисту по поводу храпа? – прошептала и вторично потеряла сознание.

…Таня удобней перестелила под головой куртку. Ещё один такой зачёт – и психушка ей обеспечена. Не вышла из неё артистка – и чёрт с ним. Идите со своим новаторством куда подальше! Играйте сами в свои чокнутые игры. Лучше в палатке торговать.

Неумолчный вокзальный шум то и дело прерывал металлический голос диктора о прибытии поездов, многократно усиленный эхом под высокими сводами потолка. Под потолком, радуясь теплу, заглушая человеческие голоса и радио, гомонили счастливые воробьи.

Таня свернулась калачиком и уснула на жёстком холодном пластике так крепко, как давно не засыпала.

СДАЁТСЯ КВАРТИРА ПОСУТОЧНО, ПОЧАСОВО

Вот вы думаете, какое главное качество у домработницы? Ну, чистоплотность, тщательность – само собой, не обсуждаемо. А ещё? Главное: умение держать язык за зубами! Не трындеть, что в доме видишь, что слышишь, что трогаешь мокрой тряпкой. Чужая грязь – твой хлеб, а кто же раскидывается хлебом?

Но и не молчать бревном – угрюмую, взгляд исподлобья, домработницу-буку заподозрят в завистливых и иных нехороших мыслях. Разгребая свинарники, отскабливая заросшие двери и полы, отмывая липкие холодильники и мохнатые микроволновки, – вскользь, без нажима бросить: «Да у вас и так чистенько! Когда только успеваете?» Однако и не переусердствовать в комплиментах: хозяйка может вообразить, что не нуждается в твоих услугах.

За кофе с печеньем (если предложат) рассказать о себе. Хозяйский кофе – только предлог выведать больше информации о новой прислуге. Рекомендации рекомендациями, но проверка на вшивость не повредит: всё же тебя допускают в святые святых, в сердце семьи.

Кофе глотать бесшумно, печенье откусывать маленькими кусочками, хозяйке вопросов не задавать: сочтёт нужным – расскажет сама. В общем, не устройство в домработницы, а сплошное шнырянье туда-сюда между Сциллой и Харибдой.

Всё было замечательно, но приходящую домработницу Зину на пятом десятке начал мучить остеохондроз: поползай-ка с тряпкой на коленках, проникая под антикварные диваны и шкафы, похрусти шейными позвонками, обмахивая высокие лепные потолки. Зина взялась за швабру – хозяйка поджала губки. Ни со шваброй, ни с моющим пылесосом в углы не залезешь, укромные места не промоешь.

Но ведь как меняется человек! Неделю назад та же хозяйка вилась вокруг: «Зинуля, на вас одна надежда!» За дополнительную плату её срочно перебросили в качестве сиделки к хозяйкиной бабке, которую хватил удар. Бабка проживала отдельно в пятикомнатных хоромах, лежала чуркой в роскошной кровати и выкрикивала: «Ведь не зря этот порошок содой 3 эффект назвали!» Этот стих она отчаянно декламировала неделю, пока её второй раз не шандарахнуло – на этот раз окончательно и бесповоротно.

Все приписали крики за съехавшую крышу. Бабка выкрикивала про соду 3 эффект и не сводила с Зины пронзительных горящих глаз. Казалось, вот-вот она обретёт разум и завопит: «Держите воровку!»

Ровно неделю назад Зина, в поисках моющих средств, заглянула под бабкину ванну. В углу, закиданные мелким хламом, затянутые паутиной, стояли пяток баночек с тем самым тройным эффектом. Открыла одну – порошка оказалось чуть-чуть сверху, для маскировки. Сама же ёмкость была туго набита тяжёленькими цилиндриками из чайной фольги. Зина колупнула фольгу ногтем – засияли столбики новеньких жёлтых монеток. И так (деловито проверила) во всех банках.

Она, недолго думая, это хозяйство переместила в свою старенькую сумку, прикрыла газеткой. И – пошла обмывать бабку, сверлящую её сердитым взором и читающую стихи про 3 эффект.

Потом в банке (не где сода, а где крутят операции) Зине объяснили, что это инвестиционные монеты. То есть не имеющие ценности для коллекционеров, зато имеющие вполне осязаемую материальную ценность, потому что золото растёт в цене.

Бабку пышно похоронили. Зина, как водится, помыла за покойницей полы и попросила у хозяйки расчёт. Бабке за упокой – не поскупилась – поставила самую дорогую цветную, толстую, увитую восковыми ленточками свечку. Мучила ли её совесть за совершённое воровство? Господь с вами: для кого воровство, а для кого – торжество справедливости и подарок в кои-то веки прозревшей судьбы. По сравнению с тем, как ворует власть – Зина просто жалкая сявка.

Как девчонкой взялась за ведро и тряпку – так и вкалывала всю жизнь. Руки изъеденные, во взбухших венах: будто под кожей расползся клубок лиловых дождевых червей. Беспрестанный чих: аллергия из-за моющих средств. Про остеохондроз уже говорили. А для хозяйки те содовые деньги – тьфу, она с Лазурных берегов не вылезала. Да ещё, за какие такие заслуги, привалила пятикомнатная квартира в центре.

Зина недолго думала, куда вложить (инвестировать) монеты: в недвижимость, конечно. Как раз в подъезде этажом ниже продавали однушку. Сделала кое-какой ремонт, обставила бэушной, из комиссионки, мебелью. Дала объявление в газету: «Сдаю квартиру посуточно, почасово». И дело закипело.

Это только с первого взгляда город затянула ряска семейных идиллий. А всколыхни сонную зелень – под ней бурлили такие роковые страсти, таким махровым цветом расцветали романы, так мощно пробивались измены и прорастали клятвопреступления, такими кинжальными клиньями вычерчивались любовные треугольники… Куда тебе Санта-Барабара.

С утра названивали сбежавшие с пары студенты. Бегая блудливыми глазёнками, зажимали в потных ладошках данные мамой на бутерброды карманные гроши.

В обед хозяева торговых точек таскали девчонок как по конвейеру: рядом находился центральный рынок. Жмоты: за копейку удавятся. Яростно торговались, жестикулировали корявыми волосатыми руками: «Нам, слюшай, разный трали-вали туда-сюда не нада-а. Время – деньги, да-а?» Их воля, они бы жучили девчонок с калькулятором в джигитских оскаленных зубах и ухитрялись выцыганить поминутную оплату.

Вечером, по дороге с работы домой, заглядывали постоянные клиенты: люди солидные, степенные, семейные, не шухры-мухры. Зина их уважала.

Ночи оплачивали разбитные профессионалки, находящиеся в свободном плавании.

Преступная, тайная любовь щедро одаряла Зининых клиентов серотонином и эндорфинами (не путать с венерологией, хотя и её, надо полагать, хватало). Разглаживала морщины, придавала блеск глазам, подтягивала брюшки, разгоняла кровь. Парочки возвращали ключи, полыхая тёмным, как выстоявшееся рубиновое вино, грешным румянцем, смущённо потупляя косые от страсти глаза.

Зина споласкивала рюмки, вытряхивала пепельницы, выбрасывала презервативы – иногда, чего греха таить, шприцы. Раздёргивала шторы, проветривала комнату, споласкивала ванну, прыскала дезодорантом – приборки на десять минут.

Постель другое дело. Снимала бельё, придирчиво рассматривала на свет: нет ли пятен. Крепко встряхивала, брызгала водой из пульверизатора. Проглаживала раскалённым утюгом на сгибах пополам, потом по четвертушкам, потом по восьмушкам. Получались тугие складки: свидетельства стерильности и свежести. А чего попусту стиральную машинку гонять. Зина слыла у клиентов чистоплотной и ответственной хозяйкой.

Постояльцы были сыты любовью: на кухне оставались нетронутыми нарезки, сыры, ветчина, красная рыба. Она не брезговала прихватывать деликатесы на ужин. Уносила недопитые коньяки и вина: сгодится задабривать соседок – вредных старушонок: чтобы не стучали в ЖЭК и участковому на незаконную сдачу квартиры.

Бизнес затягивал, Зина проявляла чудеса изворотливости. Например, поселяла командированных, и пока они разрывались по своим делам, успевала в их отсутствие несколько раз сдать койку дневным любовникам: получался двойной, даже тройной навар. Вошла во вкус настолько, что начала предлагать собственную квартиру: а чего площадям простаивать, добру пропадать, верно?

В старенькую сумку складывала документы, деньги. Днём гуляла по магазинам, ночью отправлялась сидеть на вокзал. Ну, побродит бездомной кошкой: зато лишние две тысячи рублей на дороге не валяются, верно? Зинино лицо приобрело осмысленность и одухотворённость, она помолодела и похорошела, курсируя круглые сутки на свежем воздухе – кто бы дал ей её пятьдесят два?

Накопленную выручку Зина трепетно обращала в сияющие тяжёленькие монеты. Только прятала их не как глупая старуха, в соде – а за плинтусом.

Был один жирный минус: квартиранты, в тумане любви и вина, теряли равновесие и падали, раскалывая фаянсовые бачки, унитазы и раковины. Пытаясь удержаться на ногах, цеплялись за проводки и с мясом выдёргивали розетки. В общем, наносили ощутимый урон Зининому беспокойному хозяйству. Пришлось в расходной графе внести пункт «неизбежные производственные издержки». Зина через газету бесплатных объявлений вышла на умельца на все руки, молодого электрика и сантехника Витька.

Витькова изба сгорела вместе с отцом и матерью по пьяному делу: для деревни вещь обыденная. Однако непутёвый родитель успел заложить в Витьке мужицкую хватку: руки у парня росли откуда следует и знали, с какой стороны браться за инструмент.

Витёк сговорился с одной бабкой сторожить дачный домик. За лето натаскал сушняк, забил дровяник под самую крышу. Спал в баньке и мылся тут же: сначала дождевой водой из бочки, после растопленным снегом. Мутноватый чай тоже кипятил из снега – жить можно было!

В город приезжал утренней семичасовой электричкой. Испещрённая заказами грязная тетрадка лежала в ящичке с отцовым инструментом. Среди городских хозяек Витёк был нарасхват, но вечера у него были свято неприкосновенны: с недавних пор записался в любительскую киностудию. Там же познакомился с городской подружкой, на которую имел серьёзные виды.

Зина не нарадовалась: Витёк сменил клапан в бачке, покрыл акрилом ванну, и она сияла как пасхальное яичушко. С замыкающим светильником возился целый вечер, Зина подавала инструменты. Под конец Витёк по собственной инициативе поднялся в её квартиру, подкрутил телевизор.

Телевизор для Зины был отдушиной, глотком свежего воздуха. Вечером включила – ничего не поняла. Вместо пальм, фазенд и знойных бразильянок – подозрительно знакомая типовая квартира, вид сверху на двуспальную кровать. А там… Зина чуть не рухнула со стула. То есть она не была пуританкой и хорошо понимала, чем занимается парочка, только что получившая ключи… Плюясь, бросилась вызванивать Витька.

Витёк не стал отпираться. Смиренно покаялся, что просто хотел модернизировать Зинин бизнес, обогатить творческим подходом:

– Тёть Зин, ты сама жаловалась, что постояльцы безобразничают, мешают соседям. Будешь наблюдать за порядком онлайн…

– Завтра же чтобы этот срам, этот свой онлайн выковырял!

Положив трубку, Зина задумалась. Ясно, что Витёк вмонтировал камеру в светильник не для того, чтобы блюсти нравственность квартирантов. Вспомнила рассказы товарок: дескать, есть нынче извращенцы, готовые выложить за «живяк» огромные деньги, и ценится среди них клубничка с гнильцой: с дряблыми пузами, кальсонами, небритыми подмышками…

Только этого не хватало: Витёк ступил на кривую дорожку, ещё и хозяйку подставил. Ничего, Зина его вразумит. Но Витёк всё отнекивался, кормил завтраками («Тёть Зин, заказов полно. Далась вам та кнопка. Не включайте её – и всех дел»). Подступиться к глазку Зина сама не смела: до смерти боялась тока. Бессильно грозилась: «Ну, дождусь этого негодника Витька». И дождалась.

Как-то ближе к вечеру раздался звонок. Хрипловатый медленный мужской голос уточнил:

– Бабка, квартира свободна? До утра хочу со шмарой полюбиться. Не обижу: спустись к почтовому ящику, там башли. Туда брось ключик, – и, веско пригрозил: – А кто длинный нос сунет, куда не надо – укоротим.

Вообще, Зина немедленно отсекала подобный контингент. Однако к почтовому ящику спустилась, сквозь дырочки белел газетный свёрток. Дома развернула – деньги. Много денег. Крестьяне говорят: весенний день год кормит. Для Зины случился именно такой крестьянский день, обещающий приятно пополнить плинтусные закрома. Проходя мимо зеркала, поправила перманент: какая же она бабка… Потрогала нос: вполне себе симпатичный, не длинный нос.

По телевизору передавали вечерние новости. Министр украл миллиард… «Пьяный» автомобиль врезался в остановку с людьми, устроив месиво из железа и тёплой плоти… По дороге домой исчезла девочка… Всё как всегда, ничего интересного.

В каждой женщине живёт чёртик. Через пять минут Зина начала елозить, помирать от любопытства: включи да включи запретную кнопку. В конце концов, мир перевернётся, что ли, если она на секундочку одним глазком взглянет, что за шмары бывают у уголовников? И что там небывалого происходит, что ей отвалили такую сумму? В конце концов, её это квартира или нет?!

Но ничего такого не увидела. То есть как раз увидела, чего не ожидала: нетронутая, пышно заправленная кровать, на которую никто не думал посягать и разбирать её. Квартира была пуста. Очевидное – невероятное какое-то. Она уже собралась отключиться, когда заметила в уголке экрана подозрительный предмет. Предмет шевелился и при внимательном рассмотрении оказался скрюченной худосочной фигуркой, на пышнотелую шмару явно не тянущей. Голова поникла, тонкие волосы рассыпались, поднятая к батарее рука неестественно вывернута.

Первой трезвой мыслью было: ничего не вижу – ничего не слышу. Второй: а ну дело вскроется, запишут в сообщницы?! Звонить 02? Всё одно начнут мурыжить: легально ли сдаётся квартира, не в сговоре ли хозяйка? Оно ей надо?

…Прямо перед носом крошечный паучок ткал свой дом. Потешно приподнимая задик, панически, суетливо мельтешил, будто перед концом света. Хотя если конец света, зачем строить дом?

Зина чихнула. Дёрнулась почесать нос – нечем. Руки заведены за спину, ногами тоже не пошевелить. Чисто баран перед стрижкой. Сколько она так пролежала на бетонном полу? Повела круглым от ужаса глазом: чужой, почему-то ярко освещённый гараж, электрический свет беспощадно режет глаза.

В шоковом состоянии в человеке щёлкает предохранитель и вырубает сознание: иначе мозг не переварит происходящее и взорвётся, как лампочка. События последних часов припоминались как дурной сон: вот Зина лихорадочно открывает дверь своей квартиры. Ходуном ходят руки, ключ прыгает как живой. «Терпим, терпим», – уговаривает она, отлепляя скотч ото рта девочки. Пленница мычит и показывает вытаращенными глазами на входную дверь.

– А ты бабка шустрая, – говорит за спиной Зины медленный голос. – Помнишь наш уговор?

Щёлкает выкидной ножик, два пальца больно ухватывают Зину за нос. Она жмурится, ожидая хруста хрящей и брызг юшки… Вместо этого хрустит скотч – и она в минуту утрачивает способность произносить что-либо членораздельное и шевелить руками и ногами. После – теснота большой картонной коробки из-под холодильника, запах бензина и пыли, дорожная тряска…

И вот – бетонный пол и девочка рядом. И неустанно снующий паучок перед глазами. Край паутины цеплялся за торчащий ржавый гвоздь. Гвоздь… Опираясь о стену, Зина кое-как исхитрилась встать на четвереньки – приспособилась водить заклеенными губами вдоль гвоздя. Сначала не получалось, после дело пошло. Раздувала ноздри, шумно сопела носом… Туда-сюда, туда-сюда… Зинино счастье, что скотч в спешке приклеили неплотно. Вкус кислого железа и крови – но рот, рот свободен!

– Погодь маленько, – задыхаясь, облизывая солоноватые губы, пообещала Зина девочке, – передохну, развяжу тебе руки.

Не скажешь же: «разгрызу». Хотя именно грызла, зубами рвала, дёргала, перетирала скрутившийся скотч. Уголок ленты отошёл на миллиметр – вот за этот миллиметр она и ухватила зубами, дёрнула. Какое нечеловеческое счастье: со стоном облегчения опустить сведённые плечи, вволю шевелить затёкшими руками, ногами…

– Ты не бойся, – морщась, прошамкала (болели челюсти) Зина. – Видала, они натянули на лица шапки с прорезями? Чтоб не опознали.

– Значит, они нас… не убьют?! – подхватила смышлёная девочка, хотя произнесла последнее слово с заминкой. С тревогой умоляюще смотрела на Зину: – Ведь не убьют?

– Убьют – не убьют. Некогда гадать на ромашке. Давай выбираться отсюда.

– Как?!

– Надо же было мне, идиотке, сунуться? – сокрушалась Зина. – Да похищайте, на здоровьице, кого хотите, мне какое дело? Апчхи! Зачем тебя, горемычная, сразу-то не в заброшенный гараж увезли, а подбросили мне на квартиру? Апчхи!

– Не знаю. Кажется, в городе объявили перехват. Им машину надо было поменять… Как вы смешно чихаете. Как наша кошка Пуся.

…Они уже охрипли, крича: «Помогите!» Тишина в ответ – только слышны посвист ветра да дальний стук поездов. Обползали весь гараж, тщетно трясли толстую дверь, даже не дрогнувшую от их жалких попыток. Спускались в смотровую – она же овощная – яму, где валялось несколько дряблых брюкв. С таким же успехом две мыши в панике искали бы лазейку в запаянной коробке. И вот теперь сидели, привалившись спинами к тёплым, нагретым солнцем железным воротам.

Уже было выяснено, что девочку зовут Кристина, живёт с отцом-бизнесменом и мачехой Катей.

– Мачеха на тебя не имеет зуб? Ты ж наследница.

– Катя?! Что вы! – голос Кристины стал нежным и умилённым, будто она держала в руках котёнка. – У меня даже слов нет, какая она удивительная красавица. Я однажды, не помню что натворила, и отец меня выдрал ремнём. Он меня по английской системе воспитывает. Стали искать Катю – нет нигде. И вдруг всхлипы в шкафу. Она туда забилась и плакала. И сказала отцу: «Ещё раз тронешь Крисёнка пальцем – я от тебя уйду»! Она меня зовёт Крисёнок. Вроде крыски, а ничуть не обидно… У меня ближе неё никого нет. С ней про всё-всё можно говорить, как с подружкой. Сядем на диване, прижмёмся… Прикидываем, как будем жить вдвоём, когда отец уйдёт.

– Куда уйдёт?

– А у него новая секретарша. Блондинка, – зло процедила девочка. – Отец от неё торчит. И хватит о нём, он предатель!

Зина качнула головой: какое ей дело до всех этих Кать, блондинок-шмондинок? Снова и снова тщетно обшаривала взглядом бетонную ловушку. Вдруг резво вскочила, ощупала ничего не понимающую Кристинку, заглянула в подпол.

– Пролезешь! – уверенно заключила она. – Худющая как щепка – пролезешь! Там вентиляционная труба широкая – дурак вытяжку делал. Главное, головой не застрять. Голова пролезет – всё остальное пролезет. Как я стразу-то не сообразила. – Зине приходилось делать уборки в гаражах – была знакома с их устройством.

Отыскала в дальнем углу кусок бутылочного стекла, с трудом разрезала гофру. Жёсткими руками – тридцать лет тряпку жамкала – пыталась отогнуть край цинковой трубы, расширяя лаз. Возня, пыхтенье, айканье – и Кристина подсажена. Из трубы болтались тощие ножки. Потом ножки исчезли, посыпался мелкий мусор, снова ввергнувший Зину в отчаянное чихание… Издалека, с воли послышалось тоненькое торжествующее:

– Я вылезла!

– Чего орёшь. Дуй к железной дороге – держись кустов. Заслышишь машину – прячься… Там много грибников, звоните в полицию.

С каждым громоподобным поворотом ключа в гаражной двери сердце сжималось и, учитывая Зинин возраст и кучу болячек, в любую минуту вполне могло разорваться. Она лежала на боку, поджав ноги к животу, как её и оставили: своей позой демонстрировала полную покорность и беспомощность.

– Та-ак, – насмешливо и оттого жутко протянул бандит. Присел на корточки, посветил фонариком в яму, в лохмотья гофры. – Ну, пеняй на себя, старая прошмандовка.

Их было трое: этот с фонариком, второй молодой и ещё длинная гибкая женщина в чёрной обтягивающей водолазке и брюках. Слова мужчины точно послужили для неё сигналом: она резким движением стянула с головы ненужную шапочку-маску. Из-под тесной шапки обильно хлынули, вырвались с трудом сдерживаемые ослепительные, с лёгким янтарным отливом волосы. Блондинка!

– Ствол могут услышать, – деловито вслух размышлял бандит. – В багажнике монтировка?

– Это без меня, – брезгливо сказала блондинка. – Я пережду на улице. И не пачкайте сильно, отмывать потом.

Зина делала вид, что то, что говорилось над ней, её не касалось. Она планировала жить ещё минимум лет сорок. Пробормотала:

– Я продам квартиры. Всё отдам. Отпустите, ради Бога…

На красивом лице блондинки выразилось такое неподдельное, такое презрительное изумление, что Зина поняла: об её жалкие вонючие грошовые квартиры даже пачкаться не захотят.

В аду пыльного душного бетона заиграла нежная мелодия.

– Алё! – сказала блондинка. И вдруг лицо у неё всё просияло, радостно вздрогнуло. Она торопливо сделала знак мужчинам. – Крисёнок, родной, ты где?! Не плачь, успокойся, я уже за тобой еду! Только скажи, куда? На железную дорогу, какой километр?

– Апчхи! Апчхи! – Зина сотрясалась от чиха: то ли на пыль, то ли на яркий свет, то ли на нервной почве. – Апчхи!

– Бросила трубку, – растерянно сообщила Катя. Перевела взгляд на Зину и догадалась: – Эта сука дала ей знак. Точно, эта сука своим чиханьем дала ей знак! – Красивое Катино лицо разом подурнело, отяжелело. Откуда-то у неё появилась штучка, похожая на зажигалку-пистолетик из галантереи, упёрлась дулом в висок. Из дула несло засасывающим холодком, как из пылесосного шланга.

– Дыц-дыц!

– Снято! – крикнул молодой голос. Мужчины с облегчением стянули шапки, отёрли потные лица. И все трое шумно, возбуждённо, перебивая друг друга, махая руками, начали обсуждать какой-то ложный контур, контроль диафрагмы и глубину резкости. И что Катин проект теперь точно заметят на фестивале. Катя сердилась, что всё пошло не по сценарию, откровенная отсебятина, но вообще так даже реалистичней.

Она озабоченно присела перед Зиной:

– По-моему, нашей артистке плохо… Витёк, я тебя убью. Только не говори, что она ничего не знала! Когда-нибудь со своими экспромтами ты доведёшь человека до инфаркта, а нас – до тюрьмы. Бегом за водой – на заднем сидении!

В жизни Зины произошли изменения. Она резко прекратила смотреть сериалы и больше не занимается квартирным бизнесом: ни посуточным, ни почасовым – никаким. В нижней квартире, чтобы не пустовала, живут Витёк и Кристина – актриса-травести местного театра. А так как они ждут ребёнка, то не будет же Зина выгонять людей с дитём на улицу?!

Если родится девочка, молодые назовут её Зиночкой, мальчик – Зиновием. Подлизываются, конечно, изо всех сил заглаживают вину. Какую вину, Зина точно не помнит. Она вообще после «дыц-дыц» ничего не помнит. Хотя в остальном абсолютно здорова – только вздрагивает, растерянно оглядывается и мучительно морщит лоб при слове плинтус.

Зинина сантехника, электрика и бытовая техника всегда находятся в идеальном порядке.

РОДОНИТОВЫЙ ШАР

Красотка? Не то слово: мила, изящна, остроумна, быстра и светла, как солнечный зайчик. А попробуй удержи в ладони порхающий лучик света. Вот такая она – Алла.

Из-за Аллиной хорошенькой, как куколки, мамы мужчины тоже в своё время теряли головы, сходили с ума. Закончилось тем, что один такой ревнивый сумасшедший поклонник задушил маму практически на глазах школьницы дочки. Аллочка потом долго восстанавливала нервы в больнице. И навсегда невзлюбила месяц февраль, в котором произошла трагедия: колючий, злой, ветреный.

…Учёба в университете на журфаке, возвращение домой, работа в газете. Вообще в творческих коллективах работают люди сложные. Как говорится, там нет талантов – все гении. Порой вспыхивают жаркие склоки и разборки, затаиваются глубокие обиды. Аллочка всегда была выше этого. Корреспонденты мужчины взирали на неё с восхищением, а с холостым заместителем редактора у неё тут же закрутился бурный роман. Она называла его «мой милый Депардьё» и трогала пальчиком «выдающийся» нос.

И подружек у Аллочки было хоть отбавляй. Она заводила всех как неутомимый моторчик. «Кто со мной записывается на йогу?» На устроенной ею вылазке на лыжах в сосновый бор: «Боже, какой воздух! Девочки, дышим, дышим кислородом!» В пятницу вечером – с усталыми журналистками сауна в загородном ведомственном санатории, которую ей устраивал «один знакомый».

Скоро Аллочка перевелась на новое место работы, более обеспеченное, престижное, спокойное: пресс-секретарём в крупное региональное ведомство. Её начальником стал респектабельный, представительный Юрий Беляков. Правда, старше её: ей 33, ему 52 – но в этом даже был некоторый шарм. Ухаживал красиво, интересно. А то, что женат и есть дочь… Можно же попробовать выдернуть его из семьи.

Выдёргивать не понадобилось – спустя время Алле пришлось его даже притормаживать. Одно её слово – и он разведётся с женой и кинет все сокровища мира к её ногам. Незадолго до этого Алла родила (ребёнок был выстраданный, обожаемый), вышла замуж, развелась, была свободна. Муж, кстати, долго просил её вернуться, не мог забыть – такими женщинами не разбрасываются. Но Аллочка, переступив ступеньку, не имела привычку оглядываться.

И она, и Юрий Беляков – оба эрудированны, начитаны. Сотни общих тем для разговоров, понимание друг друга с полуслова. Вот они на фотографии на сцене, под огнями софитов, на официальном торжестве – прекрасная пара. Она в эффектном полупрозрачном вечернем платье. У Белякова в руке только что врученный подарок ведомству – сувенирный тяжёлый розоватый шар из дорогого уральского камня – родонита, на подставке – четырёх золочёных ножках.

Аллочку немного смущала сумасшедшая, не по годам, страсть Белякова. Ну и то, что у того была серьёзно больна жена. Жена пришла из онкологического центра и сообщила свой диагноз Белякову. Он тоже ждал её с сообщением: что страстно влюблён в необыкновенную, удивительную молодую женщину, снял для неё квартиру и уходит из семьи навсегда.

Это был удар, от которого больно дышать. Не то, чтобы она не замечала раньше кое-какие детальки женским чутьём. Резко «похудела» мужнина зарплата. Во время супружества он всегда делал ей дорогие подарки – а тут ничего не подарил даже на юбилей. И прямо из кафе, в середине торжества, уехал, а дома не появился. Забыл про день рождения дочери!

Да что там, про мать свою забыл! Родные сёстры остались в большой обиде на Юрия. Когда в эти месяцы инсульт разбил маму, они дежурили у её постели, сменяя друг друга. Юрий тоже обещал сидеть, но каждый раз находил отговорки, срочные дела.

Стал больше следить за собой. Отлучался на ночь, объясняя: «Делаем рекламу на крыше здания». Хотя уезжал в хорошем костюме, надушенный… Какая крыша? Как-то прилетел из Дагомыса – а дома его всё нет. Жена позвонила в аэропорт – сказали, самолёт давно приземлился. И, наконец, как жирная точка: однажды в промчавшейся мимо «волге» она увидела мужа с девушкой…

Правы французы: ничто так не убивает любовь, как общий ночной горшок. Опека Белякова начинала казаться Алле слишком навязчивой. Раздражало, что он бодрился, молодился. Упрямо таскался на вечеринки и пикники с Аллиными ровесниками. Старался выглядеть молодцом, завести и зажечь компанию – получалось старомодно и не смешно. Веселье выходило натянутым и быстро гасло. Однажды у него случился сердечный приступ – Алла так перепугалась…

Беляков действительно не знал, как угодить любимой. Тайно встретился с её знакомой, чтобы подобрать ключики к любимому сердечку, выведать Аллины «секретики». Подруга советовала «не давить, отпускать вожжи»: свободолюбивая Алла и от мужа ушла, чтобы не терпеть его «господство». Ему следует анализировать свои поступки, делать выводы: как можно вести себя с ней, какие слова говорить. Работать над собой, подстраиваться под неё, не ограничивать ни в чём. Угадывать её капризы и желания, закрывать глаза на невинные дамские штучки.

Хороший рычаг – Аллин сынишка. Заменить ему отца, больше проводить с ним времени. Гулять, играть, покупать вкусненькое и игрушки, приучать к себе. У Аллы плотный график: работа, йога, фитнес-клуб, встречи. В том числе встречи с ответственным работником Бодренко, который всем был хорош, но сразу предупредил: к официальным отношениям не готов. Знал ли Беляков о Бодренко? И знал, и прощал: «Физический контакт изменой не считается».

Близкая подруга рассказывала об Алле: бездна обаяния, красивая, нежная, фигура – шикарная. Во всём – артистизм, ни одного движения в простоте. Поворот головки, взмах руки, взмах ресниц – всё грациозно, гибко, томно. Двигается как под постоянным прицелом телекамеры.

Вокруг всегда вьются мужчины. У неё с ними вечные душевные метания и сомнения: тот – не тот? В постоянном поиске. Были разовые встречи, были и «долгоиграющие». То и дело сама создавала сложные ситуации, потом их разруливала.

Мужчин всегда выбирала сама, благо было из кого. Обязателен был статус, выгодное отличие на фоне других: высокое положение, талант, да хотя бы рост и стать. Материальная обеспеченность, само собой. Мужчины быстро наскучивали.

– Мужчины-живые люди. С ними так нельзя, – убеждала подруга.

– Мужчины – страшные собственники. А я терпеть не могу прессинга, – объясняла Аллочка.

В одной из деловых поездок в соседнюю область Алла встретилась с прежней любовью – Извицким. Заместитель главного архитектора по области, плюс художник-абстракционист. Он был свободен и, кажется, готов возобновить отношения! Вернулась возбуждённая, окрылённая – и когда Беляков привёл из садика сынишку, не раздумывая указала ему на дверь.

Они и раньше ссорились, и он возвращался к жене и дочери. Просил прощения, что мучает их, умолял потерпеть, говорил, что любит и жену, и любовницу, но разной любовью. Но был как туча, общался нехотя. Видно было, что все мысли там, в той квартирке. А помирившись с Аллой, летал как на крыльях и обещал домашним, что теперь-то точно уходит навсегда.

Алла после встречи с Извицким просто парила в небесах, была счастлива невероятно! Отправила ему по электронной почте стихи – нежный и страстный намёк, почти признание в любви. По некоторым признакам было видно, что Юрий Беляков читает её переписку – нужно было снова менять пароли. В последний раз, когда она отказала Юрию в интимной близости, он так долбанул дверью квартиры, что чуть штукатурка и мозги не посыпались. Карма у неё, что ли, такая: быть любимой чувствительными и ранимыми мужчинками?

В очередной командировке в Москву познакомилась с полковником в отставке Славиным. Ветеран-чеченец, работает в иностранной корпорации, курирует зарубежные оружейные заводы. Изъездил всю Европу, лучший эксперт в системе, кандидат наук и прочее, и прочее. Папа у него ещё при Горбачёве получил в столице громадную сталинку, разменял на три квартиры – каждая миллион баксов стоит… В личной жизни Славин не счастлив. Но сразу предупредил: их общий с женой второй ребёнок (2, 5 года) сцементировал брак, так что Алле рассчитывать не стоит. Посмотрим, препятствие обещало быть интересным…

В ресторане, между салатом и борщом, Славин признался ей в любви. А что она могла ответить? Что он ей не противен и это лишь тешит её самолюбие? Подсаживая в автомобиль, поцеловал долгим поцелуем в губы. Потом засыпал восторженными смс-ками (тут же стирала, чтобы не прочитал Беляков). Надо же, а казался таким сдержанным, суховатым, аскетическим мужчиной! Нет, отношения с полковником обещают нечто феерическое! Тем более, впереди снова праздничная поездка в Москву с Беляковым и сынишкой. В Москву, в Москву!

В поезде Аллу ждал неприятный сюрприз: в одном вагоне с ними ехал «милый Депардьё». Хорошо хоть, увидел Белякова и сделал вид, что не знаком. Слава богу, успела предупредить Славина по телефону, чтобы не встречал на вокзале с цветами. То-то бы водевиль закрутился: одновременно три влюблённых героя у поезда!

Когда, устроившись в номере, они семейно гуляли у гостиницы, а-ля Депардьё преданно висел на хвосте. Видимо, питал какие-то смутные надежды. Проходя мимо, Аллочка облила его царственно-холодным взглядом – вода бы превратилась в лёд. Так и надо с ними грамотно поступать. Чтобы помнили, что рядом – ЖЕНЩИНА.

Ежегодный бал прессы ничем не отличался от тусовок, которыми она наелась у себя дома. Те же речи, те же танцы, разве что еда и выпивка изысканней. Если бы не ревнивый эскорт в виде Депардьё Грозного – она бы пользовалась бешеным успехом. Как только он отлучался, пардон, в туалет – тут же подкатывали элегантные мужчины. Но возвращался величественный носатый Депардьё – и они стушёвывались.

Беляков в это время в номере укладывал сынишку спать. Весь день водил его по экскурсиям. То-то в садике ему не поверят, что в выходные видел Красную площадь, был в московском зоопарке, катался в метро…

Алла отпивала маленькими глоточками шампанское и рассеянно разглядывала заполненный нарядными людьми зал сквозь тонкое стекло бокала. И люди, и зал казались искажёнными, уменьшенными и размытыми.

Ах, она опять влюблена в любовь! Отблеск её виден в каждом мужском существе. Помнит ли она первую? Кудрявый мальчик с голубыми, как небо, глазами – дитя двух деревенских алкоголиков… Интим – вот ключ к управлению миром! Жизнь так коротка, а красота не вечна.

Разбежался очередной кавалер – пригласил танцевать. Холодно отказала. Сама себе удивлялась: что она за баба такая и почему мужики вокруг неё хороводы водят? Доиграется когда-нибудь, лопнет у Господа Бога терпение от её выкрутасов. Сегодня настроение было особенно боевое. Мужское внимание – это такой сильнейший допинг. Аллину бы энергию – да в мирных целях…

А дома всё то же. Беляков после работы шуршит что-то там по хозяйству. Из кожи вон лезет, чтобы завоевать её расположение. Присмотрел костюмчик за 7 тысяч рублей, хотя весь в долгах: выплачивает Аллину ипотеку. Она сделала гримаску, сморщила носик: типа, можно было подарок и посущественнее. Но нехотя одобрила фасончик – завтра в клювике принесёт целлофановый пакет, обёрнутый ленточкой.

Очень его, бедненького, обидела: он проводил в её квартиру интернет. Так старался, чтобы им было удобнее и чаще общаться. А она у него на глазах сразу села писать Извицкому.

Переписка с тем получилась односторонней. Алла явно наскучила Извицкому своими приставаниями и стенаниями. Ощущение: что бьётся о стекло, а человек – по ту сторону, почти зевает. Ну, хватит. Алла накладывает мораторий в их отношениях. Она отходит в сторону.

Тем более Аллино сердце никогда не бывает незанятым. В разгаре мобильно-эпистолярный роман с иностранцем, директором рекламно-маркетинговой компании. Тоже прикольный: называет Аллу русской принцессой, шлёт виртуальные розы и поэмы. Чувствуется вкус, образованность, талант. Срочно записаться на курсы, освежить английский!

Славин названивает из Москвы: просит срочно делать загранпаспорт. План таков: взять отпуск за свой счёт, оставить сынишку на безотказного Белякова. Наплести, что хочет навестить с пирожками больную бабушку в деревне… Вот такая она коварная Красная Шапочка!

Иногда Алле казалось: она сама подсознательно делает всё, чтобы её поймали и уличили. Как будто играет с огнём, адреналина не хватает. Каждое утро просыпается – и, нежась в постели, не знает, какой будет сегодня. Безнравственной, сомневающейся, слабой, сладкой? Она для себя сама – главная тайна, а уж для мужчин – без комментариев.

Маски ли это? Скорее, раздесятерение (от слова «раздвоение»). Она, Алла, с годами научилась играть роли, без ущерба для себя. Это не предательство – это игра. Шекспир – форевер! Она, Алла – на сцене, и это ужасно захватывает. Маска деловой женщины. Маска наивной девочки. Маска страстной любовницы. Хоть курсы по соблазнению открывай.

(Эх, вот это жизнь: не скука да дрёма. Вот уж кому будет что вспомнить в старости! Хотя для таких женщин-Женщин старость не приходит. Каюсь, в какой-то момент на фоне Аллы я ощутила себя полной клухой, курицей и кошёлкой, горбящейся и слепнущей за монитором. – АВТ.)

Однако Беляков медленно, но верно, плёл вокруг Аллы свою паутину. Весь такой услужливый, на подхвате – незаметно полностью контролировал её. Знает, где была, кому писала, кому звонила. В Аллином компьютере постоянные глюки с электронкой: неужели опять Беляков крутит? Пароль сменён, Аллу не пускают ВКонтакт.

Она устраивает Белякову грандиозный скандал. Он отнекивается: врун гениальный. Не пробиваем, как услужливый заяц из детской сказки, которую Алла читает маленькому сыну. Не успеешь подумать – щас, дорогая! Йес, дорогая!

Самое страшное – приручил к себе сынишку, подучивает его. «Дядя Юра, почему ты с нами не живешь?» Полный апофегей. Но она, Аллочка, отмстит, и мстя её будет ужасна. Славин уже едет! Твои рога, Беляков, будут ветвиться и завиваться колечками!

…Этот нелюбимый февраль: колючий, ветреный, холодный. Не выдержала характер, послала письмо Извицкому – ни ответа, ни привета. После вякнул что-то вялое, невразумительное. Ну да ладно. Беляков заботливо купил билеты на балет «Щелкунчик» – туда весь город ломится, гастроли московского театра. А в выходные втроём поедут в санаторий кататься на лыжах и коньках – давно обещали сынишке.

Около девяти утра на посту администратора (по-нынешнему, на ресепшене) раздался звонок. Звонила горничная. Сказала, что из номера 126 слышится плач ребёнка, на стук и телефонные звонки никто не отвечает.

Открыли дверь запасным ключом. В спальне увидели испачканный кровью матрац, из-под одеяла виднелись голые женские ноги. Рядом в прикрытом кабинете плакал маленький мальчик. Женщины его успокоили, увели и вызвали милицию.

На голове убитой было обнаружено семь ударов тупым сферическим предметом, напоминающим шар. Причём уже первый, в висок, был смертельным. На шее следы удушения: рядом валялся поясок от халата.

…Весь день в санатории был, между Аллой и Беляковым, полон размолвок, которые раз от раза лишь набирали силу. Сынишка капризничал: дядя Юра обещал сводить в бассейн. Потом дядя Юра, увидев, что мама кому-то шлёт СМС-ки, раздумал. Мама сильно рассердилась, начала гнать дядю Юру от себя. Потом они в спальне снова сильно кричали и ругались, но мальчику было не привыкать к таким сценам, он уснул под ругань.

…Юрий шёл в темноте к дорожной трассе, продираясь сквозь лес, проваливаясь в глубокий, набивающийся в ботинки, царапающий икры снег. Что-то в сумке гулко ударилось о фотоаппарат и вывело его из полузабытья. Что-то похожее на детский мячик, только тяжёленький. Родонитовый шар: ещё не обсох после того, как он тщательно мыл его в душе. Припомнилось: вот он берёт его в руку, сжимает, заносит над Аллиной, столько раз им целованной, кудрявой головой… Или она первая схватила стоящий у изголовья на столике шар, замахнулась, когда он пытался затянуть пояс на её нежной тёплой шее?

Нет, сначала была крупная ссора. В который раз она заговорила, что хватит за ней шпионить, чтобы он оставил её в покое. Напомнила, что он не муж, а любовник. Что у неё есть другие мужчины, которые дадут всё, что она захочет. Когда он напомнил о подарках, о том, что уволит её – где она найдёт такую работу, как же её ипотека? – она презрительно рассмеялась. Чтобы купить её, нужны не жалкие потраченные им 215 тысяч, а миллионы. Он со злостью спросил:

– Так ты считала, сколько я на тебя трачу?! Ну, давай рассказывай про своих любовников!

– Десять человек, от Екатеринбурга до Москвы! – выкрикнула она. – Ты же знаешь, к кому и зачем я ездила в область. Я рассказала тебе, что у меня там было с Извициким – и ты это проглотил. И 23-го снова к нему поеду, – она бесстрашно и весело смотрела ему в глаза, с раздутыми от гнева тонкими ноздрями, почти смеялась в лицо. И была красива и желанна, как никогда.

Юрий уже жалел, что спровоцировал её, и только пробормотал, что она врёт, и он ей не верит. Но распалившуюся Аллу было не остановить:

– А ещё меня и в Москве встречали! И не один! И не просто так встречали! Славин мне любовные письма пишет, но я смеюсь над ним, вот так: ха-ха-ха! А он меня за границу зовёт! Так вот, я с ним поеду, а не с тобой в твой паршивый Таиланд.

Юрия (он потом рассказывал на следствии) начало трясти, перед глазами всё поплыло. Он весь кипел, но усилием воли унял себя. Целовал её руки и сомкнутые колени, просил прощения, умолял успокоиться, что она потом сама же первая пожалеет обо всём.

Алла с отвращением отворачивалась от поцелуев. Его слова, напротив, как будто подстегнули её.

– Ах, если ты такая тряпка, у тебя нет достоинства, так вот знай: скоро ко мне приедет Славин, и ты будешь нам презервативы подносить!

Он дал ей со всей силы пощечину, так что она упала на кровать, лицом в подушку. А когда подняла лицо… В нём было столько ненависти и звериной злобы, вызывающей жуть… Она уже не смеялась, ровные зубки постукивали от ненависти:

– Только одна моя подруга знает, как я… Как я долго ждала этого момента, чтобы сказать… Чтобы сказать, как же ты мне опостылел, как я тебя ненавижу!

Она не давала накинуть на неё петлю из банного пояса, боролась как тигрица, глубоко расцарапала ногтями его шею. Беляков не помнил, откуда взялся в его руке родонитовый шар, и сколько раз он бил, бил, бил. И как он мог бить, потому что ведь он обожал её: это была его Алка, его вторая половинка, без которой вся его жизнь – ничто, страшная пустота. И наивысшее счастье на свете было: видеть Алкины счастливые глазёнки.

Адвокат Юрия выстроил защиту на том, что обвиняемый находился в сильном душевном волнении. Однако суд отклонил эту версию. В состоянии аффекта не замывают кровь на орудии убийства, не прячут его (Юрий сказал, что зашвырнул шар в сугроб). Не приводят тщательно в порядок ванну, комнату и свой внешний вид. Не запирают номер на ключ, не скрываются, желая оттянуть разоблачение. Не уничтожают улики, стирая память с офисного и домашнего системных блоков.

Именно в офис, выбравшись на трассу и тормознув частника, приезжал Беляков. Спокойно, не вызвав подозрения охранника, поздоровался с ним, поднялся в свой кабинет. Вышел с коробкой от компьютера, попрощался и ушёл.

До этого Юрий купил в магазине бутылку водки и ввалился к близкому другу, Кузнецову. Выглянула разбуженная недовольная жена. Кузнецов, странно моргая, сообщил: «У нас Беляк. Плачет, что сильно избил, а может, убил Алку. Я ему не дал пить водку. Налил валерьянки, дал таблетку – притих, вон лежит на диване. Я его покормил и одеялом укрыл».

Кузнецовы давно были знакомы с «Беляком» и жалели его: «Влюбился, старый дурак. Он был зациклен, просто жил этой женщиной. Телефон всегда держал рядом, звонил ежеминутно: где она, что делает. Докладывал, где находится сам, чем занят. Говорил: «Алка – это я сам, мы одно целое».

Говорят: в каждой любви есть лошадь, и есть всадник. Юрка, конечно, был стопроцентной лошадкой. Он любил её до дрожи, до безумия – а она позволяла себя любить. Юрка вообще влюбчив: до этого коллегой с телевидения увлёкся. Та ответила отказом, он очень страдал. Такая влюбчивость вообще характерна для женщин. И в отношениях с Аллой, скорее, она играла роль мужчины, а он – женщины. В ссорах закатывал истерики, выбрасывал им же подаренные вещи на улицу…»

В воскресенье Юрий Беляков взял лыжный костюм, бритвенные принадлежности. Сказал, что едет в санаторий с ночёвкой, кататься на лыжах. Вот так он уже несколько лет то уходит, то приходит. То говорит, что на ночь, то – что навсегда. Жена сказала: «Господи, как я устала. Хоть бы что-то одно. Посмотри, до чего ты довёл дочь».

Утром она, как обычно, сходила в церковь на службу. А придя, застала дочь в истерике: был папа, он хочет покончить с собой. Пришёл, сел за комп и стал лихорадочно стирать фотки с флэшек. Сказал: всё, всё, всю прежнюю жизнь сейчас сотру. Дочь сказала: «От себя никуда не денешься». Потом схватил сумку от фотоаппарата, бросил туда что-то и убежал.

Жена отыскала Юрия у магазина «Лукоморье», привела домой. Он уже позвонил в «02», был заторможенный, не в себе. Бормотал, что прочитал Аллину интернет-переписку, из которой узнал, что нужен был ей только из-за денег. Что она говорила: «Юрка, мы поедем в Таиланд?» – «Конечно!» А сама собиралась с другим…» Про какой-то подарок в клювике – и прочую чепуху.

Муж и жена просидели и проговорили на кухне до двух часов ночи…

На заснеженной могилке красавицы Аллы подруги читали посвящённые ей нежные, тоскующие стихи. С Аллиным сынишкой долго работал детский психолог. Юрия Белякова присудили к девяти годам лишения свободы. Родонитовый шар так и не нашли.

Content

Надежда Нелидова
ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ
КНИГА 2. БЕГЛЯНОЧКИ И РОЗОЧКИ

БЕГЛЯНОЧКИ И РОЗОЧКИ

О ХОЗЯИНЕ

МАЛОЛЕТКИ

ТУРЧАНКИ

МОСКВИЧКА

БУНТАРКА

…И, РЫДАЯ, ЖЕНСКАЯ СЛЕЗА МЕДЛЕННО ПО КОФТОЧКЕ ПОЛЗЛА

ЭПИЛОГ

БЕЛЛА ДОННА

НЕХОЧУХА

КОШМАР НА УЛИЦЕ ТУРБАЗОВОЙ

ПЛЕЧЕВАЯ

РЕБЁНОК НА КЛУМБЕ

«ПОСМОТРЕТЬ РЫБОК»

МЕДЕЯ ХХ ВЕКА

ОТ ВНУТРЕННЕГО УНИЧТОЖЕНИЯ

РЕБЁНОК НА КЛУМБЕ

ДВА ПАКЕТА В ШИФОНЬЕРЕ

РЕБЁНОК ПОД ФОРТОЧКОЙ

ТРУСИХА

СДАЁТСЯ КВАРТИРА ПОСУТОЧНО, ПОЧАСОВО

РОДОНИТОВЫЙ ШАР