Надежда Нелидова

ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ

КНИГА 3. ДОМ С ФИАЛКАМИ

ДОМ С ФИАЛКАМИ

САША

В жарко натопленной, прокуренной, ярко освещенной дежурке районного отдела милиции раздавались взрывы хохота. Из отпуска вернулся эксперт Юра Оганесян, ездил руководителем туристической группы на Саяны. Теперь будет месяц травить анекдоты, собранные со всех уголков «нашего необъятного ЭСЭНГЭ». Хохмач, ребят от него за уши не оттащишь. Зато и дежурство незаметно пролетит. Вон, уже третий час ночи, а пачка сигарет нетронутая – спасибо Юре.

Неделя Андреевых дежурств – подряд – затишье, если не считать семейных разборок и мелких уличных грабежей. Но никто из группы быстрого реагирования по этому поводу радости не изъявляет. Чем дольше тишина, тем громче ее взорвет, так что областное начальство потом матюкается: «Чикаго у себя устроили, так вас и разэдак».

Ну вот, накаркал. Звонит женщина с прерывающимся от волнения голосом: двадцать минут назад своими глазами видела убийство в парке.

Наутро в угро будут слушать пленку, с умиротворяющим шорохом передающую сбивчивый рассказ свидетельницы. Она возвращалась с ночной смены, не стала ждать дежурного автобуса. Шла не по самой аллее, не под фонарями, а по дорожке, протоптанной фабричными женщинами за кустами разросшихся акаций, в темноте – так безопаснее.

В это же самое время посередине аллеи шла девушка, очень высокая, в шубке, с распущенными волосами. Тут ее нагнал мужчина меньше ее ростом, и дальше уже они пошли вместе, тихонько и, кажется, вполне дружелюбно переговариваясь. Они совсем рядом со свидетельницей были, но пережидающую женщину в кустах не слышали: снег под ногами подтаявший потому что, мягкий.

И вот только они отошли, как раздался такой звучный хлопок. Свидетельница чуть-чуть осмелилась высунуть голову из кустов: мужчины как не бывало, а девушка лежит на снегу. Она, конечно, подходить не стала, с ума она сошла, что ли, да ее бы тут же и уложили рядышком.

…Потеплело. Громко шуршал, скрипел, потрескивал, оседая, тяжелый весенний снег. И деревья стояли мокрые, черные, весенние, ветки в бисере крупных прозрачных капель. Уже в начале аллеи было видно темнеющее на снегу пятно.

Молодая девушка в шубке лежит, неловко подвернув ноги в модных сапожках. Длинная, тоненькая, красивая, в свете фонаря просто не по-земному красивая. Голубоватое лицо, темные шнурочки бровей; в муке, кривой буквой «о», открытый рот, губки очерчены резко, надменно. На оголенном запястье блестит браслет с зеленым камнем. Пуля, по-видимому, вошла возле уха с близкого расстояния, кровь пропитала снег в диаметре полуметра вокруг головы. Яркие рыжие волосы нимбом улеглись вокруг головы.

«Постой-ка, постой. Рыжие. – Андрей присел, стараясь не запачкаться, отвел липкую прядь. – Так вот при каких обстоятельствах нам пришлось свидеться. Вот, птичка, и попалась ты в свою западню. Сколько веревочке ни виться…»

Юра, передвигаясь гусиным шагом, делал замеры рулеткой. Подошла «скорая», врач выпрыгнул в накинутом поверх пальто белом халате. Не вынимая рук из карманов, обошел вокруг убитой, только что не попинал.

Водитель подошел, позвал греться в машину. С любопытством заглянул в мертвое голубое лицо. «Ух, хороша девка. Кому-то дорогу перешла… Черт, ботинки совершенно промокли. Моя жлобится, все дешевку на китайском рынке берет».

МАЙКА

До пяти лет у Майки отец на ее глазах бил маму. Слушая крепкие, глухие удары по мягкому живому телу, девочка дрожала. Но не плакала, только темные глаза у нее странно увеличивались, росли, как блюдца. Отец пинками выгонял жену в прихожую, запирал комнату на ключ.

– Доча-а! – он хлопал по колену толстой распластанной ладонью. – Сюда, доча.

У парализованной от страха Майки росли глаза, росли до тех пор, пока, кажется, на лице ничего не оставалось, кроме неправдоподобно огромных черных глаз.

– Доча, убью, зараза.

Рыбкой захватывая ртом воздух, она приближалась, не отрывала глаз от красного вздувшегося родительского лица.

– Сюда! – отец хлопал рукой по колену. Майка, цепляясь за штанину, карабкалась. И тогда он вынимал из кармана какое-нибудь размякшее шоколадное яйцо в серебряной бумажке, целовал Майку, в порыве пьяной слезливой любви сдавливал ее громадными ручищами. Она сидела застывшая, судорожно вытянув шейку.

Однажды мама не вернулась из больницы. Отца посадили, а Майка попала в детский дом. И здесь она не стала бойчей, громче. Не говорила – шелестела, так что всегда ее приходилось с досадой переспрашивать по несколько раз одно и то же. Никогда ни с кем не заговаривала первая, сидела и ходила вытянувшись в струнку, как солдатик. Если ее просили о чем-нибудь, она опускала глаза и чуть слышно шептала: «Конечно».

Когда просящий отворачивался, на Майкином личике проскальзывала неприятная гримаска. Точно оцепенелое состояние, из которого ее вытащили, было ей намного интереснее очередной общественной нагрузки.

Когда девочка пошла в школу и ее перестали стричь, все вдруг увидели, как из куцых косенок на глазах вырастают, густеют волосы чудесного, смоляного с просинью, цвета. Вопреки строгим детдомовским нормам и правилам, ей их отрастили до подколенок.

Тот, кто видел Майку со спины, не верил, что эта мерцающая, как звездная ночь, со вспыхивающими, бродящими в глубине искрами масса волос принадлежит не роскошной восточной женщине, а худосочному заморышу. С ее волосами вечно возились, выдумывая прически, молоденькие воспитательницы и девочки из старших групп. Теперь на городском и областном конкурсах «Мисс Коса» детский дом неизменно занимал призовые места.

Училась Майка на серенькие троечки. После восьмого класса поступила в швейное ПТУ. Как воспитаннице детского дома, ей не нужно было сдавать экзамены, а то вряд ли бы она их выдержала.

…И однажды, возвращаясь с занятий, Майка ехала в автобусе. Она сидела на заднем сидении рядом с пожилой пассажиркой в клетчатом берете с большой пуговицей на макушке. На очередной остановке вошел парень маленького роста, миниатюрный, как девушка, с серыми, глубоко посаженными глазами. Он жадно курил и посматривал в окно.

Пассажирка с пуговицей встрепенулась и заворчала, что курят в салоне общественного транспорта только последние свиньи, которым плевать на стариков и детей, а также на людей, страдающих астмой, вот как она. Это была храбрая старуха-скандалистка, которую никто еще не проучил за привычку бесстрашно совать всюду свой нос.

Парень мельком мрачными, глубоко посажеными глазами взглянул на старуху, у которой на макушке гневно прыгала большая пуговица, и смял сигарету. Майка восторженно смотрела на парня: она чувствовала, что ее слабенькая суть не в силах противиться темному влечению к этому миниатюрному, как девушка, парню.

И еще она поняла, что они из разных миров. Она из тех, которых не замечают, а он из тех, которые не замечают. И успела подумать, что вот сейчас он выйдет, а она поедет дальше и уже никогда в жизни не встретит своего Прекрасного Принца. Это показалось ей диким, с этой минуты она не могла жить, не видя его.

И когда парень вышел и зашагал по переулку, Майка стряхнула с себя оцепенение и прыгнула следом. Запыхаясь, она бежала за ним мимо старинных, с осыпающейся штукатуркой домов, кривых неохватных, как в сказке про мальчика-с пальчика, деревьев, каких-то рядов сараев и поленниц, и вбежала следом в двухэтажный облупленный дом. Успела увидеть, как он перескакивает через три ступеньки по деревянной поющей лестнице. Она тоже вбежала наверх… Тут парень будто сквозь пол провалился.

Майка перевела дух и огляделась.

САША

…Справляли день рождения у друга Леньки. Андрей сумел вырваться только в первом часу – прижимая руки к сердцу, клянясь, лепеча нарочно пьяным голосом, что завтра идти с отчетом к заму.

Всей компании под предводительством Ленькиной жены загорелось его проводить до остановки. Хохоча, толкаясь в тесной, надушенной и прокуренной прихожей, разбирали и влезали в кожу, чернобурки, норки, мутон, обматывали шеи двухметровыми пушистыми шарфами – богатая собралась публика на Ленькиной вечеринке.

Потом скученной толпой, от которой то и дело отлеплялась мужская или женская фигура и под «ла-ла-ла» выплясывала под фонарями нечто среднее между ламбадой и русской плясовой на спящей улице, привлекая внимание редких прохожих.

В переулке каждая собака

Знает мою шаткую походку! —

Задыхаясь от смеха, нарочно привирали слова.

Его впихнули в трамвайный вагон с хохотом, с шутливыми напутствиями; нахлобучили шапку на нос, исколотили всю спину кулаками. Наконец, дверь захлопнулась, шум, веселые крики точно отрезало. Дежурная веселость сошла с него, он с облегчением передохнул. Завернулся плотнее в пальто, уткнулся в поднятый воротник – затих. Облизнул губы, сладкие от чьей-то помады.

В тускло освещенном холодном салоне было почти пусто. Только впереди сидела старушка с мальчиком, но и они скоро вышли. Чтобы нечаянно не уснуть, Андрей начал считать остановки: одиннадцатая в новом микрорайоне – его. Запутался уже на третьей.

Пригрелся, начал задремывать. Еще успел подумать сквозь дрему, не увезла бы вожатая в парк – втолкнули его по пьяни в прицепной вагон. Да нет: видела, небось, в боковое зеркальце, как пьяная компания заталкивала дубину стоеросовую. Вагонные двери, астматически шипя, исправно открывались на всех остановках.

… Проснулся, почувствовав тревогу. Чьи-то быстрые сухие пальцы двигались у его руки, у запястья. Они были очень проворные, эти пальцы, делали свое дело быстро, едва касаясь, и эти легкие вкрадчивые движения вызывали тревогу. Андрей чуть разлепил ресницы.

Перед ним на корточках сидела девушка: сосредоточенно, трудолюбиво склоненная головка, гладкие рыжие волосы, связанные низко на шее в узел – по ним, как по полированным, скользили отсветы от уличных фонарей. Закусив губу, она безуспешно пыталась расстегнуть толстый браслет его японских часов. Андрей сам мучился с ним по утрам, бранился, все собирался отнести в ремонт.

Рыжеволосая принялась помогать себе зубами – он ощутил прикосновение кончика холодного носа, теплых полураскрытых губ. Все-таки она справилась быстрее, чем Андрей ожидал. Но он и теперь не шелохнулся, даже подпустил легкое похрапывание. И девушка с рыжими волосами потеряла бдительность, молниеносно сунула часы – куда, толком не увидел. Но когда сильно, как птица, рванулась к открывающейся дверке, он железной «ментовской» рукой ухватил за локоть и сильно дернул книзу, заставляя рыжеволосую вновь присесть.

Она ахнула. И тут же гладкий лобик у нее сморщился, шнурки бровей удивленно поползли кверху. Андрей тоже, не веря себе, всматривался.

– Что, скажешь, не признала? Скажешь, не вспомнила, клофелинщица? – Он сжимал ее тонкие руки все сильнее, выкручивал их. Старая злость ожила в нем.

У девушки лицо кривилось от боли. Она, тяжело дыша, боролась, стараясь высвободить руку. И вдруг, изловчившись, острыми зубами с тугим хрустом прокусила ему кожу на тыльной стороне ладони – и в одну секунду змеей выскользнула между закрывающимися дверками.

За стеклом близко от него проплыло, удаляясь, улыбающееся насмешливое лицо: рыжеволосая делала ручкой…

МАЙКА

Она стояла в широком, как зал, коридоре с зарешеченными пыльными оконцами под самым потолком. Вправо и влево уходило множество дверей. Перед каждой лежали либо сложенные в несколько слоев половички, либо тряпичные кругляшки, либо стершиеся резиновые квадратики. Из стены тут и там торчали краны. Из-под раковин выглядывали прокисшие черные ведра. Полки с хламом вдоль стен прикрывали занавески, кое– где подмоченные и начавшие чернеть и подгнивать снизу.

Майку это слегка поразило. Прекрасный Принц мог жить в хрустальном дворце, на худой конец в квартире с лоджией на непостижимой высоте… Но не в этом же облупившемся доме с раковинами, забитыми картофельной кожурой, вываренным лавровым листом и прокисшей перловкой, с застоявшимся под потолком запахом жареного лука и рыбы…

Только у одной из дверей рядом с туалетом в самом тесном и темном углу не стояло помойного ведра, и на полках, предназначенных для хлама, теснились разнокалиберные горшочки с фиалками. Здесь в угловой квартире жила одинокая женщина, целыми днями пропадающая на работе. Выращивание фиалок были ее хобби.

Сюда не проникал солнечный луч, из кухни несло чадом, из туалета – кислятиной. А цветы стояли тугие, свежие, с толстенькими меховыми листьями. И все до одного, точно сговорились, буйно цвели, горели пронзительными синими, фиолетовыми и бордовыми огоньками. Майка не утерпела, понюхала цветы, погладила теплые листочки и присела в фиалковом укрытии на низкую батарею.

Из туалета тотчас вышла черная носатая старуха в толстом спортивном костюме, с жестяным узкогорлым кувшином в руке. Она подозрительно с ног до головы оглядела девочку.

– Ты чего здесь сидишь? Чего надо? – накинулась она. Майка догадалась пробормотать:

– Мне сказали… Я думала… Мне квартиру снять. Я думала, пускают.

– Не ходят к нам квартиры снимать, – мрачно сказала старуха. – Нет, не ходят. Одни пропащие, может.

Она ушла, оглядываясь уже не только с подозрением, но и с ненавистью. Майке пришло в голову, что если еще раз старуху вынесет нелегкая, то она уж точно поднимет шум. И тогда, наконец, оживут эти мертвые высокие двери, будут открываться, скрипеть, хлопать, начнут высовываться чьи-то головы. И она, может, увидит сероглазого парня.

Майка уже пригрелась и задремала, когда прямо напротив распахнулась дверь, оттуда вылетела высокая рыжеволосая девушка в распахнутой шубке. Она пронеслась мимо девочки, опахнув ее запахом тонких сладчайших духов. Входная дверь уверенно, громко, как за своим здесь человеком, хлопнула за нею.

Комната, из которой вылетела душистая девушка, снова отворилась. Появился Прекрасный Принц в свитере, джинсах и засаленных тапках на босую ногу, с чайником в руке. Насвистывая, он отправился в конец коридора. Майка, плохо соображая своей слабой головой, что делает, юркнула за дверь.

Комната была огромная, с высокими сводами-арками. На окнах висели седые от пыли бархатные малиновые шторы с кистями, какие показывают в фильмах про купцов. На полу стоял узкий длинный ящичек телевизора, также густо покрытый пылью.

Заслышав из коридора приближающееся посвистывание, Майка спряталась за штору. Прекрасный Принц поставил чайник с кипятком на пол – в этом месте наслаивались друг на друга желтые круги – и принялся возиться с дверью. Он приседал на корточки, привставал на цыпочки, опускал крючки и крючья снизу и сверху, накидывал цепки и цепи, поворачивал ключи в скважинах, а в довершение с грохотом вдвинул в скобу узкий железный засов. Он будто в сейф себя закрывал.

У Майки с каждым очередным скрежетом и лязгом сердечко замирало все больше и падало все ниже.

Парень постелил на диван газетку, поставил чайник, бухнулся рядом и жадно закурил. Не вставая, шваброй открыл форточку. Потом вскочил и стал яростно рыться в письменном столе, швыряя ящички. И вдруг прыжком оказался у шторы, отдернул ее, чуть не сорвав с колец. В руке у него был маленький, как игрушка, пистолет.

С каменным лицом, не вынимая изо рта сигареты, он отодвинул неживую Майку. Двигаясь зверино, прыжками, обследовал по периметру всю комнату.

– Что ты здесь делаешь, а? Та как сюда попала, а? А?

Голос у него был тонкий, визгливый. Молниеносными, непонятными для Майки движениями парень снизу вверх провел по ее бокам, полуобнимая, полуощупывая, задерживаясь на пазухах, подмышках, карманах. Вытолкнул ее на середину комнаты.

– Чего молчишь? Откуда ты меня знаешь? Кто тебя послал?

Погасил свет, чуть раздвинул шторы и, прячась за ними, выглянул во двор.

– Тебя ждут?

Майка с глазами, тонувшими в слезах, кивнула головой.

– Кто?

Она шепнула невразумительное. Пальчики, которые она не знала куда деть, наткнулись на тесемки шапочки, затеребили, начали рвать душивший горло узелок. Вязаная шапка упала. Волосы, которые она в это утро кое-как сцепила заколкой, рассыпались по плечам, спине; тяжело, скользко и прохладно покрыли его руку, которой он тряс ее за плечо. Парень отступил, чтобы на расстоянии подхватить черный звездный обвал, грозивший застелить грязный пол.

Он с изумлением разглядывал ее – в детском коротком пальтишке с якорьком на воротнике, в тусклых сапожках, заляпанных грязью. Она до сапожек была покрыта искрящимися волосами.

Он задумчиво большим пальцем водил по Майкиному запястью. Запястье было тонюсенькое, нежное, просвечивающее. Какая, должно быть, гладкая, прохладная кожица была на ее хрупкой спинке с выступающими жемчужинками позвонков и на слабых, вмиг покрывающихся пупырышками и наливающихся алой кровью плечах и бедрышках…

Он намотал волосы на руку, заставив запрокинуться ее голову. Майкины губы отдавали слабым фиалковым привкусом, были мяконькие, нежные, не оскверненные никем до него.

САША

Андрей после армии шоферил в Забайкалье пять лет без передыху, без отпусков. Мать умерла, старенькая уже была, больная. Добротный дом в уральской деревне стоял заколоченный. Теперь Андрей с валютой, зашитой в плавки, уезжал в Россию, поставив перед собой выполнение такой примерно программы-минимум. На часть заработанного и проданного от дома погудит, погуляет, уважит деревенских – это само собой. Заодно и женится на доброй деревенской девке (была одна на примете). А там приищет домик поближе к югам.

…Таежный вокзальчик был маленький, по-домашнему уютный. В высоко рубленные окошки бросало красные лучи заходящее за сосны холодное осеннее солнце. Потрескивая, горели дрова в круглой железной печурке. Пожилая уборщица-остячка мыла полы добросовестно, как в собственной избе.

Публика в зальце собралась самая разношерстная. В углу у бачка с кипятком прямо на полу расположилось эвенкийское семейство. Хотя все они были по-европейски одеты, и на старшем сыне, которого, кажется, и провожали, из– под расстегнутого пальто виднелся серый костюм– «тройка» – все равно в зале крепко припахивало шкурами.

Вытянув в проходе тощие длинные ноги, спали, раскрыв рты, четыре парня в добела выгоревших куртках, опустив лямки рюкзаков, неудобно привалившись к деревянным спинкам скамеек. Как на каждом добропорядочном вокзале, присутствовала семья военнослужащего в составе двух человек. Супруга, вся из себя блондинистая дама, то и дело подходила к кассе и, гордясь нездешним произношением, громко запрашивала билеты на фирменный скорый поезд «Россия».

На скамье под расписанием движения поездов дремала девушка в ладно пригнанных красной курточке и брюках. Белый платочек, низко надвинутый на лоб, оставлял открытым небольшой овал лица: так повязывались, спасаясь от клещей и комаров, девушки в геологоразведочных партиях. У ее ног без всякого надзора валялся новенький красный рюкзачок.

Вот она гибко, как кошечка, потянулась, сняла и вчетверо сложила отутюженный, чистый до синевы платок. Встала и сразу вдруг оказалась длиннющей и тоненькой. Покачивая бедрами, потряхивая рыжей блестящей гривкой, бойко поглядывая вокруг, она прошла к бачку с водой. Один из не спавших парней присвистнул.

Андрей тоже не отводил глаз: «Да ты, лапонька, только прикидываешься геологиней. Свежим девичьим платочком меня не проведешь. Повидал я таких на трассе, будь здоров».

Когда он со своим чемоданом подсел к ней, она мило улыбнулась, и они легко разговорились. Оказывается, им было нужно на один поезд. Она, нахмурившись, досадуя, призналась, что у нее не хватает на билет. Чуть-чуть. Это была тонкая разведка с ее стороны. Андрей не собирался выяснять, сколько именно не хватает. Рассмеялся и тут же купил билет – смешно мелочиться, когда везешь с собой тысячи. Билеты, разумеется, взял в одно купе.

На вопрос, как зовут, рыжеволосая сказала: «Саша». Он подумал, что это мальчишечье имя очень идет к ней, поджарой, длинноногой. «Нет, дорогуля, ты меня постными глазками не проведешь», – опять подумал он, когда объявили посадку и она не спеша пошла впереди, покачивая бедрами, нервно пошевеливая лопатками под тонким свитером. Куртку она изящно перекинула через руку. Андрей нес ее легонький игрушечный рюкзак и свой чемодан, набитый, будто гирями, подарками для родни.

Рослый Андрей считал себя достаточно опытным в отношениях с женским полом. Идя за девушкой с рыжими волосами, он знал наперед, что его ждет в купе, и знал, что с его стороны это не потребует особых усилий. Для таких, как эта перелетная птичка, все измеряется деньгами. Сейчас она чувствовала себя обязанной за дорогой билет. Ну само собой, ресторан в пути плюс тряпки какие-нибудь (там подберем ее размер, женская родня не обидится). Дорогие по вокзалам не промышляют.

Им повезло: кроме них, в купе никто не ехал. Дверка задвинулась, и они принужденно враз о чем-то заговорили. И сразу замолчали, точно поняли, что говорить ни к чему и не о чем.

Он взял Сашу за руку. Под ее кожей пробежало что-то вроде разряда электротока, а во взгляде, который она отвела, Андрей успел прочитать такое неподдельное отвращение, такую ненависть, что ему стало не по себе. «Показалось», – успокоил он себя.

В глазах всех женщин, которых он для начала так же брал за руку, которые они тоже, хихикая, пытались отнять с фальшивой стыдливостью, Андрей читал совсем другое. Под их кожей тоже пробегало подобие разряда – но уже от желания, чтобы поскорее соединились не только их руки…

МАЙКА

Майка до этого думала, что поцелуй – это очень красивое, легкое прикосновение полураскрытых, как лепестки, губ. Но сейчас через рот стремились вобрать ее всю до остатка. Он пил ее чистое детское дыхание, взамен принуждая вдыхать его, отдающее табаком и вином, сохранившее зловонное дыхание других женщин.

Он настигал ее испуганно ускользающий прохладный язычок – и целовал, целовал, как мог, как хотел и сколько хотел, пока она не забилась от удушья…

Когда с рычанием, хрустнув небольшим, но сильным костяком, поднялся, на кожаном диване остался лежать съеженный, скомканный, запачканный алой кровью комочек.

Не спеша подобрал он спутанные на голенькой спинке, не умещающиеся в его руке волосы и тщательно отер во всех складках, осушил ими свой пах. Майка только глубже втиснула голову, когда он бросил ей на спину липкий клубок. Теперь в ней не оставалось ничего, не принадлежащего ему.

– Уже поздно. Тебе пора.

Не отрываясь от спасительной поверхности дивана, Майка шепнула: «Мне некуда идти».

В эту ночь он не дал ей сомкнуть глаз и ужасно измучил ее. Всеми известными и тут же изобретаемыми способами продуманно, не спеша, безжалостно выворачивая, выламывая маленькое гуттаперчевое тело, он постарался впрок, надолго извлечь из безответной девчонки все, что подсказала ему фантазия.

К утру от Майки ничего не осталось. Ничего собственного от нее, опустошенной, выскобленной досуха, до донышка, не осталось. Она была шелухой, апельсиновой долькой, которую высосали, разжевали и безжалостно выплюнули. Не было частички тела, которую он не сумел бы сегодняшней ночью сделать своей. И вместе с каждой частичкой тела отмирала, усыхала Майкина душа. Она стала слугой, рабой этого первого в ее жизни мужчины. Она вся, до мизинчика, растворилась в нем.

Утром ей было приказано поджарить картошки с мясом: он устал, как скотина, и чертовски хотел жрать. Сам остался лежать на диване, укрывшись до пояса одеялом. Курил и смотрел, как Майка, согнувшись старушонкой, циркулем передвигая онемевшие, в синяках, ноги, тащит ведро с крупной картошкой, чистит, режет соломкой и вываливает в скворчащий плавящийся шпик, переложенный кусками мяса.

– Слушай-ка, – недовольно, точно сейчас только заметив, крикнул он, – когда ты успела натянуть платье? Сними!

Майка отложила нож, послушно расстегнула и стащила казенное платье, оставшись в узкой жесткой сорочке.

– К черту сорочку! – крикнул он. – Все снимай, слышишь? Все к черту!

Она сняла сорочку. Помедлив, взялась за трусики… оглянулась на него. «Все», – подтвердил он. Она ровной стопкой сложила одежду на пол и продолжала стоять у плитки голая, дрожа от холода. Все же за завтраком он сжалился над ней и разрешил надеть платье. И даже сказал поощрительно с набитым ртом:

– Готовить умеешь. Ничего.

Бледная, с синяками под глазами, она робко просияла. Пожалуй, самое жестокое, что он сделал после всего: когда, уже одетый, увидел, что Майка недвижно сидит на диване. Он взорвался, заорал:

– Какого черта сидишь? Мне пора идти, ясно? Думаешь, я тебя здесь оставлю? Черта с два, – и он совал ей в руки скомканную кофточку, пальтишко. Тут Майка, не осмеливаясь поднять глаз, медленно опустилась на колени.

Она прижималась лбом к его ботинкам и, целуя их черными вспухшими губами, тихо умоляла своего возлюбленного, господина и мучителя своего, чтоб он сжалился над ней и позволил остаться угождать ему дальше. Она будет жарить ему на ужин мясо, варить по утрам кофе. Он будет доволен, вот увидит. Она не может жить без него.

Но он не собирался слушать бредни, всовывал бессильно уроненные руки в рукава пальто, выталкивал вон ее, слабо упирающуюся.

Майка села в автобус, поехала куда-то, потом вернулась с полдороги. Она не представляла, куда и зачем ей надо ехать. И вечером снова сидела на батарее под фиалками. И снова примерно в то же время увидела высокую рыжеволосую красавицу, выходившую из его двери. Она стремительно пронеслась мимо Майки, едва не опрокинув полами шубки горшки с цветами и не заметив этого. Спустя минуту парень вышел с чайником. И остолбенел, увидев Майку. Он считал, что распрощался с этой слабоумной раз и навсегда.

Но острое воспоминание о тесном, узеньком, бескостном и бессловесном теле заставили его принять решение, в результате которого Майка снова оказалась на кожаном диване, жестком и холодном, как операционный стол. Рано утром он вновь безжалостно выставил ее за дверь, пригрозив, чтобы ноги ее здесь больше не было. К вечеру Майка вернулась.

САША

Они выпили коньяку (чемодан стал чуть-чуть легче). И, так и не успев дотронуться до Сашиной белой шеи, хотя бы погладить гладкие рыжие волосы, Андрей повалился на полку и уснул мертвым сном. Если бы он был способен видеть, то стал бы свидетелем следующего.

Минуту Саша сидела неподвижно, не отрываясь смотрела на него. Громко позвала по имени и потрясла за плечо. Он ответил здоровенным густым храпом. Выглянув в коридорчик – убедившись, что пуст, заперлась на ключ и выдвинула «секретку».

Для начала она быстро перецепила золотые часы (уже очень ему хотелось поразить родню) с его большой руки на свою маленькую – их пришлось задвинуть почти на плечо, чтобы не болтались. Широкое кольцо вросло в палец и не снималось. Она поискала глазами вокруг. Догадавшись, выдернула у себя несколько волосинок и, обмотав вокруг сустава, осторожненько сняла.

Спящий замычал, она отпрянула и минуту сидела, рассматривая его лицо. Уже остерегаясь, обследовала подкладку пиджака, карманы. И быстро нашла то, что искала: в потайных кармашках тугих плавок плотные розовые и зеленые пачечки, аккуратно, любовно уложенные и зашитые женской рукой.

Чемодан Саша не без труда извлекла из багажного ящика (она предусмотрительно устроила так, чтоб он повалился на ее полку). В одну руку взяла чемодан, через другую перекинула его отороченную мехом ламы новенькую «аляску» – и вновь выглянула в коридор. Вагон спал.

Она хорошо знала этот перегон, сейчас ожидалась двухминутная стоянка. Быстро, насколько это можно было, цепляясь за стенки тяжелым чемоданом, прошла в противоположный от комнатки проводников тамбур. Открыла дверь, подставила лицо тугому ночному прекрасному ветру. Когда поезд остановился, Саша спрыгнула и зашагала, перегнувшись от тяжести, к белевшей в темноте дощатой станционной уборной.

Там она сделала свои маленькие дела, поеживаясь от холода, прислушиваясь с затаенным дыханием к тишине. Поезд бережно, не потревожив сон пассажиров, тронулся, набрал скорость и ушел. Она вышла и спросила у какого-то старика с фонарем, можно ли найти попутный транспорт до райцентра. Через пять минут, облокотясь о чемодан, Саша тряслась в набитой колючим и пахучим сеном телеге, болтала ногами, пила из банки ледяное молоко и слушала стариковскую воркотню.

А Андрей проснулся ближе к полудню, за многие сотни километров от той станции, где сошла рыжеволосая девушка. В купе сидели новые попутчики. Они помалкивали, боязливо посматривали на его разинутый, оглушительно храпящий рот, на раскинувшееся во всю длину полки огромное плотное белое тело в полуспущенных плавках. Он вдруг зашевелился, кашлянул и сразу сел.

– А Саша где? – спросил он слабым голосом и сам удивился его слабости. Чертовски разламывалась голова. Так как на него смотрели с недоумением, он пояснил морщась:

– Ну, девушка, которая ехала со мной.

– Не было никакой девушки, – сказали ему, с пониманием усмехнулись и отвернулись.

Он тоже начинал кое-что понимать. Попросил пассажиров встать, поднял полку над багажным ящиком. «Ага. Та-ак». Сел и минуту соображал. Потом быстро, насколько позволяло его состояние, ушел в туалет, проверил плавки, хотя без того было ясно: нечего там проверять. «Гадина, гадина», – повторял он и всхлипывал, плакал в тамбуре. Попадись ему сейчас эта рыжая тварь, шлюшка, клофелинщица вокзальная – убил бы не раздумывая.

Вернулся в купе, сел и сидел так, подперев голову, час, второй.

Позже Андрей спросил проводницу о девушке. «Это красивенькая такая, рыженькая?» – простодушно спросила та. Он вспомнил, что так и не успел не только переспать с ней, но хотя бы обнять, хотя бы поцеловать в резко очерченные, надменные губки – и застонал от двойного чувства обиды.

Самому себе не хотелось признаться, что несмотря на всю отвратительность происшедшего, девушка с рыжими волосами была желанна, как никакая другая до нее, продолжала нравиться ему, нравиться, черт побери! Сначала бы взял, ах, как бы он взял ее! А потом бы придуш… Отдубасил, чтоб мало не показалось.

«Я ж не трехглазая, верно? – ворчливо оправдывалась проводница. – Работаю без сменщицы, за всем не уследишь».

Нет, она не заметила, на какой станции сошла девушка с чемоданом. Только утром обнаружила дверь запасного тамбура открытой. Она очень рада была, что Андрей категорически отказался сообщать в линейную милицию. Не хватало еще, чтобы менты, с трудом сохраняя серьезные мины, подбрасывали ему игривые вопросики.

С грехом пополам наскреб двести рублей, продав кому-то из соседнего купе кожаный пиджак, вчера закинутый им, на его счастье, далеко на верхнюю багажную полку. Проводница дала телогрейку, прожженную, с торчащей из дыр рыжей ватой – похоже, с плеча какого-то зэка.

На следующей станции Андрей сошел, сел в первый поезд, следующий на восток, и поехал обратно – на безмерную радость женщине, которая так любовно и умело зашивала ему деньги в трусы.

МАЙКА

На этот раз старуха в лыжных куртке и штанах выгнала-таки Майку. И она слонялась до темноты вблизи старого дома. Когда заморосил дождь с крупой, укрылась у поленницы. Вечером он явился не один, а с рыжеволосой девушкой. Она пробыла у него до утра, и до утра Майка дрожала у поленницы.

Парня она увидела под вечер следующего дня. Тот быстро шагал к гаражам, натягивая на ходу перчатки. Майка в десятке метров бежала за ним, пока он случайно не оглянулся. Ее вид ужаснул даже его. Ее почерневшие щеки втянуло от голода; она дрожала и подобострастно заглядывала в его глаза.

Он страшно выругался. Грубо крикнул, встряхивая ее:

– Ты сумасшедшая, что ли? А ну отваливай живо. Не нужна ты мне, не нуж-на!

Развернул ее, с силой пнул и заторопился дальше. Майка пробежала немного, как собачонок, потом развернулась и побрела в никуда. Никуда вновь оказалось поленницей, за которой, уткнувшись в рукав, она зарыдала.

На этот раз парень появился в пять часов утра. Подморозило, застывшая земля звонко постукивала под его каблуками, похрустывал ледок в лужицах. Он выиграл, у него было на редкость замечательное настроение. Он шел быстро, насвистывая, предвкушая, как сейчас разденется в тепле, разбавит горячий чай коньяком…

Скрюченная фигурка лежала ничком у поленницы, он внес ее в комнату на руках. Когда Майка очнулась и повела взглядом, увидела, что находится на знакомом диване. Под ее головой лежит его свернутое пальто, а рядом стоит стакан с дымящимся чаем и кусок хлеба, а сам он ходит по комнате взад и вперед и торопливо курит. Майка слабо улыбнулась. Она была счастлива. Обеими руками схватила стакан и жадно выпила чай, съела хлеб.

– Может, придушить ее? – спросил она сам себя. – Сколько тебе лет, эй?

– Пятнадцать.

– Ты вправду чокнутая или притворяешься?

Майка блаженно улыбалась, глядя на него. Она находилась рядом с ним, он не гнал ее – что еще?… Утром парень ушел, запер ее на ключ, пригрозив на прощание:

– Попробуй только шарить в столе. Руки отрублю.

К его приходу Майка выскоблила замызганную плитку, подмела пол, выгребла из углов заплесневелые окурки. В котле нашла немного несвежей воды, вымыла посуду, полы и даже прокипятила его пятнистые простыни. Вечером он принес пакет кофейных зерен, кое-какие продукты, и Майка зажарила мясо, сварила кофе.

У парня до того в голове не было заиметь прислужку по дому и в постели. Хотя почему бы такую маленькую жену-рабу не подержать возле себя, пока не надоест? Красота, богатство, ум – не подходящие для жены черты. Жене подходили качества, которыми обладала полусирота Майка. Она его устраивала в постели, была предана, ничего не смыслила в его делах и не осмеливалась пикнуть слово против. Таких маленьких гражданских жен он мог бы содержать десяток.

Парень съездил в общежитие за Майкиной сумкой, забрал из училища ее документы. Прикупил кое-какое барахло, приодел, чтобы она не выглядела полунищенкой – все-таки к этому теперь обязывало ее теперешнее положение жены, пусть и временной. К нему ведь заходили друзья и не могли не видеть ее.

САША

В седьмом классе Саша оставила дома записку: «В моей смерти прошу никого не винить» – и уехала кататься на электричках. Ее сняли за две тысячи километров и со страшным скандалом водворили к обезумевшей матери. Поставили на учет в детской комнате милиции, расспросили учителей («Девочка способная, развита, начитана, даже слишком, фантазия брызжет через край»), обследовали у психиатра («Нормальней не бывает!»)

Но дело было сделано: она, что называется, хлебнула хмельного воздуха свободы. Продолжать после этого жить «как все»? Еще чего!

У Саши появился идеал: тощая водянистая красавица из американского боевика, любовница главаря банды. Она держит сигарету в худых, унизанных спадающими кольцами с бриллиантами пальцах с острыми длинными ногтями. В ушах качаются, поблескивают бриллианты величиной с яйцо. Прищуренные льдистые глаза загадочно и жутко мерцают сквозь синий табачный дым. Глядя на нее, трепещут матерые бандиты…

Саше же с негодованием приходилось убеждаться, что в этой жизни, в этом городишке ее окружают сплошь дремучие мещане, совки: работа, дом, пеленки, огород… Господи, как она все это не переваривала!

Однако пришла пора подумать о дальнейшей Сашиной жизни. Обе стороны: и Саша, и болезненная немолодая мать в паре с классной руководительницей – пошли на компромисс. Саша милостиво дала себя уговорить поступить в училище на штукатура-маляра. Это при условии, что учиться она будет в областном центре за триста километров отсюда.

Сами понимаете, дней, в которые Саша прогуливала занятия, было куда больше, чем дней, в которые она занятия посещала. Ее прорабатывали громадное количество раз – не помогало. В конце концов, на нее плюнули до первого серьезного привода в милицию, а она плюнула и на штукатуров, и на маляров.

Ее проворную щуплую фигурку можно было видеть шныряющей в самых злачных местах: в садике у центрального рынка, на вокзале, в аэропорту, у гостиниц и ресторанов. Задирая голову, Саша с завистью глазела на наглухо зашторенные окна, за которыми играла волшебная музыка. Она лихорадочно наслаждалась своей нищей маленькой свободой и больше всего на свете боялась, что училищное начальство вызовет ее мать.

Как всякого человека, у которого пусто в кармане, у которого нет крыши над головой (Сашу выставили из общежития), ее, как песчинку к магниту, мощно и неизбежно влекло к таким же неопределенным личностям, как она сама.

Однажды весной Саша, засунув худющие красные, как у гусенка, лапки-руки в карманы куртки на рыбьем меху, дефилировала у вокзала. На нее уже западало несколько юнцов, приглашая прокатиться в папиных иномарках, но не отдавать же свою девственность этим соплякам, которые небось и деньги на мороженое клянчили у своих пап? Несколько раз мимо Саши проходил долговязый милиционер и каждый раз собирался окликнуть ее, но каждый раз по какой-то причине раздумывал.

Чтобы не искушать судьбу, Саша юркнула в теплый вонючий туалет. Здесь гудели под потолком люминесцентные лампы, с шумом низвергались в унитазах хлорные воды. Саша, как кошка, задрала ногу на раковину и с усердием принялась драить под струей воды сапожок – надо же заняться делом, пока на площади шпионит долговязый мент.

У окна курили две бабищи с опухшими лицами. Одна пыталась удержать в толстых трясущихся пальцах пудреницу с зеркальцем, неловко пудрилась черной от грязи ваткой, похлопывала, массируя, по трясущейся, как студень, щеке. Она озабоченно бормотала: «Чо-то я нынче плохо выгляжу, а, Свет?» «Свет», чернея подбитым глазом, курила и успокаивала подругу: «Да ты чо, Вер, наоборот, хорошенькая такая сегодня».

Вошедшая уборщица завизжала на Сашу. Саша, фыркая над увиденной сценкой, выбежала вон.

Она не в последний раз виделась с этими бабами, Светкой и Веркой, которые в душе оказались очень даже нежными и трепетными существами, вопреки их скверным грубым физиономиям.

Просто однажды наступила горькая пора, когда Саша несколько дней маковой росинки во рту не держала и лишилась последнего временного жилища. И они ее приютили, кормили некоторое время «за так», потом резонно стали требовать от Саши платы за их доброту.

Они научили Сашу штучкам, о которых не имеет представления женщина с богатейшим любовным прошлым и самой раскованной фантазией. Они не жалели денег на косметику и яркую, броскую одежду для нее.

«А чо, соплей женщина ходить должна?! Красься, Сашуха!» И Саша малевалась – надо бы сильней, да некуда, и щеголяла по городу среди бела дня в блестящей чешуйчатой кофте декольте до сосков, в кожаной юбке до пупа, в черных сетчатых чулках, с вздыбленными от начеса синими волосами.

МАЙКА

Через неделю он сказал:

– Мой друг – ты видела его – хочет скоротать с тобой ночку. Вот адрес. Сегодня вечером он за тобой заедет.

Майка лежала, свернувшись клубочком на диване, читала найденную на антресолях старую книгу. Она не могла знать, что на нее заключено пари. Друг действительно когда-то видел Майку и многозначительно сказал, что такие бестелесные и бессловесные брюнеточки восточного типа нравятся ему.

Он же лениво сказал, что если даже пинками выгонит Майку, она прошляется всю ночь под фонарями, сдохнет на морозе под забором, но на такое дело не пойдет.

– Я не пойду. – Майка пришла в отчаяние, видя, что он не шутит.

– Пойдешь, – спокойно, как о давно решенном деле, сказал он. – Еще как пойдешь. Бегом побежишь. Я так хочу.

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

– Пойдешь. Пойдешь. Пойдешь. Пойдешь! – завопил он. Слишком легко ему доставался выигрыш. Он кричал, что у него нет денег, нету, кончились, он выворачивал и тряс карманы. А ему позарез, вот как нужно. Майке ведь за это отвалят кругленькую сумму, господи, было бы за что, кожа да кости, что она, совсем идиотка, что ли?! Он срывал с вешалки и швырял в нее ее пальто, шапку.

– Я устроюсь на работу, завтра же. Я заработаю, – Майка бросилась к выходу, готовая с вечера занять очередь на бирже. Он перехватил ее у двери:

– Если ты не поедешь с ним, я тебя выгоню. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю.

…Она вернулась под утро оцепенелая, как неживая. Он указал ей на приготовленную сумку.

– Уходи. На кой черт ты мне теперь нужна? Убирайся. И не вздумай прятаться за поленницей – удавлю.

САША

Все выглядело вполне благопристойно.

Ближе к вечеру она отправлялась в парк, садилась с журнальчиком на «свою» скамейку. Через некоторое время подваливал «карась», а то и «сомик» – в зависимости от щедрости и толщины кошелька: заготовленный Веркой и Светкой клиент. Елейным голоском спрашивал разрешения присесть. У Саши дрожали от смеха уголки крашеных губ, и кавалер веселел тоже. Начинался игривый диалог, заканчивающийся минуты через три неизменным результатом.

– Девушка, а девушка!

– Что, юноша? – Ответ, по ее мнению, достаточно остроумный, особенно если спрашивающему было за пятьдесят.

– Откуда у вас, девушка, простите, такие… ножки?

– Купила, – скромно признавалась Саша.

– Да что вы говорите?! – страшно изумлялся сосед. – И почем, если не секрет?

Саша, понижая голос, осторожно говорила:

– Ерунда, полторы тысячи штучка.

– Ага, – глядя на длинные, эффектно закинутые одна за другую Сашины ноги, соображал клиент. – Значит, пара этих ослепительных, вкусных, сахарных ножек стоит три тысячи… На ночь?

– На час, – обижалась Саша. – За ночь шесть берем…

– Дороговато, но знаете, кажется, мы с вами договоримся и т. д.

По возвращении Саша скидывала колготы, мятую, провонявшую кислым козлиным духом кофту, лифчик, трусики – ах, скорее вон эту грязную одежду, которая липнет, пачкает, душит, душит тело – и, голая, неслась за занавеску к рукомойнику мыться с головы до ног. Выползти бы, как змее, из собственной кожи, как Царевне-лягушке, сжечь ее. А самой скорее – в прохладное свежее белое платье, непременно белое как снег!

Бренча соском умывальника, фыркая, рассказывала подружкам о подробностях последней ночи, не прорезалось ли чего новенького в репертуаре. Те в ответ ржали из-за деревянной перегородки прокуренными голосами, хлопая картами по столешнице. Под конец сочувствовали: «Козлы они все, Сашок, падлы без стыда и совести. Плюй на них на всех. Ты в мильон раз лучше. Дай мы тебя поцелуем».

Себя они считали вышедшими на заслуженный отдых. Потихоньку Саша пристрастилась курить и пить вместе с подружками. Дошло до того, что однажды какая-то сволочь дала ей сорок лет вместо ее семнадцати.

Как-то она очнулась оттого, что ее не слишком вежливо трясли за плечо, так что уроненная на грудь голова тряпкой моталась из стороны в сторону. Она с усилием подняла мутные, осовелые глаза – и увидела, что сидит в автобусе, а рядом стоят водитель, милиционер, еще какие-то люди в повязках на руках. Услышала, как над ее головой раздельно произнесли:

– Ее бы керосином облить и поджечь. Как крысу. Такие СПИД и разносят.

Саша зажмурилась и съежила узенькие плечи. Ниже этого катиться было некуда.

Ниже этого катиться было некуда, если бы, по счастливому стечению обстоятельств, в число Светко-Веркиных клиентов, приготовленных для Сашки-мочалки, чья котировка в последнее время резко пошла на убыль, не попал местный авторитет Виктор Хотиненко, прозванный в блатном мире «Юсуфом», хотя никакого отношения к Средней Азии не имел, и внешность имел самую европейскую.

Он велел отпарить и отмыть Сашу, волосы из серо-буро-малиновых перекрасить в натуральный рыжий цвет. Пригрозил страшно, непонятно: «Увижу хоть раз пьяную – наизнанку выверну и высушу». Купил для нее квартирку в центре города, приодел, записал на курсы английского и секретарей-референтов.

Теперь Саша в строгом, еще более удлинявшем ее фигуру костюме, с гладкой – насколько можно было пригладить огненную гривку – прической, без грамма косметики, с постно опущенными глазками – безотлучно сопровождала Юсуфа в его бизнес-встречах и поездках, всюду притягивая мужские восхищенные взоры.

Впрочем, иногда Сашу «заносило»: могла взять билет на поезд дальнего следования и исчезнуть на неделю-другую. Выхоленная, разодетая, она могла украсть в магазине самообслуживания дешевую вещицу просто потому, что эта вещь плохо лежит. Или в паричке и темных очках с радостным писком встречалась-обнималась у гостиницы с бывшими товарками.

После этого некоторое время Юсуф ездил на деловые встречи без очаровательного длинноногого сопровождения. Избитая до полусмерти, не однажды резанная ножом, Саша отлеживалась в гнездышке, зализывала язычком раны и синяки.

В последний месяц машину Юсуфа расстреляли в центре города, и он скрывался в районе, именуемом в городе «Гарлемом», выбрав для проживания самый старый и грязный, предназначенный под снос дом.

ВСЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

В последнее Саша время всем своим видом напоминала птицу, опустившуюся бочком на краешек ветки: с вытянутой шеей, с беспокойно поворачивающейся головкой; всю подавшуюся вперед и вверх, готовую каждую минуту взлететь, оставив пустую ветку долго качаться после себя.

Вот и сейчас она стремительно шла к дому, в мыслях очень далекая от этого дома, от живущего в этом доме человека, далекая и от этой улицы, и от этого города.

У поленницы она едва с размаху не упала, споткнувшись обо что-то мягкое, подумала – собачонок. Это живое и мягкое зашевелилось и застонало. Через минуту Саша почти тащила Майку на себе, приговаривая:

– Переставляем ноги потихонечку, вот та-ак. Господи, да ведь ты еще совсем ребенок. Кто же так с тобой? Постой, постой. Это про тебя говорили? Ты у Юсуфа жила в последнее время? Да у тебя щека совершенно обмороженная, черная. Зверь, вот зверь. В землю бы живьем его закопала. Не падаем, идем. Держись за меня. Тут у меня в переулке, близко, машина… Сейчас приедем и сразу в ванну, чаёчку горяченького с малиной заварим, компрессик… Бедная моя, бедная. Будешь жить у меня, зайчонок, слышишь? Ничего не бойся. Он нас не найдет. Я тебя ему не отдам.

Для жилья сняли частный бревенчатый дом. Долго пробирались, ища его, среди увязших в сугробах черных изб. Падал тихий снежок, взлаивали собаки, каркала ворона на заборе. Не верилось, что они находятся в центре миллионного города.

…Дров не жалели, печь топили жарко, ходили обе розовые, влажные, в расстегнутых ситцевых сарафанчиках. Спали в чем мама родила, откинув от жары одеяло.

– Ты только верь мне и во всем меня слушайся. Будешь меня слушаться, зайчонок?

Майка, улыбаясь и потягиваясь, кивала.

– Ах, как же я тебя люблю. Тебе этого твоей маленькой головкой не понять, как я тебя люблю. Как сестра сестру. Как мама свою дочечку… Смотри, – Саша сбегала в чулан, вынесла и показала банку из-под кофе. Ласково убрала слабо сопротивляющиеся Майкины руки. И, как огородница, бережно, с величайшей осторожностью сеющая редкого сорта семена, низко над Майкой повела в наклон банку, равномерно потряхивая.

На детские плосковатые, втянутые грудь и живот, на ноги посыпались, тихо звякая, мутные камешки, похожие на монпансье. К некоторым пристали черные кофейные песчинки. Некоторые задерживались на покрывшемся гусиной кожице теле, некоторые скатывались на покрывало.

– Какая у тебя прозрачная кожа. Страшно прикоснуться: вдруг не выдержишь, хрустнешь, осыплешься осколками. Можно только целовать. Тело-стеклышко. Стеклышко в стеклышках! Отберем самые красивые и сошьем из них тебе шапочку. Знаешь, как у Офелии: на распущенных волосах тонкий чепчик из алмазной сеточки. На тебе будет – чудо! А вот этот камешек оставим там, куда он закатился. Сделаем пирсинг, – Саша пальчиком поддела серый камешек, застрявший в пупке. – Боишься щекотки? Не буду, не буду.

Майка вывернулась, вскочила на четвереньки. Аккуратно, до последнего, собрала пахнущие кофе камешки, протянула Саше.

«Очень скоро мы с тобой сядем в большой белый самолет. Белый, как снег. И он взлетит к синему-синему небу – такого никогда не видела снизу. И этого, – она показала сонной Майке банку, – у нас с тобой уже не будет. Зато у нас будет маленький домик и собственный крошечный пляжик у океана. Представляешь – Мировой океан! Самое древнее из всего, что на Земле. И мы с тобой будем в этом Океане барахтаться, нырять, лежать на волне… Оставьте нас все, не трогайте, ведь и мы никому не мешаем.

И никаких этих вездесущих тупых, вонючих волосатых существ рядом. Ты просила сказку на ночь – вот слушай. Когда-то на чистенькой свежей, зеленой, омытой теплыми ливнями Земле в зелени и цветах жили женщины, одни только женщины. Может, у них даже были большие крылья, не знаю, – засыпающим голосом бормотала Саша. – А потом для продолжения рода Космический Разум забросил мужчин с другой планеты. Эта планета вонючая, грязная и в жестких проволочных волосах, как кактус. А может, женщины были с другой планеты, я точно не знаю. Спи… Завтра у меня жутко насыщенный день. Встречи, от которых все зависит. Паспорта, билеты…»

ЭПИЛОГ

В морозном ночном воздухе как выстрелы доносились-приближались звуки шагов. Если можно определять настроение по шагам, то настроение человека, уверенно печатающего их по обледенелой тропинке, было злобно-веселым.

Майка в своем поленничном укрытии, прислушиваясь, напрасно пыталась заложить за уши мешающие волосы. Застонав, она посмотрела на пальцы: удостовериться, что они есть, настолько она не чувствовала их от холода.

– А, это ты. Живучая. Давили тебя, не удавили. – Юсуф стоял над Майкой в голубом свете фонаря, снега и луны, расставив ноги в остроносых ботинках.

– Ты обещал… Я сделала все, как ты мне велел, – Майкины слова получались невнятными из-за непослушных губ, как будто мычала глухонемая. – Где Саша живет… Когда и куда ходит… Ты сказал, возьмешь меня к себе.

– Пшла вон. У рыжей ничего не нашли. Дом пуст. И тайник пуст. Толку от тебя. Тебя следовало придушить в самом начале. Радуйся, что чокнутая, пожалели.

– Ты обещал… Я не буду тебе мешать. Буду мыть пол. Вечером жарить мясо. Утром варить кофе, – она тянула к нему в обмороженных руках кофейную банку.

От сильного пинка банка вылетела и ударилась о поленницу. Сбитые с дров обледенелые, засахаренные кусочки снега осыпались с тихим стуком, шорохом и звоном. Слабо запахло кофе.

…Через некоторое время место действия у поленницы опустело. О недавней сцене напоминала только маленькая вытаявшая выемка в снегу, где еще долго стояла на коленях Майка, раскачиваясь, прижимая к губам перешибленную башмаком руку. Алмазной крошкой переливался под фонарем снег. Валялась смятая от удара банка с высыпавшейся кучкой мелких, похожих на монпансье камней.

Часть камешков быстро перемешалась под ногами с бетонной крошкой и щебнем. Несколько штучек насобирала и принесла в дом внучка старухи-татарки, и под ее оглушительный рев выброшены в помойное ведро с руганью: «Несешь в дом всякие какашки!»

А маленькую кучку аккуратно, сняв перчатки, сгребла одинокая женщина из угловой квартиры. Она разводила разнообразные фиалки и, возвращаясь с работы, как раз несла из магазина новый керамический горшочек. И тут же на улице на четверть наполнила его камешками – отличный дренаж для почвы под ее фиалки, вместо керамзита.

Дом сносить, конечно, раздумали. И по сей день горшок с фиалками стоит на окне старого дома.

ЯСНОВИДЯЩАЯ&Трофим

…– Вода, она очень памятлива, порой – злопамятна. Ни в коем случае нельзя в воду сплёвывать – даже когда моетесь, и вода в рот попадает. Ванна – сосуд для омовения, почти ритуальный. Вы ей доверяете себя беззащитных, босых и нагих. Нельзя её осквернять.

Сейчас пошла мода: в ванной купаете собак – а это поганое животное – моете им грязные лапы после улицы. Или, чтобы просторнее стало, чтобы было куда стиральную машину встроить, снимаете раковину. И зубы чистите и плюёте, и сапоги моете – всё над ванной. Потом в ней сами моетесь и удивляетесь, почему испытываете слабость, болеете…

Клиентка ахала, поддакивала: всё так, всё правда насчёт ванны. В прихожей сунула денежку. Ангелина равнодушно, не глядя – глядеть нечего, мелочь – сунула в карман линялого халата. Вернулась на диван к телевизору.

Население делится на две категории. На лузеров – тех, кто сутками пялится в ящик. И на тех, у кого жизнь удалась: кто сам залез в ящик и из него жёстко окучивает мозги лузеров.

Грязноватая, опустившаяся, разжиревшая, некогда знаменитая на всю страну, Ясновидящая Ангелина – уже лет двадцать как вышла в тираж, выдавлена с рынка экстрасенсорных услуг. Кормилась оказиями, мелочёвкой с дур вроде ушедшей клиентки.

О былом очаровании Ангелины свидетельствовал глянцевый, в натуральный рост, плакат на стене: гибкая, соблазнительно прогнувшаяся под тяжестью буйно путаной гривы, в атласном чёрном халате с драконами – в то время им можно было трижды обернуть тонюсенькую ведьминскую, змеиную фигурку. Во лбу, между бархатными бровями сиял третий глаз: пирсинг с драгоценным ярко-синим камнем.

Эх, было время! Клиенты не помещались в прихожей. Очередь, к негодованию жильцов, выплёскивалась на лестницу, во двор. Машины, за неимением мест на стоянках, парковались на газонах: автовладельцы хлынули после того, как Ангелина обнаружила навороченную машину, угнанную у одного нового русского.

Он, сопя, топтался за спиной гадалки, пока она зажигала между двух зеркал толстую сиреневую благовонную свечу. Всматривалась в плывущие в зеркалах огоньки… Вот проявился двор… Угол дома… Неподалёку вывеска магазина, по которой без труда узнала район города… И – крупно – разбитая фара машины.

Забавно: хозяина больше поразил не сам факт обнаружения машины, а вот эта мелочь, деталь: фара и вправду оказалась разбитой…

Занималась Ангелина присухой, отворотами, мирила супругов, разбирала семейные конфликты.

Заплаканная жена привела мужа: сходит с ума на почве ревности. Обещает её зарезать, а сам с маленькой дочкой – выброситься с балкона. Ангелина, как их увидела, сразу сказала, что его жена невинна перед ним и страдает не меньше его. Хотя… Всё же смущало присутствие между ними незримого третьего, какой-то расплывчатой мужской тени. Муж орал:

– Ага, есть-таки мужик?!

После приходил просил прощения. Выяснилось: жена приводила маленькую дочку к себе на работу. Пока её не было, сотрудник от большого ума развлекал малышку:

– Ты меня узнаёшь? Ведь я твой папа.

– Нет, – оторопела кроха, – мой папа дома.

– Да нет, тот папа не настоящий, а я вот он и есть твой настоящий папа, – резвился сотрудник.

Девочка и расскажи отцу, что у мамы на работе образовался новый папа… Вот кто оказался мужской тенью.

После того случая Ангелину погребла лавина супружеских звонков.

Это нынче корреспонденты воротили носы, а тогда бились за право взять интервью.

«Перед нами предстала красавица, какой и полагается быть молодой ведунье, – писала «Вечорка». – Она не нажила на людских несчастьях палат каменных. Встретила нас в крошечной кухоньке типовой пятиэтажки. Почему встречи назначает не раньше десяти часов вечера? Потому что, в отличие от нас, отдохнувших к утру и утомляющихся к вечеру, она с наступлением сумерек – с каждым часом всё более сгущающейся тьмы – оживает, свежеет, хорошеет, глаза приобретают жутковатый кошачий блеск. К двенадцати ночи ворожея испытывает прилив сил, почти восторг. Не ходит по квартире – летает, маленькая ножка едва касается пола.

С некоторыми людьми ей необыкновенно легко и ясно работается. С другими, бывает, после их ухода наваливаются тяжесть и опустошение. В основном, это те, которые не верят ей безоговорочно, безоглядно, чего от клиента требует ворожба (девяносто процентов энергии уходит, чтобы пробить плотный экран скептицизма). Кто-то приходит из праздного любопытства: «Уж я-то разоблачу твои ведьминские штучки…» Таких Ясновидящая сразу разворачивает на пороге: «Извините, ничем помочь не смогу».

Общаясь с клиентами, она (это происходит помимо её воли) как бы проецирует их органы на свои. Чуть что не так, её собственные сердце, почки, селезёнка, мозг или печень начинают пульсировать, отчаянно «кричать», сигнализировать о неполадках в чужом организме.

Разговаривая как-то с цветущей – кровь с молоком – красивой дамой, она почувствовала тупую боль в желудке – не сильную, но упорную, серьёзную. Красивая дама расхохоталась ей в лицо, стала со скандалом требовать деньги за сеанс назад: «Вы отъявленная шарлатанка! Да я только с томографа: чистенькая как яичко!» Через полгода это была исхудавшая, измождённая женщина: кожа да кости.

– Бывает, – признаётся наша героиня, – люди сами притягивают к себе серьезные несчастья. Есть семьи, целые проклятые поколения, которые преследуют несчастные случаи, смерти, тяжёлые болезни…

– Как у Шекспира, – глубокомысленно кивал корреспондент. – «Несчастья начались. Готовьтесь к новым…»

– У нас говорят: пришла беда, отворяй ворота… – поправляла Ангелина. – Несколько раз на мои сеансы приходила женщина, умоляла помочь. Интеллигентная семья: она, муж-кандидат наук, сын, две дочери – все с высшим образованием.

И вдруг муж, который за жизнь мухи не обидел, ссорится за столом с сыном, берёт в руки нож и убивает его! Из колонии ему не суждено было вернуться: заболел туберкулезом и умер. От дочери уходит муж, ссылаясь на её бесплодие. Дочь усыновляет ребёнка из детдома, даёт ему свою фамилию – мальчик, не дожив до совершеннолетия, погибает под колесами автомобиля. У другой дочери тоже женские проблемы. Будто кто-то неведомый решил: «Стоп. Этому роду суждено прекратиться».

Всё время, пока клиентка плакала, передо мной кружилась тень лежащей на койке высохшей старушки… Выстуженная, буквально промороженная комната. Ветер покачивал открытой оконной створкой, от которой несло леденящим, могильным холодом, так что я продрогла и накинула шаль.

Сели рядом, начали искать скелет в шкафу. И нашли. Давно у них была бабушка, которая очень долго лежала парализованная. Так долго, что ей, несмотря на доброту семьи, – ну вы понимаете – домашние стали немножечко желать смерти. И однажды на ноябрьские праздники все уехали на дачу и… забыли старушку в квартире на три дня. И окно тоже закрыть «забыли». Кто знает, с какими словами на устах умирала старушка…

– Когда вы почувствовали в себе силу, дар видеть то, что скрыто от многих других глаз?

– С тех пор, как помню себя. Родители не придавали этому значения: дурачится девчонка. Потом стали ругать, хватались за ремень: сами понимаете, в те годы подобные увлечения не поощрялись. Время было дикое, тёмное, узость мышления, дремучесть и всё такое… Одним словом, мракобесие.

Но грянула перестройка, все бросились просвещаться. Я погрузилась в изучение специальной литературы, посещала курсы. На курсах познакомилась с мужем-грузчиком: при переноске мебели ему на голову свалился шкаф, после чего и открылся поразительный дар целительства. На самогонном аппарате он гнал чудесный эликсир, разработал схему приёма, одна капля на вес золота… Да вы его знаете: Всемогущий Маг и Чародей Трофим. При мне он быстро пошёл в гору. Но из-за профессиональных расхождений я от него ушла.

И вот вообразите: месяца не прошло, объявляется мой Трофимушка. И с порога гневно обрушивается на меня: дескать, я, такая-сякая колдунья, лишила его целительского дара и вообще унесла с собой его фортуну.

А ларчик просто открывался. Знаете, в чём было дело? Мы вели сеансы вместе. Когда больные благодарили, деньги брала всегда я. И обязательно после этого тщательно мыла руки, долго держала их под струёй, поворачивая так и эдак, приговаривая: «И пусть всё унесёт вода, течь не способная вспять… Уходите, болезни и горести…» Так говаривала моя бабушка – слова были другие, но суть та же…

Так кто из нас двоих был на самом деле целителем?!»

О, сколько ещё увлекательных случаев Ангелина могла порассказать из своей богатейшей практики! Как-то с Трофимом ходили на день рождения к подружке. Водка, веселье лились рекой.

А вечером хозяйка обнаружила потерю золотой цепочки. Помнит, что на танец её пригласила дочка одной гостьи. Дурачились, тормошили друг друга. После хватилась: шея голая, цепочки нет! Всей компанией ползали, ковёр перетрясли – не нашли. Вскоре история повторяется: снова гости, снова хозяйка танцует с той же девушкой и обнаруживает пропажу золотой подвески!

«Ангелина, выручай!»

Если руководствоваться логикой, что можно посоветовать? Не приглашать подозрительных гостей, не танцевать с девицей-воровкой, не носить, в конце концов, при гостях дорогих украшений. Но ведь не золота жалко, а утерянных дружеских отношений.

Лина сразу сказала подруге: не ищи далеко то, что лежит под носом. Посоветовала хорошенько поискать в тёмном, тесном, влажном и тёплом месте, в чём-то сером, колючем. Где в наших квартирах влажно и тепло? В ванне, конечно. Через полчаса подружка позвонила: «Цепочка и подвеска лежат в шерстяном носке под ванной. Видно, дырявая голова, сама туда положила и забыла! Ах, как мне стыдно, как я виновата перед своими друзьями!»

Не зря, не зря, пока Трофим стоял на стрёме, Ангелина (комплекция ещё позволяла) пыхтя, пачкаясь в паутине и пыли, лазила под ванну, совала в тёмный угол золотую цепку (нашла на ковре и зажала в кулачке) и подвеску (незаметно сдёрнула с хозяйки, пока прыгали под магнитофон)… А не лопай до беспамятства как свинья: впредь наука!

– Вы какие-то наводящие вопросы клиентам задаете перед поиском пропавшей вещи? – интересовался корреспондент. – Пользуетесь какой-то логической связкой, выстраиваете цепь предшествующих событий?

– Ну что вы, нет, конечно. Тогда я ничем не отличалась бы от следователя из районного угрозыска…»

Да-а… Сколько было плачено-переплачено шустрым корреспондентам, чтобы те придумывали истории покрасившее, поправдоподобнее… А что касается иномарки с разбитой фарой – владельцу всё же кто-то накапал, что её угнал Трофим, и тот пообещал засветить горе-угонщику такую фару под глазом – не приведи господи. И засветил, так что Всемогущий Маг и Чародей не мог появляться на публике два месяца.

Что ни говорите, Трофимушка был золотой человек. Ни о чём не спрашивал, одевался и шёл, и делал то, что скажет Лина.

– Где, где мой Пуся, моё счастье, жизнь моя, я умру без него! Боже, он сейчас, наверно, мяукает, мокнет под дождём, питается объедками, спасается на деревьях от этих ужасных собак! А если Пусю поймали и мучают эти противные мальчишки?! У меня сердце разорвётся, я не выдержу этого! Пуся, вернись к своей мамочке! – басом рыдала дама.

Клиентки попадались всё какие-то сырые, нервные: соседи за стенкой жаловались.

– Жив, жив ваш Пуся, – поспешила успокоить Лина. – Вижу его в зеркале… Какие мы симпатичные, усатенькие. Немножко заблудились, бывает. В следующий раз будете выгуливать, туже затягивайте шлейку… Не волнуйтесь: сегодня же вечером ваш любимец будет мурлыкать в своей шёлковой корзинке.

Дама снова шумно залилась слезами – на этот раз от счастья, – и полезла в кошелёк. В самый неподходящий момент зазвонил телефон.

– С вашего позволения, – любезно сказала Лина (эту фразу она слышала в мексиканских фильмах), и выплыла в спальню. Звонил Трофим.

– Чего тебе?!

– Линушка! С котярой неладно…

– Что ты мелешь? Твоя пустая башка стоит меньше, чем одна блоха на этом засранце! Он жив?!

– Не совсем…

– Что значит – не совсем?!

– Он орал как резаный, царапался, когда я его поймал и вёз на дачу. А если он бешеный, зая?! Я его завернул в одеяло, чуток навалился… Развернул – а он уж обмяк. Я и искусственное дыхание делал, рот в рот…

– Идиот! Простого дела нельзя поручить.

Лина надела на лицо дежурную улыбку и вышла из спальни. Присела к столу, стала сгребать острыми, кроваво-красными, слегка облупившимися ногтями, разнокалиберные фотокарточки кота… И вдруг подпрыгнула, изменилась в лице.

– Что?! Что?! – заголосила нервная дама.

– Какой ужас! Крепитесь… Ваш Пуся вот сейчас, в эту самую минуту… Он не выдержал разлуки с вами. Перестало биться маленькое доброе храброе сердце…

Душераздирающий, на весь микрорайон, вопль – и следующий за тем грохот: дама брякнулась с табурета в обморок. Блин, разборки обеспечены и с соседями снизу.

…Пропавшие коты, украденные сотики и кошельки, ущемлённые грыжи, вильнувшие налево мужья, жёны-брошенки – вот на что в последнее время вынуждена была тратить свой уникальный дар знаменитая Ясновидящая Ангелина.

Лина скомкала пакет из-под чипсов, облизала сладкие липкие пальцы. Этих пакетов и кульков из-под семечек вокруг на полу было набросано – ногу поставить некуда. За Лининой спиной у стены вздымался холм одеял и наваленной одежды, из которого торчала всклокоченная борода. Это лежал муж Трофим, и будить его было бесполезно: он, как кот, спал двадцать часов в сутки.

В рекламную паузу самой пришлось совершать ряд многочисленных действий: нажимать кнопку «выкл.» на пульте, опускать затёкшие ноги, выковыривать из-под дивана тапки, кряхтя (мешал живот), собирать липкие шуршащие пакеты.

В кухне тоже ногу некуда было поставить – от остолбеневших от яркого электрического света, шевелящих усами тараканов. Крышка на мусорном ведре съехала набекрень, не вмещая под собой многократно уплотнённый, втоптанный мусор. Из-под крышки выбивался сладкий запах гниения.

Лина постояла раздумывая. Серия заканчивается вполне предсказуемо. Через семь минут фильм на другом канале. Успеет! Сунула голые ноги в мужнины ботинки, накинула плащ. По закону подлости, на мусоропроводе болталась картонка: «По техническим причинам мусоропровод не работает. Просим жильцов пользоваться контейнерами супермаркета».

Лина чертыхнулась и довольно даже шустро для своих габаритов задвигалась по лестнице вниз, шлёпая ботинками, усыпая путь серебристыми комками, кроша семечковой шелухой и жёлтенькой чипсовой крупкой.

На улице холодно и темно – полвторого ночи. Лина за телевизором выпадала из реальности, теряла счёт часам, забывала о времени суток за окном. Ну да не возвращаться же.

Рысью – по асфальтовым выбоинам, за спящий чёрный дом, за мокрые мотающиеся деревья – к контейнерам, окружённым горами картонных коробок. Бесстыдник ветер тут же облапил Лину, пытаясь заглянуть под плащ, задрал его до живота. Она энергично тюкала ведром по краю контейнера: не отлеплялись чайные пакетики, и ещё со дна тянулась какая-то слизь.

Зашуршали, приближаясь, проваливаясь в асфальтовые выбоины, автомобильные шины. Фары выключены, невидимое авто сливалось с чернотой земли, неба, деревьев. Лине как-то не захотелось в полвторого ночи встречаться с водителем и пассажирами автомобиля-невидимки. Ведром прикрыла голые ноги, резко белевшие в темноте и отступила за контейнеры. Хлопнули дверцы, потом багажник. Невидимые фигуры завозились, вытаскивали что-то тяжкое и неудобное, мешали друг другу, тихо ругались.

Лина ругалась громко, но в душе: голые ноги окоченели, вся закоченела. С тоской смотрела на окно своей квартиры, слабо, уютно освещённое голубым светом. Там работает телевизор, там диван с пледом, там – вместо спинки дивана – удобный и тёплый Трофим. И ещё на втором этаже светилось окно, слышались звуки застолья.

Скоро дверь распахнулась. Из весёлой квартиры – на лестницу, из подъезда – во двор выплеснулось не растраченное за столом веселье: песни, хохот. Кто-то из компании дробил ногами по асфальту, женский голос взвизгивал: «И – эх, и – эх!» Кто-то пытался запускать шипящие фейерверки.

Чёрные люди явно не хотели засвечиваться, зашевелились быстрее, тихо матерясь. В спешке что-то побросали с твёрдым чугунным стуком прямо на площадку у контейнеров, попрыгали в машину. Уехали.

Лина, наконец, мимо хватавших её мужских рук из весёлой компании, побежала домой, не чуя ног. Дома торопливо напустила горячую ванну, блаженно плюхнулась. Пропал фильм. Но если не затянет с купанием, по ночному каналу посмотрит кулинарно-эротическое шоу.

Глаза, делая нечеловеческие усилия, хлопая, разлепились не с первого раза.

Два часа дня. Шторы задёрнуты. Бормочет и пёстро мельтешит не выключающийся телевизор. От спящего Трофима пахнет ливерной колбасой, в бороде застряли крошки – значит, вставал. Значит, в холодильнике пусто и Лине придётся совершать ряд многочисленных действий: встать, одеться, спуститься в супермаркет. Там купить что-нибудь на ужин, кое-как сварить и успеть съесть до этого троглодита…

Когда, помахивая авоськой, шла мимо контейнеров, вспомнила маленькое, заспанное во сне ночное происшествие. Мусор ещё не увозили. Любопытство пересилило, зашла на огороженную площадку. В крайнем переполненном контейнере накиданы неровно, бугристо набитые, завязанные узлами чёрные пластиковые мешки, некоторые валяются на земле.

Лина отогнала бродячую собаку, успевшую прогрызть в мешке дыру. Из дыры высовывалось что-то. Собака трусливо-угрожающе визгнула на Лину, покушающуюся на её добычу, и, боясь удара, отскочила.

Лина низко нагнулась и перед самым носом увидела толстый человеческий палец: серый, согнутый – будто манил к себе, – с нечистым неровным ногтем. На третьей фаланге вытатуирован перстень…

И снова, не чуя ног, бежала домой. Повернула ключ, зачем-то набросила цепочку. Плюхнулась на диван, отдышалась. Машинально надорвала кулёк, кинула в рот пахучее обжаренное гранёное семя. Смотрела в экран. видела согнутый палец с грязно-голубым перстнем. За окном мусоровоз, скрежеща, опрокидывал контейнеры, вываливал содержимое в загаженное железное содрогающееся нутро.

Трофим спал, чмокал во сне губами.

«Объявлен в розыск местный криминальный авторитет по кличке Бугор. Предположительно, похищен. Особые приметы: на указательном пальце татуировка в виде перстня… Контактные телефоны милиции, родственников… Анонимность… Вознаграждение».

Предстояла игра с огнём. Нужно всё продумать. Не пороть горячку. Ясно одно: судьба, давно повернувшаяся задницей, вновь развернулась, сунула шанс под самый нос: «На, Гелька. Не прохлопай ушами».

Лина позвонила по телефону – не 02, конечно, – родственникам. Бросилась приводить в порядок комнату – дело вырисовывалось стоящее. Нетранспортабельного Трофима замаскировала полосатым, под тигра, пледом. Со стола сдула клубы пыли.

В комоде завалялись крошащиеся восковые свечи. Хрустальный шар протёрла локтем. Так. Два зеркала, чёрная рамка, чашка с засохшей кофейной гущей… Так, что ещё? Россыпью бросила гадальные карты. Да, задёрнуть шторы.

Себя приводить в порядок почти не оставалось времени. Второпях мазнула по векам мерцающими тенями – до висков. Отросшие седые волосы замотала чалмой. Встряхнула мятый халат с драконами – во все стороны брызнула трепещущая прозрачная моль. Ноги всунула в сто лет на надёванные золотые турецкие туфли с загнутыми носами. Всё, кажется.

В последний момент спохватилась, вытрясла из пустой пудреницы спутавшуюся кучку серебряных колец, серёг, цепок, выбрала подковку с камушком-глазком. Оттянула кожу на лбу: не заросло! Осторожненько вдела «третий глаз», поправила. Вот теперь всё.

В дверь уже звонили. Вошли двое – по виду, мать и сын. Мать была в чёрном платье, не отнимала ото рта, тискала платочек. Недоумённо озиралась на отставшие, в сальных пятнах, обои в квартире Ясновидящей, на продавленный, усыпленный шелухой диван. Сын мрачно смотрел в пол.

– Принесли, что просила?

Женщина вынула фотографию: ту, что показывали по телевизору. Действительно, Бугор – по-другому не скажешь.

Лина придавила снимок чёрной рамкой, сильно стиснула ладонями виски. Вонзилась в фотку давно забытым взором: сквозь изображение, сквозь стол, – прожигающим пол и нижние этажи, и подвал, и землю, надёжно хоронящую тайны человеческие.

– Споротые воротничок – манжеты принесли?

Мать всхлипнула, с ужасом протянула требуемое. Лина поместила всё это в бархатный мешочек, туго затянула шнуром. После нескольких пассов над мешочком – резко раздёрнула шнур.

– Что это?! – в один голос вскричали мать и сын.

Воротник и манжеты из мешочка исчезли – вместо них Лина держала лоскут пластикового мусорного пакета.

– Ничем порадовать не могу, – сказала Лина. – Его нет в живых. Вижу ворон… Много ворон, тучи их кружит… (Мать затряслась, зажимая платком рот). Вокруг горы мусора. Вижу загородную свалку. Бульдозер по ней ползает, равняет… Мешки чёрные пластиковые. Сына вашего вижу. Вот здесь вижу. И здесь. В девяти местах сразу вижу. В девяти мешках.

Когда получала от заплаканной женщины деньги, с достоинством сказала: «Мои соболезнования». Она слышала эту фразу в мексиканских фильмах.

О жизненных изменениях к лучшему Трофиму возвестили давно забытые запахи с кухни. Полки холодильника ломились от красивых ярких продуктов. Серую ливерную колбасу заменил румяный золотистый мясной орех, бледную треску – истекающие маслом нежные пластины красной рыбы. Вместо воняющего печёной картошкой дешёвого, мутного растворимого кофе из жестянки – вскипающий шапкой душистый крепкий мокко.

Ангелина забыла о сериалах. Стерегла новости, криминальные сводки, передачу «Ушли и не вернулись». И – вот оно, насторожилась, подобралась: сообщили об исчезновении молодой женщины. Шла через лесополосу на смену – и больше её не видели нигде: ни на работе, ни дома.

Потом старичок утопал с корзинкой по грибы – тоже пропал. Заговорили о серийном маньяке.

Как ни странно, про Ангелину не вспоминали, и она по телевизору злорадно наблюдала за знаменитыми экстрасенсами, тычущимся беспомощно, как слепые кутята. Тут же слонялся следователь: плешивый, пиджак мятый, в пуху – вот она, наша доблестная полиция. Как он переаттестацию-то прошёл?!

Но пришёл конец незаслуженному забвению. На пороге Ангелининой квартиры топтались отчаявшиеся родственники:

– За твоей милостью, Ясновидящая. Наш-то старичок как в воду канул…

– Почему «как»? – сказала Ангелина. – В воде и ищите.

Потом эти её слова трепетно передавали из уста в уста.

Ангелина велела крепко завязать себе глаза, оставив лучистый глаз во лбу. Трофим бережно вёл её под руку. Она только отрывисто распоряжалась:

– Налево. Направо. Сейчас вперёд. – Свистящим шёпотом: – Осторожно, болван: ступенька.

Вышли за город. Окружённая почтительной свитой, Ангелина остановилась на берегу речки. Сорвала повязку, бросила в осеннюю воду: «Тут». Повязка покружилась и тихо поплыла по течению.

Старичка вынули прекрасно сохранившимся и даже порозовевшим – водичка-то студёная, молодильная! Тут же на дне лежала завязанная тряпицей корзинка с грибами – разбухли только маленько, а так хоть суп вари.

Про женщину, которая как сквозь землю провалилась, Ангелина снова сказала:

– Почему «как»? В земле и ищите.

И снова её слова повторяли благоговейным шёпотом.

Несчастную нашли в овражке, свернувшуюся калачиком. Видать, заблудилась, хотела погреться – а там переохладилась, с сердцем плохо стало или ещё что…

– Чудо! Чудо!

Над арендованным в центре города особнячком день и ночь горела неоновая вывеска «Ангелина amp;Трофим». Вновь, как в забытые годы, к дверям толсто змеилась очередь. Когда Ангелина в волочащейся по земле шиншилловой шубе являлась на крыльце – падали ниц, тянули руки, иконки, костыли, гипсовые культи, фотокарточки родственников, узелки с их вещами:

– Матушка провидица, снизойди! Ручку дай облобызать! Удостой, глянь своим светлым глазиком! Ясновидящая наша! Кудесница, милая! Куда укажешь, где ступишь светлой ножкой?

С телевидения Ангелине amp;Трофиму пришло приглашение на участие в «Битве экстрасенсов» (Ангелина сжала и выбросила кулачок: «Йес!»)

Столичные шишки перебивали Ясновидящую друг у друга, закидывали умоляющими письмами и звонками, заманивали бешеными гонорарами. В интернете висела на первых страницах. Телешоу зазывали наперебой.

Ангелина медлила с отъездом. Всё не могла определиться: купить ли дачу в Удельной или самой построить домик на крутом берегу Оки.

Ещё через некоторое время в том же лесу, который окрестили Бермудским треугольником, исчез мальчик. Про него Ясновидящая сразу сказала:

– Нет в живых. И виной тому – обувь. Слишком большие кроссовки, купленные навырост.

Мать мальчика зарыдала и покаялась: купила на два размера больше, из экономии. Дело шло к зиме, чтобы надевать на шерстяной носок.

– Вижу мальчика… – комментировала Ангелина, глядя в зеркало. – Лихого человека вижу. Бежит по лесной тропке от лихого человека… Кроссовки хлоп-хлоп на детских ножках, шнурок развязался, волочится. Вижу на пути старый камень, валун – полтысячи лет на этом месте лежит. Наступил на шнурок мальчонка, споткнулся, ударился о валун височком. Лежит в глухом месте, беленький как простынка. Поспешать надо – лисы погрызут…

Женская часть родни плакала, с надеждой засматривала на Ангелину:

– Может, живой? Сознание потерял, может?

– Не может, – сурово пресекла Ясновидящая неуместные вопросы.

От старого валуна шли санитары с носилками: на них едва заметно возвышался бугорок, крытый простынёй. Суетился маленький плешивый, в пуху, следователь, при виде которого Ангелину прямо перекосило. Ведь всем известно, что в присутствии блюстителей правопорядка у людей с паранормальными способностями моментально замыкаются чакры, прана сворачивается как прокисшее молоко, а энергетические каналы забиваются такой дрянью – хоть нос зажимай.

– Господа ясновидящие, – следователь воробышком подпрыгнул к Ангелине amp;Трофиму. – Присядем в машинку – у меня машинка рядом – побеседуем.

Пришлось лезть на обтёрханное заднее сиденье полицейского «жигулёнка».

– Так, говорите, упал мальчонка и ударился о старый, вросший в землю валун? Да вот незадача: валун-то, полтысячи лет пролежавший, вдруг взял да чудесным образом сам кверху перевернулся! В земле лежит гладкой, ветром обкатанной сторонкой. А нутряной стороной – влажной, тёмной, поросшей корнями, – даже червяковые ходы видны – наружу. Это как прикажете понимать: валун-шалун сам собой кверху-то перевернулся?!

Ангелина прошипела что-то в адрес мужа, очень похожее на «болван».

– Ошибочка вышла, – бормотал Трофим, растерянно чесал в кудлатой бороде.

– А хотите, я обрисую картину, как оно было на самом деле? Валун одному человеку поднять не под силу. Действовали двое: мужчина и женщина. Подняли камень и опустили камень – ребёночку много не надо. Ручку попрошу (Ангелина с отвращением подала руку). У гражданочки Ясновидящей – даже под свежим маникюром видно – ноготки сильно побиты и посечены, имеются и сломанные.

Да и пропажа и чудесное обнаружение старичка и женщины вызывают массу вопросов. На них, надеюсь, граждане экстрасенсы ответят в моём кабинете.

Трофим выслушал. Обернулся к Ангелине:

– Ну ты и коза! Связался на свою голову.

И, с весёлой и злой решимостью, протянул следователю руки:

– Цепляйте браслетики, гражданин начальничек, ключик-чайничек! Шейте чистосердечное! Тага-анка, я твой бессменный арестант, па-агибли юность и талант…

ЦЕЛУЙ МЕНЯ, КРОШКА

Андрейка сказал спасибо, вылез из-за стола и пошёл гулять.

– Далеко не ходи! – дежурно крикнула вслед мама.

Смешная мама. Если даже захочешь, отсюда далеко не уйдёшь. Маленький коттеджный посёлок окружает двухметровая бетонная ограда с толстыми железными воротами. Её поставили во время стройки, чтоб не растащили дорогие стройматериалы.

За стеной течёт речка. За речкой находится барак, которого не видно в бурьяне, выросшем выше крыши. Это очень интересное место. Каждую ночь оттуда доносятся страшные крики: «Убив-а-ают!» Потом, как ни в чём не бывало, заливисто хохочут и кричат песни. Потом снова: «Убива-ают!» По Андрейкиным расчётам, к утру там должна образоваться гора трупов. Он спрашивает об этом маму.

– Господи. Хоть бы перерезали друг друга. Так ведь не дождёшься. Не снесли в своё время. Теперь их дустом не выведешь. Привёл Бог жить под боком с гадюшником.

– А что это – гадюшник?

– Ну, вот зэка отсидел в колонии. Жить негде – идёт в барак, – объяснила Татьяна. – Или алкаш пропил квартиру. Риелтеры его куда вывезли? В барак. И все размножаются в геометрической прогрессии. Получается гадюшник.

Недавно она возвращалась с прогулки, шла мимо колонки. Там барачная молодуха Верка стирала в цинковом корыте исподнее бельё. Не жалея сыпала соду, обильно разливала вокруг пенные моря. Посёлок лежал ниже колонки, вся мыльная вода – на огороды.

Татьяна сделала замечание: для кого вбита табличка «Стирать на колонке строго запрещено»? Верка моментально матерком её отбрила. Мол, захочет – под носом у Татьяны организует постирушку. Или пускай Татьяна засучит рукава и поморозит холёные ручки в ледяной воде, потому что у Верки индезитов и занусси нету.

– Давно пора снести эту колонку, – бросила Татьяна уходя.

– Давно пора вас подпалить, – проворчала вслед Верка. – Жирдяи проклятые.

Андрейка подружился с одним обитателем гадюшника, но об этом благоразумно помалкивал. В коттеджной ограде, между бетонными плитами, образовался зазор, его в высокой траве не видно. Через эту щель может пролезть только очень маленький человек. Однажды Андрейка вылез – а на берегу сидит дядька и ловит рыбу. На травинку нанизано штук десять рыбёшек.

– А рыбкам больно?

– С чего вдруг. Спят они.

Андрейка успокоился за рыбок. Дядька угостил Андрейку пластилиновым чёрным хлебом и разрешил подержать удочку. От него разило чесноком.

– Не нравится? – удивился балагур дядька (он велел называть себя дядя Спиря). – Для мужика батюшка чеснок – первое дело. Самый калорийный овощ – раз. Витаминный – два. Заразу убивает – три. Вкусный – четыре. Мужицкую силу даёт – пять. Вот какая полезная штука.

Выяснилось, что для дяди Спири чеснок не приправа, а основная пища. А суп, хлеб – так, пустяки, чтобы было чем заесть чеснок. Андрейка всё смотрел, как это дядя Спиря странно подогнул под себя ноги. С любопытством ждал, как он будет вставать.

– А вот так! – он будто читал Андрейкины мысли. Вытянул грязные, с кожаными ладошками, суконные перчатки, на которых сидел. Сунул травинку с рыбой в зубы. Надел суконки и весело, играючи поскакал по тропинке к бараку. Забавно, в такт скачкам, подпевал:

– Бон, бон, бон! Бессама… Бессама му-уча!.. Знаешь, как по-нашему? Целуй меня, крошка! Целуй сладко!

Андрейка зачарованно бежал рядом.

– Дядя, что у вас с ножками?

– А электричкой переехало, – дядя Спиря остановился отдохнуть. Ловко выплюнул травинку с рыбой на колени. – Вот такое счастье привалило. Жил себе, стрелял у бабок пенсию. И вона: сразу в дамки. Инвалид первой группы. Пенсион шесть тыщ: пей не хочу. Все соседи завидуют. Мои кормильцы, – любовно похлопал по культям, обвёрнутым в штанины. – Я теперь в бараке самый уважаемый человек, со стабильным доходом. То был Спирька, а нынче: Спиридон Григорич. То-то.

… В посёлке отключилось электричество. Ждали, что дадут к вечеру. Не дали и к утру, и к вечеру следующего дня. Пытались дозвониться к коммунальщикам. И раньше связь была плохая, а тут вообще глухо погрузились в зону вне доступа.

Стояла жара, и это была катастрофа. Поливать огороды нечем – насосы умерли. Для питья цедили воду из родника. У всех дружно потекли морозильники. Татьяна отыскала на веранде примус. Бросилась варить из раскисшей ягоды – варенье, из размороженных овощей – икру. Мясо – в тушёнку.

Как назло, занятые оптовой торговлей Татьянин муж с братьями Тыценко накануне уехали в соседнюю область на базу. Раньше той недели обратно не ждали. У соседей Ночёвкиных внедорожник не на ходу. Авдеевы только-только продали машину – новую ещё не купили. Автобусы до посёлка не ходят – дорога на ремонте…

Зато под вечер объявился безногий Спиридон, с оказией уехавший в город за пенсией ещё два назад – и пропавший. У барака его сбросило социальное такси – списанный «рафик» с облезлым красным крестом на боку. В прямом смысле сбросило – круто развернулось и прытко умчалось, будто от кого спасаясь.

Из города Спирька обычно прибывал наклюкавшись в зюзю – а тут ни в одном глазу. Позеленелый, с вытаращенными безумными глазами, с трясущейся челюстью. В углу небритого рта приклеилась, присохла забытая, наверно, ещё с города папироска.

Измученные неопределённостью поселковые женщины заслышали шум машины. Перебороли соседскую, классовую, социальную неприязнь, вышли к бараку. Вокруг Спирьки клубился барачный люд, находящийся в разной степени алкогольного опьянения и похмелья. Покачивался, помалкивал, тяжко тряс сальными нечёсаными башками, со скрипом ворочал мозгами. Переваривал привезённую Спирькой из города дикую, невероятную, чудовищную новость.

Спирька оглянулся на подошедших «чистых» поселковых женщин. Глухо повторил, облизнув чёрные треснувшие губы:

– Революция.

– Что-о-о-о?!! Какая… Революция?!

– Переворот. Социальный взрыв. Учебник истории читали? Экспроприация экспроприаторов. Мир хижинам, война дворцам. В руках восставших почта, телеграф, мосты. Мобильная связь. Электричество везде вырубили. Страх, что в городе делается. Мясорубка. Спасибо, кореш на «рафике» подбросил.

С торжеством оглядел вытянувшиеся лица. Охлопал, ощупал пиджак, весь в чём-то сохлом, чёрно-красном. С отвращением поскрёб:

– Кровь. Не моя. Женщину одну из мерседеса вытащили… Беременную не пожалели. Что делается. Ох, зверь народ. До ручки довели, – он безуспешно пытался разжечь погасшую папиросу – дрожали, ходили ходуном пальцы. – На выезде из города затор. Люди, кто зажиточней, бегут. А на выезде мужики шалаш, вроде КПП, устроили. Шмонают всех, даже грудничков раскутывают. Рыжьё, цацки вытрясают. Которые противятся, тех это… Сразу в расход. Машины отгоняют и жгут. Мы с корешем отъезжали: зарево, дымина чёрный до неба…

– Тань… Открой, не бойся, это я.

Тётя Жанна Ночёвкина проскользнула в дом. Зашептала так тихо, что Андрейка едва слышал. Тётя Жанна говорила, что Эдик кое-как подлатал машину, и там имеется строго пять посадочных мест. Сами Ночёвкины, свёкор со свекрухой. Татьяна посадит Андрейку на колени. В багажнике овчарка Альма, которой вкололи снотворное.

Пускай Татьяна берёт документы и минимум носильного, необходимого («Ну ты понимаешь»). На себя тёплую одежду. Собираться в величайшей тайне. Не зажигать огня, не привлекать внимания соседей («Такая ситуация. Каждый сам за себя»).

Андрейка испытывал жуть и одновременно восторг, как во время грозы. Старательно подыгрывал маме: говорил шёпотом, ходил на цыпочках, как в шпионской игре. Сердчишко колотилось. Мама на пороге оглядела с любовью устроенную новенькую прихожую. Всхлипнула, заткнула рот узлом.

К соседям шли огородами. Андрейка в темноте тайком растопыренными пальцами, как гребешком, провёл по вьющейся гороховой поросли. Урвал несколько хрупких прохладных стручков – они у Ночёвкиных самые сладкие.

Тётя Жанна зашипела на маму:

– Рожала там, что ли?! Давайте размещайтесь быстрее.

Андрейка угодил во что большое, мягкое: в живот бабки Ночёвкиной. Бабка его неприязненно стряхнула, как таракашку. Машина в тишине зафырчала так громко, так что все вскрикнули и набросились на дядю Эдика. Выехали со двора и с выключенными фарами мягко двинулись по тёмной улице – тоже будто на цыпочках.

От дома Авдеевых отделились две тени, большая и малая. Бросились наперерез машине. Андрейка узнал тётю Юлю Авдееву с дочкой Снежанкой, его подружкой по играм. Дядя Эдик как-то странно замычал, объезжая их, круто вильнул и наддал газу.

Осталось выехать из бетонной ограды, проехать мост, выскочить на шоссейку. А там с ветерком помчаться к папе и дядям Тыценко. У них грузовики, вездеход и травматические пистолеты. Они охотники и метко стреляют. В глухом лесу у них есть сторожка, припасы, и папа обязательно что-нибудь придумает.

Из ворот выехали беспрепятственно. Но перед мостом машина на всём ходу вдруг дёрнулась, завертелась как дура. Взвыла, ткнулась в кювет и заглохла.

– Приехали! – весело заключил молодой женский голос снаружи. – Давай вылазь… Смыться надумали, буржуи хитрожопые. Не вышло!

Это была Верка. Но какая нарядная Верка! На ней была кожаная мини-юбка, которую Андрейка видел на тёте Ларисе Тыценко. ТётиЛарисины бриллиантовые серёжки болтались в Веркиных ушах. Просто так тётя Лариса юбку и серёжки никому в жизнь бы не отдала. Что стало с бедной тётей Ларисой?!

Беглецы топтались на дороге. Сразу стало понятно, что остановило машину. Поперёк дороги между деревьев был натянут трос. Бабка Ночёвкина никак не могла выбраться и хныкала, что у неё сахарный диабет и давление.

– Са-ахарный! – насмешливо сказала Верка. – Кончилась ваша сахарная жизнь, живоглоты. Давай вылазь! Напились нашей кровушки. Нажрали брюхи на нашей треклятой жизни, будя! Из-за таких как вы, я своих кровинок потеря-ала! – вдруг взвыла она.

Видимо, Верка имела в виду ребёнка, которого нынче родила от хахаля и закопала живого в подполье в обувной коробке. Про неё говорили, что это не в первый раз. Копни у неё подполье – отроешь кладбище младенцев. Верку тогда присудили к году условно.

Позади Верки стоял, поигрывая верёвкой, хахаль-тюремщик. Конец верёвки был связан в петлю. В свете фар жутко поблёскивало лезвие заткнутого за пояс ножа.

Никто никогда до сих пор не видел Веркиного хахаля трезвым. Оттого неожиданная, резкая перемена в нём поражала. Он стоял на земле уверенно, прочно. Широко, по-хозяйски расставил ноги, обутые в Тыценковские охотничьи ботфорты. Лицо отошло от фиолетовых пьяных отёков: сразу как будто озлилось, подсохло, заострилось хищным ястребиным профилем.

Позади толпились барачные: тоже странно трезвые, подобравшиеся. Лишь один молодой парень едва держался на ногах, дышал перегаром. Непристойно завихлялся перед Андрейкиной мамой:

– Целуй меня, крошка! Целуй везде, восемнадцать мне уже!

Бросившегося с него с кулачонками Андрейку пнул как котёнка.

– Кончай трепаться. Этих, этих и эту с пацанёнком гоните в крайний дом. А с этим, – хахаль кивнул на дядю Эдика, – я сам поговорю.

Маленькое стадо из Татьяны, тёти Жанны, Андрейки и охающих свёкров погнали в крайний – Татьянин дом. Когда они уже входили в ворота, за их спинами внятно хлопнуло. Дико завизжала Верка.

– Быстрее, да быстрее же!! – рявкнул дядя Эдик. Всем своим большим телом налетел на «стадо», впихнул в ограду. Барачная охрана, отмахиваясь как от мух, пятилась от наведённого на неё пистолета. Тётя Жанна первая сообразила. С мужем с двух сторон навалились, закрыли тяжёлые железные ворота. С ржавым лязгом задвинули толстый засов.

Татьянин дом стал чем-то вроде штаба. Из тыценковского дома приволокли сейф. Поколдовали с кодом – открылся!

– Калаш есть! Цинки патронов, три. Ружья! Живём, – весело объявил дядя Эдик. Андрейка и Снежанка вертелись, путались под ногами. Всем мужчинам, даже свёкру, досталось по охотничьей двустволке. Андрейке и Снежанке досталось звонко по попе.

– Пока они скумекают подобие лестницы, у нас есть тайм-аут. Взять стремянки, рассредоточиться в углах по периметру, – отдавал приказы дядя Эдик. – Пока мужья кемарят – жёны чтоб глаз с барака не спускали. И наоборот. Главное: не дать голодранцам прорваться в посёлок.

– Мы канистру спирта за ограду перебросили, – тихо сказала Снежанкина мама. – Может, перепьются?

– Да не перепьются они! – раздражённо крикнул дядя Эдик. – Сухой закон ввели… Революционеры, так их!

Днём было не так страшно. Но чем ближе к вечеру – становилось тревожнее. У бараков наблюдалось какое-то движение.

– Подкрепление к ним прибыло. Из Выселков, что ли, – предположила тётя Жанна, засевшая в мансарде. Она вглядывалась в полевой бинокль.

Стемнело. Фонари не зажигали, чтобы враг не догадался о передвижениях внутри форта. Первый звук мощного удара заставил подпрыгнуть всех в доме. Вздрогнул сам дом и, кажется, даже земля под ним. Затем толчки стали равномерными.

– Ворота штурмуют, – сказал тётиЖаннин свёкор. Свекровь запричитала.

– Ворота не страшно, – сказал сосед, забежавший за прокладками (у жены от стресса началось). – Другое страшно…

Он не договорил. Раздался звон бьющегося бутылочного стекла. Под окном растеклась и заплясала огненная лужица, вспыхнули сухая травка вокруг.

– Вот оно, – сказал сосед. – Зажигательная смесь. Пригодился ваш спирт, етит вашу. Кто-то в химии у них фурычит: видать, не всю жизнь водку глушили… Давайте, женщины, – распорядился. – Лопаты, песок – тушите.

Ковыляя, подволакивая ногу, вбежал дядя Эдик, за ним «постовые».

– Тыценковская баня занялась! – крикнул он. – Барачные полезли со всех сторон, как тараканы, слишком много их! Татьяна, двери запирай! Опускай рольставни на окнах! Детей в подвал!

– Поджарят нас как шашлык! – запричитала бабка Ночёвкина. В дверь раздался первый удар такой силы, что посыпалась штукатурка, зазвенела хрустальными висюльками, закачалась под потолком люстра. Вслед за тем: «та-та-та» – будто твёрдо посыпалась фасоль – с мансарды, куда убежал дядя Эдик.

– Господи, что это? – говорила дрожащим голосом Татьяна, обнимая Андрейку так, будто хотела вжать, впечатать, спрятать в своё тело. – Что это, Господи?!

Ослепительно, ярко вспыхнувшая люстра ошеломила всех. Все сидели ослепшие, онемевшие, выпучив глаза друг на друга и разинув рты, с отвисшими челюстями. И сразу раздалась многоголосая какофония из оживших мобильных звонков – как у осаждённых, так и у мятежников на улице.

– Что случилось?! – кричал в трубке папа. – Как Андрейка?! Два дня нет к вам доступа, чертовщина какая-то! Решили вернуться. Здесь уже рядом находимся, у моста. Револю… Какая революция?!! Ты в уме? Что, чёрт возьми, у вас там происходит?!

Татьяна, уронив мобильник, рыдала на весь дом. Шатаясь, побрела к дверям. Распахнула, рухнула на крыльцо, привалившись головой к лакированной балясине.

Революционеров как ветром сдуло. Валялся таран – берёзовый ствол, грубо, наспех обрубленный от сучьев. От тыценковской бани пахло гарью, валил пар и неслось шипение. Там суетились люди, хлестали мощные струи из насосов.

Андрейка вспомнил, что с утра не пИсал. Домашнюю уборную надолго оккупировала бабка Ночёвкина. Её на нервной почве прошиб неукротимый понос. В пластиковую кабинку с биотуалетом, в конец огорода Андрейка не пошёл бы ни за какие коврижки. Там вполне могли притаиться Верка и хахаль с верёвкой и ножом.

Высвободил из штанов крохотный членик и стал чертить струйкой прямо по цветам. Вокруг клумбы все красивые светильники, на солнечных батареях, были разбиты.

– Бон, бон, бон! Бессама… Бессама муча! – по дорожке полз дядя Спиря.

– Андрюха, друг ситный! – бурно обрадовался он. – А я баиньки делал. Проснулся, смотрю, чего у вас тво… Ик!.. Творится? Набат, пожар, тарарам?

– Продрыхся?! – звонко, зло крикнула за Андрейкиной спиной живая – здоровая тётя Лариса Тыценко – она, как выяснилось, отсиделась в погребе. – Урка недоделанная! Зэка безногая! Пьянь безмозглая! Харя гнойная! – Она ещё высыпала ворох замысловатых слов. – Ты что натворил, а?! Какую революцию своим поганым языком наплёл?

– Революцию?! – страшно изумился дядя Спиря. – Ёк-макарёк, о народ дикий. Шуток не понимает. Пошутить нельзя. Революция, чего выдумают.

– А кровь на пиджаке?!

– А, это… С корешем в пельменной. Кетчупом капнули.

ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ

Компания собиралась каждый вечер в угловой квартире на высоте 10-го этажа. В полупустой, аскетически обставленной комнате окно и все четыре стены были задрапированы мягкой плотной тканью тёмно-зелёного, травяного, не утомляющего глаз цвета. По драпировке скользили отблески световых картинок, чуть слышно бормотала на английском малоизвестная (штучный товар, для избранных) певица.

Как в безупречном зеркале, в черной шоколадине столешницы отражались: бутылка недопитого коньяка, наполовину разорённая коробка дорогих конфет, тарелка со шкурками лимонов и треснутая хрустальная пепельница. Окурки в ней долго докуривались сами по себе, элегантно пуская в потолок слабые синие струйки.

Время от времени, чтобы в считанные минуты проветрить комнату, настежь распахивали балконную дверь, устраивая замечательный сквозняк. От вкусного морозного воздуха кто-нибудь непременно морщил нос и оглушительно вкусно чихал.

В компании сидело пять рослых красивых парней: совсем ещё юных, дорого и стильно одетых, умниц, судя по разговору. Были тут два близнеца-блондина с длинными миловидными лицами. Был жгучий брюнет с лицом суровым, мрачным даже. Но когда он улыбался, от уголков его блестящих чёрных глаз протягивались к вискам ломкие сухие лучики морщинок – и становилось видно, что это милейший парень. Был шатен с крупными кольцами каштановых кудрей по плечам, с глубоко посаженными глазами, лобастый – в компании его звали Гризли. Был и пятый – о нём ниже.

Юноши, не меняя поз, рассеянно курили. Солидно, басовито пробили напольные часы – точно за широкой ленивой рекой звонил к вечерне церковный колокол.

Один из парней, оттолкнувшись, подъехал в кресле-раковине к окну (колени задирались выше носа). Дотронулся до драпировки: плотная ткань мягко, с готовностью поехала по рельсовому карнизу. Кинул взгляд во двор.

– Бегает ли наша амазонка? – поинтересовался один из друзей. Так спрашивают, продолжается ли на улице дождь.

– Бегает. – Парень привёл драпировку в прежнее положение и отбыл на прежнее место. Он сразу позабыл, о чём его спрашивали, как забыл и спрашивающий о своём вопросе.

Давно уже они заметили бегающую во дворах девочку. В одно и то же время, в половине девятого вечера, отворялась дверь крайнего подъезда соседнего дома. Оттуда появлялась девочка в штанах-дутиках, толстом свитере и шапке. Она всегда сначала оглядывалась, точно хотела убедиться, что во дворе не будет свидетелей её кросса. Поэтому, наверно, и выжидала более позднее время, когда все садились смотреть телесериалы.

На повороте между высотными домами закручивались снежные торнадо. Она натягивала шапочку глубже на лоб и храбро окуналась в зону бушующих морозных ветров. Её прозвали «амазонкой».

И почти каждый вечер на 10-м этаже в угловой квартире констатировали:

– Бегает?

– Бегает.

В японскую зрительную трубу было видно, что девушка некрасива. В компании этот факт не обсуждался, как не обсуждалась бы, скажем, некрасивость сестры кого-либо из друзей.

«Красавец или красавица уже не является полноценной личностью», – изрёк однажды кто-то из компании. Его не поддержали. Впрочем, ему не противоречили.

Сегодня утром они, отлично позавтракав в ресторане, спустились в холодный, пустой и гулкий в этот час вестибюль. Приняли из рук предупредительного гардеробщика свои эксклюзивные пальто, заботливо укутали шеи тёплыми мягкими шарфами. У подъезда их ждало сверкающее чёрным лаком авто, похожее на гибрид автобуса и танка. Посовещались и отправились в пригородный лес. Там проходили женские лыжные гонки на 30 км.

На холмах между елями в тени лежал могучий и обречённый, тяжелый мартовский снег. У финиша молодые люди скучали, зябли, постукивая тонкими ботиночками.

Лыжницы, едва передвигая циркулем ноги, ковыляли последние метры – с перекошенными лицами, с розовыми, залитыми кровью из полопавшихся сосудов глазами. Чтобы сию минуту не упасть в снег, они наклонялись вперёд, опираясь на воткнутые палки и жадно, жадно, с болью дышали надорванными, плоскими мужскими грудями.

Порозовевшая, приятно озябшая (ровно настолько, сколько требуется для закаливания организма), насытившаяся кислородом пятёрка, обсуждая итоги пари, гуськом спускалась к машине, к одуревшему от скуки водителю. Ехали в тот же ресторан обедать – за счёт проигравшего.

Зачем человеку имя, если у него такая удобная фамилия – Кубова? Кубик. Самый настоящий кубик: метр с чем-то в высоту, метр без чего-то – в ширину. Метр на метр.

Четыре сосиски ручек и ножек, воткнутых в кубообразное туловище; крошечный шарик головки. Алька Кубова. Слава богу, что не Спицына и не Спичкина. То-то бы порезвились одноклассники.

Когда она после школы снимала форменное платье и вешала на плечики, на него было страшно глядеть: поперёк себя шире!

Раньше Алька не понимала своего несчастья и была непоседливой, жизнерадостной вертушкой. Непоседливой и жизнерадостной она оставалась до шестого класса. До этого времени в бурлящей вокруг неё жизни всё было так ново, интересно. Во всём следовало разобраться, во всё сунуть курносый нос. После седьмого класса она перешла в новую школу и начала разбираться исключительно в себе. И с каждым днем с отчаянием всё острее осознавала трагедию появления на свет гадкого толстого утёнка.

Мама умница, мама наблюдательная, мама всё поняла. Объявила войну Алькиному целлюлиту, начала действовать. Всякий раз на выходе в прихожей она перехватывает Альку, окидывает критическим оком:

– Давай, обратно рассупонивайся. Ты же знаешь: широкие пояса тебе не идут.

– Мама, мне не идут никакие пояса, – мягко и вразумительно говорит Алька.

– Тебе не идут широкие пояса, – так же терпеливо и мягко подчёркивает мама.

Стройная моложавая мама не хочет сдаваться. Она активно борется с Алькиными несовершенствами. Заставляет её часами висеть на турнике, устроенном в коридоре. Записывает Альку в любительскую баскетбольную секцию, где дылды-старшеклассницы исподтишка, больно впиваясь ногтями щиплют её и шипят:

– У, жирдяйка, сосиска тухлая, опять мяч пропустила.

Мама сажает Альку на диету: мучного нельзя, крупяного нельзя, сладкого нельзя, жирного нельзя, жидкого нельзя. Объявляет гостям, со смехом отодвигая от дочери вкусненькое:

– Алевтина у меня великий пост блюдет.

Оставаться за столом не имеет смысла – не из-за жиденькой же пресной овсяной кашки, которую мама плескает в блюдечко, как кошке. Алька вылезает из-за стола, ворча:

– Нехристь ты, мам. Великий пост ещё не наступал.

Бедная мама! Она даёт Альке деньги по утрам и тревожно напоминает:

– Творожок, что-нибудь рыбненькое и – яблочко.

Но – слаба человечья плоть. На всю сумму Алька берет в буфете сладких жирных пирожков и отводит душу, ухитряясь откусывать даже под партой.

– У человека в жизни, – жуя, рассуждает Алька, – не так много радостей. Зачем же преднамеренно лишать себя самой доступной из них? Тем более что жить на этом свете человеку осталось… – она не заканчивает одну ей понятную мысль и тяжко вздыхает.

Вечером, перед зеркалом, Алька будет проклинать эти пирожки. Всё острее понимает, что откладывать задуманное дальше некуда. Сегодня вечером…

Мамина затея: вечерний кросс вокруг дома. Норма – восемь кругов. Свежий воздух перед сном, зарядка бодростью, а главное – расход калорий, накопленных за день.

За снежной крепостью недалеко от кроссовой дорожки закачались две мальчишечьи синие шапки с помпонами. Раздалась команда:

– Из орудий мелкого калибра по противнику прицельным огнем – пли! Та-та-та-та!

Град тугих снежков забарабанил по Алькиной спине. Ледышка больно вонзилась в шею.

Синяя шапка с помпоном зверским голосом крикнула: «Бо-омбу!» Ну, если у них льдом и снежками заряжаются орудия мелкого калибра, то уж бомба… Алька позорно ретировалась под торжествующее «ура» из-за снежной крепости.

…– Бегает?

Парень, отогнув портьеру, дождался, когда из-за угла дома появилось цветное пятнышко. Отсюда, с 10-го этажа, казалось, что это букашка упрямо ползёт по одной ей ведомой траектории.

– Бегает. Целеустремлённая натура. Не чета нам, грешным.

– Жирок сгоняить, – хохотнул пятый парень. Он один был одет без изысканной небрежности, как прочие присутствующие, а лишь с неумелой замашкой на то. Как в любой мало-мальской компании, был здесь обязательный балагур, шут гороховый: для развлечения, что ли, без передышки сыплющий шуточками.

Когда рассказывали свежий анекдот, он ржал так усердно, что становилось ясно: смысла анекдота он не понимал. Над ним порой жестоко подшучивали. Но когда его не было в компании, точно чего не доставало.

– Пацаны обратили в бегство нашу амазонку, – указывая во двор сигаретой, сказал Гризли. Он сидел на подоконнике, уткнув подбородок в стройные, сильные ноги, обтянутые голубыми джинсами.

– Алька, сделаешь «домашку» – и бегать.

Доверчивая мама думает, что Алька усердно готовится к урокам. Пусть думает.

Сорок минут счастливого неведения – это много или мало? Потом, через сорок минут – Алька почему-то установила именно этот срок – в квартиру внесут мамину дочь. Она будет в заскорузлых обледенелых свитере и штанах, с вяло болтающимися руками-ногами, простоволосая, с набившимся в волосы снегом (шапку в сугробе, конечно, никто искать не будет, не до этого). Бедная мама, как она закричит.

Покричит, а потом выйдет замуж. Она ведь такая хорошенькая, быстрая, миниатюрная. Родит себе другую девочку… Сладчайшие, горючие слезы увесисто шлёпаются в раскрытую тетрадь.

А сцену с вносом тела мама как-нибудь перетерпит. Альке ведь тоже придётся потерпеть. Упасть с 10-го этажа – это, наверно, ужасно больно.

Она давно присмотрела единственную в их микрорайоне 10-этажную башню. Она считается элитной, но там точно (Алька проверяла) нет консьержки и сломан кодовый замок на входной двери. А лестничные площадки удобно выведены наружу, на открытые балконы. Встать на перила, оттолкнуться…

Какая чушь, когда в фильмах, срываясь с большой высоты, люди верещат как резаные поросята. Тут не то, что для крика – наверно, для вздоха воздуха не хватит. Или, наоборот, его бывает так много, что разрывает легкие, сердце?

Алька с детства до дурноты боится высоты. Однажды, чтобы доказать дворовым ребятам, что не трусиха, влезла на сарайчик. И сразу сообразила, что самостоятельно спуститься не сможет никогда в жизни. Выползла на самую середину крыши и лежала, распластавшись как лягушка, до глубокого вечера – пока мама не пришла с работы, пока дворник не принес лестницу…

Позавчера в школе репетировали танец к балу 8 марта. Альке в пару попался симпатяга Андреев. Кажется, он единственный в новом классе не травил Альку.

И вот этот Андреев, когда взволнованная, раскрасневшаяся Алька взяла его за руку, он вскрикнул и с отвращением эту руку выдернул. И начал брезгливо вытирать её о штаны, приговаривая:

– Фу! Мерзкая, сальная, потная, склизкая ручонка! У кого-нибудь есть средство от жира отмыть руку?!

Это была чудовищная неправда: руки у Альки всегда были горячие и сухие. Но весь класс окружил их и покатывался со смеху. Андреев горделиво оглядывался и только что не раскланивался налево-направо, как популярный артист, сорвавший аплодисменты.

Хватит. Бессмысленно ждать от жизни чего-то хорошего.

«Не понимаю, отчего люди так боятся смерти? Убивает-то нас жизнь, – строчит Алька в дневнике, на котором для конспирации выведено «Тетрадь по географии». – Да ещё, бывает, как долго и изощрённо убивает, жестоко и больно. А смерть жалостливо освобождает от боли. Она терпеливо и гостеприимно ждёт нас всяких: добрых и злых, тупых и умниц, красивых и уродов, толстых и худых. Она любит всех.

Жизнь мучает до последнего. До последнего жадно, хищно вцепляется, впивается в человека, не хочет отпускать. Жизнь – как надувшийся комар, как присосавшийся вампир, питающийся тёплым телом и кровью.

Потому что не будет тела – не будет и её, жизни. Не воображайте: жизнь борется не за вас, а за себя, любимую».

Алька перечитывает концовку и остается довольна. Дневник будет лежать на краю стола открытым. Это вам не слезливые пошлости: «В моей смерти прошу винить…»

Дневник сам за неё всё скажет.

– Ну и как? – один из парней выразительно указал взглядом на снятые с руки и положенные на стол часы с мигающими, издевательски прыгающими изумрудными циферками. – Время выходит, мастер, мы ждем.

Хозяин квартиры, низколобый Гризли – в его сторону смотрели четыре парня – покачивался, оседлав спинку кресла, о чём-то раздумывая.

– Вы проигрываете, мастер. Мы ждём, – напомнил ему тот же жёсткий, насмешливый голос. – Через пятнадцать минут амазонка должна доверчиво звонить в нашу дверь. Иначе… – парень, ухмыльнувшись по одной им известной причине, переглянулся с друзьями. Гризли тоже хорошо была понятна эта ухмылка, потому что он вдруг побледнел. Шут Гороховый мстительно заржал.

… Время от времени в размеренной, как ход напольных часов, жизни компании точно происходил сбой. Точно что-то чёрное, бес безумия вселялся в угловую квартиру на 10-м этаже. И тогда каблуки ни с того, ни с сего с размаху яростно пинали в огромный экран телевизора, на дорогой ковёр летели плевки, на зеркале царапались перочинными ножиками дикие, чудовищные слова-изрыгания.

Они, недоумевая, тоскуя, не в силах понять и справиться с собой, хулиганили, как подъездные дешевки – эти эрудированные парни, с иголочки одетые, умницы, судя по разговору. Нынче бес овладел ими с силой в десять, в сто раз больше обычного.

А внизу, как всегда, буднично бегала девушка. Взгляды пяти изнывающих парней, то и дело подходящих к окну – точно их сегодня туда магнитом тянуло – скрестились на ней, в конце концов.

И тогда из кухни была принесена коробка спичек. Высыпали пять штук. У одной спички торопливо, вздрагивающими пальцами, была отломлена серная головка…

Её и вытащил Гризли.

И он вдруг встал, чуть не бегом бросился в прихожую. Порылся в кармане пальто и вернулся со старым телеграфным бланком. Присев на подоконник, он изучил то, что было написано на бланке и, приподняв бровь, аккуратно подчистил ногтём штамп в левом верхнем углу. Потом вспрыгнул на подоконник, высунул руку в форточку как можно дальше, и очень осторожно выпустил бланк. Приложил к глазам трубу и пронаблюдал до конца за его падением – вечер был морозный, с небольшим, но всё усиливающимся ветерком. А дальше и смотреть не стал.

– Восемь минут, – объявил он оживлённо и возбуждённо потер озябшую красную руку. – Через восемь минут она будет здесь. Хорош морозец, градусов пятнадцать будет. – Он тотчас превратился во властного и уверенного хозяина дома, в Гризли.

Спустя некоторое время загрохотали дверцы лифта. В дверь неуверенно позвонили и притихли, вслушиваясь.

На пороге стояла низенького ростика румяная девочка, похожая на медвежонка. От неё вкусно пахло морозным воздухом. Увидев молодых, модно одетых парней, жадно её разглядывающих, она смутилась.

– Вот телеграмма, – пробормотала она, протягивая бланк. – Указана ваша квартира. Тяжело больна чья-то тётя… Заверено врачом… Наверно, почтальон нечаянно выронил…

– Ну, конечно! Ох уж, эти мне тяжелобольные мнительные тётушки! – подскочив, с готовностью подхватил Шут Гороховый. Он с шутовски преувеличенной осторожностью закрыл дверь за спиной девушки, повернул и спрятал в кармане ключ. – Уж эти мне почтальоны-растяпы! Маэстро, вы – гений, – подобострастно причмокивал он. – Девушка, раздевайтесь, проходите. Ведь мы с вами давно уже знакомы – заочно, визуально, так сказать… Да раздевайтесь же. Куртку сюда.

Девушка недоумённо щурилась, смешно вертела головой.

– Для начала потанцуем с вами, вы не возражаете? – Шут Гороховый ужом вертелся.

Она, отступая от него в середину комнаты, испуганно теребила пушистые варежки.

Четыре парня сидели полукругом у стола и с любопытством следили за развитием событий. Без умолку трещавший, извивающийся, возбуждённый Шут Гороховый не казался ей столь опасным, как те четверо, что сидели и молчали.

Когда девочка лезла в сугроб за телеграммой, отряхивала её, поднималась в зеркальном лифте на 10-й этаж, у компании не было какой-либо определённой цели. И когда она вошла, было только весёлое, насторожённое в ожидании любопытство котят, трогающих мягкими лапками пойманную мышь: что из этого можно придумать? Режиссёром должен был выступить Господин Экспромт.

В отличие от них, практичный Шут Гороховый имел свой план действий, подсказанный ему каким-то смутным, нечистым опытом прошлого. Он не мог быть не тупым и не примитивным, потому что был план Шута. Но всё-таки это был план, требующий к себе уважительного отношения и претворения в жизнь.

Почему Алька никогда раньше не задумывалась над тем, что с ней может произойти подобное? А ведь когда она себе жила-поживала, делала уроки или смотрела телевизор, или ругалась с энергичной мамой – сколько людей в это самое время попадали в такие вот ловушки? Почему никто – и Алька в том числе, и чуткая мама – не вскакивали, не кричали, не бежали, и не делали, хотя бы что-нибудь?! Где был в это время Бог?!

Всё переместилось так быстро, что звенело в ушах. Пришло возмездие. Сейчас другие ели, спали и смотрели в экраны телевизоров. Что из того, что вокруг – снизу, справа, слева – всюду были люди? Тонкие панельные стенки оказались мощнее, чем Китайская стена.

Чего они хотят от неё? Почему так странно смотрят? Долго молчат? Как глупо было бы попробовать разжалобить их: «Отпустите меня, я вам ничего не делала…»

…Негромко пела английская певица. Шут Гороховый танцевал с Алькой, крепко охватив её в кольцо худых рук. Его лицо касалось её лица, она отворачивалась от его молодого смрадного дыхания, беспомощно загребала руками, будто плыла.

В комнате было тихо, только слышалось смешанное тяжёлое дыхание, неуклюжее шарканье ног… Шут переусердствовал. Вырываясь, негибкая Алька подломилась в коленках и рухнула своими семьюдесятью килограммами, увлекая за собой Шута. А так как они в это время находились у приоткрытой балконной двери, то оба вывалились за порог.

Пока Шут, вскочив, вернулся в комнату и отряхивался от снега, ругался и смеялся, Алька изо всех сил, так что стёкла чуть не полетели, захлопнула балконную дверь. Надёжный тяжёленький шпингалет сам, будто смазанный маслом, въехал в нужное гнездо. Свобода!

Свобода на высоте 10-го этажа в висящей в воздухе хлипкой жестяной коробочке балкона, под почти штормовым ветром. Он пронизывал грубую вязку Алькиного свитера, как дырки в рыбачьей сети.

Звать на помощь, как кричат в фильмах: трагически, пронзительно, звонко? Получается жалкое, сиплое: «Помоги…те-е…» Цепляясь за жиденькие железные перила, Алька с великой осторожностью выглядывает на соседний, смежный балкон. Там едва слышно за тройными рамами играет музыка, слышатся отдалённые живые, нормальные человеческие голоса, по портьерам двигаются тени.

С внутренней стороны соседского балкона выступают толстые прутья: может, хозяева держали здесь летом в контейнерах цветочные ящики. А ещё в стенке торчит крюк с обвисшей бельевой веревкой.

Под ногами узкий карнизик, в треть кирпича. Под ним – пустота, от которой поджимается живот. Сегодняшний ужин в желудке поднимается к горлу. Главное, не смотреть вниз. Не думать, что под тобой чёрная всасывающая бездна в десять этажей, опрокинутых книзу. От одной этой мысли ступни беспомощно поджимаются, скручиваются, как подмороженные листики.

Внушать себе:

– До земли – полтора метра. Всего полтора метра!

О, если бы до земли было полтора метра, Алька скакнула бы на соседний балкон как воробышек. Пальцы предательски слабнут и мякнут, как это бывает на взлётах крутых качелей. Ветер вздувает свитер пузырём на мокрой ледяной спине.

Сейчас её точно вырвет. Мама!! Чем терпеть бесконечный невыносимый ужас, легче выпустить из скрюченных пальцев раскалённое, ледяное железо и всё разом прекратить.

– Я тебе выпущу. Только попробуй! Дрянь, жирдяйка, сосиска тухлая.

Думает она это или, всхлипывая, бормочет вслух? Как в замедленном кино, Алька неуклюже спрыгнула на соседний балкон. Кружилась каруселью голова. Она в истоме присела на корточках, чтобы поскорее преодолеть, выйти из страшного, всё еще зовущего, продолжающего тянуть земного притяжения. Тарабанить в балконную дверь не пришлось: она подалась сама, театрально приподымая портьеру.

Ей показалось, она сошла с ума. Она попала в ту же самую комнату, откуда только что бежала. Разве что обстановка предстала в зеркальном, перевёрнутом отображении.

Плотная зелёная драпировка переместилась влево. Диван в форме полумесяца и кресла-раковины были симметрично развёрнуты. И живые жуткие двойники в тех самых невозмутимых позах сидели в креслах. Только к ним откуда-то прибавились две красавицы в шубках, с гладкими, рекламно свисающими до пола, бриллиантовыми переливающимися волосами. Компания с весёлым и выжидательным любопытством смотрела на Альку.

– Сюрпри-и-и-из!

Вслед за эти раздались аплодисменты, смех, восторженное топанье башмаков, звонкие шлепки по ручкам кресел и джинсовым бёдрам. Шут Гороховый, тот вообще не мог разогнуться при виде перекошенного, залитого слезами, смятого в гармошку отчаянного лица.

Откуда было знать Альке, что стену, разделяющую смежную квартиру, давно снесли, и её заменила зелёная драпировка?

Её вырвало прямо на дорогой ковёр. Брызги попали Гризли на мокасин Mario Ponti. Он вынул влажную ароматическую (клубника, апельсин) салфетку, тщательно отёр узкий носок. На пахучую лужицу накинул раскрытый глянцевый журнал, прямо в блевотину модельной мордашкой.

Растаявший снег с девчачьих ботинок успел подсохнуть. И толстая девчонка с сонным, одурелым выражением на лице была выпровожена за дверь с восклицаниями: «Прелестное дитя, откуда ты здесь взялась?» И даже снабжена на прощание пригоршней французских шоколадных конфет.

Девушки щебетали, рекламно откидывая бриллиантовые волосы. Молодые люди докуривали пряные сигареты, переговаривались, потягивались: пора в ночной клуб. Кто-то уже разбирал в прихожей пальто. Гризли, затворяя балконную дверь, вдруг засмотрелся на сказочно крутящиеся снеговые хлопья. Недавно еще хрустальное звёздное, чёрное небо опустилось, побелело, всё пришло в движение и волновалось…

Он не удержался, вышел из прокуренной комнаты – и восторженно задохнулся. С наслаждением подставлял пылающее лицо под швыряемый ветром горстями снег, с трудом удерживался на ногах под игривыми, подначивающими толчками в грудь.

Точно счастливый, сильный, молодой ветер подначивал, вызывал на равный поединок соперника – тоже сильного, свободного, молодого, с развевающимися кудрями. Оба были независимы, прекрасны, сильны, оба ни в чём не знали отказа.

Очередная в его жизни 745-я (или 1419-я, он давно сбился со счета) помеченная (как он выражался) им девушка, одна из сидевших на ручке кресел, только что с обожанием засматривала снизу вверх в его скучающее неподвижное лицо.

… Все, кто находился в комнате, давно примолкли, и испуганно и напряжённо смотрели в одном направлении: на балконную дверь, из которой постепенно, с сухим ледяным шорохом, засыпало крупкой ковёр. Все ждали, что, насладившись тревогой, смятением и страхом друзей, из балконной пустоты, из сумасшедшей чёрно-белой круговерти вот-вот шагнёт смеющийся, в снегу, с развевающимися на ветру кудрями хозяин квартиры:

– Сюрпри-из!

Но балкон был пуст. Оборвавшиеся у перил в самом центре балкона, следы мокасин Mario Ponti хлопотливо заметал снег.

ДВА ДНЯ, ТРИ НОЧИ (НОРД-ОСТ)

«Ну, сколько можно, – возмутится читатель. – Мало нам современных ЧП – давайте ворошить, вытаскивать события одиннадцатилетней давности. В который раз выставлять на обозрение чужую, только чуть-чуть утихшую боль, прилюдно препарировать только затянувшиеся душевные раны?

Одиннадцать лет назад полстраны прилипало к экранам посмотреть репортажи от театрального центра на Дубровке – они побивали в те дни самые рейтинговые шоу и сериалы. Обывателю, жующему и роняющему изо рта капусту, никогда было не прочувствовать того, что в этот момент переживали зрители мюзикла «Норд-Ост».

Глазовчанам Максиму и Андрею не пришлось ставить себя на место заложников. Они ими были.

КАПЕЛЬДИНЕР И ГАРДЕРОБЩИК

Братья жили в Москве, учились в столичных вузах. Вечерами подрабатывали в театре: один капельдинером, другой гардеробщиком.

В тот вечер, спустя 5-10 минут после начала второго действия, технический персонал из фойе через стеклянные двери мог наблюдать подбегавших с двух сторон к парадному входу людей – человек двадцать, в основном женщин. Их приняли за опоздавших: театр считался либеральным, «опоздунов» всегда впускали.

И даже когда вбежавший мужчина в камуфляже и маске прострочил вверх автоматной очередью и всем служащим приказал лечь на пол, руки на затылок – послушно легли на холодный пол. Подумали: «Операция по задержанию, ОМОН. Ловят кого-то». Через некоторое время женщины из нападавших обратились к ним вполне миролюбиво, с характерным акцентом:

– Поднимайтесь. Всё нормально.

Когда их ввели в зал, артистов уже согнали со сцены, в зале наблюдалась небольшая паника. Тем, у кого были мобильные телефоны, велено было оповестить знакомых и родственников о своём захвате. Начался другой отсчёт времени. Другая жизнь – в качестве заложников.

Максим позвонил не домой в Глазов (пусть хотя бы одной бессонной ночью для родителей будет меньше), а в общежитие. Террористы прошлись, всюду сшибая прикладами микрофоны и камеры. Только одна техническая камера, по которой менеджеры следили за качеством постановки, и которая находилась в малоприметном и малодоступном месте, продолжала фиксировать происходящее в зале. А в зале проходило «ковровое» минирование.

Боевики шпиговали зал взрывчаткой с непринуждённостью профессионалов, будто занимались этим всю жизнь. И захват зала провели как по схеме, легко, красиво – если здесь уместно это слово, прекрасно ориентируясь в здании, точно изучили его вдоль и поперёк.

Так оно и было. Капельдинер Максим в лицо узнал трёх боевиков (разумеется, тогда они были в гражданской одежде), посещавших накануне театр. К нему подошёл бандит, стянул маску, осклабился:

– Узнаёшь? Помнишь, ты не пропустил меня в зал с мороженым? Видишь, я сейчас безоружный? Не бойся, выйдём поговорим по-мужски.

У него было возбуждённое, нервно-игривое настроение: захват удался как по маслу, всё замечательно. Общими усилиями инцидент был замят.

А ЛЮДИ УМИРАЮТ ТИХО

Вообще, заложники вели себя на редкость достойно, даже дети. Правда, тех, кто младше десяти лет, выпустили в первые полчаса после захвата (зал встретил это решение аплодисментами). Остальных детей разместили в бельэтаже. Боевики принесли им из буфета пирожные, из гардероба – курточки. На них, расстеленных на полу, дети спали.

Молодёжь, с разрешения захватчиков, тихонько вполголоса переговаривалась, играла в слова, в крестики-нолики. То и дело в зале, то тут, то там, раздавался приглушённый женский плач. Случались истерики – тоже тихие.

Как ни страшно писать, но страдали от ран и умирали люди тоже тихо и незаметно – совсем не так, как изображают в кино. Примерно вечером третьего дня (в зале постоянно горел свет, и заложники теряли счёт времени и путали день с ночью) ввели мужчину лет сорока, сильно избитого. Он прорвался в вестибюль с улицы, крича, что в зале находится его сын.

– Ну, ищи, выкрикивай по имени. Не найдёшь – умрёшь.

Никто в зале не откликнулся. Мужчину увели, через минуту послышались выстрелы. Всё.

В другой раз точно ниоткуда (возникло впечатление, что сами террористы были ошарашены её внезапным появлением) возникла девушка в лёгком платье, кофточке. Она буквально обрушилась на них с резкими, страстными словами:

– Опомнитесь, что вы делаете?! Немедленно отпустите всех!

– Подсадная утка, – резюмировали бандиты. – В Будённовске мы это уже проходили. Расстрелять.

Весь зал слышал, как она сказала:

– Ну и расстреливайте.

Её вытолкнули в раскрытую дверь и пустили вслед автоматную очередь. И закрыли дверь. После этих случаев в зале воцарялась такая живая, такая отчаянная тишина, которая была жутче, чем если бы люди кричали и рыдали. Бандиты, чувствуя это напряжение и желая снять его, начинали объяснять то, что происходит на воле, а также свои действия:

– Убитые сами виноваты, вели себя неправильно.

РЯД 12, МЕСТА 23-24

У кого-то нервы не выдерживали. Как не выдержали они за шесть часов до штурма у мужчины из середины зала. Он внезапно бросил в проход бутылку из-под минералки – та покатилась гремя, сорвался и побежал прямо по креслам в никуда. После окриков со сцены: «Стой! Стой!» – стали стрелять по живой мишени, в зал. Мовсар Бараев подскочил, грязно ругаясь, к стрелявшему, кажется, даже ударил того.

При стрельбе были ранены (убиты?) женщина – в живот, парень лет восемнадцати – в голову. Никто ничего не успел понять, в том числе Андрей и Максим, сидевшие как раз в середине зала, в эпицентре событий – кстати, недалеко от главного взрывного устройства.

До этого их разделяли два ряда. Братья попросили разрешения сесть рядом: места номера 23 и 24, ряд двенадцатый. Да, именно: 23-е и 24-е места, 12-й ряд – цифры, врезавшиеся в мозг на всю жизнь. Это был их первый и единственный контакт с захватчиками, не считая того, со сладкоежкой с мороженым.

А сидящие в зале не оставляли попыток достучаться до человеческого в душах террористов. Тем более, по поведению некоторых из них можно было заключить, что умирать они не расположены и надеются на благополучный исход событий.

От одной девушки-смертницы узнали, что ей семнадцать лет.

– Твоя жизнь только начинается. Как ты решилась на такое? Зачем ты здесь?

– Ваши убили у меня четверых братьев, отца и мать. И вот я здесь.

Мужчины с автоматами отлучались постоянно и на длительное время. Бараев вообще как-то ушёл и не появлялся в зале часов восемь. Молодые женщины в чёрном, напротив, составляли с залом одно целое. На два дня и три ночи срослись с ним, обречённо деля его судьбу. Так же дремали в неудобных позах в креслах, почти не ели и не пили. И выглядели всё утомлённее, быстро раздражались, становились вспыльчивые, нетерпимые. Непредсказуемые. Некоторые, отворачиваясь, чтобы не видели их слёз, утирали чёрными платками глаз.

ЛУЧШЕ УЖАСНЫЙ КОНЕЦ, ЧЕМ УЖАС БЕЗ КОНЦА

Самой мучительной была вынужденная неподвижность. Нестерпимо – как не изворачивайся, не приспосабливайся в кресле – ныли шея, затылок, спина. В зале было жарко, даже душно, кондиционеры не выключались.

Единственная возможность размять затёкшие ноги и тело – дойти до оркестровой ямы, поделённой перегородкой на «м» и «ж», с полом, залитым жижей. Частые прогулки до ямы террористами, мягко говоря, не приветствовались – поэтому приходилось себя ограничивать в питье.

Устали все: и бандиты, и заложники. Если раньше в головах заложников билась единственная мысль: «Только бы не штурм» – под конец охватила апатия. «Скорее бы развязка, какая угодно, хоть что-нибудь».

…Газ имел резкий, специфический запах. Между прочим, перед этим в передаче вещей «с воли», были медикаменты и… огромное количество гигиенических пакетов. На воле надеялись, что заложники догадаются дышать в момент газовой атаки через них. Не догадались.

Стараясь прикрыть лицо одеждой, братья успели увидеть, как на сцене боевик лихорадочно пытается надеть респиратор. Несколько вздохов и… братья очнулись в больнице. Мелькали белые халаты, перед глазами на штативе висели большие пакеты с прозрачной жидкостью, к венам тянулись трубочки.

Максим видел, как рядом откачивали, выводили из клинической смерти парня – через два часа он, как ни в чём не бывало, расхаживал и напевал. А три девушки, соседки братьев по ряду, так и не проснулись…

КАКОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НАСТОЯЩИЙ?

Вряд ли спасённые могли впоследствии узнать в лицо своих «крёстных», выносивших их из отравленного зала: все они были в масках, шлемах. Первый после трагедии спектакль «Норд-Ост» был дан именно для группы «Альфа».

– Что в работе СМИ, освещавших захват заложников, вам показалось неприемлемым? – спросила я братьев.

– В таких ситуациях журналистам следует обязательно консультироваться с профессионалами, специалистами. Бандиты смотрели телевизор, внимательно слушали маленькие приёмнички, прибавляя звук на всю мощность во время новостей, чтобы держать заложников в курсе событий.

И вот репортёр в прямом эфире сообщает:

– О, сейчас мы видим женщину, пытающуюся выбраться из окна на втором этаже!

Террористы благодарят телевизионщиков за наводку и непроходимую тупость, бегут и втаскивают несчастную обратно. Или один из шоуменов (он и нынче не сходит с экранов ТВ) услужливо и подробно рассказал перед камерой обо всех известных ему чёрных входах-выходах из театрального центра. Боевики немедленно установили в них растяжки.

Сразу после трагедии полностью изменилась внутренняя планировка зала и сцены. Согласитесь, артистам тяжело было выступать на той сцене, перед тем залом. В первую очередь демонтировали кресла…

В конце встречи Максим раскрыл и показал бархатную коробочку с булавкой для галстука и запонками с искусственными бриллиантами – подарок от МИСИС, где он учился. Братья получили благодарственное письмо от Лужкова:

«Вы мужественно выдержали захват террористов. Поздравляю вас со вторым днём рождения… Пусть у вас сложится долгая и счастливая жизнь».

Искренние, чёткие, правильные слова. Ещё такими же были бы действия московских служб МВД на столичных дорогах. Их террористы охарактеризовали одним презрительным нецензурным словом.

– Два месяца, – откровенничали они перед заложниками, – мы открыто разъезжали по Москве с багажниками, полными оружия и взрывчатки. Нас останавливали, получали две бумажки по 100 долларов и моментально отпускали.

Вот так вся страна стала заложником собственного равнодушия. Потерян последний инстинкт: инстинкт самосохранения. С сонной апатией взираем на продажность одних властных структур, алчность вторых, тупость третьих.

Кстати, у Максима в ноябре день рождения. Не в переносном смысле, как у заново рождённого – а в самом прямом. Хотя кто теперь разберёт, какой день рождения настоящий…

ГОЛУБАЯ ВОДОЛАЗКА, РОЗОВЫЙ ШАРФИК (ПЕДОФИЛ)

Тема, сама по себе, мерзопакостная, после которой хочется вымыть руки. Могу ли я с уверенностью сказать, что человек, о котором я пишу, стопроцентно не виноват? Нет. Но. Совершенна ли у нас на сто процентов система дознания? Следствия? Правосудия? Нет. Нет. Нет…

Мужчиной нынче быть опасно. Особенно мужчиной, имеющим судимость за изнасилование. По закону, из колонии человек выходит чистым, с погашенной судимостью, – но мало ли что у нас по закону.

Когда-нибудь начало ХХI века назовут дремучей эпохой «охоты на ведьм». Только над средневековыми городами стлались смрадные инквизиторские костры, а сейчас несётся: «Держи педофила!» Тогда расправлялись с женщинами, сейчас с мужчинами. Тогда дьявольским знаком были родинки, смуглость и чёрные волосы – сегодня пресловутая статья, будь она хоть трижды погашенная.

В полиции одним щелчком клавиши открывают банк данных по 115-117-й статьям – следствие легко, играючи доказывает – суд сажает. Не преступников ловить – а играть в пинг-понг, сплошное удовольствие и очередная галочка в отчёте раскрываемости. Но вот интересно: сажают и сажают преступников, а их всё больше и больше. Может, не тех сажают?

Настоящих утончённых, профессиональных сластолюбцев изобличить трудно. По слухам (а слухи всегда кишат в непрозрачном криминализированном обществе), педофилы могут скрываться под добропорядочной маской, за высоким чином, за депутатской неприкосновенностью, за личиной уголовных авторитетов. И делают они свои мерзкие делишки под охраной, в неприступных кабинетах, в шикарных саунах и засекреченных охотничьих домиках. Попробуй тронь – так самого тебя тронут, всю жизнь чесаться будешь.

А есть ещё мелкая уличная сошка, эксгибиционисты, пасущиеся в ожидании жертв на улице, промышляющие в тёмных углах.

Октябрьским утром три шестиклассницы, болтая, шагали в школу по дорожке между детскими садиками. Одна из них, Оля, чуть отстала. На стоявшего у забора усатого мужчину в чёрном, в тёмных очках, с сумкой через плечо, девочки не обратили внимания. Две подружки услышали вскрик, обернулись и увидели быстро уходящего прочь мужчину. Оля стояла в слезах, ошеломлённая – только что мужчина со словами: «Ух ты, какая попка!» – резко, на мгновение, схватил её между её ног. Маме она призналась: даже трусики врезались.

В то утро нападению мужчины подверглись ещё две девочки. Аня – на той же дорожке: извращенец, цапнув девочку за трусики и колготки, с наслаждением понюхал ладонь: «Ах, как хорошо!» А у Светы на стадионе попытался тронуть грудь, но она увернулась, и он задел плечо. И восхищённо вздёрнул усы: «Класс!»

Кое-кто из учителей припомнил подозрительного мужчину, околачивающегося у детских садов. Школа гудела: в конце сентября – начале октября в этом районе случилось не менее десятка схожих эпизодов. Почти всегда мужчина подходил, горбясь, боком, низко надвинув козырёк кепки, прикрывая лицо – и быстро покидал место преступления, чтобы не дать себя разглядеть. Тем не менее, многие запомнили усы, а одной девочке просто врезались в память голубая водолазка и розовый, в полоску, шарф.

Были развешаны фотороботы. С ребятами проводились беседы на тему, как избежать встречи с педофилом, как вести себя, если… Чтобы опередить это «если», оперативники активно вели розыск дерзкого извращенца в тёмной куртке и чёрных брюках. Задача была не из лёгких: у нас в чёрном и тёмном ходит каждый первый мужчина. Но отчитаться о поимке требовалось как можно быстрее: каждый безрезультатный день – жирный минус в работе следственного отдела. Общественность кипит и жаждет немедленного возмездия.

Ещё в институте к Витальке Серебрякову прицепилась кличка «Невезучий». На колхозных работах, допустим, обязательно картошкой в глаз заедут. Полезет разнимать драчунов – ему же и всыплют по первое число. На экзаменах неизменно попадались самые сложные билеты – и, тем не менее, учился на «хорошо» и «отлично». Однажды они с другом познакомились с женщиной старше их, она пригласила к себе. Утром, затягиваясь сигаретой, бросила:

– Ну что, мальчики, за удовольствие надо платить.

Платить было нечем, и через несколько дней на Витальку с другом поступило заявление об изнасиловании. На допросе следователь по-матерински вздохнула: «Мой вам совет: сознайтесь во всём, не посадят». «Сознались». Посадили – без кавычек.

Серебряков вышел из колонии, поступил в строительный техникум, окончил его с красным дипломом. И, сколько ни пытался устроиться на работу, первым вопросом кадровиков было: «Судимость есть? А, ну таким у нас не место, до свидания». Можно было, конечно, и дальше обивать пороги, унижаться, доказывать – но гордость взыграла. Руки у Витальки были золотые, и на строительстве частных домов он был нарасхват. Женился, родились две девчурки.

Когда Серебряков с группой рабочих ехал за город крыть коттедж, его задержали. Бригада начала возмущаться, поехала следом в отделение – естественно, с ними никто не стал разговаривать. Домой Виталий вернулся за полночь, пешком (не было денег на транспорт), в исподнем, характерно запачканном белье. Сказал жене, что его били («Сам себе засунешь, или помочь?»)

Была осень 2011 года, ещё не прославился отдел «Дальний» в Казани, и фраза «не обошлось без бутылки» пока не приобрела свой зловещий смысл. Перед тем, как отпустить Серебрякова домой, сфотографировали его в фас, в профиль, в три четверти, со спины, стоя, сидя, в полный рост, лицо крупным планом…

Жена тихо, чтобы не разбудить девочек, плакала. Только сейчас он заметил, что всё в доме перевёрнуто вверх дном. Был обыск (без санкции суда). Изъяли все его фотографии, компьютерный системный блок с дисками, куртку и штаны, пару сменных очков, сумку на ремне (накладных усов не нашли). Жене и понятым дали подписать чистый бланк протокола обыска – те растерялись, поставили подписи в пустом листе.

Друзьям Серебряков сказал, что его спутали с каким-то сексуальным маньяком. Но ничего, разберутся. Оперативники и разбирались. Встретились с девочками накануне опознания, предъявили (что категорически противоречит нормам следствия) фото Серебрякова, сделанные с разных ракурсов. Показ фотографий фактически являлся прямой наводкой: «Вот вам, девочки, преступник. Ну, не можем мы дать другого, нету других, не пойманы. Опознавайте того, кто есть в наличии».

Директор видела происходящее на вахте. Педагог-психолог слышала, как перед допросом следователь уточнял у каждой девочки: «Фото подозреваемого видели?» – «Видели». Впрочем, в суде девочки отреклись: нет, никто им никаких фотографий не показывал. Да, на опознании они уверенно указали на Серебрякова.

Вначале его обвиняли в одиннадцати эпизодах, совершённых в конце сентября – начале октября в районе этой школы. Но в ходе следствия постепенно, одно за другим, обвинения отпали ввиду кричащих несоответствий и противоречий, абсурдных неточностей, алиби подозреваемого. Остались два эпизода: с теми девочками, которых заранее подготовили, показав фото. Когда Серебряков выходил из ОВД вместе с другом, тоже очкариком, девчонки прыснули и толкнули друг дружку локтем, показывая на друга: «Ой, этот тоже до чего похож!»

Работяги, видевшие фоторобот, подшучивали. Когда ехали в автобусе на стройку – все в тёмной, немаркой одежде, с рабочими сумочками через плечо, кто в кожаных, кто в матерчатых кепках, а кто и, страшно сказать, в очках, треть вообще с усами – по внешним признакам можно было прямиком направлять весь автобус в СИЗО. Смех смехом, но Серебрякова арестовали.

Хотя его алиби подтвердил рабочий из бригады, точно указав часы: в то октябрьское утро он брал в долг у Виталия дрель и они поехали замерять в квартиру полы. Однако суд не внял его показаниям, посчитав, что рабочий – лицо, заинтересованное в оправдании своего друга.

Также не удостоились внимания факты, ярко запомнившиеся и точно описанные девочками: наличие усов, голубой водолазки и розового, в полоску, шарфа. Дело в том, что в гардеробе Виталия никогда не водилось водолазок и шарфов – ни полосатых, никаких. И он никогда не носил усов!

Напомню, из одиннадцати эпизодов на Серебрякове остались два. Вопрос, кто же тогда виноват в оставшихся девяти, – как-то побледнел и отошёл на задний план. Уж очень не терпелось следователю отрапортовать. В интернете хвастливо заплясали новости, захлёбываясь, перебивая одна другую: «Сорокалетний педофил пойман…» «Дома педофил был любящим мужем и отцом…» «Свою вину педофил не признаёт…» – при том, что назвать человека педофилом, убийцей, грабителем может только суд, и ещё раз суд. Не называлось имя подозреваемого? Но город небольшой, а слухи разносятся быстро.

На сайте посыпались гневные отклики:

«Казнить, чтоб другим неповадно было!»

«Запирать этих гадов в психушку!»

«Перестреляла бы всех педофилов, а потом приготовила из них супчик. Хотя роман «Лолита» мне нравится…»

«Особенно шокировало, что у самого маленькие дочки. Жуть. Не дай Бог, и со своими детьми…» «Интересно, какая женщина решилась маньяку родить?» – и т. д.

Судя по эмоциональному накалу, писали женщины – они всегда более отзывчивы, вспыльчивы и нетерпимы. Есть ли у комментаторш мужья и сыновья? Уверены ли они, что их родных в любую минуту не могут остановить на улице и утащить в участок, обвинив в изнасиловании или педофилии?… Точно ли знают, что лишь в казанском «Дальнем» нужные показания добывались пытками? Ой, крепко подумайте, прежде чем ответить.

Вообще, совет мужчинам, рискующим пока ещё выходить на улицы: фиксируйте каждый час пребывания за стенами дома, заручайтесь свидетельствами и фактами, закрепляйте подписями и печатями… Мало ли чего.

В прошлом году у Серебрякова от горя умерла семидесятидвухлетняя мать. Когда арестовали сына – случился первый приступ. Когда признали виновным – сердце не выдержало.

– Он весь на нервах, – говорит жена Серебрякова после очередного телефонного разговора с мужем. – Не потому, что лишился свободы – он эти три года отсидит. Не от несправедливого приговора – ему не привыкать. Не от того, что клеймо педофила придётся носить всю жизнь – он выдержит. Но при мысли о том, что его дочерей будут называть «дочки педофила» – он бессильно рычит и плачет.

– Да знаем мы, отчего он плачет, – фыркнет современный грамотный читатель. – На зоне же педофилов дерут как сидоровых коз.

Но вот ведь закавыка: зона кожей, звериным нюхом чует человека. Её информированности о происходящем на воле, вплоть до мелочей, могут позавидовать наши следственные отделы. По своим каналам, с которыми не сравниться и детекторам лжи, Серебряков проверен «на вшивость». Зона порешила: какой он педик, настоящий мужик.

Он просил, настаивал, требовал, умолял использовать на собственном допросе полиграф – следствие и суд отказали. Хотя неплохо было бы в определённых мутных ситуациях, вроде этой, прогонять через детектор лжи и следователей, и потерпевших. Разве не стоит этого Правда?

И вот ещё что. Прекратились ли в данном районе схожие по почерку преступления после того, как «извращенец» попал в заключение? Если да – следствие сработало грамотно и эффективно. Если нет – настоящий преступник гуляет на свободе, стал более опытен и по-звериному опасен. Этим же вопросом правомерно задалась адвокат, сделала запрос в МВД. Министерство ну оч-чень сожалело, но запрос не удовлетворило.

Между тем, в соседнем городе объявился маньяк, хватающий девочек в лифтах и подъездах, совершивший изнасилование. Фоторобот – таково свойство всех фотороботов – сер, расплывчат, похож одновременно на всех в целом, и не похож ни на кого в частности. Перемени зимнюю шапку на кепку, сними очки – вылитый «школьный» эксгибиционист. Яркие приметы вроде водолазки и полосатого шарфа на этот раз отсутствуют – к чему преступнику улики, о которых все знают?

ПОДКОП

Об этой страстной, неземной, бунтарской любви мужа-зэка и жены-«вольняшки» тюремные барды наверняка напишут стихи и положат на душещипательную надрывную мелодию. С кем только их не сравнивали: его – с графом Монте-Кристо, их обоих – с Ромео и Джульеттой. История обрастала красивыми подробностями и становилась легендой, передающейся из уст в уста. Заиметь такую легенду втайне мечтает каждый заключённый, имеющий глубоко внутри ранимую сентиментальную душу. По крайней мере, в этом нас пытаются убедить тюремный шансон.

Александр Девятов – тридцатилетний деревенский сильный, жилистый парень. Светлана оправдывала своё имя: блондинка в льняных локонах, с нежным кукольным личиком. Вместе Девятовы прожили десять лет. Сыграть бы розовую свадьбу: муж с букетом розовых роз, жена вся в нежно-розовом… Но обоим перед самым юбилеем дали срок – ему реальный, ей условный.

Она, как верная жена, навещала мужа в колонии. В последнее июньское длительное свидание Девятов предложил жене сделать подкоп из комнаты свиданий на волю. Собственно, план побега он вынашивал с первого дня заключения. Светлана с готовностью поддержала и предложила помощь. Известно, муж-иголка, жена-нитка. Супруги попросили продлить свидание на два дня, их просьбу удовлетворили.

Когда соседи по гостинице уснули, деревянный пол был взломан, доски вынуты – и работа закипела. Поняв, что до рассвета прокопаться не удастся, Александр уложил доски на место, отложил работу до ночи.

Провели день, с нетерпением ждали, когда гостиница утихнет. Александр попеременно орудовал алюминиевой ложкой, ножом, крышкой от кастрюли. Света вынимала землю. Они прокопали два метра и поняли, что не рассчитали сил. Земля была тяжёлая, глинистая, забита щебнём, обломками кирпича, бетонными кусками. В конце концов, туннель упёрся в бетонный фундамент гостиницы.

Что делать? Следы преступления скрыть не удастся. Что их ждёт? Александра – суровое ужесточение наказания. Светлане, как соучастнице побега – реальный срок. И они решают уйти из жизни в один день и в один час. А перед смертью шикарно скоротать последний вечерок.

Времени было около пяти утра. Девятов выскользнул из комнаты, столовым ножом вскрыл гостиничный бар. Взял с прилавка пачку «Мальборо», две плитки шоколада «Ромео» и два батончика «Марс». Кутить, так кутить: прихватил и магнитофон.

В собственный номер возвращаться не хотелось: грязь, земля, отодранные доски. Девятовы самовольно заняли соседнюю пустовавшую комнату № 11. Чтобы никто не вошёл, подпёрли дверь найденными металлическими подпорками.

Пили чай со сладостями, слушали музыку. Рассвело. Светлана сняла колготки, сделала петлю и вытянулась на кровати. Он не отпускал скользкую, гибкую удавку на её шее пять минут. («Она сама просила»). Теперь предстояло покончить с собой. («Для себя решил: до суда не доживу, уйду любым способом»). Попробовал задушиться магнитофонным проводом – не получилось. Огляделся, решил поджечь комнату. Порвал матрац, вынул вату, раскидал по комнате и поджёг.

Как раз охранники хватились пропавшего магнитофона – в это время из-под двери комнаты № 11 повалил удушливый дым. Когда взломали дверь, Девятов лежал на кровати, держал в зубах оголённый провод – другой конец воткнут в розетку. Кричал, чтобы не подходили…

Не правда ли, чем не сюжет для очередного слащавого документального фильма из жизни заключённых, коими забиты сегодня экраны? Однако следователи – народ тёртый, и в красивые байки не поверил. Заметьте, всё вышеизложенное было записано со слов оставшегося в живых Девятова. Жена лежала в гробу, пухленькая, кудрявая, как кукла в коробке, и не могла рассказать об истинной причине своей смерти.

Вновь поднятое девятовское уголовное дело хранило совсем иные свидетельства. Что жила Светлана с трижды судимым мужем плохо, оба пили, вечно скандалили. Он ревновал хорошенькую жену. После последнего приговора так вообще обещал прикончить её за то, что пошла на сделку со следствием, дала показания против него. Практически купила себе свободу за счёт Александра. А ведь воровали оба, наравне – обидно.

Падкие на клубничку телевизионщики расписали деревенскую парочку как чрезвычайно опасную, опытную банду неуловимых налётчиков, совершавших громкие дерзкие ограбления.

На самом деле среди наворованного числились: ириски, фломастеры, рис и перловка, тушёнка, кисель, школьные тетрадки да дневники (!?) А что ещё украдёшь в маленьком райповском магазине? Но обо всём по порядку.

После армии Девятов вернулся домой, устроился колхозным сторожем. Прослужил недолго, уволился по собственному желанию. Вернее, попросили с работы после того, как в его дежурство странным образом пропало 100 гусей. Больше он не работал нигде и никогда. Дважды был судим за воровство, и жену склонил заниматься этим необременительным романтичным занятием. Украл – выпил – в тюрьму.

Итак, вот подвиги гремевшей на весь край банды. Для начала супруги стащили из сеней у соседки стиральную машинку «Фея» и в тот же день загнали её матери одного знакомого за 150 рублей. Потом из соседского сарая угнали велосипед «Урал». Потом из телятника колхоза «Путь к коммунизму» увели телёнка и зарезали на берегу реки. Спустя месяц проникли в загон летнего лагеря того же колхоза – печальная участь постигла очередного телёночка. Как и в первый раз, мясо разделали, Света носила из речки воду в ведре, мыла свежатину. Часть зажарили и съели под водочку, часть продали собутыльникам по дешёвке. Остальное, закопанное в мешках в землю, протухло.

Через неделю Девятовы пошли на новое дело. Топором перерубили сигнализацию в магазине райпо. Украли: хлеб, шоколад, жевательные резинки, сигареты, печенье, карамель, макароны, консервы, ириски, какао… Хватали подряд что попадётся под руку: от стамесок до шторной тесьмы, от горчицы – до мыла и шампуни.

Понравилось. Спустя месяц в соседнем районе вскрыли другой магазин райпо. Унесли: сапоги, цветную бумагу, школьные альбомы, тетрадки, сахарный песок, шоколадные батончики, шариковые ручки – описание украденного не умещается на двух листах протокола.

Неуловимую банду быстро разоблачили. Светлана охотно дала показания на мужа. Разлука, свидания… Что же в действительности произошло между ними в последний вечер, когда туннель закончился бетонным тупиком? Пообещала ли Светлана в сердцах, что всю вину свалит на него: мол, сам кашу заварил, сам и расхлёбывай – и жестоко за это поплатилась? Или согласилась жертвенно лечь и умереть от рук любимого, как того требует жанр тюремного шансона (от милой руки и смерть сладка)? Сейчас уже не узнать.

Жаль погибшую молодую красивую женщину. А ещё более жаль деревню: тихую, милую, воспетую в стихах и песнях. Это уже не та деревенька, «под лёгким платочком июльского облака, в веснушках черёмух»… Исчезли стада тучных коров на рассвете, не услышишь рожка пастуха, одинокой гармони за околицей. Всё чаще деревни – это разорённые фермы, заколоченные избы, кучки неистребимых алкашей у ларька с водкой.

Города, худо-бедно, самоочищаются, вытесняют «уголовный элемент». Жильё и земля в городах дороги, опять же полиция близко. Одна за другой – от непотушенной сигареты или от преднамеренных поджогов – сгорают на городских окраинах избушки – притоны воровской «малины». И сбившийся с панталыку народ, оказавшись без крыши, перетекает в деревни. Занимает пустые избы, безнаказанно буянит и безобразничает, грабит сельпо, держит в страхе пожилых сельчан, отнимает у них пенсии.

Вот что на самом деле печально, а не неудавшийся подкоп.

Александр получил 13 лет строгого режима за умышленное убийство, попытку побега, поджог и кражу из бара.

ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЁКО (ТРИНАДЦАТИЛЕТНИЕ САМОУБИЙЦЫ)

«Слушайте меня день, хоть час, только минутку, чтобы не пришлось мне погибнуть от ужаса дикого одиночества. О Боже, есть ли кто, чтоб услышать меня?»

До этого – почти два месяца слякоть, дождь, снег. А 15 октября с утра синее небо, ласковое тепло, пригревающее по-летнему солнце. Я с двухлетним сынишкой гуляла, ездила в магазин. В три часа дня (когда Витя остался один и начал приводить в исполнение задуманное), я баюкала двухлетнего сына. Ребенок уснул, занялась по дому. Мама пришла, посидели, поговорили о моих семейных проблемах. Устала делать вид, что у нас все безоблачно, отнесла заявление на развод. Мама обычно приходила с Витей. Я хотела спросить: где Витя, почему без него? И не спросила.

С четырех часов – необъяснимая, беспричинная тоска. Впрочем, я привыкла к этому постоянно ворочающемуся, сосущему червяку в сердце.

Проснулся сын. Я принялась готовить салат, то и дело останавливаясь и откладывая нож – такая наваливалась тоска. Ай, какая острая боль! Порезала палец ножом, брызнула кровь. Помидорный салат с кровью. Красное с красным, солёное солёным – незаметно.

Поставила вариться молочный суп. Только начала вздуваться белая пышная шапка – звонок. Сняла кастрюлю, подошла к телефону – короткие гудки. Опять ставлю кастрюлю, опять поднимается шапка – звонок. Снова бегу к телефону.

На том конце – тихий голос родственницы:

– Тебе звонила Л. (жена брата)? Горе такое…ВИТЯ ПОВЕСИЛСЯ.

– НАСМЕРТЬ???!!!

– Да.

– Неееееееееееееееет!! – От нестерпимой, непередаваемой боли верчусь волчком рядом с сыном, который бросил играть и с изумлением смотрит на меня.

Брат с женой и ребенком гуляли. Вернулись, стали открывать дверь – натянулась цепочка. Брат несколько раз окликнул Витю через цепочку. «А он не спит?» – предположила жена. Брат покурил. Снова стал звать, стучать. Как это пишут в книгах: почувствовал неладное? Тревога росла? Он взял у соседей топор и попытался через щель выковырнуть шурупы у цепочки. Не смог. От соседей же через спаренный балкон залез в квартиру через форточку.

Он нашел нашего маленького Витю в спальне у стенного шкафа, на тоненькой бечеве, почти стоящего, касающегося пола ступнями. Брат охватил его тело и приподнял, но не смог освободить от шнурка, который так глубоко врезался в опухшую шею, что бечевки не было видно. Снова опустив Витю, он бросился в кухню за ножом.

Я унесла сына к соседке. Прокричав ей нечто нечленораздельное, вернулась и стала, вколачивая кнопки, набирать телефонный номер мужа. Он с водителем на машине. А в автобусе в город добираться – это ждать не меньше часа. Как я буду на остановке, крича, заламывая руки, бегать туда и сюда?! «Девятка» занята, сегодня пятница, весь микрорайон сидит на телефонах.

Выбежала на улицу. Там темно, бушует почти ураган, я задохнулась от ветра. Ясного ласкового дня в помине не осталось, ветер рвет пальто. То ли Бог негодует, что такое возможно: наш маленький Витя умер, никому не пожелав сказать слова, ушел в ледяную тьму, в вечность и сейчас летит где-то там один со своими мыслями, как один и жил. То ли дьявол радуется неслыханно богатой добыче…

Несколько раз возвращалась в квартиру, снова пыталась дозвониться и снова, не находя места, выбегала на асфальтовую дорожку. Вот машина мужа. Я подбегаю, дергаю дверцу и кричу и рыдаю: «Едем скорее в город».

Вот на этом заднем сиденье всего месяц назад мы с Витей ехали с огорода и весело перепихивались локтями… Со мной продолжается истерика, я кричу, ломаю руки, сползаю и бьюсь на полу между сиденьями. Муж, который, кажется, сразу протрезвел, произносит ужасные слова: «Для него, никому ненужного, это было самое лучшее».

Куда ехать? Я почему-то уверена, что в морг. В морге темные окна, на дверях замок. Едем туда, где он жил. Задираю у подъезда голову: в комнате и на кухне горит свет. Сейчас я увижу ЕГО.

Дверь открывает Л. «ОН здесь?» – «Да. Не ходи туда, пожалуйста». Круглое зеркало на стене покрыто большим черным шерстяным платком. Значит, все правда. В комнате сидят какие-то понурые люди – понятые. Участковый пишет протокол. Дверь в соседнюю комнату закрыта, я толкаю ее.

Чуть наискось, ногами к шкафу, головой к детской кроватке, лежит длинное широкоплечее тело, до пояса укрытое простыней. Сильные смуглые плечи, черноволосая голова повернута набок, одна рука закинута за голову, как будто он отдыхает. Это Витя.

Мама, раскосматившаяся, как пришла, не успевшая снять куртку и платок, стоит на коленях, раскачивается и в силах повторять одно: «Надя!! Надя!!» Больше ничего не может произнести.

Я опускаюсь на колени с другой стороны, близко заглядывает в Витино лицо. Мохнатые густые ресницы закрыты не плотно, сквозь них блестят полоски черных, смородиновых глаз. Рот строго сжат, губы начали синеть. Из уголка рта беспрестанно стекает слюнка, от которой на ковре появилось белесое пятнышко. Я вытираю его рот уголком простыни.

Уже не кричу. Будто, как только увидела Витю, мне сделали замораживающий укол. Глаза сухие, выкричалась. Целую его в твердую щеку. И близко вижу припухшую шею, под подбородком точно перетянутую черной ниткой. «Зачем, зачем он это сделал?!» И я лгу: «Не знаю».

«Я не хотел умирать. Я просто не хотел жить».

Что я думаю, глядя на красивого мертвого потемневшего Витю? Почти ничего. Убогость и ничтожность всех на свете вместе взятых слов и мыслей перед неисправимостью происшедшего. Точно кто-то запрещает осознать умом и определить словами увиденное. Несопоставимое величие смерти перед жизнью.

Смерть каждый раз приподнимает занавес для единиц, избранных ею, открывая узкий ход в запретное и неизбежное, с которыми неуместно шутить в жизненные шутки. Живые люди с ужасом и детским любопытством хотят заглянуть туда… Еще немного, и они поймут, им откроется… И отшатываются, вовремя сообразив: это – выше их понимания. Живых это не должно касаться. Кто-то спасительно, торопливо заслоняет собой ход ТУДА: не смотри. Не думай. Так будет лучше. Придет время – сам узнаешь.

Если поднести палец к огню, тот инстинктивно отдергивается: больно! Рефлекс самосохранения. Отчего при самоубийствах рефлекс молчит? Какой сбой происходит в человеке? Отчего не останавливает мысль хотя бы о предстоящей физической боли? По-видимому, боль душевная достигает такой точки, настолько она остра, невыносима, тягостна, что немедленно требует в противовес, для знака «равно» = другую боль. Поскорее уравновесить невыносимую жизнь болью и смертью.

В эту минуту можно только молчать. А проклятое заезженное сознание, суетливая сущность приказывает: «Ну что ж ты, показывай, как страдаешь. Иначе тебя упрекнут в холодности и черствости». И я послушно рыдаю. А боль – в другом.

Тошнит. Никого не хочется видеть. Только в одиночестве и молчании можно соединить в сознании несоединимое, уложить то, что не укладывается. Глаза подтверждают: «Да, это тело. Это Витя». Витя, который никогда не встанет. Я услышу только с магнитофонной ленты его голос, далекий и приглушенный, звучащий как с того света, зовущий меня по имени.

Анестезия дошла до кончиков пальцев. Хочется вытянуться и прикорнуть, притихнуть рядом. Упокоиться. Но я выхожу из комнаты и говорю очень своевременные и разумные слова: нужно разослать телеграммы. Мама заботливо замечает: «Не оставляйте его одного, нельзя».

И я снова усаживаюсь рядом с Витей на полу. Как жить дальше? Тошнит, выворачивает от самой перспективы жизни. Я вспоминаю, что душа Витина, возможно, сейчас здесь и видит и свое стройное неподвижное тело, и мое жалкое скрюченное тело рядом. Наивная мысль, что он меня слышит. Громко шепчу: «Ви-итя-я».

Отвернувшись, похоже на отрывистый полулай-полусмех, плачет брат, сидящий у его изголовья на корточках. В последний раз я видела его плачущим в детстве, лет двадцать пять лет назад.

Меня с мамой заставляют выйти: Витю будут готовить выносить. Просят бинты: руки и ноги нужно связать.

Самые жуткие моменты: когда тело выносят и вносят. Точно мертвый вновь обладает способностью двигаться. А те, что его несут – носильщики, которые не более чем выполняют его волю. В дверях появляется завернутое в простыню длинное стройное тело. Свешиваются большие красивые ступни, которые я пытаюсь поймать и поцеловать. Представляю, как Витю несут по темной лестнице, по которой его недавно легко носили резвые быстрые ноги.

Когда я, беременная, просила помочь подняться на пятый этаж, он весело, шутя, почти вносил меня до квартиры на руках, такой был сильный.

Страшно, когда через два дня вплывал над головами мужчин гроб, обтянутый дешевым голубым ситцем. Хотели голубой бархат, но тогда всё в дефиците, даже бархат на гроб. В квартиру грозно вплывало Главное действующее лицо, нечто гораздо более величественное и царственное, чем живой человек. А всего-то маленький мальчик.

Как мы в горе и страхе с сестрой зарыдали и заломили руки. «Только переживи это! Как-нибудь переживи!» – уговаривала я скорее себя, чем сестру. Жуткий, непередаваемый страх перед двумя маленькими белыми табуреточками, приготовленными под гроб. Эти табуреточки жутче всего. И на лестничной площадке – белый памятник с плачущим ангелом. Кому?! Вите?…

Два дня до этого, пока Витя находится в морге – слезы, реки слез. Ходили из угла в угол, смотрели друг на друга и стонали. Мама жалобно, как ребенок, спрашивала знающих людей: «Когда нам станет хоть немножко легче, когда боль начнет отпускать?» И знающие люди называли разные сроки: через два месяца, через полгода, год. И мама говорила: «Разве можно выдержать ЭТО год?»

Когда открывают гроб, мне страшно, так страшно, что я обеими руками зажимаю рот, чтобы не закричать. Его голова обернута белым вафельным полотенцем. Сестра осторожно разматывает. Вот он лежит, тринадцатилетний подросток – маленький палач своих палачей. Красивое, но уже расширившееся и потемневшее лицо. На нем нарядная рубашка и новый костюм брата, который ему велик. Кончики пальцев сиротливо выглядывают из рукавов. Черные мокрые, пахнущие мылом волосы непривычно зачесаны назад и вбок.

И все же он уже не он: отяжелел острый, милый заносчивый мальчишеский подбородок. Он возмужал, состарился за две ночи в морге на сорок… на тысячу лет. Он самый старый из всех присутствующих в комнате. Он уже прошел то, что всем нам только предстоит пройти. Мы – неопытные, боязливые дети, а он прошел. Оттого так каменно спокоен.

То, что было дальше – похороны, поминки – это были такие фальшь, позор. Ночь, в которую Витя в последний раз в этой квартире, на этой земле спал в голубом гробу на табуретках. Как в плохой мелодраме, выл ветер на улице. Горели, не колеблясь, две свечки. Странное ощущение уюта – рядом с навек уснувшим.

Я пришивала к кромке гроба атласные рюши. Иногда оставляла иглу, приподнималась и целовала Витю в ледяной лоб, в никак не желавшие сохнуть, пахнущие мылом черные волосы. Иногда всплескивала руками, настолько происходящее казалось нереальным. У голубого гроба начал ощущаться странный запах. Господи, и это о Вите – запах! Это про него говорят: «Формалиновые салфетки под мышки и в пах…»

Сестра, измученная, уснула рядом с Витей на диване – искусанные губы, черные подглазья. Потом она сменила меня. Я просыпалась оттого, что сестра шевелилась, толкая меня, разговаривала с Витей. Все упрекала его, что он с нею так поступил, что молчал, не писал ей, когда ему было плохо.

Потом – похороны, перед которыми всех нас горстями напичкали таблетками. Железно помнили одно: нельзя обвинять и укорять друг друга. Надо соблюдать приличия, определенный обряд: в нужных местах кричать и плакать, в нужный момент говорить речи. А нужно-то было, не обращая внимания ни на кого, спешить использовать последние такие важные минуты: молчать, гладить по волосам, всматриваться в его черты.

Говорят, нельзя отрезать волосы покойного. Но сейчас было бы хоть что-то оставшееся от него, что я могла бы целовать и над чем плакать.

Потом его зарыли и оставили одного, потому что, по обычаю, нужно было всем ехать кушать и пить. Поминки, о которых невозможно думать без жгучего стыда. Какие-то примазавшиеся мужички-алкаши – это их кладбищенский промысел. Кто-то произносил пошлые речи вроде: «Этот глоток вина горек так же, как горько сейчас у нас на душе». Опустив глаза, ели что-то соответствующее моменту: кутью, оладьи, лапшу – ложками, вилками не положено.

…Мерзкие старушечьи, суеверные условности, оскорбляющие юного и сильного Витю. Шить только слева направо. Пол после выноса помыть кому-то из чужих. На второй день после похорон идти на кладбище, покойнику скучно, обидится… Какие-то вафельные полотенца, раздача кусков мыла и копеечных носовых платков, за которыми спешно снаряжали кого-то в магазин.

«Юность – это изгнание из рая детства.»

Пока в семье не было других внуков, его обожали, баловали. Он просто купался в любви окружающих. Едва появились другие малыши – любимую игрушку задвинули не на второй даже, а на десятый план. То есть его любили, конечно, но эта любовь была так глубоко спрятана в душе, что ее было не разглядеть.

До замужества я только и занималась тем, что любила Витю. Гуляли, я читала ему сказки, пела детские песенки, мы баловались, иногда ссорились и тут же мирились и обнимались. Уезжая, я сильно скучала. Однажды взяла лист бумаги и весь, живого места не оставила, исписала ласковыми прозвищами, которыми мысленно награждала двухлетнего Витю: горошинкой, ладушкой, Лялюсенькиным, Шатохинкой – и прочей чепухой.

«Для физического выживания ребенка следует прижимать его к себе не меньше 4-х раз в день. В идеале – 8.»

Выйдя замуж, я полностью, без остатка, переключилась на мужа и ребенка. Я так мечтала о семье, о собственном жилье – и вот все это получила. И ничем не оправдать внезапно образовавшегося после рождения сына равнодушия к Вите. Моя любовь к нему была погребена где-то глубоко на донышке души, и воскресла и больно, больно обожгла только когда он погиб.

Ни одного ласкового слова, ни поцелуя, ни нежного прикосновения. Отсутствовала потребность приласкать единственного племянника. Почему? В который раз я спрашиваю себя: разве любовь и нежность есть некая субстанция, измеряемая в единицах веса? Но ведь, ни с того ни с сего, хватаю же я и тискаю кота Фантика – не потому, что жить без него не могу, а выплескиваю избыток нежности и ту самую потребность любить и ласкать, которые, оказываются, переполняют меня?

Трудно ли было мимоходом улыбнуться Вите, когда он приходил ко мне в гости? Улыбалась же я чужим людям, соседям. Потрепли его по черноволосой голове, спроси: «Как живешь?» – и этой малой малости было бы достаточно, чтобы не произошло непоправимое.

Ему было достаточно быть уверенным, что есть где-то родная душа, человек, к которому можно обратиться в самой безысходной ситуации. Который выслушает, поймет, подскажет, да просто напоит чаем и обнимет. Но он даже не делал попытки обратиться ко мне, скованный и смущенный моим равнодушием.

«Какое огромное количество убийств, настоящих, умышленных, злобных в своей длительности, происходит вне всяких судов и приговоров… Почему же можно разгрызть и разорвать сердца человеческие?»

Я так же признаюсь, что являюсь прямой виновницей в гибели ребенка и активной соучастницей медленного группового убийства. Убийц много, и если их всех расставить вокруг него, мы бы толпились и не помещались и толкали друг друга: я, мой муж, две родные бабушки, его отец и мать, два родных дяди, соседи, класс, в котором учился Витя.

Мы окружили его, замкнули в безжалостном плотном кольце, в стиснутом душном пространстве – не вырваться, не вдохнуть свежего воздуха: раздраженные, равнодушные, озабоченные собственными проблемами. Нашли себе безответную душу, отДУШину – и убивали его. То есть целенаправленно и педантично превращали живого быстроногого смуглого мальчика в то, что он есть сейчас, спустя много лет: в зарытое в землю на глубину четырех метров, ставшее землей тело.

Нас не судили и даже жалели и выражали соболезнования. Но мы были куда страшнее и виновнее убийц, которых сажают на скамью подсудимых. Те убивают чужих – мы убивали свое, кровное.

Обыкновенное убийство намного мягкосердечнее, нежели доведение человека до самоубийства. Там – удар, и все кончено. Тут – бессознательное, растянутое на месяцы и годы упорное, постепенное наведение, подталкивание человека к мысли о самоубийстве. Уничтожение сначала души, а потом тела. Душегубцы – это про нас. Нет понятия самоубийства, как такового. Есть завуалированное убийство жертвы руками самой жертвы.

Это не был в мгновение пришедший на ум и тут же претворенный в жизнь поступок выведенного из себя подростка. Это была долгая и мучительная подготовка к предстоящей смерти. В шкафу с книгами мы обнаружили, и долго потом еще находили под кроватью и диваном маленькие петельки, на которых он наивно познавал технологию завязывания узелков, чтобы они свободно скользили.

Было у него единственное развлечение: езда в автобусе. Там, по крайней мере, его не могли травить сверстники. Он входил в автобус, садился и ездил несколько кругов по городу, благо у него был ученический проездной, а кондукторов тогда не было. Родственница увидела его и спросила, куда он едет. Витя вздрогнул, смутившись и испугавшись того, что его выдадут, растерялся и сказал: «Так, никуда. Просто катаюсь». О чем он думал, наматывая круги, глядя в окно автобуса? О чем я думала в это время?!

Я помню, как приходила с маленьким сыном, погрязшая в своих вечных проблемах и проблемках, не замечающая его радости по поводу моего прихода. Это мое непреходящее состояние можно назвать одним словом: ПОЛНАЯДУХОВНАЯРАСПУЩЕННОСТЬ. Витя соскакивал с табурета и возбужденно ходил по комнате, рассказывая о книге, которую читал.

Я слушала и не слышала. Вдруг, отвлекшись от вязких мыслей (каким соизволит сегодня придти муж: пьяным или трезвым? Злобным или снисходительным?) – обращала внимание на какой-нибудь сахарный песок, оставшийся на дне его стакана после чаепития. Мы с мамой, точно обрадовавшись поводу, дружно обрушивались на него… Становилось ли нам легче хоть на минутку от слегка отплеснутого в отДУШину тягостного жизненного недовольства?

Из ада домашнего он отправлялся в классный ад. В классе учились воспитанники школы-интерната. Там его ожидали: одиночество, насмешки, тупые обидные клички, издевательства. Каждый день у него крали ручки, линейки, тетрадки (новый повод для упреков дома). Сидящие сзади воспитанники детдома, измазывали соплями и слюнями его пиджак. Маленькие жестокие стадные существа вырывали пуговицы с его куртки, плющили кнопки. Как, должно быть, искажалось от негодования его милое смуглое лицо, как пытался он, как зверек, защититься от мучителей, как страдала его гордость…

Я печатаю это и плачу. Сейчас плачу, а не тогда. С опозданием в человеческую жизнь.

На уроке физкультуры, который проходил в парке, он присел на сиденье «чертова колеса». Одноклассники стали быстро поднимать его, подняли на большую высоту и удрали. Была поздняя осень, Витя просидел несколько часов на пронизывающем ветру и просто закоченел. Кто-то из баловавшихся деток, струсив, вернулся, и опустил колесо. Напрасно трусил. Никаких последствий для него никогда бы не наступило: ни бабушке, ни дяде, ни мне (своих проблем выше крыши) не пришло в голову хоть раз пойти в класс и разобраться с резвившимися одноклассниками. Да он и скрывал классные издевательства.

А сейчас мы говорили: если бы все знать, предвидеть, соломки бы подстелили, МЫ БЫ ЕГО НА РУКАХ НОСИЛИ. В сотый раз я спрашиваю себя: отчего ни разу не спросила его, почти юношу: «Как ты живешь? Тебе трудно? Я часто думаю о тебе. Я люблю тебя». И все. И любимый человек остался бы жив. И в сотый раз вопрос зависает без ответа.

«Любовь, которую мы скрывали – единственная боль, которая мучает нас».

Является ли страшной иронией судьбы, что самоубийство совершилось в абсолютно, насквозь педагогической семье? Вся родня – учителя, мать – учительница начальных классов. Близкое окружение, в котором Витя жил последние годы и дни, – учительское. Бабушка – заслуженная учительница РСФСР, брат и его жена – учителя.

Витин отец. Красавчик. Полуребенок, полумужчина, с отличием закончил военное училище. На свадьбе его начальник сказал молодой жене: вы не представляете, за КОГО вы вышли замуж!

Да, да, совершенный «вечный ребенок» с мягкой, как воск, эгоистической душой. Он легко поддавался чужому влиянию и с доверчивой готовностью воспринимал любую чужую мысль – смотря, чьей мысли в данный момент внимал, в чьи руки в данный момент попадал. Его по очереди лепили и перелепляли на свой лад его мать и жена, моя сестра. Я его мысленно сравнивала с аморфным Алешей из «Униженных и оскорбленных».

Полуребенок-полумужчина был глубоко равнодушен к единственному сыну, хотя поначалу пытался играть роль внимательного отца. Через всю страну под мышкой вез большую красную лошадку на колесиках – и очень, должно быть, нравился себе при этом со стороны. Крошечный Витюшка, радуясь подарку, заплясал, затопотал ножонками. Немедленно последовал раздраженный окрик молодого отца: «Ты чего, как дурак?!»

За шесть лет после развода он не подал весточки о себе и ни в один из дней рождений не поздравил сына. И даже весьма опытно уклонялся от алиментов. Узнав о гибели сына, перепугался страшно, и алименты за все шесть лет пришли телеграфом через день.

Раньше, услышав, что в какой-то семье повесился ребенок, мне казалось, что оставался один выход для домочадцев: спрятаться в четырех стенах, где до конца жизни оплакивать погибшего, уйти, может быть, в монастырь. Ходить по земле черной тенью, разучиться улыбаться. Выкопать рядом с могилой землянкой и жить там, зарастать коростой, прослыв городской сумасшедшей.

Страдания очищают душу. Страдали ли я? О да, невыразимо. Стала ли лучше? Скорее, хуже.

Ни в какой монастырь не ушла. Так и не научилась достойно, скорбно, молчаливо, несуетно вести себя в жизни. Вот часами ломаю голову, как обустроить на новоселье голубую комнату, сколько метров тесьмы к шторам подшить. Где найти овальный голубой ковер, купить или не купить на зиму сапоги. Вот чем я живу – когда Витя все это время Т А М. В это самое время гниет и проваливается Витин гроб, земля насыпается в глаза, в полуоткрытый рот…

Но дальше о сестре. Не приведи, Господи, ни одной матери на свете пережить то, что пережила сестра. Она жила и работала в то время на Сахалине. Обнаружила в почтовом ящике записку: «На ваше имя поступила телеграмма». Это ее не встревожило. На почте сказали: «Зайдите к начальнику». И вновь ничто ее не насторожило. Возможно, на нее смотрели с повышенным любопытством, странновато, она не обратила внимания.

Начальница почты попросила: «Сядьте, пожалуйста» – «Да я постою». Начальница настаивала: «Нет, вы садитесь, садитесь. Возьмите стакан с водичкой». Тогда сестра подумала: что-то случилось с мамой. В протянутой телеграмме прочитала: «СЫН ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБ. ПОХОРОНЫ ДЕВЯТНАДЦАТОГО. ЗАВЕРЕНО ВРАЧОМ».

– «Как ты себя повела?» – мучаясь, со страхом спрашивала я, суеверно стараясь не примеривать на себя, как поступила бы в душераздирающей сцене. – «Я улыбнулась и закричала: «Нет»…»

В морге она смотрела, как мужчины одевают Витю. Она не ушла, хотя ее пытались увести. Почему хотели увести – нужно ли объяснять? Видеть сыновние безвольно мотающиеся руки, продеваемые в проймы белой новой майки, рукава рубашки, пиджака… Тяжело падающую на грудь мертвую черноволосую голову сына…

Смерть трудно воспринимается даже по отношению к чужим людям. Как же это? Только вчера, да что вчера, еще сегодня утром, час, пятнадцать минут назад он ходил, разговаривал – и вдруг навсегда неподвижное тело, которое совсем скоро станет ничем.

А по отношению к близкому человеку? Особенно к ребенку, который при первой в жизни встрече со мной, двухмесячный, улыбнулся, приняв меня за маму, и крепко-крепко сжал пальчиками мой протянутый палец. «Ну, здравствуй. Я вижу, что мы с тобой самые близкие люди». Не надо. Не тяни ко мне пальчик. Я предам тебя. Променяю на мужа. Спасая из жизненной ямы его, столкну в могильную тебя, здорового и красивого парня. Ни один из окружающих взрослых – один ты единственный бесстрашно вступался за меня перед ним. Лучше бы ты был трус, тогда никогда не решился бы на такой отчаянный и бесстрашный шаг.

Двадцать лет буду отчаянно цепляться за семью, которой не было – за призрак семьи. Одна из наших ссор, в которую вовлеклась вся семья и в которой мешающейся под ногами, раздражающей всех песчинкой закрутился Витя, послужила тем самым толчком к петле.

…И вот Витя в гробу, установленном на беленьких табуреточках. На одной из них недавно он сидел, покачиваясь, подвернув под себя по привычке ногу. Вместо упрямого мальчишеского подбородка – по-мужски отяжелевший, утонувший в отекшей широкой шее. Чугунно почернели за две ночи уши. Это тоже наш Витя. Холодный, с навечно полусогнутыми пальцами. На ладонях прощупываются мозоли – он много работал в огородах – моем и брата.

Когда начался развод, сестра приехала и забрала сына. Думаю, мать, которая любит своего ребенка, постаралась бы как раз, наоборот, в это время спрятать подальше от сцен – их не всякому взрослому по силам перенести. Сестра, на которую страшно было в это время смотреть, и с которой страшно в это время было находиться, почти на грани безумия, увезла изнеженного малыша с собой пробивать чиновничьи двери.

«Ребенка следует отталкивать левой рукой, но крепче прижимать правой».

…Есть человек-невидимка, человек-амфибия. Он же был человек – отДУШина, человек-урна. Знаете, сколько жизненного пространства полагалось растущему, сильному юному человеку? ОДИН КВАДРАТНЫЙ МЕТР. Один метр выделили ему в «хрущевке» – паровозике. В самом неудобном месте – на выходе к балконной двери, где с кастрюлями туда и сюда бегала бабушка. На этом квадратном метре, за углом стола протекала его жизнь. Как протекала?!

Остается смиренно ждать неминуемого возмездия. Имей же силы, ум, терпение, догадливость не роптать: за что? Какое наказание уже приготовила судьба за самый страшный грех равнодушия к родному по крови, любящему ее человеку? Накажи меня, но не сына.

Вернемся к человеку-отДУШине. Итак, он был просто находка: полусирота, бойкий, веселый – всегда есть повод придраться и накричать. Был бы плаксой – из него вышла бы плохая отдушина, чуть что – плачет. А с этого – как с гуся вода. Как тогда всем казалось. Казалось, с кем угодно может что-то случиться, только не с ним.

«Мальчик, родившийся с такой нежной душой, долго в нашем грубом мире не продержится».

В то же время он – замкнутый, самолюбивый, слишком гордый, чтобы плакать. С одной стороны, Витя чувствовал, что он начитаннее, необыкновеннее, талантливее окружающих. Даже внешне среди малорослых, бледных, рыжеволосых одноклассников сразу бросался в глаза своим необычным для его лет физическим развитием, высоким ростом, мускулистыми плечами, иссиня черными густыми волосами, ярким, смуглым, выразительным лицом.

С другой стороны, он казался себе хуже окружающих, и это мнение в нем усиленно поддерживали члены семьи. Мои мама и папа в детстве постоянно указывали, насколько мы, их собственные дети, хуже других детей. Я сама до сих пор мучительно несу в себе гены униженности и, кажется, передала их своему сыну.

Тысячу раз прав знакомый психолог, когда уверенно сказал: «Убивают себя только дети тихих родителей (родных)». Именно в тихих постоянно живет потребность самоутвердиться, отыграться на зависимых от них людях. Нет ничего страшнее сдержанных, тихих, вежливо улыбающихся людей.

Целая группа психологов была направлена на работу с подростками в село, где прокатилась волна самоубийств, именно после Витиной смерти. Можно объяснить, отчего.

Давно сестра рассказывала о двенадцатилетнем мальчике, покончившим с собой на чердаке пятиэтажки в крымском поселке. Она перестала рассказывать, заметив внимательно слушающего ее сына, – подростки любят страшные истории. «Иди сейчас же гуляй, не подслушивай», – распорядилась она. А зернышко было брошено.

Несомненно, после Витиной смерти сельчане долго, горячо и в подробностях обсуждали это известие. Скорее всего в присутствие детей и даже в поучение им. На самом же деле услужливо подсказывали: вот же он, вот свет в конце тоннеля, вот она, всегда горит спасительная табличка с надписью «выход», если ситуация кажется тупиковой. В тринадцать лет все ситуации кажутся тупиковыми, когда нет крепкого любящего домашнего тыла.

Подросток еще настолько ребенок, что смерть кажется ему спасением, не страшит. Но уже настолько взрослый, что находит силы претворить страшную задумку в жизнь. Подростка можно сравнить с хрупчайшим, тончайшим сосудом, который лишний раз в руки-то брать, дышать на него опасно. А с ним обращаются как с деревянной миской и вновь и вновь с размаху швыряют, словно проверяя на прочность.

Прошло много лет, как его нет в живых. Какой он там сейчас лежит, наш Витя? Ноги в новых кроссовках неловко, набок лежали. И милый, милый рот слегка приоткрылся, когда его несли вниз по лестнице. И вот, все это время, пока мы здесь ходим на работу, спим, ссоримся, миримся, целуемся – он лежит за городом на глубине четырех метров в той же позе, с неловко уложенными ногами, с тем же полуоткрытым ртом – и превращается в землю. Медленно растворяется, сливается с ней, исчезает. Превращается в землю наш Витя. Он предпочел добровольно исчезнуть, превратиться в прах, в ничто.

Это происходит все реже и обычно среди ночи. Вдруг просыпаюсь: ВИТЯ УБИЛ СЕБЯ! Минутный выход из многолетней анестезии, под которой давно живем мы четверо: мама, брат, сестра, я. Изумление: как можно жить после этого?! Волосы шевелятся на голове. Полустон – полумычание: «А-а-а»… Отпустило, включилась спасительная анестезия.

«Самые плохие вещи происходят с самыми хорошими людьми».

Верующие наставляют: «Человек не вправе распоряжаться жизнью, дарованной ему Богом. Наложить на себя руки – постыдное малодушие, слабость, трусость». Умеем мы красиво говорить. Но как безобразно, подло бы многие из нас себя повели бы, доводись реально, вот так, в упор заглянуть в глаза смерти.

Для того, чтобы прекратить жить, находясь в здравом уме и твердой памяти (оттого я сразу исключаю из этой категории самоубийц, одурманенных водкой и наркотиками), – нужно столько могучего самоотречения, воли, победы над болью, презрения перед могильным холодом, бесстрашия перед исчезновением в никуда… На это могут решиться единицы.

Все люди, по природе своей, волки и овцы. Те, кого обижают, и кто обижает. Те, которые едят, и которых едят. Но волкочеловек в любую минуту способен превратиться в помахивающую хвостиком, невинную человекоовцу, повстречайся ему более крупный и кровожадный соперник. А у самой робкой, казалось бы, овечки моментально прорезывается волчий оскал, если она увидит более беззащитную, чем она сама, овцу. Вот вам самый правдивый портрет человека.

Почему блеющее и лязгающее зубами овечье-волчье стадо, как ни странно, вполне устраивает Бога? И почему Бог, если верить священникам, с готовностью понимает и прощает серийных убийц, но ставит вне закона бунтарей, которые слишком сильны, чтобы влачить жалкое овечье существование? И, на свою беду, слишком добры и справедливы, чтобы грызть себе подобных?

Особенно это касается убивающих себя детей. Как правило, это подростковая элита, лучшие внешне и внутренне, соединяющие в себе несоединимое: они сильны, как камни, и нежны, как цветы. Ранимы и тверды духом одновременно. Ощущающие собственную исключительность – и болезненно-мнительные.

Нужен ли этот душевный стриптиз? Для чего на виду у всех упиваться своим грехом? Стоит ли подвергать еще одному испытанию Витину, без того страдавшую и страдающую неприкаянную душу? Чтобы кто-то, позевывая, скользил равнодушными глазами по этим строкам? Но не трава же он, чтобы вот так, никем не замеченным, ничем не зацепившись в этой жизни, не оставив следа, исчезнуть, чтобы бесследно растаяла такая сильная, обещающая мальчишеская жизнь?!

Я мало верю в существование того света. Но спокойно, непоколебимо уверена, что встречусь с тобой. Не сомневаюсь же я, что сегодня в 22.00 будет заход, а завтра в 7.00 восход солнца. И тогда я скажу, наконец, все, что передумала за эти годы и что не сказала тебе при жизни. Самоубийц не поминают в церквях. Но для меня ты – маленький великомученик. Я воздвигла для тебя храм в своей душе. Плачу там и молюсь за тебя.

Content

Надежда Нелидова
ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ
КНИГА 3. ДОМ С ФИАЛКАМИ

ДОМ С ФИАЛКАМИ

САША

МАЙКА

САША

МАЙКА

САША

МАЙКА

САША

МАЙКА

САША

МАЙКА

САША

ВСЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

ЭПИЛОГ

ЯСНОВИДЯЩАЯ&Трофим

ЦЕЛУЙ МЕНЯ, КРОШКА

ГОСПОДИН ЭКСПРОМТ

ДВА ДНЯ, ТРИ НОЧИ (НОРД-ОСТ)

КАПЕЛЬДИНЕР И ГАРДЕРОБЩИК

А ЛЮДИ УМИРАЮТ ТИХО

РЯД 12, МЕСТА 23-24

ЛУЧШЕ УЖАСНЫЙ КОНЕЦ, ЧЕМ УЖАС БЕЗ КОНЦА

КАКОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НАСТОЯЩИЙ?

ГОЛУБАЯ ВОДОЛАЗКА, РОЗОВЫЙ ШАРФИК (ПЕДОФИЛ)

ПОДКОП

ПРЕКРАСНОЕ ДАЛЁКО (ТРИНАДЦАТИЛЕТНИЕ САМОУБИЙЦЫ)