Анна Хрусталёва

При выходе из вагона не забывайте свои вещи

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

За стеной уже начали праздновать. Тянуло жареной курицей, слышался звон посуды, добродушное гудение мужских голосов, женский смех. Слов, к счастью, было не разобрать, но время от времени до Соколова вполне отчётливо доносилось: «Ну, за женщин, что ли!» Потом пили за любовь. И снова за женщин. И опять за любовь. Каждый тост сопровождался приглушённым звуком отодвигаемых стульев – складывалось ощущение, что у соседки Светки пировал целый гусарский полк. Соколов гонял по тарелке два остывших пельменя и не без раздражения размышлял о нелепости происходящего. Всё, всё нелепо. И курица эта, которую, судя по горьковатому запаху, Светка явно спалила. И грохочущие стулья. И однообразные тосты. «А главное, сами-то вы понимаете, – мысленно вопрошал собравшихся Соколов, – по какому поводу веселье? Вы что тут все, как один, члены всемирного союза имени Клары Цеткин? Или живёте по заветам матери нашей, Розы Люксембург? Нет, ну правда, что за идиотизм напиваться исключительно в честь того, что кого-то из нас однажды угораздило родиться с иным набором хромосом?! – Соколов и сам не заметил, как начал разговаривать с пельменями. – И Светка хороша. Четвёртый десяток разменяла, а как была дурой, так ею и осталась. Рада уши под лапшу подставлять. Раз в год ей споют, какая она умница-раскрасавица, а всё остальное время она будет белугой выть: где вы, нормальные, не одноразовые мужики?!»

Когда званый ужин у соседки достиг кульминации и нестройный хор затянул что-то жалостливое о спрятавшихся ромашках и поникших лютиках, Соколов резко встал и выбросил холодные пельмени в мусорное ведро. Открыл холодильник, достал банку пива. Дважды встряхнул зачем-то и поставил на место – утром выходить на дежурство, вставать ни свет ни заря. А даже если бы и не вставать – ни сегодня, ни завтра он не будет употреблять из принципа.

– Потому что 8 Марта, – громко заявил Соколов в пустоту, – не праздник вовсе, а сплошное недоразумение.

«Надежда – мой компас земной», – это было последнее, что он услышал, плотно закрывая за собой кухонную дверь.

Войдя в комнату, Соколов не стал зажигать свет, а тут же лёг на с утра ещё не заправленный диван. Завёл будильник на пять часов. Закрыл глаза. И тут же их снова открыл. Зараза! Завтра ведь белая рубашка нужна, совсем из головы вылетело. Соколов зажёг свет и долго перебирал вешалки в шкафу. Много чего интересного нашёл – костюм, который мать ему шила почти двадцать лет назад для школьного выпускного, замасленный комбинезон – в нём он когда-то валялся под машинами в автомастерской, прожжённую в нескольких местах ветровку для горных походов и ещё кучу всякого исторического барахла. Но форменной парадной рубашки нигде не было. Шлёпая босыми ногами по давно не мытому полу, пошёл в ванную. Вытряхнул корзину с грязным бельём – так и есть, вот она, родимая, лежит – печалится. Воротник и манжеты, правда, с лёгкой траурной каймой. И вообще, вид у рубашки несколько помятый, ну да бог с ней, из-под куртки всё равно толком ничего не видать.

Соколов вернулся в постель. Лёг и снова закрыл глаза. Но тут зазвонил мобильник. «Кому не спится в ночь глухую?» – взвыл про себя Соколов. Кому-кому – маме, конечно.

– Сынок, ты уже спишь? – голос у мамы был бодрый, будто не полночь на дворе, а сияющий полдень.

– Сплю.

– Ну, спи-спи. Я просто хотела успеть первой тебя с днём рождения поздравить.

– Спасибо, мама, но мне завтра на дежурство вставать рано.

– Да я знаю-знаю. Ты спи-спи, – продолжала щебетать мама. – Желаю здоровья, счастья, чтобы ты уж наконец семьёй обзавёлся, детишками.

– Обязательно, мама, как только – так сразу! – Соколов изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– Вот ты всегда так, – будто бы даже обрадовалась мама. – Я ж тебе добра хочу. Кто ещё, если не родная мать, о тебе побеспокоится? Живёшь бобылём, питаешься кое-как, умирать будешь – никто воды не принесёт.

– Мама! – взревел Соколов. – Я не собираюсь умирать. Я всего лишь хочу спать. Мне завтра на сутки выходить. Спокойной ночи. С 8 Марта тебя! – И отключился, не дожидаясь очередных апокалиптических прогнозов, на которые его мать была большой мастер.

* * *

Старший сержант Соколов всегда дежурил по праздникам. Несколько лет назад, когда он только устроился в подземку, дежурства по праздникам и выходным были своёобразной повинностью, которую без разговоров обязаны отбывать все новички. Через какое-то время его стали просить уже по-хорошему, мол, ты, Соколов, мужик одинокий, ни жены, ни детей, а кругом все семейные, тебе ведь не сложно выйти, правда? Ему было не сложно. Потому так и сложилось, что все «красные дни» календаря автоматически стали его неоспоримой собственностью.

Метро Соколов с детства любил. Оно представлялось ему гигантским фантастическим городом, над которым не властны законы тоскливой повседневности. Попадая сюда, он будто бы оказывался меж двух измерений: реальным и потусторонним, меж миром живых и царством мёртвых. Когда поезд на бешеной скорости врывался в тоннель, Соколов закрывал глаза и гадал, суждено ли ему вынырнуть на свет или отныне он будет вечно мчаться во тьме, как подземный летучий голландец. Люди ему не мешали. Даже в самый час пик, когда все вокруг толкались и натужно сопели, отвоёвывая себе клочок свободного пространства, Соколов оставался на удивление безмятежен: где ещё почувствуешь такое всепоглощающее одиночество, как не в толпе? А одиночество было единственным, чем Соколов по-настоящему дорожил. Поэтому, когда жизнь изрядно помотала его – чем только он не занимался, всего и не упомнишь, – Соколов, так и не найдя дела, которое захватило бы его всего, без остатка, отправился служить полицейским в метро.

– Ты обалдел? – ужасались знакомые. – Решил похоронить себя заживо? Оттуда ведь уже не выбраться. И вообще – собачья работа.

– Нормальная работа, – цедил Соколов в ответ.

– Да где ж нормальная?! – горячились не на шутку встревоженные собеседники. – Бомжи, мигранты, фанаты футбольные – полный беспредел!

– Нормальная, не хуже любой другой…

И действительно, всякого он навидался за это время: драки с поножовщиной разнимал, самоубийц из-под поездов вытаскивал, карманников ловил. Но всё это происходило где-то далеко за пределами его внутреннего «я», а посему не трогало и не будоражило. Напротив: всё больше притупляло любые чувства, позволяло смотреть на мир, будто сквозь толстое стекло, прочное и надёжное, не пропускающее из-вне ничего лишнего, никаких не нужных Соколову эмоций и страстей. И это было главным. Поэтому о выборе своём Соколов ни разу не пожалел. Почти всё своё свободное время он тоже отдавал метро. Часами катался по Кольцевой в тайной мальчишеской надежде, что однажды его поезд, нырнув в тоннель, вынырнет из него где-то в совсем ином мире.

– Здорово, Сокол, с днюхой тебя, что ли, – в напарники ему сегодня достался младший лейтенант Крыжнёв, вертлявый пацан лет двадцати пяти, чем-то смахивающий на гнома-переростка.

«Какой я тебе Сокол», – подумал Соколов, но вслух сказал:

– Что ли, спасибо…

– А чё не спрашиваешь, откуда я про днюху твою узнал? – не унимался Крыжнёв. И захихикал, предвкушая эффект: – А оттуда, что старший по званию должен всё о личном составе знать.

Соколов поморщился. Крыжнёв решил, что его шутку оценили, и, понизив голос, продолжил:

– Проставляться-то будешь? Заодно и бабский день отметим. У тебя баба-то есть, Сокол?

Соколов мотнул головой, что можно было расценить и как «да», и как «нет», и как «А не пошёл бы ты, Крыжнёв, со своими расспросами куда подальше». Может, этому недомерку ещё и душу излить? Рассказать, как издевались одноклассники, когда каждый год накануне 8 Марта учительница выстраивала у доски всех девчонок, а его, именинника, ставила посредине? «Мальчики, давайте поздравим наших девочек с Международным женским днём!» – с пионерским задором восклицала Алевтина Васильевна, а парни, давясь от смеха, из года в год дружно вопили: «Соколова, красавица, с Международным женским днём тебя!» Или о том, как изрисовывали ему книжки и тетрадки губной помадой, как, став постарше, подбрасывали в портфель женское бельё? Правда, потом, когда он перегнал всех на целую голову, шутки сами собой иссякли. Но, как говорится, осадок остался. Одиночество стало его надёжным прибежищам. И женщинам в нём не было места…

– А у меня их аж две, – вновь не дождавшись ответа, продолжал Крыжнёв. – Одна рыжая, другая замужем. Круто, правда?

Соколова замутило. Господи, а день ведь только начинается. Нужно срочно отключить звук, а по возможности, ещё и изображение.

Утреннее метро было пустынным и тихим. Редкие поезда выпускали на платформу одиноких пассажиров, мгновенно растворявшихся во влажном сумраке переходов за гуляющими от сквозняков стеклянными дверями.

– Скучный ты, Сокол, – вздохнул Крыжнёв. – С тобой от тоски хоть вешайся.

В молчании они сделали ещё круг по платформе, уже усыпанной кое-где нежным бледно-жёлтым инеем мимозы, и собрались было вернуться в «дежурку», как вдруг Крыжнёв принял охотничью стойку.

– Оп-па, на ловца и зверь бежит! – Ноздри его затрепетали, тонкие губы расплылись в плотоядной ухмылке. – Не хочешь развлекать меня, Сокол, придётся развлекаться самому.

Прямо на них по лестнице спускался парнишка лет двадцати двух. Матовая кожа цвета топлёного в печи молока и глаза-маслины выдавали уроженца Средней Азии. Он ускорил шаг в надежде запрыгнуть в вагон уже готового к отправке поезда, как тут дорогу ему перегородила серая форменная куртка:

– Младший лейтенант Крыжнёв, попрошу ваши документы.

На смуглом лице не было ни тени испуга, разве что лёгкая досада проскочила между угольных бровей, когда двери вагонов с грохотом захлопнулись и поезд, набирая скорость, унёсся прочь. Молодой человек извлёк из внутреннего кармана куртки зелёную книжечку паспорта, вынул из-под обложки аккуратно сложенный вчетверо листок с регистрацией.

– Так-так-так, – протянул Крыжнёв. – Адылбек Хасанов. Место рождения – Самарканд. Красивый, наверное, город, а, Хасанов?

– Красивый, – улыбнулся парень.

– А что ж тебя тогда в Москву-то принесло? – Соколов поморщился, понимая, к чему клонит Крыжнёв.

– Так учусь я здесь, – пожал плечами Хасанов. – Студент.

– Ах, студент, – протянул Крыжнёв, медленно разворачивая регистрацию. – И где же ты учишься?

– В медицинском. Живу в общежитии на Одиннадцатой Парковой. Да вот же адрес в регистрации. А это студенческий, – студент достал из другого кармана синюю корочку и протянул Крыжнёву.

– Ну это мы ещё разберемся, кто, где и с кем живёт, – осклабился Крыжнёв. – Пройдёмте за мной в отделение.

– Отпусти его, – тихо сказал Соколов. – Ясно же, что у парня с документами полный порядок.

– Отставить, товарищ старший сержант, – зашипел Крыжнёв. – Вы что, не видите? Регистрация явно поддельная, и печать на студенческом какая-то бледная, размытая. Фальшак, определённо. Ну, чё застыл?! – прикрикнул он на «пленника». – Шевелись, давай…

Втроём они двинулись в дежурное помещение.

– Значит, так, Хасанов, – войдя в «дежурку» и плотно прикрыв за собой дверь, без всяких предисловий начал Крыжнёв. – Я имею право задержать тебя на срок до сорока восьми часов. Пока свяжемся с институтом, где ты якобы учишься, пока запрос в общежитие отправим, время-то и пройдёт. Но можем всё уладить по-хорошему.

– Денег у меня нет, – пожал плечами Хасанов.

– …сейчас ты позвонишь кому-нибудь из своих друзей. Они за тобой приедут, а с собой привезут… – тут Крыжнёв нацарапал что-то на полях валявшейся на столе газеты, затем быстро оторвал исписанную полоску, скомкал её и сунул в карман.

– Некому звонить…

– Ясненько, – с притворным сочувствием зацокал языком Крыжнёв. – Что ж, бывает… Но, как правило, быстро проходит. Посидишь тут с нами часок-другой-третий, отдохнёшь, авось, память-то и вернётся. А мы с товарищем старшим сержантом в честь праздника даже протокол пока оформлять не будем.

Десятки, если не сотни раз, наблюдал Соколов этот спектакль. Среди его сослуживцев встречались истинные виртуозы, достоверные и органичные, как все Гамлеты и Офелии земли, вместе взятые. Им бы на сцену – такие таланты пропадают, обидно даже. Неистовые и проникновенные, яростные и вкрадчивые – к каждому «зрителю» они подбирали свой, единственно верный ключ. Из Крыжнёва со временем тоже должен был получиться большой артист, но пока он только начинал, а потому и с текстом, и с интонациями явно промахнулся: на Хасанова его выступление не произвело ровным счётом никакого впечатления. В отличие от большинства «зрителей» он не оправдывался, не пытался ничего объяснить, не возмущался, не призывал Аллаха в свидетели, не клялся жизнью мамы и старшей сестры, а главное – явно не собирался никому звонить.

– Разбирайтесь, – лишь кивнул равнодушно. – Где мне подождать?

– Вот собака, – процедил Крыжнёв, запирая клетку «обезьянника». И пошёл ставить чайник. Настроение у него было явно испорчено – спектакль провалился.

* * *

Около полудня Крыжнёв отправился на платформу – «ноги размять». На деле же собирался в который уже раз подкатиться к Ирочке, дежурной по станции. Ирочка была молода, хороша собой и совершенно неприступна. Крыжнёв едва доставал ей до плеча и потому как кандидат в ухажёры не рассматривался. Но младший лейтенант был настойчив и сдаваться не собирался.

– Эй ты, Склифосовский, не стосковался ещё? – крикнул он перед уходом Хасанову.

Тот молча отвернулся.

– Ну и чёрт с тобой, сиди…

Через пару минут дверь в «дежурку» распахнулась.

– Сокол, мать твою, чего расселся, у нас ЧП, – с порога завопил младший лейтенант. – Давай, пошевеливайся.

Соколов выскочил в вестибюль. Первое, что бросилось в глаза, – группа людей, сомкнувшихся в кружок.

– Разойдитесь, полиция, пропустите, – Соколов протискивался вперёд, Крыжнёв – за ним. Подбежала Ирочка. Народ расступился.

– Слава богу! – радостно воскликнула старушка в белом мохеровом берете. – Милая, смотри, товарищи милиционеры пришли, сейчас всё будет хорошо. Товарищи милиционеры, мы «Скорую помощь» вызвали, но, может, вы поторопите докторов по-своему, по-служебному?

У стены, прямо на каменном полу, свернувшись клубком, лежала молодая женщина. Дышала она хрипло, с присвистом, переходящим в глухое утробное рычание. Руки в тонких бледно-жёлтых, как мимоза, перчатках судорожно прижимала к большому животу, туго обтянутому тёплым зимним пуховиком. Под ней стремительно растекалась лужица, прозрачная, но с кровавыми прожилками.

– Воды отошли, – зачем-то пояснила старушка в берете. – А роды стремительные, вон как корчится.

– Что делать-то? – ахнула Ирочка.

– Для начала перенести её в «дежурку», – решил Соколов. – Не оставлять же её тут на полу.

– Ещё чего! – взвизгнул Крыжнёв. – Чтобы она нам там всё изгваздала?!

Соколов склонился над девушкой, отвел со лба слипшиеся волосы.

– Попытайтесь подняться, – предложил он девушке, повернулся к Ирочке, мол, помогите. В сторону Крыжнёва старался не смотреть.

Девушка была похожа на актрису. Имени актрисы Соколов не знал, помнил лишь, что она играла в каком-то голливудском фильме бледную и прекрасную царевну эльфов. Сейчас взгляд эльфийской красавицы был блуждающий, слепой. Она смотрела куда-то сквозь Соколова и видела, верно, то, что никому другому сейчас было видеть не дано. Точно такие же глаза – бездонные, страдающие, с расширенными до размера вселенной зрачками – были у косули, которую однажды он подстрелил в заснеженном лесу где-то далеко на севере…

Вдвоём с Ирочкой они подхватили девушку под руки. Толком идти она не могла, глухо стонала, вырывалась, пытаясь опуститься на колени и пополз-ти. Благо до «дежурки» было недалеко. Уложив девушку на клеёнчатую кушетку, Соколов вновь обернулся к Ирочке:

– У вас в аптечке есть какие-нибудь лекарства?

– Что вы, какие лекарства, вы же знаете, нам запрещено! – всплеснула руками дежурная. – Да и какие тут лекарства? У неё же не ангина, а роды! Врачей ждать надо.

Ирочка ушла – надолго покидать пост ей было запрещено. Обещала снова позвонить в «Скорую», выяснить, что и как.

В дверном проёме появился Крыжнёв:

– Блин, да меня сейчас вытошнит, – простонал он так, будто это у него были схватки.

– Дверь закрой, – гаркнул Соколов. – Да не с этой стороны, а с той. Иди погуляй, продышись.

Девушка стонала всё громче, извивалась, словно изнутри её разрывало на части. Соколов опустился на колени, расстегнул пуховик, стянул с её рук перчатки. Пальцы оказались ледяными, он принялся дышать на них, стараясь согреть. Гладил её эльфийские щёки, мокрые от слёз, и шептал нечто невразумительное, нежное, непонятно из каких глубин поднимающееся:

– Ну-ну, родная, тише, тише, вот-вот приедет доктор, и всё закончится. Потерпи, это сейчас больно, а потом всё забудется. Быстро-быстро забудется. И уже не вспомнится. У тебя ещё много детей будет, вон, какая ты молодая, красивая, хорошая.

Она по-прежнему стонала, и стоны эти становились всё громче и пронзительнее.

– Товарищ начальник, – голос донёсся до Соколова откуда-то издалека. – Товарищ начальник, выпустите меня. Она сейчас родит. Вы один не сможете.

Соколов обернулся. Адылбек Хасанов, средне-азиатский «гость» младшего лейтенанта Крыжнёва, окликал его, судя по всему, уже не в первый раз.

– Я – медик, студент-медик, помните? Я помогу.

Соколов поднялся. Взял со стола ключи. Будто сквозь липкую вату шагнул к решётке и долго – ему показалось, что целую вечность, – возился с замком, не переставая оглядываться на роженицу, кричавшую всё пронзительнее.

«Сейчас я решётку отопру, а он выскочит и убежит, – промелькнуло в голове запоздалое. – Ну и хрен с ним, пусть бежит. В конце концов, он ни в чём не виноват».

Но студент-медик Адылбек Хасанов никуда не убежал.

– Водка есть? – спросил он строго.

«Он же мусульманин, зачем ему водка?» – отчего-то подумалось Соколову. Но уточнять он не стал. Молча открыл ящик стола, достал початую бутылку.

– Лейте, – велел Хасанов, подставляя ладони, сложенные ковшом. – До воды теперь далеко.

Потом он усадил Соколова на край кушетки и показал, как держать девушку за плечи. Сам опустился в изножье.

– Головка прорезалась, – бросил коротко.

– Справишься?

– Придётся постараться…

* * *

Когда приехала «Скорая», врачу осталось лишь перерезать пуповину.

– Молодец, сержант, – похвалил седоусый док-тор, судя по всему, ближайший родственник Деда Мороза. – Чисто сработано. Глянь, какого богатыря родил!

– Да не я это, вот он, – отмахивался Соколов. Заозирался в поисках Хасанова, но парня уже и след простыл.

Соколов стоял рядом с медсестрой, смотрел, как та ловко пеленает мальчишку, а в ушах по-прежнему звучал его первый, требовательный, басовитый крик, раздавшийся в тот самый миг, когда Соколов уже практически отчаялся его услышать. Теперь младенец сладко шлёпал губами, ворчал и недовольно щурился на яркий свет из-под припухших век. Цвета глаз было, конечно же, не разобрать, но отчего-то Соколов был уверен: они будут такие же тёмные, как у матери-эльфийки, у Адылбека да и у него самого.

– Поверьте моему опыту, – ворковал Дед Мороз, обращаясь к роженице, которую уже успели переложить на носилки. – Мужики, родившиеся 8 Марта, – особые люди. Счастливые, везучие, жизнью обласканные. Так что вы, моя дорогая, не только себе подарок сделали, но и сыночку своему угодили – в правильный день он у вас родился…

На улице Крыжнёв деловито суетился у фургона «Скорой помощи» – командовал погрузкой. Соколов бережно нёс ребёнка, укрывая его под курткой от ледяного ветра.

– Бывай, парнишка, – сказал он, аккуратно пристраивая его рядом с матерью.

– Спасибо вам, – мягко улыбнулась девушка, едва касаясь руки Соколова. – Спасибо вам, и не держите на меня зла.

– Бог с вами, за что? – смутился Соколов.

– Как за что? Испортила вам праздник…

Двери захлопнулись, весёлый доктор бодро вскочил на своё место рядом с водителем.

– Куда вы её теперь? – спросил Соколов.

– В пятнадцатый роддом, он тут ближайший.

– Поаккуратнее там, не дрова везёте, – прикрикнул на водителя Крыжнёв. Но дверь, к счастью, уже захлопнулась.

– Ты зачем чурку выпустил? – набросился Крыжнёв на Соколова, едва «Скорая помощь» тронулась с места.

– Тебя не спросил, – буркнул Соколов.

– Учти, Соколов, я рапорт подам. Сегодня же, вот прямо сейчас.

– Валяй, – бросил Соколов. И не оглядываясь, пошёл обратно в метро. Толкнув стеклянную дверь, внезапно вспомнил, что даже не узнал имени эльфийской царевны.

* * *

Вернувшись с дежурства, Соколов скинул курт-ку, ботинки и, как подкошенный, рухнул на диван. Но спал недолго. Проснулся бодрый и первым делом начал мыть пол. Отдраил раковину, закинул грязное бельё в стиральную машину, протёр зеркало в ванной и вдруг ни с того ни с сего весело подмигнул своему отражению. Долго стоял под душем, напевая под нос что-то жизнеутверждающее. Побрился тщательно. Выудил из шкафа свой самый приличный свитер и практически чистые джинсы. Одевшись и зачем-то вновь подмигнув себе в зеркало, вышел на лестничную клетку и позвонил в соседнюю дверь. Светка оказалась дома.

– Привет, Светлана, с прошедшим праздником тебя! – со всей возможной галантностью приветствовал соседку Соколов.

Светка молчала, внимательно разглядывая начищенного, как медный пятак, соседа.

– У меня к тебе вопрос, – замялся Соколов. – Весьма деликатный. Может, ты знаешь, ну как бы тебе объяснить…

– Да уж объясни как-нибудь, – тихо сказала Светка. – Если проще, можешь на пальцах.

– Что отнести в больницу только что родившей женщине? – выпалил Соколов. – Она же это, наверное, кормящая? А кормящие сами-то что едят?

Светка помолчала, а потом проговорила, ничем не выдавая удивления:

– Творог можешь отнести. Колбасы варёной. Только хорошей, дорогой.

– А апельсины там, яблоки?

– Не вздумай, от них у ребёнка аллергия начнётся! – выпалила Светка и закрыла дверь.

* * *

Главврач, пожилая дама с сиреневыми волосами, разглядывала Соколова с нескрываемым любопытством.

– Так это вы тот самый доблестный герой-полицейский, который мужественно принял роды в антисанитарных условиях столичного метрополитена?

– Так точно! – улыбнулся Соколов. – Только я не один. Мне студент-медик помог. Отличный парень, будущее светило узбекской медицины.

Дама с сиреневыми волосами саркастически приподняла бровь, но Соколов уже перешёл к делу:

– А я мог бы навестить мать? А то мы с ней вчера толком даже и не попрощались.

– К сожалению, это невозможно, – нахмурилась врач. Улыбку с её губ будто ластиком стёрло.

– Почему? – удивился Соколов. – Я ненадолго. Вот только творог передам, колбасу варёную, узнаю, как она себя чувствует, как там мальчишка…

– Это невозможно, – снова повторила врач. – Потому что её, этой так называемой матери, здесь нет. Она ушла.

– То есть как ушла?

– То есть так, – начала сердится врач, – ногами. Проснулась утром и ушла.

– А ребёнок?

– А ребёнка оставила.

– И что с ним теперь будет?

– Ну, что будет, что будет… – протянула врач. – Пациентка поступила к нам без документов, бумаги мы толком оформить не смогли, имя матери записали с её слов. Так что если в ближайшие дни кто-нибудь решит мальчика затребовать и официально признает себя его родителем, мы препятствовать не станем – отдадим и забудем.

– А если никто не затребует? – в горле у Соколова сделалось наждачно и сухо.

– Тогда через два дня мы отправим его в дом малютки. Потом его ждёт детский дом. А дальше… Ну, что я вам буду рассказывать. Вы ведь в органах работаете и лучше меня всё знаете.

…Соколов шёл по длинному больничному коридору и бил себя по ногам пакетом с теперь уже никому не нужным творогом. Было тихо, но за высокими белыми дверями явственно ощущалось бесшумное движение жизни. Соколов вышел на улицу и выбросил пакет в урну. Сейчас ему больше всего хотелось как можно скорее оказаться в метро, сесть в вагон и помчаться сквозь тьму в надежде никогда больше не видеть света. Он уже дошёл до ворот, но в следующее мгновение неожиданно развернулся и быстро, не останавливаясь, зашагал обратно в больницу.

Content

Анна Хрусталёва
При выходе из вагона не забывайте свои вещи