Марсель Габриэль

СЕМЬЯ ЖОРДАНОВ

Пьеса в четырех действиях. Написана в 1919 году

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Морис Жордан

Элиза Жордан, его жена

Этьен, их сын

Агата Клеман, кузина Элизы

Лорансо, приятель Мориса

Рене Бургуан, дальняя родственница Элизы

Шарлотта, ее дочь

Леони, горничная

Время действия весна 1919 г.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Богато обставленная столовая в доме Жорданов. Общий банальный стиль нарушают отдельные предметы, свидетельствующие об изысканном, строго определенном вкусе: старинные фаянсовые блюда, вазы Делалагерша… Над невысоким буфетом с дорогой посудой — картина в духе постимпрессионизма. Две двери: одна — в глубине, другая — справа. Элиза Жордан — за столом, покрытым клеенкой; она производит расчеты. Морис Жордан и Лорансо стоя рассматривают картину. Лорансо надел пенсне; он курит.

Морис. Ну, как?

Лорансо. Гм! Недурно… (У него размашистый жест любителя.)

Морис. Надо полагать. Сколько воздуха!

Элиза. Пять и четыре, девять; удерживаю в уме… (Нарочито громко кашляет.)

Лорансо. А женская фигурка, между прочим, выпадает…

Морис. Да ну?

Элиза (едко). Он вам говорил, во что ему это обошлось?

Лорансо. Нет, сударыня…

Элиза. И правильно сделал. (Качает головой.) Подумать только…

Морис. Дружище, мне очень жаль, но ты говоришь чушь. Маленькая нимфа сюда вписывается восхитительно.

Лорансо (идя на попятную). Хорошо, хорошо, я не спорю…

Морис. Разумно.

Лорансо. Притом, от твоей лампы очень мало света.

Элиза. Шестнадцать свечей. Более чем достаточно, если учесть, сколько приходится платить за электричество. Ну вот, ошиблась.

Лорансо. Так как Этьен?..

Морис. Ты же его видел.

Лорансо. Да, мельком; парень мне показался в отличной форме.

Морис. О! И потом, ты знаешь…

Лорансо. Пусть зайдет ко мне в ближайшие дни позавтракать.

Морис. Да, да… как-нибудь на днях.

Лорансо. Все боишься, как бы у тебя его не украли! (Элиза ухмыляется.)

Морис. Не могу привыкнуть к мысли, что можно не дрожать.

Лорансо. Но, мне кажется, после того как он побывал в переделке в Палатина…

Морис. Ну, а несчастный случай в тире, удар копытом при верховой езде… да мало ли что! Нет, старина. Когда я отправился его встречать на вокзал — ты не можешь себе представить…

Элиза. Ты говоришь так, словно меня при этом не было!

Морис. Да вовсе нет… Так вот, свежесть впечатлений этого ребенка, его абсолютная искренность… Словно пребывание на фронте освежило видение им мира: он оглядывает его как бы сызнова.

Элиза (встает и забирает с собой расчетную книгу). Здесь невозможно заниматься делом. И потом — настоящая курилка! (Нарочито кашляет.) Уж лучше мерзнуть в комнатах.

Лорансо (притушив сигарету). Прошу прощения. Если б я заметил, что вы кашляете… (Элиза, пожав плечами, уходит.)

Лорансо. Твоя жена меня не выносит.

Морис. С чего ты взял?

Лорансо. Тем не менее я нахожу, что иногда ты обходишься с ней довольно бесцеремонно.

Морис. Прибереги свое сочувствие для других. Поверь, Элиза умеет постоять за себя.

Элиза (приотворяя дверь). Если Агата объявится, дай мне знать.

Лорансо. Ваша кузина сейчас живет отдельно?

Морис. Она каждый вечер обедает с нами, с меня этого вполне достаточно.

Лорансо. Но мне эта молодая женщина показалась очень приятной.

Морис. Молодая женщина! Да ей тридцать шесть.

Лорансо. Ей их не дашь никак.

Морис. Заметь, я ничего не имею против нее. К тому же на ее долю выпало много бед… Не могу вспомнить без содрогания приезд Агаты к нам в восемнадцатом. Когда она прибыла из Сен-Квентена, где более года жила, не имея никаких вестей от мужа, и когда пришлось ей сообщить, что она его больше не увидит…

Лорансо. Так ты знал ее мужа?

Морис. Вполне заурядная личность, скорее всего, сильно пил, однако она явно питала самые невероятные иллюзии на его счет. Я лично вижу основной недостаток Агаты в том, что она, как-никак, протеже Элизы.

Лорансо. Но она же приходится Элизе двоюродной сестрой.

Морис. И что из того?.. Вначале она жила у нас; теперь Элиза предоставила ей бесплатное жилье в одном из принадлежащих ей домов.

Лорансо. Я всегда говорил, что у твоей жены есть хорошие качества.

Морис. Возможно, если б они у нее отсутствовали начисто, наша совместная жизнь казалась бы мне более сносной.

Лорансо. Опять — парадокс!

Морис. А так я лишен возможности утверждать, что связан с чудовищем. Элиза, увы, совершенно нормальна; прискорбная посредственность соседствует в ней с целым рядом достоинств, которые, увы, не привлекают…

Лорансо. Ей присуще сострадание…

Морис. Да, но как нелюбезно оно выражается — и как хорошо она знает ему цену!

Лорансо. Ты тоже не без недостатков.

Морис. Она не оставляет мне даже чувства горечи и раздражения, которые я мог бы испытать, поняв свою неправоту.

Лорансо. И признавшись ей в этом?

Морис. Ну, нет. Вот — роскошь, которую с ней нельзя себе позволить. О, эти женщины, дружище!.. Из нас двоих, по-видимому, именно ты избрал верный путь.

Лорансо (вполголоса). Вчера я порвал с Франсиной.

Морис. Да ну, что это на тебя нашло? Что, она…

Лорансо. Нет, не думаю. После того происшествия, летом, все было спокойно; но я внезапно почувствовал, что с меня хватит и что в глубине души я ей не простил.

Морис. Что за громкие слова! В конце концов, ты ведь и сам…

Лорансо. Да, именно; и это тоже внушает мне отвращение. Видимо, я не создан для подобной жизни.

Морис. Действительно, ты мне всегда рисовался солидным семьянином, и вокруг тебя — с полдюжины ребятишек…

Лорансо. Вероятно, врожденный холостяк — это ты.

Морис. Нет, дружище. Семья, настоящая семья…

Лорансо. У тебя есть семья.

Морис. Нет. Жить в согласии — вот что должно было лежать в ее основе.

Из правой двери входит Элиза; вслед за ней — Агата.

Элиза. Тебе следовало позвонить.

Агата. Не хотелось терять времени.

Элиза. Так что все-таки случилось?

Агата. Даже не могу сказать толком. Это оказались такие дальние концы! И бесчисленные поездки в метро…

Элиза. Уж не требуется ли тебе такси?.. Ты заходила в газовую компанию?

Агата. Я сейчас оттуда; они придут проверить счетчик на той неделе.

Элиза. Нужно было бы — с завтрашнего дня. Будь ты понастойчивее… А перетяжка зонта? Ты была в мастерской?

Агата. Я с этого начала.

Элиза. Наверняка они запросили не меньше двадцати франков.

Агата. Двадцать два.

Элиза. Чудовищно. Сделают они хотя бы как следует за такую цену?

Агата. Они меня заверили. Здравствуйте, сударь. Добрый день, сударь.

Лорансо. Я восхищен тем, как вы выдерживаете темп парижской жизни.

Элиза. Ты принесла мне образчик обоев для спальни — раз уж непременно хочешь сменить прежние?

Агата (вытаскивая образчик из сумочки). Вот. (Элиза рассматривает его.)

Лорансо. Вы собираетесь окончательно обосноваться на новом месте, сударыня?

Агата. Что может быть в мире окончательного? Думаю, что пока останусь там.

Элиза. Нужно быть сумасшедшей, чтобы не удовлетвориться этой уютной квартиркой. В такое-то время… Однако рисунок мне не нравится, мы еще вернемся к этому. (Зовет.) Леони! Накройте стол.

Лорансо (Морису). Вы сейчас постоянно находитесь здесь, в столовой?

Морис. Похоже, тепло можно поддерживать лишь в одной комнате.

Элиза. Разумеется. Подумать только, сколько поглощает эта ничтожная печурка…

Агата. Я пока сбегаю еще по одному делу.

Элиза. Что за идея — выходить в такую погоду без надобности!

Агата. Мне нужно купить книгу.

Элиза. Морис тебе даст.

Морис. Дружок, книга — не зонтик, любая здесь не сгодится.

Лорансо (нерешительно). Сударыня, если позволите, я выйду с вами. (Пожимая руку Морису.) Старина, как-нибудь на днях зайду проведать тебя в твоей конуре.

Элиза. Вам следует его предупредить заранее, он там почти никогда не бывает. Отличнейшая сенекура!

Морис. Синекура, Элиза.

Лорансо (Элизе). До свидания, сударыня. (Уходит с Агатой.)

Элиза (вслед Агате). Раз уж ты выходишь, принеси, пожалуйста, фунт винограда от Моро — не самого лучшего, разумеется… А главное, Шарлотта и Рене все равно ничего не ценят.

Морис. Они придут обедать?

Элиза. Как пить дать. Нет, но скажи на милость — покупать книги, не имея ни гроша!

Морис. Может быть, это книга по кулинарии?

Элиза. Зачем она ей? Агата завтракает в кафе-молочной, обедает у нас. Мне надо с ней серьезно поговорить. Я всей душой стараюсь ей помочь, но если она будет бросать деньги на ветер… Убеждена, что тут сказались твои вкусы. Кстати, сегодня принесли счет еще за какую-то ерунду.

Морис. За что?

Элиза. Журнал по искусству или что-то там еще… Я не уплатила. Ничего, зайдут снова. (Обращается к Леони.) Я вам бог знает сколько раз говорила, чтобы вы этот сервиз оставили для приемов.

Леони. Но ведь будут гости.

Элиза. Мои невестка и племянница — не гости. (Морису.) Что с тобой?

Морис. Ничего.

Элиза. А то ведь никогда не знаешь, что тебе приходит на ум. Вообще-то… нет, минутку. (К Леони.) Ужас, до чего вы медлительны… Ладно, достаточно, остальное я доделаю сама. (Леони выходит.) Ясно, что мы ее не будем дольше держать. Теперь, когда Тен дома, я не потерплю у себя разбитных девиц.

Морис. Да ты шутишь. Неужели юноша, подобный Этьену, станет совращать горничных!

Элиза. Как знать! Я помню историю, случившуюся с Шарлем в ту пору, когда у нас служила маленькая арлезианка.

Морис. Но ты же не станешь сравнивать Этьена с твоим братом!

Элиза. А что такого? Прежде всего, если кто-то здесь и имеет право нападать на Шарля, так это я. Это мои деньги он угрохал на затею с удобрениями или с чем-то вроде того… Ты меня слушаешь?

Морис (глядя на часы). Надо же, еще только половина пятого. Лекции кончаются в шесть.

Элиза. Я надеюсь, ты не пойдешь за Теном к концу занятий?

Морис. За Этьеном. Почему бы и нет?

Элиза. Анекдот! (Морис пожимает плечами.) Послушай, не вынуждай меня высказывать тебе некоторые вещи.

Морис. Какие? Напротив, я был бы рад услышать их.

Элиза. Я не выношу, когда ты с ним такой. На днях… когда мы вышли втроем… разумеется, вы тут же забыли обо мне. Вы все время болтали. Ты даже не оглянулся, переходя улицу.

Морис. Брось, это смешно.

Элиза. Никто бы не нашел это смешным. Ты ведь знаешь, я безумно боюсь машин. Еще вчера, на проспекте Опера, я попросила какого-то господина помочь мне перейти улицу. Вы все болтали… О, вам было о чем поведать друг другу! Время от времени я пускалась бежать, чтобы присоединиться к вам; я бежала, Морис, в моем-то возрасте! Я пыталась вмешаться в вашу беседу, говорила о только что увиденном. Ты просто не отвечал; мальчик говорил: «да, мама», или «нет, я не заметил» и снова обращался к тебе. И я опять отставала от вас… Это ты называешь — выйти вместе! В какой-то момент ты положил ему руку на плечо и вы продолжали беседу так, словно были одни. Я плелась сзади.

Морис (мягче). Так что?..

Элиза. Нам повстречался кто-то, какой-то знакомый, вы остановились. Он очень вежливо поздоровался со мной, но ты меня даже не представил; и, не помню, в связи с чем, говоря о Тене, ты сказал: «мой сын»… словно это не наш сын! Словно я не горжусь, как и ты, его боевой наградой и вообще всем! Словно я — пустое место. Со мной обходятся, как с идиоткой!

Морис (потеплевшим тоном). Но, видишь ли, если бы ты проявляла чуть больше интереса…

Элиза (с горячностью). Чушь! Когда я высказываюсь по тому или иному поводу, мне затыкают рот. Да как! В прошлый раз, когда были приглашены на завтрак эти художники…

Морис. Да, знаю. Но это было за два дня до возвращения Этьена, я нервничал, мне кажется, это понятно.

Элиза. Если ты думаешь, что с тех пор, как он дома, ты стал менее нервным — могу тебя заверить, что ты очень ошибаешься.

Морис. Во всяком случае, в его присутствии…

Элиза. Так, значит, в его присутствии ты берешь себя в руки? Как мне приятно это слышать! Впрочем, в этом можно было не сомневаться. А он — он же всегда был таким мягким! — он великолепно видит твою нервозность. В ответ на каждое мое слово — целый электрический разряд… Почему, в конце концов? О, ты никогда не был слишком любезен, и все же это было не так, как в последнее время.

Морис. Не могу тебе объяснить. Я сейчас чувствую что-то такое…

Элиза. Да что мне за дело, что ты чувствуешь? Разве тебя интересует, что чувствую я? Тебе это абсолютно безразлично. В день его возвращения — не станешь же ты спорить — ты собирался ехать на вокзал один. Ты всячески старался, чтобы я не поехала. Говорил о сквозняках, о том, что поезда опаздывают, о моем больном горле…. Тут ты вспомнил о моем горле!

Морис. Давай, давай, продолжай.

Элиза. А в такси по пути на вокзал ты рта не раскрыл!

Морис. Видишь ли, я из тех, кто в минуты очень сильного волнения ощущает необходимость побыть в одиночестве. (Помолчав.) Но, наверное, ты права. До его ухода на фронт я не был таким. Возможно, тревоги этих лет надломили меня душевно. Ты ведь знаешь, был период, когда мне казалось, что я не выдержу.

Элиза. А я?

Морис. Элиза, это вопрос темперамента.

Элиза. Ты ведь знаешь, у меня со здоровьем дело обстоит куда хуже, чем у тебя.

Морис. Может быть, это еще и оттого, что мы оказались с тобой с глазу на глаз, в полном одиночестве… Уехали все наши друзья, кроме Лорансо…

Элиза. Ну, будем теперь говорить об этом болване! Доктор Блондэн нашел, что с горлом у меня плохо. Придется опять делать прижигания.

Морис (безразличным тоном). Как это неприятно.

Элиза. Он настаивает, чтобы я непременно съездила летом на курорт.

Морис. Очень печально… Возможное действительно в чем-то сдал. Но и вы изменились.

Элиза. Кто — вы?

Морис. Этьен и ты. Он стал гораздо острее замечать какие-то вещи. Впрочем, так было уже во время его последних отпусков… Перед войной это был еще ребенок. С другой стороны, ты… совершенно очевидно, что ты… стала больше выказывать свой характер. Не думаю, чтоб он у тебя в действительности изменился — изменилось то, как ты держишься, манера разговаривать, в тебе появилась уверенность, какой я прежде не замечал. Может быть, это оттого, что со времени войны практические вопросы стали больше значить в нашей жизни и что тем самым твоя… твоя роль возросла?.. Все же…

Элиза (горячо). Что за дурной человек, господи боже мой! Сколько в нем злости!

Возвращается Агата.

Элиза. Что, этот дурень проводил тебя до самого книжного магазина?

Агата. Ты говоришь о господине Лорансо?

Элиза. Разумеется!

Агата. Я не знаю, почему он кажется тебе глупцом.

Морис. Она тоже не знает, но это несущественно.

Агата. Он производит впечатление весьма порядочного человека.

Морис. Это золотое сердце.

Элиза. Главное, простофиля. Все им всегда вертели, кому только не лень. Да достаточно взглянуть на него. Рот всегда открыт…

Морис (поднимаясь). Я пошел в Сорбонну за Этьеном.

Элиза. Это после всего, что я тебе сказала?

Морис. Я не понял. До свидания, Агата. (Уходит.)

Элиза. О!..

Агата. Что ты?

Элиза. Нет, ничего… Какую книжку ты купила?

Агата. «Триумф смерти».

Элиза. Ну и название! Кого это?

Агата. Д’Аннунцио.

Элиза. Это о ней Морис и Этьен говорили вчера вечером?

Агата. Да.

Элиза. Тебе бы ее дали почитать.

Агата. Элиза, я вправе иметь какие-то свои книги.

Элиза (горничной, на стук). Что там такое?

Леони. Сударыня, принесли телеграмму.

Элиза (берет телеграмму). Из Буржа. Какая-нибудь неприятность. «Мирное улаживание дела продиктованных вами условиях невозможно но процесс может иметь неблагоприятный исход как быть желательны формальные инструкции». Ну вот. Мне надо ехать. Еще развлечение!

Агата. Что за процесс? Это по поводу того дела — о ремонте дома за счет арендатора? Но ведь в арендном договоре должно быть указано…

Элиза. Голубушка, я тебе объясняла тысячу раз…

Агата. Хорошо, можешь не повторять. Ну, а если написать очень обстоятельное письмо?

Элиза. С такими канальями это значило бы попусту изводить чернила. И потом, письмо: кто его составит? Морис?!.. Когда надо говорить, тут у меня все получается само собой, срабатывает инстинкт; а когда я оказываюсь перед бумажкой — ну, это уже совсем не то… Так что снова — расходы, трата сил. К счастью, у меня железное здоровье.

Агата. Все же ты должна поберечь себя.

Элиза. Только не говори ерунды, ладно? Кто, кроме меня, этим займется? Он-то, с его ленью, он бы давно избавился от недвижимости — и на каких условиях! Страшно себе представить. Все, на что он способен, это тратить. Знаешь, сколько стоил этот кошмар? Три тысячи пять франков уплачено за мазню, дитя мое, — каково? А я должна приноравливаться ездить в Бурж вторым классом. До войны со мной такого не бывало! Все эти вшивые фабричные ездят вторым, получая по сорок су в день. На днях я сказала об этом Морису — и знаешь, что он мне ответил? «Вот и отлично, поезжай третьим классом; наверняка встретишь там одних буржуа». А сам он — ему в путешествии подавай только спальный вагон… Вообще один бог знает, что они станут делать в мое отсутствие. И кухарка новая, она тут же усвоит дурные привычки, это сейчас в моде.

Агата. Но ты будешь отсутствовать очень недолго.

Элиза. Неизвестно. Вполне может случиться, что на это уйдет пять-шесть дней. (Решительно.) Послушай, милая, ты мне должна оказать услугу. Ты поселишься здесь на это время.

Агата. Не понимаю, в чем будет заключаться…

Элиза. А между тем дело нехитрое. Я не хочу по приезде застать в доме все вверх дном.

Агата. Но у меня нет для этого необходимых качеств.

Элиза. Ты смеешься. Все, что требуется, это заботливость и авторитет.

Агата. Именно: я не умею заставить повиноваться.

Элиза. На самом деле тебе это неприятно, уж лучше было бы сказать мне это начистоту. Я признала бы, что это весьма любезно с твоей стороны.

Агата. Но, Элиза…

Элиза. Мне кажется, что после того, что я сделала… Впрочем, ты, конечно, свободна. Не в моем характере напоминать людям, каких хлопот и денег они мне стоили: если они этого не понимают сами, тем хуже для них.

Агата (сдерживаясь). Во-первых, я не убеждена, что это не будет крайне неприятно твоему мужу.

Элиза. Почему?

Агата. Я раздражаю его. Ни он, ни твой сын не будут испытывать ни малейшего желания видеть меня рядом во все время твоего отсутствия.

Элиза. И что из того?

Агата. Терпеть не могу навязываться.

Элиза. Известно, что ты гордячка.

Агата. Будь я гордячкой, как ты выражаешься, — уверяю тебя, меня бы здесь давно уже…

Элиза. Гм… (Молчание.) Так ты боишься помешать им вволю попользоваться моим отсутствием? Пожалуйста, не возражай. Отец и сын будут иметь удовольствие остаться наедине друг с другом. «Наконец одни», — как говорится в той дурацкой пьесе, которую я видела на днях. Докучливая жена хоть раз уедет. Важно будет извлечь отсюда выгоду… Но именно это меня и не устраивает. Я разрушу их тет-а-тет. Ты их стесняешь — тем лучше! Ты поняла?

Агата. Неуверена.

Элиза. Но тут не требуется большого ума.

Агата. Ты что… не доверяешь своему мужу?

Элиза. Я? Не доверяю? О, дело вовсе не в этом — если ты это имеешь в виду. Мориса я бы оставила в Париже одного хоть на три месяца — пусть бы спал с кем ему заблагорассудится, я бы и пальцем не пошевельнула! Но меня не устраивает, что он окончательно перетянет на свою сторону мальчика, он станет измышлять невесть что насчет меня. Все же в твоем присутствии он воздержится от каких-нибудь чудовищных нелепиц… В конце концов, то, о чем я прошу, так естественно! Да ты просто бессердечна.

Агата. Элиза, но здесь вопрос элементарной деликатности…

Элиза. Ненавижу это слово! Одни, ссылаясь на деликатность, позволяют вить из себя веревки, другие отказываются делать то, о чем их просят; у меня нет никакой деликатности, и я горжусь этим. Эта добродетель для таких, как Морис. К тому же так удобно быть деликатным. Это не мешает жениться на богатой, не имея в кармане ни единого су.

Входят Морис и Этьен.

Элиза (Морису). Тут у меня неприятность. Завтра утром мне надо ехать в Бурж: дело Роберто принимает скверный оборот, и поскольку возможно, что мне придется отсутствовать несколько дней, Агата на это время переселится к нам.

Агата. Элиза!

Элиза. Мы договорились. Только я должна тебе показать кое-что в доме. И чем скорее, тем лучше; пойдем.

Агата (тихо). Ты поступила дурно! (Выходят.)

Морис. Что все это значит? Мы должны будем терпеть присутствие этой вдовствующей воблы? Ну, нет! Подожди меня, я поговорю с твоей матерью.

Этьен. Не нужно, папа, прошу тебя; не сейчас. Агата выглядела явно очень удрученной.

Морис. Гм!

Этьен. Мне кажется, ты не вполне справедлив к ней. И потом… у нее всегда страдающий вид, а безутешный человек не может быть совершенной посредственностью.

Морис. Безутешный! Что за громкие слова! Вспомнить только ее мужа, это жалкое ничтожество… Может быть, она и прежде была такой. Есть дети, у которых всегда — вид жертвы, безо всякой на то причины. Словно их заставляют выпить рыбий жир.

Этьен (улыбаясь). Каким же ты, однако, можешь быть злюкой!

Морис (с неожиданной нежностью). Я рассчитываю стать добрее благодаря тебе… Видишь ли, это, может быть, не только моя вина.

Этьен. Папа, тебе незачем оправдываться!

Морис. И потом, в действительности я бы хотел, чтобы ты знал мои недостатки. Впрочем, обнаружить их нетрудно!

Этьен. Как замечательно, что мы можем так доверять друг другу! И это всецело твоя заслуга. До чего ты не похож на других отцов!

Морис. Ты так считаешь?

Этьен. Взять хотя бы то, что ты мне говорил на днях относительно твоих переживаний, когда я был на фронте. Не думаю, что найдется много мужчин, чувствовавших так. Женщин — да. Я часто видел письма, которые писали моим товарищам их отцы; они ничем не напоминали твои. Речь шла о наступлении, о больших пушках, о новых удушливых газах, об американской помощи; назавтра всегда пророчилась победа. Это были ободряющие письма. Ну а ты мне никогда не писал ободряющих писем.

Морис (улыбаясь). Но это было очень плохо с моей стороны.

Этьен. Ты знал, что письма такого рода мне не помогут.

Морис. Так что же, мои и в самом деле…

Этьен. О, папа!.. От мамы тоже было очень приятно получать письма.

Морис. Не сомневаюсь.

Этьен. Но они были столь несхожи… Вы никогда не показывали своих писем друг другу?

Морис. Нам бы и в голову это не пришло.

Этьен. Я так и думал. Твои письма были словно письма брата. Даже — не старшего брата. Не могу тебе объяснить… так что когда я временами думал, что, может быть, не вернусь, — ведь в глубине души у меня не было той уверенности, какую я стремился выказывать… И все же я не до конца осознавал…

Морис. Что именно?

Этьен. Что я так нужен тебе… Я говорил себе: конечно, библиотека Сент-Бёв не много значит; но — он пишет труды, он будет путешествовать. На свете столько прекрасного, столько еще надо повидать! Подчас я больше боялся за маму.

Морис. В самом деле?

Этьен. Да, но так было до последней побывки; с тех пор, мне кажется, я стал лучше во всем разбираться. И… когда я думаю о том, что могло случиться, меня охватывает ужас, я задаюсь вопросом…

Морис (спокойно). Мой мальчик, это совсем просто. Если бы ты не вернулся, я бы свел счеты с жизнью.

Этьен. Папа!

Морис. Для меня это было решено.

Этьен. Тебя не остановила бы мысль о маме?

Морис. Н-нет… Не думаю.

Этьен. Так ты готов был оставить ее одну на свете? Бог мой… (Умолкает, Морис с тревогой наблюдает за ним.) Но ты не имел права на это!

Морис. Что значит — «права»? Если только исходить из убеждения, что жизнь была нам вверена… ну, допустим, как вклад…

Этьен. Или как пост. Разве нужно обязательно находиться в траншее, чтобы ощущать себя на страже?

Морис. Иногда мне доводилось чувствовать нечто подобное. Но это впечатление было таким мимолетным.

Оба замолчали, думая каждый о своем. Молчание прерывает Этьен.

Этьен. Ты знаешь, я много размышлял. Особенно — в последнее время, в Германии. Мне пришли на ум некоторые вещи… я расскажу тебе; правда, боюсь, что мы разойдемся во мнениях.

Морис. Но почему ты боишься этого? Признайся, ты думаешь, что я закостенел? Мой мальчик, если б ты знал, как мало это соответствует действительности! Как я хочу тебя понять! Страшная вещь — замкнуться в себе, закоснеть… Поверь, мне это не грозит.

Этьен (с теплотой). Ты и в самом деле решил, что я этого боюсь?

Морис. Увы, это обычная вещь. Мой отец… как-нибудь я тебе расскажу поподробнее о твоих предках, ты о них почти ничего не знаешь. Но что касается меня… ты и вообразить не можешь, до какой степени я готов отринуть большую часть своего прошлого. Этьен, у нас были дурные учителя; нас надо переделывать.

Этьен. Кого — «нас»?

Морис. Тех, кого я называю полустариками: Лорансо, меня, многих других. Так что не жди от меня мрачной иронии, свойственной людям «с опытом». Что он мне дал, этот опыт, до сих пор?

Этьен. Папа, ты так разволновался!

Морис. Я рассчитываю на тебя — ты не представляешь себе, в какой степени! Дорогой, я, конечно, не знаю, но если ты за это время обрел некую веру, то — мало сказать, что я буду ее уважать. Дурацкое слово: уважать. Я буду счастлив, если смогу ее разделить. Только от тебя будет зависеть — ты и не подозреваешь, в какой мере, — чтобы я не состарился в никчемности, в лености мысли. По натуре я…

Этьен. Но я не знаю, что ты вообразил, папа; это вовсе не вера, в религиозном смысле: я не посещаю никакой церкви и даже не убежден, что верю в Бога. Это лишь ощущение, что истина, видимо, на стороне верующих. Вот, скажем, молитва. Я не могу молиться. Я пытался на фронте; например, однажды ночью… я тебе когда-нибудь расскажу… одно воспоминание о ней заставляет меня содрогнуться… Папа, умоляю тебя, ведь все уже позади, ведь я здесь! Но теперь мне кажется, что есть нечто, чего я не знаю и не умею, но что мне, может быть, когда-нибудь… будет дано.

Морис. Да, конечно.

Этьен. Как это замечательно — чувствовать, что ты не насмехаешься надо мной!

Морис. Смеяться? Над тобой!..

Этьен. Да, потому что когда люди любят — как мы с тобой — ясность, четкие, завершенные линии, чистоту — в рисунке, в музыке — то увлеченность чем-то смутным, неопределенным может показаться деградацией. Однако бывают минуты, когда действительно чувствуешь себя погруженным… поглощенным чем-то… Словно какая-то стихия находит на тебя извне, но в этом нет ничего пугающего; такое вторжение чудесно… (После паузы.) О, очень возможно, что все эти ожидания могут реализоваться на самом деле недорогой ценой. (С уверенностью.) Но как раз этого я не хочу. Не хочу.

Морис (серьезно). Да, ты прав: до тех пор, пока в тебе будет жить это чистое рвение…

Этьен. Главное — оставаться честным. И потом я хотел бы… давать.

Морис. Давать?

Этьен. Да. Быть проводником жизни, света. Быть в помощь вам обоим. (Тихо.) Особенно тебе, папа.

Морис (глубоко растроганный). Благодарю, мой мальчик. Благодарю тебя.

Входит Агата. Она явно взволнована.

Агата. Морис, можно вас на два слова?

Морис (удивленно). Разумеется. А Этьен помешает?

Агата (после колебаний). Нет… нет, пожалуй. Так вот… Элиза так настаивала на том, чтобы я провела здесь эти несколько дней…

Морис. Да, знаю.

Агата...что я не могла ей отказать. Но я хотела бы вам сказать, что мне это крайне неприятно. Так что… хотя бы не сердитесь на меня.

Морис. За что я должен на вас сердиться?

Агата. Я знаю, вы предпочли бы быть только с сыном в отсутствие Элизы. Это так естественно… Еще кто-то за столом вам будет в тягость. К сожалению, мне часто приходится делать то, чего совсем не хочется (грустно усмехается), иначе… Повторяю, у меня не было возможности отказаться. Но обещаю как можно меньше вас обоих стеснять. Бывают скромные компаньонки, с которыми встречаешься только за столом.

Морис. Ну, зачем вы так!..

Этьен деликатно отходит в сторону; достает свою записную книжку, листает ее.

Агата (понизив голос). Уверяю вас, я поняла, как вы любите сына и что значит для вас лишний час, проведенный с ним. Возможно, именно потому, что мне это стало ясно, я могла стерпеть… (Умолкает.)

Морис. Что?

Агата. Ничего, это несущественно. Только не думайте, пожалуйста, что я с легкостью согласилась… Вы, кажется, удивлены?

Морис. Признаюсь, я не предполагал…

Агата (не без горечи). Естественно, вы никогда не казались мне особенно проницательным… (Говорит громче.) Так ваша золовка придет сегодня с дочерью на обед?

Морис. Да. Вот уж кто несносен!

Агата. По правде говоря, они и мне не слишком симпатичны.

Этьен. Я уже три года не видел тетю Рене, ведь она только с лета живет в Париже.

Морис (Агате). Девочка страшна как смертный грех: вы не находите?

Агата. Но черты у нее недурны.

Морис. Ну, а этот творожный цвет лица! Как бы не кончилось туберкулезом, как у ее отца… Звонят, это они. (Этьену.) Пойдем… Агата, будьте так любезны, примите их.

Этьен. Боюсь, что это не очень…

Морис. Идем, идем. (Оба выходят из комнаты.)

Рене и Шарлотта входят в сопровождении горничной.

Агата. Добрый день, сударыня; добрый день, мадемуазель…

Рене (сухо). А мадам…

Агата. Кузина сейчас подойдет, она, наверное, не совсем готова.

Рене. Я не думала, что Элиза так занята.

Агата. У нее проблемы с одним из арендаторов.

Рене. А, да; вот она, оборотная сторона медали.

Элиза (за сценой). Агата! Подойди на секундочку, прошу тебя! Я тебе не показала, где в доме белье.

Агата. Извините меня, пожалуйста. (Выходит.)

Рене. Очаровательный прием!.. Хотелось бы знать — что, эта Агата Клеман всю жизнь проводит здесь? Я-то на ее месте предпочла бы голодать. Нет у людей сейчас гордости… Что за странная идея — принимать в столовой! Вероятно, чтобы мы заранее восхитились кушаньями?.. (Смотрит на стол.) Это — не тот красивый сервиз.

Шарлотта. По-моему, тетя Элиза в прошлый раз сказала, что отапливают только эту комнату.

Рене. Может быть. В каких-то вещах твоя тетка — скряга… ну а с нами она, разумеется, не церемонится. Придется после обеда оставаться здесь, вдыхать запах еды, от которого меня тошнит, или идти мерзнуть в гостиную. Если только не откроют здесь окно — может, додумаются! Ах, если будет омлет, я его в рот не возьму: в прошлый раз он был из яичного порошка, и мне всю ночь было плохо. Имея средства, можно бы и не покупать эту мерзость. Я…

Шарлотта. Это дядя Морис привил моей тете такие привычки?

Рене. Ни в коем случае! Он только и умеет, что тратить женины деньги.

Элиза (входя). Здравствуй, моя хорошая. Как дела, малышка? Извините, я вас заставила ждать. Но не задержись я на кухне, вы бы остались без обеда. Нечего сказать, спокойная жизнь!

Рене. Не жалуйся. Вот была бы ты на моем месте…

Элиза. Да, конечно. Но что у тебя за хозяйство в сравнении с моим! И потом, Забет преданная служанка.

Этьен (входит с отцом). Здравствуй, тетя Рене; здравствуйте, Шарлотта.

Морис. Здравствуйте.

Рене. Добрый день. (Элизе.) Ты знаешь, Забет очень сдала, притом она глохнет.

Шарлотта. И становится неопрятной. Вы и представить себе не можете, тетя, до какой степени.

Элиза. Я тебе еще в прошлом году говорила: зря ты ее держишь. Прислуга после какого-то возраста…

Рене. Нельзя же вышвырнуть за дверь женщину, которая проработала у тебя двадцать пять лет…

Элиза. Неважно, если ты нашла помоложе за ту же плату… К тому же для этих людей существуют приюты.

Рене. Платные.

Элиза. Не обязательно.

Рене. Ну, тогда это для прислуги депутатов.

Элиза. Может быть. И все-таки было бы лучше, если бы ты меня послушала. (Указывая на Шарлотту.) Ну а она — как она себя чувствует?

Рене. Да не блестяще, как всегда. Мы ходили к Сабурену.

Элиза. Так. Пятьдесят франков — псу под хвост. Сколько раз я тебе говорила, что от этих «светил» мало проку!

Рене. А многие на этот счет другого мнения.

Элиза. Вот уж меня это не волнует, я знаю, что говорю. На вот, посмотри, я вырезала из газеты специально для вас.

Рене. Не люблю газетных объявлений.

Элиза. Все-таки можно туда написать.

Рене (читает). «Мадемуазель Аглае Монтилье, улица Пот-о-Роз, 26, Нуаршан». Отметь у себя, Шарлотта. Ну, уж марки для ответа мы не приложим. (Шарлотта достает из сумочки авторучку и блокнот.)

Элиза. Что, у нее теперь — автоматическая ручка?

Рене. За пять франков девяносто пять сантимов.

Элиза. Это самые хорошие.

Этьен (Морису, почти с содроганием). Папа, как ты это…

Морис. Что, дорогой?

Этьен. Нет, ничего. (Берет руку отца в свою и крепко сжимает ее.)

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Спустя несколько дней. Место действия — прежнее. В комнате — Морис и Агата.

Морис (шутливо). Агата, мне только что в библиотеке нанес визит Лорансо.

Агата. Да?

Морис. Вы совсем не догадываетесь, какими планами он со мной поделился?

Агата. Не имею ни малейшего представления.

Морис. Он пришел единственно для того, чтобы поговорить со мной о вас, и сообщил мне о своем намерении… жениться на вас.

Агата. Он с ума сошел. Он меня совсем не знает — так же, как я его.

Морис. Он убежден, что вы — именно та женщина, какая ему нужна.

Агата. Это ребячество. Однако я не прочь узнать, что вы ему ответили.

Морис. Мне оставалось только слушать.

Агата. Я считаю, что вы могли, и должны были, уговорить его отказаться от столь абсурдных планов.

Морис. Почему — абсурдных? Пусть вас не вводит в заблуждение его седина, Лорансо на год моложе меня.

Агата. Вопрос не в этом.

Морис. Это очень порядочный малый, из него выйдет отличный муж. И если его до сих пор не оседлали…

Агата. Вы сами не можете удержаться от употребления комичных словечек, говоря о нем.

Морис. Что поделаешь? Слово «оседлали» ему очень подходит.

Агата. И вы хотите, чтобы я принимала его всерьез!

Морис. Он бы женился давно, попадись ему женщина, о которой он мечтал. Лорансо долгое время жил с матерью, женщиной замечательной во всех отношениях, но с непростым характером, которую он боготворил. Он посвятил себя ей до ее последних дней. Это трогательно, согласитесь.

Агата. Не спорю.

Морис. Странное у вас выражение лица!

Агата. Скажите, он поручил вам уведомить меня о своих намерениях?

Морис. Он попросил меня прозондировать почву.

Агата (с иронией). И вы тут же выполнили его просьбу…

Морис. Так что же, я должен был исподволь готовить вас к этой новости?

Агата. Поскольку вы совершенно не знали, какое впечатление она на меня произведет, — да, конечно, вы должны были бы действовать не столь грубо и прямолинейно!

Морис. Вот это действительно выпад.

Агата. Я вам уже говорила: мне кажется, вы не вполне представляете себе, что я чувствую и как следовало бы со мной держаться.

Морис. Но согласитесь, вы никогда не предоставляли мне возможности подобного анализа… Я вас узнал лучше — совсем чуть-чуть! — с момента отъезда Элизы, за эти шесть дней. Согласитесь, это небольшой срок. До тех пор вы почти не общались со мной.

Агата. И тем не менее вы не замедлили составить себе определенное мнение обо мне. Но, конечно, я слишком многого требую от человека, столь скорого на выводы и столь самоуверенного.

Морис. Однако ваши слова просто злы!

Агата. Вас удивляет даже это. Вы полагали, что я слишком глупа, чтобы быть неприятной, не так ли?

Морис. Вы несправедливы, Агата. Я не утверждаю, что не ошибался на ваш счет, но я ведь не судил вас.

Агата. Давайте не будем играть словами, хорошо?

Морис. Меня смущает то, что вы, насколько я мог заметить, не выказывали никакого доверия ко мне.

Агата. Неужели?

Морис. Вы были всегда так сдержанны…

Агата. Что тут удивительного? Чего вы, собственно, ожидали? К тому же это не так. Вы никогда не делали ни малейшей попытки внушить мне доверие, хотя сейчас и говорите об этом. Ваше отношение ко мне было неприязненным с первой минуты.

Морис. Уверяю вас, во мне говорило лишь чувство сострадания.

Агата. Уж очень глубоко затаенное. О, поверьте, я нисколько не жалею об этом; не сомневаюсь, что если бы вы захотели обнаружить свое сочувствие, то сделали бы это в такой форме, что оно только оскорбило бы меня.

Морис. Отлично! Надо будет мне предупредить Лорансо, что стоит вам завестись, как…

Агата. Пожалуйста, не возвращайтесь к этой теме, мне это неприятно. Ваш друг полностью заблуждался на мой счет, да и вы судили обо мне не лучше… Сделайте хотя бы так, чтобы мне не пришлось самой объясняться с ним. Любой демарш с его стороны я расценю как крайнюю бестактность; так ему и скажите.

Морис. Разрешите вам заметить, что вы воспринимаете все это не вполне адекватным образом.

Агата. Так, по-вашему, я должна быть тронута, польщена? Как! Мужчина, недурен собой, состоятельный — во всяком случае могу это предположить — и я имела счастье понравиться ему!.. Так нет, знайте же: это столь «заманчивое» предложение вызывает у меня отвращение. Прежде всего — кто дал вам обоим право думать, что я мечтаю изменить свою жизнь? Вы даже не задавались этим вопросом, для вас слишком очевидно, что я жду предложений, ловлю подходящий случай… Так вот, вы оба ошиблись. Я ни за что больше не выйду замуж.

Морис. Сколько горячности! Вы в самом деле хотите, чтобы я убедил беднягу Лорансо не искать встречи с вами?

Агата. Предупреждаю вас: если он придет сюда, я его не приму.

Вбегает Этьен; его движения порывисты, глаза сияют.

Морис. Откуда ты?

Этьен. Я провел пару часов с Андре Кутелье. Он приехал из Чехословакии и жаждет вернуться туда. Все, что он рассказывает об этой новой стране, поистине вдохновляет! Он видел Масарика вблизи и восхищен им.

Морис. Не знаю… Я как-то не доверяю этим чехословакам. Можно ли рассчитывать на славян? Боюсь, нас и здесь ждут разочарования.

Этьен. Ты ошибаешься. Нужно больше верить. Согласись, они страдали, они страстно боролись за свободу; так почему же они должны оказаться недостойными ее?

Морис. Дай бог, чтобы ты оказался прав.

Этьен. Завидую Андре: чувствуется, что пребывание там обогатило его, укрепило веру в значимость великих простых идей, которые у нас уже задохнулись, потонули в словах. Словно душа его проветрилась. Клянусь тебе, я ему глубоко завидую. А вы, Агата, — скажите, вам ясна моя мысль?

Агата. Мне кажется, да.

Этьен. Быть может, именно там, у этих призываемых к свободе народов, можно видеть рождение…

Морис. То, как ты сейчас говоришь, напоминает мне публицистику Ромена Роллана. Я далеко не в восторге.

Агата. По-моему, Этьен, проблемы слишком серьезны, чтобы стоило поощрять подобного рода смелые эксперименты, сколь бы привлекательны они ни были. В такие минуты, думается мне, следует занимать более умеренную позицию.

Морис. Вы не представляете себе, до чего я согласен с вами!

Этьен. И, однако, я не уверен, что вы оба правы. Мы переживаем фантастическое время — но разве наше общество способно оценить те великие зарождающиеся движения, которые сейчас всколыхнули мир!..

Морис. Что ты имеешь в виду, говоря «движения»? Большевизм?

Этьен. Да, возможно. Знаем ли мы, что это такое?

Морис. Знаем отлично.

Этьен. В таком случае ты осведомленнее меня. Со своей стороны, я считаю, что сейчас самым правильным было бы поехать на год или на два в Россию, на такой же срок — в Германию и, может быть, на несколько месяцев — в Соединенные Штаты. Папа, грустно признаваться, но Франция — уже не средоточие и не лаборатория новых идей. Смелые опыты…

Морис. Боюсь, не слишком ли много иллюзий ты питаешь по поводу этих опытов. Я убежден, что по сути это все тот же старый рефрен… те же утопические мотивы.

Этьен. Но даже если допустить, что в самом учении нет ничего нового, разве не вызывает восторга то, как людям удается реализовать их в современной жизни?

Морис. Перед нами, французами, сейчас стоят сравнительно скромные задачи, но они важны и не терпят отлагательства. Поиск, которому ты собираешься себя посвятить, ни на йоту не продвинет их решение.

Агата. Да, и в настоящий момент следует руководствоваться именно этим соображением.

Этьен. Не знаю… я чувствую иначе. Мы нуждаемся не в тех или иных ухищрениях, а в глубокой реформе, которая бы основывалась…

Морис. Дорогой мой, признаюсь, мне тягостно слышать эти фразы оратора в твоих устах… Ну, я пошел.

Этьен (глядя ему вслед). Что это с папой? Отчего он так внезапно нас оставил?

Агата. Вы не догадываетесь?.. Он почувствовал в вас слишком горячее желание воплотить новые социальные идеи в жизнь: его потрясла мысль о предстоящей разлуке.

Этьен. Да, дело, очевидно, в этом. Но ведь он же знает…

Агата. Что знает?

Этьен. Что я ни за что на свете не стал бы огорчать его.

Агата. Так какой же выход?

Этьен. Во-первых, он прекрасно мог бы какое-то время провести со мной, в Берлине или в Праге, например.

Агата. С вашей матерью?

Этьен. Или без нее. Ведь… (Умолкает.)

Агата. Я плохо представляю себе это путешествие вдвоем. У вашего отца уже не то здоровье, что было когда-то. А там плохо с питанием.

Этьен. Если бы он понял, что речь идет о моем будущем…

Агата. Было бы довольно немилосердно стараться убедить его в этом. Этьен… ну, хорошо, можете обвинить меня в том, что я вмешиваюсь в ваши дела, но, прошу вас, откажитесь хотя бы на время от мысли о зарубежном путешествии. По-моему, вы не очень ясно представляете себе, что значило бы для него потерять вас снова. Да, потерять… Вы не наблюдали его, как я, в течение всей этой зимы и не можете себе это вообразить. Вы говорите о нескольких годах так, словно это недели.

Этьен. Но отец не стар. (С тревогой.) Вам кажется, что его здоровье под угрозой?

Агата. Клянусь вам, нет! Но ведь дело не только в физическом здоровье… Не надо без нужды заставлять его страдать. Впоследствии мы жалеем об этом; это ужасно.

Этьен. Агата, я до глубины души взволнован вашими словами…

Агата. Как бы мне хотелось, чтобы это было так… Это оправдало бы в моих глазах мое пребывание здесь.

Этьен. Благодарю вас за то, что вы говорили со мной с такой откровенностью. Не знаю, что меня больше трогает: желание предостеречь меня от дурного поступка или ваша забота об отце.

Агата. Да, вот еще что… Ваш отец не должен знать, что я взяла на себя смелость дать вам этот совет.

Этьен. Почему?

Агата (с горечью). Я полагаю, он отнесся бы к этому без вашей снисходительности и поинтересовался бы, почему я, собственно, в это вмешиваюсь.

Этьен. Он не может не оценить мотивов, которые движут вами!

Агата. Ваш отец не питает ко мне симпатии, ни, тем более, уважения. У меня только что был повод убедиться в этом. Разве вам так трудно иметь от него этот пустяковый секрет?

Этьен. Да. Во-первых, несмотря на ваши слова, я уверен, что он был бы глубоко тронут, если бы узнал…

Агата. Что я действовала в его интересах? С вашей стороны очень любезно желать, чтобы он изменил свое мнение обо мне.

Этьен. Я должен вам еще раз сказать…

Агата. Но для меня такая перемена не имеет значения, а если быть совсем откровенной, то я этого и не хочу. (Молчание.)

Этьен. Будет, как вы просите.

Леони (входит). Пришел господин Лорансо. (Нервное движение Агаты.)

Этьен. Любопытно! Агата, пожалуйста, не уходите; я знаю, что он будет рад видеть вас.

Входит Лорансо.

Лорансо. Добрый день, Этьен. Как поживаете, сударыня?

Агата. Отлично, сударь, благодарю вас. (Сухо.) Вы меня извините, мне нужно отдать кое-какие распоряжения.

Лорансо (тихо). Нет, останьтесь, пожалуйста. (Агата направляется к двери.) Госпожа Клеман, если вы согласны меня выслушать… я хотел бы потом сказать вам два слова, правда, это не к спеху.

Агата. Но я собираюсь уходить.

Этьен. Ну, значит сейчас. Если я мешаю…

Агата. Разумеется, господин Лорансо не скажет мне ничего такого, чего не следовало бы слышать другим.

Лорансо. Но…

Агата (теряя терпение). Впрочем, в этом нет надобности. Поверьте мне. Я, скорее всего, догадываюсь… о чем вы хотели бы поговорить со мной. Это будет бесполезно. Не мучайте меня, сударь.

Лорансо. Клянусь, я не понимаю… Я вправе попросить вас выслушать меня.

Агата. Ну а я вправе отказать. Почему я вечно должна быть в чьем-то распоряжении?.. Возможно, я услужлива, но всему есть предел!.. (Уходит, готовая разрыдаться.)

Лорансо. Этьен, милый, что все это значит?

Этьен. Это я вас должен спросить.

Лорансо. Она явно догадалась… или, вероятнее всего, твой отец предупредил ее: но отчего же ей не выслушать меня? Что, она сегодня была как-то особенно нервна?

Этьен. Не знаю. Когда я вошел сюда, это было несколько минут назад, она мне показалась бледнее обычного.

Лорансо. Она была одна?

Этьен. Нет, с папой.

Лорансо. А!..

Этьен. Вы поручили ему переговорить с ней?

Лорансо. Я терзаюсь вопросом, что он такое сказал. Сумел ли он подойти к ней!.. В конце концов, Этьен, ну что в этом оскорбительного? Даже если она собралась отказать мне, даже если она любит другого…

Этьен. Я совершенно уверен, что она никого не любит. Кого она видит, кроме нас троих? Она не знает в Париже ни души… Может быть, просто верность памяти мужа делает для нее эту мысль невыносимой?

Лорансо. Но ты ведь не хуже меня знаешь, что представлял собой ее муж. Нельзя же вечно оплакивать пьяницу!

Этьен. Папа может и преувеличивать; ему случается быть несправедливым. Что, если Агата была счастлива в браке?

Лорансо. Заверяю тебя, эта женщина и представления не имеет о том, что такое счастье. Вот это-то меня терзает больше всего! Тебе не кажется, что она еще может передумать? Она тебе симпатизирует, добейся от нее, чтобы я был выслушан. Ну, не комедия ли, что я тебя избрал посредником в этой истории — в твоем-то возрасте!.. Да нет, ладно, я знаю, что ты меня любишь. Если бы ты только мог представить себе… Я ведь тоже никогда не был счастлив, да и не сделал ничего особенно хорошего. Вот только бы она отнеслась ко мне всерьез… Может быть, твоя мать при ней дурно отзывалась обо мне?

Этьен. Мама не слишком близка с Агатой.

Лорансо. Верно; глупо было предположить такое. Но что же тогда? Однако ведь всегда можно дать человеку возможность объясниться! Вряд ли ей так уж часто доводилось слышать слова, которые я собираюсь ей сказать.

Этьен. Может быть, она испытывает невольный страх перед возможным счастьем.

Лорансо. Не смеши меня, пожалуйста. Так не бывает. Разве что у невротиков, у людей закомплексованных; но в ней мне нравится именно то, что это натура прямая, цельная, в ней нет ни малейшей раздвоенности. Поговори с ней, Этьен, дорогой, убеди ее уделить мне хотя бы четверть часа.

Этьен. Но как я могу добиться того, в чем не преуспел папа?

Лорансо. Абсолютно не представляю.

Этьен. У него, конечно, больше влияния на нее, чем у меня.

Лорансо. Ты полагаешь?

Этьен. Она очень считается с его мнением, они часто бывают единодушны в суждениях. Вот, например, только что…

Лорансо. Но он же не умеет с ней разговаривать, он ее не понимает! Отец мне сам признавался. (Распаляясь.) Я уверен, что он не нашел нужных слов!

Этьен. Мне кажется, он сейчас судит о ней совсем иначе, нежели несколько дней тому назад. Со времени маминого отъезда он имел возможность гораздо лучше узнать ее.

Лорансо. Он тебе это говорил?

Этьен. Нет, но я это вижу.

Лорансо. Этьен, милый, повторяю, я рассчитываю только на тебя. Всего четверть часа; я не прошу о большем. (Встает.)

Входит Морис.

Морис. А, вот и ты! Ну как? Удался тебе твой план?

Лорансо. Она отказалась меня выслушать. До свидания.

Морис. Почему ты прощаешься, старина? Можно подумать, что ты сердит на меня. Но тут нет моей вины!

Лорансо. Вот в этом я как раз не уверен. Хотелось бы знать, как именно ты ее информировал о моих намерениях. Только не сейчас.

Морис. Я ей сообщил о них самым естественным образом — и сразу обнаружил, что она встретила эту новость плохо.

Этьен. Кажется, я забыл свои часы…

Лорансо. Останься, мой мальчик, здесь ничего секретного.

Морис. Боюсь, мы с тобой оба несколько заблуждались на ее счет; по сути это весьма сложный человек. Она жила чересчур уединенно, замкнуто, в ней накопилось столько горечи; этого не скажешь, глядя на ее невозмутимое лицо. Должно быть, она слишком много перенесла. Может быть, страдание и формирует душу, но не улучшает характера, и я не уверен, что это действительно та женщина, какую тебе могли бы пожелать твои друзья. Я вынашивал для тебя другие планы и, поскольку ты наконец решил следовать моим советам…

Лорансо. Я тебе весьма признателен, но кроме нее мне никто не нужен! (Уходит.)

Морис (спеша за ним). Ну постой, не уходи так!.. Что за муха тебя укусила! (Через минуту возвращается.) Никогда не видел его в таком возбуждении.

Этьен (после небольшой паузы.) Папа, ты больше не сердишься на меня? Не стоило принимать так близко к сердцу то, что я только что говорил!

Морис. Это по поводу задуманного путешествия?

Этьен. Да. Ты же знаешь, как я легко воодушевляюсь, еще не поразмыслив как следует. Конечно, беседа с Андре Кутелье произвела на меня огромное впечатление. И, как всегда в таких случаях, начинаешь задаваться вопросом: а почему, собственно, не я? Но, во-первых, куда бы меня это завело? Это значило бы терять время, а если я хочу подготовиться к конкурсу…

Морис. Дорогой, поверь, меня не надо убеждать. Я счастлив, что ты сам понял, насколько химеричен этот план.

Этьен. Да это не план, это, скорее, была мечта.

Морис. Пусть так. Что же касается путешествия, то… может быть, мы могли бы совершить его вместе? А?.. Что ты думаешь по этому поводу?

Этьен. Я был бы счастлив.

Морис. Нынешним летом или осенью. Мюнхен, Вена… может быть, Будапешт, возвратимся через Прагу и Дрезден. Примерно так.

Этьен. Это было бы чудесно! Вот только как быть с мамой…

Морис. Более чем вероятно, что твоей матери придется проходить курс лечения.

Этьен. Врач недоволен состоянием ее горла?

Морис. К сожалению, он явно считает его неудовлетворительным.

Этьен. Наверное, она недостаточно осторожна.

Морис. Может быть.

Этьен. Но в этом случае мама, по-видимому, рассчитывает на одного из нас в качестве сопровождающего?

Морис (неожиданно резко). Однако мне кажется…

Этьен. Ты ведь можешь себе представить, каким огромным огорчением было бы для меня отказаться от такой поездки. Но тем не менее нельзя…

Морис (глухим голосом). Этьен, взгляни на меня. (Этьен отводит глаза в сторону.) Не отворачивайся: это может ввести меня в заблуждение, а мне была бы тягостна мысль, что тебе недостает… недостает мужества.

Этьен. Но дело здесь вовсе не в мужестве, иначе все было бы куда проще.

Морис. Не знаю, не уверен. (Горничной, которая вошла в этот момент.) Что вам, Леони?

Леони. Письмо от мадам для госпожи Клеман.

Морис. Я не знаю, не вышла ли госпожа Клеман.

Леони. Мне кажется, я слышала, как хлопнула дверь на лестницу, но я не вполне уверена.

Этьен. Пойду взгляну. (Уходит.)

Леони. Может быть, мадам сообщает, когда она приедет.

Морис. Возможно.

Этьен (возвращается). Я ее не нашел.

Морис. Мы ей передадим письмо, когда она вернется. (Леоны уходит.)

Этьен. Папа, не смотри на меня так. Ведь я и без тебя понимаю, что в доме у нас не все благополучно, и меня это мучает. Подумай только: вернуться… внешне как будто ничего не изменилось, однако и ты уже не тот; ты все видишь в ином свете.

Морис (взволнованно). Дорогой мой! Что… действительно — в такой степени?

Этьен. Разумеется, я удивляюсь себе, я не понимаю, каким образом некоторые вещи не бросились мне в глаза раньше. Возможно, я оставался ребенком дольше, чем другие; либо… Нет, все-таки вряд ли все было так, как сейчас…

Морис. И однако по сути мы не менялись — ни твоя мать, ни я.

Этьен. Правда, бывали у меня тайны, которые я в пятнадцать, и даже в двенадцать лет не подумал бы поведать маме, когда рядом был ты. Но — не знаю, я не страдал от этого. Мне все это казалось в порядке вещей.

Морис. К тому же она была для тебя хорошей матерью. Может быть, она слишком пичкала тебя лекарствами, но это объяснялось непомерной заботливостью. Могло ли тебя стеснять отсутствие у нее культурного кругозора, умения вести разговор? Ведь ты редко ходил куда-нибудь с ней. Я брал тебя с собой всякий раз, когда это было возможно.

Этьен. Наверное, я что-то замечал, но, не знаю почему, меня это совсем не тяготило. Вы были моими родителями. Существуют вопросы, которые смущают тебя только применительно к другим.

Морис. Да, для ребенка мама — это все мамы, вместе взятые; дом, «у себя», — это правило: все остальное — исключение. И тем не менее — я едва смею тебе в этом признаться — в какие-то минуты, когда ты уже вышел из раннего детского возраста, меня немного коробило, что ты не выказывал ни удивления, ни беспокойства. Конечно, по сути мною владело чувство эгоистическое, грешное. Но твоя ровная расположенность к нам обоим подчас пугала меня. Мне хотелось большей уверенности в том, что ты видишь между нами хоть какое-то различие. Бывало, я сожалел о том, что ты явно наслаждаешься «очагом», который мне больше напоминал тюрьму. Не знаю, припоминаешь ли ты день, когда мы вместе прогуливались в лесу Марли: это было незадолго до твоего второго экзамена на степень бакалавра. Я готов был открыться тебе. Тогда полоса моей жизни была особенно тяжелой. Как сейчас вижу небольшую беседку среди деревьев, где я собирался поговорить с тобой откровенно. Но в последний момент что-то меня удержало — что, не знаю сам! Возможно, некое целомудрие. Или, скорее, опасение услышать ответ, который поверг бы меня в замешательство. Мне вдруг показалось, что своим поступком я могу разрушить что-то хрупкое и очень для меня дорогое. Или я был неправ?

Этьен. Нет, не думаю; тогда, вероятно, я бы действительно тебя не понял. В общем… лишь намного позже, может быть, уже после ухода в армию, я начал думать о вас… ты понимаешь, о вашей совместной жизни. К сердцу словно подкатывал комок смутного страха. Особенно после первой моей побывки. В поезде, на обратном пути на фронт. Вы оба стояли на набережной, так далеко один от другого! Эта картина преследовала меня по ночам. И, как я тебе уже говорил, я жалел главным образом не тебя. У мамы был несчастный вид; глаза ее были красны, что с ней бывает редко; а когда паровоз засвистел, она сделала рукой движение… такое беспомощное, такое жалкое…

Морис. В тот вечер, по возвращении, твоя мать устроила мне сцену.

Этьен. Ты мне написал об этом, и, помню, я был тогда не только огорчен, но и рассержен.

Морис. На меня. Значит, мне не следовало этого делать.

Этьен. У каждого — свой способ страдать. Думаю, что ее способ — бранить окружающих. Как видишь, я был несправедлив к тебе. У меня даже мелькнула ужасная мысль, за которую я прошу у тебя прощения.

Морис. Какая?

Этьен. Если ты не догадываешься, тем лучше. У меня не хватит смелости ее высказать.

Морис. Это — обвинение в мой адрес?

Этьен. Да.

Морис (с глубокой серьезностью). Кажется, я понял, о чем ты. Но — клянусь, я всегда был верен твоей матери… О, я не хочу казаться лучше, чем я есть! В той ситуации…

Этьен. Зачем мне это знать?

Морис. … но особенно после твоего рождения, Этьен, мной руководило твердое стремление не совершать определенных проступков. Ты спас меня от некоторых искушений уже самим своим существованием. Тебя удивляет то, какую роль ты играл в моей жизни? Ну да, это так. Ты был для меня всем — еще до своего рождения.

Этьен. Для тебя!..

Морис. Есть вещи, которые не могли сохраниться в твоей памяти. А я помню ночи, которые проводил без сна возле твоей постели, когда тебе было три годика. Тогда ты часто болел бронхитом, и я мучился ужасно. Временами меня одолевала мысль, что ты не выживешь, что тебя не удастся выходить. Твоя мать пожимала плечами, но этого было недостаточно, чтобы меня успокоить… Однако я сам не знаю, почему я тебе все это рассказываю.

Этьен. Прости, но мне все-таки не совсем ясно — а я так хотел бы понять. Ведь не из любви же ко мне ты…

Морис. Передо мной все время возникал образ этих разведенных отцов, которые видят своего ребенка по несколько часов в неделю. Ведь если бы я оступился, я не мог бы надеяться сохранить тебя. Твоя мать не простила бы мне измены.

Этьен. Но, папа, в моих глазах это не довод. Так или иначе то, что ты придерживался подобного образа жизни, диктовалось сугубо практическими соображениями.

Морис. Можно ли требовать большего от мужчины? Ты и теперь, когда стал лучше во всем разбираться, не представляешь себе, чем была наша супружеская жизнь!

Этьен (в волнении). Но ведь так было не сразу, не с самого же начала!

Морис. Почти сразу.

Этьен. Мне, видимо, этого не понять! Это должно было быть ужасно… когда это началось, этот период нравственного обособления, время, когда между вами не стало близости.

Морис. Но ты нас знаешь, Этьен; как ты можешь вообразить, что между нами когда-либо была близость? Подумай-ка.

Этьен. И все же: наверное, был момент, когда ты не предвидел, что ваша жизнь может стать такой? В противном случае… зачем было жениться на ней! (Помолчав.) Ужасно, что ты таким путем принудил меня к вопросу, который я никогда не стал бы тебе задавать! Ты словно шаг за шагом загонял меня в угол.

Морис. Это не я, мой мальчик, будь справедлив: это сама жизнь.

Этьен (с болью). Я в этом не уверен… Мне кажется, ты не слишком опасался некоторых вопросов; ты ведь хотел, чтобы мне пришлось задать их.

Морис. Но на самом деле у меня все основания бояться их… Ты хочешь знать правду о нашем браке. Она очень проста. Начало моей самостоятельной жизни, ты знаешь, сопровождалось неудачами. Мои родители не имели состояния.

Этьен (про себя). О!..

Морис. Я дважды пытался получить степень кандидата филологии, оба раза безуспешно; я не был создан для такого упорного, отупляющего труда. Мне не хватило мужества продолжать его. К тому же преподавательская работа внушала мне ужас; и еще — я не хотел уезжать из Парижа. Как я тебе уже сказал, я провел там несколько мучительных лет. Три или четыре частных урока для меня раздобыли друзья; плохо оплачиваемые статьи в безвестных журналах давали мне возможность существовать. Мои родители, ты теперь знаешь, не оставили мне никакого состояния. Не желая больше жить впроголодь, я согласился на должность учителя в Бурже.

Этьен (вполголоса). Но ведь ты не хотел уезжать в Парижа.

Морис. Что поделаешь! Усталый, исхудавший, почти больной… у меня не было выбора. Корнуйе, родители моего ученика, приходились близкими родственниками твоей матери, у них я и познакомился с ней. Я не могу восстановить в деталях всю историю нашего сближения, это малоинтересно, и, как ни странно, я многое позабыл. Скажу только, что твоя мать, не будучи красивой, способна была нравиться. Добавлю, что говорила она довольно мало, казалось, охотно слушала…

Этьен. Ты говоришь так, словно рассказываешь чью-то чужую историю!

Морис. Дело в том, что мне очень трудно сегодня видеть себя таким, каким я был тогда. Перед тем я пережил в Париже бурное время… две связи, одну за другой, сыгравшие огромную роль в моей жизни: одна закончилась полным охлаждением… другая трагически оборвалась. Видишь, Этьен, я тебе рассказываю все. Не думай, что мне это легко. (С минуту молчит; Этьен с чувством протягивает ему руку.) Так вот, я чувствовал себя надломленным духовно и физически, я хотел покоя, надежности — и просто комфорта…

Этьен. Папа!

Морис. Мне казалось, что любовь — то, что зовется любовью — уже занимала в моей жизни очень большое место, я не мог рассчитывать еще раз подобное пережить. Так оно и было… Я хранил память о безмерно дорогой мне умершей; мне казалась кощунственной сама мысль о том, что жена могла бы хоть отдаленно внушать мне чувство, подобное тому, какое я питал к Ирен Ламбер… Ну, вот я и назвал тебе ее имя. Этьен, не забывай, что у меня было страстное желание иметь детей, иначе ты просто не сможешь меня понять. Вскоре я заметил, что кузина моего юного ученика, несмотря на показное безразличие, испытывает ко мне по меньшей мере любопытство, а возможно, и нечто другое… Вскоре я понял, что она в самом деле мной увлечена; Элиза не была мне неприятна… мы обручились…

Этьен (взволнованно). И все же, увидев ваше прошлое в новом свете, я не могу поверить, что что-либо в ней могло тебя прельстить. О, мне это стало так ясно!

Морис. Уж чересчур ясно, мой дорогой. Запомни: отношения между людьми не так просты, как ты это себе представляешь.

Этьен. Она не разделяла твоих вкусов, у нее не было твоей любознательности, твоих способностей. Как и умения вести беседу… и даже этой блистательной живости, которая так часто вводит в заблуждение. Не было в ней и обволакивающей женственности. Ни деятельной доброты, душевной, согревающей… Ни… Господи, ты обратил внимание, что я говорю о ней в прошедшем времени, словно речь идет о покойной! (Готов разрыдаться.)

Морис. Не терзайся так, я не могу этого видеть!

Этьен. Подумать только, что определило твой выбор!.. Что бы ты ни говорил, но если бы не этот ужасный мотив, эта потребность… в комфорте!.. И если она тебя любила … именно потому, что она тебя любила, ты не имел права… Прости. Я чувствую — то, что я говорю сейчас, жестоко, отвратительно. Но это не моя вина.

Морис. Я не сержусь на тебя.

Этьен. Так хорошо с твоей стороны, что ты нашел возможным сказать мне все начистоту. Никто другой не был бы на это способен… Но только… что же я такое между вами обоими, теми, кто друг для друга теперь — ничто? Неужели в меня действительно перешло нечто от вашего бытия вдвоем? Не могу в это поверить… Кажется, ты не понял меня.

Морис. Да. Не совсем.

Этьен. Я думаю, что если ваш союз изначально был самообманом, — значит, я не могу быть плодом этого союза… по духу, понимаешь? То, что нас с тобой связывает — совершенно другого рода. Отсюда — и другие обязанности… Это трудно… так трудно. (Молчит, подавленный.)

Агата (входя). Извините, я не помешала?

Морис. Агата, тут для вас письмо от Элизы. (Протягивает ей письмо.) Вероятно, вы сможете нам сказать, когда она возвращается.

Агата (читает). Не знаю; она вроде бы не пишет об этом…

Морис. Что там?

Агата. Здесь есть постскриптум, к сожалению, несколько неразборчивый: «А еще я получила…»

Морис. Дайте мне, я привык.

Агата протягивает ему письмо таким образом, чтобы он мог видеть только постскриптум. Морис, не обратив на это внимания, разворачивает письмо.

Агата (машинально). Не надо!..

Морис. Что такое?

Агата. Остальное неинтересно. (Морис смотрит на нее.) Не смотрите на меня так.

Морис. Мои сомнения адресованы не вам!

Этьен. У Агаты, не знаю почему, самые превратные представления о том, какого ты о ней мнения.

Морис. Откуда ты знаешь? Вы что, говорили обо мне?

Этьен. Да. Это вышло так, между прочим.

Агата (горячо). Морис, умоляю вас, не читайте этого письма; оно меня заставляет краснеть, словно я его написала; мне действительно стыдно.

Морис. Я пытаюсь разобрать постскриптум, только и всего.

Этьен. Но ты не замечаешь, что Агата — на грани обморока!

Агата. Да нет, я не так слаба, как вам кажется.

Морис (с теплотой в голосе). Агата, ради бога, что с вами? Надеюсь, это все же не из-за незадачливого Лорансо.

Агата. Отчего вы вдруг заговорили таким мягким тоном?

Морис. Скажите мне, что в этом письме… Тем более что я, кажется, догадываюсь. (Протестующий жест Агаты.)

Агата. Я не могу… Послушайте, Морис, я пойду к себе; не удерживайте меня, будьте так добры.

Морис (почти ласково). Нет, мы вас не отпустим; правда, Этьен?

Этьен. Конечно.

Агата. Вы умудряетесь причинять мне боль даже когда добры ко мне. Запоздалая доброта — как пища после слишком продолжительного голодания. Я больше не могу… (Делая над собой усилие.) Нелепо так поддаваться слабости. Я вам прочту письмо, и все тут; дайте его сюда.

Морис, удивленный, протягивает ей письмо; она берет его и читает подчеркнуто невыразительным голосом:

Агата. «Дорогая Агата, дела мои стоят на месте: я все еще дожидаюсь встречи. Не скрою от тебя, мне кажется несколько странным, что со дня моего отъезда ты не подавала признаков жизни. Мне не известно, что творится в доме. Ты знаешь, я ведь привыкла говорить без обиняков: я рассчитывала на тебя, чтобы быть хоть немного в курсе того, как мои домашние пользуются моим отсутствием. Как он и Тен проводят вечера, пока я мерзну в этой дрянной комнатушке? Я очень надеюсь, что ты не скромничаешь и остаешься с ними после обеда. Ты ведь знаешь, как мне страшна мысль, что они сейчас вдвоем. Только не отвечай, что ты мне все расскажешь по возвращении: ведь у меня могли быть какие-то поручения к тебе. (Останавливается.) И не говори, что ты мне этого не обещала — для меня это нечто само собой разумеющееся. Я, конечно, очень раздосадована, я ожидала от тебя большего. Твоя Элиза Жордан».

Длительное молчание.

Этьен. Словом, мама не знает, когда вернется.

Морис. А постскриптум?

Агата. «Только что позвонил нотариус. Он ждет меня. Это может ускорить дело». (Снова — долгое молчание.) Леони (входит). Госпожа Рене хотела бы видеть госпожу Клеман.

Агата (сухо). Скажите госпоже Рене, что я вышла.

Леони. Хорошо, мадам.

Агата (спустя минуту). Все же надо пойти взглянуть, как там наш обед. За Селестиной постоянно приходится присматривать.

Морис. Да, и Элиза так считала.

Этьен. Но до обеда еще есть время.

Агата. Схожу за книгой.

Морис. Что вы сейчас читаете, Агата?

Агата. Кончаю «Триумф смерти».

Морис. Вот оно что!

Этьен. Ну и как? Я прочел ее нынешней зимой.

Агата. Окончательного мнения у меня пока нет.

Морис. Отчего?

Агата. Слишком сильно впечатление. Может быть, по прошествии нескольких недель я могла бы что-то сказать — конечно, ничего интересного или оригинального, — но сейчас…

Морис. Вам не кажется ошибочным мнение, что действующие лица нереальны, безжизненны?

Агата. Да, согласна. В глубинах собственной души обнаруживаешь существо, похожее на этих людей.

Морис. Вы уже прочли замечательный пассаж о Тристане и Изольде?

Агата. Я как раз дошла до этого места.

Этьен. Помнится, это прекрасно…

Морис. Где книга, Агата?

Агата. В моей комнате; должно быть, на столе.

Морис. Этьен, сходи-ка за ней.

Этьен. С удовольствием. (Уходит.)

Агата. Морис, вам не холодно?

Морис. Нет; по-моему, очень хорошо.

Этьен (входит). Вот. (Протягивает книгу отцу; Морис листает ее.)

Морис. Здесь, нашел это место.

Агата. Прочтите.

Морис. «В тени и в молчании сосредоточенности, в тени и экстатическом молчании всех душ от незримого оркестра поднялся вздох, излилась жалоба, ропщущий голос выразил первый горестный призыв одинокого желания, первую, смутную тревогу в предчувствии будущих мук».

В этот момент появляется Элиза с саквояжем; на минуту застывает на пороге, словно гостья.

Этьен. Мама! Мы никак не ждали тебя сегодня.

Элиза. Вижу.

Агата. Ты, наверное, продрогла!

Элиза. Надо думать!

Агата. Пойду скажу скорее, чтобы у тебя в комнате развели огонь.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Несколько недель спустя. Гостиная в доме Жорданов. Обставлена столь же эклектично, как и столовая.

Рене. Я еще не говорила тебе, что в день твоего возвращения твоя милейшая кузина отказалась меня принять. Велела сказать, что ее нет дома…

Элиза. А что тебе здесь было нужно? Ты ведь ее не переносишь.

Рене. Это другой вопрос. Но я имею право прийти повидаться с кем хочу.

Элиза. Прежде всего ты, должно быть, ошиблась. Агата никогда не лжет, это у нее доходит до идиотизма.

Рене. А я ведь приходила в твоих интересах; хотела получить хоть какое-то представление о том, что здесь происходит.

Элиза. Я тебе это поручала?

Рене. Ну, ты неблагодарна! Странный способ выражать признательность…

Элиза. Если ты думаешь, что мне не известно, чем я тебе обязана…

Рене. Я тебя не понимаю.

Элиза. Ты всюду болтаешь, будто я не хозяйка в своем доме, и еще бог знает что.

Рене. Это неправда!

Элиза. Не спорь. Я встретила Леонтину Шапонье: я знаю, что ты ей говорила. Так что будь добра, прекрати это, иначе… Я у себя не хозяйка!.. Это было бы любопытно. Я делаю что хочу, слышишь? И, думаю, в самом скором времени в этом можно будет убедиться.

Рене (лицемерным тоном). Видишь ли, мне больно видеть, что все складывается не так, как следовало бы. Когда я думаю о том, что ты для них делаешь, для обоих… нет, я просто не могу тебе сказать, как я переживаю. И не я одна: Леонтина…

Элиза. Оставь эту кривую сороку! Уверяю тебя, мне наплевать, что она там рассказывает. Еще раз говорю: я делаю что хочу. И нечего из-за меня портить себе кровь.

Рене (вкрадчиво). Но Тен, он-то хотя бы ласков с тобой?

Элиза. Сейчас речь не о Тене.

Рене. Вообрази… Но нет, не знаю, надо ли тебе об этом говорить.

Элиза. Говори — или помалкивай. Терпеть не могу эту манеру!

Рене. Мне кажется, что Шарлотта… немножко влюблена в него.

Элиза. Это еще что за вздор! Она с ума сошла.

Рене. Ну что ты хочешь? Малышка…

Элиза. Это меня абсолютно не устраивает. К тому же я не верю ни одному твоему слову. Шарлотта не думает ни о чем, кроме своего здоровья. Она способна рассуждать только о лекарствах.

Рене. Шарлотта такая же, как все. Только это очень скрытная натура. Она в меня: я была такой же в ее возрасте.

Элиза. Не смеши меня, бога ради! Помню я тебя с Шарлем в те времена… Ну а что до этой фантазии с Шарлоттой — повторяю тебе, мне это не нравится. Я сама поговорю с девочкой.

Рене. Не стоит, она ведь прекрасно понимает, что из этого ничего не выйдет. Я первая воспротивлюсь…

Элиза. Тебе не понадобится утруждать себя.

Рене. Не пожелаю этого ни ей, ни Тену. Впрочем, он полюбит только богатую… И, я считаю, будет прав. Надо, чтобы муж и жена располагали примерно одинаковым состоянием. Иначе получается плохо. Я отлично знаю, что в твоем случае…

Элиза. Мой случай, как ты выражаешься, к несчастью, не опровергает этого общего правила. Выйди я за богатого человека, возможно, мне сейчас жилось бы спокойнее.

Рене. В жизни бескорыстие никогда не бывает вознаграждено!

Элиза. Даже до противного. Я это в прошлый раз сказала аббату Ломбару.

Рене. Ты ходишь исповедоваться?

Элиза. Так, когда вздумается. И знаешь, что он мне ответил? Что в таком случае это уже не было бы бескорыстием.

Рене. Осел он, этот твой аббат.

Элиза. Сама знаю.

Рене. А что, твой муж продолжает сорить деньгами направо и налево?

Элиза. Не о том сейчас речь. Я… я думаю, что он завел любовницу.

Рене. Да ну?!

Элиза. Я почти уверена в этом.

Рене. Как это мерзко однако же!.. Но по чему ты судишь?

Элиза. С тобой противно то, что ты постоянно перебиваешь вопросами. Вместо того чтобы выслушать… Прежде всего он теперь, выходя из дома, не говорит, куда идет. Я спрашивала Тена, он тоже не знает.

Рене. Так, ясно.

Элиза. Как раз это ровным счетом ничего не доказывает. Но он стал гораздо больше заботиться о своей внешности, и потом, вопреки обыкновению, он сейчас не такой неприятный… Ну, конечно, случаются исключения: например, вчера вечером…

Рене. Да ну, он в хорошем настроении? На самом деле я часто думаю, каково ему, бедняге; вечно у тебя под замком…

Элиза (резко). Не люблю дурацких шуток!

Рене. Так у тебя есть идея?..

Элиза. Если бы она у меня и появилась, скорее всего я не кинулась бы делиться ею с тобой: это ведь не предназначено для ушей Леонтины Шапонье. Но у меня ее нет. Захочу — узнаю.

Рене. Не обязательно. Он, должно быть, хитер, Морис. Мне известно, что существуют специальные службы, к ним можно обратиться. Объявление об одной такой я вижу каждый день на линии «Север — Юг» — не знаю, кстати, как это сейчас называется.

Элиза. Ты не в своем уме.

Рене. Вероятно, она актриса, или художница, или что-то в этом роде. Потому что в вашем ближайшем окружении… Скажи, а ты не думала о… нет, ты рассердишься, а ведь, знаешь, это предположение не так уж глупо… к тому же я их видела на днях на Шанз Элизе. Твоя кузина…

Элиза. Агата? Ну, знаешь, хватит. Я не расположена выслушивать подобную чушь.

Рене (после паузы, робко). Послушай, Элиза, я хотела тебя кое о чем попросить.

Элиза. Что еще?

Рене. Это по поводу моего жилья. Помнишь, я тебе говорила на днях.

Элиза. Ну, ты будто глухая. Я же тебе сказала, что это дело в Бурже закончилось для меня полнейшей неудачей: весьма сожалею, но пока я ничего не могу для тебя сделать. По-настоящему мы должны были бы сейчас отказаться от мяса на ужин…

Рене. Если б ты хоть зашла к домовладельцу… Он тебя очень ценит. На днях он говорил о тебе в таких выражениях…

Элиза. Ну, меня на это не купишь, тебе ведь известно. Я могу повидать твоего хозяина — только не рассчитывай на ссуду. Все-таки ужасно видеть, как люди тебя используют. Честное слово, завидую тем, у кого нет родни! Когда нужно идти к твоему домовладельцу? Я предпочла бы уж отделаться поскорее.

Рене. Сходим вместе!

Элиза. Мне надо подумать. Где он живет? (Прислушивается.) Кто там? А, это ты, Агата!.. Но ведь ты знаешь, что в это время я…

Агата. Мне нужно сказать тебе несколько слов.

Рене (Элизе). Рекюрель сегодня вечером уезжает…

Элиза. Я тебя спрашивала, где он живет.

Рене. Рядом с вокзалом Сен-Лазар.

Элиза. Так. Значит надо ехать через «Север — Юг»… Послушай, Агата, я ненадолго. Может быть, ты меня подождешь? Или, хочешь, поедем с нами.

Агата. Я лучше подожду. Но если ты задержишься, мне придется уйти.

Элиза. Я рассчитываю мигом обернуться.

Этьен (входя). Вы, Агата? Мне послышался ваш голос.

Элиза. Ты побудешь пока с Агатой.

Этьен. Я вас так давно не видел.

Элиза. Что за глупость — не приходить к нам обедать!

Рене (Элизе, тихо). Скажи-ка: она что, больше не приходит?

Элиза. Ну, хватит, — договорились? Пойдем. Пока, Агата. (Уходит с Рене.)

Этьен. Почему вы так редко приходите к нам в последнее время? (Неопределенный жест Агаты.) Нам обоим вас очень не хватало. У меня совершенно особое воспоминание о вашем кратком пребывании у нас.

Агата. Ну а я, напротив, стараюсь не думать об этом.

Этьен. Почему?

Агата. Прежде всего, мне это слишком живо напоминает о господине Лорансо.

Этьен. Бедняга Лорансо! Он продолжает вам писать?

Агата. Да, он даже приходил повидаться со мной.

Этьен. Любопытно было бы узнать, как вы его приняли.

Агата. Он не может похвалиться оказанным ему приемом. Ну, а я… Я должна сказать, что это одна из причин, побудивших меня принять решение, Этьен: я возвращаюсь в Сен-Квентен.

Этьен. Не может быть!.. В конце концов, что вас там привлекает?

Агата. Спросите лучше, что меня отталкивает здесь. Париж мне отвратителен… не могу вам передать, до какой степени. А там есть хотя бы руины.

Этьен. Не совсем вас понимаю…

Агата. Милый Этьен, несчастливым людям здесь делать нечего. Атмосфера Парижа для меня непереносима. Я думаю о наших погибших, о нашей скорби… Там я по крайней мере стану ощущать себя в согласии с природой, быть может, и с людьми. Ну, а в Париже человеческое горе звучит диссонансом…

Этьен. Но отчего вы собрались так неожиданно?

Агата. Я давно думала об этом, но не хватало мужества. Все-таки я там буду очень одинока… о, конечно, у меня есть хорошие приятельницы, но у них — свои дела, свои заботы… И потом, я вдруг почувствовала, что не могу поступить иначе. Я должна вернуться в Сен-Квентен.

Этьен. Ну, а если бы вас здесь удерживали долг, обязанность?

Агата. Какая обязанность, бог мой!

Этьен. Да тут складывается очень непростая ситуация. Шайу — один из моих сорбоннских преподавателей, он очень любит меня, — упорно настаивает на том, чтобы я вошел в группу студентов, уезжающих на год в Америку: сперва — в Соединенные Штаты, затем — в Канаду.

Агата. К тому же, будем откровенны, вам эта идея не слишком неприятна…

Этьен. Агата, не думайте, что я такой эгоист, я действительно не знаю, вправе ли отказаться. На нас рассчитывают как на бывших фронтовиков: мы должны многое там объяснить, чтобы стало ясно, как настроено нынешнее молодое поколение европейцев.

Агата. Доводы не особенно убедительные. За вас это могут сделать другие, и вы это сами понимаете. К тому же не вижу здесь связи…

Этьен. Я не могу оставить отца одного. Агата, он исполнен по отношению к вам чувства глубочайшей дружбы, я в этом абсолютно уверен. Для него общение с вами как глоток свежего воздуха. Только не говорите, что это случилось внезапно; в дружбе тоже это приходит именно так. Вы знаете, что у нас дома все не как в других семьях: я не могу рассчитывать на маму. Если я вам расскажу, что произошло еще только вчера! Что они наговорили друг другу…

Агата (тихо). В этом нет надобности.

Этьен. Он так одинок. Это ужасно.

Агата. Ничто вас не вынуждает покидать его. Мне не хотелось бы снова возвращаться к тому, что я вам говорила почти месяц назад.

Этьен. Шайу собирается написать отцу, убедить его; да он и сам не согласится, чтобы я остался.

Агата. Вы можете добиться его согласия при условии, что будете всей душой хотеть этого. Я понимаю, в подобном путешествии столько притягательного!.. Впрочем, все это — ребячество: о чем наш спор? Я в любом случае не могу заменить вас.

Этьен. Конечно, в жизни всякий человек незаменим. И все-таки… Вы ведь его очень любите. (Агата вздрагивает.)

Агата. Я отношусь к вашему отцу с симпатией… но какое все это имеет значение? (Молчание. Внезапно.) Послушайте, Этьен, не требуйте, чтобы я осталась, это совершенно невозможно.

Этьен. Не понимаю, почему.

Агата. Если вы будете настаивать, это не приведет ни к чему хорошему. (С особым выражением.) Ни к чему хорошему. Вам ясно теперь? (Пристально смотрит на него.)

Этьен. Вы хотите сказать… что…

Агата. Да.

Этьен. Боже мой! У меня мелькнула эта мысль, я ее отогнал… Я разговаривал с вами как слепой и глухой. Не сердитесь на меня.

Агата. Я не сержусь.

Этьен. Так вот почему вы почти перестали к нам приходить!

Агата. Да.

Этьен. Агата, я бессилен перед этим несчастьем.

Агата. Для меня это и несчастье и счастье, то единственное, что есть в моей жизни прекрасного. Невозможно описать, чем было мое существование до того, как я увидела его таким, какой он есть. Он открыл мне глаза на все, и на меня самое тоже. Словно до встречи с ним я не жила.

Этьен. В прошлый раз, когда вы отговаривали меня от намерения уехать… я был слеп, я не подозревал. Но (с запинкой)… простите мне этот вопрос: он?..

Агата. Он не понял, и даже мой отъезд не скажет ему ничего. Ваш отец иногда заходил ко мне в последнее время. Но доведись вам услышать все наши разговоры, каждое слово, вы ни о чем бы не догадались. Меня спасает самообладание. В противном случае… я бы многого здесь не могла вынести. А он… он со мной говорит, как говорил бы с мужчиной, с другом. Мой дорогой… разрешите называть вас так… чрезвычайно малодушно с моей стороны делать вам подобное признание. Это почти безумие. Но мне невыразимо тепло от мысли, что эта тайна будет объединять нас…

Этьен. Агата…

Агата. Когда я снова окажусь там, меня будет поддерживать сознание, что есть кто-то, кто все знает.

Этьен. И сострадает!

Агата. Нет, иначе… Кто разделяет это, кто причастен. И что это именно вы, Этьен. Я думаю, не будь вас, ничего бы этого просто не произошло. Если бы он не любил вас так… Меня потрясла именно нежность его по отношению к вам, она меня сразила.

Этьен. Она позволила вам узнать его.

Агата. Не знаю: может быть, в нем нет ничего, кроме этой нежности.

Этьен. Как вас понимать?

Агата. Мне кажется, все остальное в душе его иссякло, зачахло. Даже будь это возможно, я бы не решилась ворошить пепел. Я бы никогда…

Увидев входящего Мориса, Агата замолкает, не докончив фразы.

Этьен. Папа, как ты рано сегодня!

Морис. Я не стал задерживаться в библиотеке ради нескольких докучных визитеров. Уверяю тебя, с меня достаточно. Но, кажется, я прервал живейшую беседу.

Агата (поспешно). Я ухожу.

Морис. Останьтесь хоть на минутку.

Агата. Нет, я действительно не могу…

Морис (вполголоса). Вечером вы будете дома?

Агата. Наверное, нет.

Морис (так же тихо). Агата, вы избегаете меня, я вам в тягость. (Беспечным тоном.) О, я и сам замечаю, что сильно постарел. Да, да, очень… я уже не такой хороший ходок; мысль притупляется. Все — не то и не так, как хотелось бы.

Агата. С какой стати это беспокойство?.. Ну, я пошла.

Этьен. Вы не подождете маму?

Агата. Я еще вернусь …(Уходит.)

Морис. Странная женщина! Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять эту замкнутую душу.

Этьен. Папа, ты часто ее навещал?

Морис. Раза три или четыре.

Этьен. Отчего ты мне ничего не говорил об этом?

Морис. Ты бы вообразил бог знает что…

Этьен. Но ведь сейчас же ты говорил об этих посещениях в моем присутствии.

Морис. Потому что тут нечего скрывать. К тому же я не думал, что ты слышишь нас.

Этьен. Я бы не вообразил абсолютно ничего; меня удивил сам факт — что ты это скрыл от меня. (Морис пожимает плечами.) Я нахожу эти визиты совершенно естественными. Во-первых, она так одинока…

Морис. Да, конечно.

Этьен. Тебе не кажется, что она зря отказала Лорансо?

Морис. Нет. Да что ты! Лорансо все-таки порядочный дурень…

Этьен. Папа!

Морис. Но об этом свидетельствует само его упорство! Черт возьми, если женщина от тебя отворачивается, ее следует оставить в покое.

Этьен. Но если он так влюблен…

Морис. Лорансо не способен сделать ее счастливой. И потом, живя на протяжении многих лет с распутными женщинами, поневоле усваиваешь дурные привычки.

Этьен. Ты думаешь, ей до такой степени известна частная жизнь Лорансо?

Морис. Уверен, что она догадывается. Ну, а если б у нее возникло малейшее намерение выйти за него, я бы непременно просветил ее на этот счет.

Этьен. О!..

Морис. Это было бы моим элементарным долгом.

Этьен. Может быть…

Морис. Не «может быть», а именно так.

Элиза (входит, запыхавшись). А где Агата?

Этьен. Ушла минут пять назад, не могла больше ждать. Возможно, она скоро вернется.

Элиза. Ну нет, это уже слишком! Я тороплюсь что есть мочи, прибегаю взмыленная — чудо еще, если я не простудилась, — а у нее не хватает терпения подождать еще пять минут. Пять минут! В конце концов, чем она так занята? Мне приходится содержать дом, присматривать за служанками, но я всегда лезу из кожи вон для других. Так вот, знайте, я не долго еще буду терпеть такую жизнь. Погодите немного. Ну, что же, я ей напишу пару слов — только в них не будет рифмованных красот!..

Морис. Полно, Элиза…

Элиза. Тут сойдешь с ума, клянусь! То Рене тянет из меня деньги, то куда-то девается Агата… Нечего сказать, сплошное удовольствие!

Морис. Так Рене опять взяла у тебя в долг?

Элиза. А хоть бы и так! Что, тебя это касается? Когда за какую-то мазню выбрасывают три с половиной тысячи франков, тут, мне кажется, уже не о чем говорить. Рене в настоящий момент страшно стеснена в деньгах, и, глядя на твой важный вид, я действительно от души жалею, что не ссудила ей хотя бы тысячефранковый билет для выплаты долга.

Морис. Я пошел работать. (Уходит.)

Элиза. Ну, можно ли быть до такой степени эгоистом! Ужасно… Вот уж, в самом деле, повезло! Если бы не ты, милый Тен, я и вправду не знаю, что бы со мной стало.

Этьен. Не говори так, мама; у тебя ведь масса и других интересов.

Элиза. Это каких, хотелось бы знать? Моя недвижимость, что ли?

Этьен. Ну хотя бы…

Элиза. Не думай, что мне это доставляет удовольствие. То, что я делаю, я делаю прежде всего для тебя… Позже ты будешь представлять собой прекрасную партию.

Этьен. Мама, я ненавижу, когда ты так говоришь.

Элиза. И он еще отмахивается от денег! Что я, не знаю, сколько ты тратишь в месяц на одни только книги и на посещение концертов…

Этьен. Хорошо, со следующего месяца буду тратить меньше.

Элиза. Разве я тебя в чем-нибудь упрекаю?

Этьен. Да, я полагаю, что это упрек.

Элиза. Никогда в жизни. Он — о, это совсем другое дело.

Этьен. Я не выношу, когда ты при мне так говоришь об отце. Ты не имеешь права на…

Элиза. Я? Не имею права? Я здесь имею право на все, слышишь!

Этьен. Нет, это не так.

Элиза. Если бы ты хоть чуточку представлял себе, что такое твой отец, ты бы его не защищал.

Этьен. Тебе нечего мне сказать по этому поводу.

Элиза. Нет, вы только послушайте!..

Этьен. Он рассказал мне о себе с беспримерной откровенностью то, что мне вовсе не полагалось знать… Сейчас, вот в эти минуты, когда ты его поносила…

Элиза. Этьен!

Этьен. Да, в момент, когда ты его поносила, я вспоминал эту исповедь, на которую никто бы на его месте не отважился перед таким мальчишкой, как я. Он поверил мне, и я этого никогда не забуду. Я был бы скотиной, если бы этого оказалось недостаточно, чтобы внушить мне чувство поклонения. Вот — единственное, что важно в моих глазах; и если бы понадобилось, чтобы что-то было забыто, изглажено из памяти, для меня это был бы вопрос решенный. Надо быть мелким лицемером, чтобы…

Элиза. Он сказал тебе также и то, что у него есть любовница?

Этьен (горячо). Я убежден, что это — очередная ложь.

Элиза. Не сказал? Так вот — я тебе это говорю, я в этом убеждена. Возможно, ты и это сочтешь очень честным, достойным умиления. О!.. Но я, как только смогу удостовериться в этом, я их поймаю обоих и… Уф! Какое будет облегчение, что это будет за день!.. Я его содержала двадцать три года: по-моему, достаточно. (Уходит, хлопнув дверью.)

Этьен остается один. Стоит неподвижно, словно стараясь привести свои мысли в порядок. Это его состояние нарушает вошедший отец.

Морис (входя). Что случилось?

Этьен. Скажи, ведь это неправда?

Морис. У тебя такой взволнованный вид…

Этьен (растерянно). Я не могу больше… меня вынуждают выбирать… Но все равно, выбор уже сделан… незачем больше пытаться все примирить, склеить расшатавшуюся мебель… Теперь она при мне обвиняет тебя, обрушивает на тебя брань и клевету… Повторяю тебе, между этой женщиной и тобой нет ничего общего; ничего общего нет и у меня с ней.

Морис. Дорогой…

Этьен. Я ничем ей не обязан… (Внезапно.) Агата собирается уезжать, она возвращается в Сен-Квентен.

Морис. Что?

Этьен. А знаешь, почему?.. Потому что она тебя любит.

Морис. Подожди, Этьен…

Этьен. Она тебя любит, отец, она страстно тебя любит. О, если бы ты был здесь только что, когда она говорила о тебе; если бы ты видел ее в эти минуты, это преобразившееся лицо, лицо счастливого человека! Вот когда выявилось самое сокровенное в ее душе. Ты знаешь, я никогда в жизни не испытывал подобного волнения! Она тоже доверилась мне… а я ее выдал! Но Агата не рассердится на меня. Ведь я хорошо поступил, правда? Ведь ты ее тоже… (Пауза.) Ты молчишь?

Морис. Но это безумие. Не могла же она сказать тебе, что… любит меня?

Этьен. Она сказала… и какие нашла для этого слова! Мне кажется, это лучшее в ней любит то, что есть лучшего в тебе… Как подумаю, что я мог бы назвать ее «мама»… Я часто грежу о том, как возвращаюсь к себе, к семейному очагу — настоящему очагу, от которого исходит тепло человеческой близости: отчего я лишен этого счастья?

Морис (глубоко взволнованный). Агата тебе сказала, что любит меня?..

Этьен. Ты не дашь ей уехать! Нужно как можно скорее устранить это чудовищное недоразумение, разделяющее вас. Она не верит в себя, не верит в тебя, собирается уехать туда, где это живое сердце окажется погребенным среди руин!.. Если бы ты только слышал… Я всегда буду сожалеть о том, что эти слова не были услышаны тобой. Возможно, тебе она ничего не захочет сказать.

Морис. Этьен… Но ведь это случилось всего несколько недель назад; до тех пор я ее не знал совершенно, страшно признаться, но это так. Ты чего-то не понял. Может быть, она… ну, как-то привязана ко мне… но она не любит меня, меня уже нельзя любить, я тебе говорил, я почти старик. Будь это десять, пятнадцать лет назад… Но сейчас!.. Не делай так, чтобы передо мной забрезжил этот слабый свет… не надо, дитя мое, это… жестоко.

Этьен (идет навстречу входящей Агате). Агата, он мне не верит. Это слишком прекрасно, чтобы он мог поверить … Входите, Агата.

Агата. Боже мой, зачем вы это сделали!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Два месяца спустя. Та же гостиная.

Элиза (Этьену). Так ты решил не ехать со мной в Шод-Эгю? Это окончательно?

Этьен. Да, окончательно.

Элиза. Любопытно.

Этьен. С тобой же будет Шарлотта.

Элиза. Веселая попутчица, нечего сказать. К тому же сообразительности в ней — ни на грош… Я ведь беру ее с собой ради нее. Очевидно, ты вообразил, что это ради меня. Мне это ни к чему: придется поддерживать разговор, даже когда нет ни малейшего желания… это просто пытка.

Морис. Зачем же ты себя обременяешь?

Элиза. Уж лучше я возьму ее с собой, чем давать деньги Рене, ту тысячу франков, о которых она просила и которые уйдут бог весть на что! Ужасно только, что Шарлотта, как всегда, запаздывает.

Этьен. Ты сейчас ждешь Шарлотту?

Элиза. У нее явно нет ничего из того, что требуется для поездки. Посмотрим, что там еще в списке… Одеяло. Ну, да ладно, я ей дам наше бежевое.

Морис. Может быть, оно понадобится мне.

Элиза. Что?

Морис. Да, если мы с Этьеном отправимся в небольшое путешествие.

Элиза. Что еще за путешествие? Первый раз слышу!

Морис. Очень возможно, что мы отлучимся на неделю или на две. Что из того?

Элиза. Но мне это совершенно не нравится. Уж если Тен намерен уехать из Парижа, то пусть присоединяется к нам.

Морис. В самом деле, какая заманчивая перспектива для юноши его возраста. Жалкая гостиница…

Элиза. Но я же довольствуюсь этим!

Морис. И такие каникулы ты хочешь предложить сыну после того, что ему довелось пережить в эти три года?.. Впрочем, это не имеет никакого значения. Этьен останется здесь, со мной, и мы используем наше время так, как сочтем нужным. Если нам захочется уехать на неделю, на две, на месяц…

Элиза. Я этого не допущу!

Морис (с холодной яростью). Дорогая, ты все никак не можешь понять, что речь не идет о том, чтобы ты что-то допускала или не допускала. Распоряжаюсь я.

Этьену неприятен этот разговор; он выходит.

Элиза. Увидим.

Морис. Слава богу, я никогда не позволял тебе взять надо мной верх.

Элиза. Это не доказано.

Морис. И вообще смешно — демонстрировать деспотические замашки. Если мне захочется куда-нибудь увезти моего сына, вырвать его на неделю, на месяц, на несколько месяцев из того ада, в котором ты хочешь принудить нас жить, — ничто на свете, слышишь, ничто не сможет мне помешать. Моего сына, повторяю тебе.

Элиза. Прекрати.

Морис. К несчастью, он стал лучше разбираться в нашей семейной жизни — исключительно по твоей вине. Он видит тебя такой, какая ты есть.

Элиза. Ну а ты-то, тебя он тоже знает? Что, небось, это не так бесспорно?

Морис. У меня нет от него секретов.

Элиза. Замечательно! Очень мило.

Морис. Ни единого секрета, ни малейшего.

Элиза. Знаешь ли, я не верю ни одному твоему слову. Когда льстят так, как льстишь ему ты, не останавливаясь ни перед чем, чтобы добиться расположения…

Морис. Ты совершенно не представляешь себе наших отношений с Этьеном.

Этьен (входит, очень бледный, говорит изменившимся голосом). Вы еще не договорили?

Морис. Видишь, до чего ты его довела.

Элиза. Я? Ну, знаешь, это слишком!

Этьен. Отец, умоляю тебя! Поскольку я здесь могу обращаться только к тебе…

Морис (Элизе, торжествующе). Ну, что?

Этьен. Кончай с этим отвратительным спором. Это пытка, это…

Морис. Мой дорогой мальчик!

Этьен. Даже ужасное молчание последних недель было лучше… Что угодно — только не это! Поверь, тяжелее всего приходится не тебе… прости, я непозволительно забылся.

Морис. Ах, если бы я только мог дать тебе семью! Если бы у тебя были братья, сестры!..

Не желая продолжать разговор, уходит.

Элиза (кричит ему вслед). Да, ты предпочел бы пухнуть с голоду в хибаре, среди кучи босоногой детворы. Как это похоже на тебя!.. О, что за человек, что за человек! Если бы можно было хотя бы покончить с этим! Если бы мне удалось поймать их с поличным… Так нет, даже в этом не везет. Многие женщины стараются не видеть, не слышать; ну, а я только хочу знать правду — и не могу ничего добиться… Он, с его надменным видом, — как он глядит на вас! Можно подумать, что я была хуже него, что я не стоила сотни, тысячи таких, как он. А что за вид у тебя, сын!.. Нет, у тебя это тоже не пройдет. Ты обязан быть почтительным со мной, слышишь? За стенами дома можешь делать все, что угодно, но у себя я такого обращения не потерплю… Как подумаю, что он тебе говорит в мой адрес, — тут можно с ума сойти! Он — а может быть, и не только он? Признайся, что ты знаешь, кто это. Признайся, что ты ее знаешь! Он водит тебя к ней, и она ластится к тебе, льстит тебе, как и он…

Этьен. Прекрати, ни слова больше! Как ты можешь все так порочить? Кто дал тебе это право?! Отвечай! (С силой сжимает ее руку.)

Элиза. Пусти, больно.

Этьен. Чем ты можешь оправдаться?

Элиза. Оправдаться?

Этьен. Да. Скажи мне. Ведь это же не может быть беспричинно!

Элиза. Отпустишь ты меня, наконец?!

Этьен (овладевая собой, отпускает руку матери). Ответь. Ты видишь, я больше не резок с тобой. Я только хотел бы понять. Понять! Эта страшная потребность оскорблять, чернить других может быть оправдана только годами непрерывных страданий. Годами страданий, без передышки, без надежд. Тогда, может быть… Но ведь ты не прошла через это!..

Элиза (горячо). Что ты об этом знаешь, болван!

Тягостное молчание прервано появлением Шарлотты.

Элиза (вошедшей Шарлотте). А, вот и ты. Что и говорить, ты не более точна, чем твоя мать. Пора бросать эту привычку. Ладно! Подожди меня минутку. Я не готова.(Уходит.)

Шарлотта (Этьену, застенчиво). Я вас задерживаю?

Этьен. Нет, я никуда не спешу.

Шарлотта. Я слышала, что вы не едете с нами в Шод-Эгю?

Этьен. Да, я остаюсь с отцом. (Пауза.) Хотя для нас с вами это было бы хорошей возможностью познакомиться поближе, не правда ли, Шарлотта?

Шарлотта. О, вам это было бы совершенно неинтересно.

Этьен. Почему?

Шарлотта. Да я это очень хорошо знаю, уверяю вас. Мне — другое дело. Вы и я — не одно и то же.

Этьен. Зачем вы так уничижаете себя! Я как раз был бы рад поговорить с вами. Ведь нам почти никогда не доводилось беседовать вдвоем.

Шарлотта. Ну, это вряд ли доставило бы вам удовольствие.

Этьен. Так странно, что мы еще на «вы».

Шарлотта. Я нахожу это совершенно естественным. Сейчас вы обратили на меня внимание только потому, что в комнате волей случая больше никого не оказалось. Не стоит возражать, так — со всеми. Все ведь сразу замечают, что я некрасива, плохо одета…

Этьен. Шарлотта, пожалуйста…

Шарлотта. Не зовите меня все время по имени; я же вас не называю: Этьен.

Этьен. Надеюсь, что поездка пойдет вам на пользу…

Шарлотта. Я становлюсь еще некрасивее, когда поправляюсь, мама мне всегда это говорит; вероятно, в такое время моя внешность вдобавок ко всему становится еще и вульгарной.

Этьен. Но как может мать говорить такие жестокие вещи дочери?..

Шарлотта. О, значит, вы совсем не знаете мамы, если вас это удивляет… Она мне говорит и много всякого другого. Но мне это безразлично, так как я уверена, что однажды она поплатится за все это. Или я умру…

Этьен. Что за нелепые мысли!

Шарлотта. Это более чем вероятно. Во время нашего последнего визита к врачу у него было такое чудное выражение лица, когда он меня прослушал. И по возвращении мама срывала свое дурное настроение не так, как она это делает обычно… И потом, вам же известно, от чего умер папа. Ну так вот, если я умру, я не хочу сказать, что она будет горевать, нет, когда речь о ней, это слово неуместно. Но все-таки она будет очень несчастна. Некого будет бранить, некем командовать… Ну, а если не умру, тогда…

Этьен. Тогда… что?

Шарлотта. Точно не знаю, но я не останусь жить с ней, можете не сомневаться. Возможно, я еще приду спросить у вас совета.

Этьен. Выбросьте, пожалуйста, эти мысли из головы, вы, конечно, не так тяжело больны; и не надо думать о бегстве…

Шарлотта. Речь не о том: я просто уйду, хлопнув дверью, вот и все.

Этьен. Вы выйдете замуж.

Шарлотта. Ах, не говорите, пожалуйста, глупостей. Вы сами видите, насколько это правдоподобно — при нынешних ценах на масло, как выражается моя мама.

Этьен. Но вам вполне может встретиться…

Шарлотта. …хороший человек, добропорядочный работник! Я чувствую, что возненавижу вас, если вы будете продолжать в том же духе. Вы, конечно, думаете сейчас: «Те пять минут, которые мне придется провести здесь, надо быть с ней полюбезнее, чего бы это ни стоило».

Этьен. Нехорошо так говорить. Вы меня очень огорчаете. (На Шарлотту нападает приступ нервного смеха.) Что с вами?

Шарлотта. Все это слишком комично. Если вы этого не замечаете — что ж, тем хуже для вас… Не знаю, почему тетя так задерживается. Но вы не обязаны оставаться здесь. (Протягивает ему руку.) Не сердитесь, пожалуйста… На меня изредка нападают такие нелепые приступы веселости. Отнесите это на счет моей болезни.

Этьен. Это правда, сейчас вы мне показались нездоровой.

Шарлотта. Или сумасшедшей.

Этьен. Нет, именно нездоровой. Мне жаль вас, Шарлотта, мы нехорошо поступили с вами…

Шарлотта. «Есть несчастья, не располагающие к состраданию.» Я прочла недавно эту фразу в одной книге, я ее даже выписала себе. Правда, хорошо? Почему вы вдруг умолкли?

Элиза (входя). Все, теперь побежали. Ну вот! Звонят!

Шарлотта (вполголоса, Этьену). Забудьте, что я вам говорила.

Элиза. Ну-ка, Шарлотта, что там за шушуканье! Как я этого не люблю! Беда, мы теперь заблокированы… (Ходит взад и вперед, как зверь в клетке.) Хоть бы внизу сказали, что мсье вышел!

Идет к внутренней двери; в этот момент появляется Лорансо.

Элиза. Сударь, мужа нет дома, и я не знаю, когда он вернется.

Лорансо (очень бледный). Я непременно должен его видеть.

Элиза. Что с вами?

Лорансо. Я в последнее время болел…

Элиза. Как же, как же… знаем мы эти болезни. Идем, Шарлотта.

Лорансо. Что вы сказали?

Элиза. Я только сказала, что незачем морочить мне голову, — ничего другого; у моей кузины нет от меня тайн.

Лорансо (с явным подтекстом). Вот оно что… Бесподобно!

Элиза (встревоженно). Что с вами?

Лорансо. Ничего. Доверительные отношения — это прекрасно!

Элиза. Вы и не представляете себе, сколько я делаю для Агаты; то платье, что на ней…

Лорансо. Еще того хлеще.

Элиза. Что такое?

Лорансо. Все, что вы говорите о мадам Клеман и о ее доверии к вам, меня необычайно веселит, только и всего.

Элиза. Что-то за этим кроется. Послушай, Шарлотта… (Отводит ее в глубину комнаты.) Сходи на рынок: вот деньги. (Продолжения разговора не слышно. Затем, обращаясь к Лорансо.) Теперь скажите, что все это значит, все эти недомолвки?

Лорансо. Никаких недомолвок. И вообще, почему вы ждете разъяснений именно от меня? Это отнюдь не в ваших привычках.

Этьен. Мама, между прочим, было бы гораздо лучше, если бы ты пошла на рынок вместе с Шарлоттой.

Элиза. С какой стати ты вмешиваешься? Ты-то здесь при чем?

Лорансо. Зря вы придаете значение тому, что я сказал. Просто я невероятно раздражен; коль скоро вас посвятили во все, вас это вовсе не должно удивлять.

Элиза. Сейчас вы взяли себя в руки; если вы думаете, что я этого не замечаю…

Лорансо. То есть я снова в здравом уме?.. Ваша кузина только что разговаривала со мной с резкостью, какой я, возможно, не заслужил; она запретила мне писать ей…

Элиза. О, здесь другое — и я знаю, что именно. Бесполезно изворачиваться. Вы понимаете, что я имею в виду. И ты понимаешь — или ты уж очень глуп. Эта мерзавка, которая использовала меня как только могла… Ну, мы еще посмотрим. Посмотрим!.. Через пятнадцать минут я буду у нее. (Уходит.)

Этьен. Как вы могли!

Лорансо. Брось, Этьен. Ты же знаешь, что все это правда.

Этьен. Нет, нет и нет!

Лорансо. Этьен… я выяснял, здесь не может быть никаких сомнений.

Этьен. Вы унизились до этого!.. Но меня не интересуют собранные вами россказни. Я знаю — слышите? — что между Агатой и моим отцом существует лишь самая прекрасная, ничем не замутненная близость; у них было право на все, повторяю, на все, — но они им не воспользовались. Еще вчера я провел с ними два часа. Разумеется, вы улыбаетесь, вы недоумеваете, при чем тут я, — это потому, что вы ничего не понимаете… Вам не понять, что есть между нами троими непривычного, нового, это, в сущности, возрождение каждого из нас — но разве вы можете себе это представить? Для вас существует лишь примитивное, низменное.

Лорансо. Этьен!

Этьен. Вы пришли сюда, побуждаемые самой заурядной ревностью. Но не в вашей власти причинить зло, как вам того хотелось. Есть нечто недосягаемое для вашей ярости: гармония, к которой вы абсолютно глухи.

Лорансо. Бедный мальчик, да ты бредишь.

Этьен. Вы способны лишь ускорить неизбежную развязку, только и всего.

Лорансо. Ну а твоя мать, несчастный!

Этьен. Маме самой хочется, чтобы все это кончилось, ситуация слишком затянулась; она бы сама освободила обоих от чувства долга, щепетильности, которое их удерживает.

Лорансо. При чем здесь щепетильность, если они — любовники, в чем я теперь не сомневаюсь… (Не договаривает фразу, увидев входящую Агату.)

Этьен. Агата, мама у вас… она вообразила самые отвратительные вещи, и всё — по вине этого человека, уверяющего, что он вас любит.

Агата. Пусть все думают, что им угодно, я не стану оправдываться.

Этьен. Зачем вы пришли?

Агата. Завтра Элиза уезжает, я хотела проститься с ней…

Лорансо. Агата, как глубоко вы меня ранили!.. Даже если то, что он говорит, — правда, я вам этого никогда не прощу. Вы оттолкнули меня без малейшего сострадания, как пинают ногой надоевшую игрушку.

Агата. Сострадание — роскошь, а она доступна не каждому.

Лорансо. Но не думайте, что я из тех, кого можно вернуть в случае разочарования. Не рассчитывайте на терпение, которым вы злоупотребили. (С пафосом.) Вы больше не услышите обо мне. Прощайте. (Уходит.)

Агата. Он просто сошел с ума, бедняга! (С горечью.) Отчего я не уехала тогда, два месяца назад!

Этьен. Скажите откровенно, вы в самом деле жалеете, что остались?

Агата (после длительной паузы). Да, Этьен. В конечном счете, да.

Этьен. Вы не правы, что бы вам сейчас ни казалось. Подумайте о настоящей гармонии, воцарившейся с минуты, когда это стало возможным. Вы дали нам тепло очага, которого нам так не хватало. Неважно, что это бывало лишь на мгновения, эти мгновения — все, а остальное не в счет. И когда моя мать сейчас войдет со своей обычной бранью, надо, чтобы вы ей не возражали. Мне это теперь абсолютно ясно, хотя только что дурацкий инстинкт мне подсказывал другое. На самом деле с этим надо кончать любой ценой. Дайте ей оружие — любое, все, что ей потребуется, — потому что в результате вы оба окажетесь свободны.

Агата. Я так не могу.

Этьен. Вы прекрасно понимаете, что так надо, и этот обман не должен вас отпугивать. Не бойтесь причинить ей этим боль. Сейчас для нее гораздо хуже правда. Ей так хочется верить в вашу виновность; так не лишайте ее этой неблагородной веры.

Агата. У меня не хватит сил; не ждите от меня этого. Подумайте об оскорбительных вещах, которые мне придется выслушать, вспомните о прошлом — ведь она считает меня своим должником.

Этьен. К чему это слово…

Агата. Пусть ее обвинения дики… но ведь мы действительно обманули ее доверие.

Этьен. В ваших угрызениях нет ни грана здравого смысла. Вы боитесь маски, которую придется надеть, чтобы выйти из тюрьмы?.. Вы что, плачете, Агата?

Агата. Повторяю, у меня не хватит сил.

Этьен (вполголоса). Так что же, испытание в течение этих двух месяцев было менее тяжким?

Агата. Да, несравненно.

Этьен. Каким тоном вы это произнесли!.. (Хлопнула входная дверь.) Это вернулся отец.

Агата. Я не хотела бы его видеть.

Этьен. Значит, я с ним поговорю. (Агата выходит из комнаты.)

Появляется Морис.

Морис. Кто был здесь только что?

Этьен. Агата. Папа, послушай, в твое отсутствие произошло нечто чрезвычайно важное. Приходил Лорансо. Несколько слов, которые он обронил по неосторожности либо со злым умыслом, возбудили у мамы совершенно недвусмысленное подозрение. Возможно, что это уже приходило ей в голову… И, разумеется, она воображает то, чего нет на самом деле.

Морис. Где она?

Этьен. Сейчас — у Агаты. (Молчание. Затем, с плохо скрываемой робостью.) Настал момент покончить с этим.

Морис. С чем?

Этьен. Прежде всего, ты не сможешь ее разубедить… даже если захочешь.

Морис. Да что мне до того, что она вообразила? Я не собираюсь отвечать на обвинения, какие ей вздумается бросить мне в лицо.

Этьен. Но, отец, это невозможно!

Морис. К тому же ее настроения минутны; через неделю она и не вспомнит об этом.

Этьен. Ты не имеешь права терпеть обвинения такого рода — надо ее опередить.

Морис. Милый мой, ты не можешь себе представить и сотой доли того, что мне пришлось выслушать от нее в продолжение нашей совместной жизни.

Этьен. Но в чем дело? Я еще могу как-то понять Агату, испытываемое ею чувство гадливости в связи с подобными обвинениями.

Морис. Выразись яснее.

Этьен. Я умолял ее поддержать эту ложь, ради выхода из тупика.

Морис. Ты просто сумасшедший. С какой стати?.. Надеюсь, она отказалась.

Этьен. Да, но…

Морис. С твоей стороны это было чистое ребячество, я рад, что она это поняла.

Этьен. Но почему — ребячество? Ведь для вас обоих это путь к освобождению!

Морис (с иронией). Я полагаю, такой способ освободиться показался Агате не слишком привлекательным.

Этьен. Отец, она любит тебя…

Морис. Никогда не знаешь, в какой мере можно положиться на женское сердце. Если бы я рассказал тебе один эпизод из моей жизни, воспоминание о котором до сих пор причиняет мне боль… увы, ты бы это признал и сам.

Этьен. Не надо мне ничего рассказывать. Прошлое не в счет. И потом… разве можно все классифицировать!

Морис. А что прикажешь делать с опытом?

Этьен. Я убежден, что в любви не существует опыта.

Морис. Поистине — речь юноши, еще не любившего!

Этьен. Когда любишь, прошлое стирается; ты как бы рождаешься вновь.

Морис. Знаю; многие, кто влюблен, повторяют это всякий раз. Увы, они обманывают себя. В любви, мой мальчик, каждый черпает из прошлых радостей, которые требуется обновить, или из разочарований, которые надо стереть из памяти… Скольким вещам еще должна научить тебя жизнь!

Этьен. Я предпочту обойтись без подобной науки.

Морис. Знай же, что все самое чудесное, привлекательное в наших отношениях с Агатой связано с тем, что мы не вносим в них ничего мнимо романтического. Между нами — абсолютное согласие…

Этьен. Тебе это только кажется.

Морис. Пройдя через определенные жизненные испытания, перестаешь доверять восторженным порывам. Жизнь учит ценить умеренность чувств, находить в них источник тонкого наслаждения. Как от пейзажа…

Этьен. Так, значит, эта целомудренная близость, победа, одержанная духом, не была — с твоей стороны, по крайней мере, — жертвой? Не рассчитывай, что это найдет во мне восторженный отклик.

Морис. Не все же я могу тебе объяснить, согласись…

Этьен. Не знаю.

Морис. Даже будь мои устремления не такими уж платоническими… мне известно по опыту, чего иной раз стоит поддаться порыву. Поверь мне, полное обладание — иллюзия, мираж!

Этьен. Во всяком случае, столь рассудительное счастье ее не могло удовлетворить. Она просто смирилась.

Морис. Я уверен в обратном… Повторю тебе еще раз: в этом мы достигли полного взаимопонимания. И обрати я к ней страстные мольбы — у нее хватило бы мудрости отказать мне.

Этьен. О, как же вы мудры оба! Я предпочел бы падение двух охваченных страстью людей вашей слишком легко одержанной победе над собой.

Морис. Мальчик мой, я не подозревал в тебе столь романтических наклонностей.

Этьен. Хватит иронии. Я чувствую себя на грани чего-то ужасного. Сейчас речь уже идет о нас с тобой, не только о тебе. К счастью, время теперь другое и от тебя не требуется столько добродетели. Откажись от этих каторжных цепей!

Морис. Могу я поинтересоваться, что ты так величаешь?

Этьен. Отец, если б ты мог видеть себя в зеркале! Тот, кто сейчас взглянул бы на тебя со стороны, ни за что бы не поверил, что ты любишь своего сына.

Морис. Так ты что, действительно хочешь нашего развода?

Этьен. Я страстно жажду этого — и для мамы, да, и еще для чего-то, что выше нас: называй это как угодно. Моей религией, если хочешь.

Морис. Но по какому праву?

Этьен. Ты сам дал мне это право, рассказав, чем была ваша жизнь. Я хотел бы расторгнуть ваши узы, как вырезают больное сухожилие.

Морис (неуверенно). Но я уже сказал тебе, Этьен: все не так просто. Двадцать три года совместной жизни — это связывает людей гораздо крепче, чем ты можешь предположить. И как ни суди друг друга…

Этьен. Но между вами — только озлобление, злопамятность, воспоминания, причиняющие боль.

Морис. Однако эти воспоминания цепко держат тебя… И потом, не надо быть несправедливым: вспомни, как твоя мать три года тому назад выхаживала меня, когда у меня начался перитонит.

Этьен смотрит на него с растущим изумлением.

Этьен. Но при тебе почти неотлучно была сиделка.

Морис (настойчиво). Разве одного этого не достаточно, чтобы убедиться, что в нас, за пределами того, что мы о себе знаем, есть глубинные резервы привязанности…

Этьен. Это привычка, а не привязанность.

Морис. Так ли уж легко их различить?

Этьен. Но ведь с какого-то времени…

Морис...Да, характер твоей матери испортился, в ней стала проявляться грубость; не помню, чтобы прежде меня это так шокировало. Должен признаться, что и под твоим влиянием…

Этьен. Как?..

Морис. Точнее, в силу твоего присутствия ее недостатки все больше бросались мне в глаза. Но если подумать — разве мне не в чем упрекнуть самого себя? Ты ведь знаешь, от меня можно ждать оскорбительных, безжалостных слов. Надо признать откровенно: я мог неуместными вспышками гнева, а подчас и пренебрежением в какой-то мере способствовать тому, что мы стали все меньше понимать друг друга… (Вполголоса.) Возможно даже… как знать?.. тому, что она так опустилась!

Этьен. Но, папа… я не хочу спорить с тобой, хотя справедливость, какую ты сейчас так неожиданно демонстрируешь, ранит меня больнее, чем суровость твоих прежних суждений. Нет, я изо всех сил хочу верить, что она была черства, нелепо упряма, что вина — на ней. На ней. (С дрожью в голосе.) Прежде всего потому, что иначе все, что было мной сделано и сказано… о, в этом случае я был бы просто чудовищем!

Морис. Этьен, надо видеть вещи такими, какие они есть…

Этьен. Но почему ты требуешь этого именно сейчас, когда, как мне кажется, напротив, твой очевидный долг — ринуться в неизвестное, не бросив ни единого взгляда в сторону прошлого! Скажи, отчего эта забота о справедливости проснулась в тебе так поздно?

Морис. Мальчик мой, вероятно, в моем возрасте испытываешь больший страх перед непоправимым, нежели в твоем. Я понимаю обуревающие тебя чувства, во всяком случае думаю, что понимаю, — хотя, возможно, к ним примешивается и доля эгоизма.

Этьен. Нет, ни грана…

Морис. И все-таки. Эта жажда положить конец семейной жизни, ущербный характер которой я к тому же сам признаю…

Этьен. Но то, что у нас, — это не семья, это слово здесь совершенно неуместно.

Морис. Видишь ли, я ведь должен серьезно поразмыслить, прежде чем очертя голову ввязаться в такую авантюру; например, подумать, что будет с твоей матерью…

Этьен. Слава богу, она обеспечена; насчет материальной стороны ее жизни можно не волноваться.

Морис. Но речь ведь не только о материальной стороне.

Этьен. Я полагаю, что для такого человека, как она, это все же главное.

Морис. Недобрые слова.

Молчание. Этьен смотрит на отца с недоумением.

Этьен. В таком случае могу тебя успокоить: из оброненных мамой фраз ясно, что для нее развод — избавление. К тому же, повторю вновь: разве иначе я… взял бы на себя эту чудовищную ответственность?! Она хочет развода, она его горячо жаждет, я в этом уверен!

Морис. Да разве она сама знает, чего хочет?

Этьен (с нарочитым бесстрастием). Ну, а ты… (Морис не отвечает.) Очевидно, что развод повлечет для тебя серьезные последствия, их нельзя не учитывать, не правда ли?

Морис. Ты намекаешь на материальные перемены, которые ждут меня вследствие развода или разрыва отношений?

Этьен (тем же тоном). Да, конечно.

Морис. Разумеется, это тоже следует принять во внимание.

Этьен (с трудом овладевая собой). Так что будущее в этом случае… Каким ты себе его представляешь?

Морис. Что ты имеешь в виду?

Этьен. Скажем, будущее для Агаты.

Морис. К сожалению, ясно, что возникнет новая ситуация, которая очень тяжело отразится на наших отношениях…

Этьен (не выдержав, запальчиво). Так ты уже все решил? Ты ее оставляешь?.. Ей ведь нечем удовлетворить твою тягу… к комфорту. Так вот — единственная причина, незачем искать другие! Если бы не это постыдное соображение, в силу которого ты прикован к жене, ты бы не пытался — как ты это только что сделал — расшевелить во мне бог весть какие ржавые струны с целью меня растрогать. Теперь все так ясно. О, теперь я знаю цену этому бескорыстию твоего чувства к Агате, так восхищавшему меня… Да, я понимаю, что, как ты говоришь, все не просто. Так вот, возможно, именно эти «осложнения» возмущают меня более всего… Нельзя ничем восхищаться… уже не знаешь… (С глубокой горечью.) Скажи же что-нибудь в свою защиту.

Морис. Что я могу сказать? Если тебе доставляет удовольствие топтать все, что есть между мной и тобой душевного, неоценимого…

Этьен. Ах, не спекулируй на этом! Пусть хоть это останется нетронутым!

Морис. Нет. Твое безжалостное стремление все разрывать, с благой целью — досконально разобраться, — ничего не оставит нетронутым. Даже это.

Этьен (настойчиво). Я жду от тебя оправданий.

Морис. Но я не собираюсь оправдываться перед тобой. Мне это претит. Между нами не может идти речь об одобрении или порицании. Возможна только любовь. Принадлежит мне твоя любовь или нет? Никакого другого вопроса не может быть… Когда ты обвиняешь меня в том, что я не настолько дорожу этой женщиной, чтобы пойти ради нее на риск, даже незначительный, — это равносильно тому, что ты меня обвиняешь в чрезмерной привязанности к тебе. Вероятно, в моей душе недостает места для двух абсолютных чувств… но тебе ли меня упрекать? Подумай, мой мальчик; я не жду хорошего от того, что, кажется, могу прочесть в этом сверкающем взоре… Не думаю, что я старался казаться в твоих глазах лучше, чем я есть, как мне этого ни хотелось. По-моему, сказанное мной было ясно в тот день, когда я решился сделать свое горестное признание, но, вероятно, ты не захотел понять меня до конца. И потом, видишь ли, есть вещи, за которыми как бы тянется угрюмый след…

Этьен. До чего же ты склонен мириться с положением вещей!..

Морис. …Это уходящее время, надвигающаяся старость, затвердевающая душа: страшные реальности, еще не знакомые тебе. Может быть, есть нестареющие души, постоянно обновляющиеся в лучах, ниспосланных Богом. Мой дорогой, благословенны небеса, возможно, сделавшие тебя одной из таких избранных натур! Сохрани же для душ простых смертных, как я, немного сострадания.

Входит Агата, погруженная в свои мысли.

Морис (Агате). Вы собирались дождаться Элизу?

Агата. Нет. Я была в своей бывшей комнате. Неважно себя чувствовала… сейчас лучше.

Морис. И?..

Агата. Я все обдумала. По сути, уже два месяца как я должна была быть в Сен-Квентене. Друзья рассчитывают на меня, сейчас ощущается потребность в людях дела. Я не могу и дальше отсиживаться здесь. К тому же…

Морис. Элиза будет огорчена.

Агата (пристально глядя на него). Вы полагаете?

Морис. Уверен… Обещайте, по крайней мере, что будете наезжать к нам время от времени. Это так недалеко от Парижа…

Агата. Сейчас — не то, что до войны.

Морис. Да, с поездами стало плохо. Но все-таки… Пишите нам почаще.

Агата. Обещаю иногда писать.

Воцаряется тягостное молчание.

Этьен (волнуясь). Нет, это невозможно… Вы не бросите нас так, Агата, вы не лишите нас этого робкого проблеска… Боже мой! Да вы оба даже не смотрите друг на друга, словно боитесь и этого…

Агата долго, горестно обнимает его. Морис глядит на них, он очень бледен.

Морис (отойдя к окну). Пасмурно; кажется, моросит дождь. В Сен-Квентене так будет очень часто.

Агата (просто). Для меня такая погода привычна. (Подходит к Морису, протягивает ему руку для прощания.)

Занавес.

Content

Марсель Габриэль

СЕМЬЯ ЖОРДАНОВ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ