Алексей Алферов

БАСМАЧИ

Служил в Ташкенте техником один парень, звали его Юсуф. Был он парень тихий, простоватый, но служил исправно. В то лето проболел Юсуф два месяца лихорадкой, наконец поправился и пришел к себе на службу.

Там ему обрадовались, людей было мало — кто в армии был, а кто на железнодорожной линии.

— Вот, — говорят, — молодец, что пришел. Нам как раз нужно отправить на постройку плотины, на Сыр-Дарью, вагон материалов и провизии. Ты хоть парень смирный, да свой. А дело нехитрое. Мы тебе и документы дадим, и провожатые уже готовы, на станции сидят. Поедешь? — спрашивают.

— Поеду, — говорит Юсуф. — Дело пустяковое.

Сунули ему в руки пачку разных ордеров, мандатов.

Перекинул Юсуф через плечо карабин, к одному боку прицепил наган, к другому ручную гранату, положил в карман документы.

— Прощайте, — говорит. — Сегодня вечером еду.

И не заходя домой, пошел на станцию.

На станции он долго ходил по рельсам, отыскивая свой вагон. Наконец, нашел его далеко в тупике и заглянул в открытую дверь.

Одна половина вагона была занята какими-то ящиками и мешками с мукой.

С другой стороны были нары и загородка, в которой жались с десяток овец.

В вагоне он увидел пятерых человек в военной форме. Видно, это и были провожатые.

Один из них сидел на полу посреди вагона и хлебал что-то из котелка. Другой, стоя на четвереньках возле загородки, бодался с бараном.

Еще двое, обливаясь слезами, выдавливали друг у друга на носах угри. А пятый лежал на нарах и тренькал на балалайке.

«Э-э, да они свойские ребята», — подумал Юсуф, влезая в вагон. — Здорово, товарищи!

— Здорово, — сказали караульщики, не оставляя своих занятий.

— Это вы и есть провожатые? — спросил Юсуф.

Те молча кивнули головами.

— А давно вы здесь сидите?

— Да вот со вчерашнего дня. Как погрузили вагон, так и сидим. Какого-то уполномоченного ждем.

— Все его, халяву, дожидаемся, — поддакнул хлебавший из котелка.

— Я и есть тот уполномоченный, — сказал Юсуф, спокойно усаживаясь на нары.

Вечером к составу, который формировался тут же, на станции, прицепили вагон Юсуфа, и ночью поезд тронулся. Обычно, до места, куда они ехали, было двое суток езды, но теперь поезд шел вот уж третий день, а проехали только треть пути. Подвигались медленно и подолгу стояли на каждой станции.

Часто у паровоза не хватало топлива, и кондуктора заставляли пассажиров пилить на дрова старые шпалы. А то комендант станции задерживал поезд, потому что впереди басмачи разобрали рельсы.[1]

На четвертый день перестали встречаться населенные места и по обеим сторонам дороги залегла жаркая, сухостойная степь.

Станции стояли редко, далеко одна от другой. За весь день проехали только два пролета и остановились на каком-то полустанке. Стояли долго.

Юсуф с товарищами развели тут же, между рельсами, огонь, вскипятили чай и поужинали. А поезд все не двигался, неизвестно почему.

Наконец, вдоль вагонов прошел проводник с фонарем в руках и сказал, что с паровозом неладно, и верно будут стоять всю ночь.

Стали укладываться спать.

Товарищи, как улеглись, сейчас же и захрапели на разные голоса. А Юсуф лежит между ними на нарах, ворочается, никак уснуть не может. В вагоне жара, вонь от овец, духота такая, что виски ломит.

«Дай, — думает Юсуф, — пойду спать на крышу. Все же там прохладнее».

Встал он, снял с гвоздя шинель, вынул из кармана наган, бумажник с документами, сунул все это на нары в изголовье, захватил шинель под руку и тихонько спрыгнул на землю. Хотел Юсуф влезть на свой вагон, да у него вагон простой, товарный, влезть трудно, да и крыша покатая — скатиться можно. А соседний вагон американский, с лесенкой на крышу. Взобрался Юсуф по этой лесенке, разостлал шинель. Попробовал лечь — удобно. С одной стороны перила, с другой труба какая-то — лежишь, как в люльке.

На крыше прохладно, воздух чистый, и со степи ветерок свежий налетает.

А вверху небо темное, темное — чернее степи. И звезды большие, как кружки овечьего сыра.

Юсуф устроился поудобнее, натянул на подбородок полу шинели и в первый раз за свою поездку крепко уснул.

Проснулся он поздно. Солнце уже высоко стояло над степью и было жарко. Открыл Юсуф глаза — видит, случилось с ним что-то странное. Вчера, когда он влезал на крышу, вагон стоял как раз против станции, а теперь торчит перед ним какой-то сарай. Вчера за его вагоном было еще несколько вагонов, а теперь там пусто, и теплушки его — нет. Огляделся вокруг — видит: стоит вагон один, отцепленный, на запасном пути, и поезда нигде не видно.

«Вот так штука, — подумал Юсуф, почесывая затылок. — Это значит, пока я спал, отцепили мой вагон, а другие угнали. Верно басмачи… И чорт меня дернул лезть на эту крышу. Спал бы спокойно в своем вагоне. Теперь придется выкручиваться».

Слез он на землю, накинул на плечи шинель и пошел на станцию.

Станция была маленькая, крашеная изнутри и снаружи серой масляной краской.

Перед нею платформа деревянная, сажень в десять длиною, дальше — стрелки и семафор, а кругом степь, холмы песчаные и нигде ни одного домика.

Вышел на платформу человек в красной шапке, остановился важно возле колокола, куда-то через рельсы смотрит, руки за спиной держит, ключами поигрывает.

Подошел к нему Юсуф, поздоровался, рассказал про свою беду.

— Как же так, — спрашивает начальник, — вы, лежа на крыше, ничего не слыхали? А ну-ка, — говорит, — предъявите ваши документы.

Полез Юсуф в карман — пусто. И тут только он вспомнил, что оставил бумажник возле товарищей на нарах.

Запахнул он шинель.

— Нет, — говорит, — у меня документов. В вагоне забыл.

Нахмурился начальник:

— Ну, вот видите, как вам верить, если у вас и документов нет. Придется ждать следующего поезда. Как-нибудь туда вас устрою.

— Как же мне ждать, — воскликнул Юсуф, — у меня с собой ни денег, ни провизии!

— Ну, уж это ваше дело, — сказал начальник и, повернувшись, ушел к себе в комнату.

Хотел Юсуф спросить, что случилось с его поездом, да не обернулся начальник, захлопнул дверь и запер на ключ.

Целый день просидел Юсуф на станции.

В степи жарко. Тишина. Все неподвижно.

Земля высохла, потрескалась на солнце, кое-где травка чахлая кустиками, и в ней кузнечики стрекочут. Вокруг ни души. Хочется есть Юсуфу, а особенно пить.

В полдень вышел на платформу старик стрелочник. Шел он с ведерком мазута смазывать семафор.

Попросил у него Юсуф напиться.

Оказалось, вода на станции привозная. Доставляют ее поездом за сто верст. Подвел старик Юсуфа к цистерне. Припал он ртом к крану, пьет, вода теплая, мутная, отдает ржавчиной.

После воды еще больше захотелось есть Юсуфу.

— А что, дедушка, — спросил он, — нет ли тут поблизости селения, где можно хлеба достать?

— Селенья-то, как бы сказать, и нет, — отвечал старик, присаживаясь в тени под цистерной. — А есть аул киргизский, большой, хороший аул.

— Где ж на него дорога? — спросил Юсуф.

— Какая в степи дорога, — усмехнулся стрелочник. — Иди все прямо, на вон тот курган, от кургана возьмешь чуть правее, пройдешь верст пяток, будет пригорок, а с него уж и аул видать. А тебе зачем туда нужно? — спросил он.

— Да вот, — сказал Юсуф, — хочу за хлебом сходить.

— Ой, не ходи, малый, убьют! — сказал старик. — Здесь басмачей полно. Понаехали целыми шайками — никому проходу не дают.

— А как же вы живете? — спросил Юсуф.

— Эх, товарищ, — вздохнул старик. — Житье наше горькое, на станции сидим и то трусимся, а вдруг наедут басмачи.

— А не знаешь ты, — спросил Юсуф, — что с поездом моим случилось?

— Да что с поездом, поезд — ничего, обошлось кое-как, починили помаленьку, только люди перепугались. Ну да теперь он уж далеко ушел — наверстает, — сказал старик и заковылял к семафору.

Еще одну ночь провел Юсуф на станции.

Утром встал, есть хочется до рези в животе.

Сходил узнать про новый поезд — сказали ему, что будет не раньше, как дня через два.

«Ну, — думает, — за два дня тут с голоду пропадешь. Надо сходить в аул — продам шинель, достану хлеба, а к вечеру сюда вернусь, поезда ждать. По-киргизски я хорошо знаю, взять с меня нечего. Если и нарвусь на басмачей, авось, нетронут. Да и после налета на поезд они, верно, смотались подальше».

Расспросил он еще раз про дорогу. Выпил воды, подпоясался потуже. Выломал себе из забора жердочку и пошел степью в сторону аула.

Сначала дорога была рыхлая, песчаная, такая, что нога тонет. И только кое-где торчали из земли, как большие картофелины, розовые гранитные валуны. Потом пошли холмы, балочки, с отвесными, источенными ветром краями, в которых гнездились дикие голуби.

Дошел Юсуф до кургана, взошел на вершину. Обернулся — станция далеко позади и внизу осталась, как лишай выросла на степи, и в обе стороны от нее полотно желтыми полосками расходится. От кургана взял он немного правее, как учил стрелочник, и пошел дальше. Скоро и станция пропала из виду.

Утром итти было легко, а как стало припекать, начал Юсуф уставать. Разморило его жарой, в ногах слабость, после станционной ржавой воды мутит. Идет он, жердочкой подпирается, голодную слюну в сторону сплевывает. Прошел верст десяток, перебрался через крутой овраг, выбрался на другую сторону, глядит — вдалеке пригорок, словно кустарником порос. Отошел еще немного — смотрит, движется кустарник. То был внизу, а теперь поднялся до половины пригорка. Догадался Юсуф, что это не кусты, а овцы.

«Ну, — думает, — надо обойти стадо. А то у пастухов собаки злые, почуют чужого человека — разорвут».

Стал он забирать стороною. Вдруг видит — вынырнули вдали из-за пригорка две точки, маленькие, словно блохи, и скачут в его сторону.

Испугался он, оглянулся, где бы укрыться. Да куда тут спрячешься — везде степь голая, гладкая, как тарелка.

Стал он на месте. «Будь, — думает, — что будет».

А точки приближаются, и видно уже, что это двое верховых, пригнувшись, скачут. Вот уж совсем близко.

Видит Юсуф — скачут прямо на него дикие люди, маленькие, грязные, из-под косматых шапок желтеют рожи скуластые, раскосые. Коней нагайками крестят.

«Эх, — думает Юсуф, — прямо на басмачей нарвался».

Поднял он кверху руки.

— Отдам, — кричит, — все отдам, только живым оставьте!

Скинул он шинель, стащил сапоги, бросил на землю и босиком побежал дальше.

Далеко отбежал Юсуф. Когда скрылись верховые за пригорком, сел на траву, посмотрел на свои голые ноги.

«Ну, — думает, — я еще легко отделался, а то басмачи редко живого отпустят».

И решил Юсуф все-таки продолжать путь.

Солнце уже перевалило за полдень, когда он, наконец, пришел в аул.

Аул был большой. Кривыми рядами лепились серые глиняные мазанки на выгоревшем от солнца бугре. Посреди аула площадь, и на ней лавки и чайханы.

На площади кучки народу. Всюду в воздухе торчат оглобли распряженных повозок, возле них разложены тюки шерсти, овчин, груды глиняных горшков и мисок. В стороне овцы, быки, верблюды и возле них пастухи полудикие, оборванные, из глухой степи — точь-в-точь как те, что повстречал Юсуф по дороге.

В чайханах под навесом сидят люди, пьют жирный киргизский чай, заедают белым пухлым хлебом.

Ходит Юсуф, смотрит, как они едят, а попросить не решается. Смотрят и на него люди, молча разглядывают грязного, оборванного чужака.

«Эх, — думает Юсуф, — если бы знали, что я голоден, может и накормили бы».

Ходит он, заглядывает во внутрь, а попросить совестно. Наконец решился.

Подошел он к одной лавке, где хозяин дремал за стойкой. Постоял немного, только хотел попросить.

— Кетчь, кетчь — прочь, — сказал торговец, разлепляя глаза.

Словно варом обдало Юсуфа. Сгорбился он и пошел долой с площади.

Совсем ослабел он, через силу доплелся до края аула, лег на какой-то заваленке. В голове шум и знобит всего.

«Ну, — думает, — видно здесь и подыхать придется».

До вечера провалялся он на заваленке. За все время никто не прошел мимо и не видел его. Только раз пробежала собака с обрубленным хвостом, порычала и побежала дальше.

К вечеру, когда зной спал, стало ему легче.

Встал он, хотел сходить напиться к ручью, что протекал вдоль аула. Видит — недалеко от него сарай какой-то стоит на отшибе, к его стенке жердь приделана, и на нее куры на ночлег взлетают. Обрадовался Юсуф — вот оно где мое счастье.

Поздно вечером, когда все в ауле затихло, подкрался он в темноте к сараю, пригнулся к земле, смотрит — виднеется против зари жердь и на ней темными комками спящие куры.

Подлез он под самый насест, высматривает, как бы покрупнее птицу захватить.

Только он приподнялся — словно толкнуло его что под руку: что ж это я делаю?

Опустился он опять на землю. И страшно ему, и себя до слез жалко.

«До чего ж, — думает, — я дошел — кур с голодухи ворую».

Повернулся он, хотел уж уйти обратно, да зацепился за что-то в темноте ногой. Пошатнулась жердь, всполошились куры, закричал петух, захлопал крыльями.

Как подскочит Юсуф. Схватил петуха — и бежать. Бежит так, что ветер в ушах, только слышит, как хрустит под пальцами петушиное горло. Сзади ему слышны шум, крики, будто весь аул за ним гонится. А это потревоженные куры с насеста разлетаются.

Далеко отбежал Юсуф. Наконец, запыхался, остановился.

Смотрит — в ауле спокойно, сам он в степи стоит. Прислушался — все тихо, только слышно где-то в темноте вода журчит. Пошел он, спустился в ложбину, отыскал воду, напился, насбирал сухого былья и развел огонь. Вычистил, выполоскал петуха, и когда огонь разгорелся, засунул его в угли жариться. Как наелся, сразу повеселел, силы в нем прибавилось.

«Надо, — думает, — хорошенько выспаться, а завтра, пока цел, убираться опять на станцию. Лучше уж там как-нибудь пережду».

Хотел он лечь тут же, возле костра, да побоялся в степи на земле спать. Может наползти змея или тарантул.

Вернулся он обратно в аул. Но теперь зашел с другой стороны. Вышел на базарную площадь— там пусто, только стоит несколько повозок. Подошел он к крайней повозке, смотрит — сверху плетенка сделана, словно в ней ягнят возили. Пощупал рукой — внутри солома ворохом.

Забрался Юсуф в повозку, зарылся поглубже в солому и сразу крепко уснул.

Сколько он времени спал — Юсуф не помнил. Снилось ему, что сидит он один в вагоне, товарищей с ним нет. Возле него мешки какие-то сложены. За загородкой овцы стоят, жуют сено.

Только один баран не ест, выставил голову за загородку и уставился на Юсуфа. Смотрит, не мигает.

Замахнулся на него Юсуф шапкой — баран ничего, только повел упрямо рогом и опять, словно с усмешкой, вытаращился на него.

«Ну, чорт с тобой, — подумал Юсуф, — смотри».

Подложил он в изголовье шинель и лег на нары, а сам нет, нет, да и взглянет на загородку.

Вагон раскачивается, скрипит, стучит колесами — под потолком фонарь болтается, огонь то вспыхнет красным языком, то погаснет.

Снаружи ночь, темень… Жутко стало Юсуфу. Вдруг видит, поднялся баран на задние ноги, перешагнул через загородку и идет прямо на него.

Только уж это не баран, а басмач в овчинном полушубке. Забился Юсуф глубже на нары, выхватил наган, да пальцы онемели — не может курок спустить. Мешки, что в углу лежали, зашевелились — из ниx еще басмачи вылезли, обступили со всех сторон нары — норовят его шашкой достать.

Вдруг вагон сильно тряхнуло, стенки расскочились в сторону. Басмачи куда-то исчезли и сам он больно ткнулся головой во что-то твердое.

«Крушение», — подумал Юсуф и проснулся.

Покачивается повозка из стороны в сторону, катится степью, на рытвинах подпрыгивает. Впереди едет верхом киргиз старый с ружьем за плечами, ведет в поводу лошадь, что в повозку запряжена.

Верно уж давно едут, позади ни аула, ни дороги не видать; одна степь вокруг.

«Что за чудеса, — подумал Юсуф, — как засну, так и приключится что-нибудь. Наверно, к басмачу попал. Ишь, с ружьем едет. Заметит — убьет. Ведь, не поверит, что я заснул в повозке». Стал он ловчиться соскочить на землю, да боится, как бы киргиз не увидел. Сидит, высматривает, ждет какого-нибудь кустика, чтобы спрыгнуть за куст и схорониться. Тут начали подниматься в гору.

«Ну, — думает, — как доедем до верхушки, пойдет повозка вниз, надо прыгать».

Но подымались недолго. Свернул киргиз в сторону, погнал лошадь низиной. Грунт пошел мягкий, трава высокая под колесами шумит. Проехали немного, остановились. Слез киргиз с лошади, подошел к повозке, стал распрягать.

Зарылся Юсуф поглубже в солому, лежит, не дышит.

Распряг киргиз лошадь, хлопнул ее по спине ладонью, пустил пастись. Сам потоптался возле, отвязал что-то от оглобли, взвалил на спину сбрую и ушел.

Выглянул Юсуф из повозки, смотрит — невдалеке несколько юрт чернеют. Веревками к кольями притянуты. Людей не видно. Только с той стороны из-за юрт дым подымается, — верно, бабы стряпают.

Показались две девчонки маленькие, сели в тени под стенкой, ребят укачивают.

Юрты стоят на пригорке, во все стороны далеко видать, везде степь нетронутая, ни клочка вспаханной земли и скота не видно.

Странно это показалось Юсуфу.

«Чем, — думает, — живут люди. Овец не держат, земли не пашут? Теперь, — думает, — недолго ждать осталось. Как смеркнется, пойду воду искать. Тут, наверное, где-нибудь родник есть».

Пролежал он так до вечера, слышит — чьи-то голоса в стороне. Припал Юсуф к щелке, смотрит — стоит неподалеку с десяток лошадей под седлами. Лошади крепкие, откормленные. Вышли из-за юрт парни молодые кучкой. На всех халаты новые, шашки, за плечами винтовки блестят. Подошли парни к лошадям, остановились, ждут кого-то.

Показался из юрты киргиз старый, тот самый, что привез Юсуфа. Помахал руками, сказал что-то парням, сели все в седла и поехали гуськом куда-то в степь.

«Вот оно что, — подумал Юсуф — хорошо, что я из повозки не вылезал. А то как раз попал бы к басмачам в лапы. Это они куда-нибудь на добычу поехали».

Когда совсем стемнело, выбрался он из повозки, обошел вокруг становища, не нашел родника.

Спустился в лощину, искал, искал — нет воды.

«Что ж, — думает, — теперь делать? Без воды я до аула не дойду. Свалюсь где-нибудь по дороге».

Поднялся он опять на пригорок, прислушался — в становище темно, голосов не слышно. Подкрался к крайней юрте, послушал у стенки — тихо. Как будто никого внутри нет. Обошел он потихоньку вокруг юрты и в дверях лицом к лицу столкнулся со старухой.

— Ох, кто такой? — пятясь назад вскрикнула старуха, раздувая тлевший у нее в руках кусок кизяка.

— Не кричи, матушка, это я, бедный киргиз, — жалобно сказал Юсуф, замирая на месте.

Стало тихо. Только слышно было, как подпрыгивают монисты у дрожавшей с перепугу киргизки. Наконец, кизяк вспыхнул и осветил коричневое, сморщенное лицо, перекосившееся от страха, и седые волосы, скрученные на затылке в косу.

— Врешь, ты урус, солдат, — быстро сказала старуха.

— Нет, матушка, это только одежа солдатская. Я простой пастух, заблудился в степи. Нет ли у тебя напиться?

Старуха молча развела костер, сходила в юрту и принесла воды в небольшой чашке.

Юсуф с жадностью выпил и сел на корточки возле костра, посматривая на висевший над огнем котелок с каким-то варевом.

Старуха снова сходила в юрту и принесла ему комок холодной пшенной каши.

Юсуф ел и рассказывал, что он с братьями недалеко отсюда пас стадо, но вчера ночью на них напали волки и он теперь ходит по степи, ищет своих овец.

Старуха молчала, сердито возилась с каким-то горшком и нельзя было понять, верит она ему, или нет.

«Ишь, ведьма старая, — тоскливо подумал Юсуф, — как бы у ней дорогу выведать. Надо уходить поскорей, пока парни не вернулись».

Посидел немного, опять захотелось ему пить.

— Поди, там вода, — сказала старуха, показывая на юрту.

Юсуф откинул полость, закрывавшую вход, и вошел.

Посреди юрты, на устланной войлоком земле стоял каганец, отбрасывая вокруг желтый мерцающий свет. Возле стенки валялось несколько седел, два волосяных аркана и обрывки веревок. В стороне стояли большие глиняные миски, накрытые круглыми дощечками, и кувшин с водой.

Юсуф поднял кувшин вровень с головой и долго и много пил. Поставив кувшин на место, он еще раз огляделся.

В юрте никого не было.

Тогда, приподняв крышку, он заглянул в одну миску. В ней лежали яйца.

«Ишь черти, — подумал Юсуф, — хорошо с грабежа живут. Пригодится на дорогу».

Взял он несколько яиц, положил в шапку и плотно надел ее на голову.

Странное дело, когда он в первый раз крал, ему было стыдно, а теперь — ничего, и даже весело показалось одурачить старуху. «Все равно, — думает, — краденые».

Посмотрел он еще, нет ли чего съестного. Заглянул в другую миску — там плавал в воде кусок масла.

Юсуф взял его, сунул за пазуху, одернул рубаху, чтобы не было очень заметно, и спокойно вышел из юрты.

Подойдя к костру, он опустился перед ним на землю, протянул к огню ладони и принялся расспрашивать старуху про дорогу. Вдруг он заметил, что старуха уставилась на него и глаз не сводит. Он поднял руку к голове, потом глянул себе на грудь и… смешался.

Масло, нагревшись от костра, растаяло и темным пятном выступило сквозь рубаху.

Старуха не сводя с него глаз, быстро перегнулась через костер и сдернула шапку.

Яйца выпали и покатились по траве.

— Вор ты, вор! — громко закричала старуха.

Вскочил Юсуф, хотел бежать, а старуха прыгнула к нему, вцепилась в плечо, не пускает.

Видит Юсуф — из юрт народ выскакивает, бабы молча бегут к нему, на ходу колья хватают — веревки. За ними ребята — визжат, улюлюкают. Окружили Юсуфа, норовят на шею аркан накинуть.

Рванулся он — отбросил старуху, а она повалилась на землю — хватает за ноги. Пошатнулся Юсуф.

Тут ударили его чем-то тяжелым; опрокинулся он навзничь — помутилось у него в голове.

Слышал он какие-то крики, выстрелы и потерял сознание.

Юсуф очнулся в просторной, светлой комнате с чистыми занавесками. В окна заглядывают неподвижные верхушки деревьев, на дворе светло и тихо.

Пошевелился Юсуф, поднял кверху руки, поглядел на них: руки худые, коричневые, словно высохли, возле локтей перевязки. Пощупал голову — тоже забинтована.

Напрягает он память, хочет вспомнить, что такое произошло с ним.

Вошла в комнату женщина в белой косынке, оправила простыню, заметила, что он хочет говорить, и, приложив к губам палец, вышла из комнаты.

Только через месяц, когда Юсуф совсем оправился, рассказали ему товарищи, что налета на поезд не было, а вагон отцепили потому, что загорелась ось; что в степи он зря скинул шинель и сапоги — его повстречали не басмачи, а бродячие пастухи, которые объезжали свое стадо и здорово смеялись над его испугом. Рассказали еще, что в кочевье он попал тоже не к басмачам, а к мирным киргизам, и с ним ничего бы не случилось, если бы он не обокрал старуху, потому что киргизы народ честный, воров не любят и за воровство бьют нещадно.

Примечания

1

Басмачи — разбойники в Туркестане. Красные отняли у князей землю и скот и все отдали беднякам. Князья собрали шайки головорезов и ушли с ними в степи — так появились басмачи. Басмачи рассыпались по всей стране и стали делать набеги на города, грабить мирных жителей, останавливать поезда.

Content

Алексей Алферов
БАСМАЧИ

Примечания