Питер Финн, Петра Куве

Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу

Посвящается Норе Фицджералд и нашим детям Рейчел, Лайему, Дэвиду, Риа; а также Косу Куве и Пауле ван Россен

Peter Finn and Petra Couvee

The Zhivago Affair. The Cremlin, the CIA and the Battle Over a Forbidden Book

Пролог. «Это «Доктор Живаго». Пусть он увидит мир»

20 мая 1956 года, ясным воскресным утром, в электричку на московском Киевском вокзале сели два человека. Они направлялись в поселок Переделкино, расположенный в получасе езды к юго-западу от столицы. Всего месяц назад растаял последний снег; пахло цветущей сиренью. Высокий блондин Владлен Владимирский был в широких брюках и двубортном пиджаке — такой костюм особенно жаловали советские служащие. Его стройный спутник выделялся в толпе; в нем сразу отличали иностранца. За модную одежду его дразнили «стилягой». Кроме того, Серджио Д'Анджело часто улыбался, что было необычно в стране, где в людях прочно укоренилась настороженность. Итальянец ехал в Переделкино очаровывать поэта[1].

За месяц до поездки в Переделкино Д'Анджело, итальянский коммунист, работавший на Московском радио, прочел в выпуске новостей культуры небольшое сообщение о скором выходе в свет первого романа Бориса Пастернака. Из короткой заметки почти ничего не было ясно, кроме того, что Пастернак написал роман, который называется «Доктор Живаго».

Перед отъездом из Италии Д'Анджело договорился о сотрудничестве с новым миланским издательством, основанным коммунистом Джанджакомо Фельтринелли. В задачу Д'Анджело входил поиск новых произведений советской литературы. Получение прав на издание первого романа одного из известнейших российских поэтов стало бы большой удачей как для него самого, так и для недавно созданного издательского концерна. В конце апреля Д'Анджело написал Фельтринелли в Милан и, не дожидаясь ответа, попросил Владимирского, своего коллегу по Московскому радио, устроить ему встречу с Пастернаком.

Поселок Переделкино стал своеобразной писательской колонией, построенной на территории бывшей дворянской усадьбы. В 1934 году правительство выделило земли усадьбы под постройку писательского городка. В девственном хвойном лесу построили дачи, на которых видные представители советской литературы могли отдохнуть от шума и суеты большого города. Территорию размером около 100 гектаров разбили на большие участки, на которых возвели около пятидесяти домов. В окрестных деревнях в деревянных лачугах жили крестьяне. Женщины носили платки[2], а мужчины ездили в санях, запряженных лошадьми.

Дачи в Переделкине выделяли виднейшим советским литераторам. Ближайшими соседями Пастернака были Константин Федин и Всеволод Иванов. В паре улиц от Пастернака жили самый любимый детский писатель Советского Союза Корней Чуковский и литературный критик Виктор Шкловский.

Хотя жизнь в Переделкине на первый взгляд казалась идиллической, и на писательский поселок падала тень Большого террора. Многих тамошних обитателей в конце 1930-х годов арестовали и репрессировали. Исаака Бабеля и Бориса Пильняка арестовали на дачах в Переделкине. Их дома передали другим писателям.

По переделкинской легенде[3], Сталин как-то спросил Максима Горького, отца советской литературы и одного из основателей школы социалистического реализма, как живут писатели на Западе. Когда Горький ответил, что они живут на собственных виллах, Сталин приказал основать Переделкино. Неизвестно, так ли было на самом деле, но в Советском Союзе писатели составляли привилегированную касту. В их профессиональном объединении, Союзе писателей СССР, насчитывалось почти 4 тысячи членов. Литераторов осыпали благодеяниями, немыслимыми для обычных советских граждан, которые часто ютились в тесных квартирах и вынуждены были выстаивать огромные очереди за самыми элементарными товарами. Вот как описывал эту систему Чуковский: «Окутывали писателей коконом удобств[4] и окружали их сетью шпионов».

Романы, пьесы и стихи считались важными орудиями массовой пропаганды, которая поможет привести массы к победе социализма. Сталин ожидал, что писатели будут в прозе или стихах прославлять строительство социализма, отразят в своих произведениях выдающиеся достижения рабочих и колхозников. В 1932 году на встрече с писателями в доме Горького Сталин произнес тост в честь рождения новой литературы: «Производство душ[5] важнее производства танков… Здесь кто-то правильно сказал, что писатель не должен сидеть на месте, что писатель должен знать жизнь страны. И это правильно. Человек перековывается самой жизнью. Но и вы тоже поможете перековать его душу. И вот почему я поднимаю свой бокал за вас, писатели, инженеры человеческих душ».

Выйдя со станции, Д'Анджело и Владимирский проследовали мимо огороженной летней резиденции патриарха Русской православной церкви, перешли речку у кладбища. Дороги еще не просохли. Они повернули на узкую улицу Павленко на краю поселка. Там жил Пастернак. Д'Анджело не знал, чего ожидать. Он, конечно, навел справки. Пастернака считали чрезвычайно одаренным поэтом; многие западные литературоведы отмечали, что его творчество ярко выделяется на фоне вялых советских стихов. Сам Д'Анджело Пастернака не читал. В советских правящих кругах талант Пастернака признавали, однако считали не слишком благонадежным. Его произведения подолгу не печатали. Пастернак зарабатывал на жизнь переводами иностранной литературы; он считался одним из лучших переводчиков пьес Шекспира и «Фауста» Гете на русский язык.

Дача Пастернака стояла среди сосен и берез; двухэтажное здание шоколадного цвета с окнами-эркерами и верандой напоминало типичный американский деревянный дом. Подойдя к калитке, гости увидели хозяина — 66-летний писатель в старых брюках, куртке и в резиновых сапогах работал в саду. Помимо плодовых деревьев, кустов и цветов, семья выращивала овощи. Пастернак показался Д'Анджело очень привлекательным человеком, на удивление моложавым. Казалось, его удлиненное лицо высечено из камня. На нем выделялись полные чувственные губы и живые карие глаза. Марина Цветаева считала[6], что Пастернак похож одновременно на араба и его коня. Многие приезжавшие в Переделкино вспоминали, как он иногда замирал, «…полузакрыв раскосые карие глаза[7], отвернувшись и напоминая упирающегося коня». Пастернак приветствовал гостей крепким рукопожатием. Его улыбка была лучезарной, почти детской. Пастернак любил принимать гостей из-за рубежа — редкое удовольствие в Советском Союзе, стране, которая приоткрыла границы только в 1953 году, после смерти Сталина. Еще один гость с Запада, побывавший тем летом в Переделкине, оксфордский философ Исайя Берлин, говорил, что опыт от общения с писателями похож «на разговоры с жертвами кораблекрушения[8] на необитаемом острове, которые на протяжении десятков лет были отрезаны от цивилизации, — все, что они слышали, казалось им новым, волнующим и восхитительным».

Хозяин и гости сели на две деревянные скамейки. Услышав фамилию Серджио, Пастернак очень обрадовался и несколько раз повторил ее своим басовитым голосом, немного в нос. Он поинтересовался ее происхождением. Д'Анджело ответил, что фамилия по происхождению византийская, но довольно распространенная в Италии. Пастернак принялся вспоминать о своей единственной поездке в Италию летом 1912 года, когда он был 22-летним студентом Марбургского университета, где изучал философию. Путешествуя в купе поезда 4-го класса, он посетил Венецию и Флоренцию, но деньги у него кончились задолго до того, как он добрался до Рима. Он ярко написал об Италии в своем автобиографическом наброске «Охранная грамота», в том числе о том, как был в Милане полдня и не запомнил его. Он подходил к городскому собору, который все время менялся, в зависимости от перекрестков, с которых он последовательно открывался. «Он тающим глетчером[9] неоднократно вырастал на синем отвесе августовской жары и словно питал льдом и водой многочисленные кофейни Милана. Когда наконец неширокая площадь поставила меня к его подошве и я задрал голову, он съехал в меня всем хором и шорохом своих пилястр и башенок, как снежная пробка по коленчатому голенищу водосточной трубы».

Через сорок пять лет имя Пастернака окажется неразрывно связанным с Миланом. Совсем недалеко от собора, если пройти стеклянную сводчатую галерею Виктора-Эммануила II и театр Ла Скала, находится улица Андегари. В доме номер 6 помещалось издательство Фельтринелли, человека, бросившего вызов Советскому Союзу. Он первый издал «Доктора Живаго».

Беседы с Пастернаком часто превращались в его монологи. За ясными пассажами следовали сумбурные и запутанные, а живые и конкретные образы сменялись темными и неясными. Иной раз казалось, что понять его совершенно невозможно, как вдруг речь его снова обретала ясность и простоту. Исайя Берлин вспоминал: «Пастернак говорил великолепными закругленными фразами[10], и от его слов исходила необъяснимая сила». Д'Анджело слушал Пастернака как завороженный. Наконец Пастернак опомнился, извинился за то, что долго говорит, и спросил гостей, по какому делу они приехали.

Д'Анджело объяснил, что его направила в Москву Итальянская коммунистическая партия. Ее руководство призывало активистов изучать жизнь в Советском Союзе. Д'Анджело работал в итальянской редакции Московского радио, официальной международной радиовещательной компании Советского Союза, которая тогда размещалась в двух зданиях за Пушкинской площадью в центре Москвы. До приезда в Советский Союз Д'Анджело служил управляющим «Либрериа Ринашита», книжным магазином Итальянской коммунистической партии в Риме. Д'Анджело считался признанным активистом из семьи антифашистов. В ИКП он вступил в 1944 году, но некоторым его итальянским товарищам казалось, что он слишком «книжный» и далек от жизни. Они надеялись, что работа в Москве будет способствовать его развитию. ИКП устроила Д'Анджело двухгодичную командировку в столицу Советского Союза. В Москву он приехал в марте 1956 года.

Д'Анджело бегло говорил по-русски и лишь иногда вынужден был просить Владимирского объяснить то или иное слово. Итальянец признался Пастернаку, что, помимо работы на радио, выступает еще и агентом издателя Фельтринелли. Фельтринелли, по словам Д'Анджело, не только настоящий коммунист, он еще и очень богат, молодой мультимиллионер, наследник династии итальянских промышленников, который стал «левым» в годы войны. С недавних пор Фельтринелли занялся книгоизданием. Особенно его интересуют новинки современной советской литературы. Д'Анджело сказал, что недавно услышал о «Докторе Живаго», и роман показался ему идеальной книгой для нового издательства Фельтринелли.

Пастернак перебил итальянца взмахом руки и сказал, что в СССР его книгу ни за что не напечатают, так как она не вписывается в рамки официальной культуры.

Д'Анджело возразил, что о скором выходе романа в свет уже объявлено официально. Кроме того, после смерти Сталина в Советском Союзе наступило заметное потепление, получившее название «оттепель» — по названию романа Ильи Эренбурга. Казалось, что, по мере того как подвергаются сомнению старые догмы, литературные горизонты расширяются. Начали выходить книги, авторы которых, пусть и робко, критиковали систему, размышляли о недавнем прошлом. Появились главные герои, похожие на обычных людей, с достоинствами и недостатками. Наконец итальянец приступил к главному. Он попросил Пастернака отдать ему рукопись «Доктора Живаго» с тем, чтобы передать ее Фельтринелли на перевод. Естественно, Фельтринелли дождется выхода книги в Советском Союзе и лишь потом издаст роман на итальянском языке. Д'Анджело уверял Пастернака, что Фельтринелли можно доверять, поскольку он — верный член коммунистической партии. Все эти доводы казались пылкому Д'Анджело разумными, хотя он и волновался за судьбу рукописи и должен был оправдать жалованье, получаемое от Фельтринелли.

Д'Анджело не понимал, как рискует Пастернак, отдавая рукопись в руки иностранца. Пастернак же прекрасно сознавал, что не одобренная свыше публикация произведения, которое еще не вышло в Советском Союзе, приведет к обвинениям в измене и самым серьезным последствиям для самого писателя и его близких. В письме сестрам в Англию в декабре 1948 года он просил не печатать первые главы романа, которые он им послал: «Публикация за границей приведет к самым катастрофическим[11] для меня, можно сказать, роковым последствиям».

Пильняка, бывшего соседа Пастернака по Переделкину (калитка между их участками никогда не запиралась[12]), расстреляли в апреле 1938 года. Пильняк скептически относился к советской власти, поднимал в своем творчестве такие темы, как инцест, и называл распоряжения Сталина и Горького в связи с литературой кастрацией искусства. Судьбу Пильняка вполне можно было предсказать еще в 1929 году, когда его обвинили в организации издания за границей короткого романа «Красное дерево», предпринятого антисоветскими элементами. Действие романа разворачивается после революции в провинциальном городке; в числе героев есть сочувственно обрисованный сторонник Троцкого — заклятого врага Сталина. Пильняка подвергли публичному шельмованию в прессе. «Для меня законченное литературное произведение подобно оружию[13]», — писал Владимир Маяковский, дерзкий и воинственный большевистский поэт, делая обзор творчества Пильняка. Маяковский без всякого стеснения признавался в том, что не читал «Красное дерево». Он считал, что литературное произведение не может быть выше классовой борьбы, что бы ни думал Пильняк. Передача же «Красного дерева» в белую прессу, по мнению Маяковского, усиливала арсенал врагов. «В сегодняшние дни густеющих туч это равно фронтовой измене». Пильняк пытался вернуть себе расположение партии, подобострастно отзываясь о величии Сталина, но спастись ему не удалось. Его уже объявили изменником родины. Тогда уже начался Большой террор. Пильняк все время жил в страхе. Он понимал, что арест неминуем. Страну охватили широкомасштабные чистки среди партийцев, руководителей и военных. Террор не миновал и представителей интеллигенции, и целые этнические группы. В 1936–1939 годах сотни тысяч человек расстреляли или приговорили к лагерным срокам. Среди жертв были сотни писателей. Пастернак вспоминал, как Пильняк[14] постоянно выглядывал из окна. Знакомые, с которыми он случайно встречался на улице, откровенно удивлялись, узнав, что он еще на свободе. «Это и правда вы[15]?» — спрашивали они. За ним пришли 28 октября 1937 года. У него дома были Пастернак с женой; отмечали день рождения трехлетнего сына Пильняка, которого тоже звали Борисом. Вечером к дому подъехала машина, из которой вышли несколько человек в форме. Один из приехавших очень вежливо пригласил Пильняка «ненадолго» поехать с ними по срочному делу.

Его обвинили в принадлежности к «антисоветской троцкистской террористической организации», которая готовила убийство Сталина, а также в шпионаже в пользу Японии; в Японии и Китае Пильняк побывал в 1927 году и написал о своем путешествии книгу «Корни японского солнца». Кроме того, в 1931 году он, с разрешения властей, провел полгода в Соединенных Штатах; он пересек всю страну в «форде» и недолго работал сценаристом на голливудской студии «Метро-Голдвин-Майер». В книге «О'кей! Американский роман» Пильняк довольно сурово осуждал американский образ жизни.

Пильняк «признался» во всем, но в последнем слове попросил «бумагу»[16], на которой он «напишет что-то полезное для советских людей». Судебное заседание продолжалось 15 минут, с 5:45 до 6 вечера 20 апреля 1938 года. Военная коллегия Верховного суда признала Пильняка виновным и приговорила к «высшей мере наказания». На следующий день, выражаясь зловещим языком того времени, приговор «привел в исполнение начальник 1-й особой секции 12-го отдела». Жена Пильняка провела 12 лет в лагере, а его сына вырастила бабушка, жившая в Грузии. Все произведения Пильняка[17] были изъяты из библиотек и книжных магазинов и уничтожены. В 1938–1939 годах, по данным Главлита, уничтожили 24138799 экземпляров «политически вредных» трудов и статей[18], «не обладающих совершенно никакой ценностью для советских читателей».

После ареста Пильняка и других писателей Пастернаки, как и многие обитатели Переделкина, жили в страхе. «Все это было ужасно[19], — вспоминала жена Пастернака Зинаида Николаевна, которая в то время была беременна их первым сыном, — и с минуты на минуту я ждала, что возьмут и Борю».

Даже после смерти Сталина ни один советский писатель не мог и помыслить о публикации за границей. Все прекрасно помнили о судьбе Пильняка. А начиная с 1929 года никто не нарушал неписаное, но железное правило, по которому издание за рубежом, не санкционированное свыше, было запрещено.

Слушая Пастернака, Д'Анджело вдруг понял, что его собеседник отвлекся. Чуковский, еще один сосед Пастернака по Переделкину, считал, что у того «своего рода сомнамбулизм»[20] — «он слушает, но не слышит», пребывая в мире собственных мыслей и подсчетов. Пастернак обладал непоколебимой уверенностью в своей гениальности и в нужности своего творчества. Он считал, что его произведения должно прочесть как можно больше людей. Он не сомневался в том, что «Доктор Живаго» — кульминация всей его жизни, самое сокровенное выражение его видения мира; роман, по его мнению, превосходил все написанные им за долгие годы стихи. Он называл роман «мое последнее счастье и безумие»[21].

Действие романа, одновременно эпического и автобиографического, вращается вокруг главного героя, врача и поэта Юрия Живаго, его искусства, его Любовей и потерь после революции 1917 года. После смерти родителей Живаго попадает в обеспеченную московскую интеллигентную семью. В благородном и просвещенном окружении он раскрывает в себе таланты к поэзии и врачеванию. Он оканчивает медицинский институт и женится на Тоне, дочери своих приемных родителей. Во время Первой мировой войны, служа в полевом госпитале на юге России, он встречает медсестру Лару Антипову и влюбляется в нее.

В 1917 году, вернувшись к жене и ребенку, Живаго застает изменившийся город. Москва под властью большевиков погружена в хаос революции, а ее жители голодают. Сгинул старый мир искусства, досуга и интеллектуальных размышлений. Первоначальное увлечение Живаго большевиками быстро сходит на нет. Спасаясь от голода и тифа, Живаго и его близкие едут на Урал, в Варыкино, где до революции находилось родовое имение. Поблизости, в городке Юрятин, живет Лара. Юрий и Лара снова встречаются. Муж Лары воюет в Красной армии. В Живаго вспыхивает прежняя страсть, но его мучает собственная неверность. Позже его берут в плен крестьяне-партизаны; им нужен врач. Вынужденный подчиниться, Живаго попадает в партизанский отряд и становится свидетелем многих зверств Гражданской войны, которые совершают и красные, и белые. В конце концов Живаго «дезертирует» из революционной схватки. Вернувшись в Юрятин, он узнает, что жена, ребенок и тесть, считая его погибшим, уехали в Москву, а затем покинули страну. Он съезжается с Ларой. Узнав о возможном аресте, влюбленные находят приют в глуши, в отрезанном от мира Барыкине. Именно там, вдали от всех, к Живаго возвращается муза, породившая взрыв поэзии. Завывание волков снаружи предвещает кончину их отношений. Близится конец войны; победа большевиков неизбежна. Влюбленным приходится расстаться навсегда. Лара уезжает на Дальний Восток. Живаго возвращается в Москву, где и умирает в 1929 году. После него остаются стихи, которые образуют последнюю главу романа. Стихи — творческое наследие Живаго и его жизненное кредо.

Иногда Живаго выступает в роли второго «я» для Пастернака. И герой, и писатель родом из утраченного прошлого, культурной среды московской интеллигенции. В советской литературе «старый мир», если о нем и вспоминали, принято было обливать презрением. Пастернак понимал, что советские издательские круги приведет в ужас враждебность романа по отношению к революции, его неприкрытая религиозность, явное равнодушие к требованиям социалистического реализма и нежелание преклонять колена перед Октябрьской революцией. Роман пестрел многочисленными «ересями». Особенно это было заметно во фразах и мыслях, передававших потрясение от неожиданного удара. «Зоологическое отступничество»[22] — так отозвался о «Докторе Живаго» кто-то из первых официальных критиков романа. Когда роман близился к завершению, сам Пастернак признавал, что революция в нем изображалась «вовсе не как торт с кремом, а именно так до сих пор было принято ее изображать». Он считал, что надо давать читать роман «на все стороны, вот кто ни попросит»[23], потому что в то, что «Доктора Живаго» когда-нибудь напечатают, он не верил.

Пастернак не думал опубликоваться на Западе, но к тому времени, как к нему на дачу приехал Д'Анджело, он пережил пять месяцев полного молчания со стороны «Гослитиздата», государственного издательства, куда он отнес роман. Два ведущих литературных журнала, «Знамя» и «Новый мир», которые, как надеялся Пастернак, напечатают хотя бы отрывки из «Доктора Живаго», также не отвечали. Д'Анджело приехал очень удачно; Пастернак, услышав столь неожиданное предложение, тут же загорелся. Живя в тоталитарном обществе, он много лет демонстрировал необычное бесстрашие — помогал многим заключенным, носил деньги и вещи родственникам тех, от кого почти все отвернулись, боясь «запачкаться». Он заступался за тех, кого обвиняли в политических преступлениях; отказывался подписывать коллективные письма, призывавшие казнить «врагов народа». Он не принимал конформизма многих собратьев-писателей. «Не кричите на меня[24], — ответил он на одном собрании после того, как его речь о том, что писателями нельзя командовать, начали перебивать. — Но если уж вам непременно нужно кричать, то, по крайней мере, не хором». Пастернак не испытывал необходимости приспосабливаться к политическим требованиям времени; он считал, что жертвовать художественными достоинствами — смертный грех по отношению к собственному гению.

«Давайте не будем беспокоиться о том, выйдет или нет книга в Советском Союзе, — сказал он Д'Анджело. — Я отдам вам роман, если Фельтринелли пообещает разослать экземпляры, скажем, в следующие несколько месяцев, в издательства других стран, прежде всего Франции и Англии. Напишите в Милан — он согласится?»

Д'Анджело ответил, что последнее не только возможно, но и неизбежно, ведь Фельтринелли наверняка захочет продать права на иностранное издание книги.

Пастернак снова немного помолчал, затем извинился, ушел в дом и поднялся на второй этаж, где располагался его спартански обставленный кабинет. Зимой окно выходило на «обширное белое пространство[25], в котором главное положение занимало кладбище на холме, немного напоминавшее фон на картине Шагала». Вскоре Пастернак вернулся. Он нес большой пакет, обернутый в газету. Рукопись содержала 433 страницы[26], напечатанные мелким шрифтом. Роман был разделен на пять частей. Каждая часть, обернутая в папиросную бумагу или картон, была сшита шпагатом, продетым в грубые дыры в страницах и связанным узлами. Первая часть была датирована 1948 годом; рукопись пестрела многочисленными исправлениями, сделанными рукой самого автора.

«Это «Доктор Живаго», — сказал Пастернак. — Пусть он увидит мир».

Зная, что за этим последовало, можно сказать, что Пастернак ни разу не дрогнул.

Д'Анджело объяснил, что сумеет передать рукопись Фельтринелли уже через несколько дней, так как собирается на Запад. Приближался полдень; хозяин и гости проговорили еще несколько минут.

Когда они прощались у калитки, а Д'Анджело сжимал роман под мышкой, у Пастернака на лице появилось странное выражение — искаженное, ироническое. Он сказал итальянцу: «Вы пригласили меня на собственную казнь»[27].

Издание «Доктора Живаго» на Западе в 1957 году и Нобелевская премия по литературе, присужденная Борису Пастернаку на следующий год, стали причиной одной из величайших культурных бурь времен холодной войны. Благодаря тому что интерес к роману не ослабевает — этому способствовал и вышедший в 1965 году фильм «Доктор Живаго», поставленный Дэвидом Лином, — роман остается важной вехой в истории литературы. Однако немногие знают обстоятельства его рождения и о том, как литературное произведение стало причиной настоящей войны двух систем, двух противоборствующих идеологий.

В Советском Союзе «Доктор Живаго» был запрещен; Кремль пытался при помощи Итальянской коммунистической партии запретить первое издание романа в переводе. Чиновники в Москве и руководство Итальянской компартии угрожали и Пастернаку, и его миланскому издателю, Джанджакомо Фельтринелли. Писатель и издатель никогда не встречались, однако они противостояли давлению и создали один из величайших примеров сотрудничества в истории книгоиздания. Их тайная переписка, которую переправляли в Советский Союз и Италию доверенные курьеры, сама по себе служит манифестом художнической свободы.

В результате крайней враждебности, проявленной в Советском Союзе к «Доктору Живаго», роман, который в ином случае приобрел бы небольшую элитную читательскую аудиторию, стал международным бестселлером. Еще больше возросли продажи «Доктора Живаго» после того, как Шведская академия в 1958 году удостоила Пастернака Нобелевской премии по литературе. До того Пастернака выдвигали на премию несколько раз за его стихи, но после выхода в свет «Доктора Живаго» у Нобелевского комитета как будто не осталось выбора. Кремль отнесся к премии как к антисоветской провокации и организовал безжалостную международную кампанию, в которой писателя чернили, называя предателем. Пастернака довели почти до самоубийства. Масштаб злобной травли пожилого писателя поражал людей во всем мире, в том числе и многих писателей, до тех пор сочувственно относившихся к Советскому Союзу. На защиту Пастернака встали такие несхожие фигуры, как Эрнест Хемингуэй и премьер-министр Индии Джавахарлал Неру.

Пастернак жил в обществе, в котором романы, стихи и пьесы считались важнейшими видами коммуникации и развлечения. Тематика, эстетика и взгляды авторов и героев становились предметами ожесточенных дискуссий, проигравшие в которых иногда расплачивались своей жизнью. После 1917 года почти 1500 писателей в Советском Союзе были казнены или умерли в лагерях[28], куда попали по самым разным сфабрикованным делам. Писателей либо торжественно просили создать нового «советского человека», либо изолировали, а в отдельных случаях подавляли; литература служила либо революции, либо врагам государства.

Члены советского руководства охотно писали о революционном искусстве; произносили многочасовые речи о цели прозы и поэзии и вызывали писателей в Кремль, чтобы поучать их, напоминая об их обязанностях. Вожди прекрасно понимали, какой силой обладает слово. Так, Ленина подтолкнул к революционной деятельности роман Чернышевского «Что делать?» «Искусство принадлежит народу[29], — говорил Ленин. — Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу широких трудящихся масс. Оно должно объединять чувство, мысль и волю этих масс, подымать их. Оно должно пробуждать в них художников и развивать их. Должны ли мы небольшому меньшинству подносить сладкие, утонченные бисквиты, тогда как рабочие и крестьянские массы нуждаются в черном хлебе?»

Когда в начале 1930-х годов к власти пришел Сталин, он немедленно взял литературную жизнь под строгий контроль. Литература больше не была союзницей партии; она стала ее служанкой. Художественное многообразие предшествующего десятилетия увяло. Сталин, в юности сам баловавшийся стихами, жадно и помногу читал, иногда проглатывая по нескольку сотен страниц за день. Он подчеркивал красным абзацы, которые ему не нравились. Он прикидывал, где можно поставить ту или иную пьесу. Однажды он позвонил Пастернаку по телефону, чтобы спросить у него, настоящий ли поэт Осип Мандельштам. На самом деле разговор шел о судьбе Мандельштама. Сталин решал, каким писателям присудить главную литературную премию, естественно названную Сталинской.

Советские читатели тосковали по настоящей литературе, но насладиться чем-то хорошим удавалось редко. Полки ломились под тяжестью сухой, шаблонной халтуры, написанной по заказу. Исайя Берлин находил такие произведения «безнадежно второсортными»[30]. К тем писателям, которые сохраняли индивидуальность, — в числе немногих к Пастернаку и Анне Ахматовой — относились едва ли не льстиво. На публичных чтениях их стихов собирались концертные залы, а их произведения, даже запрещенные, находили путь к читателям. В лагере Обозерка[31] на берегах Белого моря заключенные развлекались тем, что сравнивали, кто из них помнит наизусть больше стихов Пастернака. Русский эмигрантский критик Виктор Франк, объясняя притягательность Пастернака, писал, что в его стихах «небо было глубже[32], звезды светили ярче, дожди громче, а солнце ярче… Никакой другой поэт в русской литературе — а может быть, и во всем мире — не способен так наделить тем же волшебством обычные предметы нашей повседневной жизни, как он. Для его проницательного глаза нет ни слишком мелкого, ни слишком незначительного, у него взгляд ребенка, взгляд первого человека на новой планете: лужи, подоконники, подзеркальники, фартуки, двери железнодорожных вагонов, волоски, торчащие на мокром пальто, — все эти мелочи повседневной жизни превращены у него в вечную радость».

Отношения поэта с коммунистической партией, ее вождями и литературными кругами Советского Союза были крайне двойственными. До начала Большого террора конца 1930-х годов Пастернак в стихах хвалил Ленина и Сталина; одно время его даже привлекали вероломство и властолюбие Сталина. Но по мере того, как страна все больше погружалась в кровавый кошмар, он все больше разочаровывался в Советском государстве. Пастернак выжил в годы террора, хотя многие его собратья сгинули бесследно. Чем можно объяснить такое везение? Террор выхватывал жертв наугад — скашивая верных и оставляя в живых кого-то из подозрительных. Пастернака охраняла удача, его международный статус и, возможно самое главное, заинтересованное наблюдение Сталина за уникальным и иногда эксцентрическим талантом поэта.

Пастернак как будто не собирался бросать вызов властям, но жил в намеренной изоляции творчества и загородной жизни. К «Доктору Живаго» он приступил в 1945 году; для завершения романа понадобилось десять лет. Творчество перемежалось периодами болезни; кроме того, иногда приходилось откладывать роман и зарабатывать на жизнь переводами. Иногда и сам Пастернак изумлялся, перечитывая то, что вышло из-под его пера.

Фактически «Доктор Живаго» стал первым романом Пастернака; когда работа была кончена, ему исполнилось уже 65 лет. В первом своем крупном прозаическом произведении Пастернак во многом отразил свой жизненный опыт и свои взгляды. «Доктор Живаго» не был полемическим произведением, не содержал нападок на Советский Союз и не превозносил другой социальный строй. Его сила в духе индивидуализма, в стремлении Пастернака найти нечто общее с землей, поиски правды жизни, поиски любви. Подобно Достоевскому, он хотел свести счеты с прошлым и отразить сложный период в истории России посредством «верности поэтической правде»[33].

По мере развития сюжета Пастернак понял, что «Доктор Живаго» служит упреком всей недолгой истории Советского государства. Сюжет, герои, сама атмосфера романа становились воплощением чего-то чуждого советской литературе. На страницах «Живаго» выражалось презрение к «мертвящей и безжалостной»[34] идеологии, которая так вдохновляла многих современников Пастернака. «Доктор Живаго» стал его завещанием, прощальным приветом погубленному ушедшему веку и чувствам, которые он лелеял. Он был одержим мыслью издать роман — в отличие от многих его современников, которые тайно писали «в стол».

«Доктор Живаго» вышел подряд на итальянском, французском, немецком и английском, а затем и на других языках — но только не на русском.

В сентябре 1958 года на Всемирной выставке в Брюсселе красивые синие книжки «Доктора Живаго» на русском языке бесплатно раздавали советским гостям ватиканского павильона. Немедленно поползли слухи о происхождении этого таинственного издания; в ноябре 1958 года впервые упомянули о том, что роман тайно издан ЦРУ. Однако ЦРУ открыто не признавало своей роли в публикации романа.

До наших дней дошли несколько апокрифических рассказов о том, как ЦРУ раздобыло оригинальную рукопись «Доктора Живаго» и почему ЦРУ так не терпелось издать роман по-русски. Говорили, что британская разведка[35] вынудила сесть на Мальте самолет, на котором летел из Москвы Фельтринелли. Затем агенты извлекли из чемодана Фельтринелли рукопись и тайно пересняли страницы. Такого не было. Некоторые друзья Пастернака во Франции[36] ошибочно полагали, что выход «Доктора Живаго» на языке оригинала был необходим для выдвижения автора на Нобелевскую премию; время от времени эта версия всплывает на поверхность[37]. Однако Нобелевская премия не являлась целью разведслужбы. Кроме того, согласно данным о распространении книги, рассекреченным ЦРУ, в Стокгольм ни одного экземпляра не посылали. В задачу разведслужбы входила передача «Доктора Живаго» в Советский Союз, чтобы книгу прочли как можно больше советских граждан.

Некоторые утверждали, что издание осуществили русские эмигранты[38] в Европе, а участие ЦРУ было незначительным — оно всего лишь финансировало эмигрантские организации. На самом деле ЦРУ принимало большое участие в издании книги. Операцию по печати и распространению «Доктора Живаго» проводил отдел Советской России и курировал лично директор ЦРУ Аллен Даллес. Кампанию санкционировал Оперативный координационный комитет (ОКК), который отчитывался перед Советом национальной безопасности в Белом доме. Именно ЦРУ в 1958 году стояло за выходом в свет в Нидерландах издания в переплете. Карманное же издание в обложке было напечатано в штаб-квартире управления в Вашингтоне в 1959 году.

Орудие в идеологических схватках между Востоком и Западом — и это тоже часть необычайной жизни «Доктора Живаго».

Глава 1. «Со всей России сорвало крышу»

Пули чиркали[39] по фасаду дома Пастернаков на Волхонке, залетали в окна, застревали в гипсовых потолках. Орудийный огонь, начавшийся с нескольких отдельных перестрелок, перешел в ожесточенные уличные бои в соседних кварталах; семья вынуждена была прятаться в дальних комнатах просторной квартиры на втором этаже. Однако и там оказалось небезопасно: стену пробило осколком снаряда. Немногочисленные москвичи, отважившиеся выйти на улицу, перебегали по Волхонке, пригнувшись, от одного укрытия к другому. Одного из соседей Пастернаков застрелили, когда он перебегал улицу перед их окнами.

25 октября 1917 года большевики в результате в основном бескровного переворота захватили власть в Петрограде, столице России. До Первой мировой войны город назывался Санкт-Петербургом, но на волне антигерманских настроений его решено было переименовать. Другие крупные города сдались не так легко; войска, верные вождю революции Ленину, свергли Временное правительство, находившееся у власти с марта. В Москве, торговом центре и второй столице страны, бои шли более недели; Пастернаки очутились в гуще схватки. Дом, в котором жила семья, стоял на вершине холма. Из девяти окон, выходивших на улицу, открывался панорамный вид на Москву-реку и монументальный золотой купол храма Христа Спасителя. Совсем рядом, в нескольких сотнях метров, находился Кремль. Пастернак, снимавший комнату на Арбате, в день, когда начались бои, зашел навестить родителей и выбраться уже не смог. Позже им с родителями и младшим, 24-летним, братом Александром пришлось спуститься к соседям на первый этаж. Телефон не работал, света не было, воду давали изредка и почти без напора — она текла из крана тонкой струйкой. Две сестры Бориса, Жозефина и Лидия, очутились в таких же ужасных условиях в стоящем неподалеку доме их кузины. Они вышли на прогулку в один не по сезону теплый вечер, как вдруг на улицах появились броневики, и улицы быстро опустели. Сестры едва успели добежать до дома двоюродной сестры. Они увидели, как прохожего, шедшего по противоположной стороне улицы, убило случайной пулей. Несколько дней постоянный треск пулеметов и взрывы снарядов перемежались «криками стрижей и ласточек»[40]. А потом, так же стремительно, как все началось, «воздух очистился[41], и наступило зловещее молчание». Москва сдалась Советам.

Революционные волнения начались в Петрограде в феврале 1917 года, когда к женщинам, протестующим против нехватки хлеба, примкнули десятки тысяч бастующих рабочих, а усталость от войны вылилась в стихийные демонстрации против обессиленной монархии. Два миллиона человек погибли на фронтах Первой мировой войны, на Восточном фронте, и еще полтора миллиона умерли от болезней и военных действий. Экономика обширной, отсталой Российской империи рушилась. Когда войска, верные царю, открыли огонь по толпе, убив несколько сотен человек, в столице вспыхнуло восстание. 3 марта Николай II, преданный армией, отрекся от престола, и окончилось трехсотлетнее царствование династии Романовых.

Пастернак, который во время Февральской революции находился на Урале, на химическом заводе, поспешил вернуться в Москву. Часть пути он проделал в кибитке[42], санях с крытым верхом. От холода он зарывался в сено и кутался в овчинный тулуп. Пастернак, его братья и сестры радовались падению монархии, приветствовали новое Временное правительство и, превыше всего, перспективу конституционного строя. Подданные становились гражданами, и они получали удовольствие от этого превращения. «Подумайте… когда море крови и грязи начинает выделять свет»[43], — говорил Пастернак одному другу. Его сестра Жозефина писала, что Бориса «захватила» и «отравила»[44] харизма Александра Керенского, крупной политической фигуры, и его воздействие на толпы, собиравшиеся той весной у Большого театра. Временное правительство отменило цензуру и объявило свободу собраний.

Позже Пастернак отразит в романе то чувство эйфории. Героя «Доктора Живаго» тоже захватывали речи — блестяще живые, почти колдовские. «Вчера я ночной митинг наблюдал[45]. Поразительное зрелище… Сдвинулась Русь-матушка, не стоится ей на месте, ходит не находится, говорит не наговорится. И не то чтоб говорили одни только люди. Сошлись и собеседуют звезды и деревья, философствуют ночные цветы и митингуют каменные здания. Что-то евангельское, не правда ли? Как во времена апостолов. Помните, у Павла? «Говорите языками и пророчествуйте. Молитесь о даре истолкования».

Живаго казалось, что «со всей России сорвало крышу». Политическое брожение, однако, ослабило Временное правительство, которое оказалось не способно учредить свои приказы. Губительнее всего оказалось решение, вызвавшее широкую ненависть, продолжать участие в мировой войне. Большевики, получившие народную поддержку благодаря обещанию «хлеба, мира и земли» и ведомые предвидением Ленина, что власть можно взять, в октябре начали восстание и вторую революцию. «Какая великолепная хирургия[46]! — писал Пастернак в «Докторе Живаго». — Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы!»

Большевики, в своей конституции, обещали Утопию — «отмену эксплуатации человека человеком[47], полную отмену разделения общества на классы, безжалостное подавление эксплуататоров, установление социалистической власти общества и победу социализма во всех странах».

Юрий Живаго быстро разочаровывается потрясениями нового строя: «Но, во-первых, идеи общего совершенствования[48] так, как они стали пониматься с октября, меня не воспламеняют. Во-вторых, это всё еще далеко от существования, а за одни еще толки об этом заплачено такими морями крови, что, пожалуй, цель не оправдывает средства. В-третьих, и это главное, когда я слышу о переделке жизни, я теряю власть над собой и впадаю в отчаяние».

Слово «переделка» было то же самое, какое употребил Сталин, когда провозглашал тост за писателей — инженеров человеческих душ. Живаго говорит своему собеседнику, командиру партизанского отряда: «Я допускаю, что вы светочи[49] и освободители России, что без вас она пропала бы, погрязши в нищете и невежестве, и тем не менее мне не до вас и наплевать на вас, я не люблю вас и ну вас всех к чорту».

Это суждения гораздо более старшего Пастернака, который писал через тридцать с лишним лет после революции; он оглядывался назад с горечью и презрением. В то же время, когда Пастернаку было двадцать семь лет, он был влюблен, писал стихи и был захвачен «величием момента».

Пастернаки были известной семьей в кругах московской художественной интеллигенции прозападного толка. Они выступали в поддержку реформы самодержавия. Отец Бориса, Леонид Осипович, был известным художником-импрессионистом, профессором Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Он родился в еврейской семье; его отец содержал гостиницу в Одессе, многонациональном и живом городе в «черте оседлости», где вынужденно проживали многие российские евреи. В Одессе была богатая культурная жизнь; Пушкин, побывавший в Одессе в первой четверти XIX века, писал: «Там все Европой дышит, веет». Сначала Леонид переехал в Москву в 1881 году, чтобы изучать медицину в Московском университете. Осенью 1882 года, не вынеся работы с трупами, он бросил медицину и поступил в Мюнхенскую академию художеств. Дочь Лидия называла его «человеком мечтательным, мягким[50]… неторопливым и нерешительным во всем, кроме работы».

Отслужив обязательную военную службу, Леонид в 1888 году вернулся в Москву. Его картину «Письмо из дому» приобрел Павел Третьяков, коллекционер. Его внимание означало, что художник попал в число привилегированных. Кроме того, Леонид стал книжным иллюстратором; в 1892 году он принял участие в издании «Войны и мира» Льва Толстого. На следующий год Л. О. Пастернак и Толстой познакомились и подружились. За годы знакомства Пастернак не раз рисовал знаменитого писателя, в том числе сделал посмертный рисунок на станции Астапово в 1910 году. Л. О. Пастернак вместе с сыном Борисом ночным поездом поехали отдать последнюю дань уважения Толстому; Борис вспоминал, что великий старец показался ему крошечным и иссохшим, больше не глыбой, а «одним из тех, кого он описал[51] и дюжинами разбросал» на страницах своих произведений.

Помимо Толстого, в московской квартире Пастернаков бывали многие деятели культуры, в том числе композиторы Сергей Рахманинов и Александр Скрябин; многих из них Леонид Осипович рисовал. Дети считали приезды знаменитостей привычной картиной домашней жизни. «С самых ранних дней я наблюдал искусство и великих людей[52] и привык относиться к великим и исключительным как к чему-то естественному, как к норме жизни», — писал Пастернак, вспоминая светил, которые посещали гостиную его родителей и студию отца.

Детство Пастернака было наполнено и музыкой. Его мать, в девичестве Розалия Кауфман, была необычайно одаренным ребенком, которая, впервые подойдя к фортепиано в пятилетнем возрасте, великолепно воспроизвела пьесы, которые играл ее кузен, просто наблюдая за ним. Роза, как ее называли, была дочерью богатого одесского монополиста по продаже сельтерской воды. Первый сольный концерт она дала в восемь лет, в одиннадцать получала восторженные отклики в местной прессе, а через два года объездила с гастролями юг России. Она выступала в Санкт-Петербурге, училась в Вене и была принята преподавателем музыки в Одесскую консерваторию еще до того, как ей исполнилось двадцать. «Мама была музыка[53], — писала ее дочь Лидия. — Возможно, были более искусные виртуозы, более блестящие исполнители, но никто не проникал глубже в суть, не умел подхватить неосязаемое, не поддающееся анализу, что заставляет разрыдаться при первом аккорде, при каждом порыве чистой радости и экстаза». Сделать карьеру пианистки Розе помешали тревожность, больное сердце и брак. С Леонидом Пастернаком она познакомилась в 1886 году в Одессе; они поженились в Москве, в феврале 1889 года. На следующий год родился Борис. Его брат Александр родился в 1893 году, Жозефина в 1900-м, а Лидия — в 1902 году.

В двенадцать лет Борис представлял себя в будущем пианистом и композитором. «Жажда импровизации[54] и композиции зажглась во мне и переросла в страсть». Он отказался от мысли стать композитором, узнав, что его игре не хватает блеска и природного чутья, свойственного некоторым выдающимся исполнителям, которых он боготворил, например Скрябину. Пастернак не мог вынести возможности того, что он не станет великим. В детстве он привык к тому, что он — лучший и первый; он не сомневался в своих способностях, как духовных, так и физических. Как-то летом, в деревне, увидев, как крестьянские девочки ездят на неоседланных лошадях, Борис убедил себя в том, что тоже может ездить верхом без седла. Ему не терпелось проверить себя. Когда он наконец убедил девочку дать ему прокатиться на ее лошади, двенадцатилетнего мальчика сбросила испуганная кобыла; он упал в реку и сломал правую ногу. Впоследствии правая нога у него стала немного короче левой. Из-за хромоты, которую он почти всю жизнь скрывал, его не призвали на военную службу во время Первой мировой войны. По словам брата, его природные таланты[55] «подтвердили в нем сильную веру в собственные силы, в свои способности и в свою судьбу». Второе место он отвергал в припадке обиды и забывал. «Я презирал все нетворческое[56], любую нудную, тяжелую работу, самоуверенно полагая, что в таких делах могу судить, — писал Пастернак много лет спустя. — В реальной жизни, думал я, все должно быть чудом, все должно быть предопределено свыше, ничто не должно быть создано или запланировано нарочно, ничто не должно делаться по чьему-то капризу». Забросив фортепиано, он обратился к поэзии.

Учась в Московском университете, где он занимался правом, а затем философией, и окончив курс с отличием, Пастернак посещал салон молодых писателей, музыкантов и поэтов — «пьяное сообщество»[57], где пили чай с ромом и совершались художественные эксперименты и открытия. Москва была полна частично совпадающими и враждующими салонами, образовавшимися вокруг противоборствующих философских и художественных течений, и Пастернак был их пылким, хотя и не слишком известным участником. «Они не подозревали[58], что перед ними большой поэт, и пока относились к нему как к любопытному курьезу, не придавая ему серьезного значения», — вспоминал его друг Константин Локс. Цветаева, слушавшая, как Пастернак читал свои стихи, писала, что он «говорил… глухо[59] и почти все стихи забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал Блока. Было впечатление мучительной сосредоточенности, хотелось — как вагон, который не идет — подтолкнуть… «Да ну же…», и, так как ни одного слова так и не дошло (какая-то бормота, точно медведь просыпается), нетерпеливая мысль: «Господи, зачем так мучить себя и других!» Его кузина Ольга Фрейденберг считала, что Пастернак «не от мира сего»[60], называла его рассеянным и эгоцентричным: «Говорил, как обычно, один Боря»[61], — записала Ольга в своем дневнике после долгой совместной прогулки.

Пастернак склонен был влюбляться без взаимности; такая влюбленность становилась стимулом для стихов, но удручала молодого человека. Еще в Марбурге летом 1912 года он, студент-философ, получил категорический отказ от Иды Высоцкой, дочери богатого московского чаеторговца, которой он признался в любви. «Постарайтесь жить нормально[62], — сказала ему Ида. — Ваш образ жизни вводит вас в заблуждение. У всех, кто не обедает и недосыпает, появляется масса диких и невероятных идей». Отказ Иды привел к всплеску поэзии; стихи были написаны в тот день, когда он должен был сдавать эссе по курсу философии. В конечном счете он решил не оставаться в немецком университете и не поступать в докторантуру, «…как успешна моя поездка[63] в Марбург. Но я отказываюсь от всего — искусство, и ничего больше». Пастернак имел привычку беседовать в стихах со своими вымышленными возлюбленными, перемежая признания в любви философскими трактатами. Еще одна женщина, которая отказалась от более близких отношений, нежели дружба, жаловалась, что их «свидания превращались в его монологи». Любовные неудачи оставляли Пастернака эмоционально разбитым, зато предваряли интенсивные периоды творчества.

Его первая отдельная публикация появилась в декабре 1913 года, после особенно плодотворного лета, когда он «писал стихи не в виде редкого исключения[64], но часто и помногу, как рисуют или сочиняют музыку». Получившийся сборник, названный «Близнец в тучах», не вызвал ни особого интереса, ни воодушевления; позже Пастернак называл свои юношеские стихи «крайне вычурными». Вторая книга, «Поверх барьеров», вышла в начале 1917 года. Некоторые стихи были вырезаны царской цензурой; книга была полна опечаток и также почти не привлекла к себе внимания критиков. И все же за книгу «Поверх барьеров» Пастернаку впервые заплатили — незабываемый миг для любого писателя. Он получил 150 рублей.

Андрей Синявский назвал первые две книги Пастернака «настройкой»[65] и сказал, что они были «частью поисков своего голоса, своего видения жизни, своего места среди разнообразных литературных течений».

Летом 1917 года Пастернак был влюблен в Елену Виноград, молодую вдову, студентку, страстную сторонницу революции. Она водила поэта на демонстрации и политические митинги, радовалась его обществу, но ее не влекло к нему физически. «Связь оставалась платонической[66], нефизической и не завершенной эмоционально, что было мучительно для Пастернака», — отмечал один литературовед. Пламя страсти и разочарования на фоне общества, которое коренным образом менялось, вызвало к жизни цикл стихов, который выдвинул Пастернака в первые ряды русской литературы. Сборник назывался «Сестра моя — жизнь» и вышел с подзаголовком «Лето 1917». Сначала по рукам ходили рукописные экземпляры сборника, и он приобрел популярность, «какой не достигал ни один поэт после Пушкина»[67].

После Октябрьской революции и последовавшей за ней Гражданской войны, когда почти все книгоиздание прекратилось из-за недостатка бумаги, «Сестра моя — жизнь» вышла лишь в 1922 году. К тому времени Виноград давно уехала за границу, а Пастернак наконец обрел любовь с художницей Евгенией Лурье.

Они познакомились на дне рождения, где Евгения, очень красивая в зеленом платье, привлекла к себе внимание нескольких молодых людей. Пастернак читал свои стихи, но молодая женщина слушала рассеянно и не обратила на них особого внимания. «Вы правы, зачем слушать такую чушь?»[68] — сказал Пастернак.

Молодые люди начали встречаться; между ними вспыхнула страсть. «Ах, лучше бы я никогда не терял этого чувства. — Борис признавался, как скучает по ней, когда она навещала родителей перед их свадьбой. — Это все равно что разговаривать с вами[69], невнятно бормотать, изливаться… Что мне делать, как назвать этот магнетизм и насыщение вашей мелодией».

Они поженились в 1922 году. Чтобы сделать кольца, Пастернак отдал в переплавку свою золотую медаль. Гравировку на кольцах он сделал сам: «Женя и Боря»[70].

Их сын Евгений, названный в честь матери, родился в 1923 году. Молодой семье отгородили часть комнаты в бывшей большой квартире Пастернаков — их «уплотнили». «Окруженный шумом со всех сторон[71], могу сосредоточиться лишь временами в результате крайнего сублимированного отчаяния, сродни самозабвению», — жаловался он в Союз писателей. Часто он мог работать только по ночам, когда в доме наступала тишина; он не засыпал благодаря сигаретам и горячему чаю.

Оба — и Борис, и Евгения — были людьми творческими. Их семейная жизнь была отмечена вечным соперничеством, стремлением чего-то достичь в творчестве и неспособностью идти на компромиссы. Кроме того, их браку угрожало то, что Пастернак был «человеком с неоспоримо большим талантом»[72], как позже написал их сын.

Отношения Пастернака с женщинами по-прежнему были насыщенными. Он вел бурную переписку с Мариной Цветаевой, что чрезвычайно раздражало его жену. Летом 1930 года внимание Пастернака неожиданно привлекла Зинаида Нейгауз, жена его лучшего друга, пианиста Генриха Нейгауза. Пастернаки и Нейгаузы вместе ездили в отпуск на Украину. Зинаида родилась в Санкт-Петербурге[73] в 1897 году, она была дочерью русского заводопромышленника; ее мать была наполовину итальянкой. В пятнадцать лет у нее случился роман с кузеном, человеком за сорок, женатым, с двумя детьми. Некоторые черты их отношений позже отразятся в истории Лары в «Докторе Живаго». В 1917 году Зинаида переехала в Елисаветград, где вскоре вышла замуж за своего учителя музыки Нейгауза.

Еще не зная о чувствах Зинаиды, Пастернак поспешил сказать жене, что влюблен. Затем он признался в своей страсти Генриху. Пастернак и Генрих плакали, но решили, что Зинаида «пока» останется с мужем. В начале следующего года они сошлись, о чем Зинаида написала мужу, который тогда давал концерты в Сибири. Нейгауз в слезах прервал гастрольный тур и вернулся в Москву.

Пастернак, которому свойственно было самолюбование, пытался доказать, что можно сохранить семью, продолжать роман и поддерживать дружбу, оставаясь все это время превыше упреков. «Я показал себя недостойным[74] [Генриха], которого я по-прежнему люблю и всегда буду любить, — писал Пастернак родителям. — Я причинил долгое, ужасное и пока неослабеваемое страдание [Евгении] — и все же я чище и невиннее, чем до того, как я вошел в эту жизнь».

Сложные отношения продолжались некоторое время. Затем Евгения с сыном уехали в Германию, оставив Бориса и Зинаиду. В стихах Борис призывал Евгению начать жизнь заново без него:

Не волнуйся, не плачь, не труди[75]

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты жива, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай.

Верой в будущее не боюсь

Показаться тебе краснобаем.

Мы не жизнь, не душевный союз, —

Обоюдный обман обрубаем.

Много лет спустя он называл свой первый брак несчастливым и лишенным страсти. Он считал, что «красота — признак истинных чувств[76], признак силы и искренности». И считал несправедливым, что его сын несет отпечаток его неудачи в любви в своем «уродливом, веснушчатом лице».

В начале 1932 года Евгения вернулась в Москву, и Борису с Зинаидой негде стало жить: квартиры в столице были на вес золота. Зинаида, «ощущая мучительную неловкость»[77], вернулась к Генриху и попросила принять ее назад «как няню для детей» и «помощницу по хозяйству». Пастернак вернулся к Евгении — правда, выдержал всего три дня. «Я умолял ее понять[78], что боготворю [Зинаиду], что презренно бороться с этим чувством». При встречах с друзьями он долго со слезами[79] рассказывал о своих запутанных семейных отношениях.

Фактически бездомный и влюбленный, Пастернак начал отчаиваться. «Было около полуночи[80] — и подморозило. Ужасное, растущее убеждение в безнадежности сжималось внутри меня как пружина. Внезапно я увидел несостоятельность всей моей жизни». Он побежал по улицам к квартире Нейгаузов. «Der spat kommende Gast? [Поздний гость?] — лаконично заметил Генрих, открыв дверь, и вскоре ушел. Пройдя в детскую, Пастернак выпил целый пузырек йода. «Что с тобой? Почему так сильно пахнет йодом?» — воскликнула Зинаида. Вызвали врача, жившего в том же доме; Пастернаку дали выпить два литра молока, вызвали рвоту, и жизнь его была спасена. Его уложили в постель; он был еще очень слаб. «В этом состоянии блаженства[81] пульс у меня почти пропал, я испытал волну чистой, девственной, совершенно несдерживаемой свободы. Я активно, почти слабо, желал смерти — как можно желать торта. Если бы у меня оказался револьвер, я бы потянулся к нему, как к сладкому».

Генрих, который в то время рад был избавиться от Зинаиды, спросил: «Ну что, ты довольна[82]? Он доказал свою любовь к тебе?»

После женитьбы Зинаида Николаевна стала для Пастернака настоящей хозяйкой дома. С ней у него появилось физическое и эмоциональное пространство для работы, что было невозможным с Евгенией. Евгения «гораздо умнее[83] и более зрелая, чем З[инаида], и, наверное, лучше образованна», — писал Пастернак родителям. Евгения «чище и слабее, и больше похожа на ребенка, но вспыльчива, требовательно-упряма и склонна к разглагольствованиям на пустом месте». У Зинаиды же есть «трудолюбивый, крепкий стержень внутри ее сильного (но тихого и безмолвного) темперамента».

По словам Евгения Борисовича Пастернака, его мать «продолжала любить моего отца[84] до конца жизни».

Сложные отношения Пастернака с женщинами были далеки от завершения. То же относилось и к его отношениям с судьбой. Возможно, судьба отплатила ему за доверие, так как поэту, как это ни невероятно, удалось выжить в годы Большого террора.

Глава 2. «Пастернак, сам того не понимая, вторгся в личную жизнь Сталина»

За революцией последовала опустошительная и долгая Гражданская война[85] между «красными» и «белыми». Тяготы усугубляли необычайно суровые зимы. Еды было мало, и семья Пастернаков регулярно недоедала. Борис менял книги на хлеб или ездил в деревню, где удавалось выменять яблоки, сухари, мед и сало. Они с братом пилили на дрова бревна на чердаке, чтобы топить квартиру на Волхонке. Власти оставили бывшим владельцам всего две комнаты; по ночам братья шли на улицы города и воровали доски из заборов и все, что можно было сжечь. Здоровье почти у всех ухудшилось. В 1920 году Леонид Осипович обратился к властям с просьбой увезти жену в Германию на лечение — у нее случился сердечный приступ. Дочери поехали за границу вместе с родителями, и семья оказалась навсегда разлучена. До начала Второй мировой войны родителям и сестрам Пастернака удалось обосноваться в Англии.

После этого Борис виделся со своими родителями лишь однажды. Он ездил к ним в Берлин, чтобы познакомить со своей первой женой Евгенией. Молодые супруги провели за границей десять месяцев. Пребывание в Берлине, ставшем столицей русской эмиграции, убедило Пастернака в том, что его художническое будущее — на родине, а не среди ностальгии и мелких ссор, которыми было отмечено общество изгнанников. «В Берлине Пастернак тревожен[86], — писал Виктор Шкловский, также впоследствии вернувшийся в Москву. — …Мне кажется, что он чувствует среди нас отсутствие тяги. Мы беженцы, — нет, не беженцы, а выбеженцы, а сейчас сидельцы… Никуда не едет русский Берлин. У него нет судьбы».

Пастернак был глубоко предан Москве и России. «Среди московских улиц[87], переулков и дворов он чувствовал себя как рыба в воде; здесь он был в своей стихии, и язык его был чисто московский… Вспоминаю, как его разговорная речь потрясла меня и как она была органично связана со всей его московской манерой», — писал Чуковский.

Берлин говорил[88], что у Пастернака «страстное, почти навязчивое желание считаться русским писателем, укорененным в русской почве», и что это было «особенно очевидно в его негативном отношении к своему еврейскому происхождению… Он хотел, чтобы евреи ассимилировались, растворились как народ». В «Докторе Живаго» такую точку зрения озвучивает Миша Гордон, призывая евреев: «Опомнитесь[89]. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира». В детстве няня водила Пастернака в православные московские храмы; он запомнил запах ладана, иконостасы с византийскими ликами. Правда, его сестры вспоминали, что православие не интересовало его до 1936 года, а Исайя Берлин не заметил проявления такого интереса и в 1945 году. Он пришел к выводу, что тяга Пастернака к христианству — «поздняя вставка»[90]. Уже в пожилом возрасте Пастернак стал приверженцем собственной версии христианства; православие повлияло на его веру, но воцерковленным он не был. «Я родился евреем, — говорил он позже в одном интервью. — Мои родители занимались музыкой, живописью[91] и почти не уделяли внимания религиозной практике. Из-за того что я испытывал насущную потребность в общении с Создателем, я обратился к православию. Но, как я ни старался, я не мог постичь его до конца. Постигаю до сих пор».

К началу 1921 года белые были разбиты, и в разоренной стране постепенно начала возрождаться литературная жизнь. Первый тираж «Сестры моей — жизни», сборника, вышедшего в Москве и Берлине, достиг почти тысячи экземпляров. Книга вышла в довольно бедной суперобложке цвета хаки — «последняя ставка на жизнь какого-нибудь подыхающего издательства»[92]. «Сестра моя — жизнь» вызвала восторженные, пылкие отзывы. Критики писали о рождении гиганта.

«Стихи Пастернака почитать[93] — горло прочистить, дыханье укрепить, обновить легкие: такие стихи должны быть целебны от туберкулеза. У нас сейчас нет более здоровой поэзии. Это — кумыс после американского молока», — писал поэт Осип Мандельштам. «Я попала под нее, как под ливень[94], — писала о «Сестре моей — жизни» Цветаева в 1922 году. — Пастернак — это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки». Сборник как будто почти не касался событий недавней революции, кроме того что Цветаева назвала «тишайшими умыслами». Единственный раз слово «революция» применено в описании стога сена. В стихотворении «Про эти стихи» в начале сборника Пастернак кажется немного вычурным по отношению ко времени:

В кашне, ладонью заслонясь,

Сквозь фортку кликну детворе:

Какое, милые, у нас

Тысячелетье на дворе?[95]

Марксистский критик Валериан Правдухин презрительно называл Пастернака «тепличным аристократом[96] из особняков нашего общества». Голоса критиков постепенно делались громче, но в 1922 году предположения об идеологических недостатках заглушались всеми признанной поэтической гениальностью его строк.

Успех Пастернака был замечен и правящими кругами. В июне 1922 года поэта вызвали в Реввоенсовет на встречу с его председателем Львом Троцким, наркомом по военным и морским делам, ведущим теоретиком нового марксистского государства и самым известным — после Ленина — вождем нового государства. Из всех членов политбюро Троцкий больше других интересовался культурой; он считал, что художники и агитпроп играют важнейшую роль в возвышении рабочего класса с конечной целью созданий того, что он называл «бесклассовой культурой, первой, которая будет поистине универсальной». В 1922 году Троцкий начал знакомиться с известными и новыми писателями. Через год он опубликует книгу «Литература и революция». «Смешно, нелепо, до последней степени глупо[97] притворяться, будто искусство может пройти мимо потрясений нынешней эпохи, — пишет он в предисловии. — …Если бы природа, любовь, дружба не были связаны с социальным духом эпохи, лирика давно прекратила бы свое существование. Только глубокий перелом истории, то есть классовая перегруппировка общества, встряхивает индивидуальность, устанавливает другой угол лирического подхода к основным темам личной поэзии и тем самым спасает искусство от вечных перепевов».

«В вопросах культуры Троцкий не был либералом[98], — писал один из его биографов. — Он считал, что те, кто бросал вызов советскому порядку, пусть даже только в романах или картинах, не заслуживают снисходительности со стороны власти. Но он стремился гибко управлять в пределах жесткого каркаса. Он хотел завоевать сочувствие тех интеллектуалов, которые не были врагами партии и еще могли стать ее друзьями».

Троцкий хотел выяснить, хочет ли Пастернак подчинить свой лирический талант и свою индивидуальность великому делу революции. Пастернак приходил в себя[99] после бурной вечеринки, когда ему позвонили по телефону. Они с Евгенией уезжали в Германию, где он собирался познакомить ее со своими родителями; на прощальной вечеринке в квартире на Волхонке было много спиртного. На следующий день в полдень Пастернак еще спал, когда зазвонил телефон. Его вызвали в Реввоенсовет для встречи с Троцким, и он должен был прибыть туда через час. Пастернак наскоро побрился, умылся и прополоскал рот холодным кофе, а затем надел накрахмаленную белую рубашку и свежевыглаженную синюю куртку. За ним заехал вестовой на мотоцикле с коляской.

Пастернак и Троцкий официально поздоровались, называя друг друга по имени-отчеству. Пастернак извинился: «Я пришел после прощального вечера, где немного перебрал».

«Вы правы, — ответил Троцкий, — вид у вас потрепанный».

Они беседовали более получаса, и Троцкий спросил Пастернака, почему тот «воздерживается» реагировать на злободневные темы. Пастернак ответил, что его «ответы и объяснения восходят к защите истинного индивидуализма, как новой социальной ячейке в новом социальном организме». Пастернак вспоминал, что Троцкий «восхитил и захватил» его; правда, позже он признавался другу, что завладел разговором, не дав Троцкому до конца высказать свое мнение. В самом деле, их беседа оставила Троцкого в некотором ошеломлении.

«Вчера я начал продираться сквозь густые заросли вашей книги, — сказал Троцкий, имея в виду «Сестру мою — жизнь». — Что вы хотели ею сказать?»

«Об этом нужно спрашивать читателя, — ответил Пастернак. — Решайте сами».

«Хорошо, в таком случае я продолжу продираться. Рад был с вами познакомиться, Борис Леонидович».

Пастернак не упомянут в «Литературе и революции»; такое пренебрежение обернулось удачей, учитывая растущую борьбу за власть между Троцким и Сталиным и последующее падение Троцкого. После смерти Ленина в 1924 году Сталин постепенно одерживал верх над своими соперниками внутри партии и уничтожал их.

Любопытны многочисленные версии встреч Пастернака с сильными мира сего, которые отмечают его отношения с Советским государством. Он обладал сверхъестественной готовностью откровенно выражать свое мнение в обществе, где люди привыкли держать язык за зубами, чтобы не допустить крамолы. Пастернак никогда открыто не демонстрировал враждебности по отношению к советской власти, а его отношение к вождям колебалось между завороженностью и ненавистью. Никто не возбуждал в нем такой странной двойственности — влечения и отвращения, — как Сталин, который, похоже, считал Пастернака поэтом-провидцем. Надежда Мандельштам писала, что «в наших лидерах была одна примечательная черта[100]: их безграничное, почти суеверное почтение к поэзии». Особенно это верно, если судить об отношениях Сталина и Пастернака. Они никогда не встречались, разговаривали лишь один раз по телефону, однако между ними существовала таинственная, непостижимая связь. Пастернак одно время идеализировал диктатора. Сталин же «отблагодарил» поэта тем, что сохранил ему жизнь.

11 ноября 1932 года Пастернак стоял у окна в своей квартире на Волхонке и смотрел на черный похоронный кортеж[101]. Везли хоронить жену Сталина на Новодевичье кладбище. Пастернак, по словам его сына, был взволнован[102]. И его отклик на эту смерть, появившийся через шесть дней, до сих пор порождает домыслы о том, что именно поэтому Сталин, бывший семинарист, благоволил к нему.

Рано утром 9 ноября 1932 года застрелилась Надежда Аллилуева, 31-летняя жена Сталина. Выстрела никто не слышал. К тому времени, как домработница нашла ее в луже крови на полу спальни в кремлевской квартире, тело уже остыло; в соседней комнате спал ее муж — накануне он всю ночь пил. Руководители страны праздновали пятнадцатую годовщину революции в доме наркома по военным и морским делам Климента Ворошилова; все вожди жили в тесной близости за толстыми краснокирпичными стенами Кремля. Их вечеринки обычно бывали бурными, спиртное лилось рекой, а Сталин, чья волчья злоба часто прорывалась на поверхность, в тот вечер был особенно несносен. Его жена, которая держалась строго и отчужденно даже с детьми, одиннадцатилетним Василием и шестилетней Светланой, была аскетичной большевичкой. Она неброско одевалась и больше походила на преданную служанку. За 41-летнего Сталина она вышла еще девочкой, ей было всего восемнадцать. Он относился к ней пренебрежительно, и у нее все чаще случались приступы мигрени и истерические припадки. По словам одного из биографов Сталина, Аллилуева «страдала серьезным психическим расстройством[103], возможно, у нее был наследственный маниакально-депрессивный психоз или пограничное состояние».

Ради вечера у Ворошилова[104] Аллилуева сделала небольшое исключение. Она надела купленное в Берлине черное вечернее платье, расшитое красными розами. Ее муж, который пришел на вечер отдельно, ничего не заметил, хотя сидел за столом напротив нее. Более того, он откровенно флиртовал с известной киноактрисой, женой командарма, и игриво бросал в нее катышками хлеба. Еду запивали грузинским вином; помимо вина, пили и водку. Сталин поднял тост за уничтожение врагов государства; Аллилуева намеренно игнорировала тост. «Эй, ты! — заревел Сталин. — Пей!» Она закричала в ответ: «Не смей обращаться ко мне «эй, ты»!» По словам некоторых очевидцев, Сталин прижег ей руку папиросой, испортив платье. Аллилуева выбежала вон; за ней последовала Полина Молотова, жена Вячеслава Молотова, председателя Совета народных комиссаров. Аллилуева жаловалась Молотовой на поведение мужа и поделилась подозрениями, что Сталин изменяет ей с другими женщинами, в том числе с кремлевской парикмахершей. Молотовой как будто удалось успокоить Надежду. Н. С. Хрущев в своих мемуарах пишет, что Аллилуева позже пыталась поговорить с мужем, но бездушный охранник сообщил, что Сталин уехал на ближнюю дачу с женщиной. Говорят, что Надежда написала Сталину предсмертное письмо — оно не сохранилось, — в котором выносила ему исторический и политический приговор. Затем она выстрелила себе в сердце.

В свидетельстве о смерти, подписанном покладистыми врачами, утверждалось, что причиной смерти стал аппендицит. Признать самоубийство было невозможно. Советский ритуал требовал коллективных изъявлений горя от представителей разных профессий. В коллективном письме в «Литературную газету» писатели утверждали, что Аллилуева «отдала все силы освобождению миллионов угнетенных, делу, которое возглавляете вы и за которое мы готовы отдать свою жизнь». Под письмом подписались 33 человека, в том числе Пильняк, Шкловский и Иванов, однако Пастернак прислал отдельное, личное послание. «Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне[105] глубоко и упорно думал о Сталине, как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел».

Неизвестно, как отнесся Сталин к этому странному посланию и намеку на ясновидение. После самоубийства жены Сталин расчувствовался, плакал и «говорил, что он тоже не хочет больше жить». Послание Пастернака, среди многочисленных изъявлений верности, он, возможно, счел словами юродивого. В выходившем в Нью-Йорке русскоязычном эмигрантском «Новом журнале» Михаил Коряков писал: «Отныне[106], после 17 ноября 1932 года… Пастернак, сам того не сознавая, вторгся в личную жизнь Сталина и стал частью его внутреннего мира». Если диктатор, в ответ на такие слова, в самом деле защитил поэта в то время, когда уничтожались другие, Пастернак не мог этого знать; и у него Сталин вызывал холодный страх.

Как-то вечером в апреле 1934 г. Пастернак встретился с Осипом Мандельштамом на Тверском бульваре. Мандельштама — страстного, самоуверенного[107] и блестящего собеседника — Пастернак признавал равным себе мастером. Помимо всего прочего, Мандельштам имел неосторожность критиковать режим при посторонних. Прямо на улице, так как «у стен есть уши», он прочел Пастернаку свои новые стихи о Сталине:

Мы живем, под собою не чуя страны[108],

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, дарит за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина,

И широкая грудь осетина.

В ОГПУ попал другой вариант[109] начала: «только слышно кремлевского горца, / Душегубца и мужикоборца». «Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал[110], — сказал Пастернак, — потому что, знаете, сейчас творятся очень опасные вещи. Начали сажать людей». Он назвал стихотворение «актом самоубийства» и просил Мандельштама больше никому его не читать. Мандельштам не послушал; естественно, его выдали. Рано утром 17 мая за Мандельштамом пришли. Накануне к ним приехала Анна Ахматова; она ночевала у Мандельштамов. Во время обыска хозяева и гостья сидели молча в страхе; было так тихо, что они слышали, как сосед играет на гавайской гитаре[111]. Проводившие обыск агенты взрезали корешки книг, чтобы проверить, не спрятана ли там копия крамольных стихов, но так ничего и не нашли. Мандельштам не записал стихотворение на бумаге. Было уже светло, когда поэта отвезли на Лубянку, внушительный комплекс в центре Москвы, где размещалось Объединенное государственное политическое управление. Следователь показал Мандельштаму копию стихотворения — должно быть, записанную осведомителем по памяти. Мандельштам понял, что обречен[112].

Пастернак обратился к Н. И. Бухарину, недавно назначенному редактором ежедневной газеты «Известия», которого Ленин называл «любимцем партии», с просьбой помиловать Мандельштама. Бухарин принадлежал к числу старых большевиков. Он знал и любил художественную элиту страны, даже тех, кто не поддерживал официальную идеологию. По словам его биографа, он был «упорным оппонентом культурной регламентации». «Мы подаем удивительно однообразную идеологическую пищу»[113], — жаловался Бухарин. Став во главе «Известий», он старался печатать как можно больше новых авторов. Пастернак только что опубликовал в «Известиях» несколько своих переводов из грузинских поэтов Паоло Яшвили и Тициана Табидзе.

Бухарина не было, когда Пастернак зашел к нему; поэт оставил записку, в которой просил вмешаться в дело Мандельштама. К письму Сталину в июне 1934 года Бухарин приписал: «Пастернак очень взволнован арестом Мандельштама»[114].

Просьбы подействовали, и Мандельштаму, которого вначале обвинили в терроризме и собирались послать на строительство Беломорско-Балтийского канала, сменили статью на более мягкую. Теперь его обвиняли в «сочинении и распространении контрреволюционных стихов». Сталин отдал лаконичный и леденящий душу приказ: «Изолировать, но сохранить»[115]. 26 мая Мандельштама приговорили к трем годам ссылки в городе Чердынь на Урале. Жена поехала с ним.

В Чердыни Мандельштам выбросился из окна больницы на третьем этаже. К счастью, он упал на кучу земли, на то место, где собирались сделать клумбу, и лишь вывихнул плечо. Его жена посылала в Москву телеграмму за телеграммой, требуя, чтобы Осипа Эмильевича перевели в более крупный город. Она утверждала, что ему необходимо наблюдение психиатра. ОГПУ как будто прислушалось к ее просьбам; ведь Сталин приказал сохранить ему жизнь. Более того, в Москве вскоре должен был состояться Первый съезд советских писателей, и руководству не нужна была смерть выдающегося поэта. Дело Мандельштама снова привлекло к себе внимание Сталина, и он решил поговорить с Пастернаком напрямую.

В 1934 году дом на Волхонке разделили на коммунальные квартиры. Семьям выделяли по одной-две комнаты; жильцы пользовались общими ванными и кухнями. Телефон находился в коридоре. Звонок от Сталина был в высшей степени необычным, даже необычайным делом, но Пастернак — как он сначала поступал со всеми, с кем говорил по телефону, — сразу же начал жаловаться, что ничего не слышит, потому что в коридоре шумят дети.

Сталин обратился к Пастернаку фамильярно, на «ты», и сказал, что дело Мандельштама было пересмотрено и «все будет в порядке». Он спросил Пастернака, почему тот не обратился от имени Мандельштама в писательскую организацию. «Если бы я был поэтом и мой друг-поэт попал в беду[116], я бы сделал все что угодно, чтобы помочь ему», — сказал Сталин. Пастернак ответил, что Союз писателей не помогает арестованным начиная с 1927 года. «Если бы я попытался что-то сделать через них, вы бы, возможно, никогда об этом не услышали», — сказал Пастернак.

«Но он же ваш друг», — настаивал Сталин.

Пастернак что-то мямлил о природе своих отношений с Мандельштамом и о том, что поэты, как женщины, всегда ревниво относятся друг к другу.

Сталин перебил его:

«Но ведь он мастер? Не правда ли, он мастер?»

«Не в этом дело», — ответил Пастернак.

«А в чем же?»

Пастернаку показалось, что на самом деле Сталина интересует другое: известно ли ему о крамольном стихотворении Мандельштама.

«Почему вы все спрашиваете о Мандельштаме? — спросил Пастернак. — Я давно хочу встретиться с вами для серьезного разговора».

«О чем?» — спросил Сталин.

«О жизни и смерти».

Сталин повесил трубку.

Пастернак снова набрал номер, но секретарь Сталина сказал ему, что Сталин занят (возможно, так оно и было, или он просто рассердился).

ОГПУ позволило Мандельштаму переехать в Воронеж. Однако ему запрещено было жить в Москве, Ленинграде и еще десяти крупных городах. Известие о разговоре Пастернака со Сталиным облетело Москву; некоторые считали, что Пастернак испугался и не защищал своего собрата с должным пылом. Но Мандельштамы, узнав о звонке, говорили, что рады за Пастернака. «Он был прав[117], говоря, что дело не в том, мастер я или нет, — сказал Осип. — Почему Сталин так боится мастера? У него это что-то вроде суеверия. Он думает, мы можем наложить на него проклятие, как шаманы». Пастернак по-прежнему жалел, что не договорился о встрече со Сталиным.

«Подобно многим жителям нашей страны[118], Пастернак испытывал нездоровое любопытство по отношению к кремлевскому затворнику, — писала Надежда Мандельштам. — Пастернак по-прежнему считал Сталина воплощением эпохи, истории и будущего, и ему очень хотелось увидеть вблизи это живое чудо». А Пастернаку казалось, что он и только он может «сказать правителям России нечто чрезвычайно важное»[119]. Исайя Берлин, которому он признался в таком желании, нашел его «темным и бессвязным».

Первый съезд Союза советских писателей открылся 17 августа 1934 года и продлился до конца месяца. На съезде было много речей, творческих мастерских и пышных церемоний. Собравшихся можно было в общих чертах разделить на тех, кто одобрял строгий партийный контроль над литературой, и на либералов, которые стремились к некоторой художнической автономии. Тот период характеризовался постоянными диспутами о форме и содержании литературы, ее отношениях с читателями и долге перед государством. Эти диспуты отличались особой ожесточенностью — консерваторы и «еретики» вели постоянный бой за превосходство. В трехчасовой вступительной речи Бухарин говорил о «поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР». Среди тех, кого он выделил и похвалил, был Пастернак. Он признал, что Пастернак — «поэт-песнопевец старой интеллигенции, ставшей интеллигенцией советской». И добавил, что Пастернак «один из замечательнейших мастеров стиха в наше время, нанизавший на нити своего творчества не только целую вереницу лирических жемчужин, но и давший ряд глубокой искренности революционных вещей». Для защитников популистской, лояльной к власти поэзии это была ересь. Алексей Сурков, поэт-песенник и подающий надежды функционер, завидовавший Пастернаку и ненавидевший его, в ответной речи возразил, что искусство Пастернака — не образец для подражания для растущих советских поэтов.

«Огромный талант Б. Л. Пастернака[120], — сказал Сурков, — никогда не раскроется до конца, пока он не отдастся полностью гигантской, богатой и сияющей теме, [предложенной] Революцией; и он станет великим поэтому, только когда органически впитает Революцию в себя».

Конец спорам положил Сталин, объявивший в декабре 1935 года, что Владимир Маяковский, покончивший с собой в 1930 году, «был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей эпохи». Это объявление побудило Пастернака написать Сталину благодарственное письмо: «Ваши строки о нем[121] отозвались на мне спасительно. Последнее время меня под влиянием Запада страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел): во мне стали подозревать серьезную художественную силу. Теперь, после того как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни». Он подписался: «Именем этой таинственности горячо Вас любящий и преданный Вам Б. Пастернак». Вождь сделал приписку: «Мой архив. И. Сталин».

Как заметил литературовед Григорий Винокур, знавший Пастернака: «Я не знаю, где тут заканчивается скромность[122] и где начинается высокое самолюбие».

Позже, в новогоднем номере «Известий», Пастернак опубликует два стихотворения, в которых Сталин превозносится «гением действия» и в которых поэт выражал смутное желание какой-то «взаимной осведомленности». Позже Пастернак назовет эти восторженные строки «искренней и одной из самых значительных[123] моих попыток — последней в тот период — думать мыслями эпохи и жить в унисон с ней».

В 1936 году Сталин начал серию показательных процессов, жуткий театр, который за следующие два года скосит старую революционную гвардию — среди них Каменева, Зиновьева, Рыкова, а в 1938 году — Бухарина. «Коба, зачем тебе так нужна моя смерть?»[124] — спросил Бухарин у Сталина в последней записке. Его расстреляли в орловской тюрьме 15 марта 1938 года. По всему Советскому Союзу шли волны арестов и казней в рядах партийцев, военных, государственных деятелей и интеллигенции. Около четверти миллиона человек были убиты из-за того что они входили в состав национальных меньшинств, представлявших угрозу для государственной безопасности. Страна оказалась в тисках безумного, безжалостного террора. После того, как разрешили на допросах применять пытки, количество «врагов народа», сознавшихся в своих преступлениях, стремительно росло. В 1937 и 1938 годах Сталин лично подписал[125] смертные приговоры 40 тысячам человек. Р. Конквест, автор труда «Большой террор», отмечает, что однажды, 12 декабря 1937 года, Сталин одобрил 3167 смертных приговоров. При этом к Сталину на стол попадали дела только руководителей среднего и высшего звена и известных людей. На низовых уровнях по всей стране местное начальство составляло собственные «расстрельные списки», чтобы угодить Москве. Эпидемия доносов охватила все слои общества. Люди доносили на родственников, соседей и знакомых, чтобы те первыми не донесли на них. В «Правде» за 21 августа 1936 года напечатали коллективное письмо шестнадцати писателей под заголовком «Стереть их с лица земли». Литераторы призывали казнить обвиняемых на первом крупном показательном процессе, среди которых были Григорий Зиновьев, бывший глава Коминтерна, и Лев Каменев, в последние дни жизни Ленина исполнявший обязанности председателя политбюро. Пастернак отказался подписать письмо, но в Союзе писателей добавили его фамилию, не сообщив ему. Он узнал об этом лишь в последнюю минуту, и на него оказали сильное давление, чтобы его фамилия осталась в списке. Зинаида Николаевна умоляла его оставить подпись; любое другое решение она считала самоубийством. Но Пастернаку стыдно было оттого, что не удалось защитить свое доброе имя. Все шестнадцать обвиняемых были признаны виновными в соучастии в троцкистском заговоре с целью убийства Сталина; их расстреляли в подвалах Лубянки. Анатолий Тарасенков, редактор журнала «Знамя»[126], написал Пастернаку, но Пастернак не ответил. Когда Тарасенков открыто спросил Пастернака, почему тот не отвечает, тот был уклончив, и их отношения прервались. Пастернак решил, что больше не позволит себя компрометировать.

В страхе жили все. Двоюродная сестра Пастернака Ольга Фрейденберг вспоминала, как «каждый вечер по радио передавали отчеты с фальсифицированных жутких процессов, а за ними следовали веселые народные танцы — камаринская или гопак».

«Моя душа так никогда и не оправилась[127] от травмы похоронного звона кремлевских колоколов, отбивавших полночь, — записала она в дневнике. — У нас радио не было, но у соседа оно было включено на полную громкость, било по мозгам и по костям. Полуночные колокола звучали особенно зловеще, когда следовали за ужасными словами «Приговор приведен в исполнение». И хотя подпись Пастернака все же появилась в «Правде», его нежелание подписывать подобные письма автоматически делало его неблагонадежным, и он подвергался все более яростным нападкам верных защитников господствующей идеологии. Владимир Ставский, в те годы генеральный секретарь Союза писателей и известный доносчик, обвинил Пастернака в «клевете на советских людей» в некоторых стихах о Грузии. Пастернак позже писал о своем разочаровании: «Все защелкнулось во мне[128], и моя попытка идти в ногу с веком превратилась в свою противоположность, которую я не скрывал. Я нашел убежище в переводах. Мое собственное творчество подошло к концу».

Несколькими непокорными жестами Пастернак поставил себя под большой риск. Когда в начале 1937 года Н. И. Бухарина поместили под домашний арест, Пастернак послал записку — не сомневаясь, что ее прочтут другие, — в его кремлевскую квартиру. В записке было сказано: «Никакие силы не убедят меня[129] в том, что вы предатель». Бухарин, практически приговоренный к смерти, прослезился от этого выражения поддержки, и сказал: «Он написал это против себя самого». В 1937 году, во время следствия по делу поэта[130] Бенедикта Лившица, которого впоследствии казнят как врага народа, фамилию Пастернака включили в список писателей, которые считались возможными кандидатами на арест.

В июне 1937 года Пастернака попросили подписать петицию в поддержку смертного приговора группе военных, в число которых входил маршал Тухачевский. Когда представитель СП приехал к нему на дачу в Переделкино, Пастернак выставил его с криком: «Я ничего не знаю о них, не я дал им жизнь[131] и не имею права отнимать у них жизнь!» За отказом последовали дальнейшие нападки со стороны руководства СП, возглавляемого одиозным Ставским, который кричал на Пастернака и угрожал ему. Зинаида, ожидавшая в то время ребенка, упрашивала его подписать. «Она валялась у меня в ногах и умоляла не губить ее и ребенка, — вспоминал Пастернак. — Но спорить со мной было бесполезно». Он сказал, что написал Сталину о том, что вырос в «толстовских убеждениях», и добавил: «Я не считал, что уполномочен быть судьей чьих-то жизни и смерти». Затем он лег в постель и сладко заснул: «Так всегда случается после того, как я сделал безвозвратный шаг». Наверное, Ставского больше, чем сам отказ поэта, взбесила своя неудача — ему не удалось заставить Пастернака повиноваться. Когда на следующий день появилось письмо с требованием смертной казни, под ним, в числе прочих, стояла и подпись Пастернака. Он бушевал, но опасность ему не грозила.

Пастернак не мог объяснить, почему остался в живых. «В те ужасные кровавые годы[132] арестовать могли кого угодно, — вспоминал он. — Нас тасовали, как колоду карт». Он жил в страхе: как бы кто-то не поверил, что он каким-то образом участвовал в заговоре, чтобы спасти себя. «Казалось, он боялся[133], что само его выживание могут приписать недостойным попыткам унять власти, пошел на подлый компромисс, предав самого себя, чтобы избежать казни. Он все время возвращался к этому и доходил до абсурда, отрицая, что он способен был к поведению, в котором никто из знавших его не мог его заподозрить», — писал Исайя Берлин. Очевидной логики в действиях властей не было. Илья Эренбург спрашивал: «Почему, например, Сталин[134] пощадил Пастернака, который гнул свою независимую линию, но погубил [журналиста Михаила] Кольцова, который честно выполнял все порученные ему задания?» Вокруг Пастернака исчезали люди; об их судьбе догадывались, но точно не знали — Пильняк, Бабель, Тициан Табидзе, грузинский друг, чьи стихи переводил Пастернак. Во время погромного собрания Союза писателей Грузии покончил с собой еще один друг, Паоло Яшвили. Он застрелился, не дожидаясь, пока его арестуют.

Единственной радостью в то время стало для Пастернака рождение сына Леонида. Рождение было отмечено в «Вечерней Москве»: «Первый ребенок, родившийся в 1938 г., — сын З. Н. Пастернак. Он родился в 00:00 1 января».

Осипа Мандельштама арестовали позже в том же году, по словам Пастернака, «он погиб в их пламени»[135]. Он умер от голода в лагере на Дальнем Востоке в декабре 1938 года. «Здоровье мое очень слабое[136]. Я источен до крайности, исхудал почти до неузнаваемости», — писал он брату в последнем письме. Мандельштам просил брата прислать еду и одежду, потому что «мне ужасно холодно без [теплых] вещей». В 1939 году его жена узнала о его судьбе, когда денежный перевод, посланный ею Мандельштаму, вернулся из-за «смерти адресата».

«Единственным человеком[137], посетившим меня… был Пастернак, — писала Н. Я. Мандельштам. — Он прибежал ко мне, узнав о смерти О. М. Кроме него, никто не решился зайти».

Глава 3. «Я назначил вам встречу со мною в романе»

Пастернак начал писать «Доктора Живаго» на бумаге с водяными знаками из письменного стола мертвеца. Бумагу подарила ему вдова Тициана Табидзе, грузинского поэта, арестованного, замученного и казненного в 1937 году. Пастернак ощущал вес этих пустых страниц, когда писал вдове Табидзе, Нине, что он надеется: его проза будет достойной бумаги[138] ее мужа. Пастернак приехал в Грузию в октябре 1945 года на годовщину смерти грузинского поэта Николоза Бараташвили, чьи стихи он переводил. Он поставил условием, чтобы 25 процентов от аванса за его переводы выплатили Нине Табидзе.

Почти всю жизнь Пастернак помогал заключенным или тем, кто вынужден был жить в нищете. Среди его бумаг сохранилось множество квитанций[139] за денежные переводы, которые он рассылал по всему Советскому Союзу, в том числе в лагеря. Нина Табидзе восемь лет не появлялась на публике. В Тбилиси она жила практически в изоляции, хотя раньше там очень любили ее мужа. Нина долго пребывала в неведении о судьбе Тициана, которого арестовали по сфабрикованному обвинению в измене; до смерти Сталина она не знала о том, что ее мужа казнили. Хотя в душе Нины Табидзе теплилась искра надежды, хотя она считала, что ее муж жив, но его отправили в какой-нибудь дальний лагерь, Пастернак, как он позже признавался, не верил в то, что грузинский поэт жив: «Он был слишком велик[140], слишком исключителен, он заливал светом все вокруг себя, он не мог быть незаметным — ибо признаки существования не просачивались сквозь тюремные решетки». Приехав в Тбилиси, Пастернак сказал, что примет участие в торжествах только в том случае, если пригласят и Нину Табидзе. На приемах он неизменно усаживал ее рядом с собой. Когда в Театре имени Шота Руставели его попросили прочесть что-нибудь из переводов Бараташвили, он обернулся к Нине Табидзе[141] и спросил, хочет ли она, чтобы он читал. Он недвусмысленно давал понять остальным, что поддерживает парию. Нина Табидзе ответила на рискованное выражение преданности ценным подарком: узнав, что Пастернак хочет написать роман, она подарила ему писчую бумагу.

Хотя все знали Пастернака в основном как поэта, он писал и прозу. Несколько его рассказов были приняты весьма благосклонно, как и длинное автобиографическое эссе и наброски романа. Мысли и герои из этих набросков, только более развитые, в конце концов окажутся на страницах «Доктора Живаго», как будто Пастернак совершал к своему роману путешествие длиною в жизнь. Не один десяток лет ему казалось, что ему только предстоит создать нечто великое и смелое; он постепенно начал верить, что такое достижение возможно лишь в прозе — «что это может быть, настоящая проза[142], какое волшебное искусство — граничащее с алхимией!» Пастернак также полагал, что «главные литературные произведения существуют[143] только в содружестве с большим кругом читателей». Еще в 1917 г. Пастернак написал в одном стихотворении:

Я скажу до свиданья стихам, моя мания[144],

Я назначил вам встречу со мною в романе.

Он говорил Цветаевой[145], что хочет написать роман «с любовью и героиней — как Бальзак». Однако первый опыт был сочтен «умозрительным, скучным и тенденциозно добродетельным»[146]. Роман был заброшен. Некоторые свои мечты и желания Пастернак передал главному герою, Юрию Живаго: «Он еще с гимназических лет мечтал о прозе[147], о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнезд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать. Но для такой книги он был еще слишком молод, и вот он отделывался вместо нее писанием стихов, как писал бы живописец всю жизнь этюды к большой задуманной картине».

Вторая мировая война усилила желание Пастернака написать выдающееся произведение. Его друг, драматург Александр Гладков, говорил, что «его обычное чувство острой неудовлетворенности собой[148] вылилось в мысль, что он делает слишком мало по сравнению с громадными усилиями страны в целом». В октябре 1941 года, когда фашисты подошли к Москве, Пастернака вместе с другими писателями эвакуировали в Чистополь, небольшой городок с населением в 25 тысяч человек. В эвакуации он почти два года кормился жидкими щами, черным хлебом и читками в столовой Литфонда. То было жалкое, холодное существование.

В 1943 году Пастернак побывал на фронте в районе Орла и читал стихи раненым. Генерал Александр Горбатов пригласил[149] группу писателей на «скромный обед». Гостей угощали картошкой и окороком; налили по стопке водки на человека. Потом пили чай. Во время обеда произносили речи. В отличие от некоторых коллег, которые держались скучно и нагоняли сон, Пастернак произнес звонкую патриотическую речь, насыщенную юмором и поэтическими штрихами. Офицеры слушали его в полном молчании, бледные и растроганные. Поездка на фронт вдохновила Пастернака на написание военных стихов и двух рассказов; виденные им разрушения появятся в эпилоге к «Доктору Живаго».

Однако Пастернак никогда не был среди тех писателей, чьи стихи, как, например, стихи Константина Симонова, переписывались и читались миллионами, крепили обороноспособность страны. «Я читаю Симонова[150]. Хочу понять природу его успеха», — говорил Пастернак. Он задумал роман в стихах и заключил контракт с театрами на написание пьесы, но из его устремлений так ничего и не вышло. Пастернак жаловался, что живет «с постоянным грызущим чувством[151] того, что он самозванец», потому что ему казалось, что его «оценивают выше, чем я сделал на самом деле». Его стихи печатались в газетах, в 1943 и 1945 годах вышли маленькие сборники. Пастернак по-прежнему зарабатывал на жизнь переводами. «Шекспир, чистопольский старик[152], кормит меня, как раньше».

В 1944 году Пастернак получил своеобразное поощрение, призывающее его стремиться дальше и выше. В 1944 году в Москву из Ташкента, где она жила в эвакуации, приехала Анна Ахматова. Она привезла Пастернаку старое письмо от Мандельштама, написанное за два года до его гибели. Нашла письмо Н. Я. Мандельштам, вдова Осипа Эмильевича. Мандельштам, который когда-то предупреждал[153] Пастернака, что переводы заглушат его оригинальные творения, писал: «Я хочу, чтобы ваша поэзия[154], которой мы все избалованы и незаслуженно одарены, шагнула дальше в мир, к народу, к детям. Позвольте мне сказать вам хотя бы раз в жизни: спасибо за все и за то, что это «все», однако, «еще не все». Для Пастернака это письмо, пусть даже оно относилось к стихам, стало горьким напоминанием, что ему еще есть к чему стремиться.

В мае 1945 года в Оксфорде скончался отец Пастернака. Пастернаку казалось, что ему следует «сгореть от стыда»[155], когда «его собственную роль так чудовищно раздули», а талант отца не вызвал «и сотой доли того признания, какого он заслуживает».

Чувство вины, горе, неудовлетворенность собой, потребность в «масштабной картине», желание, наконец, написать классику — все это в сочетании произвело то, что один друг назвал «глубокой внутренней переменой»[156], которая и подтолкнула Пастернака к «Доктору Живаго».

Первое письменное упоминание[157] о романе появляется в письме к Надежде Мандельштам в ноябре 1945 г., когда Пастернак написал, что приступил к новому произведению, роману, который охватывает всю их жизнь. В канун нового 1945 года Пастернак столкнулся с Гладковым на Моховой улице возле Кремля. Хотя их постоянно толкали прохожие, им удалось обменяться несколькими словами; шел небольшой снег, припорошивший воротник и шапку Пастернака. Пастернак сказал, что работает над романом[158] «о людях, которые могут быть представителями моей школы — если бы у меня была школа». Перед тем как пойти дальше, он застенчиво улыбнулся.

В письме, написанном сестрам в Англию в конце года, он утверждал, что собирается изображать важнейшие события в жизни страны ясным, простым языком. «Я начал[159], но все еще так далеко от того что хотят от нас здесь и что привыкли ждать от нас люди, что трудно писать регулярно и прилежно». По мере того, как продвигалось действие, настроение у Пастернака улучшалось. «Я в том же прекрасном настроении[160], каким наслаждался более 30 лет назад; это почти смущает». Ему казалось, что дни и недели свистят[161] мимо его ушей. «Я писал это с большой легкостью[162]. Ситуации были совершенно определенными, ужасно точными. Все, что мне оставалось делать, — слушать их подсказки всей душой и послушно воплощать их предложения». Кроме того, весной 1946 года Пастернака подбадривал восторженный прием, оказанный ему москвичами на нескольких литературных вечерах. В апреле 1946 года на вечере в МГУ, когда он собрался уйти со сцены, слушатели просили его продолжать. Через месяц, на вечере в Политехническом музее, его снова вызывали на «бис». Пастернак писал сестрам, что переживает своего рода роман с читателями и слушателями. «Это чувствуется в концертных залах[163], где билеты распродаются, как только мое имя появляется на афише, — и, если я запинаюсь, начиная читать любое из моих стихотворений, мне подсказывают из трех или четырех различных мест» (один знакомый предположил[164], что Пастернак, выступая с чтением своих стихов, нарочно притворялся забывчивым, чтобы испытать читателей и крепче привязать их к себе).

3 апреля 1946 года Пастернак принимал участие в вечере поэзии, куда пригласили московских и ленинградских поэтов. Пастернак опоздал[165], и аудитория разразилась аплодисментами, когда он попытался незаметно пройти на сцену. Выступавший в то время поэт вынужден был прервать чтение до тех пор, пока Пастернак не сядет на место. Перебитого и, несомненно, раздраженного поэта звали Алексей Сурков; в его лице Пастернак нажил непримиримого врага. Именно Сурков говорил, что Пастернаку, чтобы стать великим, необходимо впитать в себя революцию. Разрыв казался не простым совпадением, когда примерно то же произошло почти через два года, когда Сурков выступал на «Вечере поэзии»[166] в Политехническом музее, посвященном теме: «Долой поджигателей войны! За прочный мир, за народную демократию!» Зал Политехнического считался одним из самых больших в Москве; он был настолько переполнен, что люди сидели в проходах, а на улице толпились те, кто не мог попасть в зал. Сурков приближался к концу стихотворного обличения НАТО, Уинстона Черчилля и всяких западных агрессоров, когда аудитория взорвалась аплодисментами — как будто невпопад. Покосившись через плечо, Сурков снова увидел Пастернака. Незаметно пробираясь на сцену, он снова лишил Суркова заслуженных похвал. Он вытянул руки, чтобы утихомирить толпу и позволить Суркову продолжать. Когда Пастернака наконец вызвали к микрофону, он лукаво заметил: «К сожалению, у меня нет стихов по теме вечера, но я прочту вам несколько вещей, написанных до войны». Каждое стихотворение встречалось восторженно. Кто-то закричал: «Шестьдесят шестой давай!», имея в виду 66-й сонет Шекспира, который Пастернак перевел в 1940 году. В сонете бард восклицает:

И вспоминать, что мысли заткнут рот,

И разум сносит глупости хулу,

И прямодушье простотой слывет,

И доброта прислуживает злу.

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Да другу трудно будет без меня.

Пастернаку хватило ума не цитировать строки, в которых усматривалась отсылка на политику. Но продолжительные аплодисменты перешли в овацию, кто-то топал ногами — потенциально опасное изъявление любви для ее получателя. (Когда так же принимали Ахматову на одном вечере во время войны, Сталин, по слухам, спросил: «Кто организовал овацию?»[167]) Председательствующий на вечере звонил в колокольчик, пробуя восстановить порядок, и Пастернак позволил себе торжествующую улыбку. Большая группа слушателей последовала за ним после вечера домой. Сурков кипел от злости. Во время войны он сделал себе имя топорными патриотическими стихами, в которых провозглашал:

С бандой фашистов[168] сразиться

Смелых Отчизна зовет.

Смелого пуля боится,

Смелого штык не берет.

Один западный репортер[169], живший в то время в Москве, писал о «подчеркнутой мужественности» Суркова. Грубый, краснолицый и мускулистый, он говорил громко — иногда казалось, будто он обращается к толпе, а не к одному собеседнику. Ходил он нарочито быстро, широким шагом. Сурков родился на девять лет позже Пастернака в крестьянской семье в подмосковной деревне; приехав в столицу, он задумал завоевать себе прочное положение. Венгерский писатель Дьердь Далош, учившийся в МГУ, назвал его особым советским видом мольеровского «мещанина во дворянстве». Далош пришел к выводу: «…чтобы понять фигуру[170] вроде Суркова, добро и зло следует считать не противоположностями, но частями одного нераздельного целого». Один советский перебежчик, давший показания в конгрессе США, утверждал, что Сурков был «человеком КГБ»[171], имея в виду, что он считался доверенным лицом, исполнявшим, когда требовалось, поручения органов госбезопасности.

Надежда Мандельштам отмечала, что в разговорах Сурков всегда ссылался на некую таинственную организацию, которую он называл «они». Он часто даже хотел проявить доброту, но не способен был действовать, пока не узнает мнения вышестоящих.

«Я заметила, что «они» считают, думают, полагают[172]… Однажды я спросила: кто же это «они»? «Ведь для меня «они» это вы». Он был крайне удивлен — мы так приятно разговаривали, и для него, поэта, вдова погибшего поэта была дамой, которую он однажды принял без очереди. Потом я поняла, что мир состоит из этажей и те, кто выше, называются «они». Сурков ходит на один из невысоких этажей, и ему тоже говорят, что надо доложить и выяснить, как «они» на это посмотрят. Над следующим «они» перекрытие, а затем снова «они». Н. Я. Мандельштам приходит к выводу: «Кругом «они», и Сурков мечется, улещивая писателей, ведя классовую борьбу и вымаливая у тех, кто «они», кое-какие подачки для своих подопечных. В классовой борьбе он должен сохранять кадры».

К Пастернаку Сурков питал особую враждебность, зато проявлял заботу об Ахматовой. Он старался облегчить ей жизнь и даже приносил ей роскошные розы. Однако «он душой и телом был предан[173] системе, которая испытывала патологический страх перед каждым словом, не стесненным рамками условностей, и особенно перед поэзией». Ни один поэт не вызывал в Суркове такой враждебности, как Пастернак. Однажды Пастернак в частной беседе просто пришел к выводу, что Сурков «его ненавидит»[174]. С другой стороны, Пастернака никогда не ожесточали враждебность и критика Суркова. После войны он хвалил стихи Суркова как образец нового реализма и уверял, что Сурков — один из его любимейших поэтов благодаря его грубо обтесанному, громогласному стилю. «Да-да, не удивляйтесь[175]. Он пишет, что думает: думает «Ура!» — и пишет «Ура!». У него есть свежие ритмы».

Роман, который Пастернак вначале назвал «Мальчики и девочки», зародился зимой 1945/46 года; росли и связанные с ним надежды. «Это очень серьезная работа. Я уже стар, скоро я могу умереть, и я не должен постоянно отвлекаться, давая свободное выражение моим правдивым мыслям». Он называл роман эпическим[176] и говорил, что это «грустная, тягостная история, проработанная до мельчайших подробностей, в идеале, как в романах Диккенса или Достоевского». Творчество поглощало его. «Я не мог жить… до тех пор, пока этот роман, мое второе «я», в котором с почти физической точностью выражены мои духовные качества и в который пересажена часть моей нервной системы, тоже продолжал жить и расти». Он обещал изложить свои взгляды на искусство, на Евангелие, на жизнь человека в истории. Пастернак обещал «свести в романе счеты с иудаизмом» и со всеми формами национализма. И ему казалось, что темы и их переливчатые оттенки «идеально ложатся на холст».

Подобно многим своим современникам, Пастернак верил, по крайней мере, надеялся, что огромные жертвы, понесенные народом на войне, миллионы погибших в страшной борьбе с нацизмом не дадут вернуться к репрессиям. Но художественное чутье не позволяло ему расслабиться. Он видел, что более-менее свободная послевоенная атмосфера постепенно сгущалась по мере того, как противостояние с Западом переходило в холодную войну. В июне 1946 года Пастернак написал сестрам, что ходит «по лезвию ножа[177]… Интересно, волнующе и, наверное, опасно».

Наступление на интеллигенцию началось в августе 1946 года. Первыми в жертву принесли Зощенко и Ахматову. Сталин вызвал в Москву главных редакторов двух ленинградских литературных журналов. Их обвинили в том, что они напечатали «глупый» материал. Рассказы Зощенко, говорил Сталин, «ничего не дают ни уму, ни сердцу[178]… Не обществу перестраиваться по Зощенко, а ему надо перестраиваться, а не перестроится, пускай убирается к чертям». ЦК партии издал резолюцию, в которой говорилось, что Зощенко «как мещанин и пошляк, избрал своей постоянной темой копание в самых низменных и мелочных сторонах быта»[179]. «Зощенко с его омерзительной моралью удалось проникнуть на страницы большого ленинградского журнала и устроиться там со всеми удобствами. А ведь журнал «Звезда» — орган, который должен воспитывать нашу молодежь». В резолюции особо выделялся рассказ «Приключения обезьяны», в котором изображалась беглая обезьяна, которая вернулась в свою клетку в зоопарке, чтобы не жить повседневной жизнью в Ленинграде. Рассказ назывался «хулиганским изображением нашей действительности». Ахматову также обвиняли в том, что она является «одним из знаменосцев пустой, безыдейной, аристократическо-салонной поэзии, абсолютно чуждой советской литературе». Ее поэзия «совершенно далека от народа»; она проповедует эстетизм и упадничество — «искусство ради искусства».

Новый виток «закручивания гаек» начался с пронзительной, вульгарной речи Андрея Жданова, который начиная с 30-х годов XX века входил во «внутренний круг» Сталина; он был горьким пьяницей[180] и любил помузицировать. Приглашенный к Сталину, он играл вождю на пианино. Жданов выступал в Большом зале Смольного института в Ленинграде перед приглашенной аудиторией, состоявшей из писателей, журналистов, издателей и бюрократов. Место было выбрано со смыслом: в 1917 году в том же зале Ленин провозгласил советскую власть. Позже один из присутствовавших написал, что митинг, начавшийся в пять вечера и продолжавшийся почти до полуночи, был отмечен «подхалимскими выкриками с мест[181]. Некоторые писатели били себя в грудь и каялись в собственных ошибках».

«Тематика Ахматовой[182] насквозь индивидуалистическая, — говорил Жданов. — До убожества ограничен диапазон ее поэзии — поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной. Основное у нее — это любовно-эротические мотивы, переплетенные с мотивами грусти, тоски, смерти, мистики, обреченности. Чувство обреченности — чувство, понятное для общественного сознания вымирающей группы, — мрачные тона предсмертной безнадежности, мистические переживания пополам с эротикой — таков духовный мир Ахматовой, одного из осколков безвозвратно канувшего в вечность мира старой дворянской культуры, «добрых старых екатерининских времен». Не то монахиня, не то блудница, а вернее, блудница и монахиня, у которой блуд смешан с молитвой».

Развязанная Ждановым кампания была насыщена шовинистической враждебностью ко всему западному. Кампания распространилась на театр, кино, музыку, университеты и, наконец, на научные круги. Двоюродная сестра Пастернака Ольга, преподававшая в Ленинградском университете, записала в дневнике, что новый учебный год начался с выступления ректора перед профессорско-преподавательским составом в «русской рубахе под пиджаком с расхристанным воротом»; это символизировало поворот идеологии в сторону «великого русского народа». Она сетовала[183]: «любой, кто каким бы то ни было образом выказывает уважение к европейской культуре, клеймится за низкопоклонство перед Западом». Новыми основаниями для ареста стали «восхваление американской демократии»[184] или «преклонение перед Западом».

Пастернак неизбежно должен был стать жертвой, и новый председатель союза писателей Александр Фадеев обвинил его в том, что он оторвался от народа — «не наш»[185]. Когда Пастернаку предложили печатно заклеймить Ахматову, он отказался и сказал, что слишком сильно ее любит. Чтобы помочь Ахматовой, которую к тому времени исключили из Союза писателей и оставили без средств к существованию, Пастернак время от времени подсовывал тысячу рублей ей под подушку, когда она приезжала в Москву и останавливалась в доме их общих друзей. В августе 1946 года Пастернак отказался присутствовать на собрании, где клеймили Ахматову и Зощенко. За это его исключили из состава правления СП. Пастернака предупредили: его, как и Ахматову, подозревают в эстетизме. Он ответил со свойственной ему беззаботностью: «Да, да, [далек] от народа[186], новые времена… знаете, ваш Троцкий однажды говорил мне то же самое».

9 сентября 1946 г. в «Правде» напечатали резолюцию Союза писателей, в которой Пастернака называли «безыдейным» и «далеким от советской действительности». В тот же вечер Пастернак устроил одну из первых публичных читок первой части романа в Переделкине. Он не читал газет, а жена не рассказала ему о нападках, поэтому читку не отменили. К Пастернаку пришли его сосед Чуковский с сыном Николаем, литературовед Корнелий Зелинский, который позже, после того как «Доктор Живаго» выйдет на Западе, примет участие в травле Пастернака, и еще десять или одиннадцать знакомых.

Чуковский неожиданно для себя понял, что «Доктор Живаго» поставил его в тупик. «Несмотря на очарование отдельных кусков[187], — писал он в дневнике, — роман показался мне чужим, запутанным и далеким от моей жизни; почти все в нем оставило меня равнодушным». Роман привел в замешательство и других близких Пастернаку людей, любивших его лирику. Когда Ахматова впервые услышала отрывок из романа, она осталась «крайне недовольной». Она говорила физику Михаилу Поливанову, другу Пастернака, что роман — «это гениальная неудача»[188]. Когда Поливанов возразил, что роман захватывает «дух и людей той эпохи», Ахматова ответила: «Это мое время, мое общество, но я не узнаю его». Его сосед Всеволод Иванов жаловался после читки, что он не услышал того совершенного мастерства, какого ожидал от Пастернака, и что произведение показалось ему торопливым и грубым.

Пастернака не трогали те, кто жаловался на смешение стилей, на многочисленные совпадения, замедленность[189] действия и поток персонажей, сравнимый с изобилием персонажей в обычном русском романе. Пастернак отвечал, что все углы его романа, включая его «неудачи», сделаны им сознательно. Гораздо позже, в письме поэту Стивену Спендеру Пастернак на своем своеобразном английском языке объяснял, что это «попытка представить в романе[190] всю последовательность фактов, людей и событий в их движущейся целостности, в развитии, в катящемся и крушащем вдохновении, как будто сама действительность обрела свободу и выбор и составляет себя из бесчисленных вариантов и версий». Он писал, что не столько стремился очертить характеры, как сгладить их, а совпадения показывают «свободу бытия, ее правдоподобную трогательность, граничащую с невероятностью». Пастернака больше не интересовали стилистические эксперименты; он стремился к «доходчивости». Он говорил, что хочет, чтобы роман «читался взахлеб»[191] любым человеком, «даже портнихой, даже судомойкой».

Другие слушатели отнеслись к роману восторженно и растроганно. Эмма Герштейн, которая слышала, как Пастернак читал первые три главы романа небольшой аудитории в апреле 1947 года, вышла с чувством, что она «слышала Россию»[192], и добавила: «Глазами, ушами и носом я чувствовала эпоху».

Друг Пастернака, ленинградский поэт Сергей Спасский, сказал: «Весна чистой творческой энергии[193] хлынула из вас».

Пастернак продолжал читать рукопись небольшим группам знакомых на московских квартирах, и в те вечера получалось что-то вроде диалога со слушателями; иногда в результате обсуждений он что-то менял в тексте. В мае 1947 года в числе слушателей были, среди прочих, Генрих Нейгауз, первый муж Зинаиды Николаевны (они с Пастернаком давно помирились), и внучка Льва Толстого. Пастернак пришел[194] со свернутыми в трубку страницами. Перед тем как сесть за стол, он поцеловал руку хозяйке квартиры, обнялся и расцеловался с Нейгаузом. Затем произнес: «Давайте начнем». Он сказал слушателям, что еще не решил, каким будет название, и потому озаглавил роман просто: «Картинки полувекового обихода». На следующий год, после завершения четвертой части, он остановится на названии «Доктор Живаго». Хотя фамилия по звучанию кажется сибирской, слово «Живаго» взято из православной молитвы. Пастернак рассказывал Варламу Шаламову[195], сыну священника: «Фамилия героя романа? Это история непростая. Еще в детстве я был поражен, взволнован строками из молитвы церковной православной церкви: «Ты есть воистину Христос, Сын Бога живаго»… Не о живом боге думал я, а о новом, только для меня доступном, по имени «Живаго». Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью — назвать этим именем героя моего романа».

Для поклонников Пастернака приглашения на такие литературные вечера были желанными. 6 февраля 1947 года дом пианистки Марии Юдиной[196] был переполнен, несмотря на то что на улице бушевала метель. Юдина сказала Пастернаку, что она и ее друзья с нетерпением ждут[197] читки, «как пира».

«Они все набьются в мой роскошный однокомнатный палаццо», — написала она в записке поэту. Пастернак чуть не заблудился, потому что неточно помнил адрес, а из-за метели машина с Пастернаком и его спутниками с трудом пробиралась по улицам. Вдруг они увидели в окне одного дома свечу и поняли, куда им нужно поворачивать. В доме Юдиной было жарко и душно из-за скопления народа; пахло керосином — чуть раньше хозяева решили травить клопов, но неудачно. Юдина в своем лучшем черном бархатном платье обносила гостей бутербродами и вином. Затем она играла Шопена. Пастернаку было как будто не по себе — а может, просто жарко; он часто вытирал пот с лица. Он прочел о молодом студенте Живаго, который танцевал со своей невестой Тоней, о рождественской елке в доме Свентицких. Когда чтение окончилось, его забросали вопросами о том, что случится дальше. Уходя на рассвете, Пастернак сказал хозяйке, что вечер, едва не сорвавшийся из-за метели, вдохновил его на стихи, которые позже станут «Зимней ночью»:

Мело, мело по всей земле

Во все пределы.

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

Собрания привлекали и нежелательное внимание. Заместитель главного редактора «Нового мира» назвал их «подпольными читками контрреволюционного романа». Среди гостей находились и «люди в штатском»; они записывали содержание романа, ожидая того мига, когда можно будет нанести удар.

Нападки на Пастернака продолжались и в 1947 году. Среди тех, кто выбрал его как жертву, был председатель Союза писателей Александр Фадеев. Правда, отношение самого Фадеева к Пастернаку было двойственным. И. Эренбург вспоминал, как встретил Фадеева после того, как тот публично поносил Пастернака за «отход из жизни». Фадеев повел Эренбурга в кафе, где, заказав коньяк, спросил, хочет ли Эренбург послушать настоящие стихи. «И начал наизусть читать[198] стихи Пастернака, еще и еще; лишь время от времени он останавливался и спрашивал: «Хорошо?» Пастернак однажды заметил, что Фадеев «хорошо относился» к нему лично[199], но, если прикажут его четвертовать, он «добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему меня жаль и что я был очень хорошим человеком». В 1956 году Фадеев застрелился. Склонясь у его открытого гроба, выставленного в Колонном зале Дома союзов, Пастернак громко сказал: «Александр Александрович реабилитировал себя»[200].

Нападки на Пастернака в 1947 году нашли свое воплощение в доносной статье Суркова в газете «Культура и жизнь», считавшейся «рупором Жданова». Некоторые представители интеллигенции называли ее «Братской могилой»[201]. Сурков обвинял Пастернака в «реакционной идеологии, оглядывающейся назад», в том, что он «говорит об Октябрьской Революции с враждебностью и даже ненавистью» и что его поэзия — «прямая клевета» на советскую действительность. Кроме того, он утверждал, что у Пастернака «скудные духовные ресурсы», не способные «дать рождение крупной поэзии».

Однако в Советском Союзе существовала своя иерархия оскорблений. Статья в «Культуре и жизни» не считалась призывом к аресту и расстрелу[202] Пастернака — так как, если статья была подписана, она считалась менее угрожающей. Гладков, который предвидел официальную цензуру и боялся за своего друга, говорил, что, прочитав статью, снова задышал свободно. «При всей ее подлости[203] и намеренной бестолковости она не доходила до определенного «отлучения от церкви». Анонимная же статья в центральной газете означала бы гибель. «По крайней мере, они не дадут мне умереть с голоду»[204], — саркастически заметил Пастернак, получив заказ на перевод «Фауста».

Однако времена требовали какого-то наказания. Журнал «Новый мир» отклонил несколько стихотворений Пастернака. Приостановили издание переведенного им сборника Шекспира. А весной 1948 года «по приказу сверху» рассыпали уже сверстанный однотомник. Читки прекратились, и Пастернак заметил, что «мои публичные выступления считаются нежелательными».

Пастернак сумел лукаво отомстить. В переиздание своего перевода «Гамлета» он вводит строки, которые не имеют почти ничего общего с оригиналом. Даже если сделать поправку на мнение Пастернака, согласно которому перевод никогда не должен быть попыткой «буквальной точности», строки из «Гамлета» в обратном переводе на английский стали резким комментарием к злободневной политике. Там, где Шекспир пишет о «плетях и глумленье века», Гамлет у Пастернака говорит:

А то кто снес бы униженья века[205],

Неправду угнетателя, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным…

Новые гонения на культуру после недолгого послевоенного оптимизма одновременно страшили Пастернака и побуждали уйти в работу над новым произведением. «Я вернулся к работе[206] над романом, когда увидел, что все наши розовые ожидания перемен конца войны, которые, как мы думали, придут в Россию, не осуществились. Сама война была подобна очистительной буре, сквозняку в душной комнате. Ее горести и тяготы были не так плохи, как нечеловеческая ложь — они потрясали до основания власть всего показного и не свойственного природе человека и общества, которое набрало такую власть над нами. Но мертвый груз прошлого оказался слишком тяжел. Роман для меня совершенно необходим как способ выражения моих чувств». Его отношение к государству, колебавшееся между уклончивостью и осторожным приятием, теперь стало упорно, хотя и негромко враждебным. Он писал кузине, что бодр, как всегда, несмотря на перемену обстановки в Москве. «Я не пишу протестов[207] и ничего не говорю, когда ко мне обращаются. Все бесполезно. Я никогда не пытаюсь оправдаться или объясниться». У него были и другие причины не обращать внимания на мертвящую руку властей.

Пастернак снова полюбил.

Глава 4. «Вам известно антисоветское содержание романа?»

Когда окончилась Вторая мировая война, брак Пастернака со второй женой, Зинаидой, давно уже превратился в пресную рутину. Зинаида вела хозяйство с суровой рачительностью, за что он ее ценил. «…Страстное трудолюбие моей жены[208], ее горячая ловкость во всем, в стирке, варке, уборке, воспитании детей создали домашний уют, сад, образ жизни и распорядок дня, необходимые для работы тишину и покой». Он говорил знакомой, что любит жену за ее «большие руки»[209]. Но в доме витала атмосфера глубокого сожаления — «разделенная семья[210], разъедаемая страданиями и постоянно глядящая поверх наших плеч на ту, другую семью, на первых». Когда в 1937 году оказалось, что Зинаида ждет ребенка, Пастернак написал родителям, что «ее теперешнее положение крайне неожиданно, и, если бы аборты не были запрещены, мы бы испугались своего недостаточно радостного отклика на это событие, и ей пришлось бы прекратить беременность». Позже Зинаида писала, что очень хотела «ребенка от Бори», но страх, что мужа могут в любую минуту арестовать — был разгар террора, а он отказывался подписывать петиции — затруднял вынашивание[211] беременности.

Зинаида почти не интересовалась творчеством Пастернака, признаваясь, что его стихов она не понимает. Ее любимым времяпрепровождением было сидеть за кухонным столом, курить не переставая и играть в карты или ма-джонг с подругами. Бескомпромиссная, она часто пребывала в дурном настроении. Ахматова называла Зинаиду «драконом на восьми лапах»[212]. Но она имела право быть несчастной. В 1937 году у Адриана, старшего из двух ее сыновей от первого мужа, Генриха Нейгауза, обнаружили костный туберкулез. Он долго и мучительно умирал. В 1942 году, в попытке остановить развитие болезни, ему ампутировали ногу выше колена, и прежде активный семнадцатилетний мальчик[213] был безутешен. Адриан умер в апреле 1945 года от туберкулезного менингита, заразившись от своего соседа в санатории. Мать все время была с ним. После смерти тело четыре дня держали в морге. Когда Зинаида снова увидела его, тело забальзамировали. Она прижала к себе голову Адриана и пришла в ужас: голова стала легкой, «легче спичечной коробки»[214]. У него извлекли мозг. Зинаиду постоянно преследовало чувство, что она не уберегла сына. В первые дни после смерти Адриана ей хотелось покончить с собой, и Пастернак не отходил от нее, выполнял домашние дела вместе с ней, чтобы отвлечь и утешить ее. Прах Адриана похоронили в переделкинском саду. Зинаида признавалась, что в те дни «забросила Борю» и начала быстро стариться. Близкие отношения казались ей «кощунственными»; она признавалась, что не всегда «могла выполнять обязанности жены»[215].

В октябре 1946 года, когда зима заявила о себе метелью, Пастернак вошел в похожую на пещеру приемную «Нового мира». Раньше там была бальная зала, где однажды танцевал Пушкин. Теперь помещение было выкрашено в темно-красный — парадный советский цвет. Направляясь по коридору в комнату, где сидели младшие редакторы, Пастернак встретил двух женщин, шедших на обед. Старшая, с которой он был знаком, протянула ему руку для поцелуя и сказала:

— Я, Борис Леонидович, сейчас познакомлю вас с одной из горячих ваших поклонниц[216].

Почитательницей оказалась Ольга Ивинская, блондинка в старой беличьей шубе; она служила редактором в «Новом мире». Она была моложе Пастернака на двадцать с лишним лет. Позже она послужила прототипом Лары в «Докторе Живаго». Хорошенькая, чувственная и раскрепощенная, несмотря на ханжеские нравы того времени, 34-летняя Ивинская немедленно почувствовала на себе его взгляд — «такой требовательный, такой оценивающий, такой мужской взгляд, что ошибиться было невозможно». Поклонившись и взяв Ивинскую за руку, Пастернак спросил, какие из его книг у нее есть. Только одна, призналась Ивинская. Пастернак обещал достать ей другие.

«Как это интересно, что у меня еще остались поклонницы», — добавил он.

На следующий день на письменном столе Ивинской лежало пять его книг.

Незадолго до того Ивинская побывала на вечере Пастернака в библиотеке Исторического музея, где он читал свои переводы. Тогда она в первый раз увидела его вблизи и описала его как «стройного, удивительно моложавого человека с глухим и низким голосом, с крепкой молодой шеей… Он разговаривал с залом, как с личным своим собеседником, и читал так, как читают себе или близкому другу». Когда Ивинская за полночь вернулась домой, то ответила сердитой матери, которой пришлось открывать ей дверь: «Я сейчас с Богом разговаривала, оставь меня!»

Пастернак, как обычно, самоуничижительно относился к своим чарам и называл «немногих женщин, у которых был со мной роман»[217] «великодушными мученицами, настолько я невыносим и неинтересен «как человек». Он обожал и идеализировал женщин, а себя называл навеки ошеломленным и одурманенным их красотой. Среди собратьев-писателей Пастернак считался сердцеедом[218]; женщин влекло к нему. Зинаида вспоминала, что после войны[219] Пастернака засыпали любовными письмами и досаждали навязчивыми визитами. Пастернак называл молодых поклонниц «балеринами». Одна из них написала, что может родить Христа только от Пастернака.

Ивинская к тому времени дважды побывала замужем, и, по ее собственному признанию, у нее было много преходящих романов. Ее первый муж повесился в 1940 году, в возрасте 32 лет, после того как узнал, что у нее роман с его соперником и врагом, который позже станет ее вторым мужем. «Бедная мама оплакивала его»[220], — вспоминала дочь Ольги Ирина, но горе продолжалось не очень долго; едва закончился сорокадневный траур, когда «на пороге показался парень в кожаной куртке». Второй муж Ивинской умер от болезни во время войны, успев написать на тещу клеветнический донос — скорее всего, для того, чтобы выселить ее из перенаселенной квартиры. Мать Ивинской три года провела в лагерях за то, что «порочила вождя».

В 1946 году Ивинская жила с матерью, отчимом, двумя детьми от двух мужей — восьмилетней Ириной и пятилетним Дмитрием — и множеством любимых кошек. 56-летний Пастернак предложил ей освобождение от тесноты; с ним она получила доступ в московские салоны. «Я мечтала о признании и хотела, чтобы мне завидовали», — говорила Ивинская. Она была соблазнительной и преданной, навязчивой и расчетливой. Пастернак оказался очень крупной добычей.

Ивинская с детства восхищалась стихами Пастернака; она называла себя поклонницей, встретившей своего кумира. «Маг, который впервые вошел в мою жизнь так давно, когда мне было 16, теперь явился ко мне лично, живой и настоящий». Позже дочь Ивинской назовет Пастернака «Классюшей», уменьшительно-ласкательно от «классик». Так мать с дочерью и будут между собой его называть.

Роман начался со старомодного ухаживания. Из-за того что и у Пастернака, и у Ивинской дома были родные, им негде было уединиться. Пастернак приходил в «Новый мир» в конце рабочего дня, и они с Ивинской бродили по улицам и долго разговаривали, а затем он провожал ее домой.

«Я влюблен», — признавался Пастернак знакомой. Та тревожилась — как любовь повлияет на его жизнь? «Что такое жизнь… если не любовь? А она такая очаровательная, она такая светлая, она такая золотая. Теперь в мою жизнь вошло это золотое солнце, это так хорошо, так хорошо. Не думал, что я еще узнаю такую радость». Он боялся старения и считал дни своего рождения днями траура[221], с презрением относясь к любой попытке их отпраздновать. Этот неожиданный роман стал эликсиром, остановившим время.

Ритуал прогулок и разговоров продолжался до апреля, когда семья Ивинской уехала из города на день. «И подобно тому, как у молодоженов бывает первая ночь, так у нас это был наш первый день… Он был воодушевлен и восторжен победой». В тот день Пастернак надписал на сборнике своих стихов: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя. 4 апр. 1947 г.».

Начало отношений, перемежавшееся несдержанными обещаниями покончить с романом из-за очевидных домашних осложнений, отражены в стихах «живаговского цикла»:

Не плачь, не морщь опухших губ,

Не собирай их в складки,

Разбередишь присохший струп

Весенней лихорадки.

Скоро по Москве поползли слухи о восхитительно скандальной связи, и приятельницы Пастернака — некоторые из них сами питали сильные чувства к поэту — совсем не были очарованы Ивинской. Некоторые так никогда и не будут ей доверять. Л. К. Чуковская, работавшая с Ивинской в «Новом мире», вспоминала, как однажды вечером видела их рядом. Густо накрашенная[222] Ивинская рядом с его лицом казалась ужасной. Литературовед Эмма Герштейн назвала ее «хорошенькой, но слегка увядшей блондинкой»[223]; она вспоминала, как во время одной читки Ивинская «торопливо пудрила нос, прячась за буфетом». Однако молодой Евгений Евтушенко, видевший ее на чтении романа, называл ее «красавицей»[224].

Зинаида узнала о романе[225] зимой 1948 года, когда нашла записку от Ивинской Пастернаку, убираясь в его кабинете. Сначала она сказала, что чувствует себя виноватой и что во всем виновата она. Кроме того, как она писала, «после войны начался повальный разврат. В нашем писательском обществе стали бросать старых жен и менять на молоденьких, а молоденькие шли на это за неимением женихов». Зинаида встретилась с Ивинской в Москве, сказала, что Борис Леонидович не будет с ней встречаться, да и она не допустит, чтобы ее семейная жизнь разрушилась. Она дала Ивинской письмо от Пастернака, в котором тот объявлял о конце романа. Дети Ивинской подслушали в разговорах, что «мама пыталась отравиться»[226], — вспоминала ее дочь.

Верность Зинаиде и их сыну, «раздвоенность» не давала Пастернаку покоя; он метался между семьей и страстью. Наверное, Пастернак предчувствовал, что не вынесет второго развода, третьего брака и нового хаоса в жизни. Влюбленные гуляли, ссорились и мирились «в чужих парадных». После этих ссор Ивинская возвращалась домой в ярости и то снимала со стены фотографию Пастернака, то вешала ее на место. «Бессамолюбная ты, мамча!» — говорила ее маленькая дочь. Мать Ивинской несколько раз звонила Пастернаку, упрекая его в том, что тот не женится на ее дочери. «Я люблю вашу дочь больше жизни, — ответил ей Пастернак, — но не ждите, что наша жизнь сразу переменится». В какое-то время казалось, что их отношения кончены. В письме к кузине в августе 1949 года Пастернак признавался, что у него «образовалась глубокая новая привязанность»[227], но, продолжал он, «поскольку мои отношения с [Зинаидой] подлинные, рано или поздно мне пришлось бы пожертвовать другой. Как ни странно, пока моя жизнь была наполнена мучениями, сомнениями, муками совести, даже ужасом, я с легкостью все выносил и даже получал удовольствие от того, что сейчас, когда я примирился с совестью и семьей, сводит меня до положения неприкрытого страха: мое одиночество, мое шаткое место в литературе, конечная беспредметность моих литературных усилий, странная двойственность моей жизни «здесь» и «там». Какое-то время ему казалось[228], что можно примирить Зинаиду, Ольгу и первую жену Евгению и счастливо жить на даче. Как заметил один знакомый, «он никогда не хотел никому причинять горя, но делал это».

К 1949 году Пастернак уже приобрел международную известность, хотя его вытесняли из московской литературной жизни. Сесил Морис Боура, возглавлявший кафедру поэзии в Оксфорде, в 1946 году в первый раз выдвинул Пастернака на Нобелевскую премию[229] по литературе. Выдвижение повторилось в 1947 и 1949 годах. Боура, кроме того, включил 17 стихотворений Пастернака во «Вторую книгу русских стихов», которую он составил и издал в Лондоне в 1948 году. В Нью-Йорке в 1949 году вышло американское издание «Избранных произведений» Пастернака. Один из ведущих западных ученых назвал Пастернака «величайшим русским поэтом»[230]. А в июле 1950 года Международная конференция преподавателей английского языка написала советскому послу в Великобритании, что собирается пригласить Пастернака в Оксфорд. В письме говорилось: «Нам кажется несомненным[231], что самый известный писатель… в Советском Союзе — это Борис Пастернак».

Кремлевское руководство, поглощенное идеологической борьбой с Западом, чрезвычайно ревниво относилось к образу советской культуры за границей и не жалело сил и средств на демонстрацию интеллектуальных достижений страны. Однако в те же годы началась зловещая кампания против «безродных космополитов», которая приобретала все более уродливые антисемитские черты. Ходили упорные слухи, что Пастернака арестовали; Ахматова однажды специально позвонила ему из Ленинграда, чтобы проверить, на свободе ли он. Старший следователь прокуратуры в 1949 году намекал на то, что Пастернака скоро арестуют. Когда об этом сообщили Сталину, тот процитировал «Цвет небесный, синий цвет» — стихотворение Бараташвили, переведенное Пастернаком на русский язык — и сказал: «Оставьте в покое этого небожителя»[232]. Ивинская такого покровительства не удостоилась; она была пешкой, которую можно было использовать для прямого удара по ее возлюбленному. Ту же безжалостную логику применили и к Ахматовой, чьих мужа и сына арестовали по отдельности во второй половине 1949 года, хотя ее саму не тронули. 9 октября 1949 года сотрудники МГБ ворвались в квартиру Ивинской. Более десяти агентов[233], непрерывно дымивших папиросами, проводили обыск. Они отбирали все — письма, документы, записки — связанное с Пастернаком. Ивинскую почти сразу же увезли в штаб-квартиру НКВД, на страшную Лубянку, где ее унизительно обыскали[234], отняли у нее кольцо, часы, лифчик и посадили в темную одиночную камеру. Ее продержали там три дня и лишь потом перевели в камеру, где сидело еще четырнадцать женщин. Переполненная камера была ярко освещена лампами; заключенным не давали спать; не могли они и вести счет времени перед ночными допросами. Ивинская вспоминала: «Людям начинало казаться, что время остановилось, все рухнуло; они уже не отдавали себе отчета, в чем невиновны, в чем признавались, кого губили вместе с собой. И подписывали любой бред».

Среди сокамерниц Ивинской была 26-летняя внучка Троцкого Александра (Сашенька), которая только что окончила геолого-разведочный институт. Ее обвинили в переписке запрещенных стихов. Еще долго после того, как Сашеньку вызвали из камеры «с вещами», Ивинская продолжала вспоминать ее отчаянный плач: ее высылали на дальний Север. Еще одна женщина, подружившаяся с Ивинской, оказалась врачом кремлевской больницы. Ее арестовали за то, что она присутствовала на одной вечеринке, где, после того как произнесли тост «за бессмертного Сталина», кто-то неосторожно заметил, что бессмертный очень болен.

Через две недели после ареста охранники вывели Ивинскую из камеры и провели по длинным коридорам Лубянки; из-за запертых дверей до нее доносились какие-то бессвязные восклицания. Наконец они остановились у двери, которая показалась ей дверцей шкафа. Когда она вошла в этот «шкаф», он начал вращаться. Дверь снова открылась, и она очутилась в большой комнате, где стояло не менее десяти человек в погонах и со знаками отличия. Однако ее провели между расступившихся и умолкших военных к другой двери. Она оказалась в огромном светлом кабинете. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сталинский министр госбезопасности, Виктор Абакумов, еще один верный подручный Сталина. Во время войны Абакумов возглавлял Смерш, сокращенно от «Смерть шпионам». Военная контрразведка, которая занимала блокирующие позиции непосредственно за линией фронта, убивала советских солдат, которые пытались отступить. Кроме того, смершевцы выслеживали дезертиров и жестоко допрашивали немецких военнопленных. Известно было, что, перед тем как пытать своих жертв, Абакумов, чтобы не испортить паркет, накрывал натертый пол[235] окровавленным ковром.

«Ну что, антисоветский человек Борис или нет, как по-вашему? — сурово спросил Абакумов и, не дожидаясь ее ответа, насмешливо продолжал: — Почему вы так озлоблены? Вы же за него боялись почему-то! Сознайтесь, нам все известно».

Тогда Ивинская еще не понимала, кто ее допрашивает, и ответила без всякой осторожности, какой требовала встреча с таким чудовищем, как Абакумов:

«За любимого человека всегда боятся… Относительно того, антисоветский ли человек Б. Л., — на вашей палитре слишком мало красок: только черная и белая. Трагически недостает полутонов».

На столе перед Абакумовым лежали книги и записи, конфискованные у Ивинской при обыске. В отчете об изъятии[236] фигурировали: стихи Пастернака, Ахматовой и Лидии Чуковской («моей дорогой О. В. Ивинской»); различные стихи (460 страниц); «порнографическая» поэма; различные письма (157 штук); фотографии Ивинской и некоторые ее стихи. Среди этих вещей был и красный томик стихов, подписанный Пастернаком после того, как они впервые занялись любовью в 1947 г.

«Вот что, советую вам подумать, что за роман Пастернак пускает по рукам сейчас, когда и так у нас столько злопыхателей и недоброжелателей. Вам известно антисоветское содержание романа?»

Ивинская возмутилась и принялась сбивчиво пересказывать сюжет написанной части романа, но ее перебили.

«У вас еще будет время подумать и ответить на эти вопросы. Но лично я советую вам усвоить, что мы все знаем и от того, насколько вы будете правдивы, зависит и ваша судьба, и судьба Пастернака. Надеюсь, когда мы еще раз встретимся, вы не будете ничего утаивать об антисоветском лице Пастернака. — Затем Абакумов посмотрел на охранника: — Уведите ее».

Последующие допросы Ивинской проводил следователь Анатолий Семенов; он, как и его начальник, не применял к Ивинской «физических методов воздействия». Следователь обвинил Ивинскую в том, что они с Пастернаком собирались бежать за границу. Он говорил, что Пастернак — английский шпион, что у него англофильские взгляды; он неоднократно повторял, что Пастернак садится за стол с Англией и Америкой, «а ест русское сало». Для следователей тот факт, что родственники Пастернака жили в Англии и в 1946 году он несколько раз встречался с британским дипломатом Исайей Берлином, было достаточным доказательством его неверности. Ивинскую вызывали на допросы каждую ночь; так потянулись ее лубянские будни.

«Как бы вы охарактеризовали политические взгляды Пастернака? Что вам известно о его вражеской деятельности, его проанглийских взглядах, его намерении изменить родине?»

«Он не принадлежит к категории людей с антисоветскими взглядами. Он не собирался изменять родине. Он всегда любил свою страну».

«Но в вашем доме мы конфисковали книгу произведений Пастернака на английском языке. Как она туда попала?»

«Эту книгу я получила от Пастернака, это правда. Это монография о его отце, художнике, которая была издана в Лондоне».

«Как Пастернак ее получил?»

«Симонов… привез ему ее из заграничной поездки».

«Что еще вам известно о связях Пастернака с Англией?»

«По-моему, однажды он получил посылку от сестер, которые там живут».

«Что вдохновило ваши отношения с Пастернаком? В конце концов, он намного старше вас».

«Любовь».

«Нет, вас объединили общие политические взгляды и изменнические намерения».

«У нас никогда не было таких намерений. Я любила и люблю его как мужчину».

Кроме того, Ивинскую обвинили в том, что она дурно отзывалась о Суркове, хотя в протоколе, из которого, несомненно, выброшены некоторые выражения и угрозы следователя, переврана фамилия поэта.

«По показаниям других свидетелей, вы систематически восхваляли произведения Пастернака и сравнивали их с произведениями писателей-патриотов, таких как Сурков и Симонов, в то время как художественные методы Пастернака в изображении советской действительности плохи».

«Это правда, что я высоко о нем отзывалась и считаю его примером для всех советских писателей. Его творчество — огромный вклад в советскую литературу, а его художественные методы не плохи, а просто субъективны».

«Вы предположили, что Суриков [так — ошибка в протоколе] не обладает литературным талантом и что его стихи печатают только потому, что он восхваляет партию».

«Да, я считаю, что его посредственные стихи подрывают идею. Но Симонова я всегда считала талантливым человеком».

Ивинской велели написать содержание «Доктора Живаго»; когда она начала писать, что главный герой романа — врач, трудно переживший эпоху между двух революций, следователь недовольно сказал:

«Вам надо просто написать, что вы действительно читали это произведение, что оно представляет собой клевету на советскую действительность».

На другом допросе речь зашла о «Магдалине»:

«К какой это эпохе относится? — спрашивал Семенов. — И почему вы ни разу не сказали Пастернаку, что вы советская женщина, а не Магдалина и что просто неудобно посвящать любимой женщине стихи с таким названием?»

В очередной раз следователь подверг сомнению саму природу их отношений:

«Ну что у вас общего? Не поверю я, что вы, русская женщина, могли любить по-настоящему этого старого еврея…»

Однажды, когда во время допроса послышался громкий стук в железные ворота Лубянки, Семенов с улыбкой заметил:

«Слышите? Вот это Пастернак ломится сюда! Ну ничего, скоро он сюда достучится…»

Узнав об аресте Ивинской, Пастернак позвонил общей знакомой. Они встретились на скамейке возле станции метро «Дворец Советов». Он расплакался и сказал: «Вот теперь все кончено[237], ее у меня отняли, и я ее никогда не увижу, это — как смерть, даже хуже».

Проведя в заключении несколько недель, Ивинская поняла, что беременна. После того как это стало известно, с ней стали обращаться немного мягче. Ей стали давать белый хлеб, пюре вместо каши и винегрет. Мучительные допросы продолжались, но почти без выгоды для Семенова — Ивинская по-прежнему отказывалась подписывать любые утверждения, чернящие Пастернака.

Возможно, она забеременела в конце лета, когда пара воссоединилась после долгого разрыва. Пастернак писал об этом воссоединении в стихотворении «Осень»:

Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья,

Когда ты падаешь в объятье

В халате с шелковою кистью.

(Ахматова ругала эти любовные стихи: «Про халат с кистями[238]… как она падает в объятья… про Ольгу. И как ложатся в роще… Терпеть не могу. В 60 лет не следует об этом писать».)

Наконец Ивинской велели подготовиться к встрече с Пастернаком. У нее все внутри похолодело, и вместе с тем ее охватила необычайная радость. Она не сомневалась, что увидит арестованного Бориса — наверное, униженного и измученного. Однако ей казалось, что будет большим счастьем, если она его обнимет, найдет в себе силы сказать какие-то нежные ободряющие слова.

Ивинскую усадили в темный «воронок» и повезли в другую, загородную тюрьму. Ее привели в подвал, где в полутемноте втолкнули в металлическую дверь, которая с лязгом захлопнулась за ней. Там почти ничего не было видно. Пахло как-то странно. Под ее ногами был известковый пол с лужами воды. Когда глаза Ивинской привыкли к полумраку, она увидела покрытые цинком столы, и на них — укрытые кусками серого брезента чьи-то неподвижные тела. «Специфически сладкий запах морга. Трупы… Один из них, значит, и есть мой любимый?»

Ивинскую какое-то время продержали взаперти в тюремном морге, но попытка запугать ее или довести до отчаяния не удалась. «И, как ни странно… вдруг прониклась полным спокойствием. Почему-то, как будто Бог мне внушил, я поняла, что все это — страшная инсценировка, что Бори здесь не может быть».

Дрожащую от холода и сырости после морга, ее повели назад к следователю.

«Простите, пожалуйста, мы перепутали, и вас отвели совсем не в то помещение, — сказал Семенов. — Это вина конвоиров. А сейчас приготовьтесь, вас ждут».

Ивинскую ждала очная ставка с человеком, которому велели, скорее всего после пыток, дать показания о ее измене. Человека, которого ввели в комнату, она знала как Сергея Никифорова; он был учителем английского языка у ее дочери Ирины. Никифорова арестовали незадолго до Ивинской. Пожилой, благообразный Никифоров неузнаваемо переменился: оброс щетиной, брюки расстегнуты, ботинки без шнурков.

«Вы подтверждаете вчерашние показания о том, что были свидетелем антисоветских разговоров между Пастернаком и Ивинской?» — спросил следователь.

«Да, подтверждаю, был свидетелем», — с готовностью ответил Никифоров.

Ивинская начала возражать, но ей велели молчать.

«А вот вы рассказывали, что Ивинская делилась с вами планами побега за границу вместе с Пастернаком и они подговаривали летчика, чтобы он их перевез на самолете, вы подтверждаете это?»

«Да, это было», — ответил Никифоров.

«Как вам не стыдно, Сергей Николаевич?» — не выдержала Ивинская.

«Но ведь вы же сами все это подтвердили, Ольга Всеволодовна», — ответил тот.

Тогда Ивинской стало ясно, что Никифорова убедили дать заведомо ложные показания, утверждая, что она все равно уже призналась. Через много лет Никифоров напишет Ивинской: «Я долго обдумывал[239], написать ли вам. В конечном раздумье — совесть честного человека… подсказала мне, что я должен оправдать то положение, в которое я когда-то поставил Вас, и поверьте — вынужденно, при тех обстоятельствах, которые тогда существовали. Я знаю, что эти обстоятельства в то время Вам также были известны и испытаны до некоторой степени и Вами. Но к нам, мужчинам, оне применялись, конечно, выразительнее и круче, нежели к женщинам. До моего свидания с Вами тогда я отклонил — хотя и подписанные мною — два документа. Но много ли таких, которые смело, но справедливо, идут на эшафот? К сожалению, я не принадлежу к таковым; потому что я не один. Я должен был думать и пожалеть свою жену».

После ужасной инсценировки в морге и опустошающей очной ставки с Никифоровым Ивинскую увезли назад на Лубянку в состоянии нервного потрясения. По ее словам, она вдруг испытала мучительную боль; ее доставили в тюремную больницу. Она была на пятом месяце. «Нашему с Борей ребенку[240] не суждено было появиться на свет Божий».

Ивинская пишет, что ее родные узнали о ее беременности от сокамерницы, которую освободили. Они, в свою очередь, рассказали об этом Пастернаку. Однако известие о выкидыше дошло до них не сразу. Весной 1950 года Пастернаку велели явиться в тюрьму, и он ждал, что ему отдадут ребенка. Знакомой он признался: он «сказал [Зине][241], что мы его должны пригреть и вырастить», пока Ольга не вернется. Затем он сообщил, что Зинаида устроила «ужасный скандал».

На Лубянке Пастернаку передали пачку его писем Ивинской и несколько книг с его надписями. Сначала он отказывался брать их и написал письмо Абакумову. Однако это ни к чему не привело. 5 июля 1950 года Ивинскую приговорили к пяти годам общих лагерей «за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже».

Глава 5. «До его окончания я — человек фантастически, маниакально несвободный»

В октябре 1952 года Пастернак перенес инфаркт. Его положили в Боткинскую больницу, где он провел первую ночь «с разнообразными смертными[242] на пороге смерти». Когда он то терял сознание, то приходил в себя, лежа на каталке в коридоре, потому что больница была переполнена, он, по его словам, шептал: «Боже, благодарю тебя[243] за то, что ты так густо наложил краску и сделал жизнь и смерть такими же, как твой язык, — величественными и музыкальными, за то, что создал меня творческой личностью, за то, что сделал творчество твоей школой и за то, что всю жизнь готовил меня к этой ночи».

Инфаркт у Пастернака был очень тяжелый. Хотя его лечили лучшие кардиологи Москвы, он провел неделю в реанимации и еще два с половиной месяца в общей палате. Перед тем как его положили в больницу, Пастернак постоянно мучился зубной болью[244]; у него часто появлялись нарывы на деснах. Как-то раз, вернувшись домой от стоматолога, который ему «делал зубы», он потерял сознание. После этого оказалось, что у него больное сердце. Кроме того, в больнице ему сделали операцию, заменив его неровные лошадиные зубы блестящими американскими протезами, которые Ахматова назвала «прекрасно сделанной челюстью»[245].

Врачи велели ему быть осторожным. Проблемы с сердцем начались у него два года назад, после ареста Ивинской и его похода на Лубянку. Как и многое другое, Пастернак перенес свое состояние на Юрия Живаго, которого наделил теми же сердечными проблемами: «Это болезнь новейшего времени[246]. Я думаю, ее причины нравственного порядка. От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия.

Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит тебе несчастие… Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно».

Ивинскую отправили на поезде в Мордовию; она спала на багажной полке над сидевшими в тесноте заключенными. До лагеря добирались со станции пешком. Потянулись долгие летние дни — зудение комаров, поля, которые надо было обрабатывать, лютые зимние холода в голых бараках. Писать заключенным разрешалось только ближайшим членам семьи, поэтому Пастернак, своим особенным «журавлиным» почерком, посылал Ивинской открытки от имени ее матери:

«31 мая 1951 г. Дорогая моя Олюша, прелесть моя[247]! Ты совершенно права, что недовольна нами. Наши письма к тебе должны были прямо из души изливаться потоками нежности и печали. Но не всегда можно себе позволить это естественнейшее движение. Во все это замешивается оглядка и забота. Б. на днях видел тебя во сне всю в длинном и белом. Он куда-то все попадал и оказывался в разных положениях, и ты каждый раз возникала рядом справа, легкая и обнадеживающая… Бог с тобой, родная моя. Все это как сон. Целую тебя без конца. Твоя мама».

После ареста Ивинской Пастернак продолжал поддерживать ее семью; он договаривался, чтобы издательства напрямую перечисляли его гонорары ее матери. «Без него мои дети просто не выжили бы»[248], — писала Ивинская.

Пастернак разрывался между «заказными» переводами и «Доктором Живаго». «Я зарываюсь в работу»[249], — писал он двоюродной сестре. Он не питал особых надежд по поводу того, что роман опубликуют. «Когда его напечатают[250], через десять месяцев или через пятьдесят лет, мне неведомо и не играет никакой роли».

Друзья продолжали поощрять его. Лидия Чуковская писала ему[251] в августе 1952 года, прочитав третью часть романа: «Вот уже целый день я не ем, не сплю, не существую, я читаю роман. С начала до конца, и снова с конца, и частями… Я читаю ваш роман, как письмо, адресованное мне. Я как будто ношу его все время с собой в сумке, чтобы можно было в любой миг достать его, убедить себя, что он там, и перечитать любимые места».

Пастернак продолжал читать «Доктора Живаго» немногочисленным знакомым, но теперь его жизнь в основном была летом ограничена Переделкином, зимой — квартирой в Москве, а круг общения свелся к доверенным друзьям и молодым писателям. На даче он читал в своем кабинете на втором этаже; к нему приходили до двадцати человек гостей. Собирались по воскресеньям на несколько часов. Их «посиделки» служили своего рода альтернативой собраниям Союза писателей. Часто к нему приходили Борис Ливанов[252], актер МХАТа, и молодой поэт Андрей Вознесенский, который сутулился на стуле. Бывал пианист Святослав Рихтер, который сидел, задумчиво полузакрыв глаза, и его спутница жизни сопрано Нина Дорлиак. Иногда по выходным приезжал Юрий Кротков[253]. Драматург Кротков жил в переделкинском Доме творчества. Он часто вращался в кругах московских дипломатов и журналистов. Картежник, он втерся в доверие к Зинаиде и часто приходил к ней играть. Кроме того, он был доносчиком, принимавшим участие в нескольких провокациях. В частности, он помогал «подставить» французского посла, познакомив его с одной актрисой…

Когда чтение заканчивалось, все сносили стулья и табуреты вниз и садились за стол, который накрывала Зинаида: часто вино, водка и квас с икрой, маринованной селедкой, солеными огурцами и часто жарким из дичи[254]. Пастернак сидел во главе стола, Ливанов на другом конце; они обменивались остроумными репликами. Оба играли на публику.

«У меня вопрос к Славе! — говорил Пастернак, глядя на Рихтера. — Слава! Скажи, искусство существует?»

«Выпьем за поэзию!» — кричал Ливанов.

Многие по-прежнему отзывались о романе двойственно, но Пастернак оставался непоколебим. «Из тех, кто читал[255] мой роман, большинство недовольно. Говорят, что это неудача, что от меня ждали большего, что он бесцветный, что недостоин меня, но я, все это признавая, только широко улыбаюсь, как будто эти оскорбления и приговоры — похвалы».

Антисемитский характер кампании против «космополитов» в 1952 и 1953 годах стал истерическим и зверским.

В августе 1952 года расстреляли всех ведущих еврейских писателей Советского Союза. До этого на закрытом процессе их обвинили в измене. В январе 1953 года в «Правде» появились первые сведения о «заговоре врачей»; врачей-евреев обвиняли в том, что они убили многих выдающихся деятелей, в том числе Жданова. Преследователь Ахматовой и Зощенко умер в августе 1948 года от сердечного приступа, вызванного затяжным запоем. Но его смерть назвали частью американо-сионистского заговора. Среди тех, кого арестовали и жестоко пытали, был доктор Мирон Вовси, в 1941–1950 годах главный терапевт Советской армии и один из тех кардиологов, которые совсем недавно спасали Пастернака. Вовси признался[256] в том, что был организатором террористической группы кремлевских врачей. Известные деятели культуры — евреи, в том числе журналист Василий Гроссман и скрипач Давид Ойстрах, вынуждены были подписать письмо к Сталину с просьбой переселить всех евреев на Дальний Восток, чтобы защитить их от «гнева народа».

Возможно, инфаркт спас Пастернака от опасности, ведь он наверняка отказался бы подписывать это письмо. После больницы он поехал в санаторий в Болшево, где продолжал писать. «Я теперь счастлив и свободен[257], в добром здравии и бодрости духа; я с легким сердцем приступаю к работе над «Живаго», который, хотя бесполезен кому бы то ни было, является неотъемлемой частью меня». Пастернак был в Болшеве 5 марта 1953 года, когда объявили о смерти Сталина. Зинаида, которая когда-то говорила, что ее мальчики больше всего любят товарища Сталина[258], а потом свою маму, отозвалась на смерть вождя, как многие советские люди: она оплакивала его смерть. Она предложила Пастернаку написать стихотворение, посвященное памяти вождя. Он отказался, напомнив ей, что «умер очень жестокий человек, погубивший всю интеллигенцию»[259].

Вскоре после смерти Сталина, 27 марта, новое руководство объявило широкую амнистию для заключенных, под которую попали в том числе женщины с детьми и приговоренные к пяти годам и меньше. Ивинская, похудевшая и загоревшая дочерна после полевых работ, вернулась в Москву. Сначала Пастернак испытывал сомнения, стоит ли возобновлять отношения с ней. Зинаида Николаевна выхаживала его после инфаркта и спасла его; ему казалось, что он обязан ей жизнью. Однако он не мог сам сказать Ивинской, что между ними все кончено, и двигался ощупью, как дитя. Узнав о скором приезде Ивинской, он вызвал на встречу ее 15-летнюю дочь. Он попросил девочку передать матери, что, хотя он по-прежнему любит Ольгу, отношения между ними не могут продолжаться. Считая нелепой роль посланца, Ирина ничего не сказала матери. Для Ивинской, которой передали тот разговор лишь много лет спустя, открылись «вся непосредственность[260], наивная прелесть и вместе с тем несомненная жестокость его слов». Ее возлюбленный умел быть неловким и жестоким.

В 1953 году дачу в Переделкине утеплили и «превратили в дворец»[261]: провели газ, водопровод, устроили ванну и добавили еще три комнаты. Пастернак говорил, что стыдится величия своего огромного кабинета с паркетным полом. На стенах, выкрашенных в розовый цвет, висели рисунки его отца, в том числе несколько оригиналов иллюстраций к «Воскресению» Толстого. По предписанию врачей Пастернак начал жить на даче круглогодично. Здоровье требовало, чтобы он находился в спокойной обстановке. Несколько месяцев после возвращения Ивинской в Москву Пастернак не встречался с ней. Но в 1954 году их роман вспыхнул с новой силой. Летом Ивинская часто наведывалась в Переделкино, особенно когда Зинаида и Леонид уехали в отпуск в Ялту. Ивинская снова забеременела, но в августе, после тяжелой поездки в грузовике, ей стало плохо. Ребенок родился мертвым в карете скорой помощи по пути в больницу. В следующем, 1955 году Ивинская сняла часть дачи на Измалковском пруду, куда можно было попасть, перейдя по деревянному мосту из Переделкина. На застекленной веранде она поставила большую кровать[262] и завесила стекла красными с синим ситцевыми занавесками, чтобы создать подобие уединения. Когда закончилось лето, Ивинская сняла отдельную комнату в соседнем доме, чтобы круглый год быть рядом с Пастернаком. Он регулярно переходил от жены, или, как он говорил, «большой дачи», к своей возлюбленной. Традиционно он обедал[263] и отдыхал у Ивинской, а к ужину возвращался домой. По утрам он писал.

Ивинская начала выступать в роли агента Пастернака; она устраивала его московские дела, поэтому ему редко приходилось выбираться в город. Эта роль порождала у знакомых вопросы. Многие сомневались в том, что Ивинской можно доверять. В 1949 году Лидия Чуковская разорвала дружбу с Ольгой из-за «ее распутства, безответственности[264], неспособности выполнять какую бы то ни было работу, жадности, которая порождает ложь». После освобождения Ивинской из лагеря Чуковская давала ей деньги, чтобы та покупала еду, одежду и книги и пересылала их общей знакомой Надежде Адольф-Надеждиной, которая еще оставалась в лагере. По словам Чуковской, Ивинская настаивала на том, что будет сама пересылать посылки — их принимали в подмосковном почтовом отделении, куда Лидии, из-за больного сердца, было тяжело ездить. Ни одна посылка так и не дошла до Надеждиной, и Чуковская обвинила Ивинскую в том, что та украла деньги и вещи, которые должны были поддержать их подругу.

Чуковская рассказала о предательстве Ивинской Ахматовой и другим, но Пастернака оставила в неведении, потому что не хотела его огорчать. «Подобное даже у блатных не в обычае»[265], — сказала Ахматова. Впрочем, сама Надеждина, узнав, в чем обвиняют Ивинскую, вступилась за нее. По мнению Надеждиной, не было никаких доказательств того, что Ивинская присваивала деньги и вещи, которые должна была передать; есть другие правдоподобные объяснения, почему посылки до нее не доходили.

Позже Ивинская писала: «Мне больно думать, что даже Лидия Чуковская приняла клевету за чистую монету». Однако по совету Пастернака она предпочитала игнорировать «грязные инсинуации».

«Те, кто тебя знают, никогда не поверят, что ты способна на воровство, на убийство и тому подобное, — писала она. — Если ходит какая-то клевета, ничего не говори… И я просто сохраняла спокойствие». Тем не менее обвинение повлияло на отношение к Ивинской некоторых ближайших друзей Пастернака. А некоторые даже поверили, что Ивинская, которую и так считали хищницей и манипуляторшей, способна на любое предательство, в том числе на предательство самого Пастернака.

Существуют доказательства того, что она не всегда хранила ему верность. Варлам Шаламов, писатель, прошедший лагеря, и один из наиболее пылких поклонников Пастернака, в 1956 году написал Ивинской несколько страстных писем; судя по всему, он верил в то, что для них возможно совместное будущее. Шаламову, проведшему в лагерях 16 лет и освобожденному в 1953 году, запрещено было жить в Москве. Очевидно, он не знал об отношениях Ивинской с Пастернаком. Позже он называл тот эпизод своей жизни «болезненной нравственной травмой»[266].

«Для госпожи Ивинской Пастернак был предметом самой циничной торговли, продажи, что, разумеется, Пастернаку было известно, — писал Шаламов Н. Я. Мандельштам. — Я не виню Ивинскую. Пастернак был ее ставкой[267], и она ставку использовала, как могла. В самых низких своих интересах».

Смерть Сталина привела к некоторому ослаблению идеологической смирительной рубашки, душившей художников, и породила надежды на некоторую свободу творчества. В 1955 году главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский написал стихотворение «Немного надобно труда…», касавшееся печального состояния творчества[268]:

Стихи как будто и стихи,

Да правды ни словечка…

Но совесть, та исподтишка

Тебе подскажет вскоре:

Не хуже — честь невелика,

Не лучше — вот что горе.

В октябрьском номере «Знамени» напечатали статью Ильи Эренбурга «О работе писателя», в которой он объявлял, что «писатель — не машина[269], механически записывающая события». Он пишет, «чтобы сказать людям о своих личных чувствах, потому что он «заболел» своей книгой». Появились призывы к «искренности в литературе». Переговариваясь через забор с Чуковским, Пастернак объявил: «Начинается новая эпоха[270]: меня хотят печатать!» В начале 1954 года «Гамлета» в переводе Пастернака поставили в Театре Пушкина в Ленинграде. В апреле в «Знамени» вышло десять стихотворений, которые должны были появиться в конце «Доктора Живаго» — первое после войны издание стихов Пастернака. И хотя «религиозных» стихов в журнале, конечно, не напечатали, Пастернаку позволили написать вступление, в котором он описывал «Доктора Живаго»: «Предчувствуется, что роман[271] будет закончен к лету. Он охватывает период с 1903 по 1929 г., с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой, Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслитель, искатель истины с творческим и художественным складом ума, умирает в 1929 г. После его смерти остаются его блокноты и, среди других бумаг, написанных в юности, стихи в законченном виде, часть которых представлена здесь и которые, собранные вместе, образуют последнюю, заключительную главу романа».

Пастернак испытывал душевный подъем: «Слова «Доктор Живаго» появились на современной странице — как страшное пятно!» Он писал двоюродной сестре, что ему «надо и хочется кончить роман, а до его окончания я — человек фантастически, маниакально несвободный»[272]. Ревнителей идеологической стойкости перемены потрясли, однако отступать они не собирались. Когда начала появляться новая, тревожащая проза и поэзия, Сурков со страниц «Правды» предупреждал о вреде подобных экспериментов и учил писателей их долгу. «Партия всегда напоминала[273] советским писателям, что сила литературы лежит в близости к жизни народа, от которой она не может быть отделена… Мы боролись против подчинения литературы чуждым влияниям или влияниям, которые больше не наши — против буржуазного национализма, против великодержавного шовинизма, против антипатриотической деятельности космополитов». Через месяц еще один критик-консерватор назвал стихотворение Пастернака «Свадьба» примером этой всепроникающей и ложной искренности. Другие продолжали вести себя так, как будто Пастернака можно не брать в расчет. Борис Полевой, глава иностранного отдела Союза писателей СССР, во время поездки в Нью-Йорк сказал, что он никогда не слышал ни о каком романе Пастернака. А сопровождавший его журналист добавил, что Пастернак не может закончить роман, потому что «разбогател и обленился»[274] на переводах.

Почти всю зиму 1954 года Пастернак провел в Переделкине; он интенсивно работал над последними главами романа. Окна его кабинета выходили в сад. За широким лугом стояла маленькая церковь, куда поэт иногда заходил. В комнате, где он писал, стояли раскладушка, платяной шкаф, письменный стол и бюро, за которым можно было писать стоя, и узкая, потемневшая полка, на которой среди небольшого собрания книг стояли большой русско-английский словарь и Библия на русском языке. «…Я не храню фамильных драгоценностей[275], архивов, каких-либо коллекций, в том числе книг и мебели. Я не храню письма и черновики рукописей. Ничто не навалено в моей комнате. Моя жизнь напоминает студенческую». Он любил распорядок. Рано вставал, умывался на улице у колонки, даже зимой, в холода, когда от его лица и груди шел пар. Когда он был моложе, он регулярно купался в реке; он окунался с головой даже весной, едва сходил лед. Каждый день он ходил на долгую, быструю прогулку и всегда брал конфеты, которыми оделял всех встречных детей. Пастернак писал в кабинете на втором этаже, и Зинаида Николаевна охраняла его покой, отказывая посетителям, которые могли его потревожить. Особенно бдительной она была в ту зиму, после того как узнала, что ее муж возобновил отношения с Ивинской. Ахматова, видевшая тогда Пастернака, говорила, что он «полуболен, полуарестован»[276], и заметила, что «Зина очень груба с ним». Один гость вспоминал ее губы, «поджатые, как лук[277] обиженного Купидона». Самого Пастернака иногда раздражало то, что приходилось отвлекаться, — он спешил закончить «Живаго». Он нехотя переводил речь немецкого поэта Бертольта Брехта, который приехал в Москву для получения Сталинской премии, но, когда Союз писателей предложил ему перевести некоторые стихи Брехта, он откровенно возмутился: «Брехт наверняка понимает[278], что занятия переводами — позор. Я занят важной работой, время для которой еще не пришло, — в отличие от старого мусора Брехта». Он отказался ехать в Москву и принимать немецкого гостя.

Летом 1955 года Пастернак продолжал редактировать рукопись; роман близился к завершению. Прочитав свежеотпечатанный вариант, он сказал, что несколько «тяжелых и сложных абзацев[279] придется упростить и осветить». Даже в относительно мирной обстановке «оттепели» он не испытывал особенных иллюзий по поводу возможной публикации романа. Как-то осенью, прогуливаясь по мостику через Измалковский пруд с Ивинской, он сказал: «Ты мне верь, ни за что они роман этот не напечатают[280]. Не верю я, чтобы они его напечатали! Я пришел к убеждению, что надо давать его читать на все стороны, вот кто ни попросит — всем надо давать, пускай читают».

Последний раз он вычитал рукопись в ноябре, а 10 декабря 1955 года сказал, что роман окончен: «Вы не можете себе представить[281], чего я достиг! Я нашел и дал имена всему волшебству, которое было причиной страдания, трудностей, изумления и споров на протяжении нескольких десятилетий. Все названо простыми, прозрачными и печальными словами. А еще я снова обновил и переопределил самые дорогие и самые важные вещи: землю и небо, великую страсть, творческий дух, жизнь и смерть».

Глава 6. «Не издавать такой роман — совершить преступление против культуры»

Издатель Джанджакомо Фельтринелли был нетипичным коммунистом. Его предки-предприниматели[282] за несколько поколений, начиная с середины XIX века, сколотили крупное состояние. Эти бизнесмены, имевшие многонациональные интересы во многих отраслях, сделали фамилию Фельтринелли, подобно Аньелли, Мотта и Пирелли, созвучной промышленному развитию Северной Италии. Фельтринелли родился 19 июня 1926 года. С детства его окружали воспитатели и гувернантки, которые переезжали с семьей, в зависимости от времени года, в разные виллы и отели — на озере Комо, на озере Гарда, в отель «Бор о Лак» в Цюрихе или «Эксцельсиор» на венецианском Лидо. Родители Фельтринелли, подобно другим итальянским семьям крупных промышленников, сосуществовали — иногда через силу, иногда на вполне взаимовыгодных условиях — с фашистским правительством Муссолини, пришедшим к власти в 1922 году. Отец Фельтринелли, Карло, умер в 1935 году от инфаркта; власти предлагали ему перевести из-за границы часть активов. Ему было пятьдесят четыре года. Воспитанием Джанджакомо и его сестры Антонеллы занялась к их мать, Джаннализа. Она растила детей по своему разумению, когда у нее находилось на них время. Она «наказывала, а потом раскаивалась. Унижала, а потом осыпала поцелуями и объятиями». Мать записала Джанджакомо в молодежную фашистскую организацию «Итальянская дикторская молодежь». Кроме того, после чека на крупную сумму Муссолини пожаловал мальчику титул маркиза Гарньяно.

Позже Фельтринелли называл себя подростком, сотканным из противоречий; он радовался успехам фашистских армий, но был настроен против немцев, слушал «радио Лондона», как некоторый называли Всемирную службу Би-би-си во время войны. Дома на него почти не обращали внимания; он дружил с рабочими и крестьянами, которые трудились во владениях его матери. Новые друзья открыли для него прежде невидимый мир тяжкого труда и несправедливости. Авианалеты союзников и вторжение немцев в Италию для поддержки Муссолини также способствовали радикализации молодого человека, которому хотелось примкнуть к какому-нибудь лагерю.

Фельтринелли был большим энтузиастом как в политике, так и в литературе. Он нелегко приходил к верности определенным идеям, но, когда сталкивались различные точки зрения и системы ценностей, как в истории с «Доктором Живаго», он слушал свою совесть, а не указания партии. Один друг говорил, что его страсть легко возбуждалась и он был предан своим принципам, «но был так же готов бросить дело, без всяких церемоний, если ему казалось, что оно устарело или не соответствует его мышлению». В 1944 году, после освобождения Рима, Фельтринелли, которому исполнилось всего восемнадцать лет, прочел «Коммунистический манифест» и ленинский труд «Государство и революция». В ноябре того года он записался в боевое подразделение Леньяно, которое участвовало в боях вместе с американской 5-й армией; он стал свидетелем боевых действий в районе Болоньи.

В марте 1945 года Фельтринелли вступил в коммунистическую партию. Его мать, роялистка, пришла в ужас. Когда в Италии в июне 1946 года проводили референдум о том, сохранить ли монархию или принять республиканскую форму правления, Джаннализа Фельтринелли разъезжала по улицам в своем «роллс-ройсе» и разбрасывала из окошка листовки в поддержку Савойской династии. Узнав, что в доме матери проходят собрания монархистов, Фельтринелли бежал из Рима[283]. Он стал сотрудничать с газетой коммунистов «Унита». Вот что он написал: «На основе информации, полученной из достоверных источников, мы можем предоставить новости о важной встрече, проведенной в доме семьи крупных промышленных акул — Фельтринелли».

За период, прошедший между падением режима Муссолини (который ненадолго конфисковал виллу Фельтринелли на озере Гарда, когда был окружен охраной из отборных войск нацистов) и первыми послевоенными выборами Итальянская коммунистическая партия из небольшой подпольной организации, насчитывавшей менее 10 тысяч активистов, превратилась в массовое движение[284], насчитывавшее 1,7 миллиона членов. Многие члены партии принимали участие в движении Сопротивления; две трети всех партизанских отрядов в Италии можно было назвать прокоммунистическими. После войны ИКП, под руководством прагматичного Пальмиро Тольятти, отстаивала «прогрессивную демократию» и оказалась скорее антифашистской, чем антикапиталистической. Коммунисты приветствовали новые веяния в изобразительном искусстве, литературе и общественных науках. Они вступали в союз или управляли некоторыми самыми прогрессивными силами в стране, от феминистского движения[285] «Объединенные женщины Италии» до «Движения за возрождение юга» и «Союза за народный спорт». Компартия казалась привлекательной. В нее устремились интеллектуалы и идеалисты, пережившие долгие годы фашизма, и молодые люди вроде Фельтринелли. Им казалось, что они нашли ту силу, которая поддерживает их стремление изменить общество. Партия стала естественным пристанищем для тех, кого писатель Итало Кальвино называл «маленьким большим миром»[286] антифашистов. После войны к ним прибавились те, кто верил в новую Италию. Фельтринелли был дисциплинированным и серьезным молодым неофитом. «Я учился управлять[287], по крайней мере частично, своими порывистостью и запальчивостью; в спорах, в ходе убеждений и разъяснений я учился тому, что должен был делать среди товарищей».

В двадцать один год Фельтринелли получил наследство, в том числе крупные пакеты акций в строительных и других промышленных компаниях и банках; он превратился в спонсора ИКП. Как вспоминал один его соратник, «у нас были мечты[288]… Джанджакомо мог воплотить их в жизнь, и казалось чудом, что он на нашей стороне». На вилле на озере Гарда он устроил летний лагерь для молодых партийцев. Фельтринелли разъезжал повсюду в своем дымчато-синем «бьюике» с открытым верхом и расклеивал партийные плакаты. Дома Фельтринелли и его молодая жена, которую свекровь прозвала «московской Пассионарней»[289], повесили на стену, среди картин старых мастеров, портрет Сталина[290].

В конце 1940-х годов Фельтринелли решил заняться книгоизданием. Вместе с Джузеппе Дель Бо, ученым-марксистом и писателем, он начал собирать библиотеку, посвященную истории рабочего класса и общественных движений. Итальянская полиция называла библиотеку «маленьким университетом марксизма»[291]. Благодаря богатству Фельтринелли и упорному поиску редких книг и материалов по всей Европе библиотека скоро превратилась в настоящую сокровищницу, где собраны были десятки тысяч экземпляров радикальной литературы — первое издание «Коммунистического манифеста», оригиналы переписки Маркса и Энгельса, первое издание «Общественного договора» Жан-Жака Руссо, письма Виктора Гюго Гарибальди и редкий экземпляр «Утопии» Томаса Мора. Коллекция привлекла к Фельтринелли внимание Советского Союза. В 1953 году его даже пригласили в Москву для обсуждения совместной работы библиотеки Джанджакомо Фельтринелли в Милане и Института марксизма-ленинизма. Сотрудничество не получилось; та поездка Фельтринелли в Москву стала единственной.

Помимо библиотеки, Фельтринелли занимался и своими предприятиями; он оказался способным, напористым капиталистом. Партия пользовалась его финансовой проницательностью не меньше, чем его наличными. В 1950 году Фельтринелли купил небольшое издательство, связанное с ИКП. Он спас его от банкротства, введя прогрессивную систему управления и ужесточив финансовый контроль. Позже, в 1955 году, издательство превратилось в концерн «Фельтринелли Эдиторе».

29-летний миллионер стал независимым миланским издателем. Изменилась и его внешность: он отпустил густые усы и носил темные очки в роговой оправе. Его лицу свойственно было какое-то кошачье лукавство. Его даже прозвали «ягуаром»[292]. Первые две книги издательства Фельтринелли вышли в свет в июне 1955 года — «Автобиография Джавахарлала Неру» и «Проклятие свастики» лорда Расселла Ливерпульского. Фельтринелли хотел печатать новые, прогрессивные, противоречивые книги, которые влияли бы на умы. Он стремился к интеллектуальному брожению и новым открытиям.

25 февраля 1956 года на закрытом заседании XX съезда КПСС Хрущев сделал ошеломляющий доклад «О культе личности и его последствиях». Он говорил, что бывший вождь, едва ли не причисленный к лику святых, виновен в захвате власти и что во время правления Сталина «массовые аресты и высылки[293] многих тысяч людей, расстрелы без суда и нормального следствия создали обстановку, лишенную чувства безопасности и полную страха и даже ужаса». Хрущев говорил о пытках, которые применялись даже к бывшим членам политбюро. Он говорил, что Ленин хотел уволить Сталина с поста генсека. Упомянул о том, что после нападения гитлеровской Германии Сталин пришел в замешательство и растерялся. Делегаты съезда[294] слушали его в ошеломленном молчании.

Агенты ЦРУ раздобыли копию так называемого «секретного доклада» и передали ее «Нью-Йорк таймс». Несмотря на потрясение, которое испытали коммунисты во всем мире, среди них чувствовалось также желание обновления. Казалось, сменилась эпоха. Чувство перемен оказалось краткосрочным; оно умрет вместе с советским вторжением в Венгрию. Но Фельтринелли получил «Доктора Живаго» именно в тот краткий период просветления. Сотрудничество с советскими писателями и издательствами казалось особенно благоприятным после того, как в Кремле подул ветер перемен. Фельтринелли еще не понимал, что приобретение им романа разъярит советское руководство.

В мае 1956 года, через неделю после того как Д'Анджело побывал на даче у Пастернака, он полетел в Берлин. По пути из Москвы его не обыскивали, возможно, потому, что считали представителем «братской компартии». Кроме того, Д'Анджело не подозревал, что совершает нечто предосудительное, вывозя роман. Он приземлился в Берлине, еще не поделенном стеной, и из аэропорта Шёнефельд на Востоке поехал в отель, расположенный рядом с парадной улицей Западного Берлина, Курфюрстендамм. После того как Д'Анджело позвонил в Милан[295], Фельтринелли решил лично лететь в Берлин за рукописью. На следующий день ее переложили из одного чемодана в другой в небольшом отеле на Иоахимшталерштрассе. «Доктор Живаго» нашел своего издателя.

Фельтринелли не читал по-русски, поэтому, вернувшись из Берлина с рукописью, он послал ее на рецензию Пьетро Цветеремичу, итальянскому слависту. Суждение Цветеремича оказалось кратким: «Не издавать такой роман[296] — совершить преступление против культуры».

Казалось, отдав рукопись Д'Анджело, Пастернак был вполне доволен собой. Однако он прекрасно понимал, что близкие, возможно, считают его безрассудным. Когда он в майское воскресенье сообщил обо всем пасынку и невестке, то просил ничего не говорить Зинаиде Николаевне. Однако вскоре за ужином с друзьями Пастернак все же сам заговорил о рукописи.

«Что еще за ерунда?»[297] — нахмурилась Зинаида. Все сидевшие за столом замолчали.

В тот день, когда к Пастернаку приезжал Д'Анджело, Ивинская была в Москве и вернулась в Переделкино лишь поздно вечером. Пастернак встретил ее на дороге у своей дачи и сказал, что его навестили два очаровательных молодых человека, итальянский коммунист и представитель советского посольства в Риме. Спутник Д'Анджело не был дипломатом; Пастернак просто хотел смягчить тот факт, что он передал рукопись совершенно незнакомым людям, один из которых к тому же был иностранцем. Ивинская пришла в ярость; она понимала, что никакая оттепель не защитит писателя, который бросил вызов системе, якшаясь с представителями Запада.

Ивинская ездила в Москву на переговоры в Гослитиздат. Речь шла об издании однотомника стихов Пастернака. Издание осуществлялось под руководством сочувствующего молодого редактора Николая Банникова.

«Ведь это может сорвать работу над однотомником!»[298] — воскликнула Ивинская, узнав новость. Кроме того, она боялась за свою безопасность. «Ты вспомни — я уже сидела, и уже тогда, на Лубянке, меня без конца допрашивали о содержании романа… я просто удивляюсь, как ты мог это сделать!»

Пастернак немного засмущался, но извиняться не собирался.

«Да что ты, Лелюшка, раздуваешь, все это чепуха… Ну почитают; я сказал, что я не против, если он им понравится — пожалуйста — пусть используют его как хотят!»

Чтобы успокоить возлюбленную, Пастернак согласился с тем, чтобы Ивинская попробовала вернуть роман, раз она так расстроена. По крайней мере, она могла разузнать, как реагируют на его поступок официальные лица.

Ивинская круто развернулась и помчалась в Москву, к Банникову. Редактор был знаком с романом. Рукопись уже несколько месяцев пылилась в Гослитиздате, и Пастернак ссылался на нее во вступительной заметке к своим стихам: «…Совсем недавно я закончил[299] главный и самый важный свой труд, единственный, которого я не стыжусь и за который смело отвечаю, — роман в прозе со стихотворными добавлениями «Доктор Живаго». Разбросанные по всем годам моей жизни и собранные в этой книге стихотворения являются подготовительными ступенями к роману».

Издательство многозначительно молчало о судьбе рукописи Пастернака — почти наверняка из-за того, что старшие редакторы считали роман спорным. Банников испугался, узнав от Ивинской, что произошло. Уже после ее ухода он написал записку, которую принесли к ней домой в Потаповский переулок: «Как можно настолько не любить свою страну[300]; можно ссориться с ней, но во всяком случае то, что он сделал, — это предательство, как он не понимает, к чему он подводит себя и нас».

Фельтринелли приступил к закреплению своих прав. В середине июня он написал Пастернаку, поблагодарил его за возможность напечатать «Доктора Живаго». Он назвал роман трудом огромной литературной важности. Затем он перешел к делу; он обсуждал авторский гонорар и права на издание в других странах. Письмо Фельтринелли доставил с оказией доверенный курьер; к нему прилагались два экземпляра договора. Если бы Пастернак в самом деле хотел вернуть роман, момент был самым подходящим. Но он не передумал. Через пару недель после встречи с Д'Анджело Пастернака навестил итальянский литературовед Этторе Ло Гатто и предупредил: как только роман выйдет в свет, его автора ждут «всевозможные беды». Пастернак решил подписать договор с Фельтринелли. В конце июня Пастернак пишет издателю: хотя деньги его не совсем не интересуют, он понимает, что в силу географических и политических причин получить гонорар он не сможет. Писатель напоминал Фельтринелли о большом риске, какому он подвергнется, если первое издание выйдет на Западе, но не запретил ему издавать роман: «Если его издание здесь[301], обещанное несколькими нашими журналами, будет отложено, а у вас выйдет первым, я окажусь в трагически тяжелом положении. Но это не ваша забота. С Богом, приступайте к переводу и печати, и удачи! Мысли рождаются не для того, чтобы их прятали или душили при рождении, но для того, чтобы их передавали другим».

Кремлевское руководство быстро узнало о контактах Пастернака с Фельтринелли. 24 августа 1956 года первый председатель КГБ Иван Серов, приводивший в исполнение волю Кремля, в том числе в странах Восточной Европы, написал записку в отдел культуры в политбюро. В длинной записке Серов сообщил[302] руководству о переправке рукописи Фельтринелли и о том, что Пастернак предоставил издательству Фельтринелли право издания романа и право передачи его для переиздания во Франции и в Англии. Отметив, что разрешение на издание «Доктора Живаго» в Советском Союзе не было получено, Серов процитировал отрывок из перехваченного КГБ письма Пастернака французскому журналисту Даниилу Резникову в Париж: «Я прекрасно понимаю, что [роман] сейчас нельзя издавать и что так будет еще некоторое время, возможно вечно», — писал Пастернак. Упомянув о вероятности выхода романа за рубежом, он продолжал: «Теперь они разрывают меня пополам: у меня дурное предчувствие, и вы будете издалека печально наблюдать за этим событием». Однако Пастернак как будто сам лез в петлю. Он отправил на Запад и биографический очерк, написанный для Гослитиздата, где должен был выйти его однотомник, и разрешил Резникову, посетившему его в России, поступать с очерком по своему усмотрению.

В своей записке Серов напоминал, что Пастернак еврей, беспартийный; он сказал, что его творчество характеризуется «отделением от советской жизни».

Через неделю отдел культуры ЦК КПСС подготовил записку о передаче романа за границу с подборкой тенденциозных цитат. Роман назвали злостной клеветой[303] на Октябрьскую революцию и злобной клеветой на большевиков; автора же клеймили «буржуазным индивидуалистом». Издание романа невозможно, делался вывод в конце отчета. В сопроводительной записке министр иностранных дел Шепилов писал, что отдел ЦК по связям с зарубежными компартиями принимает меры к тому, чтобы предотвратить издание за рубежом этой «клеветнической книги». В конце концов, Фельтринелли был коммунистом.

Неясно, как КГБ стали известны подробности общения Пастернака с Фельтринелли, в том числе его желание передать права английским и французским издательствам. Скорее всего, последнее узнали сразу после встречи Пастернака с Д'Анджело. И сам итальянец, и его спутник, Владимирский, открыто говорили у себя на работе[304], на Московском радио, о том, что получили рукопись и доставили ее Фельтринелли.

Разговоры Ивинской в издательствах об общении Пастернака с итальянским издателем и ее вопросы о том, как можно спасти положение, также встревожили представителей системы. Старший редактор «Гослитиздата» предложила ей показать роман Молотову[305] и спросить у него совета, как быть. Главный редактор «Знамени», журнала, в котором напечатали некоторые стихи Пастернака из «Живаго», обещал известить обо всем ЦК.

Следующие два года власти общались с писателем в основном через Ивинскую. Ее роль оказалась трудной и противоречивой. В своих часто беспорядочных попытках все уладить она стремилась обеспечить безопасность Пастернака, оградить саму себя и изобразить себя радетельницей государственные интересы. «Она освобождает меня от тягостных переговоров[306] с властями, она принимает на себя удары от таких столкновений», — признавался Пастернак в письме сестре. Ивинская служила его избранным эмиссаром, но к ее контактам с представителями власти подозрительно относились многие друзья Пастернака. Она оказалась в незавидном положении. Ивинская не была доносчицей[307], несмотря на ярлык, который приклеивали к ней многие еще много десятилетий спустя. В записке Комитета госбезопасности говорится, что Ивинская «антисоветски настроена»[308]. Она пыталась угодить властям, с которыми имела дело, а власти использовали ее. И все же ее влияние на Пастернака было небезграничным. Пастернак был самобытным и интуитивным актером в разворачивавшейся драме, и главные решения, начиная с того дня, как он передал рукопись Д'Анджело, он принимал сам.

Скоро Ивинскую пригласили на встречу с Дмитрием Поликарповым, начальником отдела культуры ЦК КПСС. Ивинской Поликарпов показался «изможденным и каким-то испуганным, преждевременно старым человеком с водянистыми глазами». Поликарпов сказал: очень важно, чтобы Ивинская забрала роман у Д'Анджело. Ивинская предположила, что итальянцы не захотят вернуть рукопись, и идеальным решением было бы издание «Доктора Живаго» в Советском Союзе как можно скорее, предварив любое иностранное издание. «Нет, — ответил Поликарпов, — нам обязательно нужно получить рукопись назад[309], потому что если мы некоторые главы не напечатаем, а они напечатают, то будет неудобно». Поликарпова в литературных кругах называли «дядя Митя»[310]; он был непримиримым проводником ортодоксальности и сурово выговаривал писателям за их ошибки. Однажды Поликарпов признался заместителю главного редактора «Литературной газеты»: «Я читаю вашу газету с карандашом в руке». Евгений Евтушенко говорил, что для него партия шла впереди всего, впереди народа, в том числе и его самого.

Поликарпов при Ивинской позвонил директору Гослитиздата Анатолию Котову и велел заключить договор с Пастернаком и назначить редактора. «Редактор должен подумать, какие места изменить или вырезать и что можно оставить без изменения».

Усилия Ивинской не произвели впечатления на Пастернака: «Я никоим образом не настаиваю, чтобы роман издали сейчас же, когда его нельзя выпустить в оригинале». Тем не менее он согласился встретиться с Котовым, который заверил его, что «Доктор Живаго» — масштабная вещь, но добавил, что «нам придется сократить кое-что и, может быть, кое-что добавить». Пастернак счел предложение Котова нелепым[311].

Имея в виду издание «Живаго», Шаламов писал Пастернаку: «Это великое сражение будет вами выиграно, вне всякого сомнения»[312]. Он признался, что считает Пастернака «совестью нашей эпохи, тем, чем был Толстой для своей эпохи», и что «наше время будет оправдано лишь потому, что вы жили в нем».

Тем летом Пастернак продолжал раздавать экземпляры рукописи разным иностранным гостям, бывавшим в Переделкине, в том числе французской славистке[313] Элен Пелтье, которая впоследствии будет работать над переводом «Доктора Живаго» на французский язык. Дочь французского дипломата, она в 1947 году училась в Московском университете — замечательная возможность в то время, когда началась холодная война и власти следили за тем, чтобы простые русские люди никак не общались с иностранцами. Пелтье вернулась в Москву в 1956 году и познакомилась с Пастернаком, который дал ей почитать роман. Во время ее приезда в Переделкино в сентябре того же года или позже, в конце года, Пастернак передал через Пелтье записку Фельтринелли. Записка была без даты и напечатана на узкой полосе бумаги, оторванной от какой-то тетради: «Если вы получите письмо[314] на любом языке, кроме французского, ни в коем случае не делайте того, о чем вас там просят, — единственные письма, имеющие силу, должны быть по-французски». Его предосторожность окажется провидческой и очень важной; она позволит Фельтринелли отделять послания, написанные по принуждению, от писем, добровольно написанных писателем, который вскоре ощутит на себе весь гнев властей.

Исайя Берлин, который познакомился с Пастернаком в конце 1945 года, в 1956 году снова посетил Россию в составе группы ученых. Они воспользовались послаблениями, сделанными в советском визовом режиме после смерти Сталина. Берлин приехал в Переделкино вместе с Нейгаузом, первым мужем Зинаиды Николаевны. Нейгауз поделился с англичанином своей озабоченностью за безопасность Пастернака: по его словам, Борис был одержим мыслью о том, чтобы его роман издали. Нейгауз попросил Берлина, если у того появится такая возможность, повлиять на Пастернака. Издание за границей необходимо отменить или хотя бы отложить. По словам Нейгауза, «это важно — и более чем важно[315] — это вопрос жизни и смерти». Берлин согласился, что «Пастернака, возможно, понадобится физически защищать от него самого». Берлин был особенно осторожен, так как подозревал, что его встреча с Ахматовой в 1946 году стала главным поводом для ее последующих преследований.

Пастернак повел Берлина в кабинет и передал ему в руки толстый конверт.

«Вся моя книга там. Это мое последнее слово. Пожалуйста, прочтите».

Берлин погрузился в роман, как только вернулся в Москву, и дочитал его на следующий день.

«В отличие от некоторых… в Советском Союзе, и на Западе, мне показалось, что это гениальное произведение. Мне казалось — и кажется, — что оно передает весь спектр человеческого опыта и создает целый мир, хотя содержит только одного подлинного обитателя, языком беспримерной изобразительной силы».

Берлин увиделся с Пастернаком через несколько дней; писатель сказал Берлину, что передал права на издание романа Фельтринелли. Пастернак «хотел, чтобы его роман увидел мир», и он процитировал Пушкина: он так же хотел «глаголом жечь сердца людей».

Улучив возможность, Зинаида отвела Берлина в сторону и, плача, умоляла просить Пастернака не издавать роман за границей без официального разрешения властей. Она сказала, что не хочет, чтобы пострадали ее дети. Зинаида считала, что их сына Леонида[316] нарочно провалили на экзамене в Высшее техническое училище только из-за того, что он — сын Пастернака. В мае 1950 года, в разгар антисемитской кампании, старшему сыну Пастернака Евгению не дали окончить аспирантуру[317] в Военной академии; его призвали в армию и послали служить сначала на Украину, а затем на границу с Монголией. Берлин просил Пастернака подумать о последствиях его неповиновения. Он уверял Пастернака, что его роман выживет; обещал снять его на микропленку и спрятать в разных углах земного шара, чтобы «Доктор Живаго» пережил даже ядерную войну. Пастернак вспылил[318] и язвительно поблагодарил Берлина за заботу. Он сказал, что побеседовал с сыновьями, и «они готовы страдать». Он просил Берлина больше не упоминать о романе. Конечно, продолжал Пастернак, Берлин понимает, что распространение «Доктора Живаго» — дело первостепенной важности. Берлин впоследствии признался, что ему стало стыдно, и он промолчал. Однако у него сложилось впечатление, что Пастернак пошел на все «с открытыми глазами»[319], до конца понимая, какой опасности он подвергает себя и своих близких. Вернувшись в Оксфорд, Берлин передал рукопись сестрам Пастернака. Вместе с рукописью они получили первое письмо от брата с 1948 года. Борис представлял им свой роман с обычным для него вступлением-предуведомлением: «Возможно, он вам не понравится[320], вы найдете его философию скучной и чуждой, некоторые куски утомительными и затянутыми, первую книгу многословной, а переходные места серыми, бледными и слабыми. И все же — это важный труд, книга огромной, вселенской важности, чья судьба неотделима от моей собственной судьбы и от всех вопросов моего благополучия». Он писал, что попросил Берлина изготовить двенадцать копий рукописи и раздавать их русским ученым, живущим в Великобритании. Сестер он попросил позаботиться о том, чтобы найти для книги очень хорошего переводчика — «англичанина, который одновременно является одаренным писателем и превосходно знает русский язык».

В середине сентября Пастернака посетил еще один оксфордский профессор, Георгий Катков, родившийся в Москве эмигрант, философ и историк. «Оригинал», по словам знакомой, он был «высоким, усатым, в высшей степени внушительным старорежимным русским интеллигентом»[321]. В КГБ его презрительно назвали «белоэмигрантом»[322]. Катков дружил с сестрами Пастернака и был хорошо знаком с Берлином. К изданию романа он отнесся с большим воодушевлением. Пастернак дал рукопись и Каткову; ему он тоже поручил заняться переводом и изданием романа в Англии. Катков считал, что особую трудность для переводчика представит цикл стихов из «Живаго». Он предложил дать стихи на перевод Набокову. «Ничего не получится, он слишком ревниво относится к моему положению[323] в нашей стране, чтобы сделать все как следует», — ответил Пастернак. Еще в 1927 году Набоков очень резко отозвался о стиле Пастернака. «Его стихи круглые[324], опухолевидные и выпуклые, как будто его муза страдает базедовой болезнью. Он обожает неуклюжие образы, звучные, но буквальные рифмы и грохочущий ритм». К «Доктору Живаго» Набоков отнесся не лучше, не в последнюю очередь потому, что роман Пастернака потеснил его «Лолиту» в списке бестселлеров: «Доктор Живаго» — жалкая вещь[325], неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями». По мнению Набокова, роман написала возлюбленная Пастернака[326].

Катков расцеловался с Пастернаком[327] и обещал, что «Доктора Живаго» хорошо переведут на английский. В качестве переводчика он выбрал своего протеже Макса Хейуорда, научного сотрудника оксфордского колледжа Сент-Энтони, одаренного лингвиста, который прославился тем, что выучил венгерский язык за шесть недель[328]. Русские, знавшие Хейуорда, не сомневались в том, что он носитель языка или, по крайней мере, сын эмигрантов. Но он не был ни тем ни другим. Хейуорд родился в Лондоне в семье механика и потому иногда называл себя кокни. Дабы ускорить процесс, к Хейуорду присоединилась Маня Харари, соосновательница небольшого издательства «Харвилл пресс», отделения лондонского издательства «Коллинз». Дочь эмигрантов, происходившая из богатой санкт-петербургской семьи, Харари с родителями переехала в Англию в годы Первой мировой войны. Они поделили роман и сверяли перевод. Руководил процессом Катков; он «вычитывал рукопись в поисках ошибок[329] и нюансов».

В 1958 году роман станет причиной ссоры Каткова и Берлина. Берлин по-прежнему беспокоился за безопасность Пастернака; ему не хотелось торопить события. «Все это пустое, — говорил Берлин. — Роман интересный, но напечатают его сейчас или через пятнадцать лет, не имеет значения». Катков придерживался совершенно иных взглядов. Он выступал за то, чтобы роман вышел как можно скорее, и позже утверждал, что, поскольку Пастернак «очевидно желал стать мучеником»[330], его «необходимо принести в жертву «делу». «Делом» он называл холодную войну против Советского Союза.

Однако вначале Фельтринелли должен был помочь «Доктору Живаго» увидеть мир, и для этого ему пришлось выдержать бой со своими товарищами — русскими и итальянскими.

Глава 7. «Если это свобода, увиденная глазами Запада, что ж, должен сказать, у нас другая точка зрения на нее»

В середине сентября редколлегия «Нового мира» прислала Пастернаку длинное, подробное письмо с отказом печатать «Доктора Живаго». В основном критиковал роман Константин Симонов, прославленный поэт. Еще четыре члена редколлегии, в том числе ближайший сосед Пастернака, Константин Федин, предлагали внести в роман существенные исправления и дополнения. Письмо подписали все пять членов редколлегии.

Письмо, вместе с рукописью, доставили Пастернаку с курьером. Пастернак бегло ознакомился с содержанием письма: «Больше всего в связи с вашим романом нас обеспокоило[331] то, что ни редакторы, ни автор не могут вносить правку с помощью удаления или изменений. Мы имеем в виду дух романа, его общий голос, авторскую точку зрения на жизнь… В вашем романе чувствуется неприятие нашей революции. Общее направление вашего романа заключается в том, что Октябрьская революция, гражданская война и преобразования в обществе не дали людям ничего, кроме страданий, и погубили русскую интеллигенцию, либо физически, либо нравственно». Далее в письме подробно разбирались идеологические ошибки романа, «порочность» выводов героя о революции и «гипертрофированный индивидуализм» Юрия Живаго — код для обозначения основного личного изъяна Пастернака.

Сделав двусмысленный комплимент по поводу художественных достоинств романа, авторы письма напали и на стиль: «В нем есть несколько первоклассных страниц, особенно когда вы поразительно правдиво и с чрезвычайной художественной силой описываете русскую природу… Есть много явно уступающих им страниц, безжизненных и дидактически сухих. Особенно много их во второй половине романа». Федину в особенности не нравились суждения Живаго о его современниках. В словах и мыслях Живаго он видел слова и мысли самого Пастернака и его высокомерие гения: «Дорогие друзья, о, как безнадежно[332] ординарны вы и круг, который вы представляете, и блеск и искусство ваших любимых имен и авторитетов. Единственно живое и яркое в вас, — это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали».

Один из биографов Пастернака отмечал, что авторы письма либо упустили, либо не заметили «самой страшной ереси[333] романа: соединяя художественными средствами эпоху сталинизма с ранней революционной историей, Пастернак (за много лет до «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына) намекал на то, что тирания последних двадцати пяти лет стала прямым продолжением большевизма». Для Пастернака сталинизм, культ личности и массовые репрессии не были «искажением» ленинского курса, как принято было говорить в хрущевские времена. Нет, все это стало естественным продолжением системы, созданной Лениным. Ни на что подобное нельзя было намекать даже в письме с отказом.

С особенной горечью Пастернак увидел под письмом подпись Федина: соседа по Переделкину он считал другом. Всего за две недели до письма Федин, расхаживая по комнате и взволнованно размахивая руками, говорил Чуковскому, что роман «блестящий, крайне эгоцентрический[334], сатанински надменный, элегантно простой, но литературный насквозь». Возможно, тогда он еще не прочитал роман целиком и его задели намеки в словах Живаго. А может быть, чувство долга заставило его забыть о том, как высоко он оценивал роман вначале.

Пастернак не обижался на собратьев; возможно, он даже понимал всю безнадежность их положения. Через неделю после письма он пригласил Федина к себе на воскресный обед и предупредил других гостей: «Я пригласил и Константина Александровича[335] — так же от всего сердца и безоговорочно, как в прошлые годы, — так что не удивляйтесь». Он просил Федина не упоминать об отказе[336]; когда Федин пришел, они с Пастернаком обнялись. За обедом Пастернак был в хорошем настроении.

Пастернак не смог заставить себя прочесть длинное письмо целую неделю. Он признавал, что критика «была составлена очень вежливо и мягко[337], старательно продумана с той точки зрения, которая стала традиционной и, похоже, неопровержимой». С явной иронией он говорил, как «ему больно и обидно, что он доставил моим товарищам столько хлопот». Теперь оставалось мало надежд на то, что текст «Доктора Живаго», не прошедший цензуру, будет опубликован в Советском Союзе; Симонов и другие признали роман безнадежно порочным. И все же Пастернак в разговоре с Катковым выразил надежду, что публикация на Западе может подтолкнуть к выходу и издание в Советском Союзе; он говорил, что разрешит внести некоторые изменения, чтобы роман стал удобоваримее для советских читателей. Однако он руководствовался своей личной логикой. Советские власти не хотели издавать роман — нигде.

В августе группу руководителей ИКП, в том числе вице-секретаря партии Пьетро Секкиа, пригласили в подмосковный санаторий «Барвиха». Туда приехали и Д'Анджело с женой[338]. Они навещали там старых друзей — Амброджо Донини, университетского преподавателя, и Паоло Роботти, коммуниста «старой школы». В эпоху репрессий в Советском Союзе пострадали многие активисты Коминтерна. Несмотря на то что Роботти пережил арест и пытки[339], он еще сохранял веру в идеалы; когда Д'Анджело упомянул, что передал рукопись русского романа Фельтринелли, Роботти стало явно не по себе. Он сказал, что по советским законам подобные действия являются преступлением. Позже Секкиа и Роботти навестили представители отдела ЦК по связям с зарубежными компартиями. Им рассказали, что в Кремле озабочены выходом «Доктора Живаго» в Италии. Секкиа и Роботти заверили чиновника, что заберут рукопись у Фельтринелли. 24 октября ЦК информировал советское посольство в Риме: «…вопрос с рукописью Пастернака разрешен[340], и в ближайшее время она будет вам возвращена». Роботти ошибался. Под нажимом мнения[341] сотрудников издательства разделились. Цветеремича попросили вернуть рукопись, и перевод был прерван на несколько месяцев. Фельтринелли, не знавший, как поступить, обдумывал все за и против. Однако от публикации он не отказался.

Дипломатическая нота из Рима пришла в тот день, когда несколько сотен тысяч человек высыпали на улицы Будапешта, чтобы требовать реформ, и началась венгерская революция. Вскоре народное восстание было подавлено крупномасштабным советским вторжением; около двадцати тысяч венгров погибли в ходе ожесточенных уличных боев, за которыми беспомощно наблюдал бессильный и парализованный Запад. Консерваторы в Кремле воспользовались венгерскими событиями для того, чтобы повернуть вспять «оттепель» в Москве. Запретили либеральный литературно-художественный сборник «Литературная Москва», где были опубликованы «Заметки о переводах драм Шекспира» Пастернака; во всех «толстых» литературных журналах шли увольнения; под удар попали и молодые, дерзкие поэты, такие как Андрей Вознесенский и Евгений Евтушенко. Впоследствии Хрущев объявит[342], что мятеж вспыхнул из-за «буржуазных» настроений венгерской интеллигенции. Кровавое подавление венгерской революции глубоко травмировало многих итальянских коммунистов. Руководство ИКП в основном поддержало советское вторжение, но четверть миллиона рядовых коммунистов[343], в том числе большое число художников, ученых и журналистов, вышли из партии. Еще до кровопролития в Будапеште Фельтринелли вместе с рядом своих сотрудников в «Библиотеке Фельтринелли» и институте в Милане подписали письмо к руководству партии, в котором говорилось, что в «основе венгерского движения» лежит «отчаянный призыв к социалистической демократии»[344]. Фельтринелли с ужасом наблюдал за исходом интеллигентов из партии и возмутился, когда руководство ИКП объявило, что «потеря малочисленных маргинальных групп[345] никакого значения не имеет».

«Эти товарищи, — возражал Фельтринелли, — не только украсили собой партию[346], рабочий класс и социалистическое движение. Они помогли нам после падения фашизма разобраться во всем богатстве политической и культурной жизни». Фельтринелли не сразу положил свой партбилет; но его желание финансировать партию начало увядать. Желание издать книгу Пастернака лишь усилилось.

В январе 1957 года сотрудники отделов ЦК КПСС по культуре и связям с иностранными компартиями ломали руки. Несмотря на обещание, данное итальянскими товарищами еще в октябре, рукопись так и не вернулась в Москву. Уже не надеясь, что Фельтринелли подчинится указаниям своего партийного руководства, было решено вернуть роман с помощью самого Пастернака. Однако для того, чтобы заручиться его помощью, его нужно было поймать на крючок. 7 января 1957 года Пастернак подписал договор с Гослитиздатом. «Я сделаю из этой вещи апофеоз русскому народу», — говорил редактор Анатолий Старостин, большой поклонник творчества Пастернака. Однако Старостин был всего лишь пешкой, а договор — уловкой. Документ просто придавал больший юридический вес попыткам убедить Фельтринелли вернуть рукопись.

Через месяц Фельтринелли получил телеграмму от Пастернака на итальянском языке: «По просьбе Гослитиздата… пожалуйста, задержите издание «Доктора Живаго» на полгода, до сентября 1957 г., и до выхода советского издания романа. Ответ шлите в Гослитиздат. Пастернак». Пастернак также написал Фельтринелли письмо на французском языке. Он объяснял, что послать телеграмму его вынудили и что на русском языке «Живаго» собираются выпустить с купюрами. Он предложил Фельтринелли согласиться на полугодовую задержку итальянского издания. А затем обратился к издателю с просьбой: «Тот ущерб, который будет мне причинен из-за купюр, окажется куда больше, если вы положите этот текст в основу итальянского издания. Я же по-прежнему хочу, чтобы ваше издание было строго верным подлиннику».

Видимо, на том этапе и Фельтринелли не сомневался в том, что «Живаго» на русском языке выйдет в сентябре. В ответном письме Пастернаку он соглашался с отсрочкой и просил Цветеремича поторопиться с переводом, чтобы итальянское издание вышло в свет сразу же после советского. В соответствии с международным издательским правом, Фельтринелли, чтобы подтвердить свои права, должен был выпустить книгу на итальянском в течение тридцати дней после издания книги в оригинале.

В апреле, в письме к одному из своих советских редакторов, Пастернак просил аванс за том его стихов, за перевод «Фауста» и даже за «Доктора Живаго» — хотя и признавал, что деньги за роман он вряд ли получит, ведь его окружает чистая «фантасмагория»[347]. В мае Фельтринелли встретился с Д'Анджело в Милане. Фельтринелли сказал Д'Анджело, что Цветеремич почти закончил перевод, а поэт Марио Сократе занимается стихами в конце «Доктора Живаго». Д'Анджело показалось, что Фельтринелли одновременно испытывает удовлетворение и облегчение. «Он уверяет меня[348], что, хотя и остается левым, он всегда будет бороться за свободу, и, как издатель, он будет бороться за свободу мысли и культуры».

В июне Фельтринелли написал в «Гослитиздат». Он согласился подождать с выходом «Доктора Живаго» до сентября. Кроме того, он предложил «дорогим товарищам» свое мнение о романе Пастернака. Его оценка, хотя в чем-то и совпадала с нормами советской эстетики, наверняка пришлась не по душе советским властям. «Он идеально изображает[349] природу, душу и историю России: герои, места и события переданы ясно и конкретно в тончайшем реалистическом духе. Его реализм перестает быть просто течением и превращается в искусство». Фельтринелли заметил, что роман, возможно, содержит некоторые противоречия, но после XX съезда и разоблачения сталинских преступлений раскрытие определенных фактов больше не удивляет и не возмущает. «Кроме того, западные читатели впервые услышат голос великого мастера, великого поэта, который в художественной форме анализирует Октябрьскую революцию, провозвестницу новой эпохи, в которой социализм становится единственной естественной формой общественной жизни. То, что автор далек от какой бы то ни было политической деятельности, служит для западных читателей гарантией искренности его суждений. Он вполне достоин доверия. Наши читатели не смогут не оценить эту величественную панораму событий из истории русского народа, которая переступает пределы всякого идеологического догматизма. Не останутся незамеченными и целостность романа, и излучаемая им позитивность. Роман подкрепляет убеждение в том, что путь, избранный вашим народом, стал для него прогрессивным, что история капитализма близится к концу и началась новая эпоха».

В заключение Фельтринелли написал: какие бы подозрения ни существовали в Москве, он никогда не собирался «придавать изданию сенсационный характер».

Пастернак поблагодарил Фельтринелли за согласие повременить с выходом книги, но намекнул, что выход романа в Москве в сентябре — это ложь: «Здесь, в России, роман не выйдет никогда[350], — написал он Фельтринелли в конце июня. — Беды и несчастья, которые, возможно, постигнут меня после того, как книга выйдет за границей, то есть без аналогичного издания в Советском Союзе, не должны беспокоить ни меня, ни вас. Важно то, что роман увидит свет. Не лишайте меня своей помощи».

Кроме того, Пастернак написал Андрею Синявскому, входившему в круг доверенных лиц: хотя многие считают, что хрущевская оттепель приведет к выходу новых книг, он «редко, периодически и с трудом[351] разделяет такое мнение». В письме Синявскому он также писал о том, что, по его мнению, об издании «Доктора Живаго» «не может быть и речи».

Атмосфера в Москве все больше сгущалась. Писателям и художникам становилось трудно. В мае 1957 года руководство партии, в том числе Хрущев, встретилось с правлением Союза советских писателей. Хрущев говорил почти два часа[352]. Недавно вышедший роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым» он назвал «ложным по своей сути». В романе, в котором осуждалась бюрократия, его поклонники усматривали решительный разрыв с прошлым. Хрущев же упомянул о том, что в альманахе «Литературная Москва» много «идеологически вредных» произведений. Кроме того, генеральный секретарь сказал, что некоторые писатели как будто усвоили «огульное отрицание положительной роли И. В. Сталина в жизни нашей партии и страны».

В июне Гослитиздат отказался издавать однотомник избранных стихов Пастернака. Летом того же года в новом ежеквартальном польском журнале «Опинье» («Мнения») напечатали 35-страничный отрывок из «Доктора Живаго». В свое время, после приезда Д'Анджело, Пастернак передал рукопись романа польскому другу и переводчику. В номере «Мнений» за июль — сентябрь, посвященном польско-советской дружбе, отрывок из романа предварялся предисловием, в котором говорилось, что роман — «масштабная эпопея[353] о судьбе русской интеллигенции и ее идеологической трансформации, которая часто сопровождалась трагическими конфликтами». Номер журнала послали для ознакомления в ЦК КПСС. Отдел культуры ЦК выпустил служебную записку, в которой, в частности, говорилось: «Судя по характеру отбора произведений[354], опубликованных в первой книжке, ежеквартальнику «Опинье» придается враждебная нам направленность…» Отдел культуры «считал бы необходимым» «поручить советскому послу в Польше обратить внимание польских товарищей на недружественный характер журнала «Опинье» и в соответствующей форме высказать мысль о том, что критическое выступление польской партийной печати по поводу позиций журнала «Опинье» и прекращение дальнейшей публикации сочинения Пастернака было бы положительно встречено советской общественностью». Выходящая в Советском Союзе еженедельная «Литературная газета» также получила указания «обратить внимание польских товарищей на недружественный характер публикации». Польских переводчиков вызвали в Москву и сделали им выговор, журнал «Мнения» перестал выходить. Гнев властей вызвало и то, что некоторые стихи Пастернака из «Живаго» были напечатаны в эмигрантском журнале «Грани», выходившем в Западной Германии. Журнал считался органом воинствующего Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС). Хотя Пастернак не давал согласия на публикацию и стихи появились без указания имени автора, их узнали.

В переписке официальные лица жаловались, что Пастернак, который «частично согласился с критикой его книги[355] и признал необходимым переработать ее», так и не внес никакой серьезной правки. Почти всю весну и лето 1957 года Пастернак болел: в правой укороченной ноге появились сильные боли. Зинаида Николаевна навещала его в кремлевской больнице каждый день; ее там узнавали и уже не спрашивали паспорт. Однажды новая гардеробщица спросила, кто она такая. Когда она достала паспорт, медсестра сказала, что час тому назад пришла женщина — блондинка[356] и тоже назвалась его женой.

Из ЦК КПСС поступило очередное предложение: следует предпринять еще одну попытку вернуть рукопись через итальянских коммунистов, поскольку их делегация приехала в Москву на Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Итальянцев ругали. Сам Хрущев жаловался[357] Велио Спано, главе иностранного отдела Итальянской коммунистической партии, что шумиху вокруг романа Пастернака поднял Д'Анджело, которого принимали за друга. Очевидно, Хрущеву заранее показали «выборку самых неприемлемых кусков[358] из романа».

Пастернак также отправлял послания в Италию. В июле он написал Пьетро Цветеремичу, переводившему роман на итальянский язык: он хочет, чтобы все западные издательства издали роман, независимо «от тех последствий, которые могут меня постичь»[359]. «Я написал роман для того, чтобы его опубликовали и прочли, и это остается моим единственным желанием».

В августе за Пастернаком пристально следили. Письма в Англию к сестре Лидии[360] перехватывал КГБ; она так их и не получила. В том же месяце Пастернака вызвали на расширенное заседание секретариата Союза писателей. Пастернак передал Ивинской доверенность, поручив ей представлять его на встрече. Ее сопровождал Старостин, редактор, который должен был подготовить к выходу в свет издание «Доктора Живаго» на русском языке. На встрече председательствовал Сурков, ставший к тому времени первым секретарем Союза писателей. Сурков вначале встретился с Ивинской один на один и доброжелательно поинтересовался, как роман оказался за границей. Ивинская ответила, что Пастернак — «широкий человек, с детской… непосредственностью[361] думающий, что границы между государствами — это пустяки и их надо перешагивать людям, стоящим вне общественных категорий, — поэтам, художникам, ученым».

«Да, да, — ответил Сурков, — это в его характере. Но сейчас это так несвоевременно… надо было его удержать, ведь у него есть такой добрый ангел, как вы…»

Когда началось расширенное заседание, от благожелательности Суркова не осталось и следа. Он все больше и больше распалялся, обвиняя Пастернака в «предательстве». Он утверждал, что Пастернаком руководила жадность, и сказал, что он вел переговоры с целью получения денег из-за границы. Ивинская попыталась возразить, но ей грубо велели не перебивать. Валентин Катаев закричал на нее: «Вам вообще здесь делать нечего… вы кого представительствуете — поэта или предателя, или вам безразлично, что он — предатель своей родины?» Когда собравшимся представили Старостина как редактора романа, Катаев заметил: «Удивительное дело — отыскался какой-то редактор; разве это еще можно и редактировать?»

Старостин был подавлен; он не испытывал иллюзий относительно того, что предвещала роману такая головомойка. «Мы все подавлены[362], зная, что дорога к изданию «Доктора Живаго» закрыта».

Позже Пастернак описал то событие как «собрание в духе 37 года[363], с яростными криками о том, что это беспрецедентный случай, и требованиями возмездия». На следующий день Ивинская договорилась, чтобы Пастернак встретился с Поликарповым, заведующим отделом культуры ЦК. Перед встречей Пастернак попросил Ивинскую передать Поликарпову письмо. Ей показалось, что письмо составлено нарочно, чтобы привести чиновника в ярость. Пастернак писал о том, что люди совестливые никогда не бывают довольны собой; они о многом сожалеют, есть многое, в чем они раскаиваются. Единственное в жизни, за что Пастернак не раскаивался, — это его роман. «Я написал, что думал[364], и до сегодняшнего дня мои мысли остаются теми же. Возможно, это ошибка — не скрывать их от других. Уверяю вас, я бы не стал издавать роман, будь он плохо написан». Но роман оказался сильнее, чем думал автор; сила шла откуда-то сверху, и дальнейшая судьба «Доктора Живаго» уже не во власти его автора.

Поликарпов так разъярился, что потребовал, чтобы Ивинская разорвала письмо у него на глазах. Он настаивал на личной встрече с Пастернаком. Поликарпов и Сурков встретились с Пастернаком в последующие дни. Разговоры велись напряженно, но сдержанно; и Поликарпов, и Сурков просили Пастернака послать телеграмму Фельтринелли с требованием вернуть рукопись. Пастернака предупредили: отказ действовать приведет «к очень неприятным последствиям»[365]. Поликарпов и Сурков подготовили текст телеграммы к Фельтринелли, которую должен был отправить Пастернак:

«В процессе дальнейшей работы[366] над рукописью романа «Доктор Живаго» я пришел к глубокому убеждению, что написанное мною нельзя считать законченным произведением. Находящийся у Вас экземпляр рукописи этого романа рассматриваю как нуждающийся в серьезном совершенствовании предварительный вариант будущего произведения.

Издание книги в таком виде считаю невозможным. Это противоречило бы моему правилу издавать только вполне законченные сочинения.

Соблаговолите распорядиться о возвращении по моему московскому адресу в возможно кратчайшие сроки рукописи романа «Доктор Живаго», крайне необходимой мне для работы».

Пастернак отказывался послать телеграмму. Ивинская обратилась к Д'Анджело; она просила итальянца поговорить с Пастернаком и убедить его. Итальянцу не удалось и слова вставить: возмущенный Пастернак набросился на него. «Если вы пришли советовать мне[367] капитулировать, вам следует знать, что ваша благотворительная миссия говорит о неуважении ко мне лично. Вы обращаетесь со мной как с человеком, лишенным достоинства. Издание «Доктора Живаго» — самое важное в моей жизни, и я не собираюсь как-либо этому мешать. Что подумает Фельтринелли, получив телеграмму, которая идет вразрез со всем, что я писал ему вплоть до сегодняшнего дня? За кого он меня примет — за сумасшедшего или за труса?»

Д'Анджело передал Пастернаку свой разговор с Фельтринелли в Милане. Выход книги неизбежен. Более того, многочисленные западные издательства уже получили фотокопии рукописи и будут издавать ее на свой страх и риск, даже если Фельтринелли последует указаниям, содержащимся в телеграмме, явно добытой путем вымогательства. Д'Анджело убеждал Пастернака не противиться этому бессмысленному жесту; он спасет и Пастернака, и его близких. Итальянец объявил, что Советское государство проиграло свою нелепую войну против «Доктора Живаго».

Телеграмму, написанную по-русски, отправили 21 августа 1957 года. Поликарпов тут же сообщил об этом в ЦК КПСС и предложил переслать копию в Итальянскую коммунистическую партию, чтобы итальянские товарищи с ее помощью надавили на Фельтринелли. Марио Аликата, критику, занимавшему крупное положение в ИКП, поручили встретиться с Фельтринелли в миланском отделении Компартии. Аликата размахивал[368] перед носом Фельтринелли телеграммой Пастернака, но издатель не сдался.

Тем временем Пастернак пытался связаться с Фельтринелли и другими — на тот случай, если они примут телеграмму всерьез. Он говорил приехавшим из Гарварда славистке Мириам Берлин с мужем: разумеется, он хочет, чтобы роман издали за пределами Советского Союза. Сестра Пастернака Жозефина просила, чтобы Берлин выяснил намерения Пастернака. Пастернак сказал Мириам Берлин, что его заставили написать телеграмму и на нее не следует обращать внимания. «Мне все равно, что будет[369] со мной. Моя жизнь кончена. Книга — мое последнее слово цивилизованному миру». Когда Пастернака навестил итальянский ученый Витторио Страда, перед самым уходом гостя хозяин прошептал ему: «Витторио, передайте Фельтринелли[370]: я хочу, чтобы моя книга вышла любой ценой».

Несмотря на все козни и устрашение, внешне Пастернак казался[371] его гостям на удивление невозмутимым. Евгений Евтушенко видел Пастернака в сентябре, когда привез к нему еще одного итальянского профессора, Анджело Риппелино. «Я очень люблю итальянцев», — сказал Пастернак. Гости остались обедать. Евтушенко вспоминал: «На вид могло показаться, что Пастернаку сорок семь или сорок восемь лет. Вся его внешность обладала изумительной, лучистой свежестью, как у свежесрезанного букета сирени, когда на листьях еще блестят капли росы. Казалось, будто на нем переливался свет от резких взмахов рук до поразительно детской улыбки, которая постоянно освещала его подвижное лицо». Пастернак и Евтушенко пили вино и разговаривали[372]; они сидели еще долго после того, как Риппелино уехал. Зинаида сделала выговор 23-летнему поэту, назвав его «убийцей Бориса Леонидовича».

Вскоре после этого Евтушенко прочел «Доктора Живаго». Тогда роман его разочаровал. По словам Евтушенко, они, «молодые писатели послесталинского времени», тогда увлекались так называемой «мужской» прозой Хемингуэя, романом Ремарка «Три товарища», «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. «Доктор Живаго», по сравнению с ними, показался тогда Евтушенко слишком традиционным и даже скучным. Он не прочел роман, а перелистал.

Прошел сентябрь, когда должно было выйти советское издание, и московские функционеры впали в отчаяние. Сотрудники советских торгпредств в Париже и Лондоне[373] безуспешно пытались вернуть рукопись из издательств «Галлимар» и «Коллинз». Советское посольство в Лондоне[374] предложило английскому издательству предварить роман предисловием, в котором говорилось бы, что сам Пастернак был против выхода его книги. МИД Великобритании не рекомендовал издательству посылать перевод романа на вычитку Пастернаку; сотрудники МИД предложили издательству вместо слов о якобы нежелании Пастернака выпускать роман за границей поместить фразу: «Запрещено в Советском Союзе». «Это могло быть выгодным лишь с пропагандистской точки зрения, но, возможно, послужит незначительной защитой самому Пастернаку», — писал Филип де Сулуэта, представитель МИД на Даунинг-стрит, 10. Возможно, он сделал это замечание в юмористическом смысле. Сомнительно, чтобы фраза о запрещении книги чем-то помогла бы ее автору, зато она, несомненно, повлияла бы на рост продаж.

Пьетро Цветеремич в октябре побывал в Москве и нашел, что «атмосфера вокруг книги»[375] стала «очень уродливой». Цветеремич приехал в Москву в составе итальянской делегации по приглашению Союза советских писателей. Почти сразу же после приезда ему сказали, что выход «Доктора Живаго» будет публичным оскорблением и самому Пастернаку, и Советскому Союзу. Цветеремичу передали напечатанное на машинке письмо[376], якобы написанное Пастернаком; в нем повторялись некоторые места из февральской телеграммы Фелыринелли и содержалась жалоба на то, что Фельтринелли так и не ответил. На встрече с представителями Союза писателей Цветеремич заявил, что публикацию «Доктора Живаго» невозможно остановить. «Разразился страшный скандал»[377], — вспоминал он. Пастернак понял, что встречаться с переводчиком небезопасно, но Цветеремичу удалось повидаться с Ивинской, которая передала ему записку Пастернака к Фельтринелли; она отражала истинные чувства автора. В письме Фельтринелли Цветеремич писал: «П. просит вас не обращать на это внимания[378] и не может дождаться выхода книги, хотя его угрожают заморить голодом». После поездки в Москву Цветеремич решил выйти из коммунистической партии. «Я пришел к выводу[379], что в СССР нет социализма, а скорее азиатский теократический деспотизм», — писал он позже. В коротенькой записке к Фельтринелли Пастернак писал: «Простите за несправедливость, которая выпала на вашу долю, и за те беды, которые, возможно, ждут вас из-за моей проклятой веры. Пусть отдаленное будущее, вера, которая помогает мне жить, защитит вас».

Фельтринелли ответил на телеграмму Пастернака 10 октября. Письмо, хотя адресованное Пастернаку, явно было предназначено советскому руководству и было составлено с целью оградить Пастернака от нападок. Фельтринелли стремился переложить вину с автора на издателя. Для начала он заявил, что не заметил никаких недостатков, о которых шла речь в телеграмме. Ему не кажется, что роман нуждается в серьезной переработке. Фельтринелли напоминал, что он согласился отложить выход книги до сентября, и теперь публикации ничто не мешает.

Кроме того, он для вида сделал выговор «трудному» автору. «Чтобы избежать дальнейших недоразумений[380]… порожденных вашей… телеграммой… советуем вам больше не препятствовать публикации книги. Ваши попытки, вместо того чтобы не допустить выход книги в свет, придают всему делу оттенок политического скандала, к которому мы никогда не стремились и не стремимся».

В октябре Сурков поехал в Италию в составе делегации советских поэтов. На самом деле он пытался воздействовать на Фельтринелли. Прихватив переводчика, он ворвался в издательство на улице Андегари. Его крики на русском были слышны на всей улице. Сурков, как раньше Аликата, размахивал перед лицом издателя телеграммой Пастернака.

«Я знаю, как такие письма делаются»[381], — сказал Фельтринелли. На стене за его плечом висела фотография Пастернака. Сурков давил на него целых три часа, но ушел ни с чем. Фельтринелли заявил, что он «свободный издатель в свободной стране»[382]. Он сказал Суркову, что, издав роман, он отдаст дань великому произведению советской литературы. Роман — свидетельство правды, сказал он, даже если московские бюрократы от культуры его не поняли. Позже Фельтринелли назвал Суркова «гиеной в сиропе»[383].

Сурков не собирался сдаваться; он перешел к угрозам. Он дал интервью газете итальянских коммунистов «Унита», в которой Фельтринелли одиннадцать лет назад работал внештатным корреспондентом. В первом публичном комментарии советского официального лица о «Докторе Живаго» он предложил факты «со всей искренностью»: роман Пастернака был отвергнут его товарищами, потому что в нем клеветнически описана Октябрьская революция. Пастернак согласился с критикой и просил итальянского издателя вернуть ему рукопись, чтобы он мог ее переработать. Но, несмотря на просьбу автора, роман, если верить сообщениям в прессе, выйдет в Италии против воли его автора.

«Холодная война затронула и литературу[384], — продолжал Сурков. — Если это свобода, увиденная западными глазами, я должен сказать, что у нас на нее другая точка зрения». По словам интервьюера, Сурков «давал понять, как ужасно, по его мнению, все происходящее». Сурков продолжал: «Итак, уже во второй раз, во второй раз в истории нашей литературы, после «Красного дерева» Бориса Пильняка книга русского будет вначале издана за границей».

Напоминание о Пильняке, казненном соседе Пастернака, было прямой угрозой. Суркову не привыкать было к крайностям государственного насилия. Годом раньше он сказал в интервью одной югославской газете: «У меня на глазах исчезали друзья[385], писатели, но в то время я считал это необходимым, требованием революции». Фельтринелли сказал Курту Вольфу, американскому издателю Пастернака, что слова Суркова нужно цитировать как можно шире и «следует задействовать «Тайм» и «Ньюсуик»[386].

В конце октября Пастернака заставили отправить Фельтринелли еще одно письмо. Он писал, что «поражен»[387] тем, что Фельтринелли не ответил на его телеграмму, и говорил: «Простая порядочность обязывала выполнить просьбу автора».

Зная, что роман скоро выйдет в свет, после «официального» письма Пастернак 2 ноября передал Фельтринелли частное послание, в котором писал: «Не нахожу слов[388], чтобы выразить мою благодарность. Будущее вознаградит нас, вас и меня, за ужасные унижения, которые мы переживаем. О, как я счастлив, что ни вас, ни «Галлимар», ни «Коллинз» не обманули эти идиотские и зверские призывы, сопровождаемые моей подписью (!), подписью несомненно фальшивой и поддельной, поскольку она была вырвана у меня смесью шантажа и насилия. Неслыханное высокомерие породило возмущение «насилием» вашим против моей «литературной свободы», хотя именно такое насилие применили ко мне — тайно. И чтобы скрыть этот вандализм, выдать его за заботу обо мне, за священные права художника! Но скоро у нас будет итальянский Живаго, французский, английский и немецкий Живаго — а однажды, возможно, появится далекий в географическом смысле, но русский Живаго! И это большое дело, великое дело, так что давайте сделаем все, что в наших силах, и будь что будет».

Первое издание «Доктора Живаго» в переводе на итальянский язык вышло 15 ноября 1957 года[389]. За ним через пять дней последовало второе издание тиражом в три тысячи экземпляров. Роман появился в книжных магазинах 23 ноября после анонса накануне вечером в миланском отеле «Континенталь». Книга тут же стала бестселлером.

Одна из первых рецензий появилась в газете «Корьере делла Сера» под заголовком «Ищете политический трактат[390], а находите произведение искусства». «Пастернак не требует от нас, первых читателей на Западе, никаких политических суждений, — заключает рецензент. — Может быть, сидя в одиночестве в своей деревне, старый писатель хочет знать, услышали ли мы его… голос, нашли ли мы доказательство его художественных убеждений. Ответ таков: да».

Роман начал свое долгое путешествие. Но для того, чтобы вернуться домой, в Россию, «Живаго» понадобился тайный союзник.

Глава 8. «Мы проделали большую дыру в железном занавесе»

Рукопись «Доктора Живаго» на русском языке появилась в штаб-квартире ЦРУ в Вашингтоне в начале января 1958 г. в виде двух катушек пленки[391]. Роман предоставила британская разведка. В самом ЦРУ роман вызвал большое волнение. В служебной записке Фрэнку Уизнеру[392], который руководил в ЦРУ секретными операциями, глава отдела Советской России называл «Доктора Живаго» «самым еретическим литературным произведением советского автора после смерти Сталина».

«Главная мысль, выдвинутая Пастернаком, такова: каждый человек имеет право на личную жизнь и заслуживает уважения как человеческое существо, независимо от его политических взглядов или вклада в дело государства. Такая мысль бросает вызов советской этике, призывающей жертвовать личным ради коммунистической системы, — писал Джон Маури, заведующий отделом Советской России. — В романе нет призыва к мятежу против режима, но ересь, которую проповедует доктор Живаго, — политическая пассивность — очень существенна. Пастернак намекает на то, что обычные «маленькие» люди, безразлично относящиеся к призывам властей всей душой сочувствовать официальным кампаниям, превосходят политических «активистов», обласканных системой. Более того, автор осмеливается намекнуть на то, что обществу, возможно, будет лучше без этих фанатиков».

Маури бегло говорил по-русски; в то время, когда Гитлер напал на Советский Союз, он служил помощником военно-морского атташе в посольстве в Москве[393]. Во время войны он находился в Мурманске и курировал программу ленд-лиза, по которой США доставили в Советский Союз товаров на сумму свыше 11 миллиардов долларов. Однако Маури не питал особой любви к бывшим союзникам. Он придерживался того мнения, что действия советских властей лучше всего можно понять через призму русской истории. «Он считал советский режим[394] продолжением имперской России и считал, что КГБ основал Иван Грозный», — заметил один из его подчиненных.

Отдел Советской России в ЦРУ был укомплектован американцами русского происхождения в первом или втором поколении, чьи семьи, во многих случаях, бежали от большевиков. Отдел славился своими вечеринками, на которых водка лилась рекой и пели русские песни. «Нашим фирменным номером была «Чарочка»[395], церемониальная застольная песня с припевом «Пей до дна», — вспоминал сотрудник, служивший в отделе в 1950-х годах.

Разведывательные службы Америки и Великобритании условились издать «Доктора Живаго» на русском языке, но англичане «просили, чтобы это было сделано не в США»[396]. ЦРУ согласилось с такой тактикой: аналитики вычислили, что русскоязычное издание, вышедшее в Соединенных Штатах, в Советском Союзе скорее сочтут пропагандистским трюком, чем книгу, выпущенную в какой-нибудь небольшой европейской стране, к которой, скорее всего, отнесутся серьезнее. Более того, представители разведслужб справедливо полагали, что явный «американский след» станет для советских властей поводом для преследования Пастернака.

В служебной записке для внутреннего пользования, разосланной вскоре после выхода романа в Италии, сотрудникам ЦРУ рекомендовалось «издать «Доктора Живаго» в максимальном количестве[397] зарубежных изданий с целью свободного распространения романа во всем мире, а также имея в виду возможность требования и получения такой награды, как Нобелевская премия». Хотя намерение ЦРУ привлечь к роману Пастернака внимание всего мира, в том числе Шведской академии, выражено вполне ясно, ничто не указывало на то, что ЦРУ собиралось выпустить роман на русском языке исключительно с целью помочь Пастернаку получить премию.

Желание ЦРУ издать «Доктора Живаго» поддерживалось на высшем правительственном уровне. Созданный при президенте Эйзенхауэре Комитет по координации операций Совета национальной безопасности предоставил ЦРУ всеобъемлющий контроль[398] над «эксплуатацией» романа. Основной причиной для такого решения стал «щекотливый характер операции, а также невозможность демонстрировать участие правительства Соединенных Штатов». Запретив Госдепартаменту и Информационному агентству США (ЮСИА) распространять сведения о романе, ЦРУ приняло меры предосторожности, дабы предотвратить «возможность личных репрессий против Пастернака или его близких». Из Комитета по координации операций в ЦРУ поступило устное распоряжение: продвигать роман «как литературное произведение, а не средство ведения холодной войны».

Кстати, в ЦРУ любили литературу — Джойса, Хемингуэя, Элиота, Достоевского, Толстого, Набокова. Книги тоже считались оружием. Если какое-либо произведение невозможно было купить в СССР и странах Восточной Европы или же оно было там запрещено, так как противоречило тамошней идеологии или советской действительности, ЦРУ стремилось донести его до граждан восточного блока. К 1958 году холодная война шла уже двенадцать лет; какие бы иллюзии ни существовали по поводу освобождения «порабощенных народов» на Востоке, все они рухнули после кровавого подавления будапештского восстания. Стало ясно, что западные власти, в частности власти США, не способны на какие-либо действия, помимо слежки через колючую проволоку. Соединенные Штаты не сумели помочь ни бастующим жителям Восточной Германии в 1953 году, ни полякам, которые восстали в 1956 году. Коммунизм невозможно было отбросить назад по той простой причине, что никто не брал на себя ответственность. Иностранное вмешательство неизбежно переросло бы в войну двух сверхдержав, обладавших ядерным оружием.

В 1950-х годах ЦРУ занималось политической войной с Кремлем. Среди первостепенных задач значились поддержка НАТО в Западной Европе, противодействие советской пропаганде и препятствование росту советского влияния в мире. В ЦРУ считали, что идеи — в новостях, искусстве, музыке и литературе — способны постепенно подорвать авторитет советской власти у собственного народа и в сопредельных государствах Восточной Европы. ЦРУ вело затяжную игру. Корд Мейер, глава отдела международных организаций, который занимался почти всеми тайными пропагандистскими операциями, писал, что демонстрация западных идей «со временем увеличит[399] шансы на постепенное изменение в сторону более открытого общества».

Для достижения своих целей ЦРУ, через созданные им подставные организации и фонды, тратило огромные средства на организацию гастролей, выставок, литературно-публицистических журналов, научных исследований, студенческой деятельности, новостных агентств, а также книгоиздания. В Западной Европе агенты ЦРУ передавали деньги представителям некоммунистических левых организаций, откровенно враждебно настроенных по отношению к коммунизму. Союз «ястребов»-антикоммунистов и идеалистов-либералов «казался естественным и справедливым»[400] и не нарушался до 1960-х годов. «Наша помощь шла в основном левым и центристским демократическим партиям, — вспоминает Мейер. — Правое крыло и консервативные силы имели собственные источники финансирования; настоящая конкуренция с коммунистами за голоса и влияние находилась на левом краю политического спектра, где шла борьба за голоса рабочего класса и интеллигенции».

В 1950-х годах в Америке, где велась антикоммунистическая «охота на ведьм» под руководством сенатора Джозефа Маккарти, невозможно было добиться, чтобы конгресс выделил деньги Госдепартаменту или другим представителям правительственных кругов для открытого финансирования левых организаций и распространения в Европе гуманитарных наук и искусств. Даже для непосредственных операций, направленных против коммунистического блока, конгресс выделял средства с трудом. Что и говорить о такой на первый взгляд несущественной отрасли, как книгоиздание! Зато бюджет ЦРУ был закрытым, непрозрачным и идеально подходил для данной задачи. Представители ЦРУ не без оснований считали, что «холодная война ведется и в области культуры[401]. Там считали, что подобное выделение средств — миллионы долларов ежегодно — будет способствовать развитию тех областей, которые «докажут многообразие взглядов и их различия[402] и будут нацелены на поддержку свободомыслия. Таким образом, взгляды, выражаемые сторонниками поддерживаемых США организаций, во многих случаях не разделялись их спонсорами… Требовалось обладать довольно своеобразной логикой для того, чтобы понять, что публичная демонстрация неортодоксальных взглядов — мощное оружие против монолитного коммунистического единообразия». Таким образом, ЦРУ «стало одним из крупнейших источников субсидий»[403], соперничавшим с фондами Форда, Рокфеллера и Карнеги.

Президенту Гарри Трумэну не нравилась мысль о том, что в мирное время действует американская разведслужба. Некоторые газеты и конгрессмены выражали озабоченность в связи с «американским гестапо». А сразу после Второй мировой войны определенная часть правящих кругов отрицательно относилась к участию страны в секретных операциях. Но по мере того, как росла напряженность в отношениях с Советским Союзом, необходимость какого-то «централизованного шпионажа», как называл его Трумэн[404], казалась неизбежной. ЦРУ было создано в 1947 году. Конгресс не только санкционировал сбор разведывательных данных, но и наделил управление властью исполнять «другие функции и обязанности, связанные с разведкой, влияющие на национальную безопасность». Эти довольно расплывчато очерченные полномочия наделяли сотрудников ЦРУ правом проводить «спецоперации», на поверхности не имеющие к ним никакого отношения. Правительство США могло отрицать свое участие в подобных операциях. Правда, вначале главный юрисконсульт ЦРУ не был уверен[405], может ли агентство заниматься «черной пропагандой» без соответствующей санкции конгресса. В первые годы холодной войны различные министерства и ведомства, в том числе Госдепартамент и Министерство обороны, имели разные точки зрения на способы и средства ведения «спецопераций». Спектр таких операций варьировался от пропаганды до военизированных подрывных акций, например поставки оружия эмигрантским группировкам и внедрения их в страны восточного блока для проведения актов саботажа.

«Идейным отцом» тайных операций выступал Джордж Кеннан, влиятельный дипломат и политик. Он считал, что Соединенным Штатам необходимо мобилизовать все свои ресурсы и познания, чтобы сдержать атавистический экспансионизм Советского Союза. Соединенные Штаты, кроме того, столкнулись с противником, который, начиная с 1920-х годов, поставил на поток создание так называемых «организаций прикрытия» — международных организаций, на первый взгляд созданных во имя высоких идеалов и провозглашавших некоммунистические, общечеловеческие лозунги, например мир и демократию. На самом деле подобные организации управлялись Кремлем или его сторонниками. Вашингтону требовалась возможность «делать то, что должно быть сделано[406], но за что правительство не несло официальной ответственности». В мае 1948 года отдел планирования внешней политики Госдепартамента США, который возглавлял Кеннан, издал доклад, озаглавленный «Ведение организованной политической войны»[407]. В докладе говорилось, что «Кремль ведет самую коварную и массированную политическую войну в истории», и утверждалось, что Соединенные Штаты, в свою очередь, «не могут себе позволить не привлечь наши ресурсы для тайной политической войны». В докладе приводились рекомендации по организации сопротивления в странах Восточного блока, а также поддержке эмигрантов из Советского Союза и идеологических противников коммунизма на Западе.

Через месяц при Совете национальной безопасности было создано Управление специальных проектов, которое «прикомандировали» к ЦРУ, хотя сначала оно считалось независимым подразделением. Скоро вновь созданную службу переименовали, дав еще одно «успокоительное» название: Управление политической координации (УПК). Его возглавил Фрэнк Уизнер, ветеран разведки времен войны, служивший в Управлении стратегических служб (УСС). В 1944–1945 годах он полгода прослужил в Бухаресте[408] и с ужасом наблюдал, как советские войска посадили в товарные вагоны 70 тысяч румын немецкого происхождения. Их отправили в Советский Союз, где использовали как рабскую силу. «Сотрудника УСС ужасно потрясла[409] грубая демонстрация силы в то же самое время, когда русские поднимали тосты за новую эру совместного сотрудничества». Пережитое сказалось на Уизнере. Его переполнял евангелический антикоммунистический пыл; ему не терпелось вступить в схватку с врагом.

Уизнер разделил секретные операции[410] на пять областей — психологическая война, политическая война, экономическая война, предотвращение прямых действий и разное. Он стремился охватить почти все: от насаждения ненависти к Советскому Союзу до использования эмигрантов для ожесточенных нападок и организации своего рода антикоммунистического сопротивления. Совет национальной безопасности расширил полномочия новой службы. Росли и штат сотрудников, и финансирование. В 1949 году в тайных операциях ЦРУ были задействованы 302 штатных сотрудника[411]. Три года спустя их было 2812; штатным сотрудникам помогали 3142 зарубежных посредника. Резиденты и оперативные работники размещались в сорока семи странах по всему миру; бюджет организации за те же три года вырос с 4,7 до 82 миллионов долларов. В 1952 году УПК слилось с Управлением специальных операций и превратилось в Директорат планирования. Один молодой новобранец, в будущем директор ЦРУ Уильям Колби вспоминал, что Уизнер насаждал в организации «атмосферу ордена рыцарей-тамплиеров[412]. Они призваны были спасти западные свободы от коммунистической тьмы». Уизнер, выросший в бедной семье в штате Миссисипи, был «по-мальчишески обаятелен, спокоен, но непрост[413]. Ему нужны были сотрудники с «добавочным измерением»[414], ветераны войны, как и он сам, спортивные, умные, но не книжники, выпускники лучших университетов, особенно Йельского. Привлеченные обещанием масштабной борьбы и будучи уверенными в своей нравственной правоте, писатели и поэты записывались в ЦРУ. Джеймс Джизус Энджелтон, глава отдела контрразведки ЦРУ, был редактором «Йельского литературного журнала» и одним из основателей литературного журнала «Фуриозо». Одним из своих ближайших друзей он называл Эзру Паунда. Корд Мейер-младший, еще один бывший сотрудник «Йельского литературного журнала», курировавший пропагандистские операции ЦРУ, печатался в журнале «Атлантик мансли» и мечтал о литературной славе. Когда один из подчиненных Мейера, Роби Маколей, бывший сотрудник «Кеньон ревью», ушел из ЦРУ и стал литературным редактором «Плейбоя», Мейер сказал ему: «Возможно, я даже пришлю вам рассказ под подходящим псевдонимом»[415]. Джон Томпсон был еще одним уволенным из «Кеньон ревью». Джон Хант записался в ЦРУ примерно в то же время, когда вышел в свет его роман «Поколения людей». Питер Матизен, один из основателей и редактор «Парижского обозрения», писал свой роман «Партизаны»[416], работая на ЦРУ.

«Я приехал в Вашингтон[417] весной 1951 года, чтобы принять участие в борьбе, которая была не такой кровавой, зато более сложной и изощренной, чем война, на которую я десять лет назад пошел добровольцем», — говорил Мейер, ветеран Второй мировой войны, раненный на Гуаме и лишившийся там глаза.

Для того чтобы иметь возможность переводить деньги на «нужные» мероприятия, ЦРУ основало ряд подставных организаций, декларировавших благородные цели. В помощь привлекали видных американцев; они должны были создавать иллюзию, что эти организации финансируются богатыми спонсорами. В числе первых таких организаций был «Национальный комитет за свободную Европу», созданный в 1949 году. Штаб-квартира комитета находилась в Нью-Йорке. Среди его членов значились[418] Дуайт Д. Эйзенхауэр, будущий президент; продюсеры и режиссеры Сесил Демилль и Дэррил Занук; Генри Форд II, президент «Форд мотор компани», кардинал Фрэнсис Спеллман, архиепископ Нью-Йорка, и Аллен Даллес, ответственный секретарь новой организации. В 1951 году Даллес поступит в ЦРУ, а в 1953 году станет его директором. Почти все догадывались об участии в их делах ЦРУ. В документах комитета, вскоре получившего название «Свободная Европа», декларировалось, что он работает на самофинансировании в результате общенациональной кампании по сбору средств, получившей название «Крестовый поход за свободу». На самом деле лишь около 12 процентов бюджета[419] поступало от сбора средств, в основном крупных корпораций. Основным источником финансирования служили еженедельные чеки, которые ЦРУ переводило кружным путем, через один банк на Уолл-стрит[420].

Главным детищем комитета «Свободная Европа» стала радиостанция «Свободная Европа», которая начала вещание 4 июля 1950 года на чешском, словацком и румынском языках. Затем началось вещание на польском, венгерском и болгарском. Вслед за радиостанцией «Свободная Европа» в 1953 году начала вещание вторая радиостанция «Освобождение», нацеленная в основном на Советский Союз. Позже она получила более удачное название «Свобода». Эту радиостанцию поддерживала еще одна некоммерческая «организация прикрытия», Американский комитет освобождения. В комитет со штаб-квартирой в центре Манхэттена входили не столь известные американцы, и его деятельность была более закрытой; на первом заседании правления просто объявили, что деньги на финансирование «Освобождения» поступают от «личных друзей членов правления». В ЦРУ решили не привлекать к «Освобождению» столь выдающихся личностей, так как вскоре оказалось, что бывает трудно справиться с непомерными амбициями комитета «Свободная Европа». Хотя обе радиостанции были рассчитаны на пропаганду политики США и интересы безопасности, они пользовались значительной автономией[421] хотя бы по той причине, что ЦРУ не в состоянии было справиться сразу с двумя крупными радиовещательными организациями. Служившие вначале довольно резкими рупорами ЦРУ, обе радиостанции понемногу освоились и превратились в солидные агентства новостей, особенно после 1956 года, освещения венгерских событий и поддержки иллюзии скорого американского вторжения. Время от времени в текст передач вплетались тайные послания для резидентов и оперативных сотрудников. Иногда радиостанции служили «крышей» для штатных сотрудников ЦРУ. Но в основном американские учредители в Вашингтоне почти не вмешивались в работу редакторов из числа эмигрантов. Более того, необходимости осуществлять жесткий редакционный контроль не было. Взгляды сотрудников-антикоммунистов в основном совпадали со взглядами «кураторов» из ЦРУ. Радио «Освобождение» в основном освещало события в Советском Союзе с иной точки зрения, нежели официальные советские радиостанции, и сосредотачивалось на его внутренней политике.

Вещание «Свободной Европы» и «Свободы» велось из Мюнхена. ЦРУ, через посредство Американского комитета освобождения», основало там же еще целый ряд «смежных» организаций, например Институт исследований Советского Союза и Центральную ассоциацию послевоенных эмигрантов, известную по русским инициалам ЦОПЭ. Широкое присутствие ЦРУ в Мюнхене было секретом Полишинеля.

Один сотрудник радиостанции «Освобождение» говорил, что едва ли [в штаб-квартире радиостанции] был «хотя бы один кочегар или уборщик[422], который не догадывался об истинном положении вещей». В КГБ Мюнхен называли[423] «диверсионным центром».

Около трети взрослого городского населения[424] Советского Союза слушало «вражеские голоса». Александр Солженицын называл их «мощной невоенной силой»[425], основанной на радиоволнах; западное мышление не способно оценить их подрывную мощь. В 1958 г. Советский Союз тратил[426] на глушение западных передач больше, чем на вещание внутри страны и иновещание, вместе взятые.

Комитет «Свободная Европа», кроме того, основал собственный издательский центр, также называвшийся «Свободная Европа». Издательский центр не мог проникать за железный занавес с помощью радиоволн, но тоже пользовался волнами — по-своему. 27 августа 1951 года комитет «Свободная Европа» начал запускать из Баварии, у границы с Чехословакией, воздушные шары, которые ветром переносило через границу. В церемонии первого запуска принимали участие высокопоставленные представители Соединенных Штатов, в том числе председатель «Крестового похода за свободу» Гарольд Стассен, журналист Дрю Пирсон и С. Д. Джексон, бывший руководящий сотрудник «Тайм-Лайф», который позже станет одним из главных советников Эйзенхауэра по методам ведения психологической войны. По замыслу создателей, воздушные шары лопались на высоте в 10 тысяч метров, разбрасывая пропагандистские листовки. «Задул свежий ветер[427]. Возрождается новая надежда. Друзья свободы в других странах нашли новый способ добраться до вас», — написано было в одной из первых листовок, напечатанных издательством «Свободная Европа». «Не может быть достаточно глубокой темницы, способной скрыть правду, не может быть достаточно высокой стены, способной отгородить от свободы. Тирания не властна над ветрами, не может поработить ваши сердца. Свобода снова восстанет».

«Мы проделали большую дыру в железном занавесе», — сказал Стассен в интервью журналу «Тайм».

За следующие пять лет комитет «Свободная Европа» запустил около 600 тысяч воздушных шаров[428], сбросив десятки миллионов пропагандистских листовок над странами Восточной Европы, а также малоформатные журналы. ВВС Чехословакии сбивали шары[429]. Программа была свернута в 1956 году, после того как правительство Западной Германии начало возражать против «крайне опасного нарушения воздушного пространства[430] вблизи территории Федеративной Республики». По заявлению правительства Чехословакии, один воздушный шар якобы вызвал крушение самолета. Известно, что еще один шар стал причиной возгорания жилого дома в Австрии (домохозяйка, испугавшись воздушного шара, севшего на ее крышу, перевернула газовую горелку). Кроме того, «поведение» воздушных шаров оказалось весьма заметным и непредсказуемым.

ЦРУ переключилось на рассылку книг.

В апреле 1956 года Сэмюел С. Уокер-младший, директор издательства «Свободная Европа», созвал совещание молодых американцев и западноевропейцев, работавших в офисе издательства на 57-й Западной улице в Манхэттене. На повестке дня стоял потенциально новый план: пересылка книг за железный занавес. Жители восточноевропейских стран, обладавшие опытом отправки посылок своим родственникам, считали, что это вполне реальный способ пересылки пропагандистских материалов. Другие, в том числе один из ведущих советников комитета «Свободная Европа» Хью Сетон-Уотсон из Лондонского университета, выражали опасения, что книги будут перехвачены. Окончательное решение зависело от Уокера, бывшего главного редактора газеты Йельского университета. Тогда ему еще не исполнилось тридцати; он пожертвовал карьерой в «Тайм» ради полной приключений жизни «Свободной Европы». «Давайте попробуем!» — сказал он[431]. «Друзья с юга», как там называли ЦРУ, разработали план, в соответствии с которым книги нужно было посылать людям, занимавшим официальные посты. Целью было «ослабление влияния коммунистической администрации, подрыв линии партии и государственных кадров». Все начиналось не очень удачно. Первые посылки, в основном статьи на политические темы, отправляли из Нью-Йорка и европейских городов. Многие посылки так и не дошли до адресатов или были переданы властям. Методом проб и ошибок разработчики книжной программы поняли: если отправлять книги напрямую из издательств, они чаще доходят до адресатов. Речь шла даже о таких «подрывных» произведениях, как эссе Камю «Бунтующий человек». Издательство «Свободная Европа» начало рассылать каталоги книг гражданам стран Восточной Европы с предложением: если адресат сделает выбор, книги будут доставлены ему бесплатно.

Позже Джордж Минден, бывший беженец из Румынии, курировавший программу, велел сотрудникам сосредоточиться на «обеспечении минимальной базы для духовного осмысления западных ценностей, что, как мы надеемся, возможно передать посредством психологии, литературы, театра и изобразительного искусства. Это займет место политических и других откровенно подрывных материалов». В 1956 году в одной из первых служебных записок по данной теме говорилось: «Не следует заниматься прямыми нападками на коммунизм[432]… Наши первостепенные цели заключаются в демонстрации превосходства достижений Запада». Организация, подведомственная ЦРУ, покупала книги и права на издание у крупных американских и европейских издательств. В их числе были «Даблдей и компани», «Харпер и бразерс», «Гарвард Юниверсити пресс», «Фатер и Фабер», «Макмиллан паблишинг компани», «Бертельсман», «Ашетт». Все договоры и расчеты проводились через Международный совещательный совет, еще одну «крышу» ЦРУ с штаб-квартирой на 65-й Восточной улице. В свою очередь, некоторые восторженные отклики добирались до Нью-Йорка. «Мы их просто глотаем[433] — точнее, они переходят из рук в руки, — писал польский студент из Лодзи, получивший книги Джорджа Оруэлла, Милована Джиласа и Чеслава Милоша. — С ними обращаются как с великими раритетами — иными словами, лучшими из бестселлеров». Один польский ученый, получивший «Доктора Живаго», писал: «Ваши бесценные издания[434] послужат не только мне, но и большой группе друзей… к ним относятся как к сенсации!»

Вскоре после того, как в 1956 году издательство «Свободная Европа» приступило к рассылке книг, ЦРУ, посредством Американского комитета по освобождению, разработало книжную программу для Советского Союза. ЦРУ субсидировало создание «Бедфорд паблишинг», издательства со штаб-квартирой в Нью-Йорке. Целью издательства был перевод произведений западных авторов на русский язык. «Советские читатели, ставшие жертвами нудной коммунистической пропаганды… изголодались по западным книгам, — писал Айзек Патч, первый директор «Бедфорд паблишинг». — С помощью нашей книжной программы мы надеялись[435] заполнить вакуум и открыть дверь к свежему воздуху… свободы». Первоначальный взнос ЦРУ в размере 10 тысяч долларов вырос в ежегодный бюджет в размере миллиона долларов. Издательство «Бедфорд паблишинг» открыло филиалы в Лондоне, Париже, Мюнхене и Риме. В те дни, когда деньги текли рекой, ежегодные совещания сотрудников проходили в таких местах, как остров Сан-Джорджо-Маджоре в Венецианской лагуне. Среди переведенных и изданных произведений были «Портрет художника в юности» Джойса, «Пнин» Набокова и «Скотный двор» Оруэлла.

Вместо рассылки книг по почте — в Советском Союзе надзор был строже, чем в странах Восточной Европы, — издательство «Бедфорд паблишинг» избрало своей целью раздачу книг приезжим из Советского Союза или гражданам стран Запада, которые ехали в Советский Союз; они должны были раздавать книги по приезде. Кроме того, издательство поставляло книги в посольство США в Москве. Карманные издания в мягких обложках, напечатанные в штаб-квартире ЦРУ, лежали на полках «Стокманна»[436], знаменитого финского магазина, в котором жители западных стран запасались товарами перед поездкой в Москву. Музыканты Московской филармонии[437], получавшие книги на гастролях, на обратном пути прятали их в нотах. Кроме того, книги попадали в Россию в консервных банках или упаковках гигиенических тампонов[438].

За первые 15 лет «Бедфорд» раздал советским читателям более миллиона книг. Программа продолжалась до распада Советского Союза. В странах Восточной Европы раздали 10 миллионов книг и журналов. Один из руководителей КГБ жаловался, что западные книги и другая печатная продукция служат «главным источником враждебности»[439] для советских студентов.

Хотя ЦРУ отличалось широтой литературных пристрастий, его сотрудников нельзя было упрекнуть в неразборчивости. Издательская политика ЦРУ руководствовалась как мнением штатных сотрудников и наемных работников, так и их пониманием своей задачи. Писатель Ричард Элман жаловался, что «ЦРУ откровенно стоит за[440] западными христианскими традициями иерархии, власти в руках элиты и… просвещения отсталых слоев и противостоит революционным движениям в литературе, а также в политике. [Ведомство] стало стойким поборником законности, и оно… рекомендует к изданию и распространению произведения таких художников слова, как В. С. Найпол или Сол Беллоу с соответствующими взглядами». Возможно, это преувеличение, если учесть широкий ассортимент и тиражи книг, посланных на Восток. И все же изучить политику ЦРУ в данном вопросе невозможно до тех пор, пока ведомство не опубликует полный список всех произведений, издание которых оно поддерживало, перевело и распространило. Такой список, если он существует, до сих пор остается засекреченным.

Глава отдела секретных операций ЦРУ в 1961 году хвастал, что агентство может «издавать и распространять за границей книги[441], не раскрывая связи издания с США, тайно поддерживать иностранные издательства или книжные магазины; издавать книги, которые нельзя «пятнать» явной связью с правительством США, особенно если положение автора «деликатно»; издавать книги по оперативным причинам, независимо от их коммерческой успешности».

Более того, ЦРУ также покупало готовые рукописи — до тысячи наименований, — потому что «преимущество прямого контакта с автором заключается в том, что мы можем подробно ознакомить его с нашими намерениями; снабдить его материалами, которые мы хотим включить в его книгу, и проверять рукопись на всех этапах». Важным примером служит книга, написанная студентом из развивающейся страны. Автор делится своим опытом учебы в социалистической стране. Рецензент CBS, не знавший о «вдохновителях» книги, писал: «Наша служба пропаганды не могла поступить хуже, чем завалить [иностранные] университетские городки этим сочинением». В 1967 году в «Нью-Йорк таймс» сообщалось, что ЦРУ стоит за выходом в свет дневника советского двойного агента полковника Олега Пеньковского, вышедшего за несколько месяцев до его разоблачения и казни. «Бумаги Пеньковского»[442], книга, опубликованная издательством «Даблдей», была написана литературным «негром» по материалам, предоставленным ЦРУ. В число таких материалов входили беседы сотрудников ЦРУ с Пеньковским, репортером «Чикаго дейли ньюс» и перебежчиком из КГБ, который работал на ЦРУ. «Шпионы не ведут дневников», — сказал в интервью «Таймс» бывший руководящий сотрудник ЦРУ, подтвердив мнение, что в лучшем случае «дневник» — ловкая подделка.

«Книги отличаются от всех остальных пропагандистских средств, — писал начальник отдела тайных операций ЦРУ, — главным образом, тем, что одна книга способна существенно изменить восприятие читателя до такой степени, что с ним не сравнится никакое другое воздействие… это, конечно, не относится ко всем книгам во все времена и у всех читателей — но это достаточно часто оправдывается настолько, чтобы сделать книги самым важным средством стратегической [долгосрочной] пропаганды».

Это замечание, как ни странно, напоминает слова Максима Горького на Первом съезде советских писателей в 1934 году: «Книга есть главнейшее и могущественное орудие[443] социалистической культуры».

Глава 9. «Сыграем втемную»

6 марта 1958 года в американское консульство в Мюнхене пришел Георгий Катков, историк русского зарубежья, философ, профессор Оксфордского университета, который редактировал перевод «Доктора Живаго» на английский язык. В Мюнхен его пригласили для того, чтобы он прочел ряд лекций на радио «Освобождение». Катков сказал сотруднику консульства[444], что у него есть сведения, которые он хотел бы передать в Вашингтон «на самый высокий уровень». По его словам, один из переводчиков «Доктора Живаго» на французский язык недавно встречался с Пастернаком в Москве, и писатель сказал, что он не хочет, чтобы русскоязычным изданием занималось издательство, связанное с эмигрантами. Кроме того, продолжал Катков, хотя Пастернаку «не терпится увидеть книгу на русском языке, изданную за границей», он против того, чтобы роман вышел в Соединенных Штатах или в издательстве, о котором известно, что его финансируют США. Генеральный консул отправил в Госдепартамент депешу о визите Каткова: Пастернак «боится серьезных личных трудностей в том случае, если книга на русском языке впервые выйдет в Соединенных Штатах или будет издана какой-либо заграничной организацией, о которой всем известно, что ее прямо или косвенно финансируют американцы». Катков передал слова Пастернака о том, что он руководствуется не «антиамериканскими мыслями», только «соображениями личной безопасности». Исходя из этих соображений, Катков не рекомендовал выпускать «Доктора Живаго» на русском языке во Франции или в Англии. В качестве нейтрального места издания Катков предложил Швецию. Кроме того, он напомнил, что известное нидерландское издательство «Мутон & Со.» уже ведет переговоры о покупке прав издания на русском языке. Сам Пастернак просил заняться русскоязычным изданием одну из переводчиц романа на французский. В декабре 1957 года она встречалась с представителями нидерландского издательства. Пастернак пришел в восторг, узнав о такой перспективе. «Не упускайте такую возможность[445], хватайтесь за нее обеими руками», — написал он через месяц Жаклин де Пруайяр. Пастернак знал, что «Мутон»[446] специализируется на русских текстах, но не связано ни с какими эмигрантскими группами.

Кроме того, консул сообщил в Вашингтон, что они навели предварительные справки и не нашли подтверждения того, что русские эмигрантские группы намерены выпустить «Доктора Живаго» на русском языке.

Депешу консула переправили в ЦРУ. Внутри самого управления тайной деятельностью, например работой радиостанций в Мюнхене и книжными программами, занимался отдел международных организаций, возглавляемый Кордом Мейером. Но и отдел Советской России также участвовал в распространении русскоязычных книг. Программа получила кодовое название AEDINOSAUR[447]. Участники программы закупали книги и вручали их туристам, выезжавшим в Советский Союз, чтобы те незаметно раздавали их советским гражданам. Буквы АЕ в слове AEDINOSAUR обозначали[448], что операцией занимается отдел Советской России, а слово «Динозавр» служило кодовым названием, найденным методом случайного подбора. После ряда согласований было решено, что отдел Советской России включит в программу AEDINOSAUR издание «Доктора Живаго» на русском языке.

К тому времени просьба не издавать роман в США и не афишировать американское участие поступила в ЦРУ с двух сторон: от представителей британской разведки и — косвенно — от Каткова. Таким образом, ведомство не могло привлекать европейские эмигрантские «организации прикрытия», так как про них было известно, что они созданы при поддержке США, пусть даже и не ЦРУ. Для подготовки в печать издания на русском языке разведывательное ведомство решило воспользоваться услугами нью-йоркского издательства, а оригинал-макет отвезти в Европу, чтобы тираж печатался не на американской бумаге, которую могли сразу распознать в Москве. Если европейская типография купит права у Фельтринелли, тем лучше. Если нет, решили в ЦРУ, «сыграем втемную»[449].

Местом распространения «Доктора Живаго» ЦРУ выбрало Всемирную выставку в Брюсселе 1958 года. Первая послевоенная всемирная выставка заранее мыслилась как широкое поле сражения холодной войны. Выставка открылась 17 апреля и продолжалась до 19 октября; всего ее посетили около 18 миллионов человек[450]. Участие в выставке, раскинувшейся на площади в 2 км^2 к северо-западу от центра Брюсселя, приняли представители 42 стран. И Соединенные Штаты, и Советский Союз возвели огромные павильоны; обе сверхдержавы рекламировали свой образ жизни. Сотрудники ЦРУ воспользовались редкой возможностью: на важное мероприятие на Западе прибыло много советских граждан. Бельгия выдала гостям из Советского Союза 16 тысяч виз[451].

«Книга обладает большой пропагандистской ценностью[452], — утверждалось в служебной записке, разосланной всем начальникам подотделов отдела Советской России, — не только благодаря ее содержанию и главным мыслям… но также и в силу обстоятельств ее издания: у нас есть возможность заставить советских граждан усомниться в правильности действий их властей. Возможно ли, чтобы произведение человека, которого считают величайшим русским писателем из ныне живущих, невозможно было купить у него на родине, и его соотечественники не могли прочесть роман на родном языке».

Для того чтобы снабжать «Доктором Живаго» советских туристов в Брюсселе, сотрудникам ЦРУ необходимо было действовать быстро. Из-за спешки операция едва не сорвалась. Представитель нью-йоркского издательства, задействованного ЦРУ, нанятый для участия в секретной операции, чуть не завалил все дело.

В 1958 году Феликс Морроу, как и многие представители нью-йоркских «левых», разочаровался в коммунизме, перешел к троцкизму и далее — в стан сторонников холодной войны. Такая смена взглядов была характерна для представителей радикальных интеллигентских кругов. Разочарование в Советском Союзе началось с показательных процессов над старыми большевиками. Пакт о ненападении с Гитлером был воспринят как предательство. С началом холодной войны представители радикальной интеллигенции довольно часто попадали в объятия разведывательного сообщества. ЦРУ и АНБ вербовали в среде разочарованных левых самых талантливых агитаторов. Один старый троцкист говорил, что «утрата веры» у Морроу и других была вызвана «сталинофобией — ненавистью к сталинизму[453] до такой степени, что они видели в нем главное зло». Для нью-йоркских интеллектуалов «организованный антикоммунизм стал[454]… непременным условием». А их щедрым казначеем стало ЦРУ. Одна из крупнейших «организаций прикрытия», Американский комитет за свободу культуры, основавший Конгресс за свободу культуры со штаб-квартирой в Париже, была укомплектована бывшими коммунистами всех мастей. За много лет до того первый председатель Американского комитета… Сидни Хук преподавал Морроу философию в Нью-Йоркском университете; они остались друзьями на всю жизнь. Хук, бывший марксист-революционер, стал «привлеченным консультантом» ЦРУ[455] и вел переговоры о финансировании комитета напрямую[456] с директором ЦРУ Алленом Даллесом.

В 1946 году Морроу, исключенный из троцкистской социалистической рабочей партии, возмутился из-за того, что бывшие соратники ему не доверяют. «Вы не можете меня исключить[457]; я буду жить и умру в движении!» — кричал он на делегатов-партийцев. Через десять минут изгнанный Морроу очутился «на лестнице… испытывая величайшую радость и свободу».

Морроу, в прошлом оперный певец, был обаятельным, блестящим собеседником[458]. В шестнадцать лет он работал репортером в «Бруклин дейли игл»; в годы Великой депрессии служил в «Дейли уоркер». Его материалы переводились на русский язык. Так, в 1933 году в Москве опубликовали его обзор «Жизнь в Соединенных Штатах в годы депрессии».

После разрыва с троцкизмом Морроу занялся книгоизданием. С помощью Эллиота Коэна, редактора журнала «Комментари», который позже окажется в правлении Американского комитета за свободу культуры, Морроу получил работу в солидном нью-йоркском издательстве «Шокен букс». Там он быстро вырос до вице-президента. В 1956 году он отделился от «Шокен букс» и основал собственное предприятие «Юниверсити букс», которое занималось в основном оккультной литературой. Морроу заинтересовался оккультизмом после того, как участвовал в издании бестселлера 1953 года «Летающие тарелки приземлились».

Морроу поддерживал отношения со сторонниками холодной войны. Иногда он обедал с сотрудниками ЦРУ, с которыми знакомился через друга, работавшего там консультантом. Один крупный руководитель из отдела безопасности ЦРУ периодически навещал Морроу у него дома в Грейт-Нек на Лонг-Айленде. Он всегда привозил бутылку виски и коробку конфет[459].

В начале июня 1958 года сотрудник ЦРУ спросил Морроу, интересует ли его подготовка к публикации «Доктора Живаго». Морроу предупредили, что сотрудники ЦРУ намерены распространять книги в Брюсселе; кроме того, его попросили «договориться с антисталинистскими профсоюзами[460] в Амстердаме и Брюсселе, чтобы они продавали книгу по номинальной стоимости морякам» на кораблях, отходящих в Советский Союз. Морроу решил, что «это потрясающе интересное дело»[461]. Он уверял, что без труда организует печать тиража в Амстердаме, так как тамошний начальник полиции, бывший троцкист, — его старый друг.

Морроу не зря называл себя «предпринимателем». Он вел переговоры жестко, требуя от ЦРУ максимально большую сумму, в том числе премии. Имевшие с Морроу дело сотрудники ЦРУ считали, что у Морроу высокие запросы, но «возможно, они оправданны, если учесть фактор времени»[462]. 23 июня 1958 года Морроу подписал контракт[463] с частным юристом, работавшим на ЦРУ. Морроу дали рукопись[464] «Доктора Живаго» и предупредили, что в ближайшем будущем он получит примечание от издательства или предисловие, которое необходимо будет поместить на обороте титула. В ЦРУ хотели, чтобы предисловие написала какая-нибудь «крупная литературная фигура»[465], но на всякий случай там подготовили и примечание от издательства. Вначале планировали напечатать 10 тысяч экземпляров. От Морроу требовались оригинал-макет и макет обложки. Кроме того, он должен был вычитать верстку и гранки и подготовить два экземпляра корректуры для фотоофсетной печати. По договору, ему выплачивали бонус, если он представлял оригинал-макет до конечного срока — 31 июля. Кроме того, ЦРУ пообещало заплатить ему за то, что он найдет в Европе типографию, в которой можно будет напечатать тираж. На последующие европейские издания предполагалось заключить отдельные договоры.

С самого начала сотрудники ЦРУ испытывали беспокойство; Морроу либо не понимал, как важно хранить тайну, либо не желал мириться с требованием второй стороны. Еще до подписания договора стало известно, что он обсуждал подробности операции с посторонними людьми. На встрече с сотрудником ЦРУ 19 июня Морроу хвастал, что уже задействовал своих знакомых и наводит справки о возможности изготовить тираж в Соединенных Штатах. У Морроу установились тесные связи с Издательством Мичиганского университета; директор издательства Фред Уик был его другом. Морроу наводил справки несмотря на то, что его предупредили: он не имеет права связываться с каким-либо издательством в Соединенных Штатах.

Кроме того, Морроу не сказал сотрудникам ЦРУ, что дал «солидным русским ученым сверить[466] копии с оригиналом». Утечка информации была опасна; нельзя было допустить, чтобы в нью-йоркском эмигрантском сообществе поползли слухи о скором выходе «Живаго» на русском языке. Более того, Морроу отдал верстку романа в нью-йоркскую типографию «Раузен бразерс»[467], тесно связанную с русскоязычной диаспорой.

После подготовки романа к печати партнеры Морроу из ЦРУ велели ему приобрести права на издание книги на русском языке. Подобная сделка наверняка потрясла и изумила бы Фельтринелли, считавшего себя обладателем прав на издание романа во всем мире, в том числе на русском языке, поскольку в Советском Союзе «Живаго» в то время так и не вышел. Однако Морроу отказался от выдвинутых ЦРУ условий. В письме от 7 июля он утверждал, что ему не удалось найти европейское издательство, которое взялось бы напечатать тираж в течение восьми недель. Он выдвигал встречное предложение: тираж будет напечатан в США, однако на титуле будут стоять выходные сведения одного амстердамского издательства. Кроме того, Морроу пригрозил: если ЦРУ не поддержит его и не выкупит весь тираж, он заберет оригинал-макет и передаст в другое место. После завершения операции он собирался выпустить собственное издание «Доктора Живаго» в Издательстве Мичиганского университета. «Я могу издать книгу, где пожелаю»[468], — заявил он.

Планы ЦРУ рушились. Через две недели сотрудники отдела Советской России с ужасом узнали, что Издательство Мичиганского университета[469] намерено выпустить «Доктора Живаго» на русском языке. Более того, из штаб-квартиры издательства в Анн-Арбор в Вашингтон поступил запрос. Издательство интересовалось, какую часть тиража намерено приобрести правительство. Возмущенные сотрудники ЦРУ пожелали узнать, когда и как издательство получило рукопись. Они подозревали, что Морроу отдал фотокопию рукописи[470] своему другу Фреду Уику, и они вдвоем решили издать роман.

Неделю спустя ЦРУ получило еще один удар. Издательство Мичиганского университета прислало второй запрос о количестве экземпляров, которые выкупит правительство. Там хотели узнать, в чем заключается «интерес ЦРУ к книге[471] и спонсирует оно или нет издание книги в Европе».

«Похоже, что [Морроу] в своих отношениях с [Мичиганом] зашел слишком далеко и, вполне возможно, нарушил одно или больше правил безопасности», — предупреждали сотрудники отдела Советской России. Решено было во что бы то ни стало воспрепятствовать изданию «Доктора Живаго» Мичиганским университетом; в качестве упреждающего залпа юридическая служба связалась с Издательством Мичиганского университета и «дала понять, что итальянский издатель готов подать в суд на всех, кто издаст книгу на русском языке». Разумеется, ЦРУ пеклось о собственных интересах и потому упомянуло о правах Фельтринелли. Угрозы не подействовали на издательство. Их юридический отдел пришел к выводу, что прав на издание романа на русском языке в Соединенных Штатах нет ни у кого, потому что Советский Союз не присоединился к Договору об авторском праве. Издательство намеревалось выпустить «Доктора Живаго» «через пять-шесть недель или раньше». Они отказывались раскрыть, из какого источника получили рукопись.

На внутреннем совещании в ЦРУ представитель отдела Советской России заявил[472], что нельзя позволять Издательству Мичиганского университета выпускать роман «до выхода европейского издания, которое курирует ведомство. Речь идет не только о снижении уровня воздействия… нужно учитывать и такой важный фактор, как защита интересов других разведывательных организаций, принимающих участие в операции».

25 августа сотрудник отдела Советской России с напарником вылетели в Мичиган для встречи с Харланом Хэтчером[473], президентом Мичиганского университета. Перед встречей в ЦРУ разработали ряд тем для разговора. Тогда штаб-квартира ведомства временно размещалась[474] в районе вашингтонской Эспланады. Представитель ЦРУ сказал Хэтчеру, что правительство США «способствует» изданию «Доктора Живаго» на русском языке. «Есть мнение, — продолжал он, — что для достижения большего психологического воздействия на советских читателей книга на русском языке должна выйти не в США, а в Европе. С этой целью уже заключен ряд важных межправительственных соглашений».

Кроме того, представитель ЦРУ подчеркнул: «Пастернак особо просил, чтобы книгу не издавали в Соединенных Штатах, так как боится за свою личную безопасность… Мы… обязаны пойти навстречу просьбе автора». Далее гости сказали, что, по мнению ЦРУ, фотокопия рукописи попала в Издательство Мичиганского университета «в обход обычных путей», а на самом деле является «собственностью правительства США».

Хэтчер отнесся к словам гостей сочувственно; он не видел причин, почему издание «Доктора Живаго» нельзя отложить, хотя бы до тех пор, пока роман не будет издан в Европе. На следующий день представители ЦРУ встретились с Уиком, директором издательства. Они попросили показать им экземпляр рукописи «Доктора Живаго», так как, по их словам, хотели сличить ее с оригиналом рукописи, который они привезли с собой. Сравнение проводилось при помощи лупы. Никаких сомнений не возникло: экземпляры оказались идентичными. После недолгих переговоров издательство согласилось отложить публикацию[475] «Доктора Живаго» до тех пор, пока в Европе не выйдет издание, спонсируемое ЦРУ. Оставалось лишь уладить отношения с Морроу. ЦРУ согласилось на мирное урегулирование конфликта, хотя Морроу и обвинили в двуличности. «Надо, чтобы ему [Морроу] стало предельно ясно[476]: нам известно о его ненадежном поведении в ходе нашего сотрудничества; по нашему мнению, мы обошлись с ним чрезмерно снисходительно».

Проблемы, возникшие из-за Морроу, побудили ЦРУ связаться с разведывательной службой Нидерландов, Службой внутренней безопасности (BVD). ЦРУ уже посылало отчеты о возможном выходе «Доктора Живаго» на русском языке в издательстве «Мутон»; сделка между нидерландским издательством и Фельтринелли казалась вполне вероятной. Курт Вольф, американский издатель Пастернака, также слышал о том, что «Мутон»[477] готовит книгу к выходу в свет. В мае Фельтринелли подтвердил предварительные сообщения. В «Мутоне» предложили напечатать тираж[478]: в 3 тысячи экземпляров и запросили 4160 долларов. ЦРУ хотело выяснить у своих нидерландских коллег, возможно ли приобрести первый тираж целиком.

Две разведывательные службы тесно сотрудничали. В 1958 году ЦРУ выплачивало стипендии[479] примерно 50 из 691 штатных сотрудников BVD; молодые сотрудники нидерландской разведслужбы проходили стажировку в Вашингтоне. Для переговоров с Уолтером Чини, резидентом ЦРУ в Гааге, в американское посольство прислали Йопа ван дер Вилдена, сотрудника BVD. Чини сказал нидерландскому коллеге, что дело срочное, что ЦРУ хорошо заплатит наличными за небольшой тираж «Доктора Живаго». Он особо подчеркнул, что никто не должен знать об участии в деле американских или любых других разведслужб.

Вскоре ван дер Вилден сообщил в Вашингтон, что издательство «Мутон» берется выполнить заказ, но нужно передать им все материалы как можно быстрее, чтобы успеть к сроку в начале сентября. Отдел Советской России[480] через несколько дней решил «действовать в соответствии с этим планом, если подробности [можно будет] обсудить подобающим образом». 1 августа в Гаагу отправили оттиск с набора[481], предназначенный для фоторепродуцирования.

BVD имело дело с «Мутон» не напрямую[482], а при посредничестве Руди ван дер Бека, отставного майора, который возглавлял нидерландское отделение антикоммунистической группировки «Мир и свобода» (Paix et Liberie). Организация ван дер Бека занималась антикоммунистической пропагандой. В частности, они взяли на себя ответственность за недавнее нападение на советский павильон в Брюсселе. Через несколько дней после того, как прибыли оттиски, Петер де Риддер, директор издательства «Мутон», вместе с одним из печатников типографии, встретился с ван дер Беком в просторном, отделанном мрамором фойе величественного особняка на Принсессеграхт в центре Гааги — возможно, в доме номер 27, штаб-квартире нидерландского Красного Креста, чей президент служил в нидерландском отделении «Мира и свободы». Они втроем говорили двадцать минут[483], после чего ван дер Бек отдал де Риддеру гранки и подтвердил, что выкупит тысячу экземпляров. «В нашей встрече было что-то таинственное», — вспоминал де Риддер, но решил согласиться — сам не зная почему. Позже в интервью репортеру[484] «Гаагсе пост» он признавался, что ван дер Бек пригрозил: если «Мутон» не справится, он обратится к другим издателям. Де Риддер испугался, что тогда нельзя будет выпустить другое издание, о котором уже велись переговоры с Фельтринелли. По словам де Риддера, он пытался связаться с миланским издателем, однако безуспешно, потому что Фельтринелли в то время уезжал в отпуск в Скандинавию.

«Я понял, что книгу нужно издать»[485], — сказал де Риддер. Кроме того, он подумал, что дело обойдется для него без последствий. Он надеялся, что контракт с Фельтринелли вот-вот будет подписан, а его ждет выгодная сделка без осложнений, которая не привлечет к себе лишнего внимания.

На первой неделе сентября[486] первое издание «Доктора Живаго» на русском языке вышло в свет. На титуле книги в синей полотняной обложке стояли выходные данные издательства «Мутон». Кроме того, ниже проставили копирайт Фельтринелли с надписью кириллицей: «Д. Фелтринелли — Милан, 1958» (в написании фамилии сделали ошибку, пропустив мягкий знак). Решение проставить копирайт де Риддер принял в последнюю минуту, после того, как первую партию напечатали без упоминания итальянского издателя. Судя по тому, что на обложке и титуле значилось полностью «Борис Леонидович Пастернак», издание готовил к печати не носитель русского языка. Текст романа предварялся кратким предисловием без подписи — возможно, тем самым, которое подготовил для Морроу штатный сотрудник ЦРУ.

Книги, упакованные в оберточную бумагу[487] и датированные 6 сентября, погрузили в большой американский автомобиль с кузовом «универсал» и перевезли домой к Уолтеру Чини, резиденту ЦРУ в Гааге. Двести экземпляров отправили в Вашингтон. Почти все оставшиеся книги разослали в резидентуры[488] ЦРУ в Западной Европе — 200 во Франкфурт, 100 в Берлин, 100 в Мюнхен, 25 в Лондон и 10 — в Париж. Самая большая посылка, 365 экземпляров, ушла в Брюссель.

Гости советского павильона на Всемирной выставке в Брюсселе 1958 года поднимались по нескольким лестничным маршам, как будто входили в огромный музей. Внутри их встречали две огромные статуи рабочих, мужчины и женщины, в классическом стиле соцреализма. На противоположной стороне огромного центрального зала стояла бронзовая статуя Ленина высотой почти в 20 метров. Вождь революции в пальто, накинутом на плечи, смотрел на спутники, ряды сельскохозяйственной техники[489], модели советских реактивных самолетов, буровых платформ и угольных шахт. Кроме того, в павильоне выставили образцы колхозной и типичной советской кухонь.

Смысл послания был ясен. Советский Союз стал крупной индустриальной державой, с которой надлежало считаться. После запуска в предыдущем году первого спутника СССР был на подъеме. Посетителям говорили: «Принципы социалистической экономики гарантируют[490] нам победу» в соревновании с капитализмом.

Привезли в Брюссель и обширную культурную программу. На выставку приехали артисты балета Большого театра и Московского цирка; они выступали на территории выставки и в центре Брюсселя. Русские не жалели сил, внушая гостям выставки трепет и восхищение.

Хьюберт Хамфри, сенатор-демократ от штата Миннесота, презрительно заметил: «…судя по тому, что нам известно о планах Советов[491], едва ли в Советском Союзе осталась хоть одна надежная театральная труппа, артист балета, музыкант, певец, танцор или акробат, если их услугами можно воспользоваться в Брюсселе».

Соединенные Штаты не спешили признать, что брюссельская выставка стала ареной холодной войны. Конгресс нехотя выделил 13,4 миллиона долларов на американский павильон, хотя стало известно, что Советский Союз намерен истратить на свою часть экспозиции примерно 50 миллионов долларов. Ответственные за проведение выставки пребывали в неуверенности; они не знали, что включить в программу и следует ли Соединенным Штатам признавать некоторые недостатки американского общества, особенно массовое насилие, сопровождавшее в прошлом году десегрегацию публичных школ в Литл-Роке (Арканзас). Решено было сделать небольшую пристройку к основному павильону. Там открыли экспозицию, посвященную межрасовым отношениям. Впрочем, ее почти сразу же закрыли после протестов конгрессменов с Юга.

Павильон Соединенных Штатов был внушительным круглым строением; на нем могли разместиться два футбольных поля, а его создатель, архитектор Эдвард Стоун, вдохновлялся римским Колизеем. Павильон с полупрозрачной крышей производил впечатление «очень легкого и воздушного, прозрачного». Организаторы решили, что Америку следует представлять «окольными путями», а не «тяжелой и утомительной пропагандой «в лоб»[492]. Устроители экспозиции прославляли консьюмеризм и американские развлечения. Каждый день в павильоне США проходило несколько показов мод. Гостей развлекали танцами. На круговом экране показывали видовые фильмы студии «Дисней»: гости переносились от небоскребов Нью-Йорка в Большой каньон. Посетителей угощали хот-догами; им показывали картины абстракционистов. В одном из залов стоял музыкальный автомат. Желающие могли взять воскресный выпуск «Нью-Йорк таймс» на 480 полосах. По предложению Эйзенхауэра, на выставку привезли машины для подсчета голосов; пройдя в зал, гости могли выбрать своего любимого президента, кинозвезду и музыканта.

Когда американский павильон посетил заместитель председателя Совета министров Анастас Микоян, он выбрал Авраама Линкольна[493], Ким Новак и Луи Армстронга, хотя вначале спросил, нельзя ли в последней категории выбрать Шостаковича. Еще на одного советского гостя, писателя Бориса Агапова, члена редколлегии «Нового мира», одного из тех, кто подписал письмо с отказом от «Доктора Живаго», американский павильон впечатления не произвел. «Все это ложь[494]… Вот почему сущность, общая тема американской выставки вызывает изумление и еще одно чувство — стыд. Просто позор, что талантливых, творческих и трудолюбивых людей представили как народ сибаритов и бездумных хвастунов».

«Доктора Живаго» нельзя было раздавать в американском павильоне, но ЦРУ вскоре нашло неподалеку союзника. Павильон Ватикана назывался Civitas Dei, «Город Бога». Модернистский павильон венчала сверкающая белая колокольня высотой в 190 футов и увенчанная большим крестом. За колокольней главное здание нависало над землей, пригнувшись, словно прыгун с трамплина. Внутри гости видели храм и шесть небольших часовен; экспозиция в залах была посвящена истории папства и истории церкви. Civitas Dei находился поблизости и от американского, и от советского павильонов.

Представители Ватикана и бельгийские католики начали готовиться к приходу советских гостей еще до открытия выставки. Ирина Поснова, основательница бельгийского религиозного издательства, усмотрела в происходящем хорошую возможность обращать гостей в свою веру. Поснова родилась в 1914 году в Киеве, в семье православного богослова; она перешла в католичество, когда училась в Католическом университете в Лувэне. После Второй мировой войны Поснова учредила организацию «Жизнь с Богом» со штаб-квартирой в Брюсселе. Члены организации на себе провозили в Советский Союз религиозные книги на русском языке. Совместно с устроителями ватиканской экспозиции Поснова собрала небольшую библиотеку, которую «припрятали» за занавесом рядом с Часовней Молчания — местом, где предлагалось вспомнить о притеснении христианских общин по всему миру. С помощью русскоговорящих священников и светских волонтеров члены «Жизни с Богом» раздавали религиозную литературу, в том числе Библии, молитвенники и книги на русском языке. В павильон Ватикана приходило довольно много посетителей из Советского Союза; отчасти их привлекала скульптура Родена «Мыслитель», которую на время выставки позаимствовали в Лувре.

По мнению о. Яна Йоса, бельгийского священника и генерального секретаря ватиканского оргкомитета по подготовке к выставке, за полгода павильон Ватикана посетили три тысячи советских туристов. Они, по мнению священника, были в основном выходцами из «руководящих, привилегированных слоев»[495]: ученые, представители Академии наук, писатели, инженеры, председатели колхозов и мэры городов.

Б. Агапов, также посетивший павильон Ватикана, оставил редкий рассказ о том, как там встречали советских гостей[496]. У входа, по словам Агапова, его приветствовал священник на французском языке; гостю показали скульптуру Родена. В ходе разговора, вспоминал Агапов, их постоянно перебивала «крепкая, неряшливо одетая женщина», которая громко говорила по-русски и познакомила его еще с одним священником. Этому священнику, «отцу Пьеру», было лет тридцать пять. Он был румяный, рыжебородый, голубоглазый; от него пахло сигарами и коньяком. Говорил он как коренной москвич.

Священник сказал Агапову, что современный человек в смятении, и, только руководствуясь христианскими ценностями, обретет он спасение. Затем Агапова повели в тайную библиотеку. Отец Пьер объяснил: «Мы издаем специальные бюллетени, в которых советуем, какие фильмы, радиопередачи и книги читать, смотреть и слушать, а какие — нет». Агапов не без удовлетворения заметил, что это напоминает Index Librorum Prohibitorum, список писателей и книг, запрещенных римско-католической церковью.

«Помимо евангелий и молитвенников, — вспоминал Агапов, — в «Городе Бога» можно приобрести всевозможные брошюры и буклеты, в которых можно отыскать Бог знает что о нашей стране, коммунизме, советской власти — несмотря на то, что такого рода пропаганда запрещена уставом выставки». Кроме того, по его словам, «остроносые дамы продают и раздают такие брошюры с «блаженными» улыбками».

В начале сентября эти священники и дамы начали раздавать экземпляры «Доктора Живаго» на русском языке. Книга, вышедшая при участии ЦРУ, наконец дошла до советских граждан. Вскоре синие полотняные переплеты валялись по всей территории выставки: многие из получивших книгу разнимали роман на части и запихивали в карманы, чтобы легче было спрятать.

В выходящем в Германии эмигрантском еженедельнике на русском языке отмечалось: «Мы, русские, должны быть благодарны организаторам ватиканского павильона. Благодаря их усилиям величайшее современное произведение русской литературы — запрещенный в России роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» — попадает на родину. Обычные русские люди провезли в Россию более 500 экземпляров».

Известие о появлении романа на выставке быстро дошло до Пастернака. В сентябре он писал своему другу Петру Савчинскому в Париж: «Это правда, что «Доктор Живаго» вышел в оригинале[497]? Кажется, его видели посетители выставки в Брюсселе».

В ЦРУ царило ликование. «Данную фазу можно считать[498] успешно завершенной», — говорилось в служебной записке от 9 сентября.

В отделе Советской России отмечали, что, «после допечатки тиража», книги будут раздавать «при личных контактах и рассылать по почте, а также вручать туристам для провоза в СССР». Уолтер Чини, резидент ЦРУ в Гааге, послал экземпляр «Доктора Живаго» на английском языке в подарок своему коллеге из БВД Йопу ван дер Вилдену. Он сделал дарственную надпись и подписался кличкой: «В знак признательности за вашу смелость[499] и неустанные усилия заставить чудище визжать от боли. Вольтер».

Оставалось решить лишь одну проблему: издательство «Мутон» так и не заключило контракт с Фельтринелли. Издание на русском языке, вышедшее в Гааге, было незаконным. Узнав о том, что «Живаго» на русском языке распространяется в Брюсселе, итальянский издатель рассвирепел. 18 сентября в письме к Мане Харари, одной из переводчиц «Живаго» на английский язык, он написал: «Я только что увидел[500], что кто-то напечатал и выпустил в Голландии под моим именем (!) «ДОКТОРА ЖИВАГО» на русском языке. Должен сказать, это довольно необычный способ вести дела». Фельтринелли нанял детектива и послал своего адвоката в Гаагу, «чтобы навести справки и спустить на них всех собак». Он угрожал подать в суд и на «Мутон», и на ван дер Бека, чья роль довольно быстро прояснилась.

Для ЦРУ непредвиденное осложнение означало нежелательную огласку. Журналисты немецкого «Шпигеля»[501] провели собственное расследование; в одном из волонтеров в ватиканском павильоне узнали «графа Владимира Толстого», связанного с «военизированной американской культурно-пропагандистской организацией, которая выступает под названием «Комитет за Свободную Европу».

Пастернак, очевидно, прочел статью в «Шпигеле»[502] и спросил друга, «правда ли, что один из издателей «ДЖ» в оригинале, г[раф] Владимир Толстой», — внук Льва Толстого. Статья, кроме того, подготовила Пастернака к интриге, окружившей выход романа на русском языке.

Американская пресса насторожилась, почуяв заговор. В начале ноября книжный обозреватель «Нью-Йорк таймс» писал, что «во время закрытия Брюссельской выставки[503] неизвестные лица стояли перед советским павильоном и раздавали экземпляры «Доктора Живаго» на русском языке всем заинтересованным лицам. Откуда взялись эти книги? Информация засекречена». 2 ноября издательство «Мутон» устроило пресс-конференцию, и директор компании Фред Экхут, стараясь положить конец домыслам, смешивал правду с ложью. По его словам, сначала де Риддер согласился взять рукопись у некоего француза, который, как он считал, действовал от имени Фельтринелли. «Мутон» не хотел признавать, что вел дела с известным голландским антикоммунистом. Позже издательство принесло письменные извинения через «Нью-Йорк таймс», «Коррьере делла Сера», «Таймс», «Фигаро» и «Франкфуртер альгемайне цайтунг», в которых, среди прочего, издание «Доктора Живаго» на русском языке называлось «прискорбным недоразумением»[504].

Организация Посновой также откровенно замалчивала произошедшее. На пресс-конференции, устроенной в отеле «Ориенталь» в Брюсселе 10 ноября, священник Антуан Илк сообщил, что в августе представителей их организации пригласили на конференцию в Милане и некий неназванный профессор сказал, что Фельтринелли хочет издать «Доктора Живаго» на русском языке в знак признательности к автору. Через пятнадцать дней, продолжал священник, «в штаб-квартиру нашей организации прислали подарок — партию книг[505] «Доктор Живаго». По его заверениям, к книгам прилагалась записка: «Для советских туристов».

В Вашингтоне следили за развитием событий не без страха. Впервые о роли ЦРУ заговорили 15 ноября 1958 года. Подозрения были высказаны в приложении к журналу «Нэшнл ревью», основанному Уильямом Ф. Бакли-младшим. Некий литератор под псевдонимом Куинси одобрительно замечал, что экземпляры «Доктора Живаго» были доставлены в ватиканский павильон «без шума»: «Возможно, наши любители[506] изящно ниспровергать основы, сотрудники Центрального разведывательного управления, обходятся налогоплательщикам слишком дорого, но время от времени они способны действовать достойно. Например, этим летом ЦРУ забыло о вражде с некоторыми своими союзниками и набросилось на наших врагов — в чем, как ни странно, весьма преуспело… В Москве эти книги передавали из рук в руки, словно фривольный роман «Фанни Хилл» в университетском дортуаре».

Издательству «Мутон» удалось уладить отношения с Фельтринелли. «В виде возмещения ущерба»[507] голландцы брались напечатать еще пять тысяч экземпляров для Фельтринелли. Итальянский издатель обращал особое внимание на продажи[508]; кроме того, он объявил, что не позволит «Мутону» сотрудничать с разведкой. На пресс-конференции Фельтринелли сказал, что намерен выпустить небольшой тираж романа на русском языке, «чтобы 12 или 14 рецензентов[509], крупных славистов, могли в полной мере оценить литературные достоинства произведения, которые, как мне кажется, чрезвычайно высоки».

Наконец и Пастернак увидел провезенное в Москву контрабандой русскоязычное издание, сделанное «Мутоном» по заказу ЦРУ[510]. Он был горько разочарован, потому что оказалось, что тираж печатали по ранней, неправленой версии. «Книга кишит ошибками[511], — писал Пастернак Фельтринелли. В марте 1959 года он жаловался Жаклин де Пруайяр, что не узнает собственного романа[512], и просил ее выправить текст.

Фельтринелли не терпелось закончить спор в Нидерландах, потому что еще один конфликт назревал в Соединенных Штатах. В октябре, после выхода нидерландского издания, но до наступления оговоренного с ЦРУ конечного срока, Издательство Мичиганского университета объявило, что приступает к выпуску собственного издания. Итальянский издатель написал гневное письмо в Анн-Арбор, в котором предупреждал: «Наш долг сообщить вам[513], что «Доктор Живаго» Пастернака охраняется международным авторским правом». За письмом последовали две телеграммы. Фред Уик отвечал довольно резко: «Мы хотели бы знать[514], на каком основании вы утверждаете, что обладаете авторскими правами на русский текст романа в Соединенных Штатах Америки».

Курт Вольф из «Пантеона», американский издатель Пастернака на английском языке, послал гневное письмо Хэтчеру, президенту Мичиганского университета. Упомянув об «ужасающем давлении», какому Пастернак подвергается на родине, он написал: «мы являемся свидетелями удивительного события[515]… Два учреждения пытаются лишить писателя его неотъемлемых прав: Союз писателей СССР, который отказывается издать книгу в России… и Издательство Мичиганского университета, которое собирается издать его книгу без разрешения автора или его агента». Вольф просил университет «исправить несправедливость, причиненную человеку, который не может защищаться».

Уик ответил: в университете считают, что они оказывают услугу студентам и ученым, отказываясь подчиниться попытке Фельтринелли «распространить на весь мир цензуру Союза советских писателей… Поэтому вы понимаете, почему мы отрицаем обвинение[516], предъявленное издательству… и относим ваши действия к той же категории, что и действия Союза советских писателей». Впрочем, Уик выразил готовность пойти на компромисс и предложил Вольфу использовать свое влияние и получить у Фельтринелли лицензию для издательства Мичиганского университета, не дожидаясь, когда дело дойдет до суда. Стороны пришли к соглашению, и Издательство Мичиганского университета в январе 1959 года выпустило роман. Тираж печатали по версии ЦРУ, переданной в издательство Морроу.

Руководство ЦРУ пришло к выводу, что операция, в конце концов, «всецело стоила затраченных усилий[517] ввиду ее очевидного действия на Советы». По сообщению в «Энкаунтере», журнале, выходившем при поддержке ЦРУ, к ноябрю 1958 года «экземпляры запрещенного русского издания «Доктора Живаго» (вышедшего в Голландии) уже нашли дорогу в СССР. Говорят, что цена книги на черном рынке[518] доходит до 200–300 рублей». Для Москвы это была очень крупная сумма, примерно равная недельной зарплате рабочего. Правда, к тому времени Шведская академия уже присудила Пастернаку Нобелевскую премию по литературе, и москвичам не терпелось добраться до «Доктора Живаго».

Глава 10. «Но сам он производит впечатление гения: обнаженные нервы, неблагополучный и гибельный»

22 октября 1958 года Макс Френкел, московский корреспондент «Нью-Йорк таймс», бросился в Переделкино, чтобы поговорить с Пастернаком. В редакции стало известно, что Нобелевскую премию по литературе, скорее всего, дадут автору «Доктора Живаго». Объявление результатов голосования ожидалось на следующий день. Дача была переполнена; Пастернака окружало более десятка друзей[519]. Когда Френкел сообщил новость, встреча превратилась в празднование. В воздухе носился мятежный дух, и репортеру пришлось бегать в туалет, чтобы украдкой делать заметки о некоторых смелых замечаниях, высказанных под действием спиртного. Оживленный Пастернак откровенничал относительно главной мысли романа: «Эта книга — плод невероятного времени[520]. Вокруг, невозможно поверить, молодые люди приносились в жертву ради обожествления этого быка… Из-за того, что я видел вокруг, я вынужден был писать. Я боялся только, что мне не удастся завершить роман».

Предвкушение высокой награды, которую, как считала Ахматова, Пастернак хотел получить «больше чего бы то ни было»[521], смешивалось с некоторым беспокойством, тревогой перед испытанием, которое ему предстояло пройти. «Вы, наверное, сочтете меня нескромным[522], — говорил он Френкелу. — Но я думаю не о том, заслуживаю ли я такой чести. Это будет означать новую роль, огромную ответственность. Всю жизнь для меня было так. Сразу после того, как что-то случается со мной, кажется, будто всегда так и было. Разумеется, я невероятно счастлив, но вы должны понять, что я немедленно останусь в одиночестве, как будто так было всегда».

Нобелевская премия по литературе присуждается Шведской академией (литературы). Альфред Нобель, шведский промышленник и изобретатель динамита, в своем завещании распорядился, чтобы награда досталась «создавшему наиболее значительное литературное произведение идеалистической направленности»[523]. Академию литературы основал в 1786 году король Густав III; вначале она была небольшим учреждением, созданным ради популяризации шведского языка и литературы — «во имя чистоты, силы и величия шведского языка[524] в науках, а также в искусствах поэзии и риторики». Кроме того, под эгидой академии проводились реформы орфографии и грамматики. Академия руководила и созданием Исторического словаря шведского языка. После ряда дискуссий о том, можно ли принять наследство Нобеля и распоряжаться им, академики стали присуждать самую престижную международную премию по литературе. Восемнадцать членов Шведской академии выбирают из своих рядов Нобелевский комитет, рабочую группу из четырех или пяти человек. Комитет рассматривает кандидатуры номинантов, выдвигаемых литературными объединениями и отдельными лицами, оценивает их и составляет окончательный список, который поступает на голосование в академию. Помимо мирового престижа, премия имеет значительный вес в денежном выражении. Так, в 1958 году она равнялась 214599,40 шведских крон[525], то есть примерно 41 тысяче долларов.

Пастернака впервые выдвинули на Нобелевскую премию в 1946 году, а в 1947 году он стал одним из главных кандидатов на ее получение; Нобелевский комитет попросил шведского ученого Антона Карлгрена написать подробный обзор его творчества. Карлгрен отметил, что Пастернак стал первым советским писателем, кандидатуру которого рассматривала академия; И. А. Бунин, правда, получил премию в 1933 году, но с презрением отверг предложение Москвы вернуться на родину и помириться с коммунистическим режимом. В основном сосредоточившись на поэзии Пастернака, Карлгрен охарактеризовал его творчество не совсем положительно, упомянув о том, что Пастернак часто не понятен[526] рядовому читателю. Однако, добавлял Карлгрен, ведущие западные критики считают Пастернака ведущим русским поэтом. Карлгрен считал, что в прозе Пастернак демонстрирует способность ухватить «самые тайные движения души», и сравнивал его с Прустом.

В 1946–1950 годах Пастернака снова выдвигали на Нобелевскую премию. В 1954 году, когда премию получил Хемингуэй, Пастернак думал, что его выдвинут снова, но этого не произошло. В письме кузине Пастернак признавался, что рад «стоять бок о бок[527] с Хемингуэем, пусть даже по недоразумению». О. Фрейденберг ответила, что «динамит еще никогда не приводил к таким радостным последствиям, как твое выдвижение на трон Аполлона». В 1957 году Пастернака наконец включили в короткий список номинантов, но тогда премия досталась Альберу Камю. Через несколько дней после награждения, 14 декабря 1957 года, Камю прочел лекцию в Университете Упсалы. В ней он назвал Пастернака «великим» и открыл год размышлений на тему, что настал час Пастернака. Хотя Пастернак жаждал получить такую награду, он понимал, что его кандидатура обременена политическими осложнениями. Через четыре дня после речи Камю в Швеции Пастернак писал сестре Лидии в Оксфорд: «Если, как думают некоторые[528], мне дадут Нобелевскую премию, несмотря на протесты Советов, скорее всего, здесь на меня будут всячески давить, чтобы я отказался от нее. По-моему, мне хватит решимости сопротивляться. Но мне, скорее всего, не позволят поехать за ней».

К февралю 1958 года, когда наступал срок номинации, кандидатуру Пастернака независимо друг от друга предложили гарвардские профессора Ренато Поджоли и Гарри Левин, а также Эрнест Симмонс из Колумбийского университета. Поджоли, единственный из всех них, прочел «Доктора Живаго»; он утверждал, что роман «создан по лекалам «Войны и мира»[529] и, безусловно, одно из величайших произведений, написанных в Советском Союзе, где он не может выйти по этой причине».

Симмонс писал о «свежем, новаторском, трудном стиле»[530] Пастернака, «примечательном своей необычной системой образов, эллиптическим языком и ассоциативностью. Чувства и мысль чудесным образом сливаются в его стихах, открывая страстную интенсивность, но всегда личное видение жизни. Точно так же его проза в высшей степени поэтична, наверное, это самая блестящая проза, которая существует в советской литературе, и в беллетристике, как в его повести «Детство Люверс», он обнаруживает сверхъестественную силу психологического анализа… Стиль Пастернака можно описать, назвав его Т. С. Элиотом Советского Союза».

Левин заявил: «В мире, где великая поэзия[531], бесспорно, встречается редко, Пастернак кажется мне одним из полудюжины первоклассных поэтов нашего времени… наверное, самый необычайный факт его биографии заключается в том, что, несмотря на тяжкий гнет, вынуждающий многих писателей обращать свой дар на службу идеологической пропаганде, он твердо придерживается тех эстетических ценностей, примером которых столь ярко служит его творчество. Таким образом, он подает пример художнической целостности и заслуживает вашего выдающегося признания».

Выход «Доктора Живаго» в Милане придал дополнительный вес кандидатуре Пастернака. Андерс Эстерлинг, постоянный секретарь Шведской академии, прочел роман на итальянском языке и тоже сравнил его с «Войной и миром». 27 января 1958 года он написал рецензию на «Доктора Живаго» в газете «Стокгольме тиднинген»; его страстная оценка стала важным, если не решающим фактором при выборе победителя: «Книга пронизана… патриотизмом[532], однако совершенно лишена пустой пропаганды. Изобилующий подробностями, ярким местным колоритом и психологической откровенностью, этот роман является убедительным свидетельством того, что творческий дар в русской литературе ни в коей мере не исчез. Трудно поверить, что советские власти серьезно намерены запретить роман на его родине».

«Доктор Живаго» сразу же стал сенсацией в Европе и Соединенных Штатах. Журналисты сосредотачивались на том, что они называли «антикоммунистическим привкусом», а также на попытках Кремля и ИКП воспрепятствовать изданию романа. В «Нью-Йорк таймс» от 21 ноября 1957 года привели самые резкие высказывания персонажей о марксизме, коллективизации и о том, что революции не удалось достичь своих идеалов. Через несколько дней в «Монд» появилась статья, в которой утверждалось, что роман мог бы стать еще одним достижением Советского Союза, если бы не глупость цензуры. А журналист из лондонской газеты «Обсервер» интересовался: «Чего они боятся?» Статьи переводили для ЦК[533], но Кремль хранил молчание по поводу издания романа, решив, что, после провала Суркова в Италии, нет смысла делать какие-либо еще заявления. Кроме того, советские власти в известном смысле занимались самообманом. В служебной записке[534], адресованной, в числе прочих, члену политбюро Екатерине Фурцевой, Поликарпов писал, что Пастернак как литератор не пользуется признанием у советских писателей и прогрессивных литераторов других стран.

За присуждение роману Нобелевской премии выступали крупнейшие европейские писатели, а также ученые-слависты. Некоторые из них сомневались в художественных достоинствах романа, однако их увлек мир «Живаго» и чувства, которые он пробуждал. В длинном эссе, озаглавленном «Пастернак и революция», Итало Кальвино писал, что «в середине двадцатого века[535] вернулся великий русский роман девятнадцатого века, чтобы преследовать нас, как призрак отца Гамлета». Кальвино считал, что Пастернака «интересуют не психология, характер, положения, но нечто более общее и прямое: жизнь. Проза Пастернака… продолжение его стихов». Он писал, что «несогласие» Пастернака с советским строем развивается в двух направлениях. Он возражает «против варварства, безжалостной жестокости, развязанной Гражданской войной», а также «против теоретических и бюрократических обобщений, в которых застыли революционные идеалы».

В «Дублин ревью» Виктор Франк, сын русского философа Семена Франка, изгнанного из Советского Союза, и глава Русской службы на радио «Освобождение», также пришел к выводу, что Пастернак «в прозе чувствует себя не совсем дома». И все же он считал роман «поистине великим и поистине современным произведением искусства». «Роман выглядит чужеродным, как ацтекский храм[536] в ряду мрачных многоквартирных домов, в силу своего крайнего равнодушия ко всем официальным запретам и приказам… Он написан так, словно не существовало бы в искусстве никакой линии коммунистической партии. Он написан человеком, который сохранил и углубил свою свободу — свободу от всех внешних ограничений и внутренних комплексов».

Пастернак следил за тем, как роман принимают на Западе; от него не ускользал и антисоветский характер некоторых комментариев. Он считал, что, если бы советские власти выпустили роман «с купюрами[537], это оказало бы успокаивающее и смягчающее действие на все дело. Так же было с «Воскресением» Толстого и многими другими книгами, выходившими здесь и за рубежом до революции. Они появлялись в двух редакциях… и никто не видел повода стыдиться этого, и все мирно спали в своих постелях, и пол под ними не разверзался». Однако теперь о выходе романа в СССР не могло быть и речи. После того как «Доктор Живаго» вышел в Италии, Сурков произнес речь, в которой нападал на попытки «канонизировать» произведения Пастернака[538].

Петр Савчинский, друг Пастернака, живший в Париже, написал ему о переводе романа на итальянский язык. «Отзывы восторженные[539]; все согласны, что роман мирового значения. Вдруг скрытая Россия и русская литература снова возродились для всех. Я читал твой «роман» по-итальянски со словарем. Возникло столько вопросов!»

Отметив, что авторы некоторых статей прибегают к риторике холодной войны, Савчинский продолжал: «Конечно, досадно, непростительно и глупо, что американские болваны раздувают из этого политическое дело. В этом нет никакого смысла». Пастернака тоже расстраивало, когда роман считали чем-то вроде политического памфлета, который обвиняет свою родину. «Меня огорчает та шумиха[540], которая поднялась вокруг моего романа, — признавался он в конце 1957 года. — Все пишут о нем, но кто на самом деле его читал? Что они из него цитируют? Всегда одни и те же куски — страницы три из книги в 700 страниц».

1958 год начался для Пастернака плохо. В конце января ему диагностировали закупорку мочевого пузыря. У него поднялась высокая температура; иногда ужасно болела нога. Близким не удавалось добиться для него полноценного лечения; годом раньше в Союзе писателей сказали: Пастернак «недостоин, чтобы его клали в Кремлевку»[541]. Жена делала ему горчичные ванны, а медсестра ставила катетер на дому. К. И. Чуковский, сосед по Переделкину, навестил Пастернака 3 февраля. Пастернак был измучен, но вначале казалось, что у него хорошее настроение. Сосед заметил, что Пастернак читает Генри Джеймса и слушает радио. Неожиданно он поцеловал Чуковскому руку. «А в глазах ужас… — вспоминал Чуковский. — «Опять на меня надвигается боль — и я думаю, как бы хорошо…» — Пастернак не произнес слова «умереть».

«Ведь я уже сделал [в жизни] все, что хотел, — продолжал Пастернак. — Так бы хорошо!»

Чуковский пришел в ярость оттого, что «презренные холуи»[542], как он их называл, «могут в любую минуту обеспечить себе высший комфорт, а Пастернак лежит — без самой элементарной помощи».

Чуковский поехал в Москву; вместе с другими друзьями он добивался, чтобы Пастернака госпитализировали в хорошую больницу. В конце концов нашлось место в больнице ЦК; на дачу прислали карету скорой помощи. Зинаида одела мужа в шубу и меховую шапку. Какие-то рабочие разгребли снег у парадного входа, и Пастернака на носилках отнесли в карету скорой помощи. Когда его проносили мимо встревоженных друзей, он посылал им воздушные поцелуи[543].

Около двух месяцев Пастернак лечился. Он не мог долго работать; кроме того, много сил уходило на ответы восхищенным почитателям — ему приходило все больше писем из-за границы. Появилось время для раздумий, осмысления. «Все больше и больше судьба уносит меня[544] никто не знает куда, и даже я имею самое смутное представление о том, где это находится, — писал он другу в Грузию. — Скорее всего, лишь через много лет после моей смерти станет ясно, каковы были причины, великие, всепоглощающе великие причины, лежавшие в основе моего творчества последних лет, воздух, которым оно дышало и из которого черпало помощь, чему оно служило».

Домой Пастернак вернулся в апреле; Лидия Чуковская видела его в доме своего отца. «Мое первое впечатление[545] было, что выглядит он отлично: загорелый, глазастый, моложавый, седой, красивый. И наверное, оттого, что он красив и молод, печать трагедии, лежащая в последние годы у него на лице, проступила сейчас еще явственнее. Не утомленность, не постарелость, а Трагедия, Судьба, Рок». Мнение Лидии Чуковской совпало с мнением ее отца, которому Пастернак показался «трагическим — с перекошенным ртом, без галстуха»… «Но сам он производит впечатление гения[546]: обнаженные нервы, неблагополучный и гибельный».

За границей, по мере того как близились к завершению переводы на другие языки, нарастало волнение. В феврале 1958 года Курт Вольф, глава издательства «Пантеон букс», которое собиралось издать «Доктора Живаго» в Соединенных Штатах, написал Пастернаку, желая с ним познакомиться. Он сообщал Пастернаку, что сумел прочитать роман целиком только на итальянском, так как перевод на английский еще не завершен. «Это самый важный роман[547], который я имею удовольствие и честь издать за долгую профессиональную карьеру», — писал Вольф. Издатель, родившийся в Германии, упоминал, что учился в Марбурге за год до того, как туда в 1912 году поступил Пастернак. «Было бы приятно поболтать обо всем этом и больше — возможно, у нас появится такая возможность в Стокгольме ближе к концу 1958 года». Пастернак ответил: «То, что вы пишете о Стокгольме, никогда не произойдет, так как мое правительство никогда не разрешит мне получить какую бы то ни было награду».

«Доктор Живаго» на французском языке вышел в июне 1958 года. Когда Пастернак увидел роман, он расплакался. В письме к де Пруайяр[548] он признавался, что «выход «Доктора Живаго» во Франции, замечательные письма, которые оттуда приходят, — от них кружится голова и захватывает дух — это само по себе роман, особый род опыта, который создает чувство влюбленности».

В том же месяце Пастернаку написал Камю; к письму он приложил текст своей лекции, прочитанной в Упсале. «Я был бы никем без России XIX века[549], — писал Камю. — Через вас я заново открыл ту Россию, которая вскормила и поддержала меня».

В сентябре «Доктор Живаго» вышел в Великобритании и США. Марк Слоним, написавший подробную рецензию для книжного обозрения «Нью-Йорк таймс», писал в восторженных тонах: «Для тех, кто знаком с советскими романами[550] последних двадцати пяти лет, книга Пастернака стала сюрпризом. Радость такого литературного открытия смешивается с чувством удивления: то, что Пастернак, проживший почти всю жизнь в советской среде, смог противостоять огромному внешнему давлению и ограничениям, выносил и произвел на свет произведение в высшей степени независимое, с широкими чувствами и необычной изобразительной силой, — кажется почти чудом».

В начале октября «Доктор Живаго» вышел в Германии, и критик Фридрих Зибург из «Франкфуртер альгемайне цайтунг» писал: «…эта книга попала к нам[551] как беженка, точнее, как паломница. В ней нет ни страха, ни смеха, но уверенность в неразрушимости рода человеческого до тех пор, пока люди могут любить».

Критики в основном откликнулись положительно, однако так было не всегда. Орвилл Прескотт, обозреватель «Нью-Йорк таймс», называл роман просто «приличным достижением». «Будь он написан каким-нибудь русским эмигрантом[552], или американцем, или англичанином, проделавшим много подготовительной работы, едва ли «Доктор Живаго» породил бы такую шумиху». Выступая на Би-би-си, Э. М. Форстер сказал: по его мнению, роман переоценили. «Ему явно недостает основательности «Войны и мира». Не думаю, что люди на самом деле очень интересуют Пастернака. Книга кажется мне любопытнее всего своей эпичностью».

Хотя после выхода романа в Италии в Кремле никаких заявлений не делали, власти продолжали враждебно относиться к Пастернаку. Когда Сурков летом встретился с британским журналистом и политиком Р. Г. С. Кроссманом, он защищал запрет романа. «В вашем буржуазном обществе[553] так называемая свобода допускает не только Шекспира и Грэма Грина, но и порнографию. Мы не видим ничего безнравственного в том, чтобы запретить издательствам печатать комиксы… или вредные романы. Пастернак — странный тип. Авторитетные товарищи убеждали его, что конец романа неправилен, но он не принял их советы. Официально он член нашего союза, но духовно он антисоциален, одинокий волк».

Когда Кроссман заметил, что многие великие писатели «странные», в том числе Ницше, Сурков погрозил кулаком и закричал: «Да, и мы запретили бы Ницше и таким образом предотвратили рост гитлеризма».

Кроссман заметил, что он говорит о романе, которого не читал.

«Но «Доктора Живаго» окружает дурная слава, — огрызнулся Сурков. — Все о нем говорят».

«Где — в Москве?» — не без злорадства осведомился Кроссман. То внимание, какое Пастернак получил на Западе, вызвало не только шквал писем от поклонников, но и письма от критиков внутри страны. Он получил письмо из Вильнюса[554]; автор писал по-немецки: «Когда вы слушаете, как наемные убийцы из «Голоса Америки» хвалят ваш роман, вы должны сгореть со стыда». Федор Панферов, главный редактор литературного журнала «Октябрь», настоятельно рекомендовал Ивинской, чтобы Пастернак поехал в Баку[555] и написал о строительстве нефтяных вышек, чтобы искупить свою вину.

В апреле Георгий Марков, секретарь Союза писателей СССР, вернулся из официальной поездки в Швецию. Он сообщил коллегам, что среди шведской интеллигенции и в печати «настойчиво пропагандируется» творчество Б. Пастернака в связи с опубликованием в Италии и Франции его «клеветнического романа» «Доктор Живаго». «Имеются сведения, что определенные элементы будут выдвигать этот роман на Нобелевскую премию», писал Марков. Помимо Пастернака, на премию выдвинуты итальянский новеллист Альберто Моравиа, американский писатель Эзра Паунд и Михаил Шолохов. Шолохова, доводившегося родней Хрущеву, очень любили в Кремле. Его роман «Тихий Дон» пользовался огромной популярностью в Советском Союзе. Второй его роман, «Поднятая целина», считался образцом социалистического реализма. Москва в предыдущие годы неоднократно выдвигала Шолохова на Нобелевскую премию. Цитируя шведских писателей, близких к академии, Марков сказал: возможно, премию по литературе дадут Пастернаку и Шолохову вместе; прецедент получения премии двумя писателями был в том же году. «Прогрессивные круги стоят за выдвижение[556] на Нобелевскую премию тов. М. Шолохова. Имеется настоятельная необходимость подчеркнуть положительное отношение советской общественности к творчеству Шолохова и дать в то же время понять шведским кругам наше отношение к Пастернаку и его роману», — подчеркивалось в записке отдела культуры ЦК.

Дмитрий Поликарпов, который год назад вместе с Сурковым предпринимал попытки запретить издание романа в Италии, побуждал своих товарищей перейти в наступление и выступить против кандидатуры Пастернака. Поликарпов предлагал, чтобы «Правда», «Известия» и «Литературная газета» немедленно напечатали статьи о творчестве Шолохова и его общественной деятельности (Шолохова избрали в состав Верховного Совета СССР). Отдел культуры рекомендовал напомнить, что Шолохов, за многие годы не написавший ничего примечательного, в то время завершил второй том «Поднятой целины». Первый том вышел в 1932 году. Кроме того, ЦК поручал посольству в Швеции дать понять шведской общественности, что выдвижение Пастернака на Нобелевскую премию «было бы воспринято как недоброжелательный акт». Через несколько дней писатель и бывший военный корреспондент Борис Полевой предупредил ЦК, что на Западе могут попытаться создать «новую антисоветскую сенсацию», поводом к которой будут разговоры об отсутствии в СССР свободы творчества, о «зажиме некоторых писателей из политических соображений». Полевой признавал литературный дар Пастернака, но считал его врагом советской литературы. Полевой говорил о Пастернаке: «…обладатель огромного таланта[557], но не наш».

Шведской академии уже доводилось испытывать на себе давление Советского Союза и противостоять ему. В 1955 году шведский государственный деятель, поэт и эссеист, член Шведской академии Даг Хаммаршёльд писал коллеге: «Я буду голосовать против Шолохова[558], и мое убеждение основано не только на художественных достоинствах и не только как механический ответ на попытки давить на нас, но также на том основании, что премия советскому писателю сегодня, неизбежно отягощенная политическими мотивами, на которые будут ссылаться, для меня почти неприемлемая идея».

Стремление продвинуть кандидатуру Шолохова снова окончилось неудачей. В окончательный список вошли три кандидата[559]: Пастернак, Альберто Моравиа и Карен Бликсен (псевдоним Исак Динесен), датская писательница, автор романа «Из Африки» (1937).

В середине сентября Екатерина Фурцева запрашивала, что делать в том случае, если победит Пастернак. Интересно, что Сурков и Полевой считали: «Доктора Живаго» следует быстро издать небольшим тиражом в 5 или 10 тысяч экземпляров; их не следовало пускать в свободную продажу, но распространять среди избранных. По их мнению, такой шаг «не позволит буржуазным средствам массовой информации[560] устроить скандал».

Предложение было отклонено; заведующий отделом культуры ЦК Поликарпов считал, что западная пресса устроит скандал независимо от того, издадут книгу или нет. Более того, он боялся, что, если роман выпустят в Советском Союзе, вскоре «Доктор Живаго» почти наверняка выйдет и в других странах восточного блока, где он также был запрещен.

Вместо этого Поликарпов и другие члены ЦК сформулировали ряд мер, которые следует принять, если Шведская академия совершит «недружественный акт» и присудит премию Пастернаку. Предложения поддержал секретарь ЦК и главный идеолог партии М. А. Суслов, которого называли кремлевским «серым кардиналом».

По сути, был дан сигнал к шельмованию писателя. ЦК рекомендовал опубликовать в «Литературной газете» письмо редколлегии «Нового мира» 1956 года с отказом печатать роман. Кроме того, решили подготовить и опубликовать в «Правде» фельетон, где давалась бы «резкая оценка» роману и «раскрывался смысл враждебной кампании, которую ведет буржуазная печать в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии». Виднейшие советские писатели должны были публично оценить присуждение премии Пастернаку как стремление разжечь холодную войну. Наконец, Пастернаку предлагали «посоветовать» отказаться от премии «и выступить с соответствующим заявлением в печати».

* * *

Летом по поручению Шведской академии к Пастернаку в Переделкино приехал шведский критик Эрик Местертон. Они говорили о возможном присуждении Пастернаку Нобелевской премии и о том, чем это грозит писателю. Кроме того, Местертон встретился с Сурковым; вернувшись в Швецию, он сказал Эстерлингу, что премию нужно дать Пастернаку[561], несмотря на политические осложнения для автора в Москве. Пастернак ошибочно полагал[562], что Шведская академия не сделает его лауреатом премии без согласия советских властей, — на что, как он считал, они никогда не пойдут. Он продолжал встречаться с другими гостями из Швеции и говорил им, что «он не испытывает сомнений[563] относительно получения премии». Пастернак продолжал подчеркивать вечные ценности в своем творчестве и свою отстраненность от полемики холодной войны. «В нашу эпоху мировых войн[564], в наш атомный век… мы поняли, что мы гости на этой земле, путешественники между двумя станциями, — говорил он Нильсу Оке Нильссону, шведскому слависту, близкому к академическим кругам. — Мы должны открыть блаженство внутри нас. За время нашей короткой жизни мы должны найти просветление, связь с жизнью, которая… столь кратка. Иначе мы не можем жить!»

Иногда казалось, что Пастернак в замешательстве от неясных перспектив. Он писал сестре: «Хотелось бы мне, чтобы это произошло через год[565], не раньше. Будет столько нежелательных осложнений». Он чувствовал, что послабления со стороны властей «временные» и что за официальным молчанием кроется растущая враждебность.

Тревожился он в основном про себя или в разговорах с близкими. В то лето к нему приезжало много гостей из-за рубежа; с ними Пастернак был весьма красноречив и иногда как будто забывал о том, что за ним следят. «Он несколько раз ссылался[566] на советский образ жизни с усмешкой: «Все это…» — и беззаботно махал в сторону окон», — вспоминал британский ученый Роналд Хингли. Когда Хингли признался Пастернаку, что нервничает из-за лекции, которую ему предстояло прочесть в Московском университете, Пастернак развеял его страхи: «Не важно; пусть посмотрят на свободного человека». Но, когда Хингли и Пастернак, беседовавшие в кабинете наверху, увидели в окно, как мимо дома несколько раз проехал черный автомобиль, Пастернак похолодел.

Друзья в России боялись за него. Чуковский просил Пастернака, чтобы тот не ходил читать свои стихи в переделкинский Дом творчества. Он боялся, что некоторые из присутствующих сделают из его выступления «громчайший скандал[567] — и скандал этот будет на руку Суркову». Осенью того же года на вечере итальянской поэзии Суркова спросили, почему нет Пастернака. Сурков ответил, что Пастернак «написал антисоветский роман[568], направленный против духа революции, и послал его за границу для издания».

В сентябре Эстерлинг выступал перед членами Шведской академии и призывал их выбрать Пастернака, не волнуясь о политических последствиях. «Я настоятельно рекомендую его кандидатуру и считаю, что, если она наберет большинство голосов, академия сможет принять решение со спокойной совестью — независимо от временных трудностей, связанных с тем, что роман Пастернака пока не может выйти в Советском Союзе». Пытаясь в последнюю минуту отложить присуждение премии хотя бы на год, друг Пастернака немецкая поэтесса Ренате Швейцер 19 октября разослала письмо членам Шведской академии, к которому приложила копию страницы из письма, отправленного ей Пастернаком. Пастернак писал: «…один неуместный шаг — и самые близкие тебе люди обречены будут страдать от зависти, презрения, раненой гордости и разочарования других, и вновь откроются старые сердечные раны». Швейцер просила комитет отложить присуждение премии Пастернаку на год. Перед окончательным голосованием Эстерлинг пустил письмо по рукам, но предупредил собравшихся, что предполагаемое письмо Пастернака не подписано и, кроме того, его текст противоречит тому, что говорили ему Местертон и Нильссон[569], посетившие Пастернака летом.

Академики проголосовали за Пастернака единогласно. Но, в виде реверанса в сторону Москвы, решено было не упоминать «Доктора Живаго». В окончательном решении о присуждении премии Пастернаку говорилось: «За выдающиеся достижения как в современной поэзии, так и в области русской повествовательной традиции». Но «Доктор Живаго» был отмечен в официальном замечании Эстерлинга: «В самом деле, огромное достижение[570] завершить труд такого достоинства при таких трудных обстоятельствах, над всеми политическими границами и скорее аполитичный в своем всецело человечном взгляде».

23 октября 1958 года в 15:20 Эстерлинг вошел в гостиную Нобелевской библиотеки в Стокгольме и объявил ожидавшим его журналистам: «Это Пастернак».

Глава 11. «Мне стало ясно, что пощады ему не будет»

23 октября Пастернак в плаще и старой кепке гулял под проливным дождем в лесу возле своей дачи. Там его нашла группа журналистов, приехавших из Москвы. Они спросили, как он отнесся к заявлению Эстерлинга. Его радость была очевидной. «Получение этой премии наполняет меня[571] большой радостью и придает большую моральную поддержку. Но сегодня моя радость — одинокая радость». Он сказал репортерам, что больше почти ничего добавить не может, так как ему еще предстоит получить официальное уведомление о решении Шведской академии. Выглядел он жизнерадостным и взволнованным. Пастернак сказал корреспондентам, что лучше всего ему думается на прогулках, и ему нужно еще пройтись.

Подтверждение новости пришло позже, когда из Москвы вернулась Зинаида Николаевна. Они с Ниной Табидзе ездили в город за покупками. Там они случайно встретились со знакомой Табидзе, которая сказала им, что слышала о премии по радио. Зинаиду Николаевну известие «ошеломило»: она предвидела большие неприятности[572].

Вечером, около 23:00, соседке Пастернака Тамаре Ивановой позвонила Мария Тихонова, жена секретаря Союза писателей, которая сообщила ей, что Пастернаку присуждена Нобелевская премия. Иванова разволновалась[573]. Тихонова, осведомленная о настроениях в официальных кругах, сказала, что волноваться еще рано, но попросила Иванову предупредить Пастернака, у которого не было телефона. Иванова разбудила мужа, Всеволода. Тот встал, надел прямо на пижаму халат и пальто, и они вдвоем поспешили к дому Пастернака. Нина Табидзе впустила их, и радостный Пастернак вышел из кабинета. Пока Табидзе откупоривала вино, Тамара Иванова пошла в комнату Зинаиды, чтобы сообщить ей новость. Жена Пастернака даже не встала с постели. Она сказала, что не предвидит ничего хорошего.

Первая официальная реакция советских властей была приглушенной и снисходительной. Николай Михайлов, министр культуры, сказал, что новость его удивила. «Я знаю Пастернака как настоящего поэта[574] и блестящего переводчика, но почему ему дали премию сейчас, через много лет после того, как были опубликованы его лучшие стихи?» Михайлов сказал шведскому корреспонденту, что Союз писателей еще не решил, позволить Пастернаку получить премию или нет. На следующее утро, в пятницу 24 октября, Ивановым снова позвонили. Их попросили передать Константину Федину, ближайшему соседу Пастернака, что к нему из Москвы едет Поликарпов. В ЦК знали, что Федин обладает некоторым влиянием на Пастернака. Именно Федину предстояло передать Пастернаку «совет» Кремля отказаться от Нобелевской премии. Поликарпов поехал прямо к Федину, передал ему указания и добавил, что он подождет ответа Пастернака у Федина дома. Ивановы из окна своего дома наблюдали за тем, как Федин спешит по дорожке к дому Пастернака. Когда Федин пришел, Зинаида была на кухне и пекла пироги — был день ее именин. Настроение у нее улучшилось. Она уже думала, что наденет в Стокгольм на церемонию награждения. Сухо поздоровавшись, Федин[575] сразу поднялся в кабинет к Пастернаку. Он сказал Пастернаку, что пришел с официальным, а не дружеским визитом. «Я не поздравляю тебя[576]. Сейчас сидит у меня Поликарпов, он требует, чтобы ты отказался от премии».

«Ни в коем случае», — ответил Пастернак.

Они шумно спорили; в записке отдела культуры ЦК утверждалось, что Пастернак держался воинственно, «категорически сказал, что не будет делать заявления об отказе от премии, и могут с ним делать все что хотят»[577]. Затем Пастернак попросил дать ему немного времени на раздумья, и Федин дал ему два часа. Поликарпов, взбешенный отсрочкой, вернулся в Москву.

Федин позже передал Поликарпову, что Пастернак так и не пришел с ответом. «Это следует понимать так, что Пастернак не будет делать заявление», — подытоживал Поликарпов. После ухода Федина Пастернак пошел к Всеволоду Иванову, чтобы обсудить ультиматум Федина. Вернулся он задетый и обиженный.

«Поступай так, как сам находишь нужным[578]. Никого не слушай, — посоветовал ему сосед. — Я тебе вчера твердил и сегодня еще повторю: ты — лучший поэт эпохи. Заслужил любую премию».

«Тогда я пошлю благодарственную телеграмму!» — воскликнул Пастернак.

«Вот и отлично!» — улыбнулся Иванов.

Корней Чуковский узнал о премии от своей секретарши; она «прыгала от радости», Чуковский взял внучку Елену и поспешил поздравить Пастернака. «Он был счастлив, опьянен своей победой, — вспоминал Чуковский. — Я обнял Б. Л. и расцеловал его от души». Вспомнив, что в тот день отмечают именины Зинаиды, Чуковский поднял бокал за здоровье его жены; в тот миг их запечатлели фотографы — не только русский, но и два иностранных. (Позже Чуковского принудили написать «письмо с объяснениями» — почему он поздравил Пастернака. Чуковский писал: он «не знал, что в «Докторе Живаго» содержатся нападки на советскую систему».)

Пастернак показал Чуковскому некоторые из полученных телеграмм — все они были из-за границы. Несколько раз Зинаида Николаевна вслух повторяла, что Нобелевская премия — не политическая и не за «Доктора Живаго», как будто могла отогнать предчувствие опасности. Кроме того, она беспокоилась, что ей не позволят поехать в Швецию, и прошептала Чуковскому: «Корней Иванович, как вы думаете?.. В конце концов, им придется пригласить и жену».

После того как фотографы уехали, Пастернак поднялся к себе в кабинет, чтобы составить телеграмму в Шведскую академию. Он отправил ее позже в тот же день: «Бесконечно признателен. Тронут. Удивлен. Сконфужен. Пастернак».

Закончив писать, он немного погулял с Чуковским и его внучкой. Он сказал им, что не возьмет Зинаиду в Стокгольм[579].

* * *

Уйдя от Пастернака, Чуковский зашел к Федину, который сказал ему: «Сильно навредит Пастернак всем нам. Теперь-то уж начнется самый лютый поход против интеллигенции». На следующий день Чуковского вызвали на срочное заседание Союза писателей. Курьер ходил в Переделкине из дома в дом и передавал писателям повестки — все понимали, что грядет общественное осуждение, и снова почувствовали тень Сталина. Получив повестку, Всеволод Иванов упал; его домработница нашла его лежащим на полу. Врачи подозревали у него инсульт[580]; месяц он оставался прикованным к постели.

Когда такую же повестку принесли Пастернаку, «лицо у него потемнело[581], он схватился за сердце и с трудом поднялся по лестнице к себе в кабинет». По его словам, когда он читал повестку, рука у него «вроде бы отнялась»[582].

«Мне стало ясно, что пощады ему не будет[583], — писал Чуковский в своем дневнике, — что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока не убьют, как убили Зощенку, Мандельштама, Заболоцкого, Мирского, Бенедикта Лившица».

Чуковский предложил Пастернаку поехать к Екатерине Фурцевой, единственной женщине — члену политбюро, и сказать, что «Живаго» попал в Италию помимо его воли и что его огорчает вся «свистопляска, которая поднята вокруг его имени». Пастернак спросил Тамару Иванову[584], стоит ли писать Фурцевой. Когда Иванова спросила, почему именно Фурцевой, Пастернак ответил: «Ну, знаете, ведь она все-таки женщина…»

«Дорогая Екатерина Алексеевна[585]!

Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я составляю. Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, которой я принадлежу… Кое-что для нее, положа руку на сердце, я сделал. Как ни велики мои размолвки с временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором. Что же, если вам кажется это справедливым, я готов все перенести и принять… Но мне не хотелось, чтобы эту готовность представляли себе вызовом и дерзостью. Наоборот, это долг смирения. Я верю в присутствие высших сил на земле и в жизни, и быть заносчивым и самонадеянным запрещает мне небо».

Прочитав письмо, Чуковский испугался ссылок на Бога и небо и ушел от Пастернака, чуть не плача. В тот же день Пастернак побывал и у Ивинской, на «Малой даче». Возможно, он принес ей письмо Фурцевой, которое так и не было отослано и нашлось гораздо позже среди бумаг Ивинской. Ивинская, как и Чуковский, наверняка понимала, что письмо — не выражение раскаяния, которого ждали власти. Кроме того, Пастернак рассказал ей о посланной в Стокгольм благодарственной телеграмме и несколько раз взволнованно повторил, что предлагал ему Федин. «Как ты думаешь, можно ли сказать, что я отказываюсь от романа?» Ответ ему на самом деле не был нужен. Ивинской показалось, что он ведет продолжительный диалог с самим собой.

Кремль счел реакцию на премию на Западе вполне предсказуемой. «Радио «Освобождение» объявило[586], что немедленно начнет транслировать текст «Доктора Живаго»; позже трансляцию запретило ЦРУ под предлогом защиты авторских прав. В американской и европейской прессе Пастернака чествовали как нонконформиста, бросившего вызов тирании. В официальном ответе МИД СССР Эстерлингу были отмечены его замечания относительно «Доктора Живаго». «Вы и те, кто вынес решение[587], обращали внимание явно не на ее литературные достоинства, и это понятно, так как таких достоинств в книге нет, а на определенную политическую сторону дела, поскольку в книге Пастернака советская действительность изображается в извращенном виде, возводится клевета на социалистическую революцию, на социализм и советский народ». Шведскую академию обвинили в раздувании холодной войны и обострении международной напряженности. Власти еще не высказались в полную силу, и дома у Пастернаков продолжали праздновать: все больше друзей приходило выпить за здоровье Бориса Леонидовича и отметить именины Зинаиды Николаевны. «Никто не предвидел, что нависла катастрофа», — записал Чуковский в дневнике.

* * *

Утром в субботу москвичи раскупали «Литературную газету»: по городу поползли слухи о небывалых нападках на Пастернака. В газете полностью воспроизвели письмо редколлегии «Нового мира» 1956 года с отказом печатать роман; его сопровождала редакционная статья. Оскорбления начинались с заголовка: «Провокационная вылазка международной реакции». Обычные читатели, многие из которых впервые узнавали о «Докторе Живаго» и Нобелевской премии только из статьи в газете, упивались пикантными подробностями о грехах романа. Читателей редко баловали такими неотцензурированными описаниями и цитатами из запрещенного произведения. Уже в 6 утра люди выстраивались в очереди[588] за «Литературкой». Тираж газеты составлял 880 тысяч экземпляров[589], и его распродали за несколько часов.

В редакционной статье герой романа назывался «внутренним эмигрантом»[590], малодушным и подлым; утверждалось, что он так же чужд советскому народу, как и автор. Пастернака называли союзником тех, кто ненавидит «нашу страну и наш народ».

Пастернака неоднократно называли «Иудой», который продал родину «за тридцать сребреников». Утверждалось, что шведские академики «и их заокеанские хозяева» превратили роман в орудие холодной войны. В конце концов, уверяли читателей «Литературной газеты», западные критики не слишком высокого мнения о «Докторе Живаго». Цитировались отрицательные отзывы из Германии, Нидерландов и Франции, чтобы доказать, что «многие западные критики открыто высказались о скромных художественных достоинствах» романа. Но когда такой «архиинтриган», как владелец «Нью-Йорк таймс», превознес роман за то, что он «плюет на русский народ», «Доктору Живаго» были гарантированы овации со стороны врагов Советского Союза. Роман и «личность автора стали золотой жилой для реакционной прессы». В заключение авторы редакционной статьи писали, что честь, оказанная Пастернаку, невелика. «Его наградили, потому что он добровольно согласился сыграть роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды. Но эту «позицию» трудно занимать долго. Наживку поменяют, как только она сгниет. История показывает, что такие перемены происходят очень быстро. Бесславный конец ждет этого Иуду, который снова поднял голову, потому что «Доктор Живаго» и его создатель обречены на презрение народа».

Московские функционеры прекрасно поняли намек. В средствах массовой информации началась злобная травля. Ректор Литературного института имени Горького велел студентам пойти на демонстрацию против Пастернака и подписать письмо, осуждающее его; письмо будет опубликовано в «Литературной газете». Ректор назвал это проверкой — «лакмусовой бумажкой». Но, несмотря на угрозы, многие студенты не хотели осуждать Пастернака. Когда администрация ходила по общежитию, студенты прятались в туалетах, на кухне или не открывали двери комнат. Три ленинградских студента[591] написали на набережной Невы «Да здравствует Пастернак!». Всего 110 из 300 с лишним студентов[592] Литературного института подписали письмо, осуждающее Пастернака. Кроме того, всего несколько десятков студентов посетили «стихийную демонстрацию», как ее позже назовут власти. Ее возглавляли Владимир Фирсов, подающий надежды поэт, и критик Николай Сергованцев. Группа проходила мимо здания Союза советских писателей, расположенного неподалеку; авторы самодельных плакатов подхватили антисемитский тон редакционной статьи «Литературки». На одном плакате была карикатура на Пастернака, «который тянется к мешку с долларами[593] крючковатыми пальцами». На другом было написано: «Иуда — вон из СССР». Участники демонстрации передали письмо Константину Воронкову, драматургу и члену правления СП, и сказали, что собираются ехать в Переделкино, чтобы продолжить протест перед домом Пастернака. Воронков отсоветовал студентам ехать в Переделкино, пока не будет принято официальное решение усилить давление на Пастернака.

В роскошной штаб-квартире Союза писателей провели собрание партийной группы правления СП, на котором присутствовали 45 писателей-коммунистов[594]. Товарищи выражали «гнев и негодование»; решено было исключить Пастернака из Союза писателей — мера крайне жестокая, так как тем самым его лишали возможности зарабатывать. Кроме того, исключение влекло за собой лишение дома, полученного от государства. Некоторые, в том числе Сергей Михалков, автор стихов к советскому гимну, шли дальше и говорили, что Пастернака нужно выдворить из Советского Союза. Выступавшие в прениях критиковали и секретариат правления Союза писателей, и, в частности, Суркова за то, что тот допустил, чтобы ситуация вышла из-под контроля; в то время сам Сурков находился на лечении в санатории[595] и не принимал участия в дебатах. Некоторые писатели призывали исключить Пастернака из СП сразу после того, как стало известно, что он отдал рукопись иностранцу. Они ошибочно полагали: если бы письмо «Нового мира» с отказом опубликовали раньше, никакой премии Пастернак не получил бы, так как «прогрессивная пресса мира» не допустила бы этого. Официальное решение об исключении Пастернака было включено в повестку дня заседания правления СП, которое должно было пройти в понедельник.

Пастернак, в силу привычки, газет не читал, но размеры и масштаб кампании оказались всепроникающими. После выхода номера «Литературки» с резкой редакционной статьей к Пастернаку приехал корреспондент «Монд» Мишель Тату. Всю неделю шли дожди; в Переделкине было грустно и уныло. Пастернак, однако, пребывал в хорошем настроении; он провел гостей в рояльную комнату. Пастернак с трудом, но весело говорил по-французски. Он сказал, что Нобелевская премия — не только радость, но и «моральная поддержка»[596]. Он добавил, что радость одинока.

Далее в игру вступила «Правда», официальный рупор КПСС. Статью с нападками на Пастернака написал один из самых одиозных журналистов Давид Заславский. И Ленин, и Троцкий клеймили Заславского, до революции меньшевика и бундовца, «наемным писакой». Ленин называл Заславского негодяем и заведомым клеветником[597] и призывал отличать понятие сплетника и клеветника от разоблачителя. Позже Заславскому чаще других поручали грязную работу. Заславский и Пастернак, кроме того, были давно знакомы. В мае 1929 года Заславский зарекомендовал себя провокатором[598], когда на страницах «Литературной газеты» обвинил Мандельштама в плагиате. Пастернак, Пильняк, Федин, Зощенко и другие подписали письмо в защиту Мандельштама, в котором называли его «выдающимся поэтом, одним из самых талантливых переводчиков и художников слова». Возвращение 78-летнего Заславского из забвения и его нападки на Пастернака придали статье в «Правде» «особенно зловещий оттенок»[599]. Статья называлась «Шумиха реакционной пропаганды[600] вокруг литературного сорняка».

«Роман был сенсационной находкой для буржуазной реакционной печати, — писал Заславский. — Его подняли на щит самые отъявленные враги Советского Союза, мракобесы разного толка, поджигатели новой мировой войны, провокаторы. Из явления как будто бы литературного они пытаются устроить политический скандал с явной целью обострить международные отношения, подлить масла в огонь холодной войны, посеять вражду к Советскому Союзу, очернить советскую общественность. Захлебываясь от восторга, антисоветская печать провозгласила роман «лучшим» произведением текущего года, а услужливые холопы крупной буржуазии увенчали Пастернака Нобелевской премией… В этих условиях награда из рук врагов Советской Родины выглядит как оскорбление всякого честного, прогрессивного литератора, хотя бы он и не был коммунистом, даже не был советским гражданином, а был поборником чести и справедливости, поборником гуманизма и мира. Тем тяжелее должно быть это оскорбление для писателя, который числится в рядах советской литературы и пользуется всеми теми благами, которые советский народ щедро предоставляет в распоряжение писателей, ожидая от них чистых, идейных, благородных произведений».

Огромная государственная пропагандистская машина заработала в полную силу, о чем вспоминал албанский писатель Измаил Кадаре, который в то время учился в Литинституте имени Горького. «Радио с пяти утра[601] до двенадцати ночи, телевидение, газеты, журналы, даже детские, были полны статей и нападок на писателя-ренегата».

Друг Пастернака Александр Гладков как-то в воскресенье зашел в парикмахерскую на Арбатской площади. По радио зачитывали статью Заславского. «Все слушали молча[602] — я бы сказал, в подавленном молчании. Только один болтливый рабочий начал говорить о том, сколько денег получит Пастернак, но никто не поддержал разговора. Я знал, что такая дешевая болтовня для Пастернака невыносимее всех официальных обвинений. Весь день я ходил очень подавленный, но молчание в парикмахерской меня подбодрило».

Пастернак пытался отшучиваться, но «на самом деле воспринимал все очень болезненно»[603]. В воскресенье к Пастернаку приехала дочь Ивинской Ирина вместе с двумя однокурсниками по Литинституту, молодыми поэтами Юрием Панкратовым и Иваном Харабаровым. Пастернак не очень обрадовался гостям и дал понять, что хочет остаться один. Он сказал, что готов «испить свою чашу страданий до конца». Трое молодых людей немного проводили его на прогулке. «Очень ощущалось одиночество Б. Л., переносимое им с огромным мужеством», — вспоминала дочь Ивинской. Панкратов прочитал строки из стихотворения Пастернака:

Для этого весною ранней

Со мною сходятся друзья,

И наши вечера — прощанья,

Пирушки наши — завещанья,

Чтоб тайная струя страданья

Согрела холод бытия.

Пастернак был явно растроган, но визит окончился ноткой разочарования. Панкратов и Харабаров объяснили, что на них давят и заставляют подписать письмо с осуждением. Они спрашивали у Пастернака, что им делать. «Ну что вы[604], — ответил Пастернак, — какое это имеет значение, пустая формальность — подпишите».

«И, выглянув в окно, увидел, что они побежали вприпрыжку, взявшись за руки, — позже рассказывал Пастернак Евтушенко. Их облегчение он воспринял как небольшое предательство. — Какая странная молодежь, какое странное поколение. В наше время так было не принято».

Другие бывшие друзья спешили отдалиться от опального поэта. Илья Сельвинский, который раньше называл Пастернака своим учителем[605], и сосед Пастернака критик Виктор Шкловский, узнав о Нобелевской премии, послали Пастернаку поздравительные телеграммы из Крыма, где проводили отпуск. Но вскоре, узнав об официальной реакции, Сельвинский написал Борису Леонидовичу: «…беру на себя смелость сказать Вам[606], что «игнорировать мнение партии», даже если Вы считаете его неправильным, в международных условиях настоящего момента равносильно удару по стране, в которой Вы живете».

Позже Сельвинский и Шкловский написали в редакцию местной ялтинской газеты, обвинив Пастернака в «подлом предательстве».

«Почему? Самое ужасное, что я уже не помню[607], — говорил Шкловский много лет спустя. — Время? Конечно, но мы время, я, миллионы таких, как я. Однажды все выплывет на свет: протоколы заседаний, письма тех лет, протоколы допросов, обвинения… все. И всю эту грязь пропитает запах страха».

Литературное сообщество было «охвачено тошнотворным, липким ужасом»[608], и это вело к почти безумному обвинению. Инквизиторские статьи стали непременной, ритуальной частью советской литературной системы, уходящей корнями во времена сталинизма. За ошибкой следовало коллективное осуждение. Ожидалось, что провинившийся писатель ответит покаянием и самокритикой, прежде чем его снова пригласят в лоно семьи. Многие писатели спешили «отметиться». Ими двигала потребность выжить в системе, которая могла с такой же легкостью обрушиться на них. Одни завидовали успеху Пастернака; другие мстили за его презрение к ним. А третьи искренне верили, что Пастернак — предатель. Масштаб нападок и в целом того внимания, какое привлекало к себе дело Пастернака, были беспрецедентны. Более того, Пастернак отказывался следовать проверенному временем сценарию.

Заседание правления Союза писателей СССР было назначено на полдень понедельника. Рано утром Пастернак приехал в столицу с сыном соседа, Вячеславом Ивановым, которого все называли «Кома». На квартире Ивинской Иванов, которого поддерживали Ольга и Ирина, уверял Пастернака, что ему не следует ходить на заседание, которое, скорее всего, превратится в расправу. Побледневший Пастернак плохо себя чувствовал; он согласился не ходить на заседание, но решил прислать письмо. Оно было написано карандашом в виде тезисов, и Пастернак в тексте извинялся за то, что письмо «не такое гладкое и убедительное, как ему бы хотелось». Помимо этого, он ни за что не просил прощения: «Я еще и сейчас[609], после всего поднятого шума и статей, продолжаю думать, что можно быть советским человеком и писать книги, подобные «Доктору Живаго». Я только шире понимаю права и возможности советского писателя и этим представлением не унижаю его звания».

Пастернак описал свои попытки опубликовать книгу в Советском Союзе, просьбу к Фельтринелли отложить выход книги и свою тревогу, когда избранные цитаты из книги появились в западной прессе.

«Дармоедом в литературе я себя не считаю, — объявлял он своим коллегам. — Кое-что для нее, положа руку на сердце, сделал… думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я составляю. В моих глазах честь, оказанная мне, современному писателю, живущему в России и, следовательно, советскому, оказана вместе с тем и всей советской литературе. Я огорчен, что был так слеп и заблуждался… ничто не может меня заставить признать эту почесть позором».

В заключение Пастернак писал: его коллеги могут сделать с ним что угодно; ни счастья, ни славы им это не прибавит.

Иванов на такси отвез письмо к началу заседания. Письмо у него взял «молодой человек с холодными глазами[610] исполнительного клерка». В вестибюле старого здания Союза писателей гудели голоса: писатели собирались на заседание в Белый зал. Все места были заняты, и писатели стояли вдоль стен. Зачитали письмо Пастернака[611]; его встретили «гневом и негодованием». В отчете Поликарпова для ЦК письмо названо «скандальным по своей наглости и цинизму».

В прениях участвовали 29 человек; выступавшие все больше распалялись. Галина Николаева назвала Пастернака «власовцем». «Для меня недостаточно исключить его из Союза писателей… Этот человек не должен жить на советской земле». Позже Николаева написала Пастернаку письмо, в котором признавалась, что любит его ранние стихи, но добавила, что она, не колеблясь, «загнала бы пулю в затылок предателю»[612].

«Я женщина, много видевшая горя, не злая, но за такое предательство рука не дрогнула бы», — написала она. Пастернак в ответном письме выражал надежду: «Вы моложе меня, и доживете до времени, когда на все происшедшее посмотрят по-другому».

Писательница Вера Панова говорила «резко, прямолинейно, неприязненно»[613]. Когда позже Гладков спросил ее, как она могла так поступить, Панова ответила, что испугалась, решила, что начинается новый тридцать седьмой год, а она знает, что это такое. Кроме того, у нее большая семья…

Выступал на заседании и Николай Чуковский, сын Корнея Чуковского: «Во всей этой подлой истории есть все-таки одна хорошая сторона — Пастернак, наконец, сорвал с себя забрало и открыто признал себя нашим врагом. Так поступим же с ним так, как мы поступаем с врагами».

Лидия, младшая сестра Чуковского, пришла в ужас, узнав о его участии. В дневнике она вспоминала[614]: с тех пор, как ее брат узнал вкус успеха после выхода его романа «Балтийское небо», он все больше находил откровенность сестры «резкой, опрометчивой или даже опасной для него». Кроме того, Н. К. Чуковский не хотел рисковать карьерой: недавно его приняли в Союз писателей[615] по секции переводчиков.

Заседание продолжалось много часов; некоторые писатели выходили покурить и поговорить. Александр Твардовский, главный редактор «Нового мира», сидел под картиной, на которой был изображен М. Горький, читавший Сталину, Молотову и Ворошилову «Девушку и смерть». К Твардовскому подошел Вадим Кожевников, главный редактор журнала «Знамя», и принялся подначивать Твардовского: «Что же ты, Саша, роман-то этот хотел напечатать?» Твардовский ответил: «Это было до меня, но и прежняя редколлегия не хотела… Знаешь что, иди-ка ты отсюда!» — «Почему?» — «Потому что ты человек без чести и совести». — «Почему это я человек без чести и совести?» — не сдавался Кожевников. «Иди…» — повторил Твардовский «и уточнил адрес».

Мрачный Поликарпов также бродил по залам. Он, казалось, был в нерешительности, не зная, правильным ли наказанием станет исключение Пастернака из Союза писателей. Кроме того, Твардовский, Сергей Смирнов, Константин Ваншенкин и другие предупредили, что они будут против.

И Смирнов, и Николай Рыленков впоследствии пожалеют о своем несогласии и будут горячо осуждать Пастернака. Голосование за исключение Пастернака объявят «единогласным» по официальному протоколу. В длинной официальной резолюции[616] утверждалось, что роман «Доктор Живаго», вокруг которого поднялась «пропагандистская шумиха», отражает лишь безмерное самомнение автора, сопровождаемое нехваткой мыслей; роман назвали «визгом обывателя», главную мысль романа заклеймили фальшивой и ничтожной… «Учитывая политическое и моральное падение Б. Пастернака, его предательство по отношению к советскому народу, к делу социализма, мира, прогресса, оплаченное Нобелевской премией в интересах разжигания войны, Президиум Правления Союза писателей СССР, бюро Оргкомитета Союза писателей РСФСР и Президиум Правления Московского отделения Союза писателей РСФСР лишают Б. Пастернака звания советского писателя, исключают его из числа членов Союза писателей СССР».

Теперь за Пастернаком и Ивинской постоянно следили. «Люди в штатском» не делали тайны из своего присутствия и преследовали пару — иногда притворяясь пьяными за дверями квартиры Ивинской в Потаповском переулке. «Здравствуй, магнитофоша»[617], — говорил Пастернак, входя в комнату Ивинской в Переделкине. Она вспоминала: «Мы говорили в основном шепотом, боясь собственной тени, и постоянно оглядывались на стены — даже они, казалось, враждебны к нам».

Пастернак утешался мелкими проявлениями доброты: например, почтальон здоровался с ним как всегда, несмотря на то что рядом всегда стоял черный автомобиль.

Утром во вторник Лидия Чуковская пошла к Пастернаку. Выходя из дома отца, она заметила, что в машине сидят четверо и следят за ней. «К стыду своему, должна сказать, что страх уже коснулся меня». Подходя к калитке Пастернака, она ожидала окрика[618].

«Меня исключили?» — спросил Пастернак. Чуковская кивнула.

Пастернак пригласил ее в дом и повел в маленькую комнату, где стоял рояль и на стенах висели рисунки отца Бориса Леонидовича. «В ясном дневном свете я увидела желтоватое лицо, блестящие глаза и старческую шею». Пастернак заговорил, перескакивая с предмета на предмет.

Пастернак сказал Чуковской, что Ивановы предупреждали его и просили переехать в город; они боялись, что кто-нибудь на улице может запустить в него камнем.

Он вскочил и встал перед Чуковской.

«Ведь это вздор, не правда ли? У них воображение расстроено».

Чуковская согласилась с ним: конечно, вздор. Желая переменить тему, она заговорила о недавнем стихотворении Пастернака.

«Стихи — чепуха, — сказал он с сердцем. — Зачем люди возятся с моими стихами, не понимаю. Мне всегда неловко, когда этакой ерунде оказывает внимание ваш отец. Единственное стоящее, что я сделал в жизни, — это роман. И это неправда, будто роман люди ценят только из-за политики. Ложь. Книгу читают и любят».

Хотя Пастернак говорил отчетливо, в его голосе Лидия Корнеевна уловила «сухость и смятение». Когда они вышли на улицу, Пастернак огляделся по сторонам. «Как странно, — заметил он, — никого нет, а кажется, что кто-то смотрит».

Позже в тот же день Пастернак пошел к Ивинской, которая приехала из Москвы с Митей, сыном-подростком. Настроение у него упало, и Пастернак говорил дрожащим голосом. «Мне эта история надоела[619], — сказал он Ольге и ее сыну. — Я считаю, что надо уходить из этой жизни, хватит уже». Пастернак предложил Ольге принять вместе с ним смертельную дозу нембутала, барбитурата. «А «им» это очень дорого обойдется… Это будет пощечина».

Выслушав его замысел, по которому его мать должна была покончить с собой, Митя вышел из комнаты. Пастернак пошел следом. «Митя… прости меня, мальчик мой дорогой, что я тяну за собой твою маму, но нам жить нельзя, а вам будет легче после нашей смерти». Митя побледнел, но стоически ответил: «Вы правы, Борис Леонидович, мать должна делать как вы».

Ивинская, не желавшая сводить счеты с жизнью, сказала Пастернаку, что его смерть сыграет на руку властям.

«…они обвинят нас в слабости и неправоте и еще будут злорадствовать!»

Ивинская попросила его подождать: неизвестно, чего хотят власти, и если выхода не будет, тогда, обещала она, «если я увижу, что действительно конец… тогда давай кончать». Пастернак согласился. «Хорошо, ты… ходи сегодня где хочешь… Завтра утром я приеду к тебе… и будем решать — я уже ничего не могу противопоставить этим издевательствам».

После того как Пастернак ушел, Ивинская с сыном по непролазной грязи пошли на дачу к Федину. К тому времени, как они добрались до места, они промокли насквозь, были грязные, помятые. Сначала дочь Федина не хотела пускать их дальше прихожей, но потом на лестницу вышел ее отец и пригласил Ивинскую к себе в кабинет. Она сказала ему, что Пастернак думает о самоубийстве. «Так скажите мне — чего от него сейчас еще хотят? Неужели и впрямь ждут, чтобы он покончил с собой?»

Федин подошел к окну, и Ивинской показалось, что в его глазах стояли слезы.

Но, когда он обернулся, он заговорил официальным тоном: «Борис Леонидович вырыл такую пропасть между собой и нами, которую перейти нельзя… Вы мне сказали страшную вещь, — продолжал он. — Вы же сами понимаете, что должны его удержать, чтобы не было второго удара для его родины».

По словам Ивинской, она искала выхода и готова была написать любое письмо[620], кому угодно, и убедить Пастернака подписать его.

Федин написал Поликарпову, рассказав о приходе Ивинской. «…Я считаю, Вы должны знать о действительном или мнимом, серьезном или театральном умысле П[астернака], о существовании угрозы или же о попытке сманеврировать ею».

На следующее утро Пастернак и Ивинская разговаривали по телефону и ссорились. Ивинская обвинила Пастернака в эгоизме. «Конечно, тебя они не тронут[621], — говорила она, — а мне придется хуже». В то же утро брат Пастернака повез его на Центральный телеграф возле Кремля. Он отправил в Стокгольм вторую телеграмму, написанную по-французски:

«В связи со значением, которое придает Вашей награде то общество, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присужденного мне незаслуженного отличия. Прошу Вас не принять с обидой мой добровольный отказ. Пастернак».

Представители Шведской академии ответили, что «получили отказ с глубоким сожалением, сочувствием и уважением». До того от Нобелевской премии отказывались всего три раза[622]: трое немецких ученых отказались от премии по приказу Гитлера. Немецкий диктатор был взбешен, когда премией мира в 1935 году наградили Карла фон Осецкого, сидевшего в концлагере; Гитлер издал указ, запрещавший немцам принимать Нобелевскую премию. Пастернак послал вторую телеграмму в ЦК, где сообщал о своем решении, и просил вернуть работу Ивинской, которую уволили из издательства.

Одному западному репортеру Пастернак говорил: «Я принял решение в одиночку[623]. Я ни с кем не советовался. Даже лучшим друзьям не сказал».

Начало сказываться напряжение. Сын Пастернака Евгений был потрясен, когда позже в тот день увидел отца. Пастернак показался ему «серым и взъерошенным». «Мой отец был неузнаваем»[624].

Ивинская встретилась с Поликарповым, и тот сказал, что ей нужно быть рядом с Пастернаком и «не допускать нелепых мыслей»[625]. (Кроме того, ЦК прислал медсестру на дачу Пастернака, чтобы та следила за ним; сестре сказали, что ее услуги не нужны, но она отказалась уезжать; в конце концов ее устроили на раскладушке в гостиной.)

«Весь этот скандал должен быть улажен, и мы его уладим с вашей помощью, — сказал Поликарпов Ивинской. — Вы можете помочь ему повернуться к своему народу. Если только с ним что-нибудь случится… ответственность падет на вас».

Решение отказаться от Нобелевской премии, однако, не дало отсрочки. Более того, отказ расценили как акт озлобленности со стороны человека, от которого ожидали капитуляции, который не должен был пытаться управлять событиями. «Это еще более грязная провокация[626], — сказал Смирнов, отказываясь от поддержки Пастернака. Отказ от премии он назвал «еще большим предательством».

Глава 12. «Имя Пастернака означает войну»

Вечером перед тем, как Пастернак послал в Стокгольм телеграмму об отказе от премии, на встречу с Хрущевым в Кремль вызвали Семичастного, секретаря ЦК ВЛКСМ. Советский лидер принял его в кабинете вместе с секретарем ЦК Михаилом Сусловым, главным идеологом партии.

Разговор зашел о докладе, который Семичастному предстояло сделать на следующий день на пленуме ЦК ВЛКСМ. Хрущев посоветовал включить в него раздел о Пастернаке. Семичастный ответил: история с Нобелевской премией не вписывается в доклад, посвященный сорокалетию комсомола.

«Мы найдем для него подходящее место»[627], — ответил Хрущев и вызвал стенографистку. Затем он продиктовал несколько страниц, уснащая свою речь оскорблениями. Он обещал Семичастному, что будет аплодировать, когда тот дойдет до абзаца о Пастернаке. «Все поймут», — сказал Хрущев.

На следующий вечер, 29 октября, Семичастный выступал перед двенадцатитысячной аудиторией[628]. Его доклад транслировался по телевидению и радио.

«…как говорится в русской пословице[629], и в хорошем стаде заводится паршивая овца, — говорил Семичастный. Хрущев, сидевший в зале, широко улыбался. — Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым «произведением»… И этот человек жил в нашей среде и был лучше обеспечен, чем средний труженик, который работал, трудился и воевал. А теперь этот человек плюнул в лицо народу. Как это можно назвать?.. Иногда мы, кстати совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья, — все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, — она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал… Пастернак — этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества — он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит».

Семичастного неоднократно перебивали аплодисментами. Затем он перешел к тому, чего Пастернак боялся больше всего:

«А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился, о котором он в своем произведении высказался? Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это… Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких бы препятствий ему не чинило, а наоборот, считало бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух». На следующее утро Пастернак прочел высказывания Семичастного в газете. Он заговорил с женой о возможности эмиграции. Зинаида ответила: чтобы жить в мире, он может уехать. Пастернак удивился и спросил: «С тобой и Леней?» — имея в виду сына.

«Ни в коем случае[630], — ответила Зинаида, — я желаю тебе добра и хочу, чтобы последние годы жизни ты провел в покое и почете. Нам с Леней придется отречься от тебя, ты понимаешь, конечно, что это будет только официально».

«Если вы отказываетесь ехать со мной за границу, я ни в коем случае не уеду», — ответил Пастернак.

Говорил он и с Ивинской; он даже обратился в ЦК с просьбой разрешить Ивинской и ее детям эмигрировать вместе с ним, но потом порвал письмо. Пастернак понимал, что всецело связан с Россией; в то же время он снова столкнулся с невозможностью выбора между двумя своими семьями. «Пусть будут родные будни[631], родные березы, привычные неприятности и даже — привычные гонения».

Ивинская боялась, что Пастернаку не оставят выбора. И она продолжала стремиться к какому-то компромиссу. Она поехала к Григорию Хесину, возглавлявшему отдел авторских прав в Союзе писателей. Раньше он всегда относился к Ивинской хорошо и давно объявил, что восхищается Пастернаком. Однако его доброжелательность исчезла, и гостью он встретил холодно.

«Что же нам делать?[632] — спросила Ивинская. — …это ужасное выступление Семичастного; что же нам делать?»

«Ольга Всеволодовна, — ответил Хесин, — теперь советовать вам мы уже больше не сможем… Некоторые вещи ради своей родины нельзя прощать. Нет, советовать тут я вам ничего не могу».

Ивинская вышла, хлопнув дверью, и к ней подошел молодой адвокат, специалист по авторским правам, Исидор Грингольц. Он сказал, что готов помочь. Грингольц называл себя поклонником Пастернака: «Для меня Борис Леонидович святой!» Ивинская, отчаянно жаждавшая помощи, не усомнилась в его сентиментальной заботливости. Они договорились встретиться через два часа на квартире матери Ивинской. Придя туда, Грингольц предложил, чтобы Пастернак написал напрямую Хрущеву, чтобы его не выслали из страны. Он даже предложил помочь составить текст письма.

Ивинская позвала на помощь свою дочь Ирину и нескольких близких друзей Пастернака, и они стали обсуждать проект письма. Травля Пастернака приобретала все более зловещие очертания; Пастернак получал письма с угрозами; ходили слухи о возможном разгроме дачи в Переделкине[633]. Как-то ночью местные хулиганы[634] швыряли камни в дачу и выкрикивали антисемитские оскорбления. После речи Семичастного[635] боялись выходок у дома Пастернака. В Переделкино даже вызвали наряды милиции.

Хесин также сообщил Ивинской: если Пастернак не раскается, его вышлют из страны.

«Надо отступать, и мне ясно показалось — иначе нельзя», — писала Ивинская. Она была против предложения дочери Ирины, которая считала, что Пастернак не должен каяться. Позицию Ивинской поддерживала без конца курившая Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой. Эфрон в то время только что вернулась в Москву после 16 лет в лагерях и ссылке; она не думала, что с помощью письма можно многого достичь, но считала, что оно не повредит[636].

Они вместе переписали письмо, составленное Грингольцем, стараясь выдержать стиль Пастернака. Ирина и Кома Иванов отвезли черновик Пастернаку в Переделкино. Он встретил их у калитки. «Как вы думаете, с кем меня вышлют[637]? — спросил он. — Я думаю: в русской истории те, кто жил в ссылке, значили для страны гораздо больше: Герцен, Ленин».

Они втроем пошли на переделкинскую почту, где Пастернак долго беседовал с Ивинской по телефону. Он согласился прочитать письмо и внес только одно исправление — добавил, что он связан рождением с Россией, а не с Советским Союзом. Он подписал еще несколько чистых бланков на тот случай, если друзьям придется еще что-нибудь исправить. Его желание сопротивляться ослабевало.

«Уважаемый Никита Сергеевич.

Я обращаюсь к Вам лично, ЦК КПСС и Советскому Правительству.

Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР».

Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой.

Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.

Осознав это, я поставил в известность Шведскую академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии.

Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры.

Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен.

Б. Пастернак».

Ирина с приятельницей отнесли письмо на Старую площадь в ЦК. Они спросили охранника, курившего при входе, кому можно передать письмо для Хрущева.

«От кого[638]?» — спросил охранник.

«От Пастернака», — ответила Ирина.

Охранник взял письмо.

На следующий день злобные нападки достигли вершины в Доме кино, здании, построенном в стиле конструктивизма, недалеко от Союза писателей. Около 800 писателей Московского отделения СП собрались в главном зале; на повестке дня стоял один вопрос — «поведение Б. Пастернака». Собрание призвано было одобрить исключение Пастернака из Союза писателей СССР и, вслед за Семичастным, требовать выслать Пастернака на Запад. Посещение было обязательным; самые смелые просто сказались больными. В зале уже царила взволнованная, возбужденная атмосфера, когда Сергей Смирнов открыл собрание. Смирнов говорил долго и повторил обычные обвинения, выдвинутые против Пастернака: отдаленность от народа, посредственная проза его шокирующего романа, предательство из-за сговора с иностранцами. «Он послал рукопись итальянскому издателю[639] Фельтринелли, ренегату и дезертиру из прогрессивного лагеря, а вы знаете, что нет худшего врага, чем отступник, и что ренегаты питают особенно сильную ненависть к тому, что они предали». Иногда бурное возмущение Смирнова доходило почти до смешного: «Нобелевская премия досталась фашиствующему писателю Камю, который почти не известен во Франции и которому… не протянет руки ни один порядочный французский писатель». По залу прокатывался одобрительный гул; кто-то кричал: «Позор!» Определяющими в речи стали не гнев, но подводные течения: зависть и давняя неприязнь. Они проскальзывали в презрительном тоне Смирнова и в том, как он зло пародировал[640] манеру Пастернака говорить. Миф о Пастернаке раздут группкой его друзей, говорил Смирнов, и это один «из совершенно аполитичных поэтов, дитя в политике, которое ничего не понимает и заперт в замке «чистого искусства», где он выпускает свои талантливые произведения… Из этой группировки, этого узкого кружка вокруг Пастернака мы слышим охи и ахи о его таланте и величии в литературе. Давайте не будем забывать, что среди друзей Пастернака были люди, которые утверждали на собраниях: когда произносится имя Пастернака, нужно вставать».

Собрание продолжалось пять часов, а Смирнов был лишь первым из 14 ораторов. Среди них были те, от которых знакомые никак не ожидали инициативы. Когда Евтушенко узнал, что слово просит поэт Борис Слуцкий, еще летом спрашивавший у Пастернака мнение о своих стихах, он был уверен, что Слуцкий будет защищать Пастернака, и даже просил его быть осторожным. «Не беспокойся[641], — ответил Слуцкий, — все акценты будут расставлены правильно». Слуцкого совсем недавно приняли в Союз писателей; наверное, ему казалось, что его карьере конец, если он не выступит против Пастернака. Говорил он кратко и избегал оскорблений, которыми пестрели выступления его предшественников. «Поэт обязан добиваться признания у своего народа, а не у его врагов, — сказал он. — …Премия Пастернака дана из-за ненависти к нам… Пастернак — лауреат Нобелевской премии против коммунизма». В частных разговорах Слуцкий также злился на Пастернака. По его мнению, Пастернак перекрывал кислород для «молодой поросли»[642], появившейся после смерти Сталина. Позже выступление на собрании не давало ему покоя. «То, что я выступил против Пастернака, — позор»[643], — говорил он много лет спустя.

Председательствовавший на том злополучном собрании Смирнов тоже говорил, что на нем «несмываемое пятно». Но еще один участник прений, Владимир Солоухин, в переписке с Евтушенко в 1980-х годах утверждал, что сторонники Пастернака, которые молчали, так же виновны, как и те, кто выступал против него. Евтушенко, также бывший на собрании, просил слова, но ему отказали.

«Допустим, мы все[644], все 14 человек, были трусами, приспособленцами, лизоблюдами, предателями и ублюдками, которые никогда не «отмоются», — писал Солоухин и задавался вопросом, где были друзья Пастернака: — Почему они молчали? Ни звука, ни шороха. Почему? Ни одного возгласа, замечания или слова в защиту поэта».

Евтушенко ответил[645]: «30 лет этот грех покоился в глубине… Но гласность, как вешние воды, растопила покров тайны, и ваша старая вина вышла на свет, как рука убитого ребенка показывается из-под тающего снега… Я никогда не считал свой отказ героизмом. Однако разве нет разницы между прямым соучастием в преступлении и отказом соучаствовать?»

Почти все выступавшие, в противовес Слуцкому, говорили предельно жестко. Корнелий Зелинский, литературовед, который преподавал в Литинституте имени Горького, когда-то дружил с Пастернаком, но его речь отличалась «особенной подлостью»[646]. По просьбе Пастернака Зелинский в 1932 году вел один из его вечеров в Политехническом музее и всегда отзывался о творчестве Пастернака доброжелательно. Он называл Пастернака «гениальным дачным сидельцем»[647] и уверял, что некоторые стихи из сборника «Второе рождение» «навсегда останутся в русской поэзии[648]… как шедевры любовной лирики». После войны Зелинский побывал на одном из первых переделкинских чтений «Доктора Живаго».

Зелинский сообщил собравшимся, что он читал роман «внимательно, с карандашом в руках». В начале 1957 года он присутствовал при подписании договора, когда роман собирались издать в Советском Союзе «с купюрами». Зелинский, по его словам, еще тогда, летом 1958 года, в интервью варшавскому радио, выражал озабоченность из-за удаленности романа от современности. Может быть, именно из-за тогдашней причастности к изданию романа он и выражался с такой ненавистью.

«Я почувствовал себя оплеванным, — сказал Зелинский. — Роман как будто осквернил всю мою жизнь… Я не испытываю желания перечислять все дурнопахнущие мерзости, после которых остается дурной привкус. Мне очень странно было видеть, что Пастернак, поэт и художник, опустился до такого уровня. Но то, что мы впоследствии узнали, полностью разоблачило правду: ужасную предательскую философию и всепроникающее пятно предательства…

На Западе имя Пастернака стало синонимом холодной войны… Присуждение Нобелевской премии Пастернаку — это литературная атомная бомба…»

После выступления Зелинский подошел к К. Г. Паустовскому[649], одному из классиков русской литературы. Тот с презрением отвернулся и отказался пожать ему руку.

Смирнов прекратил прения, хотя выступить записались еще 13 человек. Присутствующие устали. После голосования Смирнов объявил, что резолюция одобрена единогласно («Неправда! Не единогласно[650]! Я голосовала против!» — закричала женщина, пробившаяся вперед, пока другие спешили к выходу. Единственной раскольницей оказалась недавно вернувшаяся из лагерей Анна Аллилуева, невестка Сталина.)

Травля Пастернака освещалась на первых полосах газет по всему миру. Московские корреспонденты подробно рассказывали о кампании в СМИ, об исключении Пастернака из Союза писателей, о присуждении Нобелевской премии и отказе от нее, об угрозе высылки. Редакционные статьи как будто состязались в злобе, нападая на одинокого писателя. В статье «Нью-Йорк таймс», озаглавленной «Пастернак и пигмеи», говорилось: «По ярости, злобе и мощи нападок[651] многое становится ясно. Внешне советское руководство сильно. В их распоряжении водородные бомбы и межконтинентальные баллистические ракеты, огромная армия и флот, бомбардировщики и военные корабли. Против них — один пожилой человек, совершенно беспомощный по сравнению с физической силой Кремля. Однако нравственная власть Пастернака такова, так ярко он символизирует совесть поруганной России, которая дает сдачи своим мучителям, что дрожат те, кто сидят в Кремле».

Художник Билл Молдин поместил в «Сент-Луис постдиспетч» карикатуру, получившую Пулицеровскую премию. На ней Пастернак в виде оборванного лагерника в кандалах и цепях пилит дрова в снегу со своим сокамерником. Подпись гласила: «Я получил Нобелевскую премию по литературе. А ты в чем провинился?»

Французская «Диманш» назвала литературный кризис «интеллектуальным Будапештом»[652] для Хрущева.

Шведы ответили по-своему. 27 октября в Стокгольме объявили о присуждении Ленинской премии мира поэту Артуру Лундквисту. Три члена Шведской академии[653], в том числе Эстерлинг, которые должны были присутствовать, бойкотировали церемонию. Струнный квартет, приглашенный выступить, отказался играть, а флорист в знак протеста прислал увядшие цветы.

Изумление от того, как обходятся с Пастернаком, лишь усилилось после того, как Нобелевскую премию по физике присудили трем советским ученым. Награду в Москве отмечали как общенациональное достижение; на встречу с лауреатами в Российскую академию наук пригласили иностранных корреспондентов[654]. Лауреаты рассказывали не только об исследованиях атомных частиц, но и о своих увлечениях и личной жизни. Советская пресса вынуждена была прибегать к логическим искажениям, чтобы объяснить противоречия в освещении разных Нобелевских премий, часто на одних и тех же полосах. «Правда» объясняла: в то время как научная награда иллюстрирует «признание Шведской академией[655] наук основных достоинств русских и советских ученых… присуждение премии по литературе вызвано чисто политическими мотивами». Буржуазные ученые «способны к объективности», заключал автор статьи, но оценка литературных трудов «находится всецело под влиянием идеологии правящего класса».

Когда началось публичное шельмование Пастернака, Фельтринелли находился в Гамбурге[656]; он немедленно воспользовался своими связями в издательском мире и привлек писателей к защите Пастернака. По мере развития событий отклики присылали писательские объединения из всех уголков мира, от Мексики до Индии. Группа известных писателей, в том числе Т. С. Элиот, Стивен Спендер, Сомерсет Моэм, Э. М. Форстер, Грэм Грин, Дж. Б. Пристли, Ребекка Уэст, Бертран Рассел и Олдос Хаксли, послали в Союз писателей СССР телеграмму протеста. «Нас очень беспокоит положение[657] одного из величайших поэтов и писателей мира Бориса Пастернака. Мы считаем его роман «Доктор Живаго» трогательным личным признанием, а не политическим документом. Во имя великой русской литературы призываем вас не позорить ее, делая своей жертвой писателя, почитаемого во всем цивилизованном мире». ПЕН-клуб, международная неправительственная организация, объединяющая профессиональных писателей, поэтов и журналистов, была «очень огорчена слухами, имеющими отношение к Пастернаку», и требовала защитить поэта, создав ему условия для творческой свободы. «Писатели всего мира считают его своим братом».

По радио «Освобождение» зачитывали письма в его поддержку — в том числе от Эптона Синклера, Исаака Башевиса Зингера, Уильяма Карлоса Уильямса, Льюиса Мамфорда, Перл Бак и Гора Видала. Хемингуэй обещал, если Пастернака вышлют, подарить ему дом. «Я хочу создать для него условия[658], необходимые для продолжения его творчества, — писал Хемингуэй. — Я понимаю душевную разорванность, в которой сейчас должен находиться Борис. Я знаю, насколько глубоко он врос всем своим сердцем в Россию. Для такого гения, как Пастернак, разрыв с родиной был бы трагедией. Но если он приедет к нам — мы его не разочаруем. Я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы сохранить миру этот творческий гений. Я каждый день думаю о Пастернаке».

Кампания вызвала резкий рост продаж «Доктора Живаго» в Европе и в Соединенных Штатах, где роман вышел в сентябре. «Доктор Живаго» оказался в верхней строчке списка бестселлеров «Нью-Йорк таймс», потеснив «Лолиту». За первые шесть недель после выхода книги в США было продано 70 тысяч экземпляров. «Это фантастика[659], — писал издатель Курт Вольф. — Ссора из-за Нобелевской премии увеличила продажи и без того успешной книги до небывалых высот… Вы вышли за пределы[660] истории литературы и вошли в историю человечества, — писал Вольф в заключительной части письма к Пастернаку в конце года. — Ваше имя знают во всем мире».

Госсекретарь США Джон Фостер Даллес говорил репортерам, что отказ Пастернака от Нобелевской премии вызван давлением на писателя со стороны советских властей. «Коммунизм как система[661], — сказал он, — требует конформизма не только на деле, но и в мыслях. Все, что хотя бы немного выбивается из общего строя, они стараются заклеймить».

Американское посольство в Москве предостерегало Госдепартамент от официального участия в истории с Пастернаком, и представители высших кругов в Вашингтоне говорили сравнительно мало; там радовались, что Москва своими действиями загнала себя в угол. На встрече с руководящими сотрудниками Даллесу сказали, что «отношение коммунистов к Пастернаку[662] — одна из их серьезнейших ошибок. По уровню бессмыслицы оно находится на одном уровне со зверствами в Венгрии». Даллес поручил подчиненным исследовать возможность тайного спонсирования издания романа на Дальнем и Ближнем Востоке; видимо, он знал, что его брат, директор ЦРУ, курировал выпуск книги на русском языке. Сотрудникам Госдепартамента велели скоординировать усилия по публикации с «соседями», как на оперативном жаргоне называлось ЦРУ.

Даллес сказал руководителям отделов, что у него еще не было возможности прочесть книгу, но «ему, наверное, придется это сделать». Он спросил, вредит ли книга делу коммунизма. Эббот Уошберн, заместитель директора ЮСИА, ответил: «Из-за того что речь в книге идет о подавлении личности под пятой коммунистической системы, и из-за запрета самой книги ясно, что коммунистическое руководство считает ее вредной». Другие возражали, что «Доктора Живаго» нельзя назвать в полной мере антикоммунистической книгой, «но отношение к автору стало для нас настоящей находкой».

Сначала в ЦРУ тоже считали, что переигрывать не следует. Аллен Даллес говорил, что подведомственные средства массовой информации, в том числе радио «Освобождение», должны «максимально подробно»[663] освещать историю с Нобелевской премией «без каких-либо пропагандистских комментариев». Кроме того, Даллес призывал сотрудников ЦРУ пользоваться любой возможностью для того, чтобы советские граждане прочли роман.

Некоторым подчиненным Даллеса положение Пастернака лишний раз напоминало о неспособности Запада влиять на события в Советском Союзе и Восточной Европе. «Возмущенные отклики[664] не могут скрыть от сознания свободного мира чувства его бессилия в деле дальнейшей либерализации внутри блока, — утверждалось в служебной записке, адресованной Даллесу. — Любые дальнейшие попытки с нашей стороны изобразить личные испытания Пастернака триумфом свободы лишь, как в случае с Венгрией, усилят трагическую иронию, которая наполняет их».

Даллеса слова подчиненных не убедили. Через несколько дней, на встрече в Управлении оперативного контроля Совета национальной безопасности прошла «серьезная дискуссия[665] о действиях, предпринятых США, и о возможных мерах» в связи с делом «Живаго». Раньше ряд сотрудников рекомендовал Даллесу воспользоваться подведомственными ЦРУ активами, чтобы «вдохновить» антисоветскую прессу[666] и поощрить «левацкую прессу и писателей» на Западе выразить свое возмущение.

Замешательство Запада не удивило Москву. Гораздо больше Советский Союз тревожили заявления «буржуазных писателей» и представителей высших эшелонов власти, таких как Джон Фостер Даллес, которые вредили репутации страны среди друзей и союзников, в том числе там, где СССР ожидал встретить сочувствие.

В Ливане «дело Живаго» освещалось на первых полосах газет, и ЦРУ одобрительно замечало, что в передовице газеты «Аль-Бинаа» писали, что «свободная мысль и диалектический материализм[667] не идут рука об руку». В марокканском ежедневнике «Аль-Алам», который редко критиковал Советский Союз, написали: в чем бы Советский Союз ни обвинил Запад в будущем, он «никогда не сможет отрицать давление на Пастернака». «Таймс», выходящая в Карачи, назвала обращение с писателем «позором».

Бразильский писатель Жоржи Амаду сказал[668]: исключение Пастернака из Союза писателей продемонстрировало, что страной по-прежнему управляют, как во времена сталинизма. Бразильская газета «Ультимо Ора»[669], которая ранее поддерживала хорошие отношения с Советским Союзом, назвала произошедшее «культурным терроризмом».

Ирландский драматург Шон О'Кейси в знак протеста против решения Союза писателей СССР писал в «Литературную газету»: «Как друг вашей замечательной страны[670] с 1917 года, прошу отменить приказ об исключении… В каждом художнике живет анархист, как сказал Бернард Шоу в одном из предисловий, а художнику следует многое прощать».

Исландский писатель Халлдор Лакснесс[671], нобелевский лауреат и председатель Общества исландско-советской дружбы, послал телеграмму Хрущеву: «Прошу вас, как хладнокровного государственного деятеля, воспользоваться своим влиянием и смягчить злобные нападки, полные сектантской нетерпимости, на старого заслуженного русского поэта Бориса Пастернака. Зачем легкомысленно возбуждать в данном вопросе гнев поэтов, писателей, интеллектуалов и социалистов всего мира против Советского Союза? Прошу избавить друзей Советского Союза от непонятного и в высшей степени недостойного зрелища».

«Исландия[672]? — спросил Пастернак, узнав о телеграмме. — Исландия, но, если бы вмешался Китай, это помогло бы?» На самом деле история привлекла много внимания в Азии, особенно в Индии, неприсоединившейся стране, сохранявшей тем не менее прочные связи с Советским Союзом. Премьер-министр Джавахарлал Неру в 1955 году посетил Советский Союз, а Хрущев на следующий год ездил в Индию. Отношение к Пастернаку возмутило ведущих индийских писателей, в том числе коммунистов. На пресс-конференции в Нью-Дели Неру выразил общую тревогу, сказав, что Индия страдает из-за ежедневных оскорблений[673]. «Мы считаем, что, если известный писатель[674] высказывает мнение, которое противоречит господствующим в его стране взглядам, то он должен пользоваться уважением, а не подвергаться каким-либо ограничениям», — заявил он. История повредила и советским дипломатическим культурным связям[675]. В норвежской прессе требовали, чтобы правительство аннулировало недавно подписанную программу культурного обмена. Шведские официальные лица угрожали отложить на неопределенный срок программу молодежного обмена. 28 австралийских писателей в открытом письме утверждали, что все будущие культурные и научные обмены будут зависеть от полной реабилитации Пастернака как гражданина и как писателя.

Международная реакция оказалась нежелательной, и в Кремле захотели найти выход из кризиса. Получив письмо Пастернака, Хрущев приказал остановиться: «Хватит. Он признал свои ошибки[676]. Прекратите». Условия оставляли на усмотрение функционеров.

В то время как в Доме кино готовилось новое осуждение Пастернака, Поликарпов стремился как-то замять дело. Хесин, который недавно так холодно принял Ивинскую, позвонил ей накануне собрания в квартиру ее матери, где она пыталась хоть немного выспаться (за передвижениями Ивинской пристально следили). Хесин излучал фальшивое дружелюбие.

«Ольга Всеволодовна, дорогая[677], вы — умница, письмо Б. Л. получено, все в порядке, держитесь. Должен вам сказать, что сейчас нам надо немедленно с вами повидаться».

Ивинскую звонок чрезвычайно разозлил; она сказала Хесину, что не желает иметь с ним ничего общего. Тогда трубку взял Поликарпов. «Мы вас ждем, — сказал он. — Сейчас мы подъедем к вам на Собиновский, а вы накиньте шубку и выходите, мы все вместе поедем в Переделкино: нужно срочно привезти Бориса Леонидовича в Москву, в Центральный комитет».

Ивинская попросила дочь срочно поехать к Пастернаку в Переделкино. Ей казалось, что, раз Поликарпов так спешит и сам едет за Пастернаком, это означает только одно: с писателем встретится Хрущев. К дому, где жила мать Ивинской, подъехал черный правительственный ЗИЛ, в котором сидели Поликарпов и Хесин. Машина ехала по правительственной трассе, не останавливаясь у светофоров, и они оказались в Переделкине быстрее Ирины.

Пастернак был возбужден и слаб, у него часто менялось настроение; он чувствовал себя на даче, как в клетке. Ему приходили телеграммы со словами поддержки от западных доброжелателей, но на родине он все больше чувствовал свою изолированность, а те, кого он привык считать друзьями, его сторонились. Когда в тот день к нему зашла скульптор Зоя Масленикова, он не выдержал и заплакал[678], уронив голову на стол; поводом для слез стала телеграмма, в которой были строки стихотворения из «Живаго»:

И одиночеством всегдашним

Полно все в сердце и природе.

Пока Ивинская с сопровождающими ехала в Переделкино, Хесин прошептал, что это он подослал к ней Грингольца. Ивинская ахнула: как ловко ею манипулировали и заставили Пастернака написать письмо Хрущеву! Однако оказалось, что Поликарпову, сидевшему в той же машине, нужно нечто большее.

«Вся теперь надежда на вас», — сказал он. Когда они приехали, возле дачи Пастернака стояло много машин. Приехавшую Ирину попросили сходить на дачу и привести Пастернака. Сама Ивинская не рисковала встречаться с женой Пастернака, но к ее дочери Зинаида Николаевна относилась терпимо. Зинаида испугалась официальной шумихи, но Пастернак вышел, как ни странно, бодро. Сев в машину Поликарпова и Хесина, он начал жаловаться, что не успел надеть подходящие брюки. Он тоже решил, что его примет сам Хрущев, «…теперь я покажу им, — радовался он. — Теперь вот увидишь, какую я историю разыграю. Я им все сейчас выскажу, все выскажу». Всю дорогу он шутил, и в нем, по словам Ивинской, было «почти истеричное веселье».

По просьбе Поликарпова Ивинская привезла Пастернака к себе на квартиру для короткой передышки; затем они отправились к зданию ЦК. Когда они прибыли, Пастернак подошел к охраннику и сказал, что его ждут, но у него нет при себе никаких документов, кроме билета Союза писателей.

«Это билет вашего союза, из которого вы только что меня вычистили», — сообщил он часовому и заговорил о брюках.

«У нас можно, у нас все можно, ничего», — ответил часовой.

Однако их ждал совсем не Хрущев. Когда Пастернака проводили в кабинет, его встретил… Поликарпов. Тот успел побриться и вел себя так, словно весь день просидел за своим столом. Он встал и «торжественно, голосом глашатая на площади» объявил, что Пастернаку позволят «остаться на родине».

Но, продолжал Поликарпов, Пастернаку придется помириться с советским народом.

«…гнев народа своими силами нам сейчас унять трудно», — продолжал Поликарпов. Он намекнул, что в завтрашнем номере «Литературной газеты» появится очередная порция этого гнева.

Пастернак ждал не такой встречи, и он не выдержал: «Как вам не совестно, Дмитрий Алексеевич?.. какой там гнев? Ведь в вас даже что-то человеческое есть, так что же вы лепите такие трафаретные фразы? «Народ!», «народ!» — как будто вы его у себя из штанов вынимаете. Вы знаете прекрасно, что вам вообще нельзя произносить это слово — народ». Поликарпов шумно набрал воздуха в грудь; ему нужно было покончить с кризисом и заручиться согласием Пастернака.

«Ну, теперь все кончено, теперь будем мириться, потихонечку все наладится, Борис Леонидович… — А потом он вдруг дружески похлопал его по плечу: — Эх, старик, старик, заварил ты кашу…»

Пастернака разозлил фамильярный тон и то, что его назвали «стариком».

«Пожалуйста, вы эту песню бросьте, так со мной разговаривать нельзя», — сказал он.

«Эх, — продолжал Поликарпов, — вонзил нож в спину России, вот теперь улаживай…»

Пастернаку надоели эти обвинения в предательстве.

«Извольте взять свои слова назад, я больше разговаривать с вами не буду», — сказал он и направился к двери.

Поликарпов пришел в замешательство:

«Задержите, задержите его, Ольга Всеволодовна!»

Почувствовав слабость Поликарпова, Ивинская сказала:

«Возьмите свои слова назад!»

«Беру, беру!» — пробормотал Поликарпов.

Пастернак вернулся, и разговор продолжался в другом тоне. Поликарпов обещал в ближайшем будущем связаться с Ивинской; он негромко добавил, что придется написать еще какое-то обращение от имени Пастернака.

Пастернак остался очень доволен тем, как он держался.

«Они не люди, они машины, — говорил он. — Видишь, какие это страшные стены, и все тут как заведенные автоматы… А все-таки я заставил их побеспокоиться, они свое получили!»

В машине, на обратном пути в Переделкино, Пастернак громко повторил весь разговор с Поликарповым, хотя Ивинская шепотом предупреждала его, что шофер наверняка «из органов» и передаст все, о чем они говорят.

Во время затишья Ирина вспомнила строки из поэмы Пастернака «Лейтенант Шмидт»:

Напрасно в годы хаоса

Искать конца благого.

Одним карать и каяться,

Другим — кончать Голгофой.

…

Наверно, вы не дрогнете,

Сметая человека.

Что ж, мученики догмата,

Вы тоже — жертвы века.

…

Я знаю, что столб, у которого

Я стану, будет гранью

Двух разных эпох истории,

И радуюсь избранью.

Услышав свои стихи, Пастернак затих. Очень длинный день подошел к концу.

Глава 13. «Я пропал, как зверь в загоне»

Народный гнев нашел свое отражение на страницах «Литературной газеты» под шапкой «Гнев и возмущение: советские люди осуждают действия Б. Пастернака»[679]. На развороте напечатали 22 письма с такими подзаголовками, как «Прекрасна наша действительность», «Слово рабочего» и «Оплаченная клевета». Экскаваторщик Ф. Васильцев недоумевал, кто такой Пастернак; он признавался, что не читал его книг, и называл Пастернака «белогвардейцем». Р. Касимов, рабочий-нефтяник, также спрашивал: «Кто такой Пастернак?» — и тут же добавлял, что Пастернак — «автор эстетских, заумных стихов, непонятных читателям».

Л. К. Чуковская считала, что такие письма не могут сочинять сами «председатель колхоза, учитель, инженер, рабочий, машинист экскаватора»; она «так и видела», как «девка из редакции[680]» диктует им текст. Лидия Корнеевна была не права; письма присылали настоящие, живые люди, хотя одни и те же слова («Я Пастернака не читал, но…») повторялись в разных сочетаниях снова и снова, вызывая насмешки тех, кто сочувствовал Пастернаку. Письма буквально наводнили газету[681]; с 25 октября по 1 декабря их пришло 423, и в большинстве отражалась непосредственная реакция советских читателей. Нет ничего удивительного в том, что они повторяли безжалостные слова: Пастернак — алчный предатель, который поносит революцию и Советский Союз. Многим это казалось не просто ужасным оскорблением, но и нападками на достижения в построении советского общества. «Революция оставалась главной[682] для сознания и социоэтического строя этих людей, священной основой мысленной Вселенной, — писал один историк, — и их реакция на дело Пастернака была прежде всего защитой против любых попыток, настоящих или мнимых, подорвать этот рациональный краеугольный камень их существования».

Американские психологи, посещавшие Советский Союз в годы нападок на Пастернака, обнаружили и сочувствие к нему, и потребность в романе, но подобные чувства были далеко не у всех. «Есть также веские доказательства того[683], что многие, возможно даже большинство, студентов литературных, исторических и философских факультетов московских и ленинградских вузов соглашались с официальной точкой зрения и клеймили Пастернака как предателя России, — писали они в отчете о своей поездке. — Принятие официальной точки зрения, видимо, было частично основано на презрении к тому, в чем им виделась эксплуатация Западом дела Пастернака в интересах антироссийской пропаганды».

В разгар скандала с Нобелевской премией Пастернак получал от пятидесяти до семидесяти писем в день — как от советских граждан, так и из-за границы. Многие соотечественники выражали ему свою поддержку, пусть и анонимно. Даже среди писем в «Новый мир» насчитывается примерно 10 % с выражением сочувствия. Их авторы, в основном молодые люди, высказывались за право Пастернака публиковать «Доктора Живаго» и свое право прочесть роман. Есть доказательства, что редакторы «Нового мира» пересылали письма[684], защищавшие Пастернака, в КГБ.

Были также письма, которые ранили Пастернака. Он выделил одно, адресованное «Пастернаку от Иуды[685]: я предал только Иисуса, а ты — ты предал всю Россию». Некоторое время всю переписку Пастернака перехватывали. На встрече с Поликарповым Пастернак потребовал, чтобы ему отдали предназначенные ему письма и бандероли, и на следующее утро почтальонша принесла ему два полных мешка. По оценке немецкого журналиста Герда Руге[686], за период после присуждения Нобелевской премии и до смерти Пастернак получил от двадцати до тридцати тысяч писем. Радость от этих посланий, хотя они отнимали у него много времени, он выразил в стихах «Божий мир»:

Возвращаюсь я с пачкою писем

В дом, где волю я радости дам.

Письма позволяли ему не чувствовать себя оторванным от мира; ему удалось восстановить связи со старыми друзьями на Западе и завязать отношения с такими писателями, как Т. С. Элиот, Томас Мертон и Альбер Камю. «Большое и незаслуженное счастье[687], дарованное мне в конце жизни, заключается в том, чтобы быть связанным с многими достойными людьми в широком и далеком мире и общаться с ними в непосредственных, духовных и важных разговорах», — писал он в 1959 году. Он не ложился до двух-трех часов ночи[688], отвечая на письма на разных языках; при необходимости пользовался словарями. «Меня беспокоит их количество[689] и необходимость ответить всем», — признавался он. Бывали моменты, когда ему хотелось «раствориться в частной жизни»[690].

Кроме того, его беспокоило желание западных поклонников воскресить и переиздать его ранние стихи, которые, как ему казалось, лучше всего будет забыть. «Для меня невыразимое горе[691] и боль, когда мне снова и снова напоминают о скудных зернах жизни и правды, перемежающихся бесконечностью мертвой, схематичной чуши и несуществующего, — говорил он одному переводчику. — Меня удивляют ваши… попытки спасти то, что заслуживает гибели и забвения». Он не радовался и слишком изощренным толкованиям его романа на Западе. Он отклонил и предложение Курта Вольфа издать сборник критических статей, которые тот предлагал назвать «Памятником «Живаго».

«Разве у доктора мало бед[692]? — спрашивал Пастернак Вольфа в письме. — Памятник может быть только один: новая книга. И создать ее могу только я».

Вместе с появлением писем в «Литературной газете» 1 ноября появилось и сообщение ТАСС[693]: если Пастернак «пожелает покинуть Советский Союз, социалистическое государство и народ, который он оклеветал в своем антисоветском романе «Доктор Живаго», не станут чинить ему препятствий. Он может покинуть Советский Союз и лично испытать «все прелести капиталистического рая».

На следующий день жена Пастернака сказала репортеру «Юнайтед пресс интернэшнл», что Пастернак плохо себя чувствует и должен отдохнуть. Она сказала, что высылка из Советского Союза — худшее, что может с ним случиться. «Я буду готовить ему[694] как можно лучше, и мы очень тихо проживем здесь год или дольше — без гостей и интервью».

Подобно Эмме Эрнестовне, экономке Виктора Комаровского из «Доктора Живаго», Зинаида видела себя хозяйкой «его тихого уединения»[695], которая «вела его хозяйство, неслышимая и незримая, и он платил ей рыцарской признательностью, естественной в таком джентльмене».

4 ноября Поликарпов позвонил на квартиру Ивинской в то время, когда там находился Пастернак.

«Давайте попросим Бориса Леонидовича написать обращение к народу», — предложил он. Письмо Хрущеву не могло считаться публичным извинением. Пастернак тут же написал черновик письма в «Правду». В нем повторялись его прежние утверждения. Он всегда считал, что Нобелевская премия должна стать поводом для гордости у советского народа. Когда Ивинская отвезла черновик письма Поликарпову, тот отклонил его и сказал, что им с Ивинской придется «самим работать над этим письмом». «Это была работа завзятых фальсификаторов»[696], — вспоминала Ивинская. Когда она показала Пастернаку переписанный вариант письма, он «просто махнул рукой. Он устал. Он хотел одного: чтобы вся эта ненормальная ситуация закончилась».

Письмо, адресованное в редакцию «Правды», было опубликовано 6 ноября. Пастернак писал, что добровольно отказался от Нобелевской премии, когда увидел, «какие размеры приобретает политическая кампания[697] вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям». Он сожалел, что не прислушался к предупреждению редакции «Нового мира» о «Докторе Живаго». Кроме того, Пастернак писал, что не может согласиться с ошибочными истолкованиями романа, в том числе с предположением, что Октябрьская революция была исторически незаконной. Под такими утверждениями, писал он (точнее, Поликарпов), «доведенными до нелепости», он не может подписаться. «В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно».

В завершение в письме говорилось: «Я верю, что найду в себе силы восстановить свое доброе имя и подорванное доверие товарищей». Усталость и тревога за Ивинскую привели к тому, что он пошел на уступку, которую ждали от него власти, хотя многие внимательные читатели письма поняли, что его составлял не Пастернак. Повторяющееся утверждение, что он действовал добровольно, заставляло усомниться в его искренности даже читателей «Правды». Но то, что он все же поставил свою подпись под покаянным письмом, разочаровало многих. А. И. Солженицын, живший тогда в Рязани, «корчился от стыда за него»[698], потому что он «ослабел перед угрозой высылки и… униженно просил правительство».

Ахматова считала испытания, выпавшие на долю Пастернака, несущественными по сравнению с тем, что пришлось пережить ей и Зощенко, когда их исключили из Союза писателей СССР. Пастернака и его близких оставили на его красивой даче, заметила она. По сравнению с тем, что делали с ней и Зощенко, «история Бориса — бой бабочек»[699], — говорила она Чуковской. Всплыли давнишние противоречия между Ахматовой и Пастернаком. Ахматова считала, что Пастернак недостаточно предан искусству; ее раздражал его стиль, но все же она любила его и жаждала его восхищения.

Ахматова считала «Доктора Живаго» плохим романом; нравились ей только пейзажи, которые она называла «гениальными». Кроме того, ей казалось, что Пастернак слишком упивается своим мученичеством и своей славой. Позже, когда они встретились на дне рождения в Переделкине, Ахматова заметила: «Борис все время говорил только о себе[700], о письмах, которые он получает… Потом он очень долго и утомительно кокетничал, когда его попросили что-нибудь почитать. После того, как читала я, он громко спросил через стол: «Что вы делаете с вашими стихами? Раздаете друзьям?»

Ахматова вспоминала, как приехала к композитору Дмитрию Шостаковичу на его дачу в Комарове под Ленинградом. «Я смотрела на него и думала: он несет свою славу, как горб, к которому привык с рождения. А Борис — как корону, которая упала ему на глаза, и он сдвигает ее назад локтем».

Письмо в «Правду» было тактическим отступлением; Пастернаку по-прежнему нужно было жить на два дома. Власти, в ответ на подпись Пастернака под письмом, согласились снова разрешить ему и Ивинской[701] зарабатывать переводами; кроме того, Поликарпов обещал помочь с переизданием пастернаковского перевода «Фауста». Как выяснилось, он солгал. Зимой того года Пастернак лишен был возможности зарабатывать. «Завернули» его перевод «Марии Стюарт» Юлиуша Словацкого, уже готовый к публикации; не ставили пьесы Шекспира и Шиллера в его переводах; ему не заказывали новых переводов. В январе он написал в ВААП. Он спрашивал, что случилось с платежами, которые он должен был получить. Кроме того, он снова обратился к Хрущеву с жалобой на то, что ему не дают возможности заниматься даже «безобидной профессией» перевода. Он предложил агентству по авторским правам, чтобы оно забрало его гонорары в обмен на гонорары западных писателей, например Хемингуэя, которых издавали в Советском Союзе, ничего им не платя. Советский Союз не платил зарубежным авторам за издание и перевод их книг до 1973 года, когда присоединился к Всемирной конвенции по авторским правам. На бумаге Пастернак считался богачом. Фельтринелли переводил платежи[702] от издателей со всего мира на счет в швейцарском банке; и в ЦРУ, и в Кремле считали[703], что Пастернак — уже миллионер. Получение пусть даже части этих денег принесло бы ему не столько облегчение, сколько лишние хлопоты и боль. Пастернак понимал, что это богатство — чаша с ядом; если он попросит разрешения перевести деньги в Москву, ему придется выносить обвинения в том, что он «предательски живет на иностранный капитал». Правда, в феврале он попросил Фельтринелли перевести 112 тысяч долларов на подарки друзьям, переводчикам и родным на Западе. Но вначале он продемонстрировал некоторое равнодушие к гонорарам, написав Фельтринелли: «Вас не должно удивлять, что мне совершенно неинтересны[704] различные подробности и размер гонораров».

И все же безденежье сказывалось и на нем. «Их желание утопить меня[705] так велико, что я не вижу ничего, кроме этого желания», — говорил Пастернак. Он выражал изумление по поводу своего затруднительного положения. «Неужели я и правда недостаточно сделал в этой жизни[706], чтобы в семьдесят лет не иметь возможности кормить семью?» Он начал занимать деньги, сначала у домработницы[707], затем у друзей. В конце декабря он попросил у Валерии Пришвиной, вдовы писателя Михаила Пришвина, в долг 3 тысячи рублей[708] (около 300 долларов) до конца 1959 года. В начале января он занял 5 тысяч рублей у К. И. Чуковского — тот решил, что деньги взяты для Ивинской. Чуковский заметил, что Пастернак постарел. «Постарел, виски ввалились[709] — но ничего, бодр». Чуковский сказал Пастернаку, что не спал три месяца из-за того, что пришлось вынести Пастернаку. «А я сплю превосходно», — ответил Пастернак.

Через месяц он написал Ивинской: «Надо будет упорядочить денежное хозяйство, твое и наше»[710].

Пастернак спросил Герда Руге, немецкого корреспондента, не может ли тот дать ему денег, которые ему потом отдаст Фельтринелли. Руге собрал сумму, эквивалентную 8 тысячам долларов[711], в посольстве Западной Германии у русских немецкого происхождения. Им разрешили эмигрировать, но они не имели права вывозить с собой деньги. Руге брал у них деньги, пообещав выплатить им эквивалент в марках, когда они приедут в Германию. Немецкий журналист передал дочери Ивинской пакет с деньгами на станции метро «Октябрьская». Передача произошла быстро, как в шпионском фильме.

Пастернак, видимо, понимал, чем рискуют Ивинская и ее родные, участвуя в его тайных попытках добыть деньги. Он предупредил переводчицу на французский Жаклин де Пруайяр[712], что, если он напишет ей, что у него скарлатина, это значит, что Ивинскую арестовали и она должна поднять шум на Западе.

В апреле Пастернак спросил Поликарпова[713], можно ли ему получить деньги от своих норвежских издателей; часть гонорара он обещал пожертвовать в Литфонд «на нужды престарелых писателей». «Как Вы знаете, до сих пор я никаких денег за издание моего романа за границей не получал», — писал Пастернак.

Власти, не тронутые его положением, предупредили, что он не имеет права брать деньги, которые хранятся в западных банках, и заставили его подписать письмо, в котором он отказывался от гонораров. Когда Ивинская пожаловалась, что им с Пастернаком не на что жить, Поликарпов двусмысленно ответил: «Хорошо бы[714] — привезли вам ваши деньги хоть в мешке, чтобы Пастернак успокоился».

Фельтринелли передал с немецким журналистом Гейнцем Шеве, который тогда работал в газете «Ди Вельт» и подружился с Пастернаком и Ивинской, семь или восемь пакетов с деньгами, или «булочек»[715], как они их называли между собой, на сумму около 100 тысяч рублей. В конце 1959 г. Пастернак попросил Фельтринелли перевести 100 тысяч долларов Д'Анджело, который написал ему, что может купить рубли на Западе и спокойно провезти их в Советский Союз.

В то время средний ежегодный доход[716] советского гражданина составлял примерно 12 тысяч рублей. По официальному обменному курсу, который не имел никакого отношения к «черному рынку», в начале 1959 года доллар стоил 10 рублей. Ввоз денег, пусть и задуманный с благими намерениями, был уголовно наказуемым преступлением. За Пастернаком и его окружением по-прежнему следили, как и за всеми иностранцами, которые общались с ним. Западные друзья Пастернака, руководимые собственными интересами и завистью, хотели ему угодить. Советские органы госбезопасности пока лишь отслеживали приток денег и действовать не спешили.

В 1959 году Пастернак снова очутился в сложной ситуации, отчасти по собственной вине — разгорелся ожесточенный спор между Фельтринелли и Жаклин де Пруайяр. Выпускница Рэдклиффского колледжа, которая в конце 1956 года приехала в МГУ совершенствовать русский язык, де Пруайяр случайно прочла рукопись «Доктора Живаго». 1 января 1957 года русские друзья привезли ее к Пастернаку. Пастернак пригласил их «доедать остатки» с новогоднего стола; Новый год он встречал с друзьями, в том числе с Ахматовой, Вознесенским, Нейгаузами и Ариадной Эфрон. Пастернака приятно волновало общество молодой француженки — Пруайяр в то время еще не было тридцати. Пастернак говорил о Париже, где он побывал в 1935 году на Конгрессе писателей в защиту культуры; говорили о Сталине и Аллилуевой, о Мандельштаме.

Разговор перешел на «Доктора Живаго». Пастернак спросил гостей, нашли ли они в романе влияние каких-либо русских писателей. «Толстой», — сказал кто-то, но Пастернак ждал не такого ответа. Он повернулся к Пруайяр. «Чехов», — рискнула та.

«Великолепно! — воскликнул Пастернак. — Вы угадали!»

Де Пруайяр показалось, что их с Пастернаком дружба зародилась именно после ее простодушного ответа. В январе и феврале они встретились еще несколько раз. Пастернак показал де Пруайяр договор с Фельтринелли, и де Пруайяр усомнилась в том, что такой молодой издатель, который к тому же не говорит по-русски, сумеет по-настоящему оценить роман. Пастернак дал де Пруайяр написанную от руки доверенность на ведение его литературных дел. Такой шаг не мог не удивить и огорчить Фельтринелли.

Позже де Пруайяр попытается оспорить права на все русские издания «Доктора Живаго», на издание некоторых ранних произведений Пастернака и, на основе еще одного письма Пастернака, право распоряжаться всеми его гонорарами. Фельтринелли почувствовал себя преданным. «Оказаться лишенным вашего доверия[717], поддержки вашего авторитета — неожиданный сюрприз, к тому же очень болезненный». Пастернак, возможно, считал, что де Пруайяр поддержит Фельтринелли, но итальянец и француженка относились друг к другу неприязненно. Почти весь 1959 год прошел в тяжелой переписке; они пытались распутать узел.

«Я безмерно все запутал, — писал им Пастернак. — Поэтому простите меня оба».

Путаница усугублялась тем, что вести переписку из Переделкина было трудно. Для обсуждения издательских и финансовых вопросов и Пастернак, и его друзья на Западе часто пользовались оказией, и письма добирались до адресатов неделями и месяцами. «Вести дела, принимать решения и приходить к соглашению посредством почты, которая так ненадежна, медленна и нерадива, при таких расстояниях, с такими сжатыми сроками — это пытка, неразрешимая проблема, ужасное несчастье», — писал Пастернак.

«Доктор Живаго» стал предметом постоянного внимания и шумихи на Западе. Ведущий американский критик Эдмунд Уилсон в ноябре написал длинную восторженную рецензию в «Ньюйоркере», хотя и раскритиковал перевод романа на английский язык: «Доктор Живаго» станет, я верю, одним из величайших событий[718] в литературной и нравственной истории человечества. Никто не мог бы написать его в тоталитарном государстве и выпустить в свободное плавание по всему миру, если бы не обладал мужеством гения». Когда в начале 1959 года США посетил А. И. Микоян, заместитель председателя Совета министров СССР, он пошел смотреть достопримечательности; сохранилась его знаменитая фотография[719] у витрины книжного магазина, уставленного экземплярами «Доктора Живаго». Микоян с ошеломленным видом смотрит на витрину. Позже, рядом с рестораном, где давала ужин Ассоциация кинематографистов, Микоян увидел демонстрацию. Протестующие несли плакаты: «Страдаете бредом[720] коммунизма? Обратитесь к доктору Живаго»…

В марте 1959 года в США было продано 850 тысяч экземпляров романа[721]. Лондонская «Санди таймс» назвала «Доктора Живаго» романом года. Приехавший к Пастернаку уругвайский журналист сказал через переводчика: «Пастернак в Уругвае в такой моде[722], что девушки из аристократических семей считают совершенно необходимым, идя в гости или на прием, держать в руках книжку «Доктора Живаго». На антикоммунистической демонстрации католической молодежи в Вене над трибуной подняли огромную фотографию Пастернака. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что «с помощью фотомонтажа[723] все выглядело так, будто он [Пастернак] стоит за колючей проволокой. Издали казалось, будто на нем терновый венец».

Не все считали Пастернака героем. «Доктор Живаго» очень не нравился Давиду Бен-Гуриону, премьер-министру Израиля. Его ужаснула высказанная в романе точка зрения об ассимиляции евреев. Он назвал роман «одной из самых презренных книг о евреях[724], написанных человеком еврейского происхождения». Он добавил: «…жаль, что такая книга сошла с пера человека, которому хватило мужества противостоять своему правительству».

Церемония вручения Нобелевских премий проходила 10 декабря 1958 года в Концертном зале Стокгольма, куда собрались две тысячи почетных гостей, в том числе шведский король Густав VI и советский посол. Советские ученые — лауреаты премии, а также другие лауреаты сидели в одном ряду на креслах, обитых красным плюшем; Игорь Тамм с широкой улыбкой так низко поклонился королю[725], что его медаль чуть не упала. Ближе к концу церемонии Эстерлинг просто отметил Пастернака, сказав, что «лауреат, как известно, объявил, что не желает получать премию. Этот отказ никоим образом не лишает награду юридической силы. Шведской академии остается лишь сожалеть, что принять премию не было возможности».

Его выслушали в полном молчании.

В следующие недели после письма в «Правду» Пастернака окружали журналисты; шумиха конца октября — начала ноября понемногу слабела.

«Гроза еще не закончилась[726], не горюйте, будьте тверды и спокойны. Устал, люблю, верю в будущее», — написал Пастернак в телеграмме сестрам в середине ноября. Он очень устал. На следующий день он писал кузине: «Лучше всего было бы умереть[727] прямо сейчас, но я, наверное, не наложу на себя руки». Однако его дух понемногу возрождался. Его возмущали мелочность властей и продолжающиеся оскорбления старых врагов вроде Суркова. В декабре, на очередном съезде писателей, Сурков заговорил о «прогнившем внутреннем эмигранте»[728] Пастернаке и назвал Пастернака «отступником, которого наш праведный гнев изгнал из славной семьи советских писателей». Кроме того, Сурков вынужден был признать, что исключение Пастернака из Союза писателей «сбило с толку прогрессивных писателей[729] и поселило в их сердцах сомнение в справедливости нашего решения».

В черновике письма в ЦК, перехваченном госбезопасностью, Пастернак жаловался на «верховную власть»: «Я понимаю, что ничего не могу требовать[730], что у меня нет прав, что меня можно раздавить, как мелкое насекомое… Я был глуп, ожидая великодушия после тех двух писем».

В январе 1959 года Пастернак сказал британскому журналисту Алану Морею Уильямсу: «Технократы хотят, чтобы писатели стали для них своего рода властью. Они хотят, чтобы мы производили работу, которую можно использовать для самых разных социальных нужд, как радиоактивные изотопы[731]… Союз писателей хочет, чтобы я ползал перед ним на коленях — но они меня не заставят». Еще одному журналисту он сказал, что «в каждом поколении[732] должен быть дурак, который будет говорить правду, как он ее понимает».

В письме к Фельтринелли он демонстрировал прежний пыл, называя свою жизнь «печальной, смертельно опасной[733], но полной важности и ответственности, головокружительной… и стоящей того, чтобы принять ее и жить в радости и благодарности Богу».

Подтачивали Пастернака и напряженные отношения с Ивинской. Он уже говорил, что хочет уйти от жены и провести зиму в Тарусе со своей возлюбленной. К. Г. Паустовский предложил им свой дом. Ивинская больше, чем когда бы то ни было, хотела, чтобы они поженились. Но в последнюю минуту Пастернак передумал. Он сказал, что не хочет ранить тех, кто «хотел лишь сохранить видимость той жизни, к которой они привыкли». Он сказал Ивинской, что она — «его правая рука» и он весь с нею.

«Чего тебе еще нужно[734]?» — спрашивал он.

«Я разозлилась не на шутку, — вспоминала Ивинская. — Интуитивно я догадывалась, что больше, чем кто бы то ни было, нуждаюсь в защите именем Пастернака». Она уехала в Москву.

В последующие дни Пастернак написал несколько стихотворений, в том числе «Нобелевскую премию». Начиналось оно так:

Я пропал, как зверь в загоне[735].

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони

Мне наружу хода нет.

Пастернак показал стихотворение Чуковскому; тот счел, что это не «линия», а «настроение», что стихи созданы «под влиянием минуты». Пастернак передал копию стихотворения Энтони Брауну, корреспонденту «Дейли мейл», который приехал к нему 30 января, чтобы взять интервью. После того как «Нобелевскую премию» опубликовали, в мире снова заволновались. «Дейли мейл» объявила, что «Пастернак изгой», под заголовком: «Сюрприз Пастернака: его мучения раскрыты в «Нобелевской премии».

«Я белый альбатрос[736], — говорил Пастернак журналисту. — Как вам известно, мистер Браун, альбатросы бывают только черными. Я исключение, индивидуалист в обществе, предназначенном не для единиц, но для масс».

Пастернак попросил журналиста передать стихотворение Жаклин де Пруайяр; он не собирался его публиковать. Другим репортерам, приезжавшим к нему после 10 февраля, в день его рождения, он жаловался: «Стихотворение нельзя было публиковать… Теперь я чувствую себя как девушка, которая любуется собою в зеркале. И потом, его плохо перевели».

Пастернак признавался, что написал «Нобелевскую премию» в минуту уныния, которое уже прошло. Его жена была в ярости.

«Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не доверял репортерам? — спрашивала она и угрожала уйти от него.

Пастернак слишком бурно негодовал из-за «вероломства» Брауна — возможно, он помнил о том, что его дом прослушивается. В начале 1959 года он уже не мог уверять власти в том, что не знал о последствиях передачи своего произведения неизвестным иностранцам. Передача «написанного в антисоветском духе»[737] стихотворения так скоро после скандала с Нобелевской премией, возможно, была безрассудным поступком, впрочем весьма характерным для Пастернака. «Так поступить мог только сумасшедший, — писал Чуковский, — и лицо у Пастернака «с сумасшедшинкой».

Глава 14. «Студенческие каникулы с русскими»

На Западе уже не сомневались в том, что отказ Пастернака от Нобелевской премии и покаянные письма Хрущеву и в газету «Правда» были вырваны угрозами. Власти, как и ожидалось, отозвались на статью в «Дейли мейл» с яростью. Поликарпов сказал Ивинской, что Пастернак должен оборвать все связи с иностранной прессой. Кроме того, писателю «посоветовали» уехать из Москвы на время визита британского премьер-министра Гарольда Макмиллана, чтобы неизбежная свита репортеров не добралась до Переделкина.

Несмотря на возмущение Ивинской, Пастернак принял приглашение Н. А. Табидзе, которая приглашала их с Зинаидой к себе в Тбилиси. Ивинская уехала в Ленинград «холодная и чужая»[738]. Грузия стала прекрасным местом для передышки. Из дома Табидзе открывался вид на город, на далекое Дарьяльское ущелье и гору Казбек. Табидзе напомнила Пастернаку, что он третий русский поэт, после Пушкина и Лермонтова, которого приютила Грузия. Она приготовила ему отдельную комнату. Пастернак целыми днями читал Пруста, вынашивал замысел нового произведения, действие которого отчасти должно было происходить в Грузии, и гулял по холодным, мощенным булыжниками улицам старого города. Вечерами в квартире Табидзе собирались актеры и писатели; они ели и пили с Пастернаком. Художник Ладо Гудиашвили устроил прием, несмотря на предупреждения властей, что Пастернака ни в коем случае нельзя чествовать. Поэт читал свои стихи при свечах, среди ярких, живых картин, висевших на стенах. Пастернак записал в блокноте Гудиашвили[739] строчки из стихотворения «После грозы»:

Рука художника еще всесильней

Со всех вещей смывает грязь и пыль.

Преображенней из его красильни

Выходят жизнь, действительность и быль.

Пастернак часто писал Ивинской; ему хотелось покончить со «шрамами и скандалами». Он говорил о необходимости «сжаться, успокоиться и писать впрок»[740]. Он упрекал себя за то, что вовлек Ивинскую «во все эти ужасные дела».

«Вмешивая тебя в эти страшные истории, я набрасываю на тебя большую тень и подвергаю ужасной опасности. Это не по-мужски и подло», — писал он. Он обращался к ней по-своему: «Олюша, золотая моя девочка[741], я крепко целую тебя. Я связан с тобою жизнью, солнышком, светящим в окно, чувством сожаления и грусти, сознанием своей вины (о, не перед тобою, конечно, а перед всеми), сознанием своей слабости и недостаточности сделанного мною до сих пор, уверенностью в том, что нужно напрячься и сдвинуть горы, чтобы не обмануть друзей и не оказаться самозванцем. И чем лучше нас с тобой все остальные вокруг меня, и чем бережнее я к ним, и чем они мне милее, тем больше и глубже я тебя люблю, тем виноватее и печальнее. Я тебя обнимаю страшно-страшно крепко, и почти падаю от нежности, и почти плачу».

В Грузии он немного увлекся 19-летней дочерью Гудиашвили Чухуртмой, черноволосой студенткой балетного училища. Пастернак упал перед ней на колени[742]. Он читал ей свои стихи; они ходили гулять, посещали раскопки поселения X века в окрестностях Тбилиси. Пастернак думал написать роман о геологах, о раннем христианстве в Грузии. Ладо Гудиашвили считал, что его дочь, склонная к депрессии, расцвела от внимания поэта. В письме к Чухуртме после возвращения в Москву Пастернак признавался, что она тронула его. «Не хочу говорить вам глупости[743], не хочу обижать ни вашу серьезность, ни мою жизнь чем-то нелепым или неподходящим, но это я должен вам сказать. Если к тому времени, как я умру, вы еще не забудете меня и я, каким-то образом, еще буду вам нужен, помните, что я считал вас среди лучших своих друзей и дал вам право оплакивать меня и думать обо мне как о близком человеке».

* * *

Поездка напомнила и о жестокости государства. Галактиона Табидзе, пожилого грузинского поэта, двоюродного брата убитого Тициана Табидзе, власти вынудили[744] написать письмо в газету с осуждением Пастернака. Его психическое здоровье было подорвано. Последнее требование стало для Табидзе невыносимым. Он выбросился из окна больничной палаты.

14 марта, вскоре после возвращения в Россию, Пастернака вызвали в Москву на встречу с генеральным прокурором Советского Союза Романом Руденко, который выступал главным обвинителем от Советского Союза на Нюрнбергском процессе. После выхода стихотворения «Нобелевская премия» Руденко рекомендовал лишить Пастернака советского гражданства и депортировать, но Президиум Верховного Совета СССР, обладавший такими полномочиями, не одобрил крайней меры. Однако Руденко уполномочен был допросить писателя. Он обвинил Пастернака в «двурушничестве» из-за того, что тот передал свое стихотворение Брауну. Он угрожал Пастернаку обвинением в государственной измене. Пастернак ответил, что проявил «роковую неосторожность»[745], но уверял, что не рассчитывал на то, что стихотворение будет опубликовано, — если верить протоколу допроса, скрепленному подписью Пастернака. «Я осуждаю эти свои действия и отчетливо понимаю, что они влекут за собой мою ответственность по закону как советского гражданина», — признавал Пастернак в протоколе. Руденко написал, что на допросе Пастернак «вел себя трусливо».

Однако Ивинской сам Пастернак рассказывал обо всем несколько по-другому. «Ты знаешь, что я разговаривал с человеком без шеи? — спросил он после того, как Руденко попросил его подписать заявление, что он не будет встречаться с иностранцами, но он отказался. — Окружите меня и не пропускайте иностранцев, если хотите, — ответил Пастернак, — но все, что я могу подтвердить, — то, что я прочел ваше послание. Никаких обещаний давать не могу». Руденко никаких дальнейших действий не предпринял. Видимо, представителям власти не хотелось раздувать скандал вокруг Пастернака откровенными преследованиями. Исайя Берлин считал, что Пастернак похож «на Толстого в 1903 году[746], когда все распространители его учения были наказаны государством, но сам старик оказался слишком знаменитым… чтобы его преследовала полиция».

Вернувшись домой, Пастернак тем не менее повесил на парадной и боковой дверях в Переделкине таблички на английском, французском и немецком языках: «Пастернак не принимает[747], ему запрещено принимать иностранцев». Зинаида также продолжала настаивать, чтобы он не принимал иностранцев. «Нужно прекратить принимать эту шваль[748], — говорила она, — и впредь они перешагнут порог дома только через мой труп».

После того как таблички разобрали на сувениры, повесили другие: «Журналисты и прочие, пожалуйста, уходите[749]. Я занят». Когда на Пасху Пастернака навестила журналистка Патриша Блейк, Пастернак беседовал с ней, стоя на верхней ступеньке крыльца; он не пригласил ее в дом.

«Пожалуйста, простите меня за ужасную грубость, — сказал он и объяснил, что у него серьезные неприятности и ему запрещено принимать иностранцев. Хотя Блейк нашла его «поразительно молодым» для шестидесятидевятилетнего человека, ее потрясла огромная усталость у него на лице, в его осанке. Когда она покинула дачу, за ней к станции следовали «люди в штатском». К шведскому профессору Нильсу Оке Нильссону еще на станции подошел агент и велел возвращаться в Москву. Вынужденная изоляция усугублялась еще и тем, что Пастернаку запретили посещать массовые мероприятия в Москве. Круг его друзей сильно сократился, продолжалась слежка; агенты КГБ записывали имена гостей, которые приехали к нему на день рождения на дачу.

Попытки ЦРУ эксплуатировать[750] «Доктора Живаго» возобновились с новой силой после скандала вокруг Нобелевской премии. ЦРУ по-прежнему старалось контрабандой доставить «Живаго» на русском языке в Советский Союз; кроме того, продолжались покупки издания на английском языке для его бесплатного распространения. Сначала сотрудники ЦРУ раздавали роман только негражданам США, которые ехали в Советский Союз — и предпочтительно летели на самолете, а не ехали на поезде. Было установлено, что авиапассажиров обыскивают не так тщательно. На тот случай, если их задержат и обыщут, туристам велено было говорить, что они купили книгу у русского эмигранта или получили на Брюссельской выставке; таким образом, ввоз книги никак не связывался с правительством США.

Когда буря из-за Нобелевской премии утихла, в ЦРУ решили, что другие ветви правительства США, а также туристы из Соединенных Штатов, могут открыто принимать участие в распространении книги. Там подсчитали, что прежняя секретность, окружавшая роман для того, чтобы избежать «личных репрессий против Пастернака», утратила свой смысл.

«Интерес к книге во всем мире[751] и заявления самого Пастернака показали, что его положение не ухудшилось, — утверждалось в официальном меморандуме ЦРУ. — Иными словами… использование «Доктора Живаго» не принесет Пастернаку больше вреда, чем он уже навредил себе сам». Вскоре после этого отдел Советской России предупредил, что направляет морем в Европу партию «Доктора Живаго», вышедшего в Издательстве Мичиганского университета, чтобы американцы, едущие в Советский Союз из Европы, тоже могли провозить с собой роман: «Будет вполне естественно для американца[752], который говорит или читает по-русски, везти с собой и читать книгу, занимающую последние три месяца верхнюю строчку в списке бестселлеров».

ЦРУ также разработало подробные указания для своих агентов: туристы должны заводить разговор с советскими гражданами о литературе и «Докторе Живаго».

«Мы считаем, что «Доктор Живаго» — превосходный трамплин[753] для обсуждений с Советами на тему «Коммунизм против свободы слова», — писал в служебной записке Джон Маури, глава отделения Советской России, в апреле 1959 года. — Туристы должны быть готовы обсуждать со своими советскими знакомыми не только основную тему самой книги — призыв к свободе и достоинству отдельного человека, — но и положение отдельного человека в коммунистическом обществе. Все дело Пастернака — поистине трагический, но и классический пример системы контроля за мыслями, которую всегда поддерживала партия, чтобы сохранять контроль над интеллигенцией. Подобно запретам, цензуре и идеологическим указам партии относительно писателей и художников, запрет этой книги — еще один пример средств, к которым должен прибегать режим, чтобы управлять умами советских людей. Это отражение некультурности, интеллектуального варварства и культурного бесплодия, характерных черт закрытого общества».

Далее в служебной записке говорилось, что американцы и другие гости могут пробуждать сомнения относительно принципов социалистического реализма: «Возможно, неплохим началом для таких разговоров станет вопрос, заданный советскому собеседнику, о последних достижениях советской драматургии, поэзии, искусства и т. д. Сочувственное и заинтересованное отношение к новациям и последним течениям в советском художественном мире обычно задает дружеский тон для разговора. После обсуждения последних художественных достижений западный гость может поинтересоваться, что делает произведения таких советских писателей, как Шолохов, Пастернак, Маргарита Алигер, Федин… такими великими. После обсуждения произведений этих писателей он может спросить, какие ограничения накладывает партия на художественное творчество».

Затем Маури предлагает туристу «указать, что истинный художник должен быть свободен для того, чтобы говорить об идеалах, а также о пороках любого общества, критиковать капитализм или коммунизм, то есть отстаивать то, что он считает истинным. Ряд американских и европейских писателей, таких как Стейнбек, Джон Дос Пассос, Эптон Синклер, Синклер Льюис, Сартр, Камю и другие, критиковали и защищали разные стороны жизни у себя на родине».

Руководство ЦРУ поздравило себя с тем, что «так или иначе[754], в том числе с помощью полномасштабных или сокращенных книг и сериалов на туземных языках, эта книга распространилась по миру с помощью нашего ведомства даже в таких местах, где в обычных условиях интерес к ней был бы невелик». (К сожалению, в документах ЦРУ не приводится дальнейших подробностей об этой стороне их деятельности.) Кроме того, в ЦРУ думали об издании антологии[755] произведений Пастернака, в том числе пиратского русскоязычного издания «Охранной грамоты», которая в переводе вышла во Франции. ЦРУ приобрело рукопись на русском языке, с которой делался французский перевод.

В конце концов ЦРУ ограничилось еще одним изданием «Доктора Живаго». Уже в августе 1958 года, еще до выхода первого издания «Доктора Живаго» на русском языке, ЦРУ задумало миниатюрное издание в мягкой обложке, напечатанное на папиросной или другой тонкой бумаге[756]. Такое издание имело неоспоримые преимущества: его «легче спрятать и провезти»[757], чем книги, выпущенные «Мутоном» или Издательством Мичиганского университета.

В разгар скандала с Нобелевской премией руководство ЦРУ думало также о сокращенном издании романа, которое можно было бы раздавать советским морякам или даже разбрасывать с воздушных шаров в ГДР[758]. В ноябре 1958 г. отдел Советской России утвердился в планах относительно миниатюрного издания. В служебной записке и. о. начальника отдела планирования глава отдела Советской России писал: по его мнению, «среди студентов и интеллектуалов существует огромный спрос[759] на такую книгу». ЦРУ сообщало: таможенным службам СССР велено обыскивать багаж туристов «на предмет именно этой книги». Более того, в конце 1958 года в Советском Союзе возобновили обыск багажа[760] туристов, отмененный после смерти Сталина. Одна из захваченных книг издательства «Мутон», выпущенная «с подачи» ЦРУ, в 1959 году попала в особый отдел (Спецхран) Государственной библиотеки имени В. И. Ленина; книги из этого отдела были доступны лишь представителям высшего партийного руководства и особо доверенным ученым. Книги, предназначенные для этого отдела, помечались одним или двумя фиолетовыми шестиугольными штампами, отметками цензора. На штампах стояли разные цифры; например, цифры 124 обозначали, что некоторым позволено читать книгу. На роман было наложено строгое эмбарго[761]; по словам бывшей сотрудницы спецхрана, его не выдавали даже лояльным ученым. У ЦРУ в Вашингтоне имелась своя типография[762], где можно было отпечатать книги карманного формата; за годы холодной войны там изготовили целую небольшую библиотеку — книги, которые умещались «в пиджачный или брючный карман»[763]. Руководство учло все трудности с изданием «Мутона», вышедшим в Нидерландах; оно высказалось против привлечения посторонних к новому изданию. «В целях безопасности[764], учитывая юридические и технические сложности, рекомендуется, чтобы черное карманное издание «Доктора Живаго» издавалось в штаб-квартире на основе первого текста Фельтринелли и на нем стояли выходные данные вымышленного издательства».

В июле было отпечатано не менее 9 тысяч экземпляров карманного издания[765] «Доктора Живаго» «в однотомном и двухтомном вариантах». Последнее, вероятно, сделали для того, чтобы книга была тоньше; ее легче можно было разделить на части и спрятать. «Карманное издание выпустили в штаб-квартире с оригинального русскоязычного текста «Мутона», — говорится в служебной записке для внутреннего пользования. На титуле значилось вымышленное издательство, которое назвали Societe d'Edition et d'Impression Mondiale[766]. Впоследствии какая-то часть тиража распространялась НТС, воинствующей эмигрантской группировкой из Германии. Подобные меры также скрывали участие ЦРУ в издании книги, хотя в записях ЦРУ об НТС не упоминается.

На пресс-конференции в Гааге[767] 4 ноября 1958 года Евгений Гаранин, член исполнительного совета НТС, сказал, что его группа собиралась отпечатать специальный тираж на тонкой бумаге. По словам Гаранина, НТС получило экземпляр «Доктора Живаго» на Всемирной выставке в Брюсселе, в павильоне Ватикана, но они не приняли решения ни о размере тиража, ни о том, где будут печатать книгу. По его словам, группа собиралась раздавать книги морякам и туристам из России. Новое предисловие без подписи написал Борис Филиппов, живший в Вашингтоне русский эмигрант, ранее издававший «Грани», журнал НТС. В переписке с коллегой Филиппов утверждал, что именно он «выпустил»[768] это издание «Живаго». Не упоминая ЦРУ, он жаловался, что его предисловие «так злостно и невежественно изуродовал человек, давший деньги на издание, что я убрал свое имя из книги и из статьи».

В записях ЦРУ утверждается, что книги карманного формата раздавали «агенты, имевшие связи с советскими туристами и официальными лицами на Западе». 2 тысячи экземпляров было отложено для распространения среди советских и восточноевропейских студентов на Всемирном фестивале молодежи и студентов 1959 года, который должен был состояться в Вене.

Фестиваль, спонсировавшийся коммунистическими молодежными организациями, проходил с 26 июля по 4 августа 1959 года. Кремль тратил на подобные события миллионы долларов; венский фестиваль курировал лично Александр Шелепин[769], возглавлявший КГБ. До 1958 года, когда его назначили председателем Комитета государственной безопасности, А. Н. Шелепин был вице-президентом Международного союза студентов, который считался основным организатором фестиваля. Встав во главе КГБ, Шелепин сохранил за собой еще на год пост в Международном союзе студентов, чтобы иметь возможность курировать фестиваль в Вене, привлекший тысячи молодых людей со всего мира. Советский Союз гарантировал участие делегатов из развивающихся стран. Из-за того что фестиваль впервые проводился на Западе, к нему проявляли интерес и западные спецслужбы[770]. Половина Северного полушария была коммунистической, и сверхдержавы ожесточенно боролись за латиноамериканцев, африканцев и азиатов.

ЦРУ создало в Кембридже (Массачусетс) еще одну подставную организацию, «Независимую службу информации» (ISI). Организация вербовала американских студентов для подрыва фестиваля. Возглавляла ISI Глория Стейнем, недавняя выпускница. Когда она спросила, кто финансирует организацию, ей ответили: ЦРУ. Когда в 1967 году стали широко говорить о причастности ЦРУ, Стейнем заявила, что считала сотрудников ЦРУ, с которыми она работала, «либеральными, проницательными и открытыми к обмену мыслями[771]. У меня ни разу не возникло впечатления, что на меня давят…» «Только ЦРУ хватило мужества и дальновидности, чтобы понять, насколько важны дела молодежи и студентов, — утверждала Стейнем, по словам которой никто из ISI не передавал сведения ЦРУ. — Они стремились к тому же, что и мы, — непредвзято представлять Соединенные Штаты во всем многообразии».

Основанное ISI агентство новостей поставляло сведения корреспондентам тех изданий, которым отказали в аккредитации на фестиваль; сотрудники ISI тайно проносили запрещенную прессу на различные фестивальные мероприятия. Газеты, изданные на нескольких языках, привозили ночью[772] и раскладывали в туалетах. Фестивальные площадки охранялись службой безопасности; они проверяли аккредитации и не допускали посторонних. Швейцарам в отелях платили за то, чтобы они передавали журналистам сведения о представителях власти, посещавших фестиваль.

В основном деятельность ISI сводилась к шумным студенческим демонстрациям и выходкам. Збигнев Бжезинский, позже ставший советником президента Джимми Картера по национальной безопасности, шел на открытый конфликт. Однажды он нарочно столкнулся с советскими делегатами и с сильным польским акцентом сказал на русском языке: «Прочь с дороги, русская свинья[773]!» Бжезинский, Уолтер Пинкес, позже корреспондент «Вашингтон пост», и сокурсник Бжезинского забрались на крышу Венской ратуши. Когда внизу началась церемония закрытия, они принялись размахивать венгерскими и алжирскими флагами с вырезанными серединами. Так они пытались поставить знак равенства между коммунизмом и колониализмом и выразить солидарность с противниками первого и второго. Кроме того, они вывесили две простыни со словами «Мир» и «Свобода», написанными сверху вниз по-немецки. Служба охраны погасила свет и попыталась поймать их, но они бежали по крышам. Позже Пинкес назвал действия ISI в Вене «студенческими каникулами с русскими»[774]. Впрочем, в то время подобные выходки казались очень важными. «Наверное, так я по-своему продолжала испанскую революцию»[775], — признавалась Стейнем в письме к дяде и тете.

В Вене предприняли важную попытку распространять книги. Туда привезли около 30 тысяч книг на 14 языках[776], в том числе «1984», «Скотный двор», «Бог, не оправдавший надежд» и «Доктор Живаго». Целью было «привлечь делегатов с советской орбиты[777] к ревизионистскому творчеству» и «снабдить делегатов из неприсоединившихся регионов изложением идей, конкурирующих с коммунизмом». Книги раздавались в киосках[778] и продавались по сниженным ценам в книжных магазинах города. Молодые активисты заметили, что такие места «находятся под пристальным наблюдением коммунистических агентов»[779]. Слежка за самим фестивалем и событиями вокруг него была столь пристальной, что группы молодых людей ходили по пятам за делегатами, которые смотрели достопримечательности, и выжидали удобного случая. Книги раздавали в таких местах, как музеи, где «сопровождающие» не могли так плотно опекать делегации. Алексей Аджубей, зять Хрущева и редактор «Известий», а также советский посол в Австрии «горько сетовали»[780] из-за дел ISI в Вене.

Планы по распространению книг в Вене были созданы Сэмюелом Уокером, бывшим редактором основанного ЦРУ издательства «Свободная Европа», и С. Д. Джексоном, одним из руководителей «Тайм-лайф», который раньше служил советником в администрации Эйзенхауэра по вопросам психологической войны. Уокер, с благословения «друзей»[781], как он называл ЦРУ, основал в Нью-Йорке подставную компанию, Publications Development Corporation, в чью задачу входило снабжение книгами делегатов Венского фестиваля. Общая ответственность за передачу книг[782] в руки делегатов лежала на австрийских союзниках. Когда один из европейских партнеров Джексона, Клаус Дорн, руководитель отделения «Тайм-лайф» в Цюрихе, забеспокоился из-за того, что «придется… применять особые усилия[783], чтобы найти оригинальный русский текст «Доктора Живаго»», Джексон ответил: «Не волнуйтесь из-за текста «Доктора Живаго»[784]. У нас подлинник, и именно им мы воспользуемся».

Помимо издания на русском языке, были планы распространять на фестивале «Доктора Живаго» на польском, немецком, чешском, венгерском и китайском[785] языках.

На китайском языке роман был издан на Тайване[786] в 1958 году; в том же году две гонконгские газеты печатали его по частям с продолжением[787]. Китайская пресса встретила роман враждебно; в издании «Мировая литература» Чжан Кейцзя, руководитель Ассоциации китайских писателей, назвал «Доктора Живаго» язвой Советского Союза[788]. На Венском фестивале китайскую делегацию, состоявшую из 400 человек[789], опекали еще плотнее, чем восточноевропейских товарищей; делегатам велели не общаться со встреченными ими представителями Запада, даже с официантами, которые подают им еду. Согласно отчету, составленному группой польских активистов, протестовавших против фестиваля, китайцы, в отличие от других делегаций из коммунистических стран, были «совершенно некоммуникабельны»[790]. Комитет «Свободная Европа» ввез из Гонконга 50 экземпляров «Доктора Живаго»[791] для распространения. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что некоторые члены советской делегации «проявляли большой интерес к роману Пастернака, который можно здесь приобрести». Иногда роман буквально навязывали гостям и делегатам фестиваля. Советская делегация студентов и артистов приехала в изнемогавшую от жары Вену из Будапешта на сорока автобусах; среди советских гостей был молодой артист балета Рудольф Нуреев. Толпы русских эмигрантов осаждали советскую колонну, когда она вошла в город; они бросали экземпляры карманного издания «Доктора Живаго» в открытые окна автобусов[792].

Роман Пастернака пользовался наибольшим спросом и в других делегациях; экземпляры романа и других книг раздавались в пакетах с логотипами венских магазинов[793], чтобы скрыть содержимое; в темноте в залах кинотеатров; а также в ряде специальных мест, чье расположение передавалось из уст в уста. Перед возвращением на родину делегаты прятали книги в туристическое снаряжение, декорации, в коробки с пленкой и другие тайники.

Однако входивших в делегации «сопровождающих» невозможно было обмануть. Когда польские студенты собрались домой, один из руководителей группы предупредил, что на границе всех будут тщательно обыскивать, и лучше всего сдать все незаконные книги до отправления. Не получив ответа, он пошел на уступку и велел сдать только «Доктора Живаго».

Один советский гость вспоминал, как он возвращался к себе в автобус и увидел, что в багажнике лежат карманные издания «Доктора Живаго». «Разумеется, никто из нас книги не читал[794], но мы ее боялись», — сказал он. За советскими студентами следили «сопровождающие» из КГБ; они представлялись «учеными», однако все понимали, кто они такие. Советские «ученые» оказались более терпимыми, чем следовало ожидать. «Берите, читайте, — говорили они, — только ни в коем случае не везите домой».

Летом 1959 года Пастернак начал работать над пьесой, которая должна была называться «Слепая красавица». «Я хочу воссоздать целую историческую эпоху[795], девятнадцатый век в России с его основным событием — освобождением крестьян, — говорил он в одном интервью. — У нас, конечно, много произведений о том времени, но к нему нет современного подхода. Я хочу написать нечто панорамное, вроде «Мертвых душ» Гоголя». Он задумал пьесу в виде трилогии; первые две части должны были происходить в усадьбе в 40-х и 60-х годах XIX века, а затем действие переносилось в Санкт-Петербург, в 80-е годы. Героиня — крепостная актриса, которая теряет зрение. В более широком смысле слепая красавица — это Россия, страна, «так долго не ведавшая о собственной красоте, о своей судьбе».

«Не знаю, закончу ли пьесу[796], — признавался Пастернак. — Зато знаю, что, когда я завершаю строку, которая звучит точно правильно, я лучше способен любить тех, кто любит меня, и понимать тех, кто меня не любит».

Пастернак понемногу забросил свою обширную переписку и сосредоточился на «радостном творчестве». По мере того как он погружался в предварительную работу и собственно писание, его энтузиазм рос. «Я с большим воодушевлением отношусь к своей последней работе»[797], — писал он сестре в июле. В Париж он писал: «Из поры безразличия[798], с каким подходил я к мысли о пьесе, она перешла в состояние, когда баловство или попытка становится заветным желанием или делается страстью». Он начал читать вслух сцены Ивинской, которая находила язык красочным, а каждое слово — живым. Ей казалось, что пьеса будет «так же связана с его жизнью и художественной натурой, как роман».

Тем летом враждебность властей по отношению к Пастернаку немного ослабела. На Третьем съезде советских писателей, проходившем в мае, Хрущев предложил писателям держать свои разногласия внутри Союза писателей и «не выносить сор из избы». Пастернака он не упомянул; разумеется, на съезде его не было. И все же дело «Живаго» не давало Хрущеву покоя. Раздраженный тем, как весь мир реагирует на травлю Пастернака, он попросил своего зятя Алексея Аджубея прочесть «Живаго» и доложить свое мнение. По версии «Нью-Йорк таймс», Аджубей сказал, что, хотя роман «не та книга, из-за которой молодые коммунисты[799] будут подбрасывать шапки в воздух… это не та книга, которая породит контрреволюцию». Аджубей сделал вывод: если убрать всего триста — четыреста слов, «Доктора Живаго» можно издавать.

Хрущев вспылил и сместил Суркова с поста секретаря Союза писателей; по одному свидетельству, он схватил Суркова за воротник[800] и яростно встряхнул.

В речи к Третьему съезду писателей Хрущев сказал делегатам:

«Вы можете сказать: критикуйте нас, управляйте нами[801]; если произведение неправильно, не печатайте его. Но вы знаете, что нелегко сразу решить, что печатать, а что не печатать. Легче всего не печатать ничего, тогда и ошибок не будет… Но это будет глупость. Следовательно, товарищи, не взваливайте на правительство решение таких вопросов, решайте их сами, по-товарищески».

Позже Пастернаку предложили снова подать заявление о приеме в Союз писателей, но он отказался. «Все они в то время показали себя[802], — говорил он, — и теперь думают, что все можно забыть».

Пастернак начал понемногу появляться на публике в Москве; первый раз он посетил концерт Нью-Йоркского филармонического оркестра, которым дирижировал Леонард Бернстайн. Об этом написали в прессе. Филармонический оркестр выступал в Москве, Ленинграде и Киеве — то были первые крупные гастроли американского оркестра после подписания в 1958 году договора между СССР и США о культурном обмене. Бернстайн произвел сенсацию[803]; он покорял залы, хотя некоторые критики не радовались тому, в чем они усмотрели попытку убрать железный занавес в музыке. Помимо сочинений американских композиторов, Бернстайн представил произведения Игоря Стравинского, никогда не исполнявшиеся в Советском Союзе. Перед каждым произведением Бернстайн обращался к зрителям, а советские слушатели совершенно не привыкли к такому общению с дирижером. Перед тем как исполнять «Весну священную», он сказал, что композитор «произвел революцию до вашей революции. Музыка после его исполнения уже не была прежней». В «Нью-Йорк таймс» отметили, что, «после того как дикие ритмы и странные мелодии достигли пика, последовал миг завороженной тишины — а потом взрыв бешеных оваций».

Находясь в Ленинграде, Бернстайн добыл адрес Пастернака и пригласил его на заключительный концерт, который должен был состояться в Москве 11 сентября. Пастернак ответил письмом с двумя приписками; он то принимал приглашение, то приглашал Бернстайна с женой к себе в Переделкино в день накануне концерта, то брал свои слова назад. Возможно, на его колебаниях отразилось нежелание Зинаиды принимать гостей из-за рубежа. И все же гостеприимство победило, и Пастернак пригласил дирижера. Когда Бернстайн с женой приехали, их долго держали на улице под проливным дождем[804]. В это время Пастернак ссорился с женой. Гостям объяснили: хозяева спорят, в какую дверь их впускать; очевидно, они не подозревали, что жена Пастернака злилась при мысли о том, что им придется принимать иностранных гостей.

Бернстайн с женой поужинали с Пастернаком, и дирижер нашел его «и святым, и кавалером». Бернстайн вспоминал, что они несколько часов проговорили об искусстве и музыке и о «взгляде художника на историю». Позже он исправил себя и заметил, что их разговор «на самом деле представлял из себя его монологи на эстетические темы». Когда Бернстайн пожаловался, что ему трудно найти общий язык с министром культуры, Пастернак ответил: «Какое отношение имеют министры к культуре?»

«Художник сообщается с Богом[805], — сказал он американцу, — а Бог запускает различные достижения, чтобы ему было о чем писать. Это может быть фарсом, как в вашем случае; или трагедией — но это уже вторично».

Большой зал Московской консерватории был забит представителями интеллигенции. Когда вошли Пастернак с женой, «все взгляды в зале[806], казалось, прикованы к двум этим людям… в зале слышался приглушенный гул… все переглядывались и смотрели на них… Напряжение, почти невыносимое, вдруг спало, когда на сцену вышел Бернстайн. Его встретили оглушительными аплодисментами. Некоторые из присутствующих, а может быть, и сам Бернстайн были уверены, что хотя бы часть такого приветствия предназначалась и Пастернаку».

Пастернак зашел к Бернстайну за кулисы, и они крепко обнялись. «Вы вознесли нас на небеса, — сказал Пастернак. — Теперь мы должны возвращаться на землю».

Глава 15. «Невыносимо синее небо»

10 февраля 1960 года Пастернаку исполнилось семьдесят лет. Когда он пришел к Ивинской, чтобы праздновать юбилей, он раскраснелся от сильного ветра; окна были раскрашены морозными узорами, в воздухе плясали снежинки. Пастернак отдыхал душой[807] в обществе близких друзей, в число которых входил немецкий журналист Гейнц Шеве. Ивинская подала жареную курицу с домашним капустным салатом; угощение запивали коньяком и двумя бутылками грузинского красного вина. Пастернак был счастлив и говорлив. Он долго говорил о немецких писателях. Со всего мира приходили подарки и поздравления. Сестры прислали телеграмму. Премьер-министр Индии Дж. Неру прислал будильник в кожаном футляре. Владелица бензоколонки из Марбурга прислала ему керамические горшки.

«А все-таки поздно все пришло ко мне, — говорил он Ивинской. — …И так бы всегда жить».

Пастернаку оставалось 109 дней жизни.

В конце предыдущего года он писал одному своему знакомому: «Короткое время назад я начал время от времени замечать неладное с левой стороны груди[808]. Это связано с сердцем — я никому об этом не говорю, потому что, если скажу, мне придется оставить привычный дневной распорядок. Жена, родственники, друзья нависнут надо мной. Врачи, санатории, больницы выдавливают жизнь еще до смерти. Начинается рабство сострадания». Зимой того же года к Пастернаку приехала Екатерина Крашенинникова, одна из его молодых поклонниц. Он сказал ей, что у него рак легких[809] и жить ему осталось год или два. Он попросил ее, никому не говоря, причаститься вместе с ним.

На свой день рождения Пастернак еще казался полным сил; он скрывал боль в груди. Но в письмах к далеким друзьям проскальзывали намеки на скорый конец, на подведение итогов. «Какие-то добрые силы подвели меня вплотную[810] к тому миру, где нет ни кругов, ни верности юношеским воспоминаниям, ни женских точек зрения, — признавался он Чухуртме Гудиашвили. — …Мир, в который художник всю жизнь готовится войти и к которому он рождается только после смерти, мир посмертного существования для тех сил и мыслей, для которых ты нашел выражение».

Среди прочего он предлагал Фельтринелли[811] выкупить его тело у Советского Союза, похоронить его в Милане, а уход за могилой поручить Ивинской. Возлюбленная начала замечать, что силы его тают. Он уставал, работая над заказанными переводами, и казался не таким жизнерадостным во время их прогулок. Ее пугали какие-то серые тени[812] на его лице.

На Пасху к нему приехала его немецкая поклонница Ренате Швейцер. Они долго переписывались с тех пор, как Швейцер, поэтесса, работавшая массажисткой, первая написала ему в начале 1958 года. Ее заворожила фотография Пастернака в газете[813], а потом — Россия, изображенная в его «Живаго». Швейцер была преданной поклонницей, и Пастернака в чем-то захватила эта эпистолярная связь с Германией его студенческих дней в Марбурге. Швейцер так растрогала доверительная, нежная интонация писем Пастернака — в одном он размышлял о своих сложных отношениях с Зинаидой и Ольгой, — что она захотела даже взять советское гражданство и переехать в Переделкино. Пастернак предпочитал общаться с ней на письме и испытывал двойственные чувства, узнав о ее приезде, особенно потому, что он плохо себя чувствовал.

На даче, за пасхальным столом с Пастернаками и их гостями, Швейцер заметила, как бледен Пастернак и как мало он ест. Кроме того, она побывала вместе с Пастернаком у Ивинской; осмелев от спиртного, она при хозяйке поцеловала своего кумира — скорее пылко, чем нежно. Она спросила неудивившуюся Ивинскую, можно ли ей «забрать его на неделю»[814].

Проводив Швейцер к станции, Пастернак пожаловался, что у него такое «тяжелое» пальто[815]. Кроме того, он вынужден был просить прощения у Ивинской, но ее куда больше беспокоило его переутомление — он рыдал, вставал на колени, — чем «нахальные» поцелуи Швейцер. Позже Пастернак признавался и Нине Табидзе, что у него рак легких, но взял с нее слово никому не говорить. Когда боль в груди стала отчетливее, он спросил у Ивинской, не думает ли она, что он заболел в наказание[816] за нее из-за Ренате.

На следующей неделе Пастернак начал вести дневник своего состояния[817]; он писал карандашом на разрозненных листах бумаги. «У меня болит сердце, болит спина. По-моему, я перенапрягся на Пасху. Едва стою на ногах. Устаю стоять за бюро. Пришлось прекратить писать пьесу. Левая рука отнимается. Должен лечь». Он послал Ивинской записку, что должен будет несколько дней «вылежаться». В завершение он писал: «Крепко целую. Все обойдется».

23-го он удивил Ивинскую, придя к ней со старым чемоданом. Он ожидал, что Шеве или итальянский курьер привезет ему деньги от Фельтринелли. Выглядел он «бледным, измученным — больным». «Я знаю, что ты любишь меня, я верю в это, и наша единственная сила в этом, — сказал он ей. — Умоляю тебя, не меняй нашу жизнь».

Больше они не разговаривали.

25-го Пастернака осмотрел врач; он поставил диагноз ангины и рекомендовал полный покой. Пастернака он не убедил. «Мне трудно себе представить, чтобы такая, прочно засевшая, как заноза, постоянная боль[818] сводилась только к явлениям очень, правда, очень переутомленного и запущенного сердца».

Через два дня Пастернаку стало лучше; результаты кардиограммы внушали оптимизм. «Все пройдет», — записал он в дневнике.

В конце апреля Пастернак с трудом поднимался по лестнице в свой кабинет; ему постелили в комнате с роялем на первом этаже. Он просил Ивинскую не пытаться увидеться с ним. «Волны переполоха, которые бы это подняло, коснулись бы меня, и сейчас, при моем состоянии сердца, это бы меня убило, — написал он ей. — 3. по своей глупости не догадалась бы пощадить меня. Я уже зондировал в этом отношении почву». Он просил Ивинскую не обижаться, напоминал, что они переживали и худшие времена. Но теперь он испытывал физическое недомогание. «Малейшее движение немедленно и ужасно болезненно отзывается в моем сердце, — признавался он. — Совершенно не вызывает боли только лежание на спине».

1 мая к Пастернаку приехала Екатерина Крашенинникова, молодая женщина, с которой он хотел причаститься. «Я умираю»[819], — сказал он ей. Пастернак попросил ее вместе с ним принять таинство исповеди; с закрытыми глазами он вслух читал молитвы. Лицо у него было спокойное.

Пастернак попросил Крашенинникову открыть дверь — пусть его жена слышит. Потом он громко пожаловался, что Зинаида отказалась позвать священника или устроить церковные похороны. Крашенинникова сказала, что передала просьбу Пастернака об исповеди своему духовнику, и он отпустил ему грехи. «Так делали в лагерях», — сказала она позже сыну Пастернака.

Через несколько дней Пастернаку снова показалось, что ему лучше. Он встал из постели, но, вымыв голову, снова почувствовал себя плохо. Он по-прежнему уверял Ивинскую, что его состояние временное, и советовал ей проявить терпение. «Будь я в самом деле на пороге смерти, я бы настоял, чтобы тебя позвали увидеться со мной, — уверял он ее в другой записке. — Но, слава Богу, в этом нет необходимости. То, что все, по внешнему виду, возможно, пойдет, как прежде, кажется мне таким незаслуженным, сказочным, невероятным!»

В ночь на 7 мая Пастернак перенес инфаркт. Из больницы Литфонда к нему прислали врача Анну Голодец и нескольких медсестер, которые должны были дежурить около него посменно. Голодец обнаружила у него[820] свежий инфаркт и выраженный застой в легких. Ей показалось, что ему неудобно лежать на низком матрасе на ножках «с уклоном в сторону», но Пастернак не жаловался и как будто решил скрывать страдания от своих близких. Днем он любил, чтобы открывали окно; сад был в полном цвету.

Марина Рассохина, самая младшая медсестра, которой тогда было шестнадцать лет, сообщала Ивинской последние новости и иногда ночевала у нее. Она рассказывала Ивинской, как Пастернак, без вставных зубов, казался себе невыносимо уродливым. «Лелюша меня разлюбит[821], — говорил он ей. — …Обязательно это случится — я сейчас такой урод». Он досадовал, что не может бриться, но позволил побрить себя сыну Леониду. Другая сестра, Марфа Кузьминична, которая во время войны была на фронте, восхищалась мужеством Пастернака на пороге смерти. «Я уже чувствую на себе дыхание другого мира», — говорил он ей. Он рассказывал о своей «двойной жизни» и просил не судить его строго. Он еще не потерял чувства юмора. Когда сестры готовились к переливанию крови, он сказал, что они похожи на «тибетских лам у алтарей».

В середине мая Пастернака осмотрели четыре врача; у него обнаружили инфаркт и рак легких. Пастернаку стали колоть обезболивающее; от уколов у него начались галлюцинации. Так, один раз ему мерещилось, будто он беседует с писателем Леонидом Леоновым о «Фаусте», и он очень огорчился, узнав, что ничего подобного не было. Кислородная палатка немного облегчала ему возможность дышать и уменьшила кошмары.

Зинаида послала телеграмму в Оксфорд; она заверила его сестер, что в Москве его лечат лучшие врачи. Чтобы заплатить за уход, она отдавала последние деньги. Западные корреспонденты, жившие в столице, доставали для него антибиотики[822] через свои посольства.

Теперь представители зарубежной прессы едва ли не круглосуточно толпились у дачной калитки; они ждали новостей. Приезжали и встревоженные друзья; среди прочих Ахматова, Ивановы, Нейгаузы, но Пастернак никого не хотел видеть. Он передавал, что любит их, что ему спокойно оттого, что они рядом, но добавлял: того Пастернака, которого они знали, уже нет. К себе он допускал только жену, сына Леонида и сиделок. Ему даже не хотелось видеть врачей, не побрившись и не вставив зубные протезы. Молчание окутало дом, и Зинаида, немногословная и несентиментальная, по-прежнему вела дом. Ей помогали брат Пастернака Александр и его жена, которые переехали в Переделкино.

Несколько раз Зинаида Николаевна предлагала[823] пустить к Пастернаку Ивинскую и на это время уйти из дому. Весь прошлый год ее мучили сплетни о его романе[824] с «этой особой», которые выросли до унизительных размеров из-за славы Пастернака. Пастернак писал, что не может видеть Зинаиду «в слезах» из-за всех этих перешептываний. Зина, уверял он, «для меня как дочь, как младший ребенок[825]. Я люблю ее, как любила бы ее покойная мать».

Пастернак оставался непреклонен: возлюбленной нельзя к нему. Ивинская, рыдая, стояла у дачной калитки, и к ней выходил брат Пастернака. Зинаида считала «чудовищным»[826], что Пастернак не желает ее видеть. Может быть, ее муж разлюбил Ивинскую и их отношения прекратились? Записки Пастернака к Ивинской, однако, предполагают обратное. Он просто не мог вынести напряжения и высокого градуса визита Ивинской. Он не хотел, чтобы возлюбленная видела его в таком плачевном состоянии, и не желал лишнего горя семье. Он был слишком порядочен, и его жизни с двумя женщинами, казалось ему, не должны пересекаться. И дело было не в том, кого он любил, а в том, как он хотел умереть. Вот почему Ивинская стояла у дачной калитки, а Зинаида ухаживала за его умирающим телом.

В конце мая в Переделкино привезли переносной рентгеновский аппарат; рентген выявил рак легких с метастазами в другие органы. Надежды на выздоровление не было. Пастернак хотел увидеться с сестрой Лидией. Александр послал в Англию телеграмму: «ПОЛОЖЕНИЕ БЕЗНАДЕЖНО[827] ПРИЕЗЖАЙ ЕСЛИ СМОЖЕШЬ». Несмотря на просьбы, направленные лично Хрущеву, Лидия целую неделю провела в Лондоне, ожидая, пока советские власти дадут ей визу; к тому времени, как приняли положительное решение, было уже поздно.

27 мая у Пастернака упал пульс. Его реанимировали. Открыв глаза, он сказал, что ему было хорошо, а теперь ему вернули беспокойство. Он по-прежнему чувствовал себя плохо, когда позже в тот же день говорил с сыном Евгением.

«Как все неестественно[828]. Этой ночью мне вдруг стало совсем хорошо, — а оказалось, что это — плохо и опасно. Спешными уколами меня стали выводить из этого состояния и вывели. А теперь, вот пять минут тому назад, я сам стал звать врача, а оказалось — чепуха, газы. И вообще я чувствую себя кругом в дерьме. Говорят, что надо есть, чтобы действовал желудок. А это мучительно. И так же в литературе: признание, которое вовсе не признание, а неизвестность. Казалось бы, засыпало раз, и уже окончательно, хватит. Нет воспоминаний. Все по-разному испорченные отношения с людьми. Все отрывочно — нет цельных воспоминаний. Кругом в дерьме. И не только у нас, но повсюду, во всем мире. Вся жизнь была только единоборством с царствующей пошлостью за свободный и играющий человеческий талант. На это ушла вся жизнь».

К вечеру 30 мая врачам стало ясно, что смерть неминуема. Зинаида Николаевна вошла к Пастернаку.

«Я очень любил жизнь и тебя[829], — сказал он, и его голос ненадолго окреп. — Но расстаюсь без всякой жалости: кругом слишком много пошлости не только у нас, но и во всем мире. С этим я все равно не примирюсь».

Около 11 вечера к нему вошли сыновья. «Боренька, скоро приедет Лида[830], она уже в пути, — сказал отцу Евгений. — Подожди немного!»

«Лида — это хорошо», — ответил Пастернак.

Он попросил всех, кроме сыновей, выйти. Сыновьям он велел держаться подальше от части его наследства, которая находилась за границей, — роман, деньги и все сопутствующие осложнения. Он сказал, что с этим разберется Лидия.

Ему становилось все труднее и труднее дышать. Сестры принесли кислородную палатку. Он прошептал Марфе Кузьминичне: «Не забудьте завтра открыть окно»[831].

30 мая в 23:20 Пастернак скончался.

Зинаида и экономка обмыли и одели его. Родственники почти всю ночь не спали.

В 6 утра на дороге, ведущей к даче Пастернака, Ивинская увидела, как возвращается со смены Марфа Кузьминична с поникшей головой. Ивинская поняла, что Пастернак умер, и, рыдая, бросилась на «Большую дачу»:

«Теперь вы можете меня пустить[832], теперь вам меня бояться нечего».

Никто ее не остановил. Она подошла к телу. «Боря лежал еще теплый[833], руки у него были мягкие, и лежал он в маленькой комнате, в утреннем свете. Тени лежали на полу, и лицо его было еще живое, и совсем не похожее на то застывшее и скульптурное, которое потом все видели…» Она вспомнила его голос, как он читал «Август» из «Живаговского цикла»:

Прощай, лазурь Преображенская[834]

И золото второго Спаса.

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

Прощайте, годы безвременщины!

Простимся, бездне унижений

Бросающая вызов женщина!

Я — поле твоего сраженья.

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

Весть быстро распространилась по поселку. Лидия Чуковская пошла к отцу; у него задрожали руки[835]. Он плакал без слез. «Стоит прелестная, невероятная погода[836] — жаркая, ровная, — яблони и вишни в цвету. Кажется, никогда еще не было столько бабочек, птиц, пчел, цветов, песен. Я целые дни на балконе: каждый час — чудо, каждый час что-нибудь новое, и он, певец всех этих облаков, деревьев, тропинок (даже в его «Рождестве» изображено Переделкино), — он лежит сейчас — на дрянной раскладушке, глухой и слепой, обокраденный — и мы никогда не услышим его порывистого, взрывчатого баса».

В советской прессе царило молчание, хотя во всем мире о смерти Пастернака писали на первых полосах. Премьер-министры, королевы и обычные люди присылали свои соболезнования. Фельтринелли в Милане сказал: «Смерть Пастернака[837] — такой же тяжелый удар, как потеря лучшего друга. Он был воплощением моих нонконформистских идеалов в сочетании с мудростью и глубокой культурой».

И лишь 1 июня внизу последней страницы заштатного издания «Литература и жизнь» появилась маленькая заметка[838]: «Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича, последовавшей 30 мая с. г. на 71-м году жизни после тяжелой, продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного». В газете ни слова не было о времени и месте похорон. Как правило, некрологи, посвященные видным писателям, появлялись во всех ведущих ежедневных изданиях. В «Литгазете» печатали телеграммы, подписанные собратьями-писателями. Пастернак по-прежнему оставался парией, достойным лишь одного предложения, а в служебной записке ЦК «для внутреннего пользования» утверждалось, что такое оскорбление «приветствовали представители художественной интеллигенции». 2 июня «Литературная газета» поместила заметку, перепечатанную из «Литературы и жизни», также внизу последней полосы. Но на той же полосе поместили большую статью о чешском поэте Витезславе Незвале под заголовком «Волшебник поэзии»[839]. Часть читателей усмотрели в таком соседстве не простое совпадение, но поразительную смелость неизвестного редактора.

Были и другие извещения о смерти Пастернака — их писали от руки и приклеивали к стене у билетной кассы Киевского вокзала, откуда пригородные поезда отправлялись в Переделкино. «В ночь с 30 на 31 мая 1960 г. скончался один из Великих поэтов современности Борис Леонидович Пастернак. Гражданская панихида состоится сегодня[840] в 15 час. ст. Переделкино». Такие же объявления появлялись в разных местах города. Милиционеры срывали их, но на их месте вскоре появлялись другие.

День похорон был еще одним в череде жарких дней, день с «невыносимо синим небом»[841]. Яблони и сирень в саду Пастернака были покрыты розовыми, белыми и лиловыми цветами; под ногами лежал ковер цветов вперемешку со свежесрезанными сосновыми ветками, которые положили, чтобы уберечь молодую траву.

Когда американская журналистка Присцилла Джонсон около часу дня села в электричку, она сразу поняла, что многие ее попутчики в черном, с букетами сирени, едут на похороны. После Переделкина вагоны опустели; все пассажиры показались Джонсон либо очень молодыми, либо очень старыми — о последних власти писали, что они, «очевидно, из числа старой интеллигенции»[842]. Были там и студенты Литературного института и Московского государственного университета. Они образовали свободную процессию, идущую к даче. На всех перекрестках стояли наряды милиции; милиционеры предупреждали тех, кто приехал на автомобилях, в том числе иностранных журналистов, что им придется оставить машины и последнюю часть пути идти пешком.

Представители власти надеялись возглавить похороны и прилично выглядеть в глазах всего мира. Накануне похорон секретарь местной парторганизации устроил для иностранных корреспондентов экскурсию по поселку, показал в том числе и кладбище, где в тени трех высоких сосен они увидели свежевырытую могилу. Оттуда виден был дом Пастернака. То было кладбище конкурирующих идей: могилы венчали кресты или красные звезды.

«Пастернак будет похоронен[843] в лучшем месте на кладбище», — похвастал функционер.

Представители Литфонда посетили семью после смерти Пастернака и обещали оплатить похороны и помочь с перевозкой. КГБ разместил в местном бюро[844] временную штаб-квартиру; агентам велели смешаться с толпой[845] и записывать, кто присутствует. Членам Московского отделения Союза писателей «не рекомендовали» приезжать на похороны; в дни перед похоронами некоторые писатели украдкой проникали на дачу Пастернака черным ходом, чтобы засвидетельствовать свое уважение и не быть замеченными вездесущими осведомителями.

Лишь несколько писателей рискнули навлечь на себя гнев властей, придя на похороны. Когда драматурга Александра Штейна спросили, почему он не идет на похороны, он ответил: «Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях»[846].

В доме соседа Пастернака Константина Федина, сменившего Суркова на посту секретаря Союза писателей, были задернуты шторы. Федин сказался больным, но его отсутствие восприняли как оскорбление. Двое присутствовавших на похоронах схлестнулись над гробом Пастернака из-за неявки Федина. Один оправдывал Федина, утверждая, что он на самом деле тяжело болен и ничего не знает. Второй сердито парировал: «Он прекрасно видит из окон, что здесь происходит».

Вениамин Каверин был так возмущен, что позже написал Федину: «Кто не помнит, например[847], бессмысленной и трагической, принесшей много вреда нашей стране истории с романом Пастернака. Твое участие в этой истории зашло так далеко, что ты был вынужден сделать вид, что не знаешь о смерти поэта, который был твоим другом и в течение двадцати трех лет жил рядом с тобой. Может быть, из твоего окна не было видно, как его провожала тысячная толпа, как его на вытянутых руках пронесли мимо твоего дома?»

Сад быстро заполнился народом. Западные корреспонденты стояли на ящиках у калитки; некоторые залезали на деревья, чтобы лучше видеть. Гости молча ждали, когда их пустят в дом через боковую дверь, и гуськом проходили мимо тела, а затем выходили через парадную дверь. Пастернака одели в темно-серый костюм его отца и белую рубашку. «Он как будто лежал в поле[848], а не в своей гостиной, потому что гроб утопал в полевых цветах, вишневом и яблоневом цвете, в красных тюльпанах и ветках сирени». Цветов становилось все больше и больше — приехавшие тоже оставляли букеты. В головах гроба стояли женщины в черном; среди них были Зинаида и Евгения, первая жена Пастернака.

Присцилла Джонсон была потрясена, когда увидела тело, «так как лицо утратило всю свою прямоугольность и силу». Вениамину Каверину показалось, что знакомое лицо Пастернака было теперь «вырезано в белой неподвижности», и он различил то, что, по его мнению, было «едва заметной улыбкой в левом углу рта». Тело забальзамировали 31 мая, после того как художник Юрий Васильев снял посмертную маску. 1 июня местный священник отслужил заупокойную службу на даче для родственников и немногих близких друзей.

Когда Джонсон спросила невестку Пастернака, состоится ли перед похоронами служба в местной православной церкви Преображения XV века, та оглядела американку с ног до головы и сказала: «Вы очень наивны».

Ивинская прошла мимо тела, не в силах задержаться из-за потока людей, шедших за ней. «Внутри люди еще прощались с моим любимым, который лежал совершенно бесстрастно, равнодушный ко всем ним, а я сидела у двери, так долго запретной для меня». К ней подошел Константин Паустовский, 80-летний патриарх советской литературы. Ивинская расплакалась, когда он нагнулся к ней. Наверное, Паустовский решил, что она не может войти в дом из-за сложных отношений с семьей Пастернака.

«Я хочу пройти мимо его гроба с вами»[849], — сказал он, беря Ивинскую под локоть.

Паустовский заметил, что «похороны — естественное событие, выражение того, что люди чувствуют на самом деле». Ему невольно вспомнились похороны Пушкина и поведение царедворцев, их убогое ханжество, их мнимая гордость.

Агенты КГБ сновали в толпе, подслушивали, делали снимки. Многие безошибочно отличали их, «единственный чужеродный элемент[850] в толпе, который, несмотря на все свое разнообразие, сплачивало единое чувство».

«Сколько же здесь всего народу? — поинтересовался старый друг Пастернака Александр Гладков. — Две, три, четыре тысячи? Трудно сказать, но ясно, что пришло несколько тысяч». Западные корреспонденты более консервативно склонялись к цифре в тысячу человек. Представители власти насчитали около пятисот человек[851]. Но даже такая цифра была примечательной. Гладков беспокоился, что похороны окажутся «малолюдными и жалкими».

«Кто бы мог ожидать столько народу, когда из тех, кто должен был явиться только для проформы, по воле долга, не пришли, как то часто бывает, — писал Гладков. — Для всех присутствующих тот день был днем громадной важности — и это само по себе превратилось в очередную победу Пастернака».

Люди встречались со старыми друзьями в палисаднике — товарищи, в некоторых случаях вернувшиеся из лагерей. Гладков встретил двух бывших сокамерников, с которыми он не виделся много лет. Казалось совершенно естественным встретиться снова в такой миг, и Гладков вспомнил строки[852] Пастернака из стихотворения «Душа»:

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем,

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

С тыльной стороны дачи люди сидели на траве и слушали, как лучшие пианисты России играют на старом рояле; печальные звуки лились из открытого окна комнаты на первом этаже. Станислав Нейгауз, Андрей Волконский, Мария Юдина и Святослав Рихтер играли по очереди, исполняя медленные и торжественные траурные мелодии и некоторые мелодии из тех, что любил Пастернак, особенно Шопена.

В начале пятого Рихтер закончил исполнением «Похоронного марша» Шопена. Родственники попросили тех, кто еще оставался в доме, перейти в палисадник, чтобы они могли в последний раз побыть наедине с покойным. Ивинская, стоявшая на крыльце, силилась заглянуть внутрь; однажды она встала на скамейку и заглянула в окно. Одна очевидица вспоминала, что «в ее униженном положении[853] она выглядела замечательно красивой».

Спустя короткое время Зинаида Николаевна в черном, с крашенными хной волосами, вышла на парадное крыльцо. Процессия двинулась на кладбище.

Горы цветов, лежавшие вокруг гроба, передавали в толпу через открытые окна. Организаторы из Литфонда подогнали синий микроавтобус. Гроб собирались быстро предать земле[854]. Носильщики, в том числе оба сына Пастернака, отказались ставить гроб в автобус. Открытый гроб несли на плечах, и толпа расступалась, когда они проходили по саду, по улице Павленко и по «унылой грязной дороге»[855], которая «горько взбивала пыль». Толпа двинулась на кладбище.

Крышку гроба несли молодые писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль, ученики Пастернака. По русской традиции, крышку не прибивали до самого последнего мига — до погребения. Носильщики, идущие во главе толпы, шли так быстро, что тело как будто парило в океане людей. Молодые люди выходили из толпы, сменяя уставших носильщиков. Некоторые из распорядителей, срезая путь, шли по свежевспаханному полю перед дачей Пастернака. Кладбище находилось за полем, на холмике, рядом с яркими куполами местной церкви. Кладбище уже было переполнено, когда прибыла процессия с гробом. Подойдя к краю могилы, носильщики подняли гроб высоко над толпой — всего на миг, а затем поставили его на землю.

«В последний раз я видел удлиненное и величественное лицо Бориса Леонидовича Пастернака», — вспоминал Гладков.

Вперед вышел философ Валентин Асмус, профессор МГУ и старый друг Пастернака. Какой-то юноша наклонился к Присцилле Джонсон и объяснил, кто это. «Беспартийный», — добавил он.

«Мы пришли проститься[856] с одним из величайших российских писателей и поэтов, с человеком, наделенным всеми талантами, даже музыкальным. Можно соглашаться с его взглядами или отвергать их, но, пока русская поэзия играет какую-то роль на этой земле, Борис Леонидович Пастернак будет среди величайших.

Его несогласие с нашей современностью не имело отношения к режиму или государству. Он хотел общества высшего порядка. Он никогда не верил в сопротивление злу насилием, и это была его ошибка.

Я никогда не говорил с человеком, который так много и беспощадно требовал от себя. Лишь немногие способны сравниться с ним в честности его убеждений. Он был демократом в истинном смысле слова, человеком, который умел критиковать друзей-писателей. Он навсегда останется образцом, тем, кто защищал свои убеждения от современников, будучи твердо убежден, что он прав. Он обладал способностью выражать человечность в ее высших формах.

Он прожил долгую жизнь. Но она прошла так быстро, он был еще так молод и ему столько еще осталось написать. Его имя навсегда останется одним из величайших».

Затем актер Николай Голубенцев процитировал стихотворение Пастернака «О, знал бы я, что так бывает…» из сборника 1932 года «Второе рождение»:

Когда строку диктует чувство[857],

Оно на сцену шлет раба,

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба.

Какой-то молодой человек, нервный, заикающийся, прочел «Гамлета» из цикла стихотворений к «Доктору Живаго». Стихотворение, как и роман, не было напечатано в Советском Союзе, и все же «губы тысячи человек[858] зашевелились в унисон», и по толпе как будто пробежал заряд. Кто-то закричал: «Спасибо вам от имени рабочего человека. Мы ждали вашей книги. К сожалению, по хорошо известным причинам она не появилась. Но вы подняли имя писателя выше, чем кто бы то ни было».

Официальные лица из Литфонда, чувствуя враждебный гул толпы, стремились поскорее закончить похороны. Кто-то потащил к гробу крышку. Близкие подходили к гробу, целуя Пастернака в последний раз. Ивинская безудержно рыдала. В какие-то минуты во время церемонии они с Зинаидой очутились в нескольких шагах друг от друга в головах гроба. Зинаиду Николаевну раздражало[859], что Ивинская и ее дочь «лезут вперед». Попрощавшись с Пастернаком, Ивинская увидела Зинаиду. Она «стояла и курила у ограды, шагах в 20 от гроба… и бросала время от времени недобрые взгляды на человека, чье тело вот-вот должны были опустить в землю».

Из толпы доносились спонтанные крики:

«Бог устлал тропу избранных шипами, а Пастернак был избран и отмечен Богом!»

«Слава Пастернаку!»

«Поэта убили[860]!» — закричал кто-то, и толпа ответила: «Позор! Позор! Позор!»

Один из представителей Литфонда крикнул:

«Митинг окончен, речей больше не будет[861]!»

Домработница, прослужившая у Пастернаков много лет, положила ему на лоб заупокойную молитву, и гроб закрыли. Многие плакали, когда гроб опускали в землю. Послышался «мягко-жесткий, глухой, страшный звук[862] комьев земли». Небо затянуло облаками. Почти вся толпа быстро рассеялась, но около пятидесяти молодых людей оставались у могилы и читали стихи Пастернака. Они были еще там, когда солнце начало заходить — «то один, то другой голос[863] то поднимался, то опускался в распевном речитативе». КГБ решил не вмешиваться, но позже ЦК «советовал» Союзу писателей и Министерству культуры усилить воспитательную работу среди творческой молодежи и студентов, «часть которых (количественно ничтожная) заражена нездоровыми настроениями[864] фрондерства, пытается изобразить Пастернака великим художником, не понятым своей эпохой».

Весь тот долгий и утомительный день Лидия Чуковская, несмотря на горе, испытывала «странное чувство торжества, победы[865]. Чьей-то победы. Не знаю чьей. Быть может, его стихов? Русской поэзии? Нашей с ним неразрывной связанности?»

Глава 16. «Мне уже поздно сожалеть о том, что книга не была опубликована»

Ивинскую арестовали в Переделкине 16 августа. Вечерело; она пила чай с матерью и отчимом, когда несколько человек вошли в калитку.

«Вы, конечно, ожидали, что мы придем[866]? — обратился к ней сотрудник «органов», розовощекий, с самоуверенной улыбкой. — Вы же не думали, что ваша преступная деятельность останется безнаказанной?»

Предыдущие полтора года госбезопасность следила за иностранцами, которые привозили деньги Пастернаку, — и Ивинскую обвинили в контрабанде валюты. Хотя ее арест вначале держали в тайне, власти в конце концов решили выставить ее козлом отпущения. Решено было как-то восстановить раннего Пастернака — не автора «Доктора Живаго» — в правах великого советского писателя. По словам Суркова, Пастернака ввела в заблуждение «авантюристка, заставившая его писать «Доктора Живаго»[867] и передать его за границу, чтобы лично обогатиться».

В последний год жизни Пастернак считался богатым человеком, но, к своей досаде, не мог распоряжаться своим состоянием. Он поручил Фельтринелли передать 100 тысяч долларов из его гонорара Д'Анджело после того, как последний написал Пастернаку, что у него есть «надежные» друзья, которые могут привезти деньги в Советский Союз. Вначале Пастернак отнесся к такому предложению настороженно: «Олюша, где мы будем держать все эти деньги[868]?» — «Да хоть в том чемодане!» — ответила Ивинская.

В марте 1960 года Фельтринелли перевел Д'Анджело деньги со счета в «налоговой гавани» Лихтенштейн[869]. Д'Анджело начал немедленно покупать рубли в Западной Европе и договариваться со своими итальянскими друзьями, чтобы они тайно провезли деньги в Советский Союз и передали их Пастернаку через Ивинскую или ее дочь. По словам Д'Анджело, он «проводил операцию»[870], применяя собственные меры безопасности.

Однако итальянцу оказалось далеко до КГБ. Его агенты знали, что Джузеппе Гарритано, московский корреспондент коммунистической газеты «Унита», перевозил крупную сумму в рублях[871], купленных Д'Анджело. В марте 1960 года жена Гарритано Мирелла позвонила в городскую квартиру Ивинской, которая почти наверняка прослушивалась и за которой следили, и попросила Ивинскую прийти на почтамт и получить книги для Пастернака. Ивинская тогда растянула ногу, а Пастернак не хотел встречаться с неизвестной иностранкой. Решили послать Ирину, дочь Ивинской. Ирина взяла с собой младшего брата. Им передали потертый черный чемодан; когда в квартире его открыли, Ивинская и Пастернак «так и ахнули[872]: взамен обещанных новых книг в нем аккуратными рядами лежали запечатанные пачки советских денег».

Одну пачку Пастернак дал Ивинской, а чемодан забрал в Переделкино.

Итальянцы согласились передать какие-то документы Фельтринелли[873], но уехали с ними в отпуск на Кавказ, и документы пропали. Среди пропавших бумаг было и письменное распоряжение предоставить Ивинской право распоряжаться гонорарами Пастернака. На вопрос, где бумаги, Мирелла Гарритано ответила, что документы, должно быть, выпали у нее из сумки[874] во время грозы. Ее муж подозревал, что за ними следили и документы украли из ее сумки на каком-то приеме. В августе Ивинская отдельно отправила Фельтринелли доверенность, подписанную Пастернаком в декабре 1956 года, дававшую ей право «вести все дела[875], связанные с публикацией романа «Доктор Живаго». Но такая доверенность не наделяла ее полномочиями заниматься посмертными делами Пастернака.

Беспечность супругов Гарритано вызвала очень серьезные осложнения. Пастернак не оставил завещания, и почти сразу же после его смерти начались часто недостойные распри из-за управления разными частями его наследия; друзья и родственники судились вплоть до 1990-х годов.

В конце 1959 года Фельтринелли послал Пастернаку новый контракт, который предоставлял миланскому издателю контроль над правами экранизации «Доктора Живаго», других произведений Пастернака, а также ограничивал возможности де Пруайяр как второго наделенного правами советника автора на Западе. Не желая оскорбить свою французскую приятельницу, Пастернак тянул с подписанием договора несколько месяцев. Подталкиваемый и Ивинской, и немецким журналистом Гейнцем Шеве, доверенным лицом Фельтринелли в Москве, Пастернак, наконец, поставил свою подпись в апреле 1960 года. Через неделю после похорон Ивинская написала Фельтринелли и, упомянув о своем «ужасном горе», напомнила, что им нужно срочно обсудить практические дела. «В апреле, когда Борис собирался всецело сосредоточиться на пьесе и уже плохо себя чувствовал, он написал на меня доверенность[876]. — Она имела в виду документ, отданный супругам Гарритано. — В нем говорится, что он желает, чтобы моя подпись была так же законна, как и его, в вопросах финансовых договоров или любых других документов». Она написала, что все передадут друзья Д'Анджело. Кроме того, она обещала поддерживать Фельтринелли в любых конфликтах с семьей Пастернака, в том числе с его сестрами, живущими в Англии. «Семья Пастернака не имеет отношения к издательским правам, — писала Ивинская. — Последняя доверенность — та, о которой я только что вам сообщила».

Фельтринелли написал в ответ: он считает, что методы Д'Анджело «слишком опасны»[877] и ей следует доверять только немецкому корреспонденту. Решив тоже поиграть в шпионов, Фельтринелли приложил к письму половину разорванной банкноты в тысячу лир. Он велел Ивинской в отсутствие Шеве иметь дело только с человеком, который покажет ей другую половину купюры. Ивинская улыбнулась; банкнота напомнила ей о «плохом детективе»[878]. Позже она дорого заплатит за то, что сохранила ее.

Ивинская признавалась, что у нее нет «ни одной спокойной минуты» с тех пор, как она узнала, что документы пропали; она боялась того, что случится, если они попадут не в те руки. «Мой милый, милый Джанджакомо[879]! Будем надеяться, что самое ужасное не случится и я сохраню свободу как можно дольше».

После смерти автора Фельтринелли надеялся, что Ивинская и дальше поручит ему вести все дела Пастернака. Прежде издатель не имел дела с женой и детьми Пастернака, а Шеве, которому он доверял, питал расположение к Ивинской, а не к вдове писателя Зинаиде Николаевне. «Я буду всегда заботиться о том, чтобы значительная часть прибылей оставалась вам и Ирине», — обещал Фельтринелли Ивинской. Кроме того, он просил, чтобы его договоры с Пастернаком «не попали в руки властей или семьи Пастернака».

Исключение близких родственников Пастернака из числа наследников пахло коррупцией, чем Советский Союз не замедлит воспользоваться. Однако это не до конца отражало позицию Фельтринелли. Он считал Ивинскую душеприказчицей Пастернака, но просил ее «не вмешиваться в битву в Москве»[880] и «быть щедрой в денежных вопросах», так как у нее могут появиться «опасные враги».

Не ведая об опасениях Фельтринелли, Д'Анджело вел свою игру. В июле он послал в Москву еще одну, более крупную, партию денег с итальянской супружеской парой Бенедетти. Супруги везли деньги из Берлина в машине марки «фольксваген-жук». Деньги были спрятаны в обшивке салона. Когда они приехали в Москву, то принесли деньги на квартиру Ивинской в большом рюкзаке. Бенедетти привезли 500 тысяч рублей, то есть, по тогдашнему курсу, около 125 тысяч долларов[881]; впрочем, на «черном рынке» в Западной Европе их можно было купить гораздо дешевле, примерно за 50 тысяч долларов. Ивинская пыталась отказаться от денег после того, как ее дочь почувствовала опасность. Но Бенедетти непременно желали выполнить задание до конца. «Вы не имеете права отказаться[882], — говорили они, — да и потом, это частный долг».

Ивинская забыла об осторожности. Она купила сыну мотоцикл[883] и, в день своего ареста, полированный шкаф. Ее покупки неизбежно должны были привлечь к ней внимание — ведь у нее не было явных источников дохода. Возможно, поспешные траты отчасти объяснялись денежной реформой, когда советские граждане должны были до конца года обменять старые рубли на новые. Пастернаки также предприняли головокружительные траты. В апреле, незадолго до смерти, Пастернак купил новую машину[884], «Волгу», за 45 тысяч рублей — очень крупная покупка для писателя, лишившегося большей части доходов после скандала с Нобелевской премией.

КГБ взял Ивинскую в разработку почти сразу же после похорон. Ее навестил человек «с черными глазами, плотный»[885], который показал красную книжку оперативного работника КГБ и потребовал рукопись незаконченной пьесы Пастернака «Слепая красавица». Ивинской сказали: если она не представит оригинал рукописи, ее пригласят «в то учреждение, которое ее травмирует безусловно больше, чем разговор в частной квартире». Ивинская отдала рукопись, но вскоре ей удалось передать Шеве копию, чтобы тот вывез ее из страны. Фельтринелли обещал не издавать пьесу без разрешения Ивинской.

Кроме того, агенты КГБ начали изолировать членов семьи Ивинской. Ирина была помолвлена с французским студентом Жоржем Нива. Но перед свадьбой, которая должна была состояться 20 августа, он заболел непонятной болезнью. Его положили в больницу после того, как все его тело покрылось волдырями и у него поднялась высокая температура. Нива выздоровел, но ему не продлили визу, и 10 августа он вынужден был вернуться домой, во Францию. Все просьбы от его имени, в том числе прямое обращение французского посла к Хрущеву, не возымели действия. Впоследствии Ирина решила[886], что заразная болезнь и госпитализация Нива были не случайными; все было сделано специально, чтобы расстроить свадьбу.

За Ивинской и ее близкими следили. «Странные группы молодых людей» болтались возле их московской квартиры; когда Ольга или ее дочь выходили, за ними шли агенты, которые даже не пытались прятаться; повторялась тактика, примененная в дни скандала с Нобелевской премией.

16 августа, в день ареста Ивинской, обыскали съемную дачу в Переделкине и квартиру в Москве, как и дома некоторых ее друзей. Она спрятала оставшиеся деньги и некоторые бумаги Пастернака в чемодане в квартире соседей, где их и нашли. Дома у Пастернака также провели обыск[887]; родным Пастернака сказали, что, по сведениям, полученным от Ивинской, будто бы Пастернак получил из-за границы сто пар сапог и пятьдесят пальто, а также деньги. Слова о сапогах и пальто явно были ложью, и сомнительно, чтобы Ивинская говорила об этом. Скорее всего, целью обыска были деньги и документы.

Ивинскую посадили в машину между двумя агентами и повезли на Лубянку, где она уже побывала в 1949 году. Ею, по ее признанию, овладело «странное равнодушие[888]. Боря все равно в могиле, и, может, лучше сразу оторваться от этого безнадежного тупика».

Двадцатидвухлетнюю Ирину арестовали 5 сентября. Ее допрашивали каждый день, но допросы продолжались не более двух часов. «В конце концов, ваше преступление крошечное»[889], — говорил ее следователь.

Фельтринелли узнал об аресте Ивинской в начале сентября. «Мы прочли все ваши письма[890] сразу, как только вернулись домой из отпуска, и очень испугались, — писал он Шеве. — Последовательность событий — с кульминацией в вашем последнем письме — поистине ужасна. Это, к сожалению, вышло из-за небрежности и временного недоверия к нам нашей приятельницы, которая, вопреки всем правилам предосторожности и всем предупреждениям, воспользовалась услугами другой стороны, чьи цели весьма туманны». Фельтринелли имел в виду Д'Анджело.

«Что касается Д'Анджело, я пребываю во мраке, — продолжал Фельтринелли. — Здесь мы имеем дело либо с провокатором, либо с идиотом».

Первое время власти скрывали, что Ивинская и ее дочь арестованы. В сентябре Д'Анджело с женой приехали в Москву, не зная о том, что произошло. Они поселились в гостинице «Украина», одной из сталинских высоток неподалеку от своей прежней квартиры на берегу Москвы-реки. Когда Д'Анджело позвонил Ивинской, незнакомый женский голос ответил, что ее нет дома. На следующий день Д'Анджело перезвонил, и женщина, которую он принял за Ирину, сказала: «Мама в отпуске на юге[891]; она вернется в конце месяца». — «Может быть, мы сможем встретиться с вами и с Митей?» — предложил Д'Анджело.

Лже-Ирина согласилась принять итальянцев, но, когда они пришли, их встретил только Митя, сын Ивинской. Он передал им извинения сестры, которая якобы «должна была срочно уехать. Она поехала с друзьями на юг и собирается навестить мать». Гостям показалось, что мальчик напуган и ему не по себе. Их разговор прослушивали. Вскоре Д'Анджело с женой ушли.

На Лубянке Ивинскую снова ежедневно допрашивали. Однажды ее привели к В. Тикунову, заместителю председателя КГБ; его участие знаменовало важность, какую придавали власти ее делу. По описанию Ивинской, он состоял из трех шаров: «зада, брюха и головы».

Когда Ивинскую привели к Тикунову, она увидела на его столе копии «Живаго» и письма к ней Пастернака.

«Ловко мы замаскировались[892], — сказал Тикунов, — но нам-то известно, что роман не Пастернак писал, а вы. Вот что сам Пастернак пишет… — И Тикунов вслух зачитал отрывок из письма Пастернака к Ивинской: — «Это все ты, Лелюша! Никто не знает, что это все ты, ты водила моей рукой, стояла за моей спиной — всем, всем я обязан тебе».

«Вероятно, — ответила Ивинская, — вы никогда не любили женщину и не знаете, как любят и что в это время думают и что в это время пишут».

Обвинение Ивинской предъявили 10 ноября 1960 года[893].

Судебный процесс начался и закончился 7 декабря. В тот день шел дождь со снегом. Ивинскую с дочерью привезли в Московский городской суд на Каланчевской улице в «черных воронках». Мать и дочь очень обрадовались друг другу и не могли наговориться.

В зале суда не было ни свидетелей, ни родственников, ни представителей прессы — только судья, адвокаты, работники суда и следователи. Некоторые друзья Ирины узнали о процессе, скорее всего, от адвокатов; они стояли у ворот здания суда и махали Ивинской с дочерью, когда тех вели мимо.

Прокурор сообщил суду: переписка Ивинской и Фельтринелли убедила его в том, что за границу роман переправила Ольга, хотя и Пастернак тоже «продался милитаристам»[894]. По словам прокурора, ему неизвестно, кто написал роман, Пастернак или Ивинская, но за все это ее преследовать не будут, а судят ее с дочерью за получение ввезенных в СССР контрабандным путем советских денег. Суду представили половинку банкноты, присланной Фельтринелли; представили список курьеров вместе с переданными ими суммами.

Адвокаты Ивинской и дочери заявили: ни Ивинская, ни ее дочь ничего не ввозили в страну контрабандой и никогда не меняли иностранную валюту на рубли. Более того, Фельтринелли и его посыльные действовали, исполняя поручения Пастернака. Адвокаты спрашивали, почему курьеров, за которыми следили, так и не арестовали.

Ни у кого не было сомнений в вердикте, но, когда объявили сроки заключения, все были поражены их суровостью — восемь лет принудительных работ для Ивинской и три для Ирины.

В январе их отправили поездом в лагерь в Тайшете, в Сибири, почти в пяти тысячах километров к востоку от Москвы. Ближайшим к лагерю городом был Красноярск. По пути на восток, окруженные уголовниками и монахинями, которые пели о Христе, они сидели в клетках внутри вагонов. Стоял ужасный холод, а на Ирине было лишь легкое весеннее пальто. Последнюю часть пути прошли пешком при 25-градусном морозе. Ивинская нашла такой мороз «невыносимым» для непривычных к нему москвичей[895].

Режим в лагере для политзаключенных женщин оказался не слишком строгим. В бараках было тепло[896], имелась баня; посылки из Москвы доходили без труда. Ольгу и Ирину сокамерницы прозвали «Пастерначки»[897]. Однако пробыли они там недолго. В то время, как их отправили в Тайшет, ГУЛАГ — Государственное управление лагерей — официально расформировали. Через несколько недель Ольгу и Ирину этапировали на запад, в Потьму, в лагерь, где Ивинская отбывала срок в 1950–1953 годах. Весть об их аресте и заключении постепенно просачивалась за границу. Сначала ряд западных писателей и ученых, в том числе Грэм Грин, Франсуа Мориак, Артур М. Шлезингер-младший и Бертран Рассел, писали советским властям, однако их просьбы игнорировались[898]. Рассел, пожилой философ, выступавший за одностороннее ядерное разоружение, писал Хрущеву, что преследование Ольги и Ирины «чрезвычайно затрудняет[899] мой призыв к лучшим отношениям с Россией».

18 января обо всем стало известно официально. «Нью-Йорк таймс» назвала приговор «чистым актом мести»[900] против «ближайшей соратницы и близкого друга Бориса Пастернака, которая стала вдохновительницей романа «Доктор Живаго» и послужила прообразом его героини, Ларисы».

Московское радио откликнулось 21 января[901]. В передаче на английском языке рассказали о контрабанде денег и привели цитату из июльского письма Фельтринелли, в котором он просил Ивинскую не допускать того, чтобы его договоры с Пастернаком попали в руки властей или родственников Пастернака. В передаче говорилось, что Ивинская призналась; под конец иезуитски приводили цитату из «Гамлета» в переводе Пастернака: «О женщины, вам имя — вероломство!» Через неделю в передаче итальянской редакции Московского иновещания пересказали ход судебного процесса с длинным комментарием на итальянском языке[902]: «Мечта о фантастических богатствах довела ее до преступления, и она начала торговать именем Пастернака оптом и в розницу. Чем больше ухудшалось здоровье писателя, тем выше была ставка; даже смерть не помешала ей».

Далее подробно описывалась «целая система конспирации, похожая на те, что обычно описываются в детективах. У них было все: условный язык, тайные встречи, клички и даже средства опознания: итальянская банкнота, порванная пополам, должна была служить опознавательным знаком».

В заключение авторы передачи говорили, что «последняя страница этой отвратительной истории закрыта: Московский городской суд от имени миллионов советских граждан, чью землю пятнают отбросы общества, купленные за доллары, лиры, франки и марки, вынес свой приговор».

На Западе история была еще далека от завершения. В преследовании Ивинской видели продолжение травли Пастернака после присуждения ему Нобелевской премии. «Здесь, на Западе, люди справедливо задаются вопросом[903], чего можно ожидать, на уровне межгосударственных отношений, от режима, который демонстрирует так мало храбрости и великодушия по отношению к собственным гражданам и так мало уважения к великой культуре, которой — во многом — он является тюремщиком», — писал отставной американский дипломат Джордж Кеннан в письме в «Нью-Йорк таймс». «Таймс оф Лондон» заключала, что «тон радиопередачи слишком мстителен[904], а сама она слишком мелодраматична, чтобы принимать ее за чистую монету».

Усомнились в самой сути дела «СССР против Ивинской». Фельтринелли 28 января заявил[905]:

«Как издатель Бориса Пастернака я отныне предпочитаю воздерживаться от каких-либо заявлений, потому что считаю, что противоречия в данном вопросе не помогут лицам, вовлеченным в дело, — даже семье покойного писателя. Однако неточности, по сообщениям из разных источников, настолько бросаются в глаза, что я считаю своим долгом изложить факт, о котором известно мне лично.

Я лично знаю, что 100 тысяч долларов, переведенных целиком или частично в рубли и пересланных в Москву, взяты со счетов Бориса Пастернака на Западе. Сумма, о которой идет речь, была передана по письменному распоряжению, написанному автором собственноручно и датированному 6 декабря 1959 г.».

Фельтринелли сообщал, что распоряжение попало к нему в марте 1960 года.

«В заключение считаю, что Ольга Ивинская не виновна ни в передаче данной суммы, ни в ее последующем принятии. Во-первых, распоряжение о переводе денег, повторяю, было отдано самим Пастернаком; во-вторых, сам Пастернак пожелал, чтобы сумму, переведенную в рубли, послали либо ему самому, либо Ивинской.

Точно так же нельзя исключить того, что автор, по сути, желал видеть в Ивинской свою наследницу. Поэтому прошу Верховный суд СССР принять во внимание обстоятельства, на которые я ссылался. Все они подтверждаются неоспоримыми документами».

Д'Анджело также опубликовал ряд статей, в том числе отрывки из писем Пастернака к нему, содержавшие «неопровержимые доказательства», что деньги запрашивал и получил сам автор. И Нива говорил репортерам в Париже[906]: «Зная об отношениях Пастернака и Ивинской, я не сомневаюсь в том, что она никогда ничего не предприняла бы без его инициативы». Через знакомых Нива просил вмешаться Елизавету, королеву Бельгии, которая в 1958 году первой из представителей королевской семьи посетила Советский Союз. «Будь Борис Пастернак, которого я любил как отца, еще жив[907], такого бы не случилось», — писал он.

В бой ринулся Сурков: он дал интервью газете французских коммунистов «Юманите». Он выразил удивление в связи с тем, что получает письма от таких писателей, как Грэм Грин. «Вы вмешиваетесь и требуете освобождения преступниц[908], о которых вы ничего не знаете… Речь идет о незаконных сделках с валютой, и дело никак не связано с Пастернаком, который был великим поэтом. Надо сказать, что его семья не имеет никакого отношения к этой грязной истории. Все слухи оскорбляют память писателя. Если бы за границей хотели почтить его память, то не стали бы взбаламучивать грязь вокруг него только потому, что среди его друзей была авантюристка».

Кроме того, Сурков написал Дэвиду Карверу, генеральному секретарю Международного ПЕН-клуба, что Ивинская «рекламировала свою близость с Пастернаком»[909] и «несмотря на преклонный возраст (48 лет), не переставала заводить параллельных и частых близких отношений с другими мужчинами».

Через месяц Сурков и Алексей Аджубей посетили Великобританию. Они привезли с собой, по их словам, документальные свидетельства, доказывавшие вину Ивинской, в том числе фотографии пачек рублей; фотографию ставшей знаменитой половины банкноты, присланной Фельтринелли; письмо от Фельтринелли Ивинской и копию рукописного заявления, сделанного Ивинской в КГБ.

«Мы привезли документы и письма[910], которые предоставят вам окончательные доказательства, что она была замешана в очень грязных делах, которые могут только повредить имени Пастернака», — заявил Аджубей на пресс-конференции в Лондоне.

Советские служащие в Лондоне, казалось, не понимали, какой отклик на Западе вызовет вырванное у Ивинской признание. «Все в обвинении — истинная правда[911], — писала она. — Я со своей стороны ничего не отрицаю (возможно, за исключением подробностей, в которых я могла сама запутаться из-за своего нервного состояния). С другой стороны, я хотела бы поблагодарить следователя за тактичность и корректность, не только в связи со мной, но и в отношении к моим архивам, которые тщательно разобрали, часть вернули мне, часть доставили [в литературный архив] и не уничтожили ничего из того, что я хотела сохранить».

Аджубей потребовал, чтобы британские газеты опубликовали эти документы «без каких-либо комментариев», и обвинил британскую прессу в цензуре, когда редакторы сказали ему, что на Западе журналистика строится по-другому. Кроме того, ему указали, что эти материалы не были опубликованы в Советском Союзе, и заметили, что дело Ивинской никак не освещалось в новостях.

Сурков упорно выставлял Пастернака великим поэтом, которого в старости эксплуатировала Ивинская. Государство начало издавать некоторые произведения Пастернака, но, разумеется, не «Доктора Живаго». Через месяц после смерти поэта Сурков объявил о формировании комиссии для устройства публикации его произведений, «которые так любят все русские». В комиссию по литературному наследству вошли друзья и члены семьи, в том числе Всеволод Иванов, Эренбург, Зинаида и сыновья Пастернака, а также несколько функционеров. Через несколько месяцев Сурков распорядился о том, чтобы избранные стихи Пастернака были изданы «Гослитиздатом». Ряд близких и друзей Пастернака не были согласны с тем, какие стихи включены в сборник, и тем, что сборник вышел тонкий, но Зинаида Пастернак радовалась тому, что хоть что-то опубликовано и она получила хоть какой-то доход. «Пусть печатают в каком угодно виде[912], — заявила она, — лишь бы поскорее».

После смерти Пастернака финансовое положение Зинаиды Николаевны было плачевным. За время, предшествовавшее смерти Бориса Леонидовича, она истратила почти все деньги на уход за ним; она никак не могла получить гонорары, которые находились на банковских счетах за границей. Она предложила советской власти вернуть на родину все гонорары и забрать их, если ей назначат пенсию. «Я нищая», — жаловалась она Чуковскому. В августе 1961 года она спросила Суркова, можно ли родственникам получить заграничные гонорары за стихи и другие произведения Пастернака, но не за «Доктора Живаго», от которых семья откажется «из соображений морали»[913]. Сурков обещал помочь ей, отметив в записке Суслову, что «у нее практически не осталось средств к существованию» и «она всегда была и остается верной советской власти». Она, добавил Сурков, «никогда не одобряла» романа Пастернака.

Поликарпов, заведующий отделом культуры ЦК, отказался от каких бы то ни было попыток забрать деньги с заграничных счетов, указав, что это приведет «к еще одной антисоветской кампании[914] в реакционной прессе». Он считал, что обсуждение данного вопроса целесообразно прекратить.

В 1966 году ряд писателей и художников обратился в политбюро с просьбой назначить пенсию З. Н. Пастернак, перенесшей после смерти мужа несколько инфарктов. Поликарпов отказал им, очевидно из-за «давней неприязни к Зинаиде[915]… которую он считал крайне грубой и некультурной». Зинаида не увидела ни рубля из гонораров мужа. Она умерла 28 июня 1966 года. Ее похоронили рядом с мужем. Леонид, сын Зинаиды Николаевны и Бориса Леонидовича, умер через десять лет от сердечного приступа, сидя в машине рядом с Манежной площадью в центре Москвы. Ему было всего 38 лет.

В Западной Европе продолжали копиться деньги. В 1964 году Фельтринелли продал права на экранизацию[916] «Живаго» студии «Метро-Голдвин-Майер» за 450 тысяч долларов. Фельтринелли выдвинул требование, чтобы в сценарии не искажался и не менялся «авторский замысел в том смысле, что ему могут приписать политическое значение и политическую ориентацию, которых не было в оригинале». В Голливуде его требование сочли позой, и продюсер фильма Карло Понти решил, что Фельтринелли «все равно, ему нужны только деньги». Фильм с Омаром Шарифом в роли Живаго и Джули Кристи в роли Лары поставил Дэвид Лин; основные сцены снимались в Испании и Финляндии. Фильм стал хитом; благодаря ему многие из тех, кто не читал романа, узнали сюжет «Доктора Живаго». В Советском Союзе фильм был запрещен. Советское Министерство иностранных дел предъявляло протесты посольству США, когда американские дипломаты устраивали частные показы «Доктора Живаго» у себя на квартирах. МИД назвал такие показы «откровенными провокациями»[917] и утверждал, что фильм, как и книга, «фальсифицирует советскую историю и жизнь советского народа».

Фильм, как и большинство экранизаций, не во всем следует духу и букве романа; его критиковали за наивное толкование истории и драматических событий. Но, как и роман, фильм пользовался огромной популярностью. Многие до сих пор вспоминают Омара Шарифа в роли Живаго и Джули Кристи в роли Лары; отмечают изумительную операторскую работу; замечательная «Тема Лары» композитора Мориса Жарра до сих пор остается на слуху. Даже с учетом инфляции «Доктор Живаго» до сих пор остается одним из самых прибыльных фильмов в прокате.

Среди тех, кто со временем изменил свое мнение о «Докторе Живаго», был Хрущев. В октябре 1964 года соратники отправили его в отставку. Среди тех, кто сместил Хрущева, был и Владимир Семичастный, бывший секретарь ВЛКСМ, который сравнивал Пастернака со свиньей и после того «вырос» до главы КГБ. После того как Хрущев вышел в отставку, сын принес ему напечатанную на машинке самиздатовскую копию «Доктора Живаго», и Хрущев долго читал роман. «Мы не должны были запрещать его[918], — сказал Хрущев. — Я должен был сам прочесть его. В нем нет ничего антисоветского».

В своих мемуарах Хрущев вспоминает: «В связи с «Доктором Живаго» некоторые могут сказать, что мне уже поздно жалеть[919] о том, что книга не была издана. Да, может быть, уже поздно. Но лучше поздно, чем никогда».

В октябре 1965 года Нобелевскую премию по литературе присудили Михаилу Шолохову. В представлении Шведской академии говорилось, что награду присуждают «за художественную силу и целостность, с которыми в его эпическом романе о Доне он отразил исторический период в жизни русского народа».

Шолохов оказался неблагодарным победителем.

«Я первый русский писатель[920], первый советский писатель, который получил Нобелевскую премию, — сказал он на пресс-конференции в Москве. — Естественно, я горжусь. Однако награда пришла довольно поздно».

Пастернак, по его словам, был всего лишь «внутренним эмигрантом», «и я не изменю своего мнения о Пастернаке только потому, что он умер». Впрочем, Шолохов изменил свое мнение об академии, которую он обвинял в «необъективности суждений о ценности того или иного писателя», когда премию присудили Пастернаку. В 1965 году он «с благодарностью»[921] принял оказанную ему честь.

В Москве Шведскую академию также больше не считали «марионеткой Запада». «То, что этот яркий талант[922] получил мировое признание, оценивается советскими писателями как победа советской литературы, — сказал Л. М. Леонов, представитель Союза писателей СССР. — Это реабилитация самой Нобелевской премии как цели и благородного признания литературного таланта».

Реабилитация Шведской академии оказалась недолгой. В 1970 году Нобелевскую премию получил А. И. Солженицын, летописец ГУЛАГа. Тогда Союз писателей СССР заявил: «Прискорбно, что Нобелевский комитет[923] позволил втянуть себя в грязную игру, которая ведется не в интересах развития духовных ценностей и традиций литературы, но разжигается спекулятивными политическими домыслами».

Ивинскую освободили в конце 1964 года; Ирину освободили двумя годами раньше, после того как она отсидела половину срока. Еще в лагере в Потьме Ивинская обратилась к Хрущеву с просьбой о помиловании дочери, которая, по ее словам, «медленно умирала у нее на глазах»[924]. В июне 1961 года «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Ивинская и ее дочь тяжелобольны и госпитализированы. У Ирины подозревали рак желудка[925].

«Я не говорю, что я невиновна[926], и не считаю виновным Пастернака, — писала Ивинская в начале письма, датированного 10 марта 1961 года. Она не винила Пастернака, хотя подробно рассказывала о его участии в попытке получить свои гонорары. — Нельзя представлять его [Пастернака] невинным ягненком, — утверждала она, перечисляя известные факты. — Этим никого не обманешь, как и моим «уголовным делом».

В длинном, сумбурном письме на шестнадцати рукописных страницах Ивинская утверждала, что дело против нее сфабриковано. Она возмущалась тем, что арестовали ее дочь, «совсем девочку» — и за что? «Только за то, что держала чемодан?..»

По словам Ивинской, она только на Лубянке узнала, что получение денег из-за рубежа — хотя и совершенно законными способами — наносит ущерб государству. Она, как и ее адвокаты и защитники Пастернака на Западе, напоминала, что время от времени Пастернак получал гонорары из-за границы, и эти деньги помогли поддержать Пастернака и его семью. Ивинская напомнила, что родственники Пастернака купили новую машину. «Невозможно не знать, что деньги пришли из-за границы», — написала она.

«Я делила жизнь с Пастернаком на протяжении 14 лет, и в большинстве случаев я делила с ним не гонорары, а все его несчастья и превратности судьбы, и очень часто вопреки своим убеждениям, — продолжала она. — Но я любила его и делала все, что могла, как шутили мои друзья, чтобы прикрыть его «своей широкой спиной». А он верил, что я самый близкий и дорогой ему человек, который был нужен ему больше всего». Она напомнила — и позже повторила в своих мемуарах, — что с помощью Д'Анджело отложила издание «Доктора Живаго» и что ЦК просил ее не давать Пастернаку встречаться с иностранцами. В этом она оказалась даже более сильным союзником властей, чем Зинаида Пастернак.

В заключение Ивинская писала, что Пастернак «перевернулся бы в гробу, узнав, какой ужасный конец ждал меня из-за него». «Пожалуйста, верните меня и мою дочь к жизни. Обещаю, что проживу остаток жизни с пользой для родины». К письму прилагался рапорт начальника лагеря, а также «характеристика заключенной»[927]. Ивинскую называли сознательной, скромной и вежливой; отмечалось, что она «правильно понимает» политику КПСС и советского правительства. Но, добавлял начальник, ей «кажется, что ее посадили неправильно, что она сидит за преступление, которого не совершала».

Тенденциозные отрывки из письма Ивинской Хрущеву были опубликованы в московской газете в 1997 году, когда наследники Ивинской судились с Государственным архивом литературы и искусства из-за документов Пастернака. Авторы статьи при помощи цитат, вырванных из контекста, пытались очернить Ивинскую, выставив ее осведомительницей КГБ. Полный текст письма Ивинской опубликован не был. К сожалению, попытки очернить доброе имя Ивинской во многом удались, поскольку обвинения, выдвинутые в статье, были некритично восприняты западной прессой. Полный текст письма, которое хранится в РГАЛИ в Москве, не позволяет назвать ее доносчицей. В служебной записке КГБ «для внутреннего пользования» Ивинская названа «антисоветчицей». Ее письмо — это мольба отчаявшейся женщины, искавшей участия у высшего лица страны. Точно так же поступали и другие лагерники, добивавшиеся помилования.

После освобождения Ивинская возобновила занятия литературными переводами и начала писать мемуары. Е. А. Евтушенко вывез ее мемуары из Советского Союза в 1976 году; они были изданы под названием «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком». Ивинская умерла в 1995 году в возрасте 83 лет. Ее дочь Ирина Емельянова живет в Париже; она издала две книги своих мемуаров.

Серджио Д'Анджело живет в Витербо (Италия); он продолжает писать о «деле Живаго» и очаровывает гостей с такой же легкостью, как в свое время очаровал Пастернака. В 1960-х годах он безуспешно подавал иск на Фельтринелли, пытаясь отсудить половину гонораров Пастернака. Он считал, что имеет право на эти деньги, из-за записки Пастернака, в которой тот просил вознаградить Д'Анджело. По словам Д'Анджело, он хотел на полученные гонорары учредить литературную премию имени Пастернака, которая «будет присуждаться писателям, защищавшим дело свободы». Судебная тяжба затянулась, и Д'Анджело в конце концов отозвал иск. Его мемуары, переведенные на английский язык, доступны в Интернете.

В 1966 году родственники Пастернака при поддержке советских властей начали вести переговоры с Фельтринелли о переводе гонораров Пастернака в Советский Союз. «Мне кажется, что настало время откровенности и искренности[928]… что необходимо отдать дань памяти покойного поэта, — написал Фельтринелли Александру Волчкову, президенту Инюрколлегии в Москве, представлявшему интересы Пастернаков. — Поэтому я считаю, что нам всем необходимо сделать… шаг вперед, в том числе тем, кто в свое время не давал пощады благородной фигуре покойного Поэта».

К соглашению удалось прийти через несколько лет — дело так затянулось, что представители СССР во время своих приездов в Милан, по словам сына Фельтринелли, «научились наматывать спагетти на вилку»[929]. Шеве сообщал, что Ивинская «настроена воинственно и непримиримо[930], как всегда»; ей не хотелось делиться, хотя она не имела законных прав оспаривать какое-либо соглашение. В 1970 году, когда стороны пришли к соглашению, в знак признания своей роли «верной спутницы Пастернака»[931] она получила сумму в рублях, равную 24 тысячам долларов[932].

В то время политические пристрастия Фельтринелли начали поглощать его. После разрыва с Итальянской коммунистической партией ему казалось, что «он разуверился во всем[933]. Не был приверженцем никаких взглядов, ни идеологических, ни политических». Но две поездки на Кубу, в 1964 и 1965 годах, и продолжительные беседы с Фиделем Кастро, чьи мемуары он надеялся опубликовать, как будто вдохнули в него новую жизнь. Фельтринелли видел политический эксперимент, которым он мог восхищаться. В 1960-х годах участники холодной войны казались ему безнадежно продажными; американцы убивали во Вьетнаме, а советские танки давили Пражскую весну. В Италии Фельтринелли боялся фашистского переворота. Издатель все больше сил посвящал борьбе с империализмом, и его взгляды стали настолько радикальными, что он выступал за «систематическое применение контрнасилия» для обеспечения успеха итальянского рабочего класса. Итальянские спецслужбы зачислили его в разряд врагов государства. Когда в Милане в здании Национального сельскохозяйственного банка прогремел взрыв, унесший жизни 16 человек и ранивший 48, среди подозреваемых полиция называла и Фельтринелли. Вместо того чтобы опровергать обвинения, Фельтринелли ушел в подполье — в поисках «безвестного отсутствия», как он это называл. «Это единственное условие, позволяющее мне служить делу социализма», — написал он в обращении к своим служащим. Он постоянно переезжал с места на место: Италия, Швейцария, Франция, Австрия. Обзавелся несколькими паспортами. Он не привык к жизни в бегах и выглядел все более изнуренным и рассеянным. «Он пропал», — писала в дневнике его жена Инге Шёнталь-Фельтринелли. Когда она встретила мужа в Инсбруке в апреле 1970 года, то с трудом узнала его: «Он выглядел как бродяга». Через год убили боливийского консула в Гамбурге; следствие выяснило, что оружие, из которого произвели выстрелы, ранее принадлежало Фельтринелли. Сам Фельтринелли не был замешан в заговоре, но, возможно, познакомился с женщиной-киллером во время одного из своих латиноамериканских вояжей. Пути назад уже не было. Фельтринелли написал длинное письмо «красным бригадам», военизированной террористической группировке марксистско-ленинского толка, предложив сотрудничество «на политической, стратегической и тактической платформе». Позже, в 1971 году, он написал новый манифест: «Классовая борьба или классовая война?» — призыв к революционному сопротивлению.

15 марта 1972 года в пригороде Милана у основания опоры линии электропередачи нашли труп, в котором опознали Фельтринелли. Он с соучастниками собирался взорвать линию электропередачи, но бомба взорвалась раньше времени. «Произошел ли взрыв случайно, из-за того, что случайно задели таймер, или кто-то нарочно переставил стрелки? — спрашивает Карло, сын Фельтринелли, в своих мемуарах об отце. — Возможно, ответ закрыл бы дело, но не разрешил бы самого главного».

В 1988–1989 годах журналист Дэвид Ремник обратил внимание на необычное зрелище в московском метро: «Пассажиры читают Пастернака в голубых номерах «Нового мира». Многие представители интеллигенции давно прочли «Доктора Живаго» и другие запрещенные произведения в «самиздате» и «тамиздате». Настала очередь обычных людей узнать, что же так долго находилось под запретом.

Официальное отношение к Пастернаку начало смягчаться в начале 1980-х годов — до того, как во главе Советского государства встал реформатор М. С. Горбачев и начал проводить политику гласности, когда стало возможным издание прежде запрещенных книг. Бывшие протеже Пастернака, в том числе поэты Вознесенский и Евтушенко, призывали издать «Доктора Живаго» на родине. Вознесенский считал издание романа лакмусовой бумажкой времени, необходимым шагом для того, чтобы переосмыслить прошлое. Он называл издание романа «победой над «охотой на ведьм» против антисоветизма».

Вознесенский сравнивал издание «Доктора Живаго» с революцией. В декабре 1987 года в журнале «Огонек» появились короткие отрывки из романа. С января по апрель 1988 года в «Новом мире», который раньше отверг «Живаго», роман печатали с продолжением, и советские читатели смогли наконец-то открыто полностью прочесть роман Пастернака. Первое легальное издание на русском языке вышло через год; в строке копирайта значилось[934]: «Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano».

В Государственной библиотеке имени В. И. Ленина[935], которую позже переименовали в Российскую государственную библиотеку, экземпляр «Доктора Живаго», изданный ЦРУ и с 1959 года находившийся в спецхране, сделали доступным для читателей, правда, только в читальном зале: издание считается редким. В библиотеках по всей России из спецхранилищ извлекли тысячи наименований и «весь спектр некоммунистической философии[936], политологии, истории и экономики и сокровищницу мемуаров и произведений русской эмиграции». Ольга Карлайл, взявшая интервью у Пастернака незадолго до его смерти, находилась в Москве в то время, когда должен был выйти «Доктор Живаго». Весенним вечером на улице Горького[937] она с подругой увидели очередь из двухсот или трехсот человек. Спутница Карлайл, москвичка, сначала встала в очередь и только потом поинтересовалась, «что дают», — старая советская привычка на тот случай, если что-то дефицитное, товары или продукты, «выбросили» на скудные полки городских магазинов. Очередь была в книжный магазин, и вскоре они узнали, что ждут «Доктора Живаго». Книга должна была поступить в продажу на следующее утро.

Кроме того, в 1989 году Шведская академия пригласила Евгения Пастернака, который вместе с женой Еленой стал неустанным составителем и редактором полного собрания сочинений Бориса Пастернака, в Стокгольм. На краткой церемонии в Большом зале академии 9 декабря Стуре Аллен, постоянный секретарь, прочитал телеграммы Пастернака, в которых тот сначала принимал, а затем отказывался от Нобелевской премии в октябре 1958 года. Евгения переполняли чувства[938], когда он вышел вперед и от имени отца принял золотую медаль Нобелевской премии 1958 года по литературе.

Послесловие

«Фокус удался[939], верно?» — сказал сотрудник нидерландской разведки С. С. (Кес) ван ден Хёвел, сотрудничавший с ЦРУ во время выхода первого тиража «Доктора Живаго».

Было что-то пиратское в операции «Живаго» и в целом в книжной программе ЦРУ. Эмигранты, священники, спортсмены, студенты, бизнесмены, туристы, военные, музыканты и дипломаты — все провозили книги за железный занавес, в Советский Союз. Книги посылались российским военнопленным в Афганистан[940], подбрасывались дальнобойщикам из России в Иране и предлагались российским морякам на Канарских островах; их также раздавали посетителям ватиканского павильона на Брюссельской всемирной выставке и на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Вене.

Операция «Живаго» произвела такое впечатление на сотрудника ЦРУ Уолтера Чини и его нидерландского коллегу Йопа ван дер Вилдена, что они вспоминали о ней еще в 1990-х годах и обсуждали возможность открытия музея, посвященного Пастернаку[941]. ЦРУ вначале строило возвышенные планы об обширной библиотеке, которую оно посылало на восток. В одной из ранних записок о тайной интеллектуальной кампании ЦРУ говорило, что книжная программа оказалась «весьма успешной»[942] и «в конечном счете, можно сказать, повлияла на отношения и укрепила предрасположенность к интеллектуальной и культурной свободе и недовольству их отсутствием».

Несмотря на то что многие действия ЦРУ в ходе культурной холодной войны были разоблачены в прессе в конце 1960-х годов, из-за чего ведомство даже вынуждено было приостановить некоторые операции, тайное распространение книг до конца 1991 года оставалось в основном засекреченным. Начиная с появления книжной программы в 1950-х годах и до распада СССР ЦРУ распространило 10 миллионов книг[943] и журналов в странах Восточной Европы и в Советском Союзе. Средства ЦРУ направляло либо малым издательствам, которые контрабандой ввозили книги, либо ЦРУ осуществляло одноразовые операции, как в случае с «Доктором Живаго». В последние годы существования программы, когда к власти пришел Горбачев, в Советский Союз ежегодно посылалось не менее 165 тысяч книг[944]. В карманах и чемоданах тайно провозили не только беллетристику, но и «словари и учебники иностранных языков[945], по искусству и архитектуре, религии и философии, экономике, управлению и сельскому хозяйству, исторические произведения и мемуары, а также каталоги».

Частично эта необыкновенная история вышла на свет, по кусочкам, в откровениях бывших сотрудников организаций, спонсировавшихся ЦРУ, и в работах таких ученых, как Альфред А. Рейш, который свел воедино историю программ в Восточной Европе с записей в университетах и бесед с частными лицами. «Миллионы людей, — пишет он в заключение, — так или иначе стали участниками книжной программы, даже не зная о ее существовании». Для многих «книжная программа» означала захватанную книжку, тайно переданную надежным другом и, в свою очередь, переданную кому-то другому.

Почти со всех официальных документов, посвященных книжной программе, в том числе с документов «Бедфорд паблишинг компани», чья деятельность была целиком рассчитана на Советский Союз, до сих пор не снят гриф секретности. Есть основания опасаться, что части богатого наследия ЦРУ — и общества — больше не существует. По словам бывшего сотрудника, в ЦРУ хранилось много карманных и миниатюрных изданий, но многие книги уничтожили, чтобы освободить место для других материалов.

Битва за «Доктора Живаго» стала одной из первых попыток ЦРУ использовать книги как рычаги давления в политической войне. Эти слова кажутся неприятными и циничными, и критики ЦРУ видят в скрытности ведомства присущие ему безнравственность и продажность. Но ЦРУ и его контрагенты были уверены в благородстве своих начинаний и в том, что перед лицом авторитарной власти, запустившей в действие собственную пропагандистскую машину, скрытность неизбежна. Много лет спустя, в эпоху терроризма, беспилотников и заказных убийств вера ЦРУ — и Советского Союза — в то, что литература способна преобразовать общество, кажется старомодной и наивной.

Травля Пастернака очень повредила положению Советского Союза на мировой арене. «Мы причинили много вреда[946] Советскому Союзу», — писал Хрущев, признавший: ему «очень жаль, что [он] так вел себя по отношению к Пастернаку». В то время, когда Хрущев диктовал свои мемуары, он находился практически под домашним арестом. По иронии судьбы, которая явно заставила бы Пастернака улыбнуться, Хрущев позволил вывезти пленки с его записями из Советского Союза. Его мемуары издали на Западе.

Следуя примеру Пастернака, многие советские писатели стали отдавать свои рукописи за границу. Он был первопроходцем. Возможно, самым известным последователем Пастернака стал Солженицын. В их число входят Синявский и Даниэль, которые на похоронах Пастернака несли крышку гроба, и еще один российский нобелевский лауреат, поэт Иосиф Бродский.

После смерти Пастернака возникло новое общество, которое стремилось к той же «интеллектуальной и художественной эмансипации, что и умерший поэт, — писал историк Владислав Зубок. — И они видели себя продолжателями[947] великой культурной и нравственной традиции, которую воплощали Пастернак, его герой Юрий Живаго и его среда. Таким образом, в духовном смысле они были детьми Живаго».

Бродский говорил, что, начиная с «Доктора Живаго», Пастернак породил волну обращений[948] в православие, особенно в среде еврейской интеллигенции. «Если вы принадлежите к русской культуре и мыслите ее категориями, вы прекрасно понимаете, что эта культура вскормлена православием, — говорил он. — Вот почему вы обращаетесь в православие. Кроме того, это своего рода оппозиция».

Могила Пастернака стала местом паломничества, куда приносят дань признательности «всем преследуемым и замученным поэтам»[949], как описал один поэт свои поездки в Переделкино в 1970-х годах. Молодые люди, которые в день похорон Пастернака допоздна читали его стихи, возвращались на его могилу, и год за годом новые лица и поколения по-прежнему цитировали строки из стихотворения «Гамлет»:

Но продуман распорядок действий[950],

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить — не поле перейти.

Благодарность

Нам великодушно помогали многие люди, без которых эта книга не появилась бы на свет. Спасибо!

Паул Кёдийк познакомил нас друг с другом и завел речь о «Докторе Живаго». Наши беседы впоследствии привели нас к решению вместе написать эту книгу. Рафаэль Сагалин, наш литературный агент, ввел нас в книгоиздательский мир. Крис Пуополо, наш редактор, с самого начала верил в наш успех.

Благодарим Сонни Мехта, главного редактора Knopf Doubleday, и Дэна Фрэнка, главного редактора Pantheon Books, за то, что они пригласили нас в издательство, выпустившее «Доктора Живаго» в США в 1958 году; Дэниэла Мейера из Doubleday, а также Элли Стил и Мэтью Бротона из Harvill Seeker в Лондоне.

Кен Калфус, Патрик Фаррелли, Кейт О'Каллаган и Пол Кёдийк оперативно прислали рецензии, оказавшиеся очень важными для нас.

Особо отметим Наташу Абакумову из московского бюро «Вашингтон пост», чья помощь оказалась бесценной.

Многие люди помогли нам до конца понять и прочувствовать подоплеку всей истории. Среди них Карло Фельтринелли и Инге Шёнталь-Фельтринелли в первом доме «Доктора Живаго» в Милане; Серджо Д'Анджело в Витербо; покойный Евгений Пастернак; Наталья Пастернак, Елена Чуковская и Дмитрий Чуковский в Москве; Ирина Козовая (Емельянова) и Жаклин де Пруайяр в Париже (1998); Роман Берно и Алексис Верно в Рекло (Франция); Герд Руге в Мюнхене; а также Меган Морроу в Сан-Франциско.

Мы благодарим за поддержку Джо Ламберта, Мэри Уилсон, Брюса Баркана, Дебби Лебо, Мари Харф и Престона Голсона из ЦРУ; благодарим всех сотрудников архива ЦРУ. После первого вежливого отказа, когда мы впервые запросили материалы по «Живаго», Брюс ван Ворст, бывший сотрудник ЦРУ и журналист, через различных посредников передал нашу просьбу нужным людям в руководстве ведомства. Бывшие сотрудники ЦРУ Бертон Гербер и Бенджамин Фишер в ходе переговоров не раз снабжали нас ценными идеями. Кроме того, нам помогал Дирк Энгелен, историк разведывательной службы Нидерландов, AIVD (в прошлом BVD). Помощь покойного сотрудника BVD Кеса ван ден Хёвела была бесценной, как и помощь бывшей сотрудницы MI6 Рейчел ван дер Вилден, вдовы сотрудника BVD Йопа ван дер Вилдена. Еще несколько бывших сотрудников разведслужб, помогавших нам, не захотели, чтобы мы раскрывали их имена.

Нам помогали библиотекари и ученые в Соединенных Штатах и Европе. Приносим благодарность: Рону Басиху, который проводил исследования в архивах Гуверовского института; Дженет Крейн и Кейт Хатченс из библиотеки Мичиганского университета; Валуазу Армстронгу из Президентского музея и библиотеки Дуайта Эйзенхауэра; Дэвиду Лангбарту и Мириам Клейман из Национального архива в Колледж-Парке (Мэриленд), Тане Чеботаревой из архива Бахметьева (Колумбийский университет); Косу Куве-младшему, работавшему в Национальном архиве (Лондон); Яну Паулю Хинрихсу, Джоку Баккеру, Брайану Бимеру из библиотеки Лейденского университета; Виллеке Тийссен из Международного института общественной истории в Амстердаме; профессору Густаафу Янсенсу из архива Королевского дворца в Брюсселе; Патриции Квагебёр из Центра хранения и изучения религии, культуры и общества в Лейвене (Бельгия); Йоханне Куве — за исследования в академических библиотеках Брюсселя; Дельфине Бёро, Паоле Пеллегатта, Владимиру Колупаеву из Fondazione Russia Christiana, Villa Ambiveri (Сериате, Италия); Ларсу Редквисту из Нобелевской библиотеки; Магнусу Люнгрену (Стокгольм); Элизабет Линд — за гостеприимство в Стокгольме; Линде Эртенблад, Одду Жидричу и Ульрике Хьеллин — за поддержку в Шведской академии; сотрудникам Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ); Елене Макареки из Российской государственной библиотеки в Москве; Анне Куреши (Франкфуртская книжная ярмарка); Райнеру Лабсу из архива Axel Springer AG в Берлине.

Кроме того, выражаем благодарность Светлане Прудниковой, Володе Александрову, Марии Липман и Анне Мастеровой из Москвы; Шеннон Смайли из Берлина; Ли Тернер из Лондона; Тео Мартену ван Линту из Оксфордского университета; Питеру Клерхуту из Гента; Магиль ван Кревел и Цзиньхуа Юю из Лейденского университета. В Соединенных Штатах нам очень помогли Дениз Донеган, Макс Френкел, Эдвард Лозански, Джин Сосин, Глория Донен Сосин, Манон ван дер Уотер, Джим Кричлоу, Алан Уолд, Антон Трояновский, Джек Мейси, Ульф и Ингрид Рёллер, Ансгар Гро и семья Айзека Патча.

Покойный Питер де Риддер (Нидерланды) был очень гостеприимен и оказал нам большую помощь. Мы благодарны его близким и особенно его сыну Робу де Риддеру. Мы хотим поблагодарить покойного Корнелиуса ван Схоневелда; Дороти ван Схоневелд; Барбару и Эдварда ван дер Бек; а также семью Старинк. Спасибо Ролфу ван Тилю за то, что он в январе 1999 года довел статьи П. Куве о деле «Живаго» до сведения широкой нидерландской общественности, и Барту Яну Спрёйту — за знакомство с Кесом ван ден Хёйвелом. Кроме того, выражаем благодарность: Бригитте Сётхут; Михелю Керресу и Эдит Лузен; Игорю Корнелиссену; Робу Хартмансу; Элизабет Спаньер; Китти ван Денсен; Хану Вермёйлену и Дику Кутиньо.

Питер Финн: Для меня было честью восемнадцать лет работать на семью Грэм; я хотел бы поблагодарить Дона Грэма и Кэтрин Уэймут за чудесную атмосферу, созданную ими. Руководство «Вашингтон пост» позволило мне взять отпуск на время работы над книгой. Спасибо Марти Бэрону, Кевину Мериде, Камерону Барру, Анне Корнблат и Джейсону.

Акману. Много лет я работал с замечательными редакторами и репортерами, в том числе моими коллегами в отделе национальной безопасности. Особенно я признателен Джобу Уоррику, Дэвиду Хоффману, Скотту Хайему, Джину Маку, Уолтеру Пинкасу, Роберту Кайзеру, Ануп Кафле и Джули Тейт за помощь и сочувствие моей работе.

Я провел отпуск в Международном центре Вудро Вильсона, замечательном месте, где хорошо думается и пишется. Спасибо Питеру Рейду за разрешение поработать, а также руководству и сотрудникам центра, в том числе Джейн Хармен, Майклу ван Дузену, Роберту Литваку, Блэр Рабл, Кристиану Остерману, Уильяму Померанцу, Элисон Ляликов, Дженет Спайкс, Мишель Камалик и Дагне Гизо. Благодарю моих коллег — исследователей в Международном центре Вильсона: Джека Хэмилтона, Стива Ли Майерса, Марка Мазетти, Майкла Адлера и Илана Гринберга. Я очень благодарен А. Россу Джонсону за неослабевающий интерес к этой книге. Мне посчастливилось работать с двумя чудесными интернами Центра Вильсона, Чендлером Григгом и Эмили Олсен, которые разыскивали нужные материалы в Национальном архиве и Библиотеке конгресса.

Нельзя не сказать о поддержке, оказанной Уолтером и Стефани Дорман; Джоном и Шилой Хейверкампф; Барри Баскиндом и Эйлин Фицджералд; Джозефом Фицджералдом-младшим и покойными Джозефом и Дирдре Фитцджералд.

В Ирландии я хотел бы поблагодарить моих братьев Грега и Билла и их близких. Мне очень жаль, что мои родители, Билл и Пат, не дожили до выхода книги в свет. Снимаю шляпу перед старыми друзьями: Джереми и Мэри Крин, Ронаном и Грейни Фаррел.

Спасибо Рейчел, Лайему, Дэвиду и Риа Финн, которые спокойно и терпеливо наблюдали за тем, как книга приобретает очертания. Нора Фицджералд — моя соратница во всем (люблю тебя!).

Петра Куве: В Москве мне повезло заручиться поддержкой Тимена Кувенара, атташе посольства Нидерландов, и Менно Крана. Санкт-Петербургское представительство Университета Амстердама (Нидерланды) предоставило мне общую и техническую помощь. Я благодарна Миле Шевалье, Анне Выборовой, Ай Принс и Герарду ван дер Вардту из Санкт-Петербургского представительства Университета Амстердама; моим российским коллегам, особенно Владимиру Белоусову, из МГУ имени Ломоносова в Москве, и Ирине Михайловой из СПбГУ; а также всем моим русским студентам. Спасибо Голландскому языковому союзу (Nederlandse Taalunie), Ингрид Дегрев и моим коллегам и студентам из летней школы 2013 года в Цейсте, которые предоставили мне отпуск для того, чтобы я могла закончить книгу.

Я бесконечно признательна моим близким и друзьям Манон ван дер Уотер, Арко Алкема, Кесу де Коку, Ари ван дер Энт, Мартену Мусу, Нони Вершор; Магил ван Кревел — спасибо за просвещение; Хенка Майера благодарю за литературу и пожизненную верность. Моим родителям, Косу Куве-старшему и Пауле ван Россен, я признательна за то, что они вместе и по отдельности вдохновляют меня.

Сведения об источниках

История «Живаго» интересует нас уже довольно давно. Петра Куве, которая сейчас преподает в Санкт-Петербургском государственном университете, первая в 1999 году написала о роли нидерландской разведки, BVD, в тайном издании «Доктора Живаго». Один из бывших руководящих сотрудников BVD, Кес ван дер Хёйвел, посовещавшись с коллегами по бывшей работе, рассказал Куве, что BVD помогало осуществить печать тиража в Гааге по просьбе ЦРУ. Это признание стало первым в серии полуофициальных рассказов об участии в деле ЦРУ. Находки П. Куве были опубликованы в амстердамском литературном журнале De Parelduiker. Питер Финн в 2007 году, возглавляя московское бюро «Вашингтон пост», разрабатывал версию, согласно которой ЦРУ пыталось добиться Нобелевской премии для Пастернака. После того как нас познакомил журналист и историк холодной войны Пауль Кёдийк, мы стали делиться своими находками. Впоследствии мы задумали написать историю «Доктора Живаго» во времена холодной войны. Мы решили, что книгу нельзя будет считать завершенной до тех пор, пока мы не выясним в точности, какова была роль ЦРУ. В то время ведомство не признавало своей причастности к изданию «Доктора Живаго». В 2007 году Питер Финн сказал Евгению Пастернаку, сыну Бориса Пастернака, что попытается достать какие-нибудь записи ЦРУ, связанные с операцией. Евгений был настроен скептически. Он не дожил до рассекречивания материалов; более того, линия ЦРУ казалась ему, по его словам, «дешевой сенсацией». Его отец, несомненно, согласился бы с ним. Пастернаку не нравилось, что его роман эксплуатируют в пропагандистских целях. Он так и не узнал об участии ЦРУ в подготовке издания книги на русском языке; у него были основания полагать, что русскоязычное издание было делом рук русских эмигрантов, хотя он прекрасно знал, что они действовали в грязном мире, где активно действовали западные разведслужбы.

П. Финн просил ЦРУ рассекретить любые документы о печати «Доктора Живаго». Первая просьба была направлена в отдел связей с общественностью в 2009 году. Нужные материалы мы получили лишь в августе 2012 года. ЦРУ рассекретило примерно 135 документов, связанных с участием ведомства в печати двух изданий романа на русском языке. Книги в твердом переплете распространяли в Брюсселе, на Всемирной выставке, а издания в мягкой обложке были напечатаны в штаб-квартире ЦРУ в следующем году. Историки ЦРУ нашли и просмотрели нужные материалы и способствовали процессу рассекречивания. Нам удалось просмотреть нужные документы до того, как их представили широкой публике. ЦРУ не ставило условий нашего использования документов и не просматривало ни одного раздела данной книги.

В документах раскрывается ряд ошибок, из-за которых печать первого тиража едва не сорвалась. Поэтому ведомство готовило второе издание в полной тайне. ЦРУ планирует само опубликовать эти документы и разместить их на своем сайте. В распоряжении ЦРУ, несомненно, еще остаются засекреченные документы, относящиеся к теме нашей книги, но представитель ведомства заверил нас, что подавляющее большинство документов, найденных в архиве, уже рассекречены, а те, что еще остаются засекреченными, не повлияют на отношение к ЦРУ в связи с «Доктором Живаго». Ряд документов, на которые ссылаются в рассекреченных материалах, не найдены; вероятнее всего, они утеряны — по словам того же представителя правительства. Из документов вырезаны почти все имена и названия учреждений, однако с помощью перекрестного анализа и сличения с другими источниками стало возможно опознать ключевых актеров драмы. По-прежнему неизвестно имя первоначального источника, который предоставил рукопись британцам. В примечаниях к главам 8 и 9 мы приводим свои предположения, сделанные на основе собственного анализа. Надеемся, что данная книга подвигнет ЦРУ рассекретить больше документов времен холодной войны, которую оно вело с Советским Союзом, в том числе документов об обширной книжной программе, проводившейся в течение нескольких десятилетий.

Обилие новых материалов появилось после распада Советского Союза; в числе прочего рассекречены официальные документы, а также большое количество мемуаров и писем. При написании книги авторы опирались на советские документы, хранящиеся в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), и на дела ЦК КПСС, опубликованные в Москве в 2001 году в сборнике «А за мною шум погони… Борис Пастернак и власть» (в примечаниях для краткости названном «Пастернак и власть»). Советские документы из сборника «Пастернак и власть» не переводились на английский язык, но были опубликованы на французском под названием Dossier de l'affaire Pasternak, Archives du Comité central et du Politburo.

Почти все произведения Б. Л. Пастернака, в том числе прозу, стихи, автобиографические наброски, письма и биографические очерки, написанные членами его семьи и друзьями, можно найти в 11-томном собрании сочинений под редакцией Евгения и Елены Пастернак, его сына и невестки. Том 11, «Борис Пастернак в воспоминаниях современников», представляет собой собрание мемуаров и отрывков из мемуаров; фамилии авторов встречаются в примечаниях и в разделе «Библиография». В примечаниях и библиографии мы направляем читателей к английскому переводу цитируемого материала, когда это возможно, и к англоязычным книгам и статьям.

Переписка Бориса Пастернака и Джанджакомо Фельтринелли была опубликована в «Континенте» в 2001 году (№ 107 и 108). Ее можно прочесть по-английски в книге Feltrinelli: A Story of Riches, Revolution and Violent Death, мемуарах Карло Фельтринелли об отце, а также в книге Паоло Манкозу Inside the Zhivago Storm: The Editorial Adventures of Pasternak's Masterpiece.

Кроме того, нам удалось взять интервью у многих участников и очевидцев событий, а также их родственников или потомков. К ним относятся Евгений Пастернак, Карло Фельтринелли, Серджо Д'Анджело, Андрей Вознесенский, Ирина Емельянова, Елена Чуковская, Дмитрий Чуковский, Герд Руге, Макс Френкел, Уолтер Пинкес, Роман Верно, Петер де Риддер, Рейчел ван дер Вилден, Кес ван дер Хёйвел, Корнелис X. ван Шоневелд и Жаклин де Пруайяр. Некоторые из этих интервью были взяты еще до того, как мы задумали написать книгу, когда мы работали над более короткими статьями о различных сторонах «дела Живаго».

Кроме того, мы прочитали большое количество мемуаров о том времени. Многие из них стали доступными после распада Советского Союза. Карло Фельтринелли позволил нам взять и внимательно прочесть рукопись «Доктора Живаго», вывезенную Д'Анджело. Рукопись стала для нас важным стимулом в работе. Меган Морроу, дочь нью-йоркского издателя Феликса Морроу, пересказала нам большие куски устной, еще неопубликованной биографии ее отца, которые связаны с его работой с ЦРУ над «Доктором Живаго»; его устное признание хранится в Колумбийском университете. Петер де Риддер, один из сотрудников издательства «Мутон», с согласия АИВБ, преемницы BVD, показал нам хранящиеся у него материалы о «Живаго». Мы получили материалы в сентябре 2009 года; в основном это документы, связанные с его поездкой в Советский Союз и страны Восточной Европы в качестве представителя издательства «Мутон».

Мы работали с архивными материалами и личными документами в России, Соединенных Штатах, Италии, Соединенном Королевстве, Нидерландах, Германии, Бельгии и Швеции. Они подробно перечислены в библиографии. Все газеты, магазины и журналы, на которые даются ссылки, перечислены в примечаниях.

Архивы

США

The National Archives, College Park, Maryland:

Общие сведения Государственного департамента, 1955–1959:

Поездки советских руководителей в Бельгию

Награды, присужденные Швецией гражданам СССР

Внутренняя политика СССР

Литература в СССР

Цензура в СССР

Помощник государственного секретаря по общественным делам: записи, имеющие отношение к Всемирной выставке в Брюсселе, 1956-1959

Разведданные по СССР и странам Восточной Европы, 1942–1974, IR 7871

Eisenhower Presidential Library, Abilene, Kansas:

С. D. Jackson Papers

Abbott Washburn Papers

White House Office, Office of the Special Assistant for National Security Affairs Records, Operations Control Board

Hoover Institution Archives, Stanford, California:

Samuel S. Walker Papers

George C. Minden Papers

University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor:

Архив University of Michigan Press

Переписка Феликса Moppoy и Карла и Элендеи Проффер

University of California, Irvine:

Guy de Mallac Papers

Syracuse University Library, Special Collections Research Center:

Richard Elman Papers

Columbia University, Bakhmetoff Archives of Russian and East European History and Culture:

S. L. Frank Papers

Италия

La Biblioteca delta Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan:

Рукопись «Доктора Живаго»

Переписка Пастернака и Фельтринелли

Fondazione Russia Cristiana, Seriate:

Архив организации «Жизнь с Богом» (Life with God)

Россия

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ):

Дело Ольги Ивинской

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ): письмо Бухарина Сталину, июнь 1934

Швеция

Archive of the Swedish Academy, Stockholm:

Дело Бориса Пастернака

Великобритания

The National Archives, London:

Foreign Office Files:

Nobel Prize for Boris Pasternak

International Conference of Professors of English

Persia: Persian edition of Dr. Zhivago

Prime Minister's Files: Vetting and Translation of Dr. Zhivago by Boris Pasternak

Бельгия

Archive of the Royal Palace, Brussels:

Archive of the Private Secretariat of Queen Elisabeth

Leuven University, Kadoc (Documentation and Research Centre for Religion, Culture and Society):

Jan Joos Papers

Нидерланды

University of Leiden:

The С. H. van Schooneveld Collection

The Hague:

Archives of the Dutch intelligence service (AIVD): File on Peter de Ridder

The Hague City Archives (Haags gemeente archief):

City maps and real estate records

Германия

Unternehmensarchiv Axel Springer AG, Berlin:

Heinz Schewe Papers

Schewe-Feltrinelli correspondence

Pasternak-Feltrinelli correspondence

Библиография

На русском языке

Афиани В. Ю., Томилина Н. Г. (сост.). «А за мною шум погони…» Борис Пастернак и власть: документы 1956–1972. Москва: Росспен, 2001.

Блох A. M. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий. СПб.: Гуманистика, 2001.

Бродский И. А. Книга интервью / Сост. В. Полухина. М.: Захаров, 2005.

Быков Д. Л. Борис Пастернак. М.: Молодая гвардия, 2011.

Вильмонт Н. Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М.: Советский писатель, 1989.

Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998.

Д'Анджело Серджио. Дело Пастернака: воспоминания очевидца. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Емельянова И. И. Легенды Потаповского переулка. М.: Эллис Лак, 1997.

Емельянова И. И. Пастернак и Ивинская: провода под током. М.: Вагриус, 2006.

Есипов В. В. Шаламов. М.: Молодая гвардия, 2012.

Евтушенко Е. А. Шестидесантник. Мемуарная проза. М.: Аст Зебра, 2008.

Ивинская Ольга. В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком. М.: Либрис, 1992.

Каверин В. А. Эпилог. М.: Вагриус, 2006.

Козовой В. М. Поэт в катастрофе. М.: Гносис, Paris Institut d'Etudes Slaves, 1994.

Липкин С. И. Квадрига. М.: Аграф, 1997.

Ливанов В. Б. Собрание сочинений в 2 т. Т. 2. Между двумя Живаго. СПб.: Азбука, 2010.

Лобов Л., Васильева К. Переделкино. Сказание о писательском городке. Moscow, 2011, http://www.peredelkino-land.ru.

Мансуров Б. М. Лара моего романа. Борис Пастернак и Ольга Ивинская. М.: Инфомедиа, 2009.

Масленникова З. А. Портрет Бориса Пастернака. М.: Советская Россия, 1990.

Муравина Н. Встречи с Пастернаком. Tenafly, NJ: Ermitazh, 1990.

Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. Вильнюс: Вага, 1988.

Пастернак Б. Л. Стихотворения и поэмы. М.: Радуга, 1990.

Пастернак Б. Л. Второе рождение. Письма к З. Н. Пастернак, воспоминания. Составление и подготовка текста Н. Пастернак, М. Фейнберг. М.: Дом-музей Бориса Пастернака, 2010.

Пастернак Б. Л. Избранные статьи и письма. М.: Прогресс, 1990.

Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений в 11 т. / Сост. Евгений и Елена Пастернак. М.: Слово, 2003–2005.

Пастернак Е. Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак. Переписка с Евг. Пастернаком. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Пастернак Е. Б. Понятое и обретенное. Статьи и воспоминания. М.: Три квадрата, 2009.

Пастернак З. Н. Воспоминания — см.: Пастернак Б. Л. Второе рождение.

Пузиков А. И. Будни и праздники: из записок главного редактора. М.: Художественная литература, 1994.

Сарнов Б. М. Сталин и писатели. М.: Эксмо, 2008.

Семичастный В. Е. Беспокойное сердце. М.: Вагриус, 2002.

Толстой И. Н. Доктор Живаго: новые факты и находки в Нобелевском архиве. Prague: Human Rights Publishers, 2010.

Толстой И. Н. Отмытый роман Пастернака. «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ. М.: Время, 2009.

Флейшман Л. Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война» (Encounter of the Russian Emigration with Doctor Zhivago: Boris Pasternak and «The Cold War»), Stanford Slavic Studies, 2009.

Цветаева М. И. Световой ливень // Цветаева М. И. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. Автобиографическая проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. М.: Литература; СПб.: Кристалл, 1999.

Чуковская Л. К. Из дневника. Воспоминания. М.: Время, 2010.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 т. М.: Согласие, 1997.

Чуковская Л. К. Сочинения в 2 т. М.: Гудьял-Пресс, 2000.

Чуковский К. И. Дневник, в 3 т. М.: ПрозаиК, 2011.

Шкловский В. Б. Zoo, или Письма не о любви. М.: Азбука-классика, 2009.

На иностранных языках

Akhmatova, Anna. My Half-Century: Selected Prose. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1997.

Alliluyeva, Svetlana. Twenty Letters to a Friend. New York: Harper & Row Publishers, 1967.

Barghoorn, Frederick C. The Soviet Cultural Offensive: The Role of Cultural Diplomacy in Soviet Foreign Policy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1960.

Barnes, Christopher. Boris Pasternak: A Literary Biography. T. 1. 1890–1928. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

–. Boris Pasternak: A Literary Biography. T. 2. 1928–1960. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Berghahn, Volker R. America and the Intellectual Cold War in Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Berlin, Isaiah. Enlightening: Letters 1946–1960. London: Chatto & Windus, 2009.

–. Personal Impressions. London: Pimlico, 1998.

–. The Soviet Mind: Russian Culture under Communism. Washington, DC: Brookings Institution Press, 2004.

Boyd, Brian. Vladimir Nabokov: The American Years. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Brent, Jonathan, and Vladimir P. Naumov. Stalin's Last Crime: The Plot Against the Jewish Doctors. New York: HarperCollins, 2003.

Briggs, John. Leonard Bernstein: The Man, His Work and His World. Cleveland, OH: The World Publishing Co., 1961.

Brumberg, Abraham, ed. Russia Under Khrushchev. London: Methuen & Co., 1962.

Burton, Humphrey. Leonard Bernstein. New York: Doubleday, 1994.

Calvino, Italo. Hermit in Paris: Autobiographical Writings. New York: Vintage Books, 2003.

–. Why Read the Classics? New York: Pantheon Books, 1999.

Cannon, James. P. Writings and Speeches, 1945–1947: The Struggle for Socialism in the «American Century». New York: Pathfinder Press, 1977.

Carlisle, Olga Andreyev. Under a New Sky: A Reunion with Russia. New York: Ticknor & Fields, 1993.

Caute, David. Politics and the Novel During the Cold War. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2010.

Chavchavadze, David. Crowns and Trenchcoats: A Russian Prince in the CIA. New York: Atlantic International Publications, 1990.

Chuev, Felix. Molotov Remembers: Inside Kremlin Politics, Conversations with Felix Chuev. Chicago: Ivan R. Dee, 1993.

Chukovskaya, Lydia. The Akhmatova Journals. T. 1. 1938–1941. New York: Farrar Straus and Giroux, 1994.

Chukovsky, Komei. Diary, 1901–1969. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Clark, Katerina, and Evgeny Dobrenko (сост). Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953. Compiled by Andrei Artizov and Oleg Naumov. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Cohen, Stephen. F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. New York: Alfred A. Knopf, 1973.

Colby, William, and Peter Forbath. Honorable Men: My Life in the CLA New York: Simon and Schuster, 1978.

Coleman, Peter. The Liberal Conspiracy: The Congress for Cultural Freedom and the Struggle for the Mind of Postwar Europe. New York: The Free Press, 1989.

Conquest, Robert. Courage of Genius: The Pasternak Affair. London: Collins and Harvill Press, 1961.

–. Stalin: Breaker of Nations. New York: Penguin Books, 1991.

Critchlow, James. Radio Hole-in-the-Head: Radio Liberty. Washington, DC: The American University Press, 1995.

Dalos, Gyorgy. The Guest from the Future. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1998.

–. Olga, Pasternaks letzte Liebe (Ольга, последняя любовь Пастернака). Hamburg: Europaische Verlagsantsalt/Rotbuch Verlag, 1999.

Davie, Donald, and Angela Livingstone (сост.). Pasternak: Modern Judgments. London: Macmillan, 1969.

De Grand, Alexander. The Italian Left in the Twentieth Century: A History of the Socialist and Communist Parties. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

De Mallac, Guy. Boris Pasternak: His Life and Art. London: Souvenir Press, 1983.

Dewhirst, Martin, and Robert Farrell (сост.). The Soviet Censorship. Metuchen, NJ: The Scarecrow Press, 1973.

Dobbs, Michael. Six Months in 1945. New York: Alfred A. Knopf, 2012.

Ehrenburg, Ilya. Post-War Years, 1945–1954. Cleveland, OH: The World Publishing Co., 1967.

Espmark, Kjell. The Nobel Prize in Literature: A Study of the Criteria Behind the Choices. Boston: G. К Hall & Co., 1986.

Feinstein, Elaine. Anna of All the Russias: The Life of Anna Akhmatova. London: Weidenfeld & Nicolson, 2005.

Feltrinelli, Carlo. Feltrinelli: A Story of Riches, Revolution and Violent Death. Translated by Alistair McEwen. New York: Harcourt, 2001.

Fleishman, Lazar. Boris Pasternak, The Poet and His Politics. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

Fleishman, Lazar (сост.). Boris Pasternak and His Times: Selected Papers. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1989.

–, (сост.). Eternity's Hostage: Stanford International Conference on Boris Pasternak. 2 vols. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 2006.

–, (сост.). The Life of Boris Pasternak's Doctor Zhivago. Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 2009.

Frankel, Edith. Novy Mir: A Case Study in the Politics of Literature, 1952–1958. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Frankel, Max. The Times of My Life and My Life with The Times. New York: Random House, 1999.

Gaddis, John Lewis. George F. Kennan: An American Life. New York: The Penguin Press, 2011.

Garrand, John, and Carol Garrand. Inside the Soviet Writers' Union. New York: The Free Press, 1990.

–. Moscow Memoirs. Woodstock, NY, and New York: The Overlook Press, 2004.

Gladkov, Alexander. Meetings with Pasternak: A Memoir. New York and London: Harcourt Brace Jovanovich, 1977.

Grose, Peter. Gentleman Spy: The Life of Allen Dulles. New York: Houghton Mifflin, 1994.

Hayward, Max. Writers in Russia, 1917–1978. Edited and with an introduction by Patricia Blake. San Diego: Harcourt Brace Jovanovich, 1983.

Heilbrun, Carolyn G. The Education of a Woman: The Life of Gloria Steinem. New York: Ballantine Books, 1995.

Hingley, Ronald. Pasternak, a Biography. New York: Alfred A. Knopf, 1983.

Hinrichs, Jan Paul. The С. H. van Schooneveld Collection in Leiden University Library. Leiden: Leiden University Library, 2001.

Hixson, Walter L. Parting the Curtain: Propaganda, Culture and the Cold War. New York: St. Martin's Griffin, 1998.

Independent Service for Information. Report on the Vienna Youth Festival (with a foreword by Senator Hubert H. Humphrey). Cambridge, MA: Independent Service for Information, 1960.

Jeffreys-Jones, Rhodri. The CIA and American Democracy. New Haven: Yale University Press, 2003.

Jeffreys-Jones, Rhodri, and Christopher Andrew, eds. Eternal Vigilance? 50 Years of the CIA. London and Portland, OR: Frank Cass, 1997.

Johnson, A. Ross. Radio Free Europe and Radio Liberty: The CIA Years and Beyond. Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2010.

Johnson, Ian. A Mosque in Munich: Nazis, the CIA, and the Rise of the Muslim Brotherhood in the West. New York: Houghton Mifflin Harcourt, 2010.

Joos, Jan. Deelneming van de H. Stoel aan de algemene Wereldtentoonstelling van Brussel 1958 (Участие Ватикана во Всемирной выставке в Брюсселе 1958 г.). Brussels: Commissariaat van de Heilige Stoel, 1962.

Kadare, Ismail. Le Crepusciile des dieux de la steppe (Сумерки степных богов). Paris: Fayard, 1981.

Kaminskaya, Dina. Final Judgment: My Life as a Soviet Defense Attorney. New York: Simon and Schuster, 1982.

Kavanagh, Julie. Nureyev. New York: Pantheon Books, 2007.

Kemp-Walsh, Anthony. Stalin and the Literary Intelligentsia 1928–1939. London: Macmillan, 1991.

Khrushchev, Nikita. Khrushchev Remembers: Lhe Glasnost Lapes. New York: Little, Brown, 1990.

–. Khrushchev Remembers: Lhe Last Lestament. New York:

Little, Brown, 1974.

Khrushchev, Sergei. Khrushchev on Khrushchev. Boston: Little, Brown, 1990.

Kotek, Joel. Students and the Cold War. New York: St. Martin's Press, 1996.

Kozlov, Denis. Lhe Readers of Novyi Mir: Coming to Lerms with the Stalinist Past. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Lamphere, Robert J., and Lorn Shachtman. Lhe FBI-KGB War. Macon, GA: Mercer University Press, 1995.

Mancosu, Paolo. Inside the Zhivago Storm: Lhe Editorial Adventures of Pasternak's Masterpiece. Milan: Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, 2013.

Mandelstam, Nadezhda. Hope Abandoned. New York: Atheneum, 1974.

–. Hope Against Hope. New York: Modern Library, 1999.

Mandelstam, Osip. Critical Prose and Letters. Woodstock, NY, and New York: Ardis, 2003.

Mark, Paul J., ed. Lhe Family Pasternak — Reminiscences, Reports. Geneva: Editions Poesie Vivante, 1975.

Masey, Jack, and Conway Lloyd Morgan. Cold War Confrontations: U.S. Exhibitions and Lheir Role in the Cultural Cold War. Zurich: Lars Muller Publishers, 2008.

Matthews, Owen. Stalin's Children: Lhree Generations of Love, War and Survival. New York: Walker & Co., 2008.

McLean, Hugh, and Walter N. Vickery (сост.). Lhe Year of Protest 1956: An Anthology of Soviet Literary Materials. New York: Vintage Books, 1961.

Medvedev, Roy. Khrushchev. Oxford: Basil Blackwell, 1983.

Merton, Thomas. The Literary Essays of Thomas Merton. New York: New Directions, 1985.

Meyer, Cord. Facing Reality: From World Federation to the CIA. Lanham, MD: University Press of America, 1980.

Montefiore, Simon Sebag. Stalin. Lhe Court of the Red Lsar. New York: Alfred A. Knopf. 2004.

O'Casey, Sean. Lhe Letters of Sean O'Casey, 1955–1958. Edited by David Krause. Washington, DC: Lhe Catholic University of America Press, 1989.

Orlova, Raisa. Memoirs. New York: Random House, 1983.

Pasternak, Alexander. A Vanished Present: The Memoirs of Alexander Pasternak. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

Pasternak, Boris. Doctor Zhivago. Translated by Max Hayward and Manya Harari. New York: Pantheon Books, 1958.

–. Doctor Zhivago. Translated by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky. New York: Pantheon Books, 2010.

–. Family Correspondence 1921–1960. Translated by Nicolas Pasternak Slater. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2010.

–. I Remember: Sketch for an Autobiography. New York: Pantheon, 1959.

–. Lettres a mes amies franchises (1956–1960). Introduction and notes by Jacqueline de Proyart. Paris: Gallimard, 1994.

–. Letters to Georgian Friends. New York: Harcourt, Brace & World, 1967.

–. Poems of Boris Pasternak. Trans. Lydia Pasternak Slater. London: Unwin, 1984.

–. Safe Conduct. New York: New Directions, 1959.

Pasternak, Boris, and Freidenberg, Olga. The Correspondence of Boris Pasternak and Olga Freidenberg, 1910–1954. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982.

Pasternak, Boris, and Kurt Wolff. Im Meer der Hingabe: Briefwechsel 1958–1960 (В море преданности: переписка 1958–1960). Frankfurt am Main: Peter Lang, 2007.

Pasternak, Josephine. Tightrope Walking: A Memoir by Josephine Pasternak. Bloomington, IN: Slavica, 2005.

Pasternak, Leonid. The Memoirs of Leonid Pasternak. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

Pasternak, (Yevgeni) Evgeny. Boris Pasternak: The Tragic Years, 1930–1960. London: Collins Harvill, 1991.

Patch, Isaac. Closing the Circle: A Buckalino Journey Around Our Time. Self-published.

Pluvinge, Gonzague. Expo 58: Between Utopia and Reality. Tielt, Belgium: Lannoo, 2008.

Poretsky, Elizabeth K. Our Own People: A Memoir of «Ignace Reiss» and His Friends. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 1969.

Proffer, Carl R. The Widows of Russia. Ann Arbor: Ardis, 1987.

Reeder, Roberta. Anna Akhmatova: Poet and Prophet. New York: St. Martin's Press, 1994.

Reisch, Alfred A. Hot Books in the Cold War: The CIA-Funded Secret Western Book Distribution Program Behind the Iron Curtain. Budapest: Central European University Press, 2013.

Richmond, Yale. Cultural Exchange & The Cold War. University Park: Pennsylvania State University Press, 2003.

Ruder, Cynthia. Making History for Stalin. The Story of the Belomor Canal. Gainesville: University Press of Florida, 1998.

Ruge, Gerd. Pasternak: A Pictorial Biography. New York: McGrawHill, 1959.

Rydell, Robert R. World of Fairs. Chicago: University of Chicago Press, 1993.

Saunders, Francis Stonor. The Cultural Cold War: The CLA and the World of Arts and Letters. New York: The New Press, 2001.

Schewe, Heinz. Pasternak privat (Личная жизнь Пастернака). Hamburg: Hans Christians Verlag, 1974.

Schiff, Stacy. Vera (Mrs. Vladimir Nabokov): Portrait of a Marriage. New York: Random House, 1999.

Schweitzer, Renate. Freundschaft mit Boris Pasternak (Дружба с Борисом Пастернаком). Munich: Verlag Kurt Desch, 1963.

Service, Robert. Stalin: A Biography. London: Macmillan, 2004.

–. Trotsky. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2009.

Shentalinsky, Vitaly. The KGB's Literary Archive. Translated, abridged, and annotated by John Crowfoot. With an introduction by Robert Conquest. London: The Harvill Press, 1995.

Shklovsky, Viktor. Zoo, or Letters Not About Love. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1971.

Sieburg, Friedrich. Zur Literatur 1957–1963 (О литературе 1957–1963). Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 1981.

Smith, S. A. The Russian Revolution: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Solzhenitsyn, Aleksandr. The Mortal Danger. How Misconceptions About Russia Imperil America. New York: HarperCollins, 1986.

–. The Oak and the Calf. New York: Harper & Row, 1979.

Sosin, Gene. Sparks of Liberty: An Insider's Memoir of Radio Liberty. University Park: Pennsylvania State University Press, 1999.

Stern, Sydney Ladensohn. Gloria Steinem: Her Passions, Politics and Mystique. Secaucus, NJ: Birch Lane Press, 1997.

Stromberg, Kjell. Nobel Prize Library. New York: Alexis Gregory, 1971.

Svensen, Bo. The Swedish Academy and the Nobel Prize in Literature. Stockholm: Swedish Academy, 2011.

Taubman, William. Khrushchev: The Man and His Era. New York: W. W. Norton & Company, 2003.

Thomas, Evan. The Very Best Men: Four Who Dared: The Early Years of the CIA. New York: Touchstone, 1995.

Thorne, C. Thomas, Jr., David S. Patterson, and Glenn W. LaFantasie (coct). Foreign Relations of the United States, 1945–1950: Emergence of the Intelligence Establishment. Washington, DC: U.S. State Department Office of the Historian / GPO, 1996.

Trento, Joseph J. The Secret History of the CIA. New York: Basic Books, 2001.

Trotsky, Leon. Literature and Revolution. Chicago: Haymarket Books, 2005.

Tsvetaeva, Marina. Art in the Light of Conscience: Eight Essays on Poetry. Translated by Angela Livingstone. Northumberland, UK: Bloodaxe Books, 2010.

U.S. Senate. Final Report of the Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities. Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1976.

–. Subcommittee to investigate the administration of the Internal Security Act, Committee on the Judiciary. Karlin Testimony. Washington, DC: U.S. Government Printing Office, 1969.

Urban, Joan Barth. Moscow and the Italian Communist Party: From Togliatti to Berlinguer. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1986.

Vitale, Serena. Shklovsky: Witness to an Era. Champaign, IL: Dalkey Archive Press, 2012.

Vos, Chris. De Geheime Dienst: Verhalen over de BVD. Amsterdam: Boom, 2005.

Voznesensky, Andrei. An Arrow in the Wall: Selected Poetry and Prose. New York: Henry Holt, 1978.

Wachtel, Andrew Baruch. An Obsession with History: Russian Writers Confront the Past. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Wald, Alan M. The New York Intellectuals: The Rise and Decline of the Anti-Stalinist Left from the 1930s to the 1980s. Chapel Hill: The University of North Carolina Press, 1987.

Werth, Alexander. Russia Under Khrushchev. New York: Hill and Wang, 1961.

Westerman, Frank. Engineers of the Soul: The Grandiose Propaganda of Stalin's Russia. New York: The Overlook Press, 2011.

Wilford, Hugh. The Mighty Wurlitzer: How the CIA Played America. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Winks, Robin. Cloak & Gown. Scholars in the Secret War, 1939–1961. New York: William Morrow, 1987.

Wolff, Kurt. A Portrait in Essays and Letters. Edited by Michael Ermarth. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

–. A Precocious Autobiography. London: Collins and Harvill Press, 1963.

Zubok, Vladislav. Zhivago's Children: The Last Russian Intelligentsia. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2009.

Примечания

1

Воспоминания о встрече Д'Анджело с Пастернаком 20 мая 1956 года, в том числе прямые цитаты, взяты из мемуаров Д'Анджело «Дело Пастернака», а также из интервью авторов с Д'Анджело в Москве в сентябре 2007 года и в итальянском Витербо в мае 2012 года, а также из переписки авторов и Д'Анджело по электронной почте. Кроме того, Д'Анджело снабдил авторов неопубликованным вариантом книги «Дело Пастернака» на английском языке — ее можно прочесть на сайте: http://www.pasternakbydangelo.com. Д'Анджело подтверждает, что в своих мемуарах он неверно указал дату анонса выхода «Доктора Живаго» на Московском радио; анонс появился не в апреле, а в мае. Он настаивает на том, что дата 20 мая верна.

2

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960): 61–66.

3

См.: Лобов Л., Васильева К. Переделкино: сказание о писательском городке.

4

Цит. по: Carlisle, Under a New Sky, 13.

5

Зелинский К. «Одна встреча у М. Горького. Запись из дневника // Вопросы литературы, 5 (1991), 166; Ruder, Making History for Stalin, 44.

6

«Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от араба и от его коня»: Цветаева. Световой ливень.

7

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

8

Berlin, Personal Impressions, 230.

9

Борис Пастернак. Охранная грамота.

10

Berlin, Personal Impressions, 220.

11

Boris Pasternak, Family Correspondence, 376.

12

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 145.

13

Там же, 141.

14

Berlin, Personal Impressions, 225.

15

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 139.

16

Там же, 156.

17

Там же, 157.

18

Цит. по: Westerman, Engineers of the Soul, 188.

19

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак, Второе рождение, 293.

20

Chukovsky, Diary, 10 декабря 1931, 262.

21

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 24 января 1947 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 263.

22

Редколлегия «Нового мира» — Пастернаку, письмо опубликовано в сентябре 1956 г. в «Литературной газете», 25 октября 1958 г. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63.

23

Ивинская. В плену времени, 231.

24

Conquest, Courage of Genius, 37–38.

25

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл, The Paris Review 24 (1960), 61–66.

26

Оригинал, полученный Д'Анджело, хранится в библиотеке фонда Фельтринелли (La Biblioteca della Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan).

27

Д'Анджело. Дело Пастернака, 13.

28

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 6.

29

В. И. Ленин, в беседе с Кларой Цеткин. Цит. по: Garrard and Garrard, Inside the Soviet Writers' Union, 27.

30

Caute, Politics and the Novel During the Cold War, 150.

31

Gladkov, Meetings with Pasternak, 172.

32

Victor Frank, «The Meddlesome Poet: Boris Pasternak's Rise to Greatness» // The Dublin Review (весна 1958), 52.

33

Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. Цит. по: Wachtel, An Obsession with History, 13.

34

Доктор Живаго, ч. 13, гл. 13.

35

Письмо Феликса Морроу Карлу Р. Профферу 20 октября 1980 // University of Michigan Special Collections Library: Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix.

36

Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 41.

37

Представители нидерландской разведки считали, что ЦРУ предприняло издание книги, имея в виду Нобелевскую премию. С. С. ван ден Хёвел, интервью Петре Куве 22 февраля 1999. См. также: Chris Vos, De Geheime Dienst: verhalen over de BVD. Недавно эту версию повторил Иван Толстой в своей книге «Отмытый роман Пастернака, «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ». Эпизод на Мальте — см. также: «A Footnote to the Zhivago Affair, or Ann Arbor's Strange Connections with Russian Literature» // Carl R. Proffer, The Widows of Russia.

38

Cтэнфордский ученый Лазарь Флейшман приводит этот довод в своем труде «Встреча русской эмиграции с «Доктором Живаго»: Борис Пастернак и «холодная война».

39

Alexander Pasternak, A Vanished Present, 204.

40

Там же, 205.

41

Там же, 206.

42

Пастернак. Б. Люди и положения. См.: Пастернак Б. ПСС Т. 3, 328.

43

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 224; Локс К. «Повесть об одном десятилетии 1907–1917. См.: Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 56.

44

Josephine Pasternak, Tightrope Walking, 82.

45

Доктор Живаго, ч. 5, гл. 8.

46

Там же, ч. 6, гл. 8.

47

Smith, The Russian Revolution, 40.

48

Доктор Живаго, ч. 11, гл. 5.

49

Там же.

50

Mark, The Family Pasternak, 110.

51

Boris Pasternak, I Remember, 67.

52

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 20; Письмо Пастернака к М. А. Фроман, 17 июня 1927 // Пастернак Б. ПСС. Т. 8, 42.

53

Mark, The Family Pasternak, 111.

54

Boris Pasternak, I Remember, 38.

55

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 82; Alexander Pasternak, Vanished Present, 135.

56

Boris Pasternak, I Remember, 40.

57

Пастернак Б. Охранная грамота.

58

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 94; Локс К. Повесть об одном десятилетии 1907–1917. См.: Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 37.

59

Цветаева. Световой ливень.

60

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 3.

61

Там же, 10.

62

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 140; Письмо Пастернака А. Стих, 4/17 июля и 29 июня/11 июля 1912, см.: Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 125.

63

Письмо Пастернака А. Стих 29 июня/11 июля 1912, см.: Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 122.

64

Boris Pasternak, I Remember, 76.

65

Andrei Sinyavsky, «Boris Pasternak» (1965) — см.: Davie and Livingstone, Pasternak: Modern Judgments, 157.

66

Christopher Barnes, «Notes on Pasternak» // Fleishman, Boris Pasternak and His Times, 402.

67

Fleishman, Boris Pasternak: The Poet and His Politics, 109.

68

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное, статьи и воспоминания, 517.

69

Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 299; Письмо Пастернака Евгении Лурье 22 декабря 1921 // Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 376–377.

70

«О, как она была смела» в: Пастернак Е. Понятое и обретенное: Статьи и воспоминания, 520.

71

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 12.

72

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное, статьи и воспоминания, 511.

73

Зинаида Пастернак, Воспоминания // Борис Пастернак, Второе рождение, 237–244.

74

Письмо Пастернака родителям и сестрам, 8 марта 1931 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 195.

75

См.: Борис Пастернак. Второе рождение.

76

Письмо Пастернака Жаклин де Пруайяр 20 августа 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 194–195.

77

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 273–274.

78

Письмо Пастернака Жаклин де Пруайяр 11 февраля 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 207.

79

Gerstein, Moscow Memoirs, 32.

80

Письмо Пастернака Жозефине Пастернак 11 февраля 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 209.

81

Там же.

82

Там же.

83

Письмо Пастернака родителям и сестрам, 24 ноября 1932 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 230.

84

«О, как она была смела» // Пастернак Е. Понятое и обретенное. Статьи и воспоминания, 511.

85

Alexander Pasternak, Vanished Present, 194; Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 244, 274, 276.

86

Шкловский. Zoo, или Письма не о любви.

87

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, xviii.

88

Berlin, Personal Impressions, 222.

89

Доктор Живаго, ч. 4, гл. 12.

90

Isaiah Berlin, letter to Edmund Wilson, 23 декабря 1958 // Berlin, Enlightening: Letters 1946–1960, 668.

91

Jhan Robbins, «Boris Pasternak's Last Message to the World», This Week, 7 августа 1960.

92

Цветаева. Световой ливень.

93

Osip Mandelstam, Critical Prose and Letters, 168.

94

Цветаева. Световой ливень.

95

«Сестра моя жизнь»; см.: Lydia Pasternak Slater, «About These Poems» // Boris Pasternak, Poems of Boris Pasternak, 35.

96

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 286.

97

Троцкий. Литература и революция.

98

Service, Trotsky, 315.

99

Подробнее о встрече см.: Вильмонт. О Борисе Пастернаке, воспоминания и мысли, 93–95; см. также письмо Пастернака Брюсову 15 августа 1922 г. // Пастернак Б. ПСС. Т. 7, 398.

100

Цит. по: Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 161.

101

Montefiore, Stalin, 108.

102

Пастернак Е. Существованья ткань сквозная. Борис Пастернак. Переписка с Евг. Пастернаком, 379.

103

Montefiore, Stalin, 12.

104

Там же, 3–22; Chuev, Molotov Remembers, 172–75.

105

Письмо Бориса Пастернака Сталину // Литературная газета, 17 ноября 1932.

106

Gerstein, Moscow Memoirs, 348.

107

Akhmatova, My Half-Century, 85.

108

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 13.

109

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 172.

110

Ивинская. В плену времени.

111

Akhmatova, My Half-Century, 101.

112

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 175.

113

Бухарин. Злые заметки. Цит. по: Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution, 238.

114

письмо Бухарина Сталину, июнь 1934 г. // Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 558. Оп. 11. Д. 709. Л. 167.

115

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 182.

116

Существует по меньшей мере одиннадцать версий этого разговора (см.: Сарнов Б. Сталин и писатели). Мы взяли за основу отчет Надежды Мандельштам, вдовы Осипа, которая непосредственно говорила об этом с Пастернаком почти сразу же после звонка. См.: Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 146–48. Однако мы приводим слово «мастер», тогда как в русскоязычной версии мемуаров Надежды Мандельштам приводится как «гений».

117

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 149.

118

Там же, 148.

119

Berlin, Personal Impressions, 223.

120

De Mallac, Boris Pasternak, 145.

121

Clark и др., Soviet Power and Culture: A History in Documents, 22–23.

122

Цит. по: Gladkov, Meetings with Pasternak, 119.

123

Ивинская. В плену времени, 90.

124

Service, Stalin, 592.

125

Conquest, Stalin: Breaker of Nations, 203.

126

Тарасенков А. Пастернак. Черновые записи, 1934–1939 // Пастернак Б. ПСС Т. 11, 178–79.

127

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 175.

128

Ивинская. В плену времени.

129

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 138.

130

Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: Арест, следствие, расстрел» // Звезда. № 1. 1996. 115.

131

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 148.

132

Там же, 144.

133

Berlin, Personal Impressions, 226.

134

Ehrenburg, Post-War Years, 277.

135

Gladkov, Meetings with Pasternak, 127.

136

Shentalinsky, The KGB's Literary Archive, 192.

137

Nadezhda Mandelstam, Hope Against Hope, 132.

138

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 24 января 1946 // Пастернак Б. ПСС. Т. 9, 438.

139

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 178.

140

Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 151.

141

Нина Табидзе, «Радуга на рассвете // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 333.

142

Борис Пастернак. Письмо Е. Д. Романовой, 23 декабря 1959. Цит. по: Ивинская. В плену времени.

143

Gladkov, Meetings with Pasternak, 87.

144

«Но и им суждено было выцвесть…» См.: Barnes, Boris Pasternak. Т. 1, 268.

145

Там же, 269.

146

Там же.

147

Доктор Живаго, ч. 3, гл. 2.

148

Gladkov, Meetings with Pasternak, 113.

149

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 281.

150

Gladkov, Meetings with Pasternak, 115.

151

Там же, 87.

152

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 213.

153

Akhmatova, My Half-Century, 99.

154

Osip Mandelstam, Critical Prose and Letters, 562.

155

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 365.

156

Gladkov, Meetings with Pasternak, 124.

157

Борис Пастернак. Письмо Н. Я. Мандельштам // Пастернак Б. ПСС. Т. 9, 421.

158

Gladkov, Meetings with Pasternak, 125.

159

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 370.

160

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 24 февраля 1946 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 251.

161

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 162.

162

De Mallac, Boris Pasternak, 181.

163

Борис Пастернак. Письмо сестрам, конец декабря 1945 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 368.

164

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 252.

165

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 163.

166

Max Hayward, introduction to Gladkov, Meetings with Pasternak, 20–24; De Mallac, Boris Pasternak, 194.

167

Nadezhda Mandelstam, Hope Abandoned, 375.

168

Dalos, The Guest from the Future, 54.

169

Gerd Ruge, «Conversations in Moscow», Encounter 11, № 4 (октябрь 1958), 20–31.

170

Dalos, The Guest from the Future, 95.

171

Показания Юрия Кроткова, он же Джордж Карлин, в подкомитете сената США, данные в соответствии с Законом о внутренней безопасности 13 ноября, Committee on the Judiciary, Karlin Testimony, at 171, U.S. Government Printing Office, pt. 3 (1969).

172

Цит. по: Nadezhda Mandelstam, Hope Abandoned, 594–595.

173

Dalos, The Guest from the Future, 95.

174

Ивинская. В плену времени. Цит. по: Ivinskaya, A Captive of Time, 205.

175

Берестов В. Сразу после войны // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 485.

176

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 5 октября 1946 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 253.

177

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 26 июня 1946 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 373.

178

Протокол встречи оргбюро в Москве, 9 августа 1946. Цит. по: Clark и др., Soviet Culture and Power, 412.

179

Доклад т. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград»: сокращенная и обобщенная стенограмма докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде / Жданов А. А. М.: Госполитиздат, 1946. Цит. по: Clark и др., указ. соч., 421.

180

Service, Stalin, 437–438.

181

Dalos, The Guest from the Future, 56.

182

Цит. по: Dalos, указ. соч., 56–57.

183

Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 252–253.

184

Conquest, Stalin, 277.

185

Hingley, Pasternak, 166.

186

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 233.

187

К. И. Чуковский. Дневник. Цит. по: Chukovsky, Diary, 10 сентября 1946, 359.

188

Поливанов М. Тайная свобода // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 471.

189

Пастернак употребил это слово в письме к читателю. См.: Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 296.

190

Boris Pasternak, «Three Letters», Encounter 15, № 2 (август 1960), 3–6.

191

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак» // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 285.

192

Эмма Герштейн, комментарии к «Доктору Живаго» // Пастернак Б. ПСС. Т. 4, 653.

193

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 181.

194

Муравина. Встречи с Пастернаком, 46–52.

195

Шаламов В. Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 645–646.

196

Описание вечера см.: Ивинская. В плену времени (Ivinskaya, A Captive of Time, 182); Чуковская. Отрывки из дневника // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 407–408; Берковская Е. Мальчики и девочки 40-х годов // Там же, 540–541.

197

о Марии Юдиной см.: Кузнецова A.M. Высокий стойкий дух: переписка Бориса Пастернака и Марии Юдиной. Новый мир. 1990. № 2. 171.

198

Ehrenburg, Post-War Years, 165.

199

Gladkov, Meetings with. Pasternak, 75.

200

Ивинская. В плену времени. Цит. по: Ivinskaya, A Captive of Time, 141.

201

Николай Любимов. «Борис Пастернак» из книги «Неувядаемый цвет» // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 620.

202

См. примечания (Max Hayward's notes) // Gladkov, Meetings with Pasternak, 188.

203

Там же, 132.

204

Там же.

205

Vladimir Markov, «An Unnoticed Aspect of Pasternak's Translations», Slavic Review 20, № 3 (October 1961): 503–508.

206

Gladkov, Meetings with Pasternak, 136–137.

207

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 26 марта 1947 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 269.

208

Борис Пастернак. Письмо Ренате Швейцер, цит. по: Ивинская. В плену времени, 214.

209

Интервью с Л. Поповой // Комсомольская правда. 1999. 19 августа.

210

Цитата до слов «ее теперешнее положение» — из письма Бориса Пастернака родителям от 1 октября 1937 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 3 21–22.

211

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 295.

212

Цит. по: Feinstein, Anna of All the Russias, 242.

213

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 189.

214

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 330.

215

Там же, 340.

216

Если не указан другой источник, описание знакомства Пастернака и Ивинской и их последующего романа, а также их диалоги взяты из мемуаров Ивинской «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком».

217

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе, 30 сентября 1953 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 154.

218

см.: Иванов В. Перевернутое небо. Записи о Пастернаке // Звезда. 2009. № 8. 107.

219

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 344.

220

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 16.

221

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 270.

222

Чуковская Л. Отрывки из дневника. 6 января 1948 // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 426.

223

Герштейн Э. О Пастернаке и об Анне Ахматовой // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 392.

224

Евтушенко Е. Бог становится человеком // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 721.

225

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 340–342.

226

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 21.

227

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг, 7 августа 1949 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 292.

228

Интервью с Л. Поповой // Комсомольская правда. 1999. 19 августа.

229

Pamela Davidson, «C. M. Bowra's 'Overestimation' of Pasternak and the Genesis of Doctor Zhivago», см.: Fleishman, The Life of Boris Pasternak's Doctor Zhivago, 42.

230

Conquest, Courage of Genius, 86.

231

International Conference of Professors of English, The National Archives, London, 1950, FO 954/881.

232

Ливанов. Между двумя Живаго, воспоминания и впечатления, пьесы, 177.

233

Ивинская. В плену времени, 105–112. В то время многие предполагали, что Ивинскую арестовали по уголовному делу — якобы из-за того, что она помогала мошенничать редактору, в подчинении которого она работала. Однако подобные предположения безосновательны. Единственной целью долгих допросов был Пастернак, ей же не предъявили ни обвинений в мошенничестве, ни политических обвинений.

234

Ивинская. В плену времени, 111–130, если не указан другой источник.

235

См.: Montefiore, Stalin, 539.

236

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 97–107.

237

Ивинская. В плену времени, 106.

238

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 173.

239

Ивинская. В плену времени, 128–129. Ивинская утверждала, что простила его, а ее мать помогала ему, подыскивала желающих брать уроки английского языка после того, как он освободился и вернулся в Москву. Настоящая фамилия Никифорова была Епишкин. Бывший купец и потому подозреваемый, он взял фамилию жены после того, как вернулся в Россию из Австралии после революции 1917 г.

240

Некоторые исследователи сомневаются в беременности Ивинской. Их бурный роман и то, что они как будто несколько раз разрывали отношения, допускает вероятность того, что Пастернак и Ивинская снова сблизились перед ее арестом; кроме того, в то время семейная жизнь его тяготила. Справка из тюремной больницы, которую приводит в своей книге Ирина, дочь Ивинской, косвенно подтверждает слова О. В. Ивинской, хотя и не подтверждает однозначно беременности. В справке врач пишет, что Ивинская находилась в тюремной больнице «из-за маточного кровотечения» и что арестованная, по ее словам, была беременна (см.: Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током 103). Других документальных подтверждений ее беременности нет.

241

О встрече с Люсей Поповой см.: Ивинская. В плену времени, 130.

242

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 20 января 1953 // Boris Pasternak and Olga Friedenberg, Correspondence, 309.

243

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 17 января 1953 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 149–159.

244

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 347.

245

см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 57.

246

Доктор Живаго, ч. 15, гл. 7.

247

Ивинская. В плену времени, 141.

248

Там же, 142.

249

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 9 декабря 1949 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 298.

250

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 273.

251

Лидия Чуковская, письмо Борису Пастернаку 28 августа 1952 // Чуковская Л. Сочинения. Т. 2, 438–439.

252

см. Voznesensky. An Arrow in the Wall.

253

Показания Юрия Кроткова, он же Георгий Карлин, в подкомитете сената США по расследованию в соответствии с Законом о внутренней безопасности. 3 ноября, Committee on the Judiciary, Karlin Testimony, at 6, U.S. Government Printing Office, pt. 1 (1969).

254

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

255

Борис Пастернак. Письмо С. И. и М. Н. Чиковани 14 июня 1952 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 142–143.

256

Brent, Naumov, Stalin's Last Crime, 212.

257

Борис Пастернак. Письмо В. Ф. Асмусу 3 марта 1953 // Boris Pasternak, Selected Writings and Letters, 409.

258

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 10.

259

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 351.

260

Ивинская. В плену времени, 36.

261

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 12 июля 1954 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 328.

262

Ивинская. В плену времени, 52.

263

Matthews, Stalin's Children, 157.

264

Отзывы Чуковской и Адольф-Надеждиной о том происшествии см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 658–661; and Adol'f-Nadezhdina, письмо к Чуковской в Мансуровский, Lara Moego Romana, 266–268.

265

Цит. по: Reeder, Anna Akhmatova, 357.

266

Есипов. Шаламов, 226–229.

267

Варлам Шаламов. Письмо Надежде Мандельштам, сентябрь 1965 // http://shalamov.ru/library/24/36.html.

268

Frankel, Novy Mir: A Case Study, 22.

269

Там же, 30.

270

Чуковский. Дневник. 20 октября 1953.

271

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 207.

272

Борис Пастернак. Письмо к Ольге Фрейденберг, 20 марта 1954 // Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 320.

273

Слова Суркова. См.: «The Official Intervention in the Literary Battle», Soviet Studies 6, № 2 (October 1954): 179–86.

274

Ruge, Pasternak: A Pictorial Biography, 90–91.

275

Цит. по: Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, xii.

276

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 105.

277

Voznesensky. An Arrow in the Wall, 260.

278

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 296; Ruge, Pasternak: A Pictorial Biography, 88–89.

279

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 298.

280

Ивинская. В плену времени, 231.

281

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе // Zubok, Zhivago's Children, 1.

282

Семейную историю Фельтринелли см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 1–36.

283

Там же, 65.

284

De Grand, The Italian Left in the Twentieth Century, 100.

285

Там же.

286

Calvino, Hermit in Paris, 128.

287

«I learned to control»: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 52.

288

«We had dreams»: Anna Del Bo Boffino, L'Unita, March 1992, цит. no: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 45.

289

«Muscovite Pasionaria»: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 38.

290

Там же, 55.

291

Там же, 61.

292

Там же, 78.

293

Хрущев Н. С. Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС 24–25 февраля 1956 г. Здесь цит. по: Taubman, Khrushchev, 271.

294

Медведев. Хрущев, 86–88.

295

Д'Анджело. Дело Пастернака, 5–6.

296

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 101.

297

Вячеслав Иванов // Звезда. 2010. № 1. 152.

298

Ивинская. В плену времени, 233.

299

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 215.

300

Ивинская. В плену времени, 237.

301

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 102–103.

302

Там же, 103–105.

303

См.: Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 63.

304

Д'Анджело. Дело Пастернака, 13.

305

Ивинская. В плену времени, 237.

306

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 1 ноября 1957 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 389.

307

В 1997 году в газете «Московский комсомолец» напечатали выдержки из письма, отправленного Ивинской Н. С. Хрущеву 10 марта 1961 года из лагеря (см. также: Alessandra Stanley, «Model for Dr. Zhivago's Lara Betrayed Pasternak to KGB», The New York Times, September 27, 1997). Выдержки из письма, которое не было опубликовано полностью, привели к обвинениям в том, что Ивинская была осведомительницей КГБ. Прося Хрущева о помиловании, Ивинская писала, что не давала Пастернаку встречаться с иностранцами и старалась воспрепятствовать выходу «Доктора Живаго» на Западе. Она писала, что Пастернак во всем случившемся не был «невинной овечкой». Прочитанное целиком, письмо Ивинской можно назвать криком отчаяния матери и кормилицы семьи (ее собственная мать была в то время еще жива). Ничто в письме не указывает на то, что она была доносчицей (см. послесловие). Более того, почти все переговоры с властями она вела по просьбе Пастернака. Возможно, в КГБ ее считали уступчивой, но отнюдь не надежной (см. ниже). Письмо целиком см.: Государственный архив Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398ж Л. 51–58. Кроме того, копия письма имеется у авторов.

308

Записка Комитета госбезопасности о выявлении связей Пастернака Б. М. с советскими и зарубежными гражданами, 16 февраля 1959 — см.: Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 181.

309

Ивинская. В плену времени, 240.

310

Бенедикт Сарнов. Трагическая фигура // Lekhaim (October 2003), http://www.lechaim.ru/ARHIV/138/sarnov.htm; Евтушенко. Шестидесятник, мемуарная проза, 162–192.

311

Д'Анджело. Дело Пастернака, 31.

312

Варлам Шаламов. Письмо Борису Пастернаку 12 августа 1956 // http://shalamov.ru/library/24/l.html.

313

Борис Пастернак. Письмо Элен Пелтье 14 сентября 1956 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 58.

314

Обрывок бумаги хранится в: La Biblioteca della Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan.

315

Berlin, Personal Impressions, 227.

316

Борис Пастернак. Письмо сестрам 14 августа 1956 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 380.

317

Поливанов М. Тайная свобода // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 469.

318

Berlin, Personal Impressions, 229.

319

Исайя Берлин. Письмо Дэвиду Астору 27 октября 1958 // Berlin, Enlightening: Letters, 1946–1960, 652–653.

320

Борис Пастернак. Письмо сестрам 14 августа 1956 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 380.

321

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, xivii.

322

Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР о материалах «в отношении писателя Пастернака Б. Л.», 18 февраля 1959 // Афиани, Томилина. Борис Пастернак и власть, 183.

323

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, 1.

324

Barnes, Boris Pasternak. T. 1, 308.

325

Boyd, Vladimir Nabokov: The American Years, 372.

326

Schiff, Vera (Mrs. Vladimir Nabokov), 243.

327

Patricia Blake, introduction to Hayward, Writers in Russia, 1917–1978, 1.

328

Там же, xiix.

329

Там же.

330

Исайя Берлин. Письмо Джеймсу Джоллу 25 ноября 1958 // Berlin, Enlightening: Letters, 1946–1960, 658.

331

Письмо было напечатано в «Литературной газете» 25 октября 1958 г. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63.

332

Пастернак Б. Доктор Живаго, ч. 15, гл. 7.

333

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 316.

334

Chukovsky, Diary, entry September 1, 1956, 408.

335

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 286–287.

336

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 221.

337

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 317.

338

Д'Анджело. Дело Пастернака, 23.

339

Urban, Moscow and the Italian Communist Party, 139.

340

Записка отдела ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями об обещании итальянских коммунистов возвратить в СССР рукопись романа «Доктор Живаго», 24 октября 1956 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 71.

341

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 44; Valerio Riva, «La vera storia del dottor Zivago» («Истинная история «Доктора Живаго»), Corriere della Sera, cultural supplement, January 14, 1987 — см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 108.

342

McLean and Vickery, The Year of Protest 1956, 25.

343

De Grand, The Italian Left in the Twentieth Century, 125.

344

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 89.

345

Giorgio Amendola, цит. по: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 94.

346

Там же, 95.

347

Пузиков А. Будни и праздники, 202.

348

Д'Анджело. Дело Пастернака, 75.

349

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 110–111.

350

Там же, 112.

351

Борис Пастернак. Письмо Андрею Синявскому 29 июня1957 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 235.

352

Taubman, Khrushchev, 307–308.

353

Conquest, Courage of Genius, 54.

354

Записка отдела культуры ЦК КПСС о публикации отрывков из романа «Доктор Живаго» в польском журнале «Опинье» 30.08.1957 г. — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 81–82.

355

Записка отделов ЦК КПСС культуры и по связям с иностранными компартиями о необходимости принятия мер для возвращения рукописи романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» 16.01.1957 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 80.

356

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 364.

357

Д'Анджело. Дело Пастернака, 95.

358

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 21 августа 1957 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 249–250.

359

Борис Пастернак. Письмо Пьетро Цветеремичу, июль 1957 — цит. по: Valerio Riva, Corriere della Sera, January 14, 1987.

360

Boris Pasternak, Family Correspondence, 388. Одно из писем процитировано в записке Комитета госбезопасности о материалах «в отношении Пастернака Б. Л.» 18.02.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 184.

361

Ивинская. В плену времени, 256. Ивинская в мемуарах ошибочно переносит дату заседания на 1958 год.

362

Пузиков А. Будни и праздники, 206.

363

Борис Пастернак. Письмо Нине Табидзе 21 августа1957/Пастернак Б. ППС. Т. 10, 249–250.

364

Там же.

365

Д'Анджело. Дело Пастернака, 90.

366

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 114.

367

Д'Анджело. Дело Пастернака, 90–91.

368

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 115.

369

Miriam Н. Berlin, «A Visit to Pasternak», The American Scholar 52, № 2 (Summer 1983): 327–335.

370

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 113.

371

Yevtushenko, A Precocious Autobiography, 104.

372

Евтушенко. Шестидесантник, мемуарная проза, 386.

373

Информация Всесоюзного объединения «Международная книга» о неудаче попыток воспрепятствовать изданию романа «Доктор Живаго» за границей, 3.10.1957 // Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 84–85.

374

Philip de Zulueta, МИД Великобритании, письмо послу Великобритании в Москве, озаглавленное «Проверка и перевод «Доктора Живаго», 8 марта 1958 // the National Archives, London. Prime Minister's file. Classmark, PREM 11/2504.

375

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

376

Д'Анджело. Дело Пастернака, 98.

377

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 76.

378

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

379

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 241.

380

Там же, 117.

381

Записка отдела культуры ЦК КПСС о подготовке выступлений «прессы друзей» за рубежом в связи с предстоящим выходом романа «Доктор Живаго» 16.11.1957 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 86.

382

Слова Джанджакомо Фельтринелли цит. по: «Pubblicato in URSS il libro di Borghese sulla 'X Mas' mentre si proibisce la stampa dell'ultimo romanza di Pasternak» («Книга Борджеса выйдет в СССР к Рождеству, а последний роман Пастернака остается под запретом»), Согrispondenza Socialista, 27 октября 1957.

383

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 116.

384

Gino Pagliarani, «Boris Pasternak e la cortina di ferro» (Борис Пастернак и железный занавес), L'Unita, 22 октября 1957. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, 66.

385

Алексей Сурков. Mladost, 2 октября 1957. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, 67.

386

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 91.

387

Письмо Б. Л. Пастернака Джанджакомо Фельтринелли от 23 октября 1957 года. Приложение к записке Отдела культуры ЦК КПСС от 16.10.1957. — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 86.

388

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 118–119.

389

Сведения о первом тираже романа и его доставке в книжные магазины взяты из электронной переписки с Карло Фельтринелли.

390

Giorgio Zampa, «Si cerca il libello politico e si trova un'opera d'arte», рецензия на «Доктора Живаго», Corriere della Sera, 22 ноября 1957.

391

CIA, Dispatch to Chief, WE [Western Europe] о передаче пленки с книгой Пастернака, 2 января 1958. Имя отправителя и источник пленки вырезаны. Как правило, ЦРУ не разглашает своих отношений с представителями союзнических разведслужб даже в документах старше 50 лет. Тем не менее из документа от 2 января 1958 г. ясно, что пленка прибыла из Лондона. В документе говорится, что источник пленки также желает знать, каковы намерения ЦРУ, чтобы синхронизировать работу с ним. ЦРУ пленку могли передать только представители МИ-6. Более того, в частной беседе с одним из авторов официальный источник из США подтвердил, что рукопись «Доктора Живаго» поступила из Великобритании. В частной беседе с авторами представитель правительства Великобритании сказал: после того как в 2010 году опубликовали официальную историю МИ-6, было принято решение больше не открывать архивы.

392

CIA, Memorandum for Deputy Director (Plans) from Chief, SR Division, «Request for Authorization to Obligate up to [redacted] from AEDINOSAUR», 9 июля 1958.

393

Trento, The Secret History of the CIA, 497, note 4. Имя Маури, как и прочие имена, в документах ЦРУ часто вырезано, однако именно его называли заведующим отделом Советской России в ряде книг, и бывшие сотрудники ЦРУ подтвердили его личность в интервью с авторами.

394

Chavchavadze, Crown and Trenchcoats, 224.

395

Там же.

396

CIA, Memorandum for РР Notes, «Publication of Pasternak's Dr. Zhivago», 8 сентября 1958. Просьба англичан не издавать книгу в США становится очевидной из последующих действий ЦРУ; она упоминается в данной служебной записке, хотя все ссылки на Великобританию, как отмечено выше, вырезаны.

397

CIA, Memorandum, «Pasternak's Dr. Zhivago», 12 декабря 1957. Скорее всего, служебная записка составлена в отделе психологических и военизированных операций.

398

CIA, Memorandum for the Record, «Exploitation of Dr. Zhivago», 27 марта 1959. В служебной записке распоряжения Консультативного совета не датированы. Сотрудники Президентской библиотеки Эйзенхауэра не нашли сведений о директиве ЦРУ — возможно, потому, что она была устной. Имеется лишь одна фраза Аллена Даллеса, попавшая в протокол 7 ноября 1958 года: «Обсудили и приняли к сведению действия, предпринятые в связи с делом Пастернака». См.: Eisenhower Presidential Library. White House Office, Office of the Special Assistant for National Security Affairs: Records, OCB series, Administration subseries, Box 4: OCB Minutes of Meetings 1958 (6).

399

Meyer, Facing Reality, 114.

400

Wilford, The Mighty Wurlitzer, 147.

401

Более подробный обзор холодной войны в области культуры и операций ЦРУ см.: Saunders, The Cultural Cold War; Wilford, The Mighty Wurlitzer.

402

Michael Warner, «Sophisticated Spies: CIA Links to Liberal Anti-communists, 1947–1967» // Journal of Intelligence and Counterintelligence 9, № 4 (1996): 425–433.

403

Там же.

404

Jeffreys-Jones, The CIA and American Democracy, 35.

405

Thorne и др., Foreign Relations of the United States, 1945–1950, 622.

406

Gaddis, George F. Kennan, 317.

407

Emergence of the Intelligence Establishment, 668–672.

408

Thomas, The Very Best Men, 21–23.

409

Dobbs, Six Months in 1945, 14.

410

Thorne и др., Foreign Relations of the United States, 1945–1950, 730–731.

411

U.S. Senate, Final Report of the Select Committee to Study Government Operations with Respect to Intelligence Activities, book 1, 107.

412

Colby and Forbath, Honorable Men, 73.

413

Tom Braden, «I'm Glad the CIA Is Immoral», The Saturday Evening Post, May 20, 1967.

414

Winks, Cloak & Gown, 54.

415

Корд Мейер. Письмо Роби Маколею, 19 сентября 1996 // Cord Meyer Papers, box 1, folder 8, Manuscript Division, Library of Congress.

416

Saunders, The Cultural Cold War, 246.

417

Meyer, Facing Reality, 63–64.

418

Saunders, The Cultural Cold War, 131; см. также: Wilford, The Mighty Wurlitzer, 31.

419

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 15.

420

Wilford, The Mighty Wurlitzer, 31.

421

См.: Meyer, Facing Reality, 115. Так же считал и А. Росс-Джонсон.

422

Critchlow, Radio Hole-in the Head, 15.

423

Там же, 87.

424

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 184.

425

Solzhenitsyn, The Mortal Danger, 129.

426

Simo Mikkonen, Stealing the Monopoly of Knowledge? Soviet Reactions to U.S. Cold War Broadcasting // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 11, № 4 (2010): 771–805.

427

«Propaganda: Winds of Freedom», Time, August 27, 1951.

428

Hixon, Parting the Curtain, 65–66.

429

Reisch, Hot Books in the Cold War, 10.

430

Johnson, Radio Free Europe and Radio Liberty, 72.

431

John P. Matthews, «The West's Secret Marshall Plan for the Mind», Journal of Intelligence and Counterintelligence 16, № 3 (2003): 409–427.

432

Reisch, Hot Boots in the Cold War, 15.

433

Alfred A. Reisch, «The Reception and Impact of Western and Polish Emigre Books and Periodicals in Communist-Ruled Poland 1 июля 1956 — 30 июня 1973», American Diplomacy, November 2012, http://www.unc.edu/depts/diplomat/item/2012/0712/comm/reisch_reception.html.

434

Reisch, Hot Books in the Cold War, 251.

435

Patch, Closing the Circle, 255–262.

436

Интервью авторов с Бертоном Гербером, бывшим главой московской резидентуры ЦРУ в Москве. Вашингтон, 20 ноября 2012.

437

Ludmilla Thorne, letter, The New Yorker, 21 ноября 2005, 10.

438

Reisch, Hot Books in the Cold War, 515.

439

Mark Kramer, Введение к пред. примеч., xxiii.

440

Richard Elman, «The Aesthetics of the CIA», Richard Elman Papers, box 1 (1992 accession), «Writings-Essays», Special Collections Research Center, Syracuse University Library.

441

Chief of Covert Action, CIA// U.S. Senate, Final Report of the Select Committee to Study Governmental Operations with Respect to Intelligence Activities, book 1, 192–195.

442

John M. Crewdson and Joseph B. Treaster, «The CIA's 3-Decade Effort to Mold the World's Views», The New York Times, 25 декабря 1977.

443

Цит. по: Garrand and Garrand, Inside the Soviet Writers' Union, 42.

444

Депеша генерального консула США в Мюнхене в Госдепартамент, 7 марта 1958, Department of State Central File, 1955–59, 961.63. См.: «Censorship in the USSR», The National Archives, College Park, Maryland.

445

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 7 января 1958 // Boris Pasternak, Lettres а mes amies franchises (1956–1960), 81.

446

Евгений Пастернак. Переписка Бориса Пастернака с Элен Пелтье-Замойской // Знамя. 1997. № 1, 118.

447

CIA, Memorandum, 29 октября 1957.

448

Бывший сотрудник ЦРУ дал интервью П. Финну и рассказал о методах работы Управления на условиях полной анонимности.

449

CIA, «Notes on PASTERNAK'S novel, Dr. Zhivago», 13 января 1958.

450

Pluvinge, Expo 58: Between Utopia and Reality, 11.

451

Travel by Soviet Officials to Belgium, RG 59, 1955-59, 033.6155, National Archives, College Park, MD.

452

CIA, Memorandum for SR Division Branch Chiefs, «Availability of Dr. Zhivago in English», 24 апреля 1958.

453

Les Evans, introduction to Cannon, The Struggle for Socialism, 14.

454

Jason Epstein, «The CIA and the Intellectuals» // The New York Review of Books, 20 апреля 1967.

455

Saunders, The Cultural Cold War, 157.

456

Там же, 443, примеч. 4.

457

Wald, The New York Intellectuals, 287.

458

Алан М. Уолд, который несколько раз брал интервью у Морроу — в телефонном разговоре с П. Финном 12 ноября 2012.

459

отрывки из устной истории Феликса Морроу — см.: Oral History Project, Columbia University. (Хотя полная версия не опубликована, дочь Морроу позволила нам прочесть и цитировать раздел, посвященный работе ее отца на ЦРУ.)

460

Феликс Морроу. Письмо Карлу Профферу 6 октября 1980 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix. Хотя фамилия Moppoy в документах вырезана, он писал о своей роли в ряде писем Карлу Профферу в 1980 и 1986 годах. Кроме того, Морроу рассказывает о своем участии устно (см. выше).

461

Там же.

462

CIA, Contact Report, 20 июня 1958.

463

CIA, Официальный меморандум, 20 июня 1958.

464

CIA, copy of contract, 19 июня 1958.

465

CIA, Soviet Russia Division Memorandum, «Background Information and Outstanding Problems on the Publication of Doctor Zhivago», 26 июня 1958.

466

Феликс Морроу. Письмо Карлу Профферу 6 октября 1980 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 7 of the Ardis Collection Records, Folder heading Ardis Author/Name Files — Morrow, Felix.

467

Феликс Морроу. Письмо Элендее Проффер 4 ноября 1986 // Correspondence of Felix Morrow and Carl and Ellendea Proffer, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

468

CIA, Memorandum, 7 июля 1958. Мичиганский университет также не упоминается, но всплывает в признании Морроу, других документах ЦРУ и из последующих событий.

469

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR Meeting of July 17, 1958», 17 июля 1958.

470

Отрывок из устного рассказа Феликса Морроу (см. примеч. выше).

471

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR-Recent Developments», 28 июля 1958.

472

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR-Events of 15–20 August.»

473

CIA, «Report of Lrip to [the University of Michigan] Regarding Publication of Doctor Zhivago», 2 сентября 1958. Имена президента университета и директора издательства вырезаны, однако Морроу писал Профферу, что «ЦРУ посылало к Уику и Хэтчеру одного эмиссара за другим».

474

Бертон Гербер, бывший резидент ЦРУ в Москве, интервью П. Финну (Вашингтон, 20 ноября 2012).

475

CIA, Memorandum for Chief, Soviet Russia Division from Commercial Staff, «Chronology of AEDINOSAUR», October 14, 1958.

476

CIA, Memorandum for the Record, 10 сентября 1958.

477

CIA, Telex, 24 февраля 1958; CIA, Memorandum, 28 февраля 1958; CIA, Официальный меморандум, 3 марта 1958.

478

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 112–113.

479

Bob de Graaff and Cees Wiebes, «Intelligence and the Cold War Behind the Dikes: The Relationship between the American and Dutch Intelligence Communities, 1946–1994 // Jeffreys-Jones and Andrew, Eternal Vigilance? 50 years of the CIA, 46.

480

CIA, Memorandum for the Record, «AEDINOSAUR — Recent Developments», 28 июля 1958. Любые ссылки на «Мутон» и BVD в записке от 28 июля, как и в большинстве других служебных записок, вырезаны, однако порядок действий можно восстановить из последующих событий и других документов ЦРУ. Так, в записке от 28 ноября 1958, адресованной исполняющему обязанности заместителя директора по планированию, говорится, что издательство «Мутон» согласилось на условия, предложенные ЦРУ; среди прочего, ЦРУ приобретало первую тысячу экземпляров тиража.

481

CIA, Memorandum for Acting Deputy Director (Plans) from the Acting Chief, Soviet Russia Division, «Publication of the Russian edition of Dr. Zhivago», November 25, 1958.

482

Подробности участия BVD выяснились из ряда интервью с Кесом ван ден Хёвелом (1999–2000, Лейдсендам, Нидерланды), Рейчел ван дер Вилден, вдовой сотрудника БВД Йопа ван дер Вилдена (Гаага, 16 августа 2012), Барбарой и Эдвардом ван дер Бек, детьми Руди ван дер Бека (14 января 2012, Ворбург, Нидерланды); на переписке с историком BVD Дирком Энгеленом (электронная почти — 9 января 2010); а также на беседах с историком холодной войны Паулем Кудийком. См. также: Petra Couvee, «Peemten in het lot. Hoe Dokter Zjivago gedrukt werd in Nederland» (Fateful Gaps. How Doctor Zhivago Was Printed in the Netherlands), De Parelduiker 2 (1998), 28–37; Petra Couvee, «Een geslaagde stunt, Operatie Zjivago, de ontknoping» (A Successful Stunt. Operation Zhivago, Denouement) in De Parelduiker 1 (1999), 63–70; Vos, De Geheime Dienst.

483

Петер де Риддер, интервью, данное П. Куве в Лиссе (Нидерланды, октябрь 2008).

484

Peter de Ridder, «Geheimzinnige uitgave van Pasternak. Door Russen verbannen roman in Nederland — clandestien? — gedrukt?» (Mysterious Edition of Pasternak. Novel Banned by Russians in the Netherlands — Secretly? — Printed?), Haagsche Post, October 4, 1958, 5–6.

485

Петер де Риддер, в интервью, данных П. Куве в Лиссе (Нидерланды, 13 августа 1997), а также П. Финну и П. Куве (29 июля 2008).

486

CIA, Memorandum for РР Notes, «Publication of Pasternak's Dr. Zhivago», 8 сентября 1958.

487

Рейчел ван дер Вилден, вдова Попа ван дер Вилдена и бывшая сотрудница MI6, интервью, данное П. Куве (Гаага, 16 августа 2012). Поп ван дер Вилден оставил себе одну книгу, датированную 6 сентября. Рейчел ван дер Вилден сохранила ее. В служебной записке ЦРУ от 25 ноября 1958 также утверждается, что роман вышел «в начале сентября».

488

CIA, Memorandum for Chief, PRD, «Distribution of Russian Copies of Dr. Zhivago», 31 октября 1958.

489

Описание ЭКСПО см.: The New York Times, 27 апреля и 11 мая 1958; The Washington Post, 25, 26, 27 мая 1958.

490

Pluvinge, Expo 58: Between Utopia and Reality, 93.

491

Rydell, World of Fairs, 200.

492

Там же, 197.

493

Tour guide Betty Rose to William Buell, office memorandum, Travel by Soviet Officials to Belgium, RG 59, 1955-59, 033.6155, National Archives, College Park, MD.; «2 Red Leaders Visit U.S. Pavilion at Fair», The Washington Post, 5 июля 1958.

494

Агапов Б. Поездка в Брюссель // Новый мир. 1959. Январь. 162.

495

Joos, Deelneming van de H. Stoel aan de algemene Wereldtentoonstelling van Brussel 1958, 627.

496

Агапов Б. Поездка в Брюссель // Новый мир. 1959. Январь. 155–159.

497

Козовой В. Поэт в катастрофе, 250.

498

CIA, Memorandum for the Record, «Status of AEDINOSAUR as of 9 September 1958», 9 сентября 1958.

499

Рейчел ван дер Вилден, владелица подписанного экземпляра, — в интервью П. Куве (Гаага, 16 августа 2012).

500

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 131–136.

501

Der Spiegel, October 29, 1958, 63–64.

502

Борис Пастернак. Письмо Валерии Пришвиной 12 декабря 1958 // Пастернак Б. ППС. Т. 10, 408.

503

Lewis Nichols, «In and Out of Books», The New York Times, 2 ноября 1958.

504

См. The New York Times Book Review, 22 января 1959, 22.

505

Черновик заявления Антуана Илка из организации Pro Russia Cristiana, на пресс-конференции в отеле «Ориенталь» (Брюссель, 10 ноября 1958) // Life with God Papers, folder I. 6. 3, Fondazione Russia Cristiana, Seriate, Italy.

506

Quincy (псевдоним), National Review Bulletin, 15 ноября 1958.

507

Корнелиус ван Схоневелд. Письмо Роману Якобсону 11 ноября1958 // С. Н. van Schooneveld Collection, University of Leiden, the Netherlands.

508

CIA, Memorandum, 21 ноября 1958.

509

The New York Limes, 2 ноября 1958.

510

Mancosu, Inside the Zhivago Story, 165–166; Couvee, De Parelduiker 2 [1998], 28–37.

511

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 155.

512

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 30 марта 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 152. (Пруайяр впоследствии осуществила издание исправленной версии в Издательстве Мичиганского университета).

513

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо в Издательство Мичиганского университета 8 октября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor, Box 1, папка «University of Michigan Press Pasternak Records — Dr. Zhivago — Pre-Publication Records — Copyright Negotiations».

514

Фред Уик. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 20 октября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Papers, Ann Arbor.

515

Курт Вольф. Письмо Харлану Хэтчеру 13 ноября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

516

Харлан Хэтчер. Письмо Курту Вольфу 21 ноября 1958 // University of Michigan Press Papers, University of Michigan Special Collections Library, Ann Arbor.

517

CIA, телеграмма директора от 5 ноября 1958.

518

«From the Other Shore», Encounter 11, № 6 (декабрь 1958), 94.

519

Макс Френкел в интервью П. Финну (Нью-Йорк, 5 марта 2013).

520

Frankel, The Times of My Life, 169.

521

Блох. Советский Союз в интерьере Нобелевской премии, 407, примеч. 11. Замечание было высказано Ахматовой в 1962 г. в беседе с одним шведским ученым.

522

Max Frankel, «Author Hoped for Prize», The New York Times, 25 октября 1958.

523

Espmark, The Nobel Prize in Literature, 1.

524

Svensen, The Swedish Academy and the Nobel Prize in Literature, 44.

525

Haagsche Courant, 11 октября 1958.

526

Kjell Stromberg, The 1958 Prize in the Nobel Prize Library: Pasternak, 375.

527

Борис Пастернак. Письмо Ольге Фрейденберг 12 ноября 1954 // Boris Pasternak and Olga Freidenberg, Correspondence, 336.

528

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 18 декабря 1957 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 391.

529

Ренато Поджоли. Письмо в Шведскую академию 20 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

530

Эрнест Симмонс. Письмо в Шведскую академию 14 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

531

Гарри Левин. Письмо в Шведскую академию 15 января 1958 // Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

532

См. Kjell Stromberg, The 1958 Prize in the Nobel Prize Library: Pasternak, 375.

533

Переводы 1957 г. см.: Афиани, Томилина. Пастернаки власть, 101–104.

534

Записка отдела культуры ЦК КПСС о противодействии выдвижению кандидатуры Б. Л. Пастернака на Нобелевскую премию и поддержке кандидатуры М. А. Шолохова 5 апреля 1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 101–105.

535

Calvino, Why Read the Classics? 185.

536

Victor Frank, «A Russian Hamlet», The Dublin Review (осень 1958), 212.

537

Борис Пастернак. Письмо Елене Благининой 16 декабря 1957 // Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 230–231.

538

Литературная газета. 1957. 28 ноября.

539

Петр Савчинский. Письмо Борису Пастернаку 28 января 1958 // Козовой. Поэт в катастрофе, 219–220.

540

Gerd Ruge, «A Visit to Pasternak», Encounter 10, № 3 (March 1958): 22–25. Руге впервые побывал у Пастернака в конце 1957 года. См. также: Ruge, Pasternak: А Pictorial Biography, 96–101.

541

Чуковский. Дневник. Запись от 1 февраля 1958.

542

Там же, 3 февраля 1958.

543

Там же, 3 февраля 1958.

544

Борис Пастернак. Письмо Г. В. Бебутову 24 мая 1958 // Boris Pasternak, Letters to Georgian Friends, 170.

545

Чуковская Л. Отрывки из дневника, 22 апреля 1958 // Пастернак Б. ППС. Т.11, 433.

546

Чуковский. Дневник, 22 апреля 1958, 431.

547

Курт Вольф. Письмо Борису Пастернаку 12 февраля 1958 // Wolff, A Portrait in Essays and Letters, 176–77.

548

Борис Пастернак. Письмо к Жаклин де Пруайяр 9 июля 1958 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 102.

549

Альбер Камю. Письмо Борису Пастернаку 9 июня 1958 // Canadian Slavonic Papers/ Revue Canadienne Des Slavistes 22, № 2 (июнь 1980): 276–278.

550

The New York Times, 7 сентября 1958.

551

Frankfurter Allgemeine Zeitung, 4 октября 1958 — см.: Sieburg, Zur Literatur 1957–1963, 92.

552

Orville Prescott, «Books of the Times», The New York Times, 5 сентября 1958.

553

R.H.S. Crossman, «London Diary», New Statesman, 29 ноября 1958.

554

Чуковский. Дневник, 22 апреля 1958, 431.

555

Ивинская. В плену времени, 254.

556

Записка отдела культуры ЦК КПСС о противодействии выдвижению кандидатуры Б. Л. Пастернака на Нобелевскую премию и поддержке кандидатуры М. А. Шолохова 05.04.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернаки власть, 136.

557

Werth, Russia under Khrushchev, 237.

558

Espmark, The Nobel Prize in Literature, 106–107.

559

Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

560

Записка отдела культуры ЦК КПСС от 10 октября 1958, см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 139.

561

Блох. Советский Союз в интерьере Нобелевских премий, 406–407.

562

Борис Пастернак. Письмо Элен Пелтье 30 июля 1958 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies francaises (1956–1960), 111.

563

De Mallac, Boris Pasternak, 225.

564

Nils Ake Nilsson, «Pasternak: We Are the Guests of Existence», The Reporter, 27 ноября 1958.

565

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 14 августа 1958 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 402.

566

Hingley, Pasternak, 235.

567

Чуковский. Дневник, 14 июня 1958, 433.

568

Ивинская. В плену времени, 260.

569

Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

570

Там же.

571

Max Frankel, «Soviet's Writers Assail Pasternak», The New York Times, 26 октября 1958.

572

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 368.

573

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 289.

574

UPI, October 23, 1958.

575

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 369.

576

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

577

Записка заведующего отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова секретарю ЦК КПСС М. А. Суслову о попытках писателя К. А. Федина убедить Б. Л. Пастернака отказаться от Нобелевской премии. Не позднее 25 октября 1958. См.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 146–147.

578

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 290.

579

Чуковская Е. Нобелевская премия // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 738–739.

580

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 290–291.

581

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

582

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 291–292.

583

Чуковский. Дневник, 27 октября 1958, 435.

584

Иванова Т. Борис Леонидович Пастернак // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 291–292.

585

Борис Пастернак. Письмо Екатерине Фурцевой 24 октября 1958 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 398.

586

UPI, 23 октября 1958.

587

Постановление Президиума ЦК КПСС «Об ответе совпосольства в Швеции на телеграмму по поводу присуждения Нобелевской премии Борису Пастернаку» 26.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 147–149; Pasternak file, Archive of the Swedish Academy.

588

Michel Tatu, «En depit des attaques du congres des ecrivains Russes, L'Affaire Pasternak semble terminee» («Несмотря на нападки на съезде советских писателей, похоже, что «дело Пастернака» окончено») // Le Monde, 11 декабря 1958.

589

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 112.

590

Редакционная статья. Литературная газета. 1958. 25 октября. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix II, 136–63 (на английском языке).

591

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 128.

592

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 106–107.

593

Ивинская. В плену времени, 265.

594

Записка отдела культуры ЦК КПСС об итогах обсуждения на собраниях писателей вопроса «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием советского писателя». 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 155.

595

Там же, 157.

596

Le Monde, 26 и 27 октября, 1958.

597

Цит. по: Kozlov, The Readers of the Novyi Mir, 128.

598

Kemp-Welsh, Stalin and the Literary Intelligentsia, 63.

599

Fleishman, Boris Pasternak: The Poet and his Politics, 289.

600

Правда. 1958. 26 октября. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix III, 164–72.

601

Kadare, Le Crepuscule des dieux de la steppe, 138.

602

Gladkov, Meetings with Pasternak, 166.

603

Ивинская. В плену времени, 267.

604

Там же, 268.

605

Gladkov, Meetings with Pasternak, 167.

606

Ивинская. В плену времени, 272.

607

Vitale, Shklovsky: Witness to an Era, 29–30.

608

Gladkov, Meetings with Pasternak, 167.

609

Письмо Б. Л. Пастернака в Президиум Правления Союза писателей СССР в связи с общемосковским собранием писателей 27.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 153.

610

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 113.

611

Записка отдела культуры ЦК КПСС об итогах обсуждения на собраниях писателей вопроса «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием советского писателя». 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 157.

612

Ивинская. В плену времени, 320.

613

Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 740–747.

614

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 311.

615

Дмитрий Чуковский, интервью, данное П. Финну и П. Куве (Москва, май 2012).

616

ТАСС, 28 октября 1958. Цит. по: Conquest, Courage of Genius, Appendix IV, 173–175.

617

Ивинская. В плену времени, 282.

618

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 316–319.

619

Ивинская. В плену времени, 276–279.

620

Письмо К. А. Федина Д. А. Поликарпову о возможности самоубийства Б. Л. Пастернака 28.10.1958 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 160.

621

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 684.

622

«Three Rejections of Nobel Prizes Preceded Pasternak's», The New York Times, 31 октября 1958.

623

Conquest, Courage of Genius, 93.

624

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 237.

625

Ивинская. В плену времени, 280.

626

Заседание Московского отделения Союза писателей РСФСР 31 октября 1958 г. Стенографический отчет // Survey (июль 1966): 134–163.

627

Семичастный. Беспокойное сердце, 72–74.

628

Max Frankel, «Young Communist Head Insists Writer Go to 'Capitalist Paradise». The New York Times, 30 октября 1958.

629

Комсомольская правда. 1958. 30 октября. См. также: Conquest, Courage of Genius, Appendix V, 176–77 (на английском языке).

630

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 372–373.

631

Ивинская. В плену времени, 281.

632

Там же, 282.

633

Там же, 265.

634

Gladkov, Meetings with Pasternak, 168.

635

Служебная записка посольства Великобритании в Москве 8 декабря 1958 — см.: Nobel Prize for Boris Pasternak Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

636

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 212.

637

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 120.

638

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 136–137.

639

«Judgment on Pasternak: The All-Moscow Meeting of Writers, 31 октября 1958, Stenographic Report», Survey (июль 1966), 134–63.

640

Ивинская. В плену времени, 306.

641

Там же, 306.

642

Иванов В. Звезда. 2010. № 2, 119.

643

Липкин. Квадрига, 510–511.

644

Солоухин В. Время подводить итоги // Советская культура. 1988. 6 октября.

645

Евтушенко Е. Мученик собственной совести // Советская культура. 1988. 13 октября.

646

Чуковский. Дневник, 14 января 1967, 518.

647

De Mallac, Boris Pasternak, 161.

648

Там же, 130.

649

Чуковский. Дневник, 6 декабря 1965.

650

Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Пастернак Б. ППС. Т. 11, 747.

651

«Pasternak and the Pygmies», The New York Times, 27 октября 1958.

652

«Pasternak Fate Studied», The Washington Post, 3 ноября 1958.

653

Служебная записка посольства Великобритании в Стокгольме, Nobel Prize for Boris Pasternak Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

654

Max Frankel, «Young Communist Head Insists Writer Go to 'Capitalist Paradise». The New York Times, 30 октября 1958.

655

Правда. 1958. 29 октября. См. также: Conquest, Courage of Genius, 81.

656

Carlo Feltrinelli and Inge Schonthal-Feltrinelli, иньервью П. Финну и П. Куве (Милан, 2 июня 2012).

657

Conquest, Courage of Genius, 97.

658

Ивинская. В плену времени, 325.

659

Kurt Wolff, letter to Boris Pasternak, 25 октября, 1958 — см.: Wolff, A Portrait in Essays and Letters, 180.

660

Курт Вольф. Письмо Борису Пастернаку 14 декабря 1958 // Там же, 181.

661

Associated Press, 29 октября 1958.

662

Заметки со встречи, 4 ноября 1958 // Albert Washburn Papers, box 16. Eisenhower Presidential Library.

663

CIA, Classified Message from the Director, 24 октября 1958.

664

CIA, Memorandum for Director of Central Intelligence, 30 октября 1958.

665

CIA, Официальный меморандум, 5 ноября 1958.

666

CIA, Classified Message to the Director, 28 октября 1958.

667

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

668

Conquest, Courage of Genius, 99.

669

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

670

Шон О'Кейси. Письмо О. Прудкову 7 ноября 1958 // O'Casey, The Letters of Sean O'Casey. T. 3, 645.

671

Посольство Великобритании в Рейкьявике — служебная записка, 31 октября 1958 // Nobel Prize for Boris Pasternak. Classmark FO 371/135422, National Archives, London.

672

Associated Press, 31 мая 1959.

673

«Nehru Regrets Soviet Stand», The New York Times, 8 ноября 1958.

674

Conquest, Courage of Genius, 100.

675

CIA, Current Intelligence Weekly Review, 6 ноября 1958.

676

Sergei Khrushchev, Khrushchev on Khrushchev, 209.

677

Ивинская. В плену времени, 308. Если не указан другой источник, беседы с Поликарповым и рассказ о его встрече с Пастернаком 31 октября приводятся по этому изданию (308–314).

678

Масленникова. Портрет Бориса Пастернака, 118.

679

Литературная газета. 1958. 1 ноября.

680

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2, 331.

681

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 116.

682

Там же, 125.

683

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 156.

684

Kozlov, The Readers of Novyi Mir, 126.

685

См.: Борис Пастернак. Письмо О. Гончареву 18 февраля 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 430.

686

Ивинская. В плену времени, 324.

687

Борис Пастернак. Письмо Н. Б. Сологуб 29 июля 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 509.

688

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 375.

689

«Boris Pasternak, The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

690

Gladkov, Meetings with Pasternak, 171.

691

Борис Пастернак. Письмо Джорджу Риви 10 декабря 1959 — см. «Nine Letters of Boris Pasternak», Harvard Library Bulletin 15, № 4 (октябрь 1967), 327.

692

Борис Пастернак. Письмо Курту Вольфу 12 мая 1959 // Lang, Boris Pasternak — Kurt Wolff, 105.

693

Reuters, 1 ноября 1958.

694

UPI, 2 ноября 1958.

695

Пастернак Б. Доктор Живаго, ч. 2, гл. 11.

696

Ивинская. В плену времени, 327.

697

Правда. 1958. 6 ноября. См. также: Conquest, Courage of Genius, Appendix VII, 180–181.

698

Цит. по: Solzhenitsyn, The Oak and the Calf («Бодался теленок с дубом»), 292.

699

Цит. по: Reeder, Anna Akhmatova, 365.

700

Там же, 366.

701

Ивинская. В плену времени, 327.

702

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 151.

703

CIA, Memorandum for the Record, 2 апреля 1959; Записка отдела культуры ЦК КПСС о предложении посольства СССР в Швеции повлиять на Б. Л. Пастернака с целью передачи его зарубежных гонораров Всемирному совету мира, 20.01.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 179–180.

704

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 146.

705

Д'Анджело. Дело Пастернака, 143.

706

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 228.

707

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 240.

708

Борис Пастернак. Письмо Валерии Пришвиной 27 декабря 1958 — в примеч. 1 к письму от 12 декабря 1958 // Пастернак Б. ППС. Т. 10, 409.

709

Чуковский. Дневник, 7 января 1959, 437.

710

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 24 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 429.

711

Герд Руге, интервью П. Финну и П. Куве (Мюнхен, 29 мая 2012). Руге не помнил точно, когда добывал деньги, но скорее всего, сбор и передача происходили в марте 1959 года. В письме к Фельтринелли от 2 февраля Пастернак просил издателя перевести часть денег в виде подарков друзьям, переводчикам и его родственникам на Западе. Список получателей не сразу дошел до Фельтринелли, и Пастернак пересмотрел его в апреле, добавив еще 5 тысяч долларов к тем 10, которые должны были быть выплачены Руге. Это добавление для расплаты с долгами также упоминалось в его письме Жаклин де Пруайяр от 30 марта.

712

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 3 февраля 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies franchises (1956–1960), 141.

713

Записка отдела культуры ЦК КПСС с предложением рекомендовать Б. Л. Пастернаку отказаться от получения гонорара за норвежское издание романа «Доктор Живаго» 16.04.1959, с приложениями — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 251.

714

Ивинская. В плену времени, 387.

715

Джанджакомо Фельтринелли, письмо Гейнцу Шеве 13 ноября 1959 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

716

Barnes, Boris Pasternak. T. 2, 364.

717

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 149.

718

Edmund Wilson, «Doctor Life and His Guardian Angel», The New Yorker, 15 ноября 1958, 213–237.

719

Подпись к ней гласила «Осмотр достопримечательностей в Вашингтоне» // The New York Times, 5 января 1959.

720

Barbara Thompson, «Locked-in Guests Dine on Steak with Mikoyan» // The Washington Post, 6 января 1959.

721

ЦРУ, Memo, 2 апреля 1959.

722

Служебная записка МИД СССР 12 февраля 1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 242.

723

The New York Times, 8 марта 1959.

724

Haagsche Courant, 7 февраля 1959.

725

«Pasternak Cited at Nobel Session», The New York Times, 11 декабря 1958.

726

Борис Пастернак. Телеграмма сестрам 10 ноября 1958 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 407.

727

Цит. по: Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 352.

728

Conquest, Courage of Genius, 95.

729

ЦРУ, Chief of SR Memo 9 апреля 1959.

730

служебная записка КГБ о Пастернаке 18 февраля 1958.

731

Conquest, Courage of Genius, 96.

732

«Pasternak Stands on «Zhivago Views» // The New York Times, 19 февраля 1959.

733

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 144 (Фельтринелли этого письма не получил; оно было послано Жаклин де Пруайяр, которая не переправила его адресату).

734

Ивинская. В плену времени, 345.

735

В переводе на английский язык было опубликовано в «Дейли мейл» 12 февраля 1959.

736

Anthony Brown, «Pasternak on My Life Now» // Daily Mail, 12 февраля 1959.

737

Записка Комитета госбезопасности при СМ СССР о выявлении связей Б. Л. Пастернака с советскими и зарубежными гражданами 16.02.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 243.

738

Ивинская. В плену времени, 348.

739

Yevgeni Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years, 240.

740

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 22 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 428.

741

Борис Пастернак. Письмо Ольге Ивинской 28 февраля 1959 // Ивинская. В плену времени, 431.

742

Быков. Борис Пастернак, 834.

743

Борис Пастернак. Письмо Чухуртме Гудиашвили 8 марта 1959 // Пастернак Б. ПСС. Т. 10, 439.

744

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 356.

745

Записка Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко о допросе Б. Л. Пастернака 14.03.1959 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 192.

746

Исайя Берлин. Письмо Эдмунду Уилсону 23 декабря 1958 // Berlin, Enlightening, 688.

747

Ивинская. В плену времени, 341.

748

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 378.

749

Conquest, Courage of Genius,

750

CIA, Memo to Acting Chief, Soviet Russia Division, 18 ноября 1958; Memo to the Chief, Psychological and Paramilitary Staff, 21 ноября 1958; Memo to CIA Director, 21 ноября 1958; Dispatch from SR Chief, 17 декабря 1958.

751

CIA, Memorandum for the Record, 27 марта 1959.

752

CIA, Memo from the Chief, Soviet Russia Division, 8 апреля 1958.

753

CIA, Memo from the Chief, Soviet Russia Division, 9 апреля 1959.

754

CIA, Memo for the Record, 27 марта 1959.

755

CIA, Memo for the Office of General Counsel, 5 февраля 1959.

756

CIA, Memo from the Chief of the Soviet Russia Division, 9 августа 1958.

757

CIA, Memo for Acting Deputy Director (Plans) from the Acting Chief, SR Division, 19 ноября 1958.

758

CIA, Classified Message to the Director, 5 ноября 1958.

759

CIA, Memo from the Chief of the Soviet Russia Division, 17 декабря 1959.

760

Barghoorn, The Soviet Cultural Offensive, 119.

761

Елена Макареки, бывшая сотрудница спецхрана Библиотеки имени В. И. Ленина, — интервью П. Куве (Москва, 8 мая 2011).

762

Бывший глава московского отделения ЦРУ Бертон Гербер, интервью, данное П. Финну (Вашингтон, 20 ноября 2012).

763

CIA, Memorandum, 16 июля 1959.

764

Memorandum for the Acting Deputy Director (Plans), 19 ноября 1958.

765

CIA, Memorandum, «Publication of the Miniature Edition of Dr. Zhivago», 16 июля 1959.

766

Экземпляры книги хранятся в музее ЦРУ в Лэнгли (Виргиния)

767

4 ноября 1958, выпуски газет Haagsche Courant и Vaderland.

768

Борис Филиппов. Письмо Глебу Струве 24 ноября 1977. Цит. по: Иван Толстой. Отмытый роман Пастернака, 331.

769

Kotek, Students and the Cold War, 213.

770

Independent Service for Information, Report on the Vienna Youth Festival, 19.

771

Robert G. Kaiser, «Work of CIA with Youths at Festivals Is Defended» // The Washington Post, 18 февраля 1967.

772

Уолтер Пинкес, интервью, данное П. Финну 24 апреля 2013 (Вашингтон).

773

Stern, Gloria Steinem, 119–120.

774

Уолтер Пинкес, интервью, данное П. Финну (Вашингтон, 24 апреля 2013). То же выражение Пинкес употребил в нескольких интервью, данных разным лицам.

775

Heilbrun, The Education of a Woman, 89.

776

Independent Service for Information, Report on the Vienna Youth Festival, 93.

777

Youth Festival, Vienna, General Correspondence 1959, CD. Jackson Papers, Box 115, Folder 4, Eisenhower Presidential Library.

778

Reisch, Hot Books in the Cold War, 297.

779

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival», Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

780

Сэмюел С. Уокер. Письмо С.Д. Джексону 31 июля 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

781

Сэмюел С. Уокер — С.Д. Джексону, доклад о Венском фестивале молодежи и студентов 25 июня 1959 // CD. Jackson Papers, Box 110, Eisenhower Presidential Library.

782

Сэмюел С. Уокер. Письмо С. Д. Джексону 2 февраля 1959 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Archives.

783

Клаус Дорн. Письмо. С.Д. Джексону 8 декабря 1958 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Library.

784

С. Д. Джексон. Письмо Клаусу Дорну 5 января 1959 // С. D. Jackson Papers, Box 115, Folder 5, Eisenhower Presidential Library.

785

«Vienna Youth Festival: Book Program», 20 февраля 1959. См. также: С. Д. Джексон. Письмо Фрицу Молдену 5 января 1958 // С. D. Jackson Papers, Eisenhower Presidential Library; Джордж Трутновски. Письмо Сэмюелу С. Уокеру с приложением 4 мая 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

786

Huang Wei, «Doctor Zhivago in China», Ph.D. diss., Jinan University, 2006.

787

CIA, Memo for the Record, «Editions for Dr. Zhivago», 23 марта 1959.

788

Zang Kejia, «Ulcer or Treasure: Why the Nobel Prize Was Awarded to Pasternak», World Literature 1 (1959). Цит. по: «Doctor Zhivago in China», Ph.D. diss., Huang Wei.

789

Обзор 23 апреля 1959, статья в Volkstimme // Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

790

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival» // Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

791

Джордж Трутновски — Сэмюелу Уокеру «Progress Report on Preparations for the World Youth Festival», приложение к письму от 4 мая 1959 // Samuel S. Walker Papers, Box 1, Hoover Institution Archives.

792

Kavanagh, Nureyev, 74.

793

«Final Report of the Activities of the Person-to-Person (Polish) Program at the 7th World Youth Festival», Samuel S. Walker Papers, Box 8, Hoover Institution Archives.

794

Армен Медведев. Только о кино, гл. 4 // Искусство кино. 1999. № 4: http://kinoart.ru/archive/1999/04/n4-article22.

795

«Boris Pasternak: The Art of Fiction № 25», интервью Ольге Карлайл // The Paris Review 24 (1960), 61–66.

796

Jhan Robbins, «Boris Pasternak's Last Message to the World», This Week magazine, 7 августа 1960.

797

Борис Пастернак. Письмо Лидии Пастернак-Слейтер 31 июля 1959 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 412.

798

Борис Пастернак. Письмо Б. Зайцеву. Цит. по: Ивинская. В плену времени, 359.

799

Harrison Е. Salisbury, «Khrushchev's Russia», The New York Times, 14 сентября 1959.

800

Dewhirst and Farrell, The Soviet Censorship, 13.

801

Цит. по: Max Hayward, «The Struggle Goes On» // Brumberg, Russia under Khrushchev, 385.

802

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 366.

803

Подробнее о гастролях и встрече с Пастернаком см.: Burton, Leonard Bernstein, 304–310.

804

Briggs, Leonard Bernstein: The Man, His Work and His World, 233–234.

805

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 366.

806

Hans N. Tuch, «A Nonperson Named Boris Pasternak» // The New York Times, 14 марта 1987.

807

Schewe, Pasternak privat, 17–18.

808

De Mallac, Boris Pasternak, 256.

809

Крашенинникова Е. Крупицы о Пастернаке // Новый мир. 1997. № 1, 210.

810

Barnes, Boris Pasternak. Т. 2, 368.

811

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 14 ноября 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 206.

812

Ивинская. В плену времени, 365.

813

Schweitzer, Freimdschaft mit Boris Pasternak, 6.

814

Масленикова. Портрет Бориса Пастернака, 247.

815

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 386.

816

Ивинская. В плену времени, 366.

817

Boris Pasternak, Pasternak privat, 43–46.

818

Борис Пастернак. Письмо Ивинской 25 апреля 1960. Цит. по: Ивинская. В плену времени, 436.

819

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 710.

820

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 747–762.

821

Ивинская. В плену времени, 370.

822

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's magazine (май 1961), 140–146.

823

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 388.

824

Там же, 362.

825

Борис Пастернак. Письмо Жаклин де Пруайяр 21 сентября 1959 // Boris Pasternak, Lettres a mes amies frangaises (1956–1960), 197.

826

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 388.

827

Александр Пастернак. Телеграмма Лидии Пастернак-Слейтер 27 мая 1960 // Boris Pasternak, Family Correspondence, 418.

828

Пастернак Е. Последние годы // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 712.

829

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 391.

830

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 761.

831

Ивинская. В плену времени, 373.

832

Голодец А. Последние дни // Пастернак Б. ПСС. Т. 11, 762.

833

Ивинская. В плену времени, 374.

834

Пастернак Б. Август. См.: «Доктор Живаго».

835

Reeder, Anna Akhmatova, 366.

836

Чуковский. Дневник, 31 мая 1960, 444.

837

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 177.

838

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289.

839

Dewhirst and Farrell, The Soviet Censorship, 61.

840

Priscilla Johnson, «Death of a Writer» // Harper's (май 1961), 140–146; Ивинская. В плену времени, 376.

841

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 285.

842

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 287.

843

Associated Press, «1,000 at Rites for Pasternak», 2 июня 1960.

844

Кротков. Пастернаки // Грани. 1967. № 63, 84–90.

845

Каверин. Эпилог, 390.

846

Чуковский. Дневник, 16 июня 1960, 446.

847

Ивинская. В плену времени, 375.

848

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's (май 1961), 140–146.

849

Ивинская. В плену времени, 378.

850

Gladkov, Meetings with Pasternak, 179.

851

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 287.

852

Gladkov, Meetings with Pasternak, 176.

853

Orlova, Memoirs, 147.

854

Kaminskaya, Final Judgment, 163.

855

Voznesensky, An Arrow in the Wall, 286.

856

Существует несколько различных вариантов речи Асмуса. Приводим тот, что записала Присцилла Джонсон. См.: «Death of a Writer», Harper's (май 1961): 140–146.

857

«О, знал бы я, что так бывает…» — см.: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. Переводы. М.: Правда, 1990, 319.

858

Priscilla Johnson, «Death of a Writer», Harper's (май 1961): 140–146.

859

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 396.

860

De Mallac, Boris Pasternak, 271.

861

Ивинская. В плену времени, 381.

862

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 401.

863

Priscilla Johnson, «Death of a Writer» // Harper's (май 1961), 140–146.

864

Информация отдела культуры ЦК КПСС о похоронах Б. Л. Пастернака 04.06.1960 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289.

865

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 397.

866

Ивинская. В плену времени, 390.

867

Там же, 390.

868

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 211.

869

Д'Анджело. Дело Пастернака, 154.

870

Там же, 162.

871

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 191.

872

Ивинская. В плену времени, 387.

873

Там же, 343.

874

Д'Анджело. Дело Пастернака, 201–202.

875

Mancosu, Inside the Zhivago Storm, 216.

876

Ольга Ивинская. Письмо Джанджакомо Фельтринелли — см. Schewe, Pasternak privat, 54–57.

877

Д'Анджело. Дело Пастернака, 183.

878

Ивинская. В плену времени, 401.

879

Ольга Ивинская. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 28 июля 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

880

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо Ольге Ивинской 24 июня 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

881

См. «Publisher Backs Pasternak Ally», The New York Times, 28 января 1961.

882

Ивинская. В плену времени, 388.

883

Schewe, Pasternak privat, 78.

884

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 384.

885

Ивинская. В плену времени, 383.

886

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 209.

887

Зинаида Пастернак. Воспоминания // Борис Пастернак. Второе рождение, 406–407.

888

Ивинская. В плену времени, 392.

889

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 232.

890

Джанджакомо Фельтринелли. Письмо Гейнцу Шеве 3 сентября 1960 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

891

Д'Анджело. Дело Пастернака, 165.

892

Ивинская. В плену времени, 393.

893

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 35.

894

Описание судебного процесса см.: Ивинская. В плену времени, 391–404.

895

Ивинская. В плену времени, 405.

896

Емельянова. Легенды Потаповского переулка, 276.

897

Емельянова. Пастернак и Ивинская: провода под током, 309.

898

Conquest, Courage of Genius, 108.

899

«Khrushchev Gets Inquiry in Jailing» // The New York Times, 20 января 1961.

900

Harry Schwartz, «Woman Friend of Pasternak Said to Be Imprisioned by Soviet» // The New York Times, 18 января 1961.

901

Полностью см.: Conquest, Courage of Genius, Appendix VIII. 182–186.

902

Полностью см.: там же, Appendix IX, 187–191.

903

«Pasternak's Collaborator's Arrest», Letters // The New York Times, 26 января 1961.

904

The Times, 23 января 1961.

905

Conquest, Courage of Genius, 111.

906

W. Granger Blair, «Frenchman, Who Studied in Moscow, Denies Mme. Ivinskaya Accepted Smuggled Foreign Royalties» // The New York Times, 25 января 1961.

907

Письмо Жоржа Нива Елизавете, королеве Бельгии, от 21 января 1960 // Archive of the Private Secretariat of Queen Elisabeth, Archive of the Royal Palace, Brussels.

908

Conquest, Courage of Genius, 116.

909

Stephen S. Rosenfeld, «Soviet see 'Honest' Pasternak Misled by 'Evil' Woman» // The Washington Post, 15 октября 1961.

910

«Russian Backs Jailing» // The New York Times, 21 февраля 1961.

911

Conquest, Courage of Genius, 120.

912

Чуковский. Дневник, 1 мая 1961.

913

Письмо А. Суркова М. Суслову 19.08.1961 — см.: Афиани, Томилина. Пастернак и власть, 289–290.

914

Записка о просьбе вдовы Б. Л. Пастернака 20.09. 1961 — см. там же, 291.

915

De Mallac, Boris Pasternak, 276.

916

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 196.

917

The New York Times, 16 апреля 1977.

918

Taubman, Khrushchev, 628.

919

Nikita Khrushchev, Khrushchev Remembers: The Last Testament, 77.

920

Peter Grose, «Sholokhov Proud of Role as 'Soviet' Nobel Winner» // The New York Times, 1 декабря 1965.

921

ТАСС, 16 октября 1965.

922

Associated Press, 15 октября 1965.

923

James F. Clarity, «Soviet Writers Union Criticizes Nobel Prize Given Solzhenitsyn» // The New York Times, 10 октября 1970.

924

Ольга Ивинская. Письмо Н. С. Хрущеву 10 марта 1961. Полностью текст письма доступен в Государственном архиве Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 51.

925

«Pasternak Friends Now Seriously 111» // The New York Times, 17 июня 1961.

926

Ольга Ивинская. Письмо Н. С. Хрущеву 10 марта 1961. Полностью текст письма доступен в Государственном архиве Российской Федерации. Ф. 8131. Оп. 31. Д. 89398. Л. 51.

927

Там же. Л. 50.

928

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 198.

929

Там же, 199.

930

Гейнц Шеве. Письмо Джанджакомо Фельтринелли 27 января 1965 // Heinz Schewe Papers, Nachlass Heinz Schewe, Unternehmensarchiv, Axel Springer AB, Berlin.

931

Feltrinelli press release // Corriere della Sera, 1 марта 1970. Цит. по: Д'Анджело. Дело Пастернака, 238.

932

Schewe, Pasternak privat, 94.

933

О последних годах жизни Фельтринелли, в том числе цитаты — см.: Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 235–334.

934

Carlo Feltrinelli, Feltrinelli, 200.

935

Интервью Глены Макареки, бывшей сотрудницы спецхрана ВГБИЛ, данное П. Куве (Москва, 8 мая 2011).

936

Zubok, Zhivago's Children, 343.

937

Olga Carlisle, Under a New Sky, 74.

938

Из электронного письма авторам Линды Ортенблад, архивиста Шведской академии — 1 марта 2013.

939

Кес ван ден Хёвел, интервью П. Куве (Лейдшендам, 22 февраля 1999).

940

Reisch, Hot Books in the Cold War, 515.

941

Рейчел ван дер Вилден. Интервью П. Куве (Гаага, 16 августа 2012).

942

«Foreign Relations of the United States, 1969–1976», Soviet Union 12 (январь 1969 — октябрь 1970), 463.

943

«ILC: A Short Description of Its Structure and Activities», George C. Minden Papers, box 3, Hoover Institution Archives.

944

«ILC: A Short Description of Its Structure and Activities», George C. Minden Papers, box 3, Hoover Institution Archives.

945

Reisch, Hot Books in the Cold War, 525.

946

Nikita Khrushchev, Khrushchev Remembers: The Glasnost Tapes, 196.

947

Zubok, Zhivago's Children, 20.

948

Адам Михник, интервью Иосифу Бродскому (1995) — см. «Книга интервью», 713.

949

Бахыт Кенжеев. Электронное письмо П. Куве (10 мая 2006).

950

См.: Пастернак Б. Стихотворения и поэмы, 361.

Content

Питер Финн, Петра Куве
Дело Живаго. Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу

Пролог. «Это «Доктор Живаго». Пусть он увидит мир»

Глава 1. «Со всей России сорвало крышу»

Глава 2. «Пастернак, сам того не понимая, вторгся в личную жизнь Сталина»

Глава 3. «Я назначил вам встречу со мною в романе»

Глава 4. «Вам известно антисоветское содержание романа?»

Глава 5. «До его окончания я — человек фантастически, маниакально несвободный»

Глава 6. «Не издавать такой роман — совершить преступление против культуры»

Глава 7. «Если это свобода, увиденная глазами Запада, что ж, должен сказать, у нас другая точка зрения на нее»

Глава 8. «Мы проделали большую дыру в железном занавесе»

Глава 9. «Сыграем втемную»

Глава 10. «Но сам он производит впечатление гения: обнаженные нервы, неблагополучный и гибельный»

Глава 11. «Мне стало ясно, что пощады ему не будет»

Глава 12. «Имя Пастернака означает войну»

Глава 13. «Я пропал, как зверь в загоне»

Глава 14. «Студенческие каникулы с русскими»

Глава 15. «Невыносимо синее небо»

Глава 16. «Мне уже поздно сожалеть о том, что книга не была опубликована»

Послесловие

Благодарность

Сведения об источниках

Архивы

Библиография

Примечания