Баржавель Рене

де Веер Оленка

Девушки и единорог

Рене Баржавель, Оленка де Веер

Девушки и единорог

Les Dames à la licorne de René Barjavel, Olenka de Veer (1974)

РОМАН

От переводчика

Рене Баржавель (1911–1985) — французский писатель, занимающий видное место не только во французской, но и в европейской литературе.

Родился Баржавель 24 января 1911 года в г. Ньон на юге Франции, в нескольких десятках километров к северу от Авиньона, города, прославившегося своими культурными традициями и известного тем, что в ХIV веке здесь находилась папская резиденция. Отец Баржавеля был владельцем булочной, мать умерла, когда Рене исполнилось 11 лет. Учился Рене, надо сказать, без особых успехов, в двух колледжах, сначала в Ньоне, затем в Кюссе, городке возле Виши. Самые блестящие оценки он получал по французскому языку.

После окончания колледжа (на учебу в университете не было денег) он за несколько лет сменил разные профессии — от смотрителя в учебном заведении до коммивояжера и служащего банка. В 18 лет Рене начал работать журналистом в газете города Мулэна. Вскоре ему довелось познакомиться с владельцем издательства «Дэноэль», взявшего молодого человека на работу в свою типографию. Позже, когда Баржавель стал известным писателем, за издание книг которого соперничали между собой такие крупные издательства, как «Пресс де ля Сите», «Фламмарион», «Гарнье» и другие, большинство книг Баржавеля все же выходило именно в «Дэноэле». Его статьи, заметки и рассказы публикуются в разных газетах и журналах, хотя заметное предпочтение писатель отдает журналу «Белый дрозд».

В тридцатые годы Баржавель начинает работать над своей первой книгой. Была написана только первая часть, опубликованная отдельным изданием в 1934 году под названием «Колетт в поисках любви». С тех пор эта публикация больше никогда не переиздавалась. В этом тексте Баржавель, которому едва исполнилось 23 года, проявил себя как достаточно зрелый автор, способный на глубокий психологический анализ. Он так характеризует героиню, известную писательницу: «Ее сентиментальная жизнь, или, короче, ее жизнь — это именно то, о чем она говорит во всех своих произведениях, говорит удивительно просто, без ложной глупой скромности, без словесной эквилибристики, обычно составляющих суть женских романов».

В 1936 году Баржавель женился. Вскоре у него появились сыновья — Рене и Жан.

Потом Баржавель принимается за свой первый научно-фантастический роман, но работа над ним прерывается войной. С началом войны писатель оказывается в действующей армии, где в звании капрала выполняет обязанности повара в полку зуавов. От войны у него осталось стойкое убеждение о ее бессмысленности; Баржавель возмущался тупостью командиров и рабским положением простых солдат.

Вернувшись к гражданской жизни после поражения Франции, основывает в Монпелье молодежный журнал и дописывает свой первый роман. Этот роман, «Опустошение», вскоре ставший хрестоматийным, Баржавель называл, как и другие свои книги фантастического жанра, «необыкновенным» романом, поскольку в 40-х годах во Франции термин «научная фантастика» еще не был известен. Через год, в 1944 году, он опубликовал второй научно-фантастический роман, «Неосторожный путешественник»; эти два романа образуют дилогию, хотя связь между ними довольно относительна.

Труд писателя в те годы оплачивался весьма скромно. Баржавель страдает от безденежья, но не теряет оптимизма и чувства юмора. Он пишет: «Мой друг, сборщик налогов, прислал мне розовую квитанцию, последнее предупреждение перед наложением ареста на имущество. Несмотря не то, что я внес некоторую сумму в счет погашения долга, мне остается выплатить чудовищные деньги. Разумеется, я не могу сделать этого. Попробую раздобыть денег хотя бы на один взнос. Похоже, что наложить арест на имущество можно даже в случае отсутствия налогоплательщика. Не хотелось бы, вернувшись из отпуска, найти дом пустым! А, в конце концов! Это упростит нам жизнь. Мы жили гораздо лучше до покупки шкафа…»

Прохладный прием читающей публикой и критиками первого реалистического романа Баржавеля «Тарендол» (1946) и третьего фантастического романа «Победивший дьявол» (1948) заставляет его отказаться от писательского ремесла и уйти в кинематограф. Как сценарист и автор диалогов он участвует в работе над многочисленными фильмами, в том числе над такими, как «Дон Камилло», «Отверженные», «Геперд» и ряд других. Из печати выходит его книга «Тотальное кино» о кино будущего (1944). К счастью, через несколько лет Баржавель вернулся к своему главному предназначению.

Творчество Баржавеля исключительно разносторонне. Наряду с фантастическими романами (Баржавель написал 9 таких романов) его перу принадлежат два весьма разных по стилю реалистических романа — «Тарендол» (1946), роман в жанре семейной хроники, и «Голубая повозка» (1980), автобиографический роман о годах детства. Еще один роман, «Дороги Катманду», о котором подробнее будет сказано дальше, можно отнести к приключенческому жанру. Трудно определим жанр романа «День огня» (1957). Это фантасмагорическая смесь реальных и мифологических персонажей, реальных и выдуманных событий. Автор описывает праздник в небольшом приморском городке… Девушки в бикини и монашенки в глухих черных одеяниях на пляже… Полиция, которая накануне провела крупную операцию в горах и задержала Бараббаса и его банду… Ночью стражей первосвященника был арестован Иисус… На холме водружаются кресты, на городской арене готовится коррида… Читатель не понимает, о каком месте и о каком времени пишет автор. Можно сказать, что Баржавель искусно рвет на куски нить времен и затем связывает эти куски самым неожиданным образом. Сам Баржавель называл этот роман своим самым необыкновенным, самым своеобразным произведением, хотя и не имеющим отношения к той фантастике, которой посвящены его «необыкновенные» романы.

В конце своей писательской карьеры Баржавель, словно для того, чтобы доказать широту диапазона своих возможностей, опубликовал детективный роман «Шкура Цезаря» (1985), о преступлении, совершенном во время представления драмы Шекспира «Юлий Цезарь», когда артист, играющий Цезаря, оказывается на самом деле убитым.

Кроме художественных произведений перу Баржавеля принадлежат философские эссе «Голод тигра» (1966), «Если бы я был богом» (1976), «Завтрашний рай» (1986) и другие, несколько книг-хроник, в которых Баржавель собрал публицистические очерки, первоначально публиковавшиеся в периодических изданиях — «Годы Луны» (1972), «Годы свободы» (1975), «Годы человека» (1976), сборник статей о формах кино будущего «Тотальное кино» (1944), несколько художественных альбомов, к которым Баржавель, увлекавшийся цветной фотографией, написал тексты («Цветы, жизнь и любовь», «Брижит Бардо, друг животных»).

Одним из наиболее известных произведений «реалистического» периода Баржавеля является роман «Дороги Катманду», психологический роман о жизненном пути девушки, увлекшейся наркотиками и оказавшейся в тупике. Роман написан на основе составленного Баржавелем сценария одноименного фильма; этот фильм режиссера Андре Кайатта, вышел на экраны осенью 1969 года.

Несмотря на значительный вклад в реалистическую литературу и публицистику, Баржавель прежде всего известен как один из крупнейших и наиболее серьезных французских фантастов ХХ века, занимающий в писательской иерархии место в непосредственной близости от Жюль Верна. Он — признанный старейшина, он — вдохновитель, он — эталон как для молодых, так и для опытных писателей. Его фантастические романы давно стали классикой жанра, постоянно переиздаются и переводятся на разные языки.

Наиболее популярен, пожалуй, уже упоминавшийся выше роман «Опустошение» (1943), в котором описываются последствия исчезновения на Земле электричества. Это роман-предупреждение, в котором Баржавель выступает ироничным критиком техногенной цивилизации, проповедуя достоинства патриархальной жизни без науки, без машин и даже без книг. Он опубликован общим тиражом более миллиона экземпляров и продолжает переиздаваться, его изучение входит в программу курса французской литературы в колледжах и лицеях, несмотря на то, что сторонники прогресса потратили немало чернил на критику этой книги Баржавеля. Обычно с этой книги литературоведы и критики начинают историю современной научно-фантастической литературы во Франции.

Вскоре после «Опустошения» Баржавель публикует второй научнофантастический роман «Неосторожный путешественник» (1944), написанный в жанре антиутопии. Этот роман вместе с «Опустошением» образует знаменитую дилогию Баржавеля.

Широко известны и другие научно-фантастические книги Баржавеля, относящиеся к циклу «необыкновенных романов». Прежде всего, это роман «Победивший дьявол» (1948), в котором рассказывается о начале Третьей мировой войны после того, как одному из соперничающих государств удалось водрузить свой флаг на Луне. В романе «Лунный Колумб» (1962) повествуется о первом человеке, оказавшемся на Луне. Роман «Великая тайна» (1973) — описывает последствия открытия секрета бессмертия. Роман «Роза в раю» (1981) вполне может быть отнесен к «постапокалиптическому» направлению в современной фантастике. В нем рассказывается история нескольких людей, уцелевших после гибели человечества в атомной войне и оказавшихся на судне, похожем на Ноев ковчег. Роман «Буря» (1982) предупреждает человечество об угрозе, которую может представлять для Земли орбитальная станция с ядерным оружием на борту, оказавшаяся в руках маньяка; фактически, это одно из первых в мировой литературе предупреждений об опасности экологической катастрофы.

Есть у Баржавеля и произведения в жанре фэнтези — это роман «Чародей» (1984) о легендарном волшебнике Мерлине, короле Артуре и рыцарях Круглого стола, посвятивших свою жизнь поискам Грааля, а также отдельные рассказы, вошедшие в два сборника — «Раненый принц» и «Дети тени».

Роман «Девушки и единорог», опубликованный в 1974 году, написан совместно с Оленкой де Веер, известной писательницей, пропагандировавшей несколько странное сочетание фитотерапии и астрологии. Он основан на малоизвестном средневековом мифе о браке человека и легендарного существа — единорога.

В отличие от других реалистических и научно-фантастических романов писателя, действие романа, который вполне можно назвать историческим, происходит не в настоящем или более-менее отдаленном будущем, а в прошлом.

В романе рассказывается о судьбе пяти сестер, живущих в Ирландии в конце Х1Х века. История их рода начинается во Франции тысячу лет назад, когда граф Фульк Рыжий (историческое лицо, известное как граф Фульк I Анжуйский) взял в жены девушку, фантастическим воплощением которой был единорог, существо мифическое, но в данном случае описывающееся как реально существующее. В результате этого брака возникла последовательность потомков, как правило, крупных исторических деятелей, членов королевских семей Франции, Англии и других стран Европы и всего мира. Далекими потомками Фулька Рыжего и единорога являются и девушки, дочери сэра Джона Грина. Их семья обосновалась на заброшенном островке Сент-Альбан, расположенном на атлантическом побережье Ирландии; в этой суровой обстановке каждая девушка живет своими мечтами, реализуя свою собственную судьбу, отличную от судеб сестер. Именно здесь родилась главная героиня романа, третья дочь сэра Грина, Гризельда. Для нее окружающий остров океан является тюрьмой, и она живет в мечтах об освободителе. Вскоре она знакомится с необычным юношей по имени Шаун…

События романа разворачиваются на фоне реальных исторических событий, связанных с борьбой Ирландии за независимость.

По роману «Девушки и единорог» во Франции был снят двухсерийный телефильм, показанный в 1982 году.

Существует продолжение романа, также написанное Баржавелем вместе с Оленкой де Веер: это «Дни мира» (1977). Несколько позднее Оленка де Веер, уже без соавторства с Баржавелем, написала третью часть трилогии под названием «Третий единорог» (1979).

Несмотря на то, что на счету Баржавеля около 30 книг самого разного жанра, он никогда не скрывал своего предпочтения роману. Баржавель считал роман, прежде всего роман фантастический, наиболее прогрессивным видом литературы.

Следует подчеркнуть, что Баржавель исключительно серьезно относился к научно-фантастической литературе, ни в коей мере не смешивая ее с массовой, так называемой «пограничной» литературой, приобретаемой в табачных киосках как средство от скуки в автобусе или электричке. Для Баржавеля фантастика — это способ передать читателю авторское послание в необычной форме, отличающейся от традиционной реалистической литературы; при этом основным содержанием фантастического произведения должны быть те же темы, что и любых реалистических книг.

В последние годы жизни Баржавель делил свое время между художественной литературой и журналистикой. Много времени он посвящал и написанию киносценариев.

Игорь НАЙДЕНКОВ

Часть 1

Фульк, первый граф Анжуйский, вначале носивший прозвище Рыжий, но затем получивший известность как Плантагенет, повстречался с девушкой-единорогом[1] во вторую пятницу июня 929 года, и эта встреча изменила всю историю Франции, Англии, Ирландии и даже Иерусалима. Кроме того, благодаря Ирландии, иной стала и история Соединенных Штатов, куда переселилось множество беженцев из Ирландии; к сожалению, достойное место в стране они заняли только после прихода к власти Джона Кеннеди. Благодаря Кеннеди и столь далекому от нашего времени единорогу, иной стала даже история Луны.

Фульку тогда исполнился тридцать один год. Это был высокий, широкоплечий, сильный мужчина. В те времена запад Европы населялся расой низкорослых людей. Поэтому на всех сборищах Фульк обычно был на голову выше всех остальных. Его круглую голову венчала густая львиная грива; глаза, как и волосы, были цвета янтаря. Он походил на древнего вождя галлов Верцингеторикса, чей облик еще можно увидеть на истертых прошедшими веками золотых монетах. Верцингеторикс был красавцем, но Фульк превосходил красотой. Его волосы, освещенные солнцем, походили на пылающий огонь.

Случилось так, что девушка-единорог увидела Фулька впервые в тот момент, когда он, сидя на могучем коне той же масти, что и всадник, пересекал прогалину в Анжуйском лесу. И было это осенью 928 года. Он только что потерял жену по имени Эрменга, родившую ему двух сыновей. Фульк глубоко переживал утрату, но старался не показывать скорбь, так как стыдился всего, что считал слабостью. Нередко он внезапно оставлял компанию друзей, вскакивал в седло и пускался вскачь по полям и лесам, словно олень, гонимый сворой собак.

В этот день Фулька преследовала буря, срывавшая с деревьев листву и швырявшая ее всаднику вослед. Когда он пересекал поляну, солнце неожиданно пробилось сквозь тучи, и Фульк остановил коня. Всадник запрокинул голову и посмотрел на небо, как будто надеялся найти там надежду или ответ. Солнце заставило вспыхнуть его шевелюру, а листья, кружившиеся вокруг него, превратились в золотых и огненных птиц. Деревья протягивали к солнцу обнажившиеся ветви, на которых кое-где еще сохранились следы былого великолепия. Вся поляна — огромный костер радости и печали — стала неожиданным даром солнца Фульку.

Рыжий всадник на красном коне, застывший в центре пылавшего костра, продолжал смотреть на небо, и в его глазах блестели слезы.

Таким воплощением солнечного великолепия, и в то же время символом верности и страдания увидела его девушка-единорог. Она стояла под единственным деревом, которого не коснулась осень, — двухсотлетним кедром, возвышавшимся над окружающими деревьями. Укрытая его нижними ветвями, защищенная его дружелюбной тенью, девушка-единорог сияла девственной белизной. Ее белоснежное одеяние не могли запятнать ни тени, ни солнечные блики.

Когда Фульк двинулся дальше, то проехал рядом с ней и не увидел девушки. Ему показалось, что под кедром растет большой куст боярышника, усеянный цветами. Конечно, он знал, что ничто не станет расти под кедром; кроме того, он помнил, что боярышник цветет в мае. Но так всегда бывает, когда люди сталкиваются с единорогом, они не осознают этого, даже если ряд признаков указывает им на встречу с необыкновенным. Они проходят мимо, погруженные в свои жалкие заботы, словно находятся в каморке без окон. Люди ничего не видят ни вокруг себя, ни в самих себе.

Девушка-единорог поняла, что этот человек не только великолепен внешне, но и чист душой. Она была потрясена до глубины души его обликом, обращенным к свету. В ожидании подобной встречи она прожила множество лет. Теперь надо было подождать, чтобы Рыжий снова пришел к ней и чтобы он не изменился до новой встречи.

Семья и соратники Фулька настаивали, чтобы он снова женился. Несколько месяцев граф сопротивлялся, пока, наконец, уговоры не надоели ему. И он посватался к дочери барона, обещавшего в приданое земли, которые позволили бы Рыжему расширить владения вплоть до реки Мэн. Девушке исполнилось двенадцать лет, и она была косой на один глаз, который ее мать искусно прикрывала прядью волос. Фульк даже не подозревал об этом, тем более что он ни разу не видел своей невесты.

Церемонию бракосочетания назначили на вторую субботу июня. Невеста в сопровождении родителей и слуг прибыла в замок графа вечером в пятницу. Но жених не смог встретить гостей, так как его не оказалось на месте. В очередной раз он умчался в лес, пытаясь в бешеном галопе достичь ту, которую уже невозможно было встретить.

Солнце к этому времени почти зашло, и высоко в небе сияла полная луна. Два светила смешивали золото и серебро своих лучей над лугами и лесными дебрями. Вскоре Фульк снова оказался на поляне, на которой побывал прошлой осенью. Его конь неожиданно остановился, и всадник почувствовал, как тот дрожит всем телом. Он понял, что это вызвано не усталостью. Оглядевшись, он на этот раз увидел единорога. Она стояла под кедром и смотрела на графа, призрачно сияя своей белизной в лунном свете. Длинный витой рог отчетливо выделялся на фоне звездного неба, и синие глаза смотрели на Фулька как глаза женщины, как глаза лани, как глаза ребенка.

Любопытные птицы, воспевавшие весь вечер свое счастье, замолчали и притихли. В полном безмолвии Фульк услышал бархатные звуки бившегося сердца единорога.

Он легонько шевельнул стременами, заставив коня шагнуть вперед. Его печаль неожиданно исчезла, но не потому, что Фульк проявил неверность, а, напротив, благодаря родившемуся знанию, что разлуки не существует и что смерти нет. Он был уверен в этом.

Когда единорог шевельнулся, листья деревьев внезапно посветлели, а небо потемнело. Луна спряталась за тучей. В глубине лесной чащи тревожно закричала лиса. Теперь, когда листьям вернулся зеленый цвет, девушке стало ясно, что свобода должна быть утрачена.

Девушка-единорог одним прыжком пересекла поляну и бросилась в лес. Рыжий всадник устремился за ней.

Теперь девушка-единорог спасалась от того, чего сама желала; она хотела сделать невозможным неизбежное. Бегство разрывало ее жизнь, словно ткань, надвое — между надеждой и сожалением. Эта ночь должна стать ее последней ночью в мире свободы, и она не хотела потерять ни одного мгновения этой свободы. Когда она мчалась по лесу, все вокруг нее, окрашенное в белый цвет, ярко светилось: цветы, мельчайшие звездочки во мху, даже оперение уснувших на ветвях птиц.

Перед восходом солнца единорог оказался на опушке леса. За лесом начинался небольшой луг, который тот пересек шагом, понимая, что решающий момент наступил. Вокруг поляны стеной стояли заросли дрока, покрытого, словно пеной, множеством цветов. Взошло солнце, и все вокруг запылало. Единорог остановился и обернулся. Рыжий молча смотрел на него, сидя в седле. Лучи солнца просвечивали сквозь огненные волосы. Фульк увидел, как посветлели синие глаза единорога и все его тело призрачно засветилось, словно полумесяц, который виден днем на летнем небе. Потом единорог растаял, и перед Фульком осталась только золотая волна цветущего дрока.

Рядом с ним, почти касаясь его, на лошади цвета меди сидела девушка с волосами такого же цвета. Ее гладкие волосы спадали почти до седла; глаза у нее были синими с рыжими крапинками. Она улыбалась Фульку.

Они доехали до замка графа, находившегося неподалеку, и прошли в часовню, где ожидал архиепископ; там они и обвенчались. Двенадцатилетняя невеста вернулась домой с родителями и подарками. Она была счастлива, ее вполне устраивало случившееся. Отец не испытывал особой радости, но не мог собрать столько рыцарей, чтобы позволить себе быть по-настоящему недовольным.

Таким образом, в этот день Фульк нашел в неожиданно встреченной девушке-единороге не только потерянную жену и всех женщин, которых ему еще предстояло потерять, но и ответ на все вопросы, которые никогда не задавал себе, но которые теперь переполняли его голову, словно шум моря, стиснутого берегами.

Через семь лет в день свадьбы в часовне замка состоялась торжественная благодарственная месса. В ней принимали участие архиепископ в расшитой золотом мантии, процессия священников в великолепных розовых, красных и пурпурных одеяниях и хор певцов, приехавших из Рима.

Все обитатели замка и высокопоставленные гости теснились в небольшом круглом помещении нефа, куда свет снаружи проникал через узкие высокие окна. Стоявшие вдоль стен свечи пульсировали тысячей огоньков, распространяя аромат воска.

Супруги выслушали службу, преклонив колени на звериных шкурах, с улыбкой спокойного счастья на лицах. Он был в кожаной куртке с оторочкой из лисьего меха, она — в шелках, привезенных купцами с другого конца света. Ее волосы, собранные в виде короны, венчала небольшая остроконечная шапочка, немного наклоненная вперед.

Когда месса закончилась, Фульк поднялся с колен и протянул жене руку, чтобы помочь ей встать. Она оперлась на его руку кончиками пальцев, но, встав на ноги, продолжала подниматься над полом. Отпустив руку мужа, она медленно взлетала к куполу, и помещение часовни внезапно заполнил дикий запах влажной листвы. После нескольких мгновений всеобщей растерянности стоявшие ближе к ней попытались остановить ее, схватив за край накидки, но одежда осталась у них в руках, а она продолжала подниматься все быстрее и быстрее среди криков ужаса, пока не выскользнула наружу через окно, в десять раз более узкое, чем ей было нужно.

В мертвой тишине по плитам двора замка прогрохотали копыта и быстро затихли вдали, в то время как в ближайшем лесу послышался смех лисицы. Через узкую щель окна виднелся месяц в первой четверти.

Мы не знаем, что сказал присутствовавший при событии архиепископ, но через некоторое время его избрали папой.

Случившееся, как ни странно, ничуть не удивило и не огорчило Фулька. Но он почему-то приказал посадить на месте встречи с девушкой-единорогом дрок. С этой целью он отправил посланцев в горы Оверни, Севенн и Бретани, чтобы разыскать самые крупные кусты дрока. Вереницы повозок доставили их в Анжу. Рядом с зеленым лесом появился золотой лес. В самый разгар цветения Фульк проводил долгие часы на небольшом лугу, на который, казалось, опустилось солнце. Может быть, он надеялся, что единорог вернется и снова будет пленен? Но остался ли единорог в окрестностях его замка?

Фульк, несомненно, знал, что стало с его женой; точно так же знал, что она не могла дольше оставаться рядом с ним. Наверное, его мания сажать повсюду дрок была желанием увековечить таким образом память о ней.

Чтобы доставить приятное господину, крестьяне тоже стали сажать дрок на межах своих полей, так что очень скоро графство Анжу было залито золотым цветом, сохранявшимся на протяжении многих веков.

Из-за любви к дроку Фульк I был прозван Плантагенетом[2], и это прозвище носил его потомок Генрих II, когда стал королем Англии. И для всех потомков рода Плантагенетов стало обычаем украшать свой шлем цветком дрока; когда же они отправлялись в поход весной, то прикрепляли к своей кольчуге распустившуюся ветку дрока.

* * *

Почти через тысячу лет обычным сентябрьским утром сэр Джон Грин, потомок Генриха Плантагенета по женской линии, совершал ежедневную прогулку по саду своего владения на островке Сент-Альбан, находящемся у западного побережья Ирландии. Его сопровождала одна из дочерей.

— Почему, — спросила у отца Гризельда, — девушка-единорог провела с Фульком только семь лет?

С запада на островок налетали порывы сильного ветра, сгибавшего деревья и относившего в сторону птиц. Принесенные ветром с океана тучи, насыщенные до предела дождем, роняли капли где придется, едва оказывались над сушей. Островок, находившийся всего в двух сотнях метров от побережья Ирландии, первым получал подарки от неба и бурного моря — дикую смесь ветра, солнца, дождя и волн, беспорядочно теснящихся, словно стадо овец.

— Семь лет — это не так уж мало, — промолвил сэр Джон Грин.

Он ответил совершенно машинально, но тут же, едва произнеся эти слова, удивился вопросу дочери. Он остановился и посмотрел на спутницу. Необычным было даже то, что рядом с ним находилась именно она. Как правило, во время утренней прогулки его сопровождала Элен. По рассеянности он не обратил внимания, что этим утром место Элен заняла другая дочь.

Гризельда… Фигурка в длинном плаще из зеленого драпа и круглой шапочке из белой шерсти. Щеки, блестящие от солнца и дождя, мокрые ресницы; в дерзком взгляде страстное желание все увидеть, все познать. Джон Грин почти догадался, что она сделает со своей жизнью, если только жизнь позволит ей это. Его сердце сжалось, когда он осознал, что Гризельда уже готова начать.

— Послушай, сколько тебе лет? — спросил он.

— Семнадцать! Вы разве не знаете этого?

Зеленые глаза и мягкий, слегка хрипловатый голос выдавали возмущение.

Сэр Джон Грин зашагал дальше, неопределенно пожав плечами.

— Ты же понимаешь, что в наше время.

Семнадцать лет. И она ведь не самая младшая. Значит, Элис, старшей, сейчас будет. Он не решился подсчитывать ее возраст. Порыв ветра растрепал великолепную светлую бороду сэра Джона, едва тронутую сединой. Солнечный лучик остановился на лице, потом спрыгнул на грудь.

Он глубоко вздохнул, почувствовав счастье быть живым и находиться на острове среди своих.

Время убегает только если ты гонишься за ним.

— Единорог, — сказал он, — принимает то, что считает совершенным. Наши привычки, случайная невнимательность, плохое настроение, радость по незначительному поводу, мелкие ссоры, короче, все, что слагает жизнь супружеской четы, ранит его, заставляет кровоточить сердце. С женщинами тоже часто бывает так. Но если единорог уходит, то женщины остаются.

— Уж я-то уйду обязательно! — бросила Гризельда.

В облаках появился большой просвет, через который выглянуло солнце, осветившее весь островок. И сразу же снова полил дождь.

* * *

Фульк, первый граф Анжу, он же Рыжий, он же Плантагенет, скончался в июне, в пятницу, через семь лет после того, как исчезла та, чье имя сегодня забыто всеми. Голова его стала белой, такой же, как цветы терна. Он умер в своем замке, и ему не помогали уйти ни болезнь, ни усталость. После причастия он присоединился к жене в том месте, где она находилась.

Двое его сыновей умерли в раннем возрасте, но от девушки-единорога у него был еще один сын, который совсем юным унаследовал владения отца и умер в возрасте тридцати лет. Это был добрый и справедливый правитель, державшийся несколько скованно, словно опасаясь неверно использовать ту внутреннюю силу, которую должен был передать по наследству: он был единственным, у кого в жилах текла смесь крови единорога и анжуйского льва.

Это был Фульк II, прозванный Добрым.

Его сын, Жоффруа I, остался в памяти потомков как вечно печальный человек, всегда одетый в серое, благодаря чему он и получил прозвище «Серый плащ».

И сын, и внук Фулька I были бесцветными, вялыми личностями, словно бутыли, в которых под пыльной пробкой набирает силу вино.

Пробка выстрелила, когда к власти пришел Фульк III. Свежие добавки расстроили союз двух разных кровей, соединившихся в жилах его деда, и они стремились разделиться. В результате спокойствию пришел конец. Фулька III часто охватывали приступы бешенства, за которыми следовало раскаяние; никто не мог сказать, кто был виновником его поступков — лев или плененный им единорог.

Подталкиваемый в противоположные стороны разнородными импульсами, Фульк III построил столько же монастырей, сколько и крепостей; он совершил четыре паломничества в Иерусалим, надеясь таким образом искупить свои грехи. Он поносил себя, валяясь в пыли, пахнувшей верблюжьим навозом, бил себя кулаками в грудь и кричал: «Господи, сжалься над Фульком, предателем и клятвопреступником!» Вернувшись домой из последнего паломничества, он скончался. Возможно, это и была та милость, о которой он просил.

В тайной борьбе, которую вели лев и единорог, последний скоро одержал верх: через два поколения мужчины в роду исчезли, и кровь передала потомкам женщина по имени Эрманзар. Она стала первой в ряду женщин, покорных или властных, победительниц или жертв, сыгравших роль, столь важную для потомков единорога.

Эрманзар вышла замуж за Жоффруа Ферроля де Гатинэ, и на свет появились новые Жоффруа и новые Фульки, ознаменовавшие начало двойной славы этого удивительного рода, разрывавшегося между воинственностью и миролюбием, действием и мечтательностью, солнцем и луной, землей и водой.

Фульк V, потомок Рыжего и его супруги в шестом поколении, странным образом походил на свою прародительницу. Вечный мечтатель и забияка, нежный, но неутомимый, упрямый, страстный любитель странствий, быстро забывавший о цели после ее достижения, он казался таким хрупким, что его назвали Юнцом, и это прозвище он носил до самой смерти. Он был женат два раза. Вторую его жену звали Мелисанда. Это имя феи; возможно, она и была феей. Смуглянка с каштановыми волосами, с глазами, похожими на черные бриллианты, и носом с горбинкой. Стройная и быстрая, как газель, лакомый кусочек, она была дочерью Бодуэна II, короля Иерусалима. Фульк-Юнец повстречался с ней во время паломничества, взял ее в жены и стал королем Иерусалима.

Таким образом, потомок единорога дошел до святых мест, чтобы царствовать там. Хотя, возможно, он просто вернулся домой.

Бодуэн IV, внук Юнца, заразился проказой. Когда он умер, на его лице застыла жуткая львиная маска, как часто бывает при заболевании этой проклятой и священной болезнью. Наследника он не оставил. Но кровь и на этот раз была передана дальше женщинами, его сестрами. У одной из них родилась дочь Мария, ставшая матерью Изабеллы, вышедшей замуж за Фридриха, германского короля и императора Священной Римской империи.

Таким образом, всего за три столетия единорог покорил два священных города — Иерусалим и Рим, а также город-крепость Экс, столицу двух великих императоров, Карла и Барбароссы. Впрочем, у него были и другие завоевания.

У Фулька V Юнца, походившего на свою прародительницу, как цыпленок походит на курицу, до женитьбы на Мелисанде Иерусалимской была жена по имени Эранбур, родившая ему замечательного сына Жоффруа V по прозвищу Красавчик, который стал носить славное имя Плантагенет. В возрасте четырнадцати лет он женился на Махо, девушке старше его на десять лет. Она была внучкой Вильгельма Завоевателя и дочерью английского короля. Когда король умер, Красавчик Плантагенет воскликнул: «Теперь Англия принадлежит мне!», но не смог даже ступить на английскую землю. Его сын оказался более удачлив; Генрих II Плантагенет был коронован в Вестминстерском аббатстве в 1154 году, за неделю до Рождества. Таким образом, потомок единорога завладел английским троном. И все последующие короли и королевы Англии, со времен Генриха II Плантагенета и до наших дней, являются потомками Фулька Рыжего и девушки-единорога, с которой он встретился в золотых зарослях дрока. Тюдоры, Йорки, Ланкастеры, Стюарты, Нассау — у всех в жилах течет кровь единорога. У Ее Величества Елизаветы II также кровь единорога, как и у ее мужа, Филиппа де Баттенберг Маунтбаттена, греческого принца и герцога Эдинбургского. Она досталась им от общего предка, королевы Виктории.

У их детей кровь единорога удвоилась, как уже не один раз случалось на протяжении веков. Разбавляясь чужой кровью, она всегда усиливалась благодаря многочисленным бракам между дальними родственниками. Ее частенько проливали в сражениях и на эшафоте. В длинном ряду исторических персонажей от Плантагенета до Елизаветы II история английской монархии есть не что иное, как длинная цепь трагических событий. Вопросы наследования обычно решались ударом шпаги или топора. Как дикая роза разбрасывает ростки во всех направлениях, так и династия то разделяется, то снова соединяется, захватывает потомками всю Европу, за исключением Франции, от которой она с болью отдаляется, окончательно укореняясь на британских островах, откуда начинает разветвляться по всем континентам и океанам. Земля и вода. Земля с помощью воды. В центре находится Остров и Трон. И на троне господствует то единорог, то лев, а иногда они оба. Но самыми великими английскими властителями с самой трагической судьбой всегда были королевы. Генрих VIII, безумный лев, поменявший стольких женщин, кажется чем-то незначительным рядом с дочерью Елизаветой I, у которой не было ни одного мужчины. Она гордилась огненными волосами своего великого предка, Фулька Рыжего; в то же время у нее были белые ресницы и лунная бледность единорога. Ее руки добивались все принцы Европы, но она ни одному из них не сказала «нет», не сказав никому и «да». В возрасте за пятьдесят она полюбила Эссекса, на тридцать лет моложе ее. Она отдала ему все, но не себя; потом она приказала отрубить ему голову в наказание за то, что он едва не принял неприемлемое, а затем умерла сама.

В жилах как обезглавленной Марии Стюарт, так и прекрасной Джейн Грэй, в шестнадцать лет ставшей королевой, чтобы процарствовать девять дней, а затем лишиться головы, также текла кровь единорога. К этому цветнику относились и Анна Болейн[3], родившая семнадцать детей и пережившая их всех, и Екатерина Говард, пятая супруга Генриха VIII, оказавшаяся в числе тех, кого он отправил на эшафот, и Сарра Леннокс, муж которой, герцог Мальбрук, отправился на войну и погиб.

Среди носителей крови единорога, попавшей в Англию благодаря Генриху II Плантагенету, в числе первых был Ричард Львиное Сердце, который вскоре покинул Англию, чтобы сражаться сначала во Франции, а затем в Святой земле, где и погиб от смертельной раны при осаде Шамо. Другим был сумасброд Иоанн Безземельный. Потом пошли разные Генрихи, Эдуарды, Жаки, Георги и Гийомы. Были также отпрыски рода, вернувшиеся в Европу, — Фридрих Великий и Гийом II, кайзер с усами крючком.

Короли великие и не очень, изгнанники, завоеватели, царствовавшие неделю или всю жизнь, убийцы или жертвы, никогда не жившие в мире ни с миром, ни со своей семьей, ни с самими собой. К их числу следует еще добавить никому не известных детей, родившихся от случайной связи господина с какой-нибудь служанкой, придворной дамой или крестьянской девушкой, встреченной на охоте или в походе. Служанкам и пастушкам тоже доставались семена дрока, и они продолжали осеменять одну нацию за другой.

Самыми великими среди великих были Уильям Шекспир, в жилах которого имелась большая доза крови единорога, и жестокий король Эдуард IV. У последнего была дочь от жены сапожника, шившего ему сапоги. Эта женщина была красива; она подавала своему мужу шило и нитки, не отводя глаз от Эдуарда. После смерти короля две его законных дочери, два львенка, еще не имевшие ни когтей, ни клыков, были задушены в Тауэре по приказу их дядюшки Ричарда III, горбатого льва. Дочь сапожника, осыпанная золотом, вышла замуж за торговца сукном. Последовало четыре поколения успешных коммерсантов, и родился Уильям Шекспир, который сделал другой выбор. Он знал тайну своей крови; королевская ярость и боевые крики сражающихся звучали у него в голове. Он разрешался ими от бремени подобно Юпитеру. Порождение их теней, он даровал им вторую жизнь и, таким образом, бессмертие себе.

* * *

Когда Генрих II Плантагенет стал английским королем, римская церковь избрала очередного папу, единственного англичанина в своей истории, известного как Адриан IV[4]. Новый папа поручил Генриху II навести порядок в ирландской церкви; дело в том, что ирландские монахи нагло выбривали у себя на голове квадратную тонзуру вместо полагавшейся круглой.

В то время Ирландия была независимым государством, а Адриан IV, как мы уже сказали, был англичанином. Отправляя Генриха II выбривать круглые тонзуры у монахов Ирландии, папа не только стремился к единству церкви, но и заботился о прирастании Англии новыми землями.

Генрих II с папской буллой в руке и цветком дрока на шлеме вторгся в Ирландию в 1170 году. К тому времени Адриан IV был забыт, и Генриха II давно перестали волновать монашеские тонзуры. Он объявил во всеуслышание, что отныне Ирландия принадлежит английскому королю. Он раздал своим баронам завоеванные земли при условии, что ирландские крестьяне будут обрабатывать их, чтобы иметь возможность платить налоги в королевскую казну.

Так для ирландского народа началось тяжелое многовековое рабство. Даже сейчас, через восемь столетий, освобождение ирландцев еще не завершено. Слишком глубоко лев из Анжу вонзил когти в Ирландию. Но его белоснежная подруга, девушка-единорог, полюбила этот край воды и ветра и смешала свои мечты с мечтами ирландцев.

* * *

Родители Джонатана Грина должны были умереть. Тонкие и бледные, со светлыми волосами и голубыми глазами, они удивительно походили друг на друга, и не было ничего удивительного в том, что они одновременно заболели одной и той же болезнью. Родственники в девятом колене, они были потомками Генриха II Плантагенета в двадцать первом поколении, а через него — потомками единорога и льва. В дальнейшем, после их смерти, Джонатан должен был сменить место обитания своей семьи, так что ни его сыну Джону, ни его внучкам не суждено было родиться в замке предков, в котором сейчас приглушенно звучали голоса слуг.

— Джонатан! Джонатан!

Мальчик ждал, хотя в голосах звучала тревога. Служанки, в поисках бегавшие босиком по промерзшим залам и мрачным лестницам, не осмеливались громко позвать его. Он спрятался в библиотеке, забившись за кресло, и сейчас сидел на пушистом ковре возле камина, в котором неторопливо горели куски торфа. Перед собой он держал большую книгу в кожаном переплете, словно щитом закрывая себе грудь. Ему было почти семь лет, он хорошо читал, но в комнате было слишком темно, и он не различал буквы в книге о приключениях Иосифа Аримафейского[5], который приплыл на лодке в Британию, держа в руках чашу с кровью Христа.

Он слышал голоса служанок, но не хотел отзываться, потому что знал, зачем его зовут, и ему было страшно.

Его все же нашли, извлекли из-за кресла, притащили на кухню. Со вздохами и причитаниями раздели перед ярко пылавшим очагом и вымыли в лохани, наполненной теплой водой. Потом причесали и переодели в чистую одежду, красную с белым. Затем отвели в комнату родителей.

Родители Джонатана болели уже несколько месяцев. Последние пару недель они уже не вставали, измученные болезнью. Но они были счастливы, потому что находились вместе и им больше не грозила разлука.

Они лежали в двух больших кроватях с балдахином, придвинутых по их просьбе друг к другу. В изголовьях и на небольшом столике посреди комнаты горели пучки свечей, похожих на светящиеся кустики, вокруг которых сгорала темнота.

Джонатана доставили в комнату родителей, подвели к кроватям и поставили в ногах между ними, напротив разделявшей их темноты. Он видел перед собой два светлых пятна на подушках с наволочками из синей льняной ткани. Это были лица отца и матери в ореоле светлых волос. Отец лежал слева, мать — справа. По сторонам от бледных лиц пламя свечей отражалось, колеблясь, на резных колоннах из темного дерева, изображавших единорогов, поднявшихся на дыбы и нацелившихся рогом на потолок, где круглые сутки царствовала ночь.

Джонатан не осмеливался взглянуть на их лица. Он смотрел прямо перед собой, в разделявший две постели узкий промежуток, заполненный мраком. Боковым зрением он нечетко видел два одинаковых бледных лица с закрытыми глазами и легкой улыбкой на губах. Он не понимал, живы еще они или уже умерли. Горящие свечи испускали сильный запах теплого хлева.

Его взяли за руку, снова отвели на кухню, раздели, еще раз умыли перед очагом и натянули ночную рубашку. Закрыв глаза, он все еще видел перед собой два лица, но не очень отчетливо, с резкой полосой мрака между ними. Возле него слышались вздохи и едва сдерживаемые стоны. Потом раздался тихий смех, и кто-то прошептал: «Наполеон побил русских». Он знал, что Наполеон был императором французов и врагом англичан. Все, что было плохим для англичан, могло только радовать сердца ирландцев, даже в эту ночь большого несчастья.

Его кормилица, женщина с ближайшей фермы, отнесла его в детскую и уложила в постель. Потом она прошептала несколько ласковых слов на гэльском[6], слов, что он слышал, когда совсем еще младенцем погружался в сон, выпуская из губ благодетельный сосок ее кормящей груди. Она поцеловала ему руки и ушла; после этого он смог, наконец, заплакать, никого не стыдясь.

Подобно тому, как камень сопротивляется речному потоку, он сопротивлялся рыданиям, готовым унести его, боролся с безумным желанием вскочить с постели, протянуть руки к родителям и звать их, кричать, пока они не придут…

Прижимая кулаки к глазам, он пытался прогнать образ двух лиц, таких нежных и в то же время таких страшных. Постепенно они исчезли из его глаз и его памяти. Он заснул, пока жалкий огонек у его изголовья медленно тонул в последних слезах тающей свечи.

Через несколько месяцев за ним из Англии приехал дядя, забрал его с собой и стал воспитывать со своими детьми. Замок Гринхолл остался на попечение управляющего. Дядя Джонатана, Артур Вэллесли, вскоре отправился на войну, чтобы через несколько крупных сражений разбить армию Наполеона под Ватерлоо. За многочисленные заслуги король присвоил ему — одно за другим — звания графа, маркиза и герцога Веллингтона.

Через четырнадцать лет после приезда в Англию, за несколько недель до совершеннолетия, когда Джонатан возвращался к замку дядюшки с верховой прогулки, он увидел скачущего ему навстречу Георга, управляющего конюшней. Тот, словно охваченный безумием, размахивал шляпой и что-то кричал. Подскакав к Джонатану, Георг не остановился и помчался к деревне, с криками «Наполеон умер! Наполеон умер!». Испуганная этими воплями, лошадь Джонатана встала на дыбы, и он увидел нечто жуткое: у его лошади исчезла часть задранной кверху головы и на этом месте осталось нечто вроде бесформенной пустоты, по сторонам которой торчали уши. Когда лошадь немного успокоилась, дорогу перед Джонатаном закрыла странная полоса дыма или тумана. У него закружилась голова, и он упал с лошади.

Это было первым проявлением непонятной болезни, во время приступов которой перед Джонатаном появлялась серая пустота, за которой скрывалось все, что продолжали видеть остальные.

Дядя Артур отвез его в Лондон, где отдал в руки лучших докторов. Они обрили ему голову и пришлепнули к ней присоски, потом отворили кровь на левой и на правой руке, заставили выпить какие-то микстуры. Через три месяца такого лечения Джонатан весил не больше, чем его тень. Почувствовав приближение смерти, он потребовал, чтобы его отвезли в деревню, где сам занялся своим здоровьем. Его лечение заключалось в том, что он отказался от всех процедур и принимал только то лекарство, которое ему хотелось. Он почти исключил из своего меню мясо и питался овсянкой, свежими яйцами, яблоками и молоком. Силы возвращались к нему одновременно с восстановлением шевелюры, но завеса пустоты все равно оставалась перед его взглядом. Когда он обращался к кому-либо из окружающих, то видел только тех, кто находился ближе всех. Когда сэр Артур передал ему документы, связанные с опекой, он не увидел ни одной цифры. Так как он доверял дяде больше, чем себе, он зажмурился и подписал все бумаги не глядя.

Несмотря на болезнь, он решил, что будет сам управлять своими владениями. В Ирландии он не был ни разу с того дня, как сэр Артур забрал его в Лондон после смерти родителей. Прибыв в Гринхолл, он потребовал, чтобы его отвели в комнату родителей, и остался там один.

Время приближалось к полудню, весеннее солнце вливалось в комнату через два больших окна с раздвинутыми шторами. Во время его отсутствия комната содержалась в идеальном порядке, но ему показалось, что она состарилась, как бывает с человеком, долго находившимся в одиночестве. Краски казались более серыми, чем раньше, мебель выглядела устаревшей. Резные колонны кроватей казались матовыми.

Взволнованный Джонатан чувствовал, как к нему возвращаются воспоминания. Он медленно приблизился к кроватям, все еще стоявшим посередине комнаты, и когда оказался на том самом месте, где мальчика когда-то оставила рука приведшей служанки, то увидел слева и справа от себя, между вставшими на дыбы единорогами, бледные лики отца и матери на синих подушках. И завеса серой пустоты, стоявшая перед его глазами, смешалась с мраком, разделявшим две кровати.

Упав на колени, он прижал кулаки к глазам и, наконец, заплакал. Заплакал беззвучно, чувствуя, как к нему возвращаются покой и избавление. И он услышал в полной тишине, как улыбнулись родители. И понял, что они были счастливы и никогда не переставали быть счастливыми.

Поднявшись с колен, он открыл глаза. Серая завеса перед его взглядом исчезла.

Он сразу же заставил вымыть окна во всех комнатах, поменять шторы и занавески, натереть воском мебель, почистить медь и серебро, расставить повсюду букеты дрока.

Замок засверкал, словно его прежние хозяева вернулись вместе с сыном. И он приказал каждый вечер раскрывать постели родителей и зажигать на некоторое время свечи. Случалось, утром служанка находила одну из погашенных вечером свечей загоревшейся непонятным образом.

* * *

Ирландия — это последний массив суши на западе Европы, отделяющий континент от владений воды; с сотворения мира она подвергалась яростным атакам океана. Океан нападал на Ирландию днем и ночью, во время шторма и во время затишья, используя волны, дожди и туманы. Поэтому атлантическое побережье Ирландии выглядит сильно пострадавшим, эрозированным и изрезанным. Десять тысяч островов и островков разделяются языками океана, глубоко проникающими в материк. Дождевая вода скапливается между холмами и постепенно стекает вниз по склону многочисленными речками и ручьями, размывая сушу и, в конце концов, соединяясь с океаном. Гибель Ирландии в жадной пасти океана неизбежна. Через тысячу тысяч лет она растворится в воде, словно кусочек сахара.

Бесчисленные небольшие островки у западного побережья, окруженные другими, еще более мелкими островками, водой, ветром, дождями и туманами, выступают в роли бойцов передового отряда, сражающегося уже много столетий. Местами схватка между землей и водой походит на борьбу двух любовников. Это скорее слияние, а не противостояние. Невозможно различить, где мы имеем дело с Ирландией, а где с океаном, где кончается суша, а где начинается вода. То и дело вода кажется застывшей и неподвижной, а суша — изменчивой и неопределенной. Каждая частичка суши содержит в себе каплю моря.

На одном из островков в пределах досягаемости крика с суши, несколько монахов в 589 году основали укрепленный монастырь. После нашествия варваров, падения Рима и гонений на христианство все, что осталось в Европе от него, укрылось на западной оконечности континента — в Ирландии. Те, кто противостоял дикому приливу, должны были не просто верить, но и обладать мускулами, чтобы не только молиться, но и сражаться. Единственная дверь, ведущая в монастырь, была прорезана на высоте трех метров над землей в стене, толщина которой равнялась высоте человека. Добраться до двери можно было только по лестнице, которую тут же убирали, как только монах, дежуривший на вершине сторожевой башни, замечал появление варварской флотилии, стремящейся в очередной раз отведать Ирландии, этого сочного дикого плода.

В 603 году одного из монахов посетил Господь, повторивший ему слова, сказанные Им Аврааму: «Ты должен покинуть свой край, свою родину, дом своих предков и отправиться в страну, которую я укажу тебе». Имя этого монаха на латыни было Альбан, что значит белый или чистый. Но в обыденной жизни его звали Клок Канаклок; это имя напоминает звук от соприкосновения двух бокалов и не имеет смысла. Хотя, возможно, его значение просто забыто. Во всяком случае, это не ирландское имя. По-видимому, оно сохранилось до наших дней с глубокой древности, от языка народа, населявшего Ирландию 8000 лет назад, до появления здесь ирландцев. Кроме отдельных слов с тех пор сохранился и духовный пыл. Хотя за жрецами, воздвигавшими мегалиты, последовали кельты-друиды, а за друидами — христианские монахи, все они, несмотря на разные названия, служили одному и тому же божеству с одинаковым рвением. Возможно, что имя Клок Канаклок было именем какого-то святого.

Альбан тронулся в путь на лодке, захватив с собой хлеб, яблоко и фляжку с водой. Божественный ветер, наполнявший его парус, помог ему обогнуть Ирландию с юга и пригнал к побережью Франции, к местечку Бовуар в Вандее. Сейчас эта деревня находится вдали от моря, но в те времена океан плескался вплотную к домам.

Альбан бросил лодку на песчаном пляже и пошел на восток. Он стал одним из монахов, возродивших в Европе христианство. Ему приписывают основание шести монастырей во Франции; когда же он состарился и голова его стала совсем белой, он двинулся дальше на восток, чтобы основать еще один монастырь. Оказавшись в дремучем лесу, он был взят в плен готским вождем, который отрубил ему голову и бросил ее свиньям. Но свиньи опустились на колени вокруг тела. Увидев такое чудо, вождь тоже упал на колени и поверил в христианского бога. Довольный случившимся, Альбан встал, сунул свою голову под мышку и двинулся в обратный путь. Он снова пересек Францию, нашел свою лодку на песке и вернулся на ней на остров. Достигнув знакомых мест, он пристроил голову на плечи, возблагодарил Господа и скончался. Монахи похоронили его на местном кладбище, водрузив на могилу каменный крест с вырезанным на нем рисунком. В центре креста был изображен Альбан, ставящий обеими руками голову себе на шею. Босыми ногами он попирает лебедя, длинная изящная шея которого описывает вокруг святого шесть с половиной оборотов, так как он не смог завершить создание седьмого монастыря.

Отца Альбана канонизировал папа Сизинний[7]. С тех пор остров носит название Сент-Альбан.

* * *

В возрасте двадцати одного года, когда лорд Веллингтон окончательно рассчитался с племянником, Джонатан, вернее, сэр Джонатан Грин, оказался владельцем состояния в 100 000 фунтов стерлингов и имения площадью в 9000 гектаров в графстве Донегол в Ирландии, налог с которого поступал в королевскую казну.

Он сразу же решил познакомиться со своими владениями и принялся день за днем объезжать их верхом, посещая фермы и деревни. Его поливал дождь и сушил ветер; он с удивлением знакомился с неизвестным миром, постоянно обращая к Богу в коротких молитвах свою растерянность, восхищение и гнев. Он заново открывал для себя забытую Ирландию, ее землю, пропитанную влагой, ее мохнатых ослов, пони и овец с черными головами и длинной белой шерстью, ее жителей, невероятная нищета которых переполняла его сердце удивлением и стыдом.

В то время Ирландия была густонаселенным краем. Условия жизни ирландских крестьян после завоевания страны англичанами постоянно ухудшались, пока не достигли самого низкого уровня, на котором и остановились. У арендаторов в собственности вообще ничего не было. Обрабатывая не принадлежавший им клочок земли, они отдавали весь доход своему лендлорду. Все, что они выращивали на участке, за исключением картофеля, предназначенного для их пропитания, уходило в виде арендной платы. Если они применяли какое-нибудь новшество, позволявшее увеличить доход, арендная плата тут же возрастала, так что они не видели никакой пользы от нововведений. Лендлорд имел право выгнать их с земли через шесть месяцев после предупреждения. Оставшимся без денег, без жилья, без земли не оставалось ничего другого, как забраться в нору, выкопанную в торфянике, и покорно ожидать смерти. Каждый год такое случалось с очень многими. Если же фермер отказывался покинуть свое картофельное поле и свое жилье, лендлорд вызывал людей, разрушавших хижину. Это было делом несложным, поскольку стереть с лица земли убогую хибарку не представляло трудности. Хижина, обычно с одной комнатушкой без окон, в которой ютилась вся семья, сооружалась из глины и покрывалась соломой; мебели в ней не было совсем, и сидеть ее обитатели могли только на бревне или камне. В расположенном неподалеку от Гринхолла округе Тюллаобагли на девять тысяч жителей приходилось всего 10 кроватей, 93 стула и 243 табуретки. Такое обилие последних можно объяснить только тем, что они нужны для дойки коров. Обитателям хижин с глиняными стенами приходилось спать на соломе, превращенной лежавшими рядом с ними свиньями в груды навоза. К счастью, зимы в этих краях были мягкими, да и торф для отопления не стоил ничего. Поэтому местные жители не теряли хорошего настроения, лишь бы у них на столе всегда было достаточно картофеля и сыворотки, а уж если время от времени находились деньги на стаканчик виски, то жизнь вообще казалась безоблачной. Двери их хижин никогда не запирались, и любой посетитель был желанным гостем.

Фермеры или простые работники, католики, то есть коренные ирландцы, потомки гэльских племен, обитавших в этих краях с каменного века, не имели политических прав, не могли участвовать в заседаниях парламента, работать адвокатами, судьями, правительственными чиновниками. Все пути, ведущие к получению гражданских прав и к улучшению условий жизни, были для них перекрыты законами завоевателей. Так продолжалось до 1829 года, когда герцог Веллингтон, дядюшка Джонатана, находившийся тогда на посту премьер-министра Англии, добился принятия парламентом билля об эмансипации католиков, на основании которого англичане начали рассматривать ирландца как человеческое существо.

После завоевания Ирландии было множество восстаний. После подавления очередного бунта, несмотря на жестокие репрессии, вскоре вспыхивал следующий. За семь столетий рабства и нищеты гэльский народ не утратил ни радостного отношения к жизни, ни надежды.

Большинство лендлордов постоянно жили в Англии, и на посещение ирландских владений у них ежегодно уходило не более нескольких дней. А многие из них вообще никогда не бывали в Ирландии. Согласно закону, все дела за них мог вести управляющий.

Были среди лендлордов и такие, кто проникся любовью к Ирландии и считал себя ее сыном. К их числу относились и предки Джонатана. Они круглый год жили в своем имении и делали все возможное, чтобы улучшить условия существования их фермеров, но не могли нарушать требования закона. Закон запрещал любые меры, способные кардинальным образом улучшить жизнь ирландцев, которые были обречены на примитивный труд, едва обеспечивающий им голодное существование. Обычно так относятся к вьючным животным, ежедневно выполняющим тяжелую работу, за которую они получают вечером корм. Кроме того, английским гражданам, как женщинам, так и мужчинам, запрещалось заключать брак с местными обитателями, который считался столь же неестественным, как брак между людьми и животными. Наказывались по закону даже англичане, носившие прическу «по-ирландски», с волосами, закрывавшими шею и уши.

Увиденное в Ирландии потрясло Джонатана. Только в своих владениях он почувствовал облегчение, словно вернулся домой из ссылки. Жизнерадостные крестьяне встречали его дружелюбными и слегка ироничными улыбками.

Из воспоминаний детства у него сохранились картины жизни в замке, в котором он родился. Повзрослев, он неожиданно столкнулся с реалиями крестьянского мира, мира изнурительной работы и нищеты, за несколько прошедших столетий обеспечивших благосостояние не только его предков, но и английской казны.

Не осознав полностью свое решение, он сразу же начал борьбу с бедностью и несправедливостью.

Свои первые 14 лет, самых длинных лет в жизни мужчины, он провел в английской деревне, упорядоченной и похожей на аристократический салон, а поэтому был потрясен грубым и примитивным обликом ирландской деревни. Она была необычно угрюмой, как ее обитатели и даже здешние домашние животные. В сельской местности почти не было дорог. Все грузы или перевозились на лошадях и ослах, или переносились на человеческих спинах. По редким более или менее сносным дорогам передвигались грубые повозки с колесами в виде сплошных деревянных дисков. Босые крестьяне обрабатывали землю деревянными мотыгами.

Джонатан первым делом вызвал из Шотландии мастеров-тележников, чтобы научить своих крестьян делать легкие повозки на колесах со спицами. Потом настала очередь кожевников и сапожников, которые должны были научить крестьян шить кожаную обувь. Те долго подшучивали над прихотями своего лендлорда: их ноги, непривычные к кожаным башмакам, сильно страдали, а что касается повозок, то на каких дорогах их можно было использовать?

И тогда Джонатан взялся за строительство дорог.

Помимо прочих соображений, эти работы позволяли занять хорошо оплачиваемым делом обитателей его владений. В результате у местного населения появились деньги, что стимулировало торговлю и, в итоге, заметно повысило общее благосостояние.

Первая дорога пересекала все земли Гринхолла; от нее отходили ответвления к каждой деревне.

На все строительство сначала был запланирован весьма продолжительный срок; работы должны были выполняться постепенно, с использованием ежегодно получаемых доходов от налогов. Но когда Джонатан увидел, какой радостью светились глаза его работников, получивших свою первую зарплату, он решил привлечь к работам как можно больше людей, а для этого начал строить дороги сразу на всем их протяжении. Для руководства работами он пригласил из Англии двух инженеров. Таким образом, всего за три года на территории владения были построены все дороги с двумя десятками небольших мостиков и четырьмя большими мостами длиной по 10 метров.

По построенным дорогам начали передвигаться немногочисленные повозки; появились крестьяне, приходившие в церковь в кожаных башмаках, которые они сразу же снимали после окончания службы, чтобы ноги почувствовали облегчение. Джонатан теперь мог передвигаться по своим владениям не верхом, как раньше, а на кабриолете, легком, словно перышко. Встреченные им по дороге крестьяне улыбались хозяину и приветствовали его по-гэльски, то есть поднимая над головой руку с раскрытой ладонью. Джонатан отвечал им улыбкой и таким же приветственным жестом. Крестьяне сначала считали его малость свихнувшимся, но потом решили, что из него вышел бы настоящий ирландец, не будь он таким торопыгой.

Джонатан к этому времени превратился в высокого сильного мужчину, внешностью напоминавшего античного героя. Ирландия вернула ему здоровье. Его волосы с рыжеватым оттенком были уложены в романтическую прическу, оставлявшую открытым высокий благородный лоб. Взгляд зеленых глаз казался одновременно дерзким, веселым и доброжелательным, нос был прямым и тонким, рот чувственным и своевольным. Его лицо обрамляли пышные бакенбарды, такие же рыжеватые, как и шевелюра. Он хорошо одевался, любил лошадей и все прочее, что позволяло ему и окружавшим его людям радоваться жизни. Весной 1825 года его посетил Клинтон Хайд, бывший сокурсник по Кембриджу, приехавший в Гринхолл с женой. Его сопровождала сестра Элизабет, светловолосая девушка семнадцати лет, прекрасная, словно спелый колос. Едва увидев ее, Джонатан вспыхнул всепоглощающей любовью, как вязанка еловых веток. Он знал, что расставание с возлюбленной даже на один день будет для него невыносимым. Поэтому он отправился вместе с Элизабет и ее братом в Англию, чтобы попросить ее руки у отца. После свадьбы он вернулся в Гринхолл с молодой женой. Элизабет, в свою очередь полюбившая Джонатана, была захвачена, словно вихрем, этим человеком, и первое время ей было даже немного страшно. Вскоре она тоже полюбила Ирландию и всегда сопровождала мужа в поездках по стране, несмотря на ветер, туман и дождь. Из поездок она возвращалась усталой, но счастливой. Иногда ей казалось, что она с трудом выносит жизнь с таким мужем, его любовь и эту необычную страну. А однажды вечером Джонатан услышал, что она кашляет точно так, как кашляла его мать, когда он был совсем ребенком.

* * *

Было 5 часов утра. Начинался необычно ясный день без единого облачка на небосклоне, и его сполна использовало солнце. Летом в графстве Донегол, на севере Ирландии, можно читать без лампы даже в десять часов вечера, а в два часа ночи опять светло, как днем. Джонатана разбудили любовь и беспокойство. Приподнявшись на локте, он любовался спящей Элизабет. Она свернулась клубком, словно котенок, в кровати с единорогами, тогда как Джонатан спал в соседней постели. Накануне вечером, вернувшись из Англии, он представил жену родителям, большие портреты которых висели рядом в салоне Гринхолла. Художник изобразил их молодыми, когда им было столько же лет, сколько сейчас Джонатану. Взяв жену за руку, он подошел с ней к портретам и сказал, обращаясь к ним:

— Это Элизабет, моя жена.

Элизабет вскрикнула от неожиданности, потому что эй почудилось, что лица на портретах улыбнулись. Так или иначе, но Джонатан понял, что его родители, такие красивые, такие молодые, приняли его жену и полюбили ее.

Потом он показал жене их спальню. Комнату заливал лунный свет, проникавший через два окна с раздвинутыми шторами и танцевавший на кружевах между облаками и ветром.

Возле кровати горела свеча в подсвечнике.

Молодая служанка, сопровождавшая хозяев, держа в руке светильник, освещавший им путь, поклонилась и бесшумно исчезла, оставив свечу на столике. Она выглядела взволнованной, но Джонатан и Элизабет этого не заметили. Они молча стояли посреди комнаты, держась за руки, растерянно оглядываясь и прислушиваясь непонятно к чему.

Слева через приоткрытое окно доносилось щебетание ночных пичуг. Совсем рядом с домом заливался соловей, время от времени замолкавший, чтобы прислушаться к другим соловьям, певшим немного в стороне от дома и гораздо дальше, в чаще заброшенного сада. Голоса самых далеких певцов доносились все тише и тише, и в конце концов их пение тонуло в тишине. К концерту хрустальных голосов добавлялось, не смешиваясь с ним, негромкое щебетанье каких-то других птиц, названия которых были неизвестны Джонатану. Это были большие птицы с черной спинкой и голубой грудкой, обосновавшиеся на самых высоких деревьях, где они перекликались друг с другом, обмениваясь дневными впечатлениями.

Время от времени сонный ветер с длинным тяжелым вздохом бросал в комнату запах шафранных азалий, к которому примешивались ароматы жасмина и гвоздики. Это были влажные и теплые ароматы, одновременно нежные и сильные, к которым добавлялись запахи земли, моря, жизни.

Элизабет прошептала:

— Как это прекрасно…

И тогда Джонатан сделал то, на что не осмеливался в Англии даже в вечер их свадьбы: он принялся освобождать жену от одежды. Удивленная и взволнованная, она неподвижно стояла посреди комнаты; он же медленно перемещался вокруг нее. При этом ухитрился прищемить себе палец какой-то застежкой и запутаться в многочисленных шнурках. Элизабет засмеялась и стала помогать ему. Вскоре, когда она продолжала терять одну за другой свои многочисленные оболочки, они смеялись уже вдвоем.

Оставшись перед ним обнаженной, она замолчала. Голубой свет луны и золотистые блики свечи волнами скользили по белоснежной коже замершей на месте Элизабет, словно два сна, смешивающихся друг с другом, чтобы породить третий, удивительный сон, дитя огня и неба, терпеливо ожидавшее, когда Джонатан заключит, наконец, его в объятья.

Подняв руки, она извлекла из волос шпильки, и ее волосы рассыпались по плечам и спине. В это время Джонатан тоже раздевался, не сводя глаз с жены. У нее были круглые полные груди, стройные бедра, длинные ноги, небольшие, словно у ребенка, изящные ступни. Волосы ее волной струились по телу, голубые и золотистые лучики света отражались, множились в каждом волоске. Вставший перед ней Джонатан осторожно привлек ее к себе и нежно обнял. Она тоже обняла его, опустив при этом голову ему на грудь. Каждый из них ощущал тепло соседнего тела, и над слившимся в одно целое теплом двух тел Джонатан почувствовал прохладу волос Элизабет. Его руки скользнули по телу жены; он поднял ее и отнес к постели.

В это мгновение служанок охватило сильное беспокойство. Ведь они приготовили для юной четы голубую комнату. А в комнате с единорогом никто не застелил кровать и не зажег там свечи.

Элизабет спала, слегка повернув голову набок на голубой подушке. Ее волосы были заплетены на ночь в виде косы, извивавшейся длинной змеей на простыне. На виске едва заметно поблескивали капельки пота.

Вызванный из Донегола доктор посоветовал ей больше отдыхать и регулярно есть сырое мясо.

Она содрогнулась от отвращения, и Джонатан не стал настаивать. Он знал, основываясь на собственном опыте, что не всегда стоит следовать рекомендациям врачей. Когда он смотрел на Элизабет, казавшуюся такой миниатюрной и хрупкой в просторной постели, в большой комнате, в этом огромном холодном здании, он понял, чем больна его жена и от чего скончались его родители. Чтобы выдержать тяжесть этих стен, темноту коридоров и лестниц, гнетущий сырой воздух, поднимающийся из сводчатых подвалов и осыпавшихся подземелий, а также тень громадных деревьев, таких же древних, как и каменное строение, которое они лелеяли, словно каменное яйцо, нужно было быть созданным из камня и дерева, как этот дом, быть таким же прочным, как он, иметь такое же надежное тело, как у него.

Его родители не смогли противиться и были раздавлены. И Элизабет, несмотря на свою жизнерадостность и его любовь, оказалась не в состоянии выдержать. Ей нужно было покинуть Гринхолл. Они должны были вместе покинуть Гринхолл. Понимание этого могло растерзать душу. Но Джонатан сразу же решил, что не может поступить иначе. Он поговорит с Элизабет, когда та проснется.

Уже несколько мгновений он слышал приближающийся стук копыт лошади, скачущей по торфяной дороге. Несмотря на то, что дорогу снова и снова, через каждые пять лет, мостили камнями, торф быстро поглощал их. Лошадь промчалась под окнами и остановилась перед главным входом. Через несколько секунд раздался грохот дверного молотка.

По дому как будто пронеслась тревожная волна. Разбуженные слуги метались по коридорам, постепенно скапливаясь возле дверей, в которые продолжал стучать неизвестный посетитель.

Джонатан первым устремился к двери, двигаясь так быстро, что полы его халата не поспевали за ним. Охваченный яростью, он был готов уничтожить того, кто посмел разбудить Элизабет.

За дверью стоял подросток с всклокоченной рыжей шевелюрой и кирпично-красной физиономией. Джонатан признал в нем сына молочника из Донегола.

Мальчик быстро заговорил, не позволив хозяину открыть рот:

— Ох, господин, я как раз хотел увидеть вас! Вы должны немедленно поехать со мной! Патрик Килиан и Дермот Мак-Крэг вот-вот поубивают друг друга! Это что-то ужасное! Едем скорее!

— Они что, подрались? Где? Почему?

— Они на острове Сент-Альбан. Мак-Крэг загнал туда своих коров во время отлива, но Патрик заявил, что пастбище на острове отдано его ферме. А Мак-Крэг сказал, что за последние двадцать лет Патрик не сводил туда ни одного теленка. Траву на острове нужно использовать, Господь не хочет, чтобы она пропадала без пользы. К тому же, Патрик католик, а Мак-Крэг — оранжист, и у каждого полно друзей! Все это кончится очень плохо. Отец сказал мне: «Только сэр Джонатан не позволит случиться страшному. Быстрее отправляйся за ним!»

— Я еду! — бросил Джонатан.

Конюх уже кинулся седлать Хилл Боя, самую быструю лошадь, великолепного белого пони из Коннерамы. Через пять минут Джонатан уже скакал к океану. Он знал обоих фермеров, они были с его земель; знал он и остров Сент-Альбан с развалинами монастыря и полуразрушенной башней. Остров входил в его владения, но он еще ни разу не посещал его, так как на нем никто не жил и там не было хозяйственных построек.

Пока Хилл Бой мчал его к берегу, он молился, чтобы Бог не дал ему опоздать. С времен завоевания Ирландии Плантагенетами ирландцы не переставали бороться за свою свободу и свои права. Владельцам поместья обычно удавалось предотвратить серьезные беспорядки на своих землях. Это было весьма сложно, поскольку Донегол, как и другие северные графства, после казней и депортаций, последовавших за восстанием О’Нейла[8], были заселены по приказу короля Якова I[9] англо-шотландскими колонистами-арендаторами протестантской конфессии. Их потомки, находившиеся на землях Джонатана, обладали правами, которых были лишены католики. Они могли богатеть и часто занимали более высокое социальное положение, что было недоступно коренным ирландцам. Их было не очень много, но достаточно, чтобы поддерживать у католиков постоянное ощущение несправедливости. Недовольство католиков проявлялось драками на базарах или в кабаках; как правило, дальше дело не заходило, так как в пределах владений Гринов, благодаря их разумной политике, католики были несколько менее обижены, а протестанты обладали менее выраженными преимуществами, чем в других частях Ирландии.

Лендлорд Джонатан, ирландец душой, но сторонник протестантизма и законопослушный англичанин, спешил, подгоняя Хилл Боя, в надежде успеть к месту конфликта до того, как разгорится пламя насилия. На нем были белые обтягивающие брюки, такие же белые сапоги и белая шерстяная рубашка ручной выделки, тонкая, словно из индийского шелка. Весь белый на белой лошади, он промчался по зеленой долине, не выбирая дороги, преодолевая ручьи и зеленые ограды, и ему потребовалось меньше часа, чтобы доскакать до побережья. На берегу, напротив острова, собралось несколько сотен человек, включая женщин и детей. Мужчины крепко сжимали в мозолистых руках деревянные вилы, лопаты, дубины и просто палки. Толпа делилась на две части узким, в несколько шагов, промежутком, своего рода «ничейной землей», по которой белый всадник проехал до самой воды, где и остановился. Первым его приветствовал оркестр протестантов из трубача и барабанщика; ему сразу же ответили флейта и скрипка музыкантов-католиков.

— Хорошо, хорошо! — крикнул Джонатан. — Вы прекрасно играете, только держитесь подальше друг от друга. Но кто отвезет меня на Сент-Альбан?

Вода прилива стояла очень высоко. С десяток лодок перемещались по проливу, одни к острову, другие к материку. Первые были заполнены готовыми к схватке бойцами, на вторых оставался только один гребец. Когда одна из них приткнулась к берегу, Джонатан запрыгнул в нее, сопровождаемый мужчиной-католиком, хотя гребец на лодке был протестантом.

Весь в белом, Джонатан, стоявший на носу лодки, смог, наконец, взглянуть на приближавшийся остров. У него внезапно прервалось дыхание. Ему почудилось, что увиденное им было создано в этом пространстве и этом времени только сейчас и только для того, чтобы он увидел созданное, и что только ему было дозволено видеть это, хотя то же самое должны были видеть и все остальные. Остров открылся для него, представ перед ним в своей совершенной истине, и только ему повезло увидеть его и понять.

Дар красоты не мог просуществовать дольше, чем длился его взгляд. Небо над ним было безупречно синим, каким никогда не бывает в Ирландии. Застывшая поверхность моря сверкала, словно зеркало. Все вокруг замерло, застыв в неподвижности. Для взгляда человека, стоявшего на носу лодки, весь пейзаж представлял собой сочетание идеальных изогнутых линий. Если бы лодка продвинулась вперед всего на один метр, все мгновенно изменилось бы. Поняв это, Джонатан увидел все сразу: под куполом девственно чистого неба в протянутом ему кубке моря лежал изумрудный остров, изысканный, словно грудь юной девушки, и на его вершине виден был сосок, образованный руинами аббатства с их приземистой башней. У далекой линии горизонта темно-синее море соединялось с более светлым небом, и между морем и небом лежал остров.

Волшебное зрелище продолжалось одно мгновение, но Джонатан успел увидеть его. Затем поднялся ветер, по небу помчались тучи, океан заволновался, остров лишился своей идеальной формы. Лодка обогнула край острова. Со стороны океана берег плавно спускался к воде. На этом склоне, точно посередине между руинами монастыря и кромкой прибрежной пены, возвышались шесть каменных призм высотой с взрослого мужчину. Шесть камней образовали круг с промежутком на месте седьмого; находившийся на этом месте камень упал внутрь круга и походил теперь на стрелку каменных часов. За тысячи лет дыхание океана оставило на камнях неизгладимые следы; лишайники, питающиеся веществом камней, а также светом и ветром, обволокли камни живым покрывалом. Такие же древние, как сами камни, лишайники собирались просуществовать на камнях до конца времен. На самом высоком из камней монахи обители установили когда-то железный крест, но сейчас от него сохранилось только углубление цвета ржавчины.

Когда Джонатан спрыгнул на берег с лодки, он уже почти не думал о двух фермерах, готовых к драке. Заметив его появление, они стояли, повернувшись к нему, по-прежнему готовые к схватке. Обнаженные до пояса, они опирались на лопаты, вертикально воткнув их в землю. За каждым из них плотной группой держались их сторонники. Десятки глаз неотрывно следили за подходившим Джонатаном. Джонатан остановился и посмотрел на них. Он уже знал, каким будет его решение, которое одновременно разрешит конфликт.

— У вас нет причины драться из-за острова, — сказал он. — Остров будет моим. Я собираюсь жить здесь. И я построю здесь свой дом.

* * *

Он приказал, чтобы принесли веревку, и сразу же, не сходя с места, обозначил с помощью какого-то мальчишки контуры здания. Он уже видел его внутренним взором, он помнил его, как будто увидел с лодки в тот миг, когда остановились время и пространство. Строение возвышалось на гребне возвышенности, там, где сохранились руины монастыря, здание, сверкавшее белизной между зеленым и синим.

Первой проблемой оказалось отсутствие поблизости карьера с белым камнем. Но он видел свой дом белым, поэтому ему требовался только белый камень.

И камня ему нужно было много, потому что план он набросал грандиозный, не обращая внимания на крестьян, уже забывших о конфликте и с улыбкой следивших за своим лендлордом, охваченным типично ирландским безумием.

Дом должен стоять вплотную к сохранившимся развалинам монастыря, фасадом к материку. Таким образом, развалины будут защищать его от океанских ветров.

Разумеется, Джонатан хотел увидеть дом, как и дорогу, как можно быстрее. И он нашел, где взять камень. Его подвозили небольшими партиями на повозках или на вьючных лошадях по построенной им дороге, которую протянули до берега. По распространившимся слухам, его добывали на другом краю Ирландии. Некоторые говорили, что сэр Джонатан был способен привозить его даже из Америки. Когда любопытные пытались уточнить происхождение камня у сопровождавших груз людей, то те отвечали, что получили его от предыдущих поставщиков, которые, в свою очередь, получили его еще у кого-то. Таким образом, никто не мог выяснить, где начиналась эта цепочка.

Камень выглядел великолепно, прочный и в то же время достаточно мягкий, чтобы приехавшие из Франции каменотесы могли обрабатывать его пилой. Такого в Ирландии еще не видели.

Вторая проблема была связана с морем. Во время прилива можно было добираться до острова только на лодках, тогда как во время отлива на остров можно было проехать верхом или на повозках, так как оставшаяся вода была не глубже, чем по колено человеку. Тем не менее, северный ветер часто создавал между материком и островом сильное течение, делавшее путь через пролив опасным мероприятием. Поэтому Джонатан решил построить через пролив дамбу, чтобы дорога подходила с суши прямо к дому. Он начал строительство дамбы одновременно с двух концов, с острова и суши. Однако соединить два отрезка дамбы никак не удавалось, так как каждый раз прилив создавал в проливе бурный поток, разрушавший недостроенное сооружение.

Строительство дома шло более успешно. Белоснежный фасад с полутора десятками окон освещал своим сиянием темно-зеленую лужайку. Остатки монастырской башни оказались встроенными в северо-западный угол дома. Для равновесия Джонатан построил еще одну башню на югозападном углу; здесь здание продолжалось на уровне первого этажа библиотекой, над которой помещалась спальня Элизабет. Изогнутые контуры в плане здания явно преобладали над прямолинейными, так что широкие окна спальни выходили на восток, на юг и на запад. Джонатан пояснил Элизабет, что, таким образом, в ее комнате солнце будет с утренней зари до вечерних сумерек.

С задней стороны дома остатки монастырских стен сровняли с землей и на этом фундаменте возвели строение для прислуги.

Элизабет часто появлялась на острове. Она с восхищением и улыбкой наблюдала за хлопотами мужа. Она все еще кашляла, хотя и немного. Но быстро уставала. В начале 1829 года она сообщила Джонатану, что тот скоро станет отцом.

Именно в это время строительство дома столкнулось с третьей проблемой. И виновником оказался Клок Канаклок.

* * *

От монастырской башни сохранились только две круглые комнаты на первом и втором этажах. Джонатан восстановил их и привел в жилой вид. Войти в них можно было только сверху, через дверь, расположенную на уровне второго этажа нового здания. Комнату на первом этаже башни, темную и прохладную, Джонатан решил использовать как кладовую. Таким образом, получалось, что когда кухарке требовался горшок муки или мешочек соли, она была вынуждена подняться из кухни на второй этаж, войти в башню, спуститься на первый этаж в кладовую, снова подняться на второй этаж и, наконец, спуститься к себе на кухню. Большинство хозяев в этом случае вряд ли стали проявлять заботу о кухарке, однако Джонатан не только обладал способностью ставить себя на место другого человека, но и предвидел ожидающие его трудности. Он представил, как этот путь то и дело придется проделывать старой Кайтилин, кухарке Гринхолла, задыхающейся, с больными ногами, и решил пробить в стене башни вход в кладовку на уровне земли, прямо из находившейся рядом кухни.

Работа оказалась нелегкой. На третий день мастер, каменщик-протестант Джошуа Крамби из Тиллибрука, наткнулся в толще стены на узкую вертикальную полость, в которой стоял скелет с длинными волосами, спадавшими ниже пояса. На руках скелет держал, прижимая к груди, то, что оставалось от скелетика ребенка. Об этом все смогли узнать только из рассказа Джошуа Крамби, потому что он, выйдя из ступора, заорал на всю округу; оба скелета, большой и маленький, рассыпались от крика, и прибежавшие свидетели увидели лишь кучу пыли с обломками костей и груду спутанных волос.

Протестанты торжествовали. Какие свиньи эти католические монахи! Все, что о них рассказывают, — правда, и далеко не вся правда! Католики отвечали: все, что можно было увидеть, — это косточки для отбивных котлет, судя по всему, из баранины. Все прочее — это выдумки, связанные с вечной недоброжелательностью протестантов. А то, что у овцы была черная шерсть, объясняется просто: это была овца английской породы. Правда, не очень понятно, что она делала в ирландском монастыре.

Драка, предотвращенная Джонатаном на пастбище, разразилась на стройке. Чтобы разогнать дерущихся, ему пришлось воспользоваться обрезком доски. Потом он бережно собрал с помощью лопаты кости и волосы да сложил все в мешок. Выкопав могилу на заброшенном кладбище в нескольких шагах от развалин аббатства, он послал кюре в Тиллибрук записку с просьбой приехать на остров и совершить обряд над останками, прежде чем их похоронят. Кюре ответил, что он не собирается молиться над останками овцы. Тогда Джонатан пригласил пастора, но католики-каменщики не позволили ему приблизиться к могиле, заявив, что овца, даже черной английской породы, несомненно была католичкой, поскольку ее нашли в монастыре. После непродолжительной вспышки гнева Джонатан сам произнес короткую молитву над могилой, опустил в нее мешок с останками и засыпал мягкой ирландской землей. За похоронами молча наблюдала толпа строителей.

Когда он бросил на могилу последнюю лопату, Джошуа Крамби охватили страшные судороги, так что его друзья были вынуждены лечить беднягу множеством стаканчиков виски. Поздно вечером больной, вынужденный выйти на улицу для удовлетворения естественной потребности, с дикими воплями ворвался в барак, где ночевали строители. Его зубы стучали так сильно, что объяснения никто не мог понять. Только после очередного стаканчика виски он смог членораздельно рассказать, что увидел, как с кладбища вышла процессия монахов, и тот, который шел первым, держал под мышкой свою голову.

— Святой Канаклок! — дружно воскликнули католики.

Самый старый из строителей, Киллин Лафферти из Бейликавани, имевший всего два зуба, но отличавшийся большой мудростью, осмелился выглянуть наружу. Но ничего не увидел.

На следующий день Джонатан попытался успокоить взбудораженные умы католиков, сильно перепуганных, но сохранивших любознательность. Однако строительный пыл заметно ослабел.

Киллин Лафферти из Бейликавани сказал ему:

— Клок Канаклок недоволен. Можете спросить у Джошуа Крамби. Он хорошо разглядел, что монах держал свою голову под левой рукой. А это значит, что он был недоволен. Если все в порядке, то он носит голову под правой рукой. Его не устраивает, что эту овцу с ее невинным ягненком, если, конечно, это была овца, зарыли в землю, словно мешок с гнилым картофелем, проводив всего лишь простым крестным знамением. Да, Клок Канаклок недоволен, и он еще покажет нам свое недовольство.

Наступившие затем дни были заполнены происшествиями на стройке. Сначала обрушились леса. Потом каменщик расколол блок, который обтесывал. Наконец, и это было наиболее характерным, приготовленный цемент перестал схватывать.

Строительство перестало продвигаться. Джонатан рвал и метал. Он хотел, чтобы дом был готов к тому моменту, когда его сын появится на свет. Он поехал к кюре в Тиллибрук и убедил того, что кости, похороненные им, не принадлежали овце. Он сам держал в руках череп взрослого человека и часть черепа ребенка. Если они были католиками, то не могли покоиться в мире после единственной молитвы, которую он, протестант, прочитал над их могилой.

Кюре внимательно посмотрел на Джонатана и понял, что тот был искренен. Он положил на стол трубку и поехал с Джонатаном.

После того как преклонил колени у камня святого Альбана, он прочитал перед собравшимися рабочими молитву поминовения над свежей могилой, в которой лежали древние кости. Потом он окрестил ребенка, дав ему имя Патрик.

Когда кюре закончил, Джошуа Крамби пал перед ним на колени и попросил крестить его по правилам католической религии. После того, что он увидел ночью, он перестал сомневаться, какая вера является истинной.

Католики графства Донегол потом говорили, что это и было самым великим чудом святого Канаклока.

* * *

На этом неприятные происшествия закончились, и в конце лета 1829 года забрезжил день, когда строители должны были закончить работы и дом будет готов принять Элизабет. Дорога к этому времени подошла к дамбе, но она все еще оставалась незавершенной, и приливные волны с рычанием прорывались между двумя ее обрывками.

13 сентября Киллин Лафферти, забравшись на крышу, воткнул в самую высокую трубу букет из папоротника и подбросил в воздух свой колпак, испустив на гэльском вопль, очень похожий на крик петуха, наглотавшегося толченого стекла.

Джонатан рассчитался со всеми строителями дома и открыл ящики, уже несколько дней лежавшие на берегу. В них находилось невероятное количество виски и пива. На лодке с материка доставили овсяные лепешки, холодную отварную баранину, жесткую, как подошва, и огромный котел сваренной в мундире картошки, способной не только подкрепить пьющих, но и усилить у них жажду. В результате к вечеру большинство мужчин лежали плашмя. Немногие, сохранившие вертикальное положение, мокли под дождем с блаженными физиономиями. Джошуа Крамби пришел в себя только в воскресенье, как раз к началу мессы.

В Гринхолле все давно было готово к переезду. Утром 23-го тяжело нагруженный караван тронулся в путь. Во главе двигался кабриолет, которым управлял Джонатан; рядом сидела Элизабет. За ними тянулась дюжина повозок с самым необходимым, чтобы прожить первое время — с мебелью, коврами, заполненными съестным ящиками и сундуками с посудой, бельем да разной мелочью. В конце каравана двигались слуги; на верховых лошадях ехали конюшенные.

Две кровати с единорогами водрузили на самую большую повозку. На втиснутом между кроватями кресле устроилась повивальная бабка из ближайшей деревни. Джонатан потребовал, чтобы она участвовала в переселении и не отходила от Элизабет ни на шаг, несмотря на то, что роды ожидались только через две недели. Из-за дождя кровати, кресло и сидевшая в нем бабка были накрыты брезентом.

Ветер забрасывал под козырек кабриолета брызги дождя, смешанного с туманом, заставляя блестеть розовые щеки Элизабет. Она выглядела счастливой. Ее беременность с первых же дней сопровождалась хорошим настроением и прекрасным аппетитом, так что она заметно пополнела со всех сторон. На середине дороги к острову у нее начались схватки. Джонатан остановил караван и приказал извлечь из-под брезента повивальную бабку. Спрыгнув с повозки, она подбежала под дождем к кабриолету. Пощупав живот Элизабет и забравшись ей под юбку, она потребовала немедленно вернуться в Гринхолл. Джонатан, стоявший под струями дождя, держал лошадь в поводу. Он вскочил в кабриолет и погнал лошадь к морю. К острову. Его сын должен был родиться на острове. Если бы он даже поторопился выбраться на свет, все равно возвращаться назад было невозможно. Стоя на кабриолете, держа в одной руке вожжи, а в другой хлыст, Джонатан подгонял лошадь одновременно ласковыми словами и яростными криками, ободрял ее пощелкиванием языка и иногда хлестал по мокрым бокам, с которых стекала дождевая влага. Воодушевленная его стараниями лошадь мчалась по новой дороге, хватая воздух и дождь своими желтыми зубами. Под пологом кабриолета трясущаяся от испуга повивальная бабка пыталась без особой необходимости успокоить Элизабет.

За ними в беспорядке устремился весь караван, растянувшийся почти на километр. Сразу за кабриолетом во главе процессии ехал слуга на Хилл Бое. Остановившись на берегу, Джонатан увидел, что море отступило и лодки оказались на мели метрах в двадцати от воды. В проране плотины крутились опасные водовороты, иногда смыкавшиеся с чмоканьем, похожим на громкий звук поцелуя. Джонатан вскочил на Хилл Боя, поднял к себе Элизабет и коленями послал коня в воду. Налетавшие с моря порывы сентябрьского ветра подхватывали водяную пыль и струи дождя и несли их почти горизонтально, швыряя всаднику и его ноше в лицо и грудь. Казалось, что дождь старается смыть с них малейшие следы не только пыли материка, но и континентального воздуха. И ветер, и дождь в течение долгих дней и ночей согревались на спине Гольфстрима, великого морского дракона, устремившегося, разинув пасть, на Ирландию, словно в попытке проглотить ее. Туманное дыхание дракона, насыщенное морской солью и ароматом водорослей, дымилось на лошадином крупе и на теле всадника. Элизабет, прижавшаяся к мужу, обхватившая его обеими руками и вдыхавшая мужской и конский запах, промокла до нитки. Подвергаясь безумной тряске, разрываемая болью, тем не менее, она была счастлива и чувствовала себя в безопасности. Ей казалось, что она сама рождается в эти мгновения. Хилл Бой уверенно продвигался вперед, преодолевая свирепые порывы ветра и моментами глубоко погружаясь в воду. С противоположной стороны острова доносился яростный рев бури, вынужденной отступать вместе с отливом. Наконец копыта лошади застучали по камням на берегу острова. Элизабет закричала. Джонатан опустил жену на землю, соскочил с коня, снова подхватил ее на руки, ворвался в дом, с грохотом взлетел по лестнице и, вбежав в комнату, опустил жену на белоснежный ковер, пока еще единственный здесь предмет обстановки. Встав перед ней на колени, он принял ребенка и громко провозгласил его имя и титул: сэр Джон Грин. Потом он поздравил сына с приходом в мир и осторожно пошлепал его, чтобы тот заплакал.

В камине уже три дня лежали дрова. Внезапно по ним пробежали язычки огня, и дрова ярко вспыхнули. Так случилось, что сам собой загоревшийся огонь возвестил появление сэра Джона Грина в своих владениях.

* * *

По очертаниям остров походил на выступающее из воды бедро женщины, лежащей в ванне. Обращенный к материку берег, поднимавшийся мягкой округлостью, напоминал колено, тогда как противоположный берег спускался к океану длинным плавным склоном.

Западный ветер, дувший шесть дней из десяти, использовал остров как своего рода трамплин, служивший ему забавой. Разогнавшись на океанском просторе, он устремлялся между двумя небольшими островками и тут же налетал на Сент-Альбан; пронесшись по поднимавшемуся склону, он взмывал к зениту. Под его постоянным давлением не могла выжить никакая растительность высотой больше нескольких сантиметров. Травинки оказывались ощипанными, а маргариткам приходилось расти горизонтально.

Простак-садовник Гринхолла, переселившийся на остров, удивился, когда его лук улетел куда-то; попытавшись спасти капусту, привязывая ее к воткнутым в землю палочкам, он тоже потерпел неудачу. Он печально пожаловался хозяину на хулиганские выходки ветра. Сэр Джонатан поднялся на площадку на вершине восстановленной башни и, подобно своему дядюшке герцогу Веллингтону, осмотрел поле, на котором должна была развернуться битва.

В тот день ветра почти не было. Длинные полосы легкого тумана медленно извивались над сушей и над водой. Земная твердь и поверхность моря сливались в единое пространство и дымились, словно в первый день творения. Водяные щупальца океана проникали в континентальный массив, расчленяя его на островки, сразу же отправлявшиеся в неподвижное плавание. Сэр Джонатан почувствовал, что остров под его ногами плывет и в этом плавании, продолжающемся с начала времен, его сопровождает все творение. Остров посреди мира, дом на его вершине, он сам на макушке башни. И ничто из этого не было случайным. Он пришел на остров и построил здесь дом, потому что должен был сделать именно это, так как у него имелось задание, которое требовалось выполнить здесь. Какое именно задание — он не знал, может быть, только потому что жил именно в этом месте.

Туман принес с собой тепло Гольфстрима, влажное дыхание огромного дракона, прикованного к Америке вблизи от экватора и безуспешно тянущегося к северу через половину мира в надежде вцепиться зубами в девственные полярные льды, постепенно таявшие по мере его приближения.

С приливом туман должен был исчезнуть. После этого и земля, и вода обязаны были вернуть себе реальность. Запах выброшенных на берег водорослей смешался для сэра Джонатана с почудившимся ему запахом тропического гумуса. Он услышал крики пестрых попугаев, увидел цветы величиной с тарелку. Он понял, в чем заключалась его обязанность перед нагим островом: он должен был одеть его. Он должен был вырастить здесь все деревья мира. Но ведь ветер не позволял расти здесь даже маргариткам. Что ж, он будет сражаться с ветром.

Весь в белом, на макушке белой башни, четко выделяясь на фоне серых мятущихся туч, сэр Джонатан, словно капитан на мостике судна, протянул руку и, указав нужные направления, отдал приказания своему воображаемому экипажу. Ветер набросился на него, обвился удавкой вокруг шеи, втиснулся ему в рот и попытался вырваться изнутри наружу через уши. Сэр Джонатан рассмеялся и вдохнул ветер до самого основания легких.

На северо-западной оконечности острова находился небольшой скалистый массив, возвышавшийся на несколько метров над землей и морем. Терзаемый бурями, испещренный нишами и причудливыми полостями, он, подобно органу, исполнял мелодии, различавшиеся в зависимости от направления ветра. Рыбаки северной части залива дали этому массиву название Голова, тогда как рыбаки с юга называли его Пальцем. На эти скалы и опирался владелец острова при создании линии обороны.

Вскоре вереницы тяжело груженных телег снова потянулись к острову. На этот раз происхождение камня было известно. Сэр Джонатан приказал заложить карьер в нескольких километрах от берега, и там стали добывать местный серый камень. Из этого камня он приказал построить стену, опирающуюся на прибрежные скалы и такую же прочную, как они. Стена окружила остров, прерываясь только в одном месте, чтобы оставить проход для построенной сэром Джонатаном дороги, пока еще разорванной оставшимся в плотине прораном. Сент-Альбан превратился в укрепленный остров. Это был первый случай в истории, когда крепость воздвигли для защиты от ветра.

Затем сэр Джонатан начал посадки. Он сам наметил план аллей, обсаженных разными породами деревьев, растущих на севере Европы, на востоке, в Средиземноморье и даже в Гималаях, расположив их с учетом цвета их листвы и формы кроны, но не обращая внимания на родной им климат. В своего рода теплой и влажной оранжерее, возникшей под защитой стены, буйно разрослись самые разные деревья как с севера, так и с юга. Преобладали среди них рододендроны разного цвета; они образовали группы в местах изгиба аллей и широкой полосой повторяли контуры защитной стены вокруг острова. Сэр Джонатан расчистил заброшенное монастырское кладбище и устроил на его месте газон, над которым возвышались только камень святого Альбана и несколько других надгробий, столь же истерзанных временем.

На стороне острова, обращенной к материку, стоял дом, на фасаде которого находилась двойная входная дверь, к которой дугой поднимались ступеньки. От основания лестницы отходила аллея, спускавшаяся в виде буквы S по крутому склону к началу плотины. Джонатан обсадил аллею каменными дубами с вечнозеленой листвой, потому что ему не хотелось видеть скелеты деревьев всю зиму. Это было рискованной затеей, потому что эти деревья нуждаются в тепле и сухой почве. Даже если бы они и прижились, им потребовалась бы добрая сотня лет, чтобы вырасти. Однако они прижились и пошли в рост с такой же скоростью, как спаржа. По сторонам аллеи склон представлял собой газон, на котором свободно резвились несколько пони, один ослик и дюжина барашков ангорской породы с весьма независимым характером; сэр Джонатан называл эту породу мускатными баранами.

Однажды после обеда он шел по поперечной аллее с обратной стороны здания между кольцом дольменов и скалистым мысом, ласково поглаживая верхушки саженцев. Неожиданно он остановился и подозвал садовых рабочих. Он приказал им выкопать на аллее во всю ее ширину глубокую траншею протяженностью более двадцати метров. Затем за работу взялась бригада каменщиков, и через несколько недель на этом месте появился туннель, в который уходила аллея, чтобы вскоре снова выйти на поверхность. Никто не понимал, с какой целью был построен этот туннель.

* * *

Когда у Гризельды приближался пятнадцатый день рождения, у нее неожиданно возник вопрос: для чего был построен туннель? Подходил к концу май, месяц удивительно красивой весны, с просторного синего неба солнце обволакивало остров покровами света, в котором сверкали примулы. Весна переполняла также тело и разум Гризельды, заставляя расцветать и то, и другое. Гризельда смотрела на себя и на мир и удивлялась изменениям мира и возникшему ощущению, что она тоже изменилась. Ей нравились эти изменения. Она думала, что такой и должна быть жизнь: непрерывная череда дней, каждый из которых приносит нечто новое. Она промчалась вприпрыжку по туннелю. С этим сооружением она была знакома с того момента, когда впервые начала знакомиться с окружающим миром, и она никогда не думала о нем. Он существовал потому, что существовал, вот и все. И вдруг она сообразила, что обычно туннель предназначается для чего-то, а этот ни для чего не годился. Она еще несколько раз пробежала по туннелю в ту и в другую сторону. Прошла над ним по дорожке, остановилась, огляделась и все равно ничего не поняла. Она помчалась к дому, взлетела по лестнице на второй этаж и вихрем ворвалась в библиотеку. Задыхающаяся, сгорающая от любопытства, она крикнула:

— Отец, зачем нужен туннель?

Потом, отдышавшись и догадавшись, что ее внезапное появление требует объяснения, смущенно добавила:

— Прошу извинить меня.

И сделала церемонный реверанс.

Сэр Джон Грин сидел за письменным столом, заваленным открытыми книгами, папками и рукописями, находившимися в таком же беспорядке, как взлетающая с пляжа стая чаек.

Он поднял голову, снял очки и бросил на девушку взгляд, полный нежности.

— Я рад, что ты задала себе этот вопрос, — сказал он. — Ни одна из твоих старших сестер не задумалась об этом. Я тоже давно размышлял над вопросом: почему твой дед приказал вырыть этот туннель посреди парка? И вот однажды.

— Вы поняли, для чего он нужен? Он предназначен для чего-то?

— Не знаю, — задумчиво промолвил сэр Джон. — Я только понял, что если у меня возникает необходимость задавать вопросы, то я должен догадаться, что не всегда можно получить ответы.

Он встал, подошел к окну, посмотрел на деревья, на небо, погладил бороду и обернулся к Гризельде.

— Возможно, что туннель ни для чего не нужен. Мне же он понадобился для того, чтобы понять, что я не всегда могу узнать то, что хочу.

Вздохнув, он вернулся к письменному столу, уселся в кресло и принялся за прерванную работу. Во время исследования у него возникали бесчисленные вопросы. Что бы он ни говорил, он никогда не соглашался с тем, что не получал ответа. Он заменял неразрешимые проблемы другими вопросами. Для удовлетворения его стремления к знанию требовалось бесконечное терпение. И это было очень нелегко. Но такое поведение вполне соответствовало его темпераменту. Он понимал, что продвижение к цели с неопределенным результатом могло занять всю его жизнь.

Гризельда попятилась. Только оказавшись возле двери, она заметила, что в кабинете находилась Элен, сидевшая спиной к окну за невысоким столиком над большим словарем. Разумеется, она не понимала, почему Гризельда так интересуется туннелем. Конечно, в том случае, если она услышала сестру. Ей скоро должно было исполниться шестнадцать. Она родилась вместе с Гризельдой на острове Сент-Альбан, как и их младшая сестра Джейн. Старшие сестры, Элис и Китти, родились в Англии.

Через несколько дней, когда Гризельда уже забыла о разговоре с отцом, она неожиданно получила ответ на свой вопрос — по крайней мере, ответ, показавшийся ей удовлетворительным.

Уже три дня подряд стояла солнечная погода; на четвертый день утром прошел дождь, но скоро снова засияло солнце. Гризельда вошла в туннель сразу после полудня. В нем было темно и сыро; по мере того, как она углублялась в туннель, охвативший ее холод становился сильнее. Когда через несколько шагов она вынырнула на поверхность, ей показалось, что она охвачена пламенем.

Сэр Джонатан обсадил аллею на выходе из туннеля кустами дрока из графства Анжу. За половину века, благодаря благоприятному климату острова, они превратились почти в деревья, разросшиеся так буйно, что аллея оказалась зажатой между двумя сплошными золотыми стенами цветущего дрока. Над дальним концом золотой аллеи на синем небе, усеянном белыми облаками, пылало солнце. Эти краски и аромат цветов дрока, пропитанных солнечными лучами, подействовали на Гризельду как бесшумный взрыв, такой сильный, что ее тело заполнилось светом и запахом. Задержав дыхание, она инстинктивно вскинула вверх руки, чтобы полнее принять этот дар. Потом выдохнула и сразу же быстро задышала, будучи не в состоянии насытиться.

Прислонившись к стенке туннеля, она почувствовала, что покрывавший ее мох тоже был нагрет солнцем. Лучи солнца выплескивали на нее пламя цветов дрока. И она поняла, для чего предназначался туннель. Когда ты выходишь из него, ты внезапно выходишь из ночи и оказываешься в сердце солнечного огня. Сэр Джонатан приказал выкопать туннель только для одного момента, момента выхода из него. По крайней мере, так решила Гризельда. Возможно, она была права. Главной чертой личности ее деда было стремление создавать радость. В том числе и ее радость, она была уверена в этом. Она закрыла глаза и снова открыла их, чтобы еще раз пережить шок от лавины золотистого света. Потом она медленно подняла взгляд к небу. Небо было синим с белыми облаками, нежным и добрым. В глазах Гризельды цвета моря, обрамленных длинными черными ресницами, цветы дрока отражались, словно золотые точки. Одетая в тонкую льняную рубашку и панталоны с вышивкой под платьем из шотландки, с длинными каштановыми волосами, спускавшимися по спине до пояса, она была счастлива, находясь в этом месте в это время, и понимала это. И она знала, что когда-нибудь ее волосы будут собраны в высокую прическу и только ее муж будет вправе видеть их распущенными. Конечно, он будет принцем. Он приедет с Востока на золотом слоне и увезет ее с собой на край света.

* * *

В том месте, где стена подходила к прибрежным скалам, сэр Джонатан построил башню и дамбу. Узкая восьмигранная башенка поддерживала винтовую лестницу, спускавшуюся к началу короткой невысокой дамбы, к которой во время прилива могли причалить лодки. Сэр Джонатан назвал это сооружение «американским портом», потому что достаточно было сесть в лодку и грести, никуда не сворачивая, чтобы приплыть в Америку.

Наверное, он мечтал о далеких берегах, но так никогда и не покидал страну, в которой его держали любовь и обязанности. После рождения сына Элизабет подарила ему трех дочерей, Арабеллу, Августу и Анну. Именно Элизабет дала им имена, начинавшиеся на А, но так и не смогла объяснить мужу, почему так сделала. Она была счастлива и хорошо чувствовала себя. Пропитанный йодом морских водорослей воздух и солнце острова излечили ее легкие. Она давно перестала походить на юную девушку, на которой женился сэр Джонатан. Она так и не похудела после первой беременности, а последующие только добавили округлости ее фигуре. Но она по-прежнему оставалась красивой и, в особенности, всегда веселой, и муж постоянно подпитывался не только воздухом и красками Ирландии, но и ее жизнерадостностью.

В восемь лет Джон был отправлен в пансионат в лондонскую начальную школу, которую закончил в двенадцать лет, чтобы поступить в Итонский колледж. Он еще не закончил учебу, когда на Ирландию обрушилась самая страшная за все столетие смута.

Сэр Джонатан почти ежедневно посещал земли Гринхолла, чтобы общаться с фермерами. 11 сентября 1845 года один мелкий арендатор, обрабатывавший участок площадью в двенадцать с половиной гектаров, с огорчением показал ему собранный картофель, половина которого начала подгнивать, а вторая половина уже сгнила. Сэр Джонатан слышал о болезни картофеля, начавшейся в Соединенных Штатах и уже свирепствовавшей в Бельгии, Франции и Англии. Ущерб от нее был весьма большим. Но достигнув Ирландии, болезнь превратилась в настоящую катастрофу. За несколько недель большая часть урожая превратилась в черную вонючую кашу, от которой отказывались даже свиньи.

Ирландские крестьяне, для которых картофель был единственной пищей, начали голодать. Если у кого-то находилось немного денег, они пытались купить что-нибудь съедобное, но скоро продажа еды прекратилась. Обычно все зерно вывозилось в Англию. Фермеры, не выполнившие поставки ржи, овса или пшеницы, не могли выплатить арендную плату и были согнаны с земли, потеряв возможность выращивать картофель для своих семей. Крестьяне могли только провожать взглядами повозки с зерном, доставляемые в порты под охраной солдат. У них, собравших этот урожай, не оставалось ничего, чтобы прокормить себя и свои семьи.

Когда сэр Джонатан осознал масштабы катастрофы, он сразу же отменил арендную плату для своих фермеров, что позволило им использовать собранное с полей для пропитания и даже получить кое-какие деньги за счет продажи излишков. Таким образом, они смогли продержаться до следующего урожая. Но в 1846 году надежды голодающих ирландцев сменились отчаянием, потому что новый урожай картофеля снова погиб, как и в предыдущем году. В 1847 году болезнь картофеля несколько утихла, но урожай оказался небольшим, так как сажать уже было нечего. Уцелевшие фермеры, сумевшие любой ценой сохранить семенной картофель, постарались посадить как можно больше, и урожай 1848 года казался прекрасным. Однако стоило начать собирать картофель, как выяснилось, что болезнь вернулась. Как и в 1846 году, все превратилось в гниль.

Свирепая болезнь привела ирландцев в полное отчаяние. Четыре следовавших один за другим голодных года превратили Ирландию в кладбище. В сельской местности тела одетых в отрепья умирающих валялись повсюду. В городах владельцы лавок перестали открывать свои заведения, так как улицы были завалены телами. Умиравших от голода добивали такие болезни, как тиф и холера. Спасения можно было ожидать только извне. Но Англия, к которой Ирландия обратилась за помощью, вместо продовольствия посылала войска. Организация «Молодая Ирландия» пыталась поднять народ. Группы голодных, похожих на скелеты людей, вооруженных камнями и палками, пытались нападать на военные гарнизоны, но падали от истощения, даже не добравшись до обороняющихся. Лендлорды выгоняли с земли фермеров, неспособных платить, и разрушали их дома. Оставшиеся без дома, голодные целыми семьями умирали в канавах или на торфяниках. Ирландцы, бесконечно любящие свою землю, с ужасом воспринимали жизнь в стране и стремились покинуть ее. Владельцы торговых судов, соблазнявшие их американским раем, набивали трюмы беглецами, словно скотом. Перегруженные корабли иногда тонули, едва успев выйти в море. На продолжавших плавание судах эмигранты, находившиеся в ужасных условиях, умирали сотнями, и их тела выбрасывались в море. Когда наступал штиль, путешествие становилось бесконечным, и в Канаду или Соединенные Штаты приходили совершенно пустые суда, напоминавшие выеденные червями орехи.

К 1850 году, когда тиски голода и эпидемий несколько ослабели, Ирландия не досчиталась трети своего населения.

На протяжении пяти страшных лет сэр Джонатан яростно сражался за спасение своих арендаторов от голодной смерти. Он освободил их от арендной платы и начал новые стройки, чтобы дать им возможность заработать денег. Кроме того, он отправил в Америку несколько кораблей за мукой и зерном. Так как в Ирландии имелись только допотопные мельницы, которые не могли перемалывать кукурузное зерно, он закупил в Соединенных Штатах оборудование и построил на берегу, напротив острова

Сент-Альбан, мельницу, работавшую за счет воды приливов. Он сам разработал этот проект всего за одну ночь. На стройке работало две или три сотни ирландцев, пришедших со всех концов его земель. Мельница начала работать через несколько месяцев.

В результате его деятельности за пять лет страшного голода на землях Гринхолла умер только один человек.

Но его имение перестало существовать.

Сэр Джонатан израсходовал все свое богатство до последнего гроша. Он начал с дорог, продолжил строительством дома на острове и закончил спасением крестьян во время голода. На протяжении пяти лет он кормил не только пять тысяч ирландцев, живших на его земле; все несчастные, пришедшие сюда, чтобы умереть, смогли вернуться к жизни.

Казначейство потребовало у него положенные налоги. Сэр Джонатан сообщил, что несколько голодных лет он не получал арендную плату; кроме того, он вложил большие деньги в общественные работы. Известно, что во всех странах налоговая система является бесчувственным механизмом, предназначенным для выкачивания крови нации и направления ее властным органам, распределяющим затем полученное на различные нужды общества. В случае Ирландии этот порядок отличался некоторым своеобразием. Ирландские деньги, поступившие в Англию, возвращались в виде солдат. И так продолжалось много веков. Казначейство не приняло во внимание доводы сэра Джонатана и потребовало выплатить налоги. Поэтому он был вынужден продать Гринхолл. Так как новый закон позволял фермерам приобретать земельные участки, крестьяне скупили земли Гринхолла небольшими частями за деньги, которые заработали благодаря сэру Джонатану. Таким образом он, не зная этого, оказался зачинщиком земельной реформы, которую Ирландия ждала целых семьсот лет.

* * *

В октябре 1850 года сэр Джонатан вызвал своего сына Джона на остров. Все пять страшных лет юноша провел в Лондоне.

Сойдя с корабля в Дублине, Джон пересек по диагонали всю Ирлан-дию, чтобы добраться до родного графства. Он с удивлением увидел следы катастрофы. Ему пришлось проезжать через заброшенные угодья, обе-злюдевшие деревни с развалинами жалких хижин и неухоженными клад-бищами. Ему казалось, что все население страны оказалось под покровом могильной земли, найдя, таким образом, покой после длившихся многие столетия невзгод. Небольшие стайки полуголой детворы провожали про-езжавшую мимо коляску Джона безразличными взглядами, говорившими о крайней степени истощения. У них появилась еда, но они еще не привык-ли к этому. Их тела потеряли способность набирать вес. За эти годы они разучились смеяться.

Джон не мог переносить взгляды детей и отодвигался от окна, стараясь думать об острове, который ему так давно не приходилось навещать. Это был волнующий рай его детства, живописное место постоянных измене-ний. Он видел, как его отец, находившийся в постоянном движении, то занимался строительством стены, то руководил посадкой деревьев. Ежегодно приезжая во время каникул на остров, он видел, как они становились все выше. Теперь они наверняка уже стали взрослыми, как он.

Ожидавших его обитателей острова обуревали разные чувства. Отец был озабочен, леди Элизабет волновалась. Взбудораженные его приездом сестры ожидали появления Джона с нетерпением и любопытством. Они не видели его целых пять лет и думали, что он сильно изменился. Он возвращался домой из Лондона, завораживавшей и немного пугавшей их столицы, которую они никогда не видели.

Августа мало времени проводила на острове. Она обычно с утра до вечера объезжала Гринхолл, иногда вместе с отцом, иногда одна. Она была обручена еще зимой, но известия о финансовом положении сэра Джонатана заметно замедлили подготовку к свадьбе.

Арабелла впервые должна была сделать высокую прическу в честь приезда брата. Эта прическа сильно мешала ей, и она все время боялась пошевелить головой. Кроме того, у нее мерзла шея.

Анна, самая юная из сестер, уже несколько недель не вставала с постели. Она непрерывно кашляла и сильно похудела. Ей было всего пятнадцать лет.

Стояла тихая теплая погода. В каминах еще не горело осеннее пламя. Когда Полли, горничная леди Элизабет, узнала, что господин Джон возвращается, она положила в камин, находившийся в круглой комнате, несколько сухих веток. Все слуги в течение дня под тем или иным предлогом то и дело поднимались на второй этаж, чтобы заглянуть в камин.

В четверг, сразу после обеда, Полли поспешно сбежала вниз по лестнице с криком: «Господин Джон едет! Господин Джон едет!» Только что на ее глазах ветки в камине охватило пламя. По крайней мере, так она говорила, но ее слова не могли быть правдой: когда случаются явления такого порядка, никто не может увидеть, как они начинаются, потому что у них нет начала.

Карета Джона остановилась у подножья большой круглой лестницы.

Сэр Джонатан смотрел из окна второго этажа, как его сын поднимается по каменным ступеням. Без головного убора, в плаще табачного цвета, жемчужно-серых панталонах и белых перчатках, в правой руке он держал тонкую трость с круглым набалдашником из слоновой кости, а в левой цилиндр, который снял через несколько шагов, войдя в прихожую.

Он постарался соблюсти последний крик лондонской моды чтобы показать уважение к родителям.

Сэра Джонатана поразило большое сходство Джона с матерью в дни перед свадьбой. Тонкий, гибкий, изящный, как она. Такое же открытое интеллигентное лицо. От юной Элизабет к этому времени остались лишь воспоминания, которым трудно было поверить, так сильно она потолстела. Она с трудом передвигалась на опухших и сильно болевших ногах.

Сидя в малом салоне, она прислушивалась к приближающимся быстрым шагам сына и улыбалась от счастья. Но в этот момент раздался громкий голос сэра Джонатана, окликнувшего сына с площадки верхнего этажа. Джон остановился, потом обернулся и стал быстро подниматься наверх. Сэр Джонатан ожидал, стоя над лестницей. Джон поднимался к отцу, не сводя с него взгляда. Он остановился, когда между ними оставалось несколько ступенек.

— Джон, — сказал сэр Джонатан, — я позвал вас, чтобы сообщить о случившемся. Гринхолл распродается, у меня нет денег, и вы ничего не унаследуете. Вам нужно подумать, как вы будете зарабатывать себе на жизнь.

— Хорошо, отец, — ответил Джон.

Зиму он провел на острове со своей семьей и вернулся в Англию только в марте. Отцу удалось сохранить особняк в Лондоне, в его владении остался также остров Сент-Альбан. Через неделю после отъезда Джона умерла его сестра Анна.

Эти два события оставили глубокий след в душе Элизабет. Она часто заходила в круглую комнату, где Джон появился на свет и где пустовали две большие кровати; сэр Джонатан и она теперь занимали две небольших отдельных комнаты. Она садилась в кресло, скрипевшее под ее весом, и оставалась здесь до вечера, наблюдая, как переплетение потерявших листву ветвей тянет все выше и выше к небу свои еще не распустившиеся почки, и только надвигающаяся ночь медленно заволакивает темнотой их неподвижный жест.

Время от времени она негромко стонала, полностью отдаваясь своему горю, повторяя: «Боже мой! Боже мой!» Такое она позволяла себе только оставаясь в одиночестве.

Джон начал работать в банке, имевшем обязательства перед семьей лорда Веллингтона. Очень быстро выяснилось его полное невежество в финансовых делах. Тем не менее, хотя его и не уволили, ему самому быстро наскучила возня с деньгами. Он уволился и занялся преподаванием греческого языка в школе для европейской молодежи, приехавшей в Лондон, чтобы научиться говорить, одеваться и вести себя по-английски. Платили ему немного, но и забот у него было мало.

У директора колледжа был брат, о котором преподаватели знали только то, что он копался в песках где-то в Малой Азии. Джон познакомился с ним, когда тот вернулся из Месопотамии, высушенный солнцем, словно мумия. Археолог привез с собой несколько ящиков, заполненных глиняными табличками с загадочными значками. Он свалил их на чердаке заведения, и Джон помог ему разобрать таблички и разложить их по полкам. Фантастическая письменность, казалось, состоявшая исключительно из надстрочных значков и запятых, заставила Джона задуматься о том, что кроме Англии с Ирландией и его времени существуют другие страны, иные времена и многое другое. В один миг его скудный внутренний мир лопнул, словно воздушный шарик. Когда он держал в руках табличку, значки на которой выглядели удивительно свежими, ему казалось невозможным, что человек, выдавивший эти значки на сырой глине, умер шесть тысяч лет назад. А когда он смотрел на полки, заваленные сотнями табличек, ему казалось, что он слышит гомон восточной толпы, но не понимает ни единого слова, кроме своего имени. И ему очень хотелось пообщаться с называвшими его по имени людьми.

Расшифровать надписи на табличках никому не удалось. Раздобывшему их брату директора надоело копаться в песке, и он, решив сменить профессию, отправился в Гималаи, задавшись целью залезть на самую высокую вершину. Перед отъездом он подарил свои глиняные сокровища Британскому музею.

Джон не смог расстаться с загадочными табличками и вместе с ними перебрался в музей. Днями напролет он занимался их систематическим описанием. На столе у него скопились горы бумажных страниц с тщательно скопированными надписями с табличек, каждая из которых получила свой номер. Он сравнивал их друг с другом, а также с текстами на персидском, арабском, греческом и древнееврейском языках. Ему пришлось выучить древнееврейский и арабский языки и значительно усовершенствоваться в греческом и латинском. В тридцать лет он наполовину облысел и обзавелся небольшой рыжеватой бородкой. Он влачил мрачное существование в своем лондонском доме, большинство комнат которого никогда не открывалось. Отец обеспечивал его деньгами на двух слуг, но питался он хуже, чем они.

В мыслях он иногда возвращался на остров, постепенно ставший для него таким же далеким, как и Месопотамия: легендарным, волшебным, затерянным. Он побывал на острове после смерти матери и преклонил колени перед ее могилой, находившейся на зеленом газоне рядом с могилами Анны и святого Альбана. Потом он поднялся на башню и долго смотрел с ее вершины на остров. Посаженные отцом деревья выросли и почти везде скрывали стену. Ему показалось, что остров увеличился, как бывает с давно не стрижеными овцами. Джон знал, что он смотрит на него в последний раз. Отец сообщил ему, что вынужден продать остров. Нотариусу удалось только добиться, чтобы ему позволили оставаться на острове, пока он жив.

Арабелла и Августа вышли замуж. Джону даже не довелось повидать их. Он нашел, что отец выглядит хорошо. Сэра Джонатана не обескуражили прошлые несчастья. Он всегда любил деньги, но только за то, что можно было сделать с их помощью. И он относился к ним по-прежнему, хотя у него их и не было. Ему было наплевать на их отсутствие. Он продолжал объезжать земли Гринхолла и ухитрился сохранить прежние штаты слуг, садовников и даже конюшню с лошадьми. Смерть жены оставила на его сердце болезненную рану, которую он постарался скрыть от детей. Оставшийся в одиночестве в большом доме, забросивший десятки проектов, он стал тратить время на размышления. У него отросла пышная борода. Сидя в кресле перед камином или в седле на ветру, он думал о жизни, о счастье, о страдании и находил глубокий смысл во всем этом. Решив так, он искренне благодарил Бога за все.

У Джона сохранились дружеские отношения с молодыми людьми, с которыми он познакомился во время учебы в университете. Время от времени они общались с ним, несмотря на невысокое общественное положение, поскольку ценили оригинальность его увлечения древней Месопотамией. На одном из приемов он познакомился с девушкой скромной и спокойной красоты, которая не смогла своевременно выскочить замуж. Она принадлежала к обедневшей ветви известного рода Спенсеров. У нее были большие светлые глаза, не совсем голубые, но и не серые, благодаря которым она походила на удивленного ребенка. Когда Джон пригласил ее на танец, она подошла к нему с видом ягненка, которого ведут на заклание, и у него возникло непреодолимое желание защитить ее. В то же время он чувствовал, что она создает вокруг себя обстановку покоя и уюта. Это было самым важным в его решении отказаться в тридцать лет от холостяцкой жизни. Они сыграли свадьбу в Лондоне, и Гарриэтте удалось уговорить Джона отменить свадебное путешествие в Ирландию. Для нее это была далекая дикая страна, и так как у него не было там владений, то что могло привлечь их туда?

* * *

Деревянный ставень наружной чердачной двери открылся внутрь, и все увидели сэра Джонатана. Он протянул к толпе руку ладонями вперед, словно призывая к тишине, но собравшиеся возле мельницы мужчины и женщины закричали, называя его по имени с радостью, с любовью, со смехом, на английском и на гэльском языках. В суматохе кто-то наступил на хвост собаке, и та заверещала, словно поросенок, что заставило расхохотаться всех присутствующих.

Сэр Джонатан поднял руку и закричал:

— Замолчите!

По толпе прокатилась волна тишины с отдельными всплесками смеха и неожиданно громко прозвучавших фраз.

— Замолчите! Я не люблю вас!

Теперь наступила полная тишина, в которой чувствовалась растерянность. Тысячи лиц с тревогой уставились на сэра Джонатана. В это воскресенье стояла хорошая погода. На стене между двумя скатами мельничной крыши темным прямоугольником выделялась дверь, через которую в страшные голодные времена на чердак поднимались с помощью блока мешки с кукурузным зерном. К счастью, потребность в кукурузе исчезла, и мельница уже давненько простаивала. Фигура одетого во все черное сэра Джонатана заполняла дверной проем. Он как будто оказался в рамке. Седая борода прикрывала верхнюю часть груди; светлые волосы обрамляли его лицо. Встающее солнце, светившее ему в глаза, придавало этой белизне золотистый и слегка розоватый оттенок.

Три года назад в воскресное утро, примерно в этот же час, Джонатан осматривал заброшенную мельницу. Когда он открыл чердачную дверь, чтобы бросить взгляд на поля и на небо, до него долетели слова приветствия. Две семьи фермеров, направлявшиеся пешком на воскресную мессу, остановились возле мельницы. Джонатан ответил им и поинтересовался их делами. Между фермерами, расположившимися на траве возле мельницы, и Джонатаном, сидевшим на чердаке, свесив ноги, завязалась беседа. Джонатан говорил о радостях жизни, даже если она сурова, о доброте Бога, даже когда он кажется безразличным, о великом и загадочном равновесии сил, заставляющем меняться небо, землю, времена года. Фермеры задавали вопросы, и он отвечал им, когда мог, а когда у него не было ответа, он говорил, что не знает, что сказать. Беседа между Джонатаном, сидевшим наверху, и крестьянами, сидевшими внизу, продолжалась больше часа. В итоге они опоздали на восьмичасовую мессу и должны были поспешить, чтобы успеть на следующую. Уходя, они спросили, не может ли Джонатан еще раз поговорить с ними «обо всем этом» в следующее воскресенье, и он согласился.

Через неделю крестьяне пришли к мельнице с соседями. А еще через месяц возле мельницы каждое воскресенье собирались сотни слушателей, и их количество постоянно росло. Приходили даже фермеры из соседних графств. Чтобы успеть к беседе, они пускались в путь ночью, захватив с собой немного дров или торфа, чтобы согреть чай или сварить картошку.

— Я не люблю вас! — закричал сэр Джонатан. — Вас не любит сам Господь!.. Дикари!.. Вы опять дрались!.. Во вторник в Дункинелли! В четверг в Каррикнаорне! При этом Пир О’Калкалон потерял глаз и половину зубов! А кюре, чтобы уцелеть, пришлось провести ночь в лисьей норе!

Из толпы послышались смешки и недовольное ворчание.

— Замолчите! Вы просто животные! Вы хуже своих ослов! Вы думаете, что Бог не видит вас? Или вы считаете, что Он вами доволен? В ваших дубовых головах хоть иногда появляются мысли о Боге? Вы знаете, что такое Бог?

Он помолчал, дав им время на размышление.

— Если вы это знаете, вам крупно повезло! Потому что этого никто не знает! Никто не видел Его после того, как Он умер на кресте две тысячи лет назад. Но вы можете быть уверены в одном: Бог не является оранжистом!

Половина толпы застонала, тогда как другая радостно завопила и принялась хлопать в ладоши.

— Но Бог не является и папистом!

Только что стонавшая половина толпы радостно закричала, тогда как вторая подавленно замолчала.

— Я даже осмелюсь утверждать, что Бог не ирландец!

На этот раз отовсюду посыпались возмущенные возгласы:

— Так кто же он на самом деле?

— Вы что, хотите сказать, что он англичанин?

— Он не англичанин, не ирландец, не негр! Он Бог всех людей, всех наций, всех живых существ от блохи до слона, всех листьев на деревьях, всех трав на земле и всех звезд на небе!.. И если вы деретесь друг с другом во имя Господа, вы выступаете против него! И когда вы выбиваете глаз Пиру О’Калкалону, вы выбиваете глаз вашему Богу! Вы довольны этим?

Толпа застонала и затрепетала от боли и стыда.

— Но не стоит думать, что Он стал хуже видеть вас потому, что вы выбили Ему глаз! Вы можете выбивать Ему глаз сто, тысячу, десять тысяч раз в день, Он все равно будет смотреть на вас! Он видит вас всегда!

Послышались беспорядочные выкрики, стенания и плач. Одна женщина упала на колени и закричала:

— Господи, сжалься над моим мужем, который совершил этот проступок! Он совсем не злой, просто у него слишком твердые кулаки! Не сомневайся в этом, Господи, ведь если ты видишь все, то ты можешь видеть и синяки на моем теле!

Собака, которой в толпе опять отдавили хвост, завизжала, но сразу же резко замолчала.

Джонатан продолжал серьезно, менее строгим и более дружелюбным тоном:

— Он не смотрит на вас с гневом! Он смотрит на вас с жалостью и любовью! Он хочет, чтобы вы стали умнее! И Он уже сделал для вас все, что мог сделать: он пошел ради вас на смерть! Чего вы еще хотите от него? А ты, Патрик Лафферти, оставь в покое бедного пса, позволь ему сказать все, что он хочет! Он явно знает больше тебя и меня о любви! Разве вам встречались псы-католики и псы-протестанты? О, если бы мы могли любить друг друга так, как собаки любят своих хозяев! Ведь они наверняка были в Иерусалиме, где Иисус сказал: «…нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам»[10].

На солнце набежала небольшая туча, и некоторое время шел дождь, но никто не обратил на него внимания. Сэр Джонатан продолжал говорить, толпа продолжала слушать, а пес время от времени лаял. Чей-то осел испустил жуткий вопль, которым всего лишь хотел показать, что он доволен жизнью. Разыгравшиеся дети носились среди взрослых. Со стороны к толпе приблизилась белая лошадь с жеребенком, чтобы разобраться в происходящем. Над костром, залитым дождем, поднимался столб дыма. Выглянуло солнце. Сэр Джонатан достал из своего черного редингота платок, вытер лицо и продолжил:

— Никогда не забывайте, что вы созданы по образу и подобию божию, и Он присутствует в каждом из вас. Поэтому старайтесь не ставить Его в трудное положение. Каждый из вас, и не только вы, но и ваши соседи!.. И даже ваши жены, хоть они и женщины. Подумайте до следующего воскресенья о том, что я вам сказал!

Он отодвинулся от проема и захлопнул чердачную дверь. Спустившись вниз в мельничный дворик, подошел к белой кобыле, щипавшей скудную травку, пробивавшуюся между камнями. Эта лошадь, потомок Хилл Боя, была молодой и игривой. Сэр Джонатан до сих пор не смог подобрать ей подходящее имя, хотя и перебрал множество вариантов. Но лошадь каждый раз отказывалась от имени, отрицательно помахивая головой. Он ласково заговорил с лошадкой, потом вскочил в седло и выехал со двора. Толпившиеся снаружи крестьяне расступились, чтобы пропустить их. Черный всадник на белой лошади медленно проехал между серыми силуэтами мужчин и женщин, останавливаясь, если кто-нибудь из них спрашивал его о чем-нибудь. Потом он продолжал движение, направляясь к участку неба, по которому солнце медленно катилось от одного облака к другому.

Внезапно перед лошадью появилась светловолосая девочка, протянувшая сэру Джонатану букет желтых цветов. Испугавшаяся лошадь заржала и встала на дыбы. Сэру Джонатану показалось, что он оказался перенесенным в такую же ситуацию времен своей юности. Затылок вздыбившейся лошади оказался прямо перед его глазами, но между ее ушами он увидел не черную бездну, не пустоту, как тогда, а вздымавшуюся кверху тонкую витую светящуюся колонну, упиравшуюся своим утончавшимся концом в солнечный диск.

Свет заполнил его голову и взорвался внутри него. Он вылетел из седла. Лошадь взбесилась, словно тигр, которого пытаются удержать за шиворот. Зубами и копытами она проложила себе дорогу через перепуганную толпу и умчалась галопом за холмы Баллинтра.

Громко стонущие женщины, опустившиеся на колени перед телом сэра Джонатана, неподвижно лежавшего с закрытыми глазами, не решались прикоснуться к нему. Наконец одна из них провела по его лицу уголком своего платка, который обмакнула в кружку с чаем. Сэр Джонатан открыл глаза, улыбнулся и попытался встать, но не смог пошевелиться. Сначала он удивился, но быстро понял, в чем дело.

— Похоже, я сломал себе позвоночник, — прошептал он.

Боли он не испытывал. Он подсказал, как его следует поднять. Мужчины с тысячей предосторожностей перенесли его на мельницу и уложили на старых, проеденных мышами мешках. Один из фермеров помчался верхом в Донегол за доктором. Окружившая мельницу толпа не рассеялась, а, наоборот, стала увеличиваться. Известие о несчастном случае мгновенно распространилось по окрестностям, и все, кто услышал о случившемся, тут же устремлялись к месту трагедии. Начались поиски девочки, послужившей пусковым механизмом несчастья, но найти ее не удалось. Оказалось, что ее никто не знает.

Поднявшийся ветер, сопровождаемый дождем, пытался сорвать черепицу с кровли мельницы.

Когда приехавший доктор подтвердил диагноз сэра Джонатана, тот сказал:

— Я хочу умереть у себя дома. Прикажите отнести меня на остров.

Доктор отказался, покачав головой. На Сент-Альбан можно было попасть или на лошади во время отлива, или на лодке в высокую воду. Оба способа могли закончиться не чем иным, как только смертью пострадавшего. Самым разумным было бы доставить на мельницу кровать и что-нибудь из мебели, чтобы ухаживать здесь за сэром Джонатаном до тех пор, пока состояние не позволит перевезти его на остров.

— Вы же знаете, что этого не будет никогда, — сказал сэр Джонатан. — Но я хочу умереть дома.

— Вы не сможете попасть туда живым, даже во время отлива. Послушайте.

К этому времени ветер превратился в бурю. Сэр Джонатан знал, что доктор был прав, потому что как раз начался отлив, когда течение в проливе усиливается. Он закрыл глаза и повторил:

— Я хочу умереть дома.

Появились слуги с острова, вымокшие под дождем и перепуганные; они принесли одеяла, постельное белье, посуду и множество бесполезных снадобий, начиная с мази от ревматических болей до портвейна для усиления аппетита. Они суетились в помещении мельницы, словно синие мухи на оконном стекле. Несколько крестьян молча жались к стенкам и смотрели на сэра Джонатана, лежавшего с закрытыми глазами на старых мешках. Когда доктор вышел, все кинулись к нему с вопросами. Доктор рассказал им печальную правду: сэр Джонатан скоро умрет. Может быть, через пять минут. Может быть, через пять часов или пять дней.

— Тогда, — спросил один из фермеров по имени Фалоон, — почему вы не хотите, чтобы его отнесли домой? Ведь он хочет умереть там.

— Первый же толчок повредит ему спинной мозг. Он сразу же умрет, — ответил доктор.

Забравшись в свой экипаж, он добавил:

— Я вернусь сегодня вечером, чтобы осмотреть его. Но ни я, ни другой доктор не в состоянии ему помочь.

В рыжих головах фермеров продолжали прокручиваться последние слова сэра Джонатана: «Я хочу умереть дома». Подойдя к берегу, они увидели начало устремлявшейся к острову дамбы. Через несколько десятков метров она обрывалась, чтобы дать отступавшей во время отлива воде проход, заваленный множеством выглянувших из воды валунов и грудами водорослей. Продолжавшийся за разрывом отрезок дамбы заканчивался у берега острова, откуда к дому шла широкая аллея.

Фалоон вскинул к небу кулаки, почти такие же большие, как его голова, и прокричал слова, вероятно, когда-то родившиеся в глубинах прошлого Ирландии; это была или мольба, или проклятие, или же и то и другое сразу. Потом он обернулся к окружавшим его фермерам и сказал, что им нужно сделать. И все как один поддержали его. За несколько минут тысячи крестьян, собравшихся возле мельницы, и те, кто продолжал подходить, пришли к единственно возможному решению: нужно закончить дамбу, чтобы доставить сэра Джонатана на остров, где он сможет умереть спокойно.

Крестьяне, жившие поблизости, кинулись к себе за лопатами, ломами, кирками и веревками; оставшиеся немедленно принялись возводить дамбу голыми руками.

До сих пор дамбу не удавалось закончить, потому что течение размывало ее медленно наращиваемые концы раньше, чем их удавалось соединить. Сейчас приближалось время самой низкой воды. Нужно было закончить строительство до того, как вода снова начнет подниматься. Для этого требовалось работать, обгоняя надвигающийся прилив. И это было возможно, потому что до сих пор ни на одной стройке в Ирландии не имелось столько рабочих рук, сколько здесь.

Строительного материала хватало: камни, снесенные водой с концов дамбы, валялись поблизости, да и на берегу их хватало, как возле мельницы, так и на острове. Среди них преобладали валуны, но были и обтесанные блоки. В помещении мельницы нашлось несколько мешков с вполне пригодным цементом; так как цемента требовалось много, за ним в Донегол и Баллинтру сразу же направились гонцы. Не прошло и часа, как отростки дамбы можно было сравнить с парой костей, облепленных муравьями.

Протестанты и католики разделились на две группы: первые собрались на отрезке дамбы, примыкавшем к острову, тогда как вторые трудились на ее противоположном конце. Между ними началось соревнование в борьбе с приливом, с временем и со смертью. Работавшие с двух сторон прорана осыпали друг друга ругательствами, стремясь достичь первыми середины пролива. Женщины осыпали своих мужчин упреками, кричали, что они ни на что не пригодны, что у них вместо мускулов тряпки, и призывали их доказать противоположное. Небольшие группы у подножья мельницы распевали псалмы на латинском и английском языках, стараясь отвлечь внимание Господа от происходящего и не дать ему забрать душу сэра Джонатана раньше времени.

Когда находившиеся поблизости камни были использованы, строители взялись за мельницу. Они разобрали часть стены, постаравшись не тревожить при этом умирающего; два огромных куска стены были брошены в воду.

Поднимавшаяся вода сначала наткнулась на защитную стенку из двойного ряда решеток, использовавшихся как ограда курятников, промежуток между которыми был заполнен галькой; потом замедленный защитной стенкой поток разбился о завершенную дамбу. Покрутившись возле стены и поняв, что преодолеть ее не удастся, вода отхлынула в море и двинулась обычным путем вдоль противоположного берега острова.

Могучие руки, только что ворочавшие огромные камни, осторожно ухватились за покрывало, на котором лежал сэр Джонатан, и бережно подняли его. Его несли двенадцать человек, по шесть с каждой стороны. Это действительно были самые сильные мужчины из собравшихся — ведь только сильный может стать нежным при необходимости. Сэру Джонатану казалось, что его несло облако. Когда его вынесли с мельницы, он открыл глаза и увидел синее небо с белыми облаками и склоненные над ним лица людей. Когда кортеж достиг середины дамбы, Фалоон пробормотал:

— Вот видите, господин, мы закончили дамбу, так что вы сможете умереть у себя дома.

Сэр Джонатан улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

Очутившись на острове, он увидел то, что не мог увидеть никто другой.

Он увидел свою белую кобылу, вышедшую ему навстречу. И он узнал, как ее зовут, и понял, почему не мог узнать этого раньше. И это понимание было доступно только ему. На лужайке перед домом он увидел большую гнедую лошадь и шевелившего ушами мохнатого ослика, цветом напоминавшего осенние листья, а также корову, лежавшую на траве и спокойно жевавшую жвачку; она походила на старую источенную временем каменную глыбу. На нижних ступенях лестницы сидела совершенно нагая молодая женщина с пышными каштановыми волосами, кормившая грудью младенца. Выше, перед дверью, стояла ожидавшая его Элизабет. Ей было семнадцать лет. Из большого окна второго этажа выглядывали, улыбаясь, его отец и мать, и они тоже были семнадцатилетними. На трубе сидел святой Канаклок, повернувший в его сторону свою ласково улыбающуюся голову.

В тот момент, когда двенадцать носильщиков вошли в белый дом на острове Сент-Альбан, сэр Джонатан Грин умер со счастливой улыбкой на лице.

Сэр Джонатан Грин скончался 20 июля 1860 года, не дожив одиннадцати дней до своего шестидесятилетия. Он оставил после себя троих детей. Сына назвали Джоном согласно семейной традиции Гринов: старшего сына Джонатана всегда называли Джоном, а старшего сына Джона — Джонатаном. Что касается дочерей, то они, выходя замуж, теряли фамилию Грин, а поэтому не имело значения, как они называли своих сыновей.

К моменту смерти отца Джон уже был знаком с Гарриэттой и собирался сделать ей предложение. Они поженились в 1861 году и обосновались в лондонском доме, значительная часть которого оставалась свободной. Леди Гарриэтта оказалась искусной хозяйкой, ухитрившейся, несмотря на весьма скромный бюджет, сохранить кухарку, метрдотеля и горничную, без помощи которой светская дама не могла бы ни одеться, ни раздеться.

Первый ребенок родился у них в 1864 году. Эту девочку назвали Элис. Джон — теперь уже сэр Джон — надеялся, что следующий ребенок будет мальчиком. Однако вторым ребенком опять оказалась девочка, Китти.

Две сестры Джона вышли замуж. Августе удалось женить на себе сэра Лайонеля Ферре, лендлорда. В 1863 году у них родился сын Генри. Мужем Арабеллы стал юрист Джеймс Хант. Опытный адвокат, он хорошо зарабатывал. Их семейство обосновалось в Дублине. Арабелла умерла бездетной в 1865 году.

После смерти сэра Джонатана пришлось распродать не только семейные драгоценности, но и мебель, чтобы окончательно разделаться с долгами, и имение на острове Сент-Альбан окончательно перешло к новому владельцу. Сэр Джон и его сестры с удивлением узнали, что человеком, разрешившим их отцу прожить последние годы в уже не принадлежавшем ему доме, оказался его нотариус.

Продажа семейных драгоценностей позволила выплатить сумму залога за лондонский особняк, но к июлю 1860 года семье Гринов не принадлежало ни одного квадратного метра земли в Ирландии.

В 1864 году полковник Харпер, который приобрел замок Гринхолл, решил продать его вместе с пятью десятками гектаров земли.

Августа, всегда мечтавшая вернуть имение родителей, убедила мужа купить Гринхолл. В ноябре 1864 года Гринхолл перешел к новому хозяину, Лайонелю Ферре. В первый день нового 1865 года в оставшемся почти без мебели замке леди Августа устроила прием для родителей, друзей и знакомых. Торжество сопровождалось музыкой скрипичного оркестра из Дублина и волынок из Белфаста. В оконных проемах горели факелы, освещавшие подъезд замка для множества прибывающих со всех сторон экипажей. Августа ликовала. Арабелла и ее муж отсутствовали; Арабелла была тяжело больна и скончалась через полгода; Джон и Гарриэтта тоже не смогли приехать — для них было слишком далеко и слишком дорого.

Августа предложила мужу окончательно переселиться в Гринхолл, и тот согласился. Он увидел в этом варианте тайное преимущество: частые поездки в основное имение позволяли ему больше времени находиться вне досягаемости супруги со слишком властным характером.

Нотариус предложил Августе приобрести и Сент-Альбан, но та отказалась. Она не хотела даже слышать об острове, из-за которого ее отец лишился владения предков и потерял все состояние.

* * *

Оставшийся в одиночестве остров ждал.

После смерти сэра Джонатана белый особняк опустел. Два раза в году слуги нотариуса приезжали на остров, чтобы убрать здание, проверить крышу, залатать укусы ветра и моря, смазать замки и петли. Потом они закрывали ставни, и все уезжали, оставив молчаливый дом.

От прежней обстановки сохранился только портрет сэра Джонатана, который — вероятно, из уважения — никто не купил при распродаже мебели. Висевший на стене большого салона портрет юного сэра Джонатана, сидевшего в красном камзоле на белой лошади, замер в ожидании.

Посаженные деревья оказались на свободе; тем не менее загадочная дисциплина не позволяла им беспорядочно разрастаться. Ни один из видов не пытался заглушить соседей, ни одна из аллей не была захвачена растительностью. Рододендроны дали многочисленную поросль, занявшую все свободное пространство. Они сплошной стеной разрослись вплотную к стене, образовав завесу. В июне их усеивали цветы всех оттенков красного. Зрители, способные полюбоваться этим замечательным зрелищем, отсутствовали.

За пятнадцать лет до своей гибели сэр Джонатан решил засадить деревьями и другую сторону острова, обращенную к материку. Здесь, на просторной лужайке, он разместил несколько групп деревьев. С тех пор посадки разрослись, зеленые массивы, словно раздуваемые неисчерпаемым древесным соком, увеличились, но остались небольшими изолированными островками.

С каждым годом все более зеленый, более пышный и цветущий остров, запертый в окружающих его стенах, словно царевна в башне замка, терпеливо ждал. Его умывали бури, теплые дожди обеспечивали рост деревьев; ветер с океана проносился над ним и уносил далеко на материк запахи соленой воды и цветущих растений. Каждая весна расцвечивала его сумасшедшими красками, заставляя морских птиц менять привычные маршруты. Полы большого белого дома потрескивали, пустые комнаты шептались за ставнями. Сэр Джонатан тяжело вздыхал на своем портрете, скрипело седло на белой лошади. Иногда эхо приглушенного стона доносилось из дыры, пробитой в стене старой башни, но услышать его было некому. Камин в круглой комнате, заполненный дровами, замер в ожидании огня. Поленья, с каждым годом становившиеся все более сухими, тоже ждали.

В августе 1867 года налетевшая с сердца Атлантики буря тяжело навалилась на остров и подняла с него тучу листьев и прочего мусора. Эта туча пронеслась над Ирландией и Англией и упокоилась под Гамбургом, безжалостно потопив перед этим в Северном море несколько рыбацких лодок и одну парусную яхту. Яхта принадлежала лорду Арчибальду Барту, путешествовавшему с двумя сыновьями. Все трое погибли. Когда волны выбросили их тела на немецкое побережье, в правом ухе младшего сына Шарля, некрасивого светловолосого юноши девятнадцати лет, нашли небольшой листок каменного дуба.

Лорд Арчибальд Барт был дядей Гарриэтты, жены сэра Джона. Поскольку его прямые наследники погибли вместе с ним, значительная часть его состояния перешла к леди Гарриэтте, назначившей мужа управляющим этим имуществом.

Когда деньги лорда Барта оказались в руках сэра Джона, он почувствовал, как в его душе открылось нечто похожее на ночной цветок, внезапно распускающийся после захода солнца. Это было воспоминание об острове.

Он сразу же понял, что всегда старался глушить в себе малейшую память об острове, так как не хотел надеяться на невозможное. Но теперь невозможное стало возможным.

С каждым днем образ зеленого острова становился все более отчетливым. Этот образ заполнял пространство вокруг сэра Джона, и он осязал тугой западный ветер, несущий пропахший солью туман. Он видел, как розовеют белые стены в лучах встающего солнца, видел себя, окруженного книгами в круглом кабинете, где будет находиться его библиотека. Он поставит письменный стол между двумя окнами, и ему достаточно будет поднять голову, чтобы увидеть деревья и море. Нужно будет снести несколько перегородок, чтобы хватило места для книг и бумаг. Он сможет заниматься научными исследованиями вдали от шума, вдали от мира, и никто никогда не помешает ему работать. Он, наконец, сможет полностью посвятить себя науке.

Однажды вечером он сообщил жене, что самым выгодным помещением капитала будет приобретение острова, чтобы обосноваться на нем. А дом в Лондоне можно продать, опять же, весьма выгодно. На следующее утро он уехал в Ирландию, не подозревая, какой эффект произвело его решение на леди Гарриэтту. Бедная женщина была потрясена и испытывала отчаяние.

Пока муж вел переговоры с нотариусом, занимался проектами перестройки помещений, приобретал обстановку и нанимал слуг, у нее было время убедить себя в его правоте. Конечно, слуги в Ирландии обойдутся дешевле. На острове очень здоровый климат. Девочкам будет так полезно дышать морским воздухом. Но Боже! Ведь это на краю света!.. Она изнемогала, теряла остатки мужества. Дикая страна!.. Но Джон выглядел таким счастливым. Она давно не видела, чтобы его лицо так лучилось радостью. Как будто он превратился в ребенка.

Леди Гарриэтте в голову не пришло противиться решению мужа. Она любила и уважала его. За все время замужества он ни разу не обидел ее. Возможно, не было у нее и особых радостей, но она даже не представляла, что такое бывает. Она вела себя с мужем так, как должна вести любая жена, и не испытывала при этом ничего неприятного. Она родила мужу детей, вела домашнее хозяйство и старалась, насколько это было в ее силах, облегчить ему жизнь. При этом она все делала с удовольствием. Только вот Ирландия. О Боже!.. И она принялась составлять список всего самого необходимого, что должна была взять с собой. На ее больших светлых глазах то и дело появлялись слезы; создавалось впечатление, что на нее внезапно обрушились все беды мира. Но она тут же одергивала себя. Ей не следовало ожидать ничего плохого. Вообще, есть же люди, которые проводят всю жизнь в Ирландии.

Вернувшийся сэр Джон сообщил, что все в порядке. Он нанял секретаря, чтобы привести в порядок и упаковать книги и рукописи. На эту работу ушло несколько месяцев. И хотя все остальное возлагалось на леди Гарриэтту, она закончила приготовления к переезду раньше мужа. В декабре 1870 года она сообщила мужу о своей очередной беременности. Он был рад, решив, что теперь у него будет мальчик. Ребенок родится на острове, как его отец, и он назовет его Джонатаном, как деда. Климат на острове будет для него самым подходящим.

К маю 1871 года работа с книгами и бумагами была еще не закончена. У леди Гарриэтты заканчивался восьмой месяц беременности. Сэр Джон перепугался. Все, что не было разобрано, в беспорядке распихали по ящикам. Всего таких ящиков оказалось сто пятьдесят два, из них двадцать три ненумерованных и без описей. 10 июня они выехали из Лондона дублинским поездом.

* * *

Черная рука с растопыренными пальцами вынырнула из завихрений пара и прилипла к стеклу. Элис дико завопила и прижалась к гувернантке. Наверное, это глаз дьявола, пытавшегося разглядеть, что они делали в купе. Конечно, он походил на руку, но вполне может быть, что у глаза дьявола вместо ресниц пальцы. Может быть, он проголодался, поэтому из его пасти валил пар, словно из кипящего чайника.

Поезд мчался со скоростью не менее тридцати километров в час. Дверь распахнулась, и в купе вошел дьявол, окутанный дымом, пахнущий углем и пыхтящий, словно дракон, тащивший поезд по рельсам. Элис и Китти попытались слиться со своей гувернанткой.

Дьявол закрыл за собой дверь. На нем была черная каскетка, его лицо и руки тоже были черными. Он говорил по-английски. Поклонившись леди Гарриэтте, он протянул руку сэру Джону, вложившему в эту руку билеты.

— Какие вы глупышки! — сказала гувернантка. — Разве вы не видите, что это контролер?

Дьявол улыбнулся девочкам, вернул билеты, поблагодарил и вышел из купе в новом облаке дыма. Леди Гарриэтта принялась кашлять в кружевной платок, прижав его к лицу. Сердца девочек перестали прыгать в груди, словно сумасшедшие белки.

— Кто такой контролер? — спросила Элис.

— Не будьте такими глупенькими. Разумеется, это человек, который контролирует.

— Что значит «контролирует»? — спросила Китти. Ей было всего пять лет.

В беседу вступил сэр Джон.

— Контролер, — сказал он, — это человек, которому поручено проверять, имеют ли пассажиры документ на право проезда и соответствует ли этот документ классу купе, в котором они находятся.

Довольный исчерпывающим объяснением, он огладил бороду обеими руками. С возрастом она потемнела и сейчас цветом напоминала сигару, как и его шевелюра. Волосы на его голове отступили, обнажив половину черепа. Когда сэр Джон говорил, на этом гладком куполе над его лицом, имевшим прямоугольную форму из-за бороды, играли блики, соответствовавшие тональности его слов.

— Вы должны понимать, — сказал он, — что у контролера очень опасная профессия. Он перебирается из одного купе в другое по подножкам, в то время как поезд несется на всех парах. Чтобы зарабатывать на жизнь, он ежедневно рискует своей жизнью[11].

— Это отважный человек, — сказала француженка Эрнестина, горничная леди Гарриэтты.

Леди Гарриэтта протерла виски платком, смоченным настойкой лаванды, и тревожно вздохнула. Она была на восьмом месяце, и корсет очень болезненно стискивал ее тело. Запах угля вызывал у нее тошноту. Путешествие никак не кончалось, и она боялась, что усталость не позволит ей сохранять достоинство. Из Лондона в Дублин они переехали пароходом, затем пересели на поезд до Миллингара, где ей повезло отдохнуть три дня у кузена. Затем снова поезд, причинявшей массу неудобств женщине в ее положении. А теперь, как сказал сэр Джон, им предстояло провести несколько часов в коляске. Она была готова многим пожертвовать, окажись она уже на месте.

— А почему он не контролирует, когда поезд останавливается? — спросила Элис.

Вопрос озадачил сэра Джона. Он нахмурился, не сдержав удивления.

— Перестаньте задавать глупые вопросы, — шепнула гувернантка девочке.

— Ничего, ничего, — улыбнулся сэр Джон. Он нашел ответ.

— Потому что пассажиры без билета, если такие есть в поезде, могут выйти из вагона и таким образом избежать проверки.

Китти ничего не поняла. Она уже открыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но гувернантка быстро закрыла его влажной губкой, извлеченной из непромокаемого мешочка. Она быстро обтерла девочкам лица, чтобы удалить следы угольной пыли, потом отряхнула им платья и поправила шляпки, фиолетовую и коричневую.

Девочки были вынуждены замолчать и теперь чинно сидели, положив руки на колени. Воспитанные дети не должны проявлять назойливость. Им нельзя вести себя так, чтобы взрослые замечали их присутствие.

Каждый год детства длится бесконечно и по насыщенности событиями может сравниться с целой жизнью. Элис было семь лет, Китти — на два года меньше. На протяжении истекших столетий они никогда не находились так долго рядом с родителями, в такой интимной близости. До этого фантастического путешествия их вселенная была представлена исключительно помещениями для игр, комнатами для занятий, столовыми и туалетными комнатами на третьем этаже дома в Лондоне. Они играли, учились и спали под постоянным наблюдением гувернантки. На улицу они выходили только для непродолжительных прогулок. Они видели свою мать только вечером на протяжении нескольких минут. Она ласково улыбалась им и говорила какие-то нежные слова. Отца они видели по воскресеньям во время общей молитвы. Их воспитывали для предстоящего замужества, и они должны были стать совершенством. Когда им исполнится восемнадцать, им сделают высокую прическу, оденут в белое платье и отведут на первый бал. Сэр Джон и леди Гарриэтта были прекрасными родителями и любили своих детей.

Гувернантка, мисс Блюберри, ненавидела их, хотя и не знала этого. Она скрупулезно выполняла свою роль, не позволяя вырваться на поверхность глубинным чувствам. Дай им волю, и она тут же схватила бы кухонный нож и принялась с дикими воплями полосовать физиономии всем окружающим. Тощая, тридцати пяти лет, цветом лица напоминавшая вареную репу, она уже лет двадцать назад утратила облик подростка с нежным розовым личиком. Она знала, что никогда не выйдет замуж. Она была слишком образованной, чтобы выйти замуж за простого мужчину, и даже в расцвете юности не имела никаких шансов быть замеченной мужчиной из высшего общества. Она не чувствовала себя уютно ни в компании служанок, презиравших ее, ни в обществе господ, ее не замечавших. Ссылка в Ирландию лишала ее единственного, чем она могла гордиться, — чувствовать себя англичанкой. Она ненавидела этот дурацкий поезд, злилась на прошлое и будущее, на жизнь и на весь мир. Она достаточно крепко верила в Бога, чтобы ненавидеть и его, убеждая себя при этом в любви к нему.

Поезд остановился у небольшого деревенского вокзала. Смеркалось. Какой-то мужчина размахивал в сумерках фонарем, выкрикивая непонятные слова с диким акцентом. Леди Гарриэтта спустилась на перрон в сопровождении горничной для поисков гипотетических удобств. В купе сразу стало тихо и темно. Откуда-то доносилось меланхоличное мычание коровы, вдалеке лаяли две собаки, почуявшие появление незнакомого существа, бродяги или лисы. Прижавшиеся к гувернантке девочки таращили глаза в темноте, ощущая, как их охватывает восхитительный ужас. Их поезд застыл в неизвестном мрачном мире, постепенно проникавшем в купе сквозь темные окна. Правда, с ними находился их отец. В его присутствии им ничто не могло навредить. Поэтому они наслаждались испытываемым ужасом, точно зная, что в действительности им ничто не грозит.

Внезапно на крыше над их головами раздался грохот тяжелых шагов. Все дружно посмотрели на потолок. Китти негромко пискнула, словно птичка, над гнездом которой кружит ястреб. В потолке открылось круглое отверстие, через него в купе спустилась масляная лампа. Чья-то рука зажгла фитиль, и отверстие закрылось. Купе залил мягкий золотистый свет безопасности. Время дьявольских штучек закончилось.

Вдали раздавалось все более и более редкое неубедительное тявканье одной собаки; вторая, очевидно, уже заснула. Корова тоже помалкивала. Даже вокзальные шумы звучали в ночи приглушенно. Вернулась леди Гарриэтта с незабываемым, навсегда запечатлевшимся в ее мозгу воспоминанием о пережитом в пристройке к зданию вокзала. Горничная отправилась в очередную экспедицию с гувернанткой и девочками. Усатый кондуктор принес грелки. Леди Гарриэтта поставила на одну из них свои миниатюрные ступни и постепенно восстановила полный достоинства вид, начиная с небольшой шляпки, сидевшей, словно бабочка, на ее голове, и заканчивая высокими ботинками из кожи цвета опавшей листвы. Она была тщательно упакована в длинное платье с двумя рядами пуговиц от плеч до подола, символ ее общественного положения и ее рабства, так как без помощи горничной она была способна самостоятельно раздеться не больше, чем одетый в жилетку кролик.

Сэр Джон, в свою очередь, тоже спустился в ночь, чтобы, как он пояснил, выкурить сигару.

* * *

Незадолго до полночи поезд остановился с тяжелым вздохом, уткнувшись в висевший на дереве фонарь. Здесь, у выступавших из земли корней, заканчивалась железная дорога; дальше рельсы не продолжались. Поезд двинулся задним ходом, с грохотом и толчками проскочил стрелку, выйдя на параллельный путь. Отсюда он, попятившись, подошел к последнему вокзалу, готовый назавтра или через день двинуться в обратный путь.

Девочки спали, сбившись в тесный комок. Их разбудили, понесли, и они оказались в карете, катившейся сквозь густую темноту. Резко пахло лошадиным потом. Они опять заснули и тут же очнулись за большим столом в большой темной комнате перед полными тарелками. Они заснули, не успев проглотить первую ложку. Леди Гарриэтта нервно вздрагивала.

Они находились в замке, принадлежавшем мужу Августы. Это он послал на вокзал верхового слугу и карету с кучером. Когда они появились в замке, Лайонель Ферре спал, Августа отсутствовала, ужин остыл. Их ждали ледяные постели.

На следующее утро леди Гарриэтта была разбужена ветром Донегола, швырнувшего ей в лицо пригоршню дождя. Эрнестина, принесшая чай госпоже, неосторожно оставила открытым окно. На протяжении четырех дней они питались лососем, которого Лайонель лично вылавливал из принадлежавшего ему озера. Три раза он оказывался за столом во время обеда, высокий сухощавый мужчина с длинным носом и кирпично-красной физиономией. У него были такие маленькие глазки, что их цвет определить было невозможно. Его коротко подстриженная шевелюра и отвислые усы отсвечивали желтым. Он мало говорил, изрекая расплывчатые пессимистические комментарии о политическом положении в Ирландии, часто упоминал никому не известные имена, внезапно замолкал, не закончив фразу, и то и дело издавал хриплый смешок, повторяя: «Конечно, конечно, я понимаю.» Его супруга так и не появилась.

Когда со станции доставили багаж, а из Сент-Альбана за ними приехала карета, они, наконец, смогли расстаться с гостеприимным хозяином. За последним этапом их бесконечного путешествия наблюдало яркое солнце, то и дело прятавшееся в очередном облаке. Перспектива вскоре оказаться в своих владениях, пусть даже на краю света, и теплая солнечная погода вселили немного оптимизма в сердце леди Гарриэтты. Она смотрела на проплывающую мимо сельскую местность, удивляясь отсутствию деревень. Встречались только одиночные бедные хижины, разделявшиеся большими пустыми пространствами. Им почти не попадались живые существа, как люди, так и животные. Однажды их заставила остановиться группа солдат в английских мундирах. Закрепив веревку на ветвях дерева, они под командой унтер-офицера занимались тем, что пытались сорвать крышу со стоявшей под деревом хижины. Вокруг них с громкими криками носились встревоженные птицы. На происходящее смотрела, вытирая слезы, худая молодая женщина, босая, в грязно-сером платье, прижимавшая к себе двух малышей. Рядом с ней в тачку были свалены несколько деревянных мисок с ложками, черные от сажи сковородка и крюк, чтобы подвешивать котелок над огнем. Немного в стороне стоял разъяренный мужчина, вцепившийся в рукоятку воткнутой перед ним в землю лопаты и с трудом сдерживавший бессильный гнев. С него не сводил глаз солдат с ружьем.

— Но. Что здесь происходит? — растерянно спросила леди Гарриэтта. — Джон, в чем дело?

Послышался треск, и крыша хижины рухнула на землю. Тощий поросенок с визгом выскочил из облака пыли и скрылся в кустах. Солдаты принялись разрушать кирками стены хижины.

— Но этого не может быть!.. Джон!.. Я не понимаю.

Унтер-офицер махнул кучеру, чтобы тот трогался. Карета проехала

мимо рыдавшей женщины, мимо разрушенной хижины и стиснувшего зубы мужчины.

— Джон, объясните же мне, что происходит? Почему нужно было разрушать жилье этих несчастных?

— Думаю, Джеймс, как местный человек, сможет объяснить нам это, — ответил сэр Джон. Сохраняя полное спокойствие, он высунулся из окна кареты. — Джеймс, вы знаете, за что так наказали этих людей?

Кучер, крепкий мужчина с седой шевелюрой, пожал плечами и проворчал:

— Они ирландцы, и этого вполне достаточно, чтобы оставить их без жилья.

Убедившись, что они отъехали достаточно далеко и солдаты не услышат его, он добавил:

— Наверное, они укрывали мятежника.

Леди Гарриэтта вскрикнула:

— Господи!.. Мятежника!..

Джеймс тоже закричал:

— Здесь достаточно быть ирландцем, чтобы считаться мятежником!

Большие глаза леди Гарриэтты стали огромными. Она перестала понимать хоть что-нибудь. Значит, ирландцы не были счастливы от того, что были частью Великобритании и находились под защитой армии Ее Высочества? Она хорошо помнила солдат, разрушавших стены хижины. Тяжело вздохнув, она покачала головой и подумала: «Эта бедная женщина больше походила на жертву, чем на преступницу. Но, может быть, ее муж?..»

Сэр Джон легонько похлопал ее по колену.

— Дорогая, — сказал он, — это все здешняя политика. Будет лучше, если вы не будете участвовать в этом, даже в мыслях. И старайтесь ничего не принимать близко к сердцу, потому что мы все равно не в силах изменить хоть что-нибудь.

Леди Гарриэтта с благодарностью взглянула на мужа. Девочки со страстным вниманием следили за разыгравшейся перед ними сценой. Это был очередной эпизод удивительных приключений, начавшихся с момента, когда они покинули свои лондонские апартаменты. И они предчувствовали, что это еще не конец.

Уже на протяжении получаса справа от дороги издалека доносился лай преследовавшей кого-то своры. Неожиданно шум погони раздался совсем рядом с каретой. Девочки прильнули к окну. Они увидели, как длинное лисье тело одним прыжком перелетело через дорогу; в сотне метров за ней с диким лаем вихрем неслась стая собак самых разных пород. Мчавшаяся за собаками огромная гнедая лошадь, под копытами которой дрожала земля, одним прыжком перелетела через придорожные кусты, а заодно и через дорогу. В седле сидела амазонка в красном костюме. Лиса, собаки и всадница вереницей пронеслись мимо, скатились по пологому склону к ручью, в облаке брызг и пены преодолели его и скрылись за группой деревьев.

Вскоре карету охватил поднимавшийся с моря туман. Когда они подъехали к берегу, окрестности уже утонули в легкой светящейся, словно подсвеченной изнутри, дымке.

Сэр Джон приказал кучеру остановиться и пригласил все семейство сойти на землю. Надев цилиндр мышиного цвета и вооружившись тростью из черного дерева, он медленно подошел к воде, остановился и, недолго помолчав, вытянул перед собой руку с тростью.

— Вот и остров, — сообщил он.

Леди Гарриэтта, девочки, гувернантка и даже сидевшая рядом с кучером Эрнестина дружно уставились в сторону, куда указывала трость.

Они увидели светло-серую, почти белую прозрачную массу, не принадлежавшую ни к морю, ни к небу, в которой не улавливались какие-либо четкие горизонтальные, вертикальные и любые другие направления. Она походила на картину, перед которой натянули гладкое полотнище почти прозрачной марли. На этой поверхности, на которой почти ничего не было видно, угадывались контуры острова; казалось, что они были нанесены тонкими, почти незаметными линиями, внутри которых вот-вот должны были проявиться существовавшие до этого формы и размеры.

Элис едва слышно прошептала:

— Это остров-призрак!

Китти изо всех сил вцепилась в ее руку.

Можно было услышать, как у полоски пляжа вздыхает море. Снова послышался лай своры, приближавшийся к берегу; собаки продолжали преследовать лису.

— Полагаю, — сказал сэр Джон, — нам стоит закончить наше путешествие пешком.

Подавая пример, он ступил на уходящую в светлый туман дамбу. За ним двинулось сначала семейство, а затем и пустая карета.

Настоящий торнадо скатился по склону холма и обрушился на них. Лиса, вместо которой удалось разглядеть только расплывчатое бурое пятно, проскользнула между колесами кареты, обогнала людей, влетела на дамбу и пропала в тумане. Вплотную за ней неслась свора.

Сэр Джон отреагировал на происходящее с энергией и решительностью, которых от него никто из членов семейства не ожидал. Загородив узкий проход на дамбу, подобно Наполеону на Аркольском мосту[12], он встретил собак ударами трости, пинал их ногами и осыпал такими решительными командами, что собаки, завизжав, остановились, ожидая приказов подъехавшей охотницы.

— Это МОЯ лиса! — яростно крикнула она сэру Джону. — Я гоняюсь за ней целых три часа!

— Это МОЙ остров! — сурово возразил ей сэр Джон. — И я никому не разрешаю охотиться на нем, неважно на кого!

— Да она же сожрет всех ваших кур!

— Это касается только кур и лисы. Кстати, мне кажется, что вы не знакомы с моей супругой. Это Гарриэтта… Гарриэтта, это моя сестра Августа.

Гарриэтта с ужасом смотрела на свою странную родственницу, возвышавшуюся над ней на огромной покрытой пеной лошади. Ее шляпа из красного фетра легко могла вместить шестифунтовую буханку хлеба. Вокруг длинного лица с лошадиными зубами веером разлетались пряди темных волос. Августа с любопытством посмотрела сверху на Гарриэтту, улыбнулась, показав десны, столь же длинные, как и зубы. Гарриэтта уже не понимала, где кончается лошадь и начинается Августа.

— Рада увидеть вас, Гарриэтта, — сказала Августа. — Надеюсь, что вы заглянете в воскресенье в Гринхолл на чашку чая.

Повернув лошадь, она крикнула собакам:

— Вы свиньи, а не собаки! Вы должны были схватить ее далеко отсюда! Вечером вы получите картошку вместо мяса!

Прищелкнув языком, она пустила лошадь в галоп. При этом возникло ощущение землетрясения. Собаки потрусили за ней с высунутыми языками, впереди те, что покрупнее, в хвосте своры — самые маленькие на коротких лапках.

Посмотрев вслед сестре, сэр Джон повернулся к острову и поднял трость, чтобы заново наметить цель путешествия. Потом он двинулся вперед. Начинался отлив, море отступало. Легкий ветерок подхватил туман и унес его, словно вуаль новобрачной. Из тумана возник остров, чистый и свежий. На зеленом склоне между синим небом и синим морем цветущие рододендроны выглядели одним огромным цветком. В конце изгибающейся в виде буквы S аллеи путников ожидал белый дом. В камине в круглой библиотеке второго этажа вспыхнул огонь.

Спасшаяся от собак лиса была обычной лисой.

* * *

Во время предыдущего посещения острова сэр Джон нанял на место старшей горничной и одновременно поварихи крепкую местную женщину лет сорока по имени Эми. Ее фамилия оказалась настолько труднопроизносимой, что сэр Джон решил забыть ее. У нее был опыт подобной работы, и она хорошо разбиралась в явных и тайных сторонах жизни в Ирландии.

Она ожидала хозяев у основания лестницы. Слева от нее стояли два садовника, а справа выстроились в ряд шесть деревенских девушек, превратившихся в горничных с помощью белых передников и накрахмаленных чепчиков.

Шесть сгоравших от любопытства девушек, стоявших или потупив взгляд, или подняв голову, в зависимости от их характера, смотрели, как к ним приближается сэр Джон Грин, новый хозяин острова. Он держал под руку леди Гарриэтту, а следом за ним шествовали все остальные члены семейства. В хвосте процессии медленно катилась карета, и под ее колесами негромко поскрипывал гравий, покрывавший ровным слоем дорожку. Сэр Джон что-то объяснял супруге, помахивая тростью. Овца-меринос с двумя черноногими ягнятами рысцой пересекли лужайку и застыли на месте, уставившись на кортеж. Девочки с восторженными криками устремились было к животным, но короткая сухая фраза гувернантки заставила их вернуться в строй. Овца ошеломленно покосилась на них, помотала головой, повернулась и поскакала к группе усеянных розовыми цветами рододендронов. Там она остановилась и принялась щипать траву, всем своим видом показывая незаинтересованность в происходящем. Ягнята присоединились к матери и принялись сосать ее. Туман неторопливо отступал в море светящимися светлыми фестонами. Казалось, что остров погрузился в сон.

Служанки увидели перед собой леди Гарриэтту с тяжелой вычурной прической, в одежде с множеством пуговиц, в небольшой шляпке со свисавшим на плечо шарфиком; они увидели также сэра Джона во фраке и цилиндре мышиного цвета и в зеленом вышитом золотом жилете; они увидели девочек в бархате сливового цвета и в больших шляпках, похожих на небольшие копны сена; увидели они и гувернантку, тощую и прямую, как наряженная в черный сатин жердь. И тогда они испытали одновременно шок и восхищение. Чтобы не расхохотаться, им пришлось дружно прикусить языки. В то же время, они догадались по качеству нарядов, пусть даже показавшихся им смешными, что к ним явились господа, принадлежащие к высшему обществу. Спокойный взгляд сэра Джона и ласковый взгляд больших глаз леди Гарриэтты позволили им почувствовать, что этим хозяевам они будут служить с радостью.

После того, как Эми назвала господам служанок и садовников по именам, они кинулись к карете, быстро извлекли из нее багаж и потащили ящики, коробки и пакеты в разные стороны, производя при этом страшный грохот, так как Эми обула их в вечные сапоги из грубой кожи, еще и с подковками.

Чтобы приехавшие сразу увидели весь дом, она широко распахнула двери всех комнат. Льющийся через окна со всех сторон неба и моря голубой свет заставлял светиться помещения изнутри, ослепляя леди Гарриэтту. Сэр Джон начал объяснять ей расположение комнат на первом этаже, но она, улыбнувшись, остановила его. Ей прежде всего нужно было побывать в своей комнате.

Она взяла за руку сэра Джона, и они вместе направились к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Поднимаясь по ступенькам, она еще отчетливей почувствовала залитую светом пустоту первого этажа с беспорядочно расставленной вдоль свежеокрашенных стен мебелью, голым полом без ковров и окнами без штор; она слышала восторженные крики девочек, сбежавших от мисс Блюберри и наугад устремившихся в неведомые недра дома. Слышны были и гулко звучавшие шаги прислуги на первом и втором этажах. Она подумала, что вряд ли удастся в ближайшем будущем заказать из Лондона фетровые тапочки. Подумала она и о своих обоях, коврах, безделушках, пианино, фисгармонии, подушечках, столиках, креслах, грелках для ног, пуфиках, всех прочих сокровищах драгоценного английского комфорта, сейчас путешествовавших в трюмах корабля где-то между Англией и Ирландией. Когда они прибудут? И в каком состоянии?

Она вздрогнула. Эми крикнула ей снизу голосом, скорее подходившим для лесоруба:

— Есть горячая вода для ванны и для чая, мадам! Только прикажите…

Леди Гарриэтта вздохнула:

— Хорошо, Эми.

Она подумала, что это сияние, эту льющуюся через окна энергию солнца следует как-то приглушать… Неожиданно она почувствовала, как у нее в ушах появились нематериальные ватные пробки. Мир звуков пошатнулся и исчез. Шаги служанок отдалились и затихли. Ветер снаружи замер. Свет стал не голубым, а зеленым, как будто вместо облаков в небе появились морские волны. Леди Гарриэтта остановилась. В кристаллизовавшемся безмолвии к ней откуда-то снизу долетело рыдание, такое слабое, что его, казалось, невозможно было услышать, но такое жалобное, что его должен был услышать даже камень.

— О, Джон! Господи! Здесь кто-то плачет!.. — воскликнула она, схватившись за сердце.

— Что вы, дорогая! Это всего лишь ветер.

Но ветра не было. И рыдание повторилось. Рыдание тишины и невыносимой боли.

— Ах, Джон! Боже мой! Кто-то плачет под лестницей!..

— Послушайте, дорогая, этого не может быть!

Сэр Джон поспешно спустился вниз и рывком распахнул дверцу в каморку под лестницей. Его взору открылось довольно темное помещение без какой-либо таинственности. В нем находились три веника из дрока, медный таз и большая тряпка, повешенная для просушки на гвоздик.

— Это всего лишь чулан для всякого хлама! И для веников!

Впрочем, он не был уверен, что не слышал что-то вроде.

— Это ветер! — решительно объявил он.

— Нет, господин, — промолвила Эми, застывшая на месте. — Это несчастная дама. Та, что нашли в стене. Сэр Джонатан приказал похоронить ее в святой земле, но бедняжка все еще страдает. Ей пришлось так долго стоять в тесной нише. Да поможет ей Господь! Когда здесь появляется новый человек, она должна обратиться к нему, потому что ей нужен.

Сэр Джон поднялся еще на две ступеньки, остановился и, повернувшись к Эми, воздел кверху трость, чтобы окончательно поставить точку в этом вопросе:

— Я больше не хочу слышать эти глупости! Это был ветер!

— Да, господин! — Эми склонилась в поклоне, выпрямилась и заторопилась на кухню.

Леди Гарриэтта снова услышала топот служанок, увидела голубой свет и опустила руку на локоть мужа, оказавшегося рядом. Девочки продолжали носиться на первом этаже, а за окнами ветер шевелил ветки деревьев.

Она мгновенно поняла: если на острове и существуют необъяснимые силы и явления, она ни в коем случае не должна позволять им проникать через границы ее семейной жизни. От этого зависело счастье ее семьи. И решение было простым: достаточно не замечать их. Она была англичанкой, то есть принадлежала к расе, которая отрицала саму мысль о том, что существует то, что она не хочет воспринимать.

Поднявшись еще на одну ступеньку, леди Гарриэтта приняла решение: она не слышала ничего странного, ничего сверхъестественного не произошло и не может произойти, потому что она целиком и полностью отрицает его существование.

Они поднялись на площадку второго этажа. Из большого окна открывался вид на западный берег острова. Над крышами служебных пристроек клубилась зеленая масса деревьев, посаженных сэром Джонатаном. Это был расцвет разных растительных видов, от направленных в небо стрел хвойных до округлых волн лиственных, со всеми нюансами зеленого, с пятнами оранжевых и темно-красных цветов, усыпавших рододендроны до самой вершины. Над растительным морем, которое заставляли бурлить порывы ветра, застыла в неподвижности поверхность настоящего моря бледно-голубого цвета, слегка затушеванная клочьями тумана.

Сколько букетов можно сделать из всего этого, чтобы украсить комнаты, подумала леди Гарриэтта. Повернувшись к мужу, она улыбнулась.

— Мы будем счастливы здесь, друг мой.

* * *

Наступившей ночью лиса вернулась к своему лису. Они уютно устроились в норе под корнями тиса. На ужин у них были две курочки. Джеймс, отвечавший за курятник, обнаружил на следующее утро перья и кровь жертв. Испуская чудовищные ругательства, он поклялся, что убийца сегодня же лишится своей шкуры. Повесив на плечо ружье и свистнув собаку, он отправился в карательную экспедицию. Повизгивающий от нетерпения пес, нелепая помесь терьера и колли, потянул Джеймса за собой в лес. Но едва они оказались в тени деревьев, как наткнулись на Эми, стоявшую, скрестив руки на груди, посреди дорожки.

— Джеймс Мак Кул Кушин, — сказала она, — если вы убьете это животное, то вы не сможете спокойно спать до конца своих дней. Стоит вам закрыть глаза, как появится убитая вами лиса и будет сопеть вам в ухо. И если вы не проснетесь, она примется грызть пальцы у вас на ногах!

Джеймс хорошо знал, что Эми никогда ничего не говорит зря. Местное население с опаской относилось к ее знаниям и всегда обращалось к ней в сложных ситуациях.

Тем не менее, она была всего лишь женщиной.

— Эта дрянь сожрала моих кур! Я должен наградить ее зарядом дроби! А если она будет тревожить мой сон, то получит поленом по хребту!

— Не волнуйтесь, она больше не станет таскать у вас кур, — сказала Эми.

Джеймс недоверчиво посмотрел на нее. Дрожащий и съежившийся на земле пес тоже посмотрел на Эми.

— Можно подумать, что вы знаете это! — бросил Джеймс.

— Да, знаю, — ответствовала Эми.

— Будет вам.

Он не видел выхода из этой ситуации. Ему очень не хотелось продолжать охоту, но уступить женщине.

— И как вы сможете помешать лисам? — спросил он. — Может быть, заставите их питаться травой?

— Может быть.

— Хотел бы я увидеть, как это у вас получится! Так что позовите меня, когда приготовите салат для лисицы. Ладно, я дам ей еще один шанс. На этот раз оставлю ее в покое. Но если все повторится. Я пристрелю ее!

— Хорошо, — пожала плечами Эми. — Если снова пропадет курица, можете пристрелить лису. А пока вам стоит вспомнить про своих лошадей!

Куры больше не пропадали. Каждую ночь лисы уходили охотиться на материке, скрываясь затем от преследователей на острове в лесу сэра Джонатана. Джеймс и другие слуги решили, что лисы заключили договор с Эми. Девочки не однажды видели, как лисы играют под деревьями в траве, освещенной солнцем.

Через месяц у леди Гарриэтты начались первые схватки. Все радостно приготовились к появлению мальчика. Но родилась девочка.

У нее на голове серебрился светлый пушок; за длинными ресницами и опущенными веками дремали глаза.

Когда Эми впервые увидела девочку, ее охватило странное волнение, которое она постаралась скрыть. Никому не говоря об этом, она дала девочке гэльское имя; она давно ожидала встретить ребенка, достойного этого имени. Отец назвал ее Гризельдой.

Через несколько недель волосы девочки поменяли серебряный оттенок на золотистый, сначала светлый, но потом становившийся все более и более темным.

Сэр Джон, сначала огорчившийся, что опять родилась девочка, быстро утешился, решив, что в следующий раз обязательно будет мальчик.

Через неделю после рождения Гризельды у лисы появилось три лисенка, и у одного из них был белый хвост.

Мисс Блюберри уехала, не дождавшись конца года. Она не смогла выносить хихиканье ирландских служанок, грубый язык которых с трудом понимала. Ей постоянно казалось, что они издеваются над ней. Посоветовавшись с женой, сэр Джон решил обойтись без гувернантки. Он сам будет заниматься учебой девочек, а леди Гарриэтта возьмет на себя их воспитание.

В следующий раз у леди Гарриэтты снова родилась девочка. Ее назвали Элен. И пятым ребенком тоже была девочка. Джейн оказалась последним ребенком.

Леди Гарриэтта обустроила свои комнаты, заполнив тревожную пустоту тысячами любимых безделушек. Она воздвигла против неизвестного барьер из штор с бахромой и кистями, зонтиков из сатина с вышивкой, кресел, цветных ковриков, канделябров с хрустальными подвесками и рояля. Из недосягаемого для всего иррационального убежища она спокойно обеспечивала уютную жизнь для членов семьи, гарантируя безупречную работу прислуги.

Семейство лис покинуло остров. В норе под тисом остался только лисенок с белым хвостом.

Сэр Джон, работавший в открытой четырем ветрам библиотеке, окруженный книгами и рукописями, полностью изолированный от внешнего мира, находился ближе к Древнему Вавилону, чем к Ирландии. Ему никак не удавалось расшифровать шумерскую письменность, но он упорно продолжал изучать ее, классифицировать, сравнивать, придумывать новые гипотезы, которыми обменивался с рассеянными по всему свету такими же фанатиками. Он был счастлив. Годы проносились над ним, ничуть не изменяя его облик. Ведь он, обосновавшись на острове, оказался неподвластен событиям, подгоняющим поток времени. Смена времен года осталась для него только для того, чтобы снова и снова возвращать весну.

Но деревья продолжали расти, а девочки становились девушками. И на материке, на другом конце дамбы, росло стремление Ирландии вернуть себе независимость.

* * *

Джонатан, восседавший в красном мундире на лошади, внимательно смотрел сверху на Гризельду, а Гризельда, тоненькая и прямая, стоявшая под портретом с поднятой головой, смотрела снизу на Джонатана. За ней на коленях ползала ее горничная Молли с полным ртом булавок, пытаясь привести в порядок складки платья цвета полыни. Они сами сшили это платье, используя картинки из модного парижского «Журнала для дам и барышень». Гризельда вдохновенно добавила к журнальному образцу шнурки, петлички и черные пуговицы, что позволило создать шедевр эпохи барокко, не имевший никакого смысла в жизни на острове Сент-Альбан.

Но Гризельда не жила на острове, она всего лишь временно существовала на нем. Она ожидала, когда начнется ее настоящая жизнь, кото-рая, как она была уверена, рано или поздно найдет ее. Возможно, в один из ближайших дней. В любом случае, это произойдет очень скоро. Через две недели Гризельде исполнялось восемнадцать лет. После этого она начнет стареть.

В комнату вихрем ворвалась Китти в платье из коричневой шерсти, какие обычно носили служанки. Прижимая к груди корзинку, сплетенную из ивовых прутьев, она крикнула Гризельде:

— Держи! Это для тебя!.. Послушай, ты так похожа на деда! Я никогда раньше не замечала этого!..

Она замерла на несколько секунд, чтобы несколько раз перевести взгляд с сестры на портрет, потом закружилась вокруг нее, рассеивая по комнате запахи земли, моря и своего большого серого пони.

Китти поставила корзинку возле Гризельды, рядом с Молли, ползавшей на коленях вокруг платья. Затем она приподняла крышку корзинки, извлекла из нее небольшой меховой комок в белых и рыжих пятнах и сунула его Гризельде.

— Это щенок от колли Эмера Мак Рота. Чистокровный колли!

Щенок, потрясенный переменой обстановки и вниманием людей,

пустил струйку прямо на руки Гризельды. Девушка вскрикнула и выронила его. Молли поймала беднягу на лету; Гризельда снова взяла его, опустила на пол и принялась трепать щенка, ласково ругая его. Щенок повизгивал, падал на спину, болтал в воздухе лапами, вскакивал, спотыкался и снова падал.

Наконец, Гризельда подобрала щенка и направилась к двери, держа его на вытянутых руках, чтобы уберечь платье от возможных неприятностей.

— Ты куда? — поинтересовалась Китти.

— Я хочу показать его Уагу, они должны познакомиться.

— Ты сошла с ума! Он же слопает бедняжку!

— Я не позволю.

И она выбежала, преследуемая Молли, державшей в руке конец шнурка, который она не успела прикрепить к нужному месту, и Китти, размахивавшей пустой корзинкой.

Когда девушки выбежали из комнаты, леди Гарриэтта, сидевшая возле камина, вздохнула. Перед ней была натянута вышивка, изображавшая викторианский букет, окруженный гирляндами. Ей требовалось еще много лет, чтобы закончить работу.

* * *

В зарослях цветущего дрока над самой землей мелькало что-то белое, то появляясь в просветах листвы, то исчезая, то снова возникая и стрелой перемещаясь от одного куста к другому. Это был лисий хвост.

Небольшое рыжее животное с белым хвостом прожило гораздо дольше, чем другие представители этого вида. Можно подумать, что время, пытавшееся догнать его, постоянно отставало. Тем, кто иногда замечал его среди зелени, казалось, что с каждой встречей он выглядел все более и более изящным. Если бы кто-то взял его на руки, то наверняка подумал бы, что держит в руках ветер. Обитатели Сент-Альбана, исходя из двуцветной шкурки, прозвали лиса Белым Рыжиком; это имя, произнесенное по-гэльски, превратилось в устах девочек в Уагу. Вот уже несколько лет лис не уходил с острова, питаясь мышами, улитками, кузнечиками и прочей лесной мелюзгой. Чувствуя себя в безопасности, он все же никогда не приближался к людям и позволял увидеть себя только тем, кому доверял.

Иногда Эми, волосы которой стали такими же белыми, как хвост лиса, приходила ночью к его норе, усаживалась на пенек и долго разговаривала с ним. В тишине, наступавшей в промежутках между ее фразами, можно было услышать только сонное щебетанье проснувшихся птиц и негромкий рокот волн. С подробностями, не предназначавшимися для чужих ушей, она рассказывала лису о хлопотах по дому, о жизни терзаемой завоевателями Ирландии. Она говорила, что озабочена судьбой пяти девушек, и нередко просила у Уагу совета.

Лис, внимательно выслушивавший гостью, никогда не показывался из норы. Возможно, он понимал, что она говорила. Иногда, во время визита Эми, он находился далеко от норы, на другом конце острова, где охотился за каким-нибудь кузнечиком, принесенным ветром из Америки. Тем не менее, Эми, закончив свой монолог, всегда уходила умиротворенная, нашедшая в бесконечном ночном покое ответы на свои вопросы.

Щенок, оказавшийся возле норы под корнями тиса, крутился, падал, спотыкаясь, поднимался, обнюхивал землю, приседал от страха, тявкал, вилял хвостом и пытался найти кого-то или что-то, возможно, весь мир.

Лис кружил вокруг него, не показываясь из зарослей дрока, азалий и вереска. Он очень быстро передвигался в давно проделанных им зеленых коридорах, не теряя щенка из виду. Странное существо, такой необычной окраски. Что за зверь? Он давно попытался бы познакомиться с ним поближе, но тот был не один.

С поворота аллеи за щенком следили три девушки. Молли заканчивала пришивать тесьму, то и дело поглядывая на тис. Китти, судорожно сжимавшая ручки корзинки, пригрозила:

— Если он сделает щенку больно, я убью тебя!

— Уходите отсюда, — крикнула Гризельда, топнув ногой. — Пока вы здесь, он не выйдет из кустов!

— Но… — пробормотала Китти.

— Уходите!

Молли поспешно закончила шить и завязала узелок на нитке. Гризельда сердито вытолкала ее и сестру за поворот аллеи.

— Уходите! Возвращайтесь домой!

— Если только он. — снова начала Китти.

— Замолчи!

Когда их шаги затихли в отдалении, Гризельда вернулась к повороту аллеи и замерла в ожидании. Прошло несколько минут, и узкая рыжая мордочка появилась из травы между двумя цветками вьюнка. Потом она увидела сначала два раскосых глаза, потом два прижатых уха, тут же выпрямившихся.

— Ну, здравствуй, — сказала Гризельда.

Уагу появился полностью и мигом оказался возле щенка. Он уткнулся в него носом, и шерсть на загривке у лиса встала дыбом. Щенок упал на спину и подставил лису живот. Лис отступил и уселся, продолжая принюхиваться к щенку и вытянув свой великолепный хвост. Он негромко сказал:

— У-у-у.

Щенок в ответ заверещал тонким голоском.

Лис прыгнул вперед и принялся танцевать вокруг щенка. Он подпрыгивал, приземляясь на все четыре лапы и задрав при этом хвост, как это делают кошки. Потом остановился и осторожно стиснул щенка зубами.

— Уагу! — громко окликнула его Гризельда.

Лис выпустил щенка и оглянулся на девушку. Он словно хотел сказать: «Я не собираюсь убивать его. Я просто хочу отнести его в нору.»

— Но он не принадлежит тебе! — возмутилась Гризельда.

— Ладно, ладно! — весело тявкнул лис в ответ.

Ткнув носом девушку, он сбил ее с ног, заставив кувыркнуться несколько раз, перепрыгнул через нее и исчез в зарослях дрока.

Гризельда подобрала щенка и прижала его к груди, больше не заботясь о своем платье. Она пробежала через лес только ей известной тропинкой и поднялась на башню у причала. Как всегда, с моря дул ветер. Придерживая щенка левой рукой, она вытащила из волос шпильки и отбросила их. Потом, опустив щенка на землю, распустила с помощью ветра волосы. Ветер тут же подхватил их, и они затрепетали, словно разорванные паруса горящего судна. Закрыв глаза, Гризельда потянулась навстречу ласкавшему ее лицо ветру. Однажды с той стороны, откуда дует ветер, придет то, чего она ждет, не представляя, будет ли это кораблем, человеком, жизнью.

Щенок, свернувшийся у ее ног, давно уснул.

* * *

Смешной щенок превратился в великолепного пса. К двум годам его белый пластрон, щитом закрывавший грудь, опустился ниже живота. Узкая морда, почти такая же, как у Уагу, тоже была белой, и по огненно-рыжей голове проходила белая полоска. Такая же рыжая шерсть окружала его уши. Огненно-рыжая спина заканчивалась хвостом, белым снизу и рыжим сверху. Остальная часть тела была покрыта пятнами двух цветов. По телосложению он напоминал борзую, но был гораздо массивнее.

Лежа на полу комнаты с опущенной между вытянутыми вперед лапами мордой, Ардан наблюдал за Гризельдой, задремавшей на кровати с единорогами. Она поменялась кроватью с матерью, которой не нравились лошади с длинным рогом. Конечно, она ни с кем не делилась предположением, что их вредное влияние было истинной причиной недомогания девушки. Да, Гризельда была больна.

Она подолгу гуляла в одиночестве по острову, не обращая внимания на погоду. Пес всегда сопровождал ее. Летом, в солнечные дни, она сидела на мысу, на вершине скалы, получившей название Пальца, в небольшой нише, проделанной ветром и водой. Рыбаки называли ее Морским Троном. На этом троне Гризельда сидела спиной к острову, и перед ней не было ничего, кроме уходящего за горизонт моря. Она представляла, что находится на носу корабля, и нужно всего лишь поднять якорь, чтобы устремиться в неведомые края. Ветер свистел в трещинах скалы, волны рычали, словно органные трубы, врываясь в подводные пещеры, убежище огромных рыбин. Над головой с жалобными воплями то и дело проносились морские птицы. Вскоре Гризельде начинало казаться, что скала качается под ней, словно корабельная палуба, а горизонт начинает приближаться. Она закрывала глаза, и корабль уносил ее все дальше и дальше.

Потом она стала приходить сюда с книгой из библиотеки отца. В своем уютном убежище она могла часами читать о жизни знатных красавиц, недосягаемых для закона, попирающих ногами околдованных ими мужчин и способных менять ход истории. Несмотря на то, что большинство из них плохо закончило, Гризельда не думала о финале. Нетерпеливо ожидая начала, она мечтала, как судьба увлечет ее к такому же ослепительному будущему, если не к чему-то еще более величественному. Она была уверена, что всегда будет свободной, полной хозяйкой своей судьбы.

Но проходили годы, и в ее власти оставался только ее верный Ардан.

Он не мог карабкаться вместе с хозяйкой до Трона и оставался лежать у подножья скалы, на которую девушка взбиралась, словно горная козочка, нередко даже сбросив сапожки.

В конце января случилось необычно солнечное утро. Можно было подумать, что за одну ночь природа перешагнула из конца зимы прямо в расцвет весны. В такие дни всегда можно ждать чего-то необычного, например, неожиданного появления загадочных путешественников.

Гризельда быстро расправилась с утренним чаем, нетерпеливо поторопила возившуюся с ее прической Молли, выбрала лиловое платье и зеленое пальто из муаровой ткани. На тяжелую массу рыжих волос она набросила кружевное облако, такое же светлое, как и сапожки. Она выбежала из дома через садовую калитку и устремилась через лес, сопровождаемая своим псом, танцующим вокруг нее подобно языку пламени.

В тот момент, когда Гризельда вскарабкалась на скалу, на горизонте появилось темное пятнышко, направлявшееся в пролив между островами Церковный и Соленый. Как только девушка уселась на обычном месте, на Сент-Альбан налетел шквал с дождем, струи которого неслись почти горизонтально. В одно мгновение ниша, где находилась Гризельда, заполнилась водой. Насквозь промокшая Гризельда, с которой стекала дождевая вода, спустилась со скалы и попыталась укрыться под деревьями. Но с их вершин тоже каскадами струилась вода, срывавшая с ветвей листву и птичьи гнезда.

Встревоженная леди Гарриэтта принялась пересчитывать дочерей. Боже, и куда только они пропали в такую страшную непогодь? Самая младшая, Джейн, оказалась рядом с матерью. Умница, она никогда не огорчала мать. Старшая, Элис, самая красивая, отправилась в Донегол с теткой Августой, приславшей за девочкой карету. Элен сидела над книгой в библиотеке вместе с отцом. Китти с утра посвятила свое свободное время посещению живших поблизости бедных семей, которым щедро дарила съестное и свою заботу. Разумеется, она могла без труда найти укрытие. К тому же, дождь на материке мог быть гораздо слабее.

А вот Гризельда. Ах, эта Гризельда, непредсказуемая девчонка! Она опять носится — да еще и босиком! — где-то по острову. Когда на нас обрушился настоящий потоп!

Леди Гарриэтта хотела позвать горничную, чтобы та отнесла девочке плащ, но оказалось, что Эми уже отправилась на поиски с двумя служанками.

Сотрясаемая нервной дрожью, леди Гарриэтта смотрела из окна своей комнаты на лес, взъерошенный порывами ветра. Она плохо представляла территорию между домом и океаном. Предпочитала противоположный край острова с аккуратно подстриженными лужайками и гармонично оформленной аллеей, спускавшейся к дамбе. Этот вид благотворно действовал на ее глаза и ее душу. Впрочем, она почти не покидала дом, единственный смысл ее существования, ее убежище, ее раковина, изолированный островок покоя посреди острова. Что касается Сент-Альбана, то в короткие тревожные моменты остров казался ей не менее таинственным и опасным, чем Африка.

Библиотека представляла собой третий, самый маленький островок, находившийся внутри и под защитой второго и первого островов, то есть дома и Сент-Альбана. Здесь сэр Джон, укрывшийся от действительности, спокойно занимался своими изысканиями. На его глазах выросли дочери, но это не побудило его к размышлениям. Его четвертая дочь, Элен, завороженная загадками шумерских табличек, уже много лет участвовала в отцовских исследованиях. Он не видел ничего необычного в том, что девятнадцатилетняя девушка увлеченно копалась в пыли прошлого. Наверное, он даже не заметил, что за окном бушует непогода.

Ветер и дождь усилились. Огромный вихрь, словно гигантский мускул, обвился вокруг дуба и согнул ветвь толщиной в человека. Она затрещала, оторвалась и рухнула на аллею вместе со сломанными мелкими ветками и охапками листвы. За секунды до ее падения под дубом проехала карета. Как лошади, так и кучер с пассажиром, ослепленные и оглушенные бурей, даже не заметили чудом миновавшую их опасность.

Эми со служанками вернулись под крышу, так и не найдя Гризельду. Только Молли продолжала искать ее. Иногда, сквозь шум дождя и ветра можно было услышать, как она зовет то Гризельду, то собаку. Девушка слышала, что ее зовут, но не хотела отвечать. Укрывшаяся от бури в туннеле, Гризельда сидела на столбике, обозначавшем его середину. Прижав к груди мокрого пса и не позволяя ему откликнуться на зов, она чувствовала согревающее ее звериное тепло. Наконец Молли перестала кричать, и теперь они слышали только рев окружавшей их бури. Гризельда ощущала то тепло, то холод, она боялась и в то же время радовалась.

Карета остановилась перед ступеньками. Кучер в длинном пальто, по которому струилась вода, сошел на землю и распахнул дверцу. Леди Гарриэтта разглядела через завесу дождя силуэт мужчины, не решавшегося выйти под дождь. Она тут же послала ему на выручку Бригитту, маленькую служанку, державшую большой зонтик. Ветер коварно приподнял ее юбку, и она едва не выпустила зонтик, стараясь сохранить благопристойный вид. Мужчина выбрался из кареты, быстро поднялся по ступенькам, обеими руками придерживая черный цилиндр, и совершенно промокший, наткнулся на леди Гарриэтту. Заметив ее перед собой, он с извинениями поклонился. Это был Амбруаз Онжье, лондонский коллега сэра Джона, с которым тот поддерживал постоянную переписку. Сейчас он приехал на Сент-Альбан, чтобы помочь сэру Джону своими советами. На его лице выделялись усы, все еще темные, и небольшая поседевшая бородка. Ему исполнилось сорок два года. Когда он выпрямился после того, как поклонился леди Гарриэтте, на его бородке и усах засверкали капельки дождя.

В Донеголе дождя не было. Вернее, из принесенных ветром туч время от времени сыпался мелкий дождик, на который в Ирландии никто не обращает внимания. Элис побродила по узенькой улочке, где находилась лавка торговца пряностями, купила в ней немецкий одеколон для леди Гарриэтты и немного пряностей для Эми. До этого она уже нашла синие шелковые нитки для Гризельды и гусиные перья для отца. Ей приходилось каждый месяц выполнять поручения всех членов семьи, и ее при этом обычно сопровождала тетка Августа. Пока Элис заполняла сумку разными мелочами, Августа занималась более серьезными покупками. Закончив дела, они должны были встретиться на рыночной площади.

Внезапно Элис остановилась. Из широко распахнувшихся дверей на улицу выплеснулись ликующие звуки органа. Сразу же двери снова закрылись за вошедшим. Поколебавшись некоторое время перед пустой серой стеной, в которую была врезана деревянная дверь с крестом святого Патрика[13], Элис тоже осторожно вошла с бьющимся сердцем. Она знала, что оказалась в часовне сестер милосердия[14], хотя в возрасте 27 лет никогда не переступала порог католического заведения. Сэр Джон по традиции считал себя протестантом, но никогда не проявлял пылкой религиозности. Ежемесячно, каждое третье воскресенье, он приглашал на остров пастора, но во время службы обычно не переставал размышлять о тайнах истории Вавилона. Вера леди Гарриэтты была таким же результатом условий ее воспитания, как скромность и умение играть на фортепьяно. Для Элис Бог был проблемой, призывом и одновременно источником страхов. Она но не могла найти его. Бог родителей казался ей карикатурой, и пастор, несмотря на всю его убежденность, не мог открыть перед ней ничего, кроме пустоты.

Испуганная, потрясенная, ощущающая себя виноватой, не представляющая, что ей делать, Элис прошла за вошедшей перед ней женщиной в черном. В глубине нефа, за невысокой решеткой, она увидела три ряда коленопреклоненных монашенок. Между ними и алтарем монашенка во всем белом лежала на полу лицом вниз, раскинув руки таким образом, что широкие рукава ее одеяния образовали вместе с телом правильный крест. Священник в расшитой золотом одежде, стоявший среди золотых предметов и золотого света свечей спиной к молящимся, совершал загадочные движения руками. Еще два священника в белом, похожие на ангелов, стояли рядом с ним справа и слева. Звучало странное песнопение на латыни, и орган то и дело вторил ему звуками радости и славы. Огоньки свечей казались осколками солнца.

Элис, подобно шедшей впереди женщине, опустила кончики пальцев в каменную чашу кропильницы, почувствовав при этом одновременно лед и огонь и испытав потрясший ее шок. В шаге от нее женщина в черном осеняла себя крестным знамением, не обращая внимания на окружающих. С невероятным усилием, чувствуя, что ее руку свела судорога, сопротивляясь, выработанным за четверть века рефлексам, она впервые обозначила крест на своем теле: лоб, грудь, одно плечо, второе плечо.

Когда прекратился ливень, Гризельда и Ардан вернулись домой. Чтобы не встречаться с матерью, они проскользнули через кухню. Заметившая их Эми, сердито передвигавшая на плите кипящие кастрюли, обругала на гэльском. Ардан ответил ей в том же духе, показав при этом зубы, и отряхнулся, обдав Эми брызгами. Гризельда бросилась в свою комнату, куда за ней сразу же последовала Молли, которая энергично растерла девушку и заставила ее переодеться. Сэр Джон и леди Гарриэтта в это время беседовали в салоне с успевшим просохнуть гостем.

Элис встретилась с теткой, ожидавшей ее в коляске на рыночной площади. Рядом с кучером на облучке сидел какой-то юноша. Тетка взволнованно объяснила ей, что это шофер. Элис знала, что так называют людей, умеющих управлять автомобилем. Леди Августа надеялась, что теперь сможет воспользоваться автомобилем, купленным для нее мужем на Парижской выставке. Еще осенью автомобиль был доставлен покупателю — его привезли на повозке, запряженной лошадьми. Однако, так как сам сэр Лайонель не умел водить автомобиль, тот до сих пор стоял в сарае. Юноша, по имени Шаун Арран, оказавшийся приемным сыном одного из местных рыбаков, недавно вернулся из Германии, где работал в мастерских фирмы Бенц. Он разбирался в двигателях и умел водить машину. Леди Августа любила лошадей, но ей порядком надоел довольно медленный способ передвижения верхом. Она давно мечтала о бешеной скачке на железном коне. Может быть, думала она, на этой машине ей даже удастся погоняться за лисой.

Часть 2

Зимние дни на севере Ирландии коротки. Незадолго до вечера этого дня, полного солнца и дождя, два всадника в мундирах проехали по дамбе, поднялись по склону к белому зданию, объехали его и спешились возле черного хода. Самый высокий из них постучался и сказал, что должен поговорить с сэром Джоном Грином.

— Господин Грин работает, — ответила ему Эми. — Можно подумать, ему больше нечего делать, как терять время на разговоры с полицейскими! У него хватает своих забот. Если вы, Эд Лейн, хотите что-нибудь передать ему, говорите это скорее, пока вас не задушили слова, или уезжайте вместе с ними.

— Вы самое ядовитое существо во всем графстве, — пожал плечами рыжий гигант. — Именно такие языки, как у вас, делают невозможной жизнь для мужчин!

— Если для вас жизнь в Донеголе невозможна, убирайтесь в свою Шотландию! Никто вас сюда не звал. Наверное, шотландская капуста давно скучает без вас. Стоит ей только увидеть вашу круглую рожу, как она наберет вес за пару дней.

Эд Лейн нахмурился, обдумывая ответ. Потом его лицо просветлело.

— Мне кажется, вы хотите оскорбить меня, — сказал он. — Но дело в том, что в моей деревне не выращивают капусту.

Обезоруженная Эми покачала головой.

— Конечно, она сразу разбежалась, как только вы уехали из деревни… Ладно, заходите на кухню, вы успеете выпить чашку чаю, пока я схожу предупредить мадам.

— Я не доверяю вашему чаю, вы вполне способны отравить его, — улыбнулся Лейн.

— Наверное, мне давно следовало сделать это, — сказала Эми. — Но от такого поступка у меня будет больше неприятностей, чем от вас.

Несмотря на то, что двери в кухню были достаточной ширины и высоты, Лейн протиснулся в нее боком, наклонив голову. Такое поведение давно стало у него рефлексом. Он нередко набивал шишки и отрывал пуговицы с мундира, когда ему приходилось заходить в ирландские хижины. Второй констебль молча последовал за ним.

— Если бы у вас были мозги размером хотя бы с орех, — сказала Эми, — вы не стали бы гоняться за патриотами. И не надо дуть на чай, вы не в своих диких горах!

— Вы называете их патриотами, — буркнул Лейн, отодвигая чашку. — На самом деле это бунтовщики. И если бы я не делал эту работу, ее на моем месте делал бы кто-нибудь другой, и возможно, он был бы гораздо хуже меня. И не надо придираться, я не дул на чай, а пил его.

— Конечно, в колесе телеги нет ничего плохого, но если оно проедет по вашей ноге.

— Не будьте растяпой, вовремя убирайте свою ногу из-под колеса, — фыркнул Лейн.

— Смотрите, как бы чашка не застряла у вас в усах, — съязвила Эми.

Леди Гарриэтта, предупрежденная о появлении полицейских, прислала горничную выяснить цель их визита. Она должна была решить, стоит ли ради них отвлекать от работы сэра Джона.

Когда юная девушка появилась в кухне, полицейские встали и вежливо поздоровались с ней. Джейн было семнадцать лет, и она выглядела слишком миниатюрной для своего возраста. Ей пришлось задрать голову, чтобы увидеть высоко над собой синие глаза констебля и белые зубы под усами. Лейн сказал, что они должны сообщить сэру Джону о появлении в округе опасного мятежника, вожака большой банды. Его звали Уг О’Фарран; по слухам, он был потомком древнего ирландского короля, одного из местных вождей во времена до объединения Ирландии с Англией.

— Конечно, это было объединение с использованием оружия, — заметила Эми.

— Так всегда бывает при объединении, — пояснил Лейн. — Неизвестно, где О’Фарран скрывается сейчас, но все с волнением говорят о нем. Король он или нет, находится он в этих краях или нет, все равно в ближайшие дни следует ожидать стрельбы, взрывов и других идиотских происшествий.

— Не вижу здесь других идиотов, кроме вас, — сказала Эми.

Эд Лейн не удостоил ее ответной реплики. Он не сводил глаз со светлой головки Джейн и миловидного личика, смотревшего на него с почти детским выражением.

— Мы объезжаем округу и предупреждаем всех местных господ, чтобы они предприняли необходимые меры. Сейчас не стоит отправляться в дорогу в одиночку, да и ружье взять с собой не помешает.

— Эд Лейн, — перебила его Эми, — поберегите ваши глупости для другого места и других ушей. Сент-Альбан не боится патриотов. Память

о сэре Джонатане — лучшая защита для него, да и сэр Джон тоже достоин называться настоящим ирландцем. Его пять дочерей — настоящее сокровище, и ни один человек, сражающийся за свободу, не позволит упасть ни одному волоску с их головы! Но я надеюсь, что они догадаются отрубить вашу голову!

— Если мадемуазель не возражает, я бы выпил еще чашечку чаю! — сказал Лейн.

— Постойте, чем это здесь пахнет? — внезапно негромко сказала Эми.

Принюхиваясь, словно охотничья собака, она подошла к двери, ведущей в коридор, и резко распахнула ее. За дверью, согнувшись, подслушивала малышка Брижит, державшая в руках две медных керосиновых лампы.

Испуганная Брижит умчалась, оставляя за собой запах керосина. Эми, проводившая девушку обещанием сломать метлу о ее голову, захлопнула дверь с выражением отвращения на лице.

— Керосин — это поистине дьявольское изобретение! — проворчала она. — Я уверена, что его используют, чтобы обогревать ад. Кроме того, в аду на керосине поджаривают грешников, и вместо воды им приходится пить керосин. К счастью, туда попадают главным образом англичане.

На этом Лейну и его коллеге пришлось откланяться. День клонился к вечеру, приближалась долгая ночь, когда приходилось зажигать лампы. Чтобы осветить все комнаты и все закоулки большого дома, ламп требовалось множество. Заниматься ими приходилось Брижит, самой юной из служанок. С раннего утра она начинала собирать лампы в небольшой комнатушке в служебной части здания, в конце большого коридора, где она запиралась в стороне от всех. Ей приходилось обслуживать множество самых разных ламп, в том числе фарфоровых с цветными рисунками, стеклянных с абажурами из дымчатого стекла, массивных медных, подвесных, напольных и настольных. Брижит снимала абажуры и стекла, выкручивала фитили, заполняла емкости для керосина с помощью большой воронки. После этого ставила на место все снятые детали, регулировала фитили, вытирала потеки керосина, и так как день к этому времени уже заканчивался, разносила по комнатам зажженные лампы. Обедать ей приходилось в той же каморке; она так пропахла керосином, что Эми не позволяла ей даже близко подходить к кухне, где разрешалось пользоваться только масляными лампами или свечами.

Для позднего обеда, первого с участием гостя сэра Джона, Брижит по указанию леди Гарриэтты повесила на стенах столовой шесть масляных ламп с медными рефлекторами в виде раковин, что заметно усилило бледный свет от двух люстр с множеством хрустальных подвесок и с тремя керосиновыми светильниками на каждой.

От света масляных ламп засверкали золоченые рамы картин и старинных зеркал, заблестели золотые нити в гобелене, изображающем взятие Иерусалима. В большом камине, занимавшем почти всю стену столовой, ярко пылали дубовые поленья и куски торфа, распространяя по комнате потоки горячего воздуха. Как всегда, первым в столовую явился Ардан. Пес со счастливым вздохом развалился перед камином и тут же заснул. Наверное, он видел сны, потому что у него постоянно дергались лапы. Постепенно в столовой собралась вся семья. Каждый ее член покидал тайное убежище, где скрывался в течение дня, и присоединялся к остальным. Для сэра Джона вечерняя встреча семьи за общим столом была дополнительным элементом ежедневного счастья. Машинально перебирая небольшие фигурки серебряных единорогов, висевшие на цепочке для часов, и поглядывая на жену, он благодарил ее взглядом за то, что она всегда оставалась спокойной и красивой. На ее лице не было морщин, возникающих у женщин, терзаемых тревожными мыслями или волнующихся из-за ерунды. Он окинул взглядом собравшихся за столом дочерей, среди которых не увидел только Китти. Не успел он поинтересоваться, почему она отсутствует, как девушка вбежала в столовую и поспешно заняла свое место. Пробормотав извинения, она звонко рассмеялась, но тут же замолчала, заметив среди присутствующих незнакомого человека. Она только что вернулась из очередного благотворительного похода; торопливо пригладив волосы и поправив булавки и гребенки, она вздохнула, как Ардан. Некрасивая, со светящимися добротой глазами, она была счастлива. Она сильно проголодалась.

Сэр Джон наклонил голову и сказал:

— Мы благодарим тебя, Господи, за то, что ты позволил нам еще раз собраться за этим столом, благодарим за пищу, которой ты одариваешь нас сегодня, как и все остальные дни, и мы просим тебя ежедневно оделять пищей всех голодных… — После короткой паузы он добавил: —…и дать мир Ирландии.

— Аминь! — дружным хором закончили молитву дочери.

Элис решительно подняла бледное удлиненное лицо. Внутренний протест заставил ее крепко сжать губы. Она подумала, что в прочитанной отцом молитве отсутствовала искренность. В ней не было лжи, но было нечто худшее: пустота. Она подумала о свечах, о величественных звуках органа, о монашенке, распростершейся в виде креста на каменных плитах. Она снова почувствовала опаливший ее жар и леденящий душу холод. Ее тело под темно-серым платьем напряглось. Белый нагрудник с вставками из китового уса жестко охватывал ее грудь, заставляя высоко держать голову.

Элен совсем недолго видела Амбруаза Онжье, да и то со спины, во время его беседы с отцом в библиотеке. Присутствуя при разговоре двух мужчин, она сидела за своим столиком, внимательно прислушиваясь к его голосу, когда он неторопливо говорил по-английски с акцентом получившего хорошее воспитание джентльмена. Когда он выходил, чтобы переодеться к обеду, он поприветствовал ее коротким кивком. Сейчас она увидела его лицо, когда он входил в столовую. На нем был серый редингот[15] и брюки в черную и белую клетку. Он уселся напротив нее. Элен заметила, что его галстук, завязанный аккуратным узлом, был подобран в тон остальным деталям одежды. Он говорил, ел и пользовался ножом и вилкой с безупречным изяществом. Похоже, он не замечал женского присутствия вокруг него и обращался исключительно к хозяину, из-за чего в столовой господствовала непривычная тишина. Сестры почти не разговаривали друг с другом; время от времени они перешептывались. Леди Гарриэтта произнесла только одну фразу, сообщив, что перед дождем была очень хорошая погода.

Развалившийся перед камином Ардан коротко тявкнул и проснулся. Открыв один глаз, он почувствовал, что едва не задымился со стороны, повернутой к огню, и перевернулся на другой бок.

Сэр Джон обсуждал с Амбруазом Онжье политику Парнелла[16], пытавшегося добиться легальным путем более широкой автономии для Ирландии. Сэр Джон поддерживал действия Парнелла, тогда как Онжье их не одобрял. Несмотря на противоположность взглядов, их разговор протекал самым корректным образом.

Немного обеспокоенная Джейн сидела напротив матери. На нее возлагалась обязанность по украшению стола и размещению на нем хрустальных бокалов с выгравированным на них единорогом. Справилась ли она с поручением? Леди Гарриэтта успокоила ее, доброжелательно кивнув головой, и Джейн тут же стала улыбаться направо и налево.

Какая-то молчаливая тень быстро скользнула вдоль стены столовой. Это была Брижит, выполнявшая свои обязанности. Весь вечер она носилась по дому, по всем лестницам, комнатам и коридорам, останавливаясь у каждой лампы. Она дергала за цепочки, поворачивала колесики, подкачивала керосин, следила за высотой пламени, регулировала длину фитилей. Вместе с ней в столовой возник и быстро исчез легкий запах керосина.

Гризельда вздрогнула. Она все еще чувствовала под ногами холодную воду в туннеле. Она сидела, набросив на плечи шерстяной шарф, легкий, словно из шелка. Ее лицо раскраснелось, ей было тепло. Но снизу упорно подступал холод, постепенно поднимавшийся вверх по телу.

Элен не могла оторвать взгляд от лица Амбруаза Онжье. Этот человек казался ей полным загадок; она представляла его книгой, которую предстояло раскрыть. В ней неудержимо росло стремление прочитать все, что было в ней написано. Гость казался ей чем-то похожим на отца, но был менее понятным, менее знакомым.

Словно почувствовав интерес, который он вызвал у девушки, сэр Онжье слегка мотнул головой, как будто отгоняя назойливое насекомое, на мгновение отвернулся от сэра Джона и посмотрел на Элен. Он заметил серое платье, скрывавшее девственную грудь, белоснежную шею, каштановые волосы, разделенные надвое узкой светлой полоской пробора, и лицо старательной школьницы с большими синими глазами, неотрывно смотревшими на него.

Таким образом, взгляд Онжье нечаянно встретился с взглядом Элен, показавшимся ему трогательно беззащитным, и проник в него. Элен почувствовала, как в ней загрохотала тишина, охватившая комнату и весь дом. Внезапно в мире остались только он и она, он и она друг напротив друга. Все, что она знала и любила до этого, перестало двигаться, исчезло, перестало существовать, и они вдвоем оказались в центре огромной светящейся пустоты.

Она ощутила рождающееся в конце тишины напряжение, проникающее в нее и взорвавшееся в ней. Ей показалось, что земля исчезла у нее из-под ног. Она оперлась руками на стол и прижалась к нему лицом. Раздался крик. Все вокруг засуетились и повскакивали из-за стола. Онжье тоже вскочил. Кричала остановившаяся в дверях Брижит. Она увидела Даму! Она только что увидела ее! Женщина с длинными волосами, в белой рубашке до пят, с ребенком на руках, совсем голым малышом, поднималась по ведущей в холл лестнице! Брижит видела женщину с ребенком, женщина только что появилась, она поднималась по лестнице.

Гризельда, как и Элен, не двинулась с места. Вода в туннеле поднималась. Она уже залила ей колени, потом живот и поднималась все выше и выше. Ардан навалился на нее, он был тяжелым, он был мокрым, он обжигал.

* * *

Глубокой ночью Эмер, помощник конюха, поскакал за доктором. Гризельда заболела. Заболела очень тяжело. Эми сказала, что она была такой горячей, что обжигала, как огонь. Она бредила, и ей повсюду виделся Уагу, на шкафу, на туалетном столике, на постели. Она то пыталась прогнать его, то звала к себе, она билась в лихорадке, кашляла, кричала.

От болезни Гризельда окончательно избавилась только через два месяца, изможденная, похудевшая, чуждая всему происходящему вокруг. У нее даже пропал интерес к прогулкам по острову. Она часами оставалась в своей комнате, свернувшись клубочком в большом кресле перед камином. Спрятав голые ноги под юбкой, она смотрела, не отрываясь, на беспорядочную игру языков пламени. Иногда она лежала в кровати между четырех застывших в прыжке единорогов. Ее перестали интересовать книги; едва открыв какой-нибудь томик, она тут же закрывала его, и книга падала на пол из безвольно разжавшихся пальцев. В ее внутреннем мире бестолково блуждали невнятные мысли, и она все глубже погружалась в призрачные сны, забывая не только о реальном мире, но и о самой себе.

Преданный Ардан, лежавший возле хозяйки с постоянно обращенной в ее сторону мордой, словно всегда указывающей на север стрелке компаса, и с тревогой наблюдавший за хозяйкой, внезапно вскочил и подбежал к двери, виляя хвостом. Чьи-то шаги прогрохотали по лестнице, затем по коридору, и в спальню ворвалась Китти со своей обычной корзинкой с двумя крышками, красная и взволнованная. Она только что вернулась с обычного обхода окрестных бедняков, которым разносила еду, старую одежду и связанные ею шерстяные вещи, на которые она нередко тратила не только дневные часы, но и время сна. Она вязала быстро, выбирая самую грубую шерсть, и результаты ее работы, хотя и не слишком красивые, всегда были теплыми.

— Гризельда! Они опять дрались этой ночью! В Капейни! Они напали на патруль! Говорят, что они ранили трех полицейских!

Ардан крутился вокруг нее, радуясь свежему запаху и, возможно, рассказу о драке. Опершись на локоть, Гризельда повернулась к Китти, открывавшей корзинку.

— Посмотри, что я нашла возле фермы Фергюса Фарвина!

У Гризельды заблестели глаза. Ей слышались трубы и барабаны, она видела знамена и всадников.

— Смотри!

Китти протянула ей какую-то тряпку, держа ее двумя пальцами. Это оказалась перчатка из серой шерсти, явно принадлежавшая простому человеку. С почти оторванным большим пальцем, пропитанная чем-то темным, уже засохшим.

Китти подошла ближе к Гризельде и прошептала дрожащим голосом:

— Это же кровь…

* * *

Элен натянула на ноги грубые башмаки на толстой подошве и пошла в сад. У каждой из сестер был свой садик, находившийся в понравившейся части острова. Сад Элен располагался на юго-восточной кромке леса, и его первым заливали лучи восходящего солнца. Но у Гризельды своего сада не было. Она заказывала семена экзотических растений из Индии и Америки и хранила их в беспорядке у себя в комнате. Когда у нее было настроение, она выкапывала ямку в лесу, на лужайке или на морском берегу, сыпала в нее, не считая, подвернувшиеся под руку семена и зарывала ямку, предоставляя растениям свободно развиваться по прихоти судьбы. Иногда семена давали всходы, и вырастали странные побеги; осмотревшись и поняв, что они находятся далеко от родных краев, они чахли и быстро умирали от тоски. Некоторые ухитрялись освоиться и становились новыми членами растительного сообщества Сент-Альбана. Прошлым летом тис Уагу захватило какое-то вьющееся растение, поднявшееся до самой вершины; в августе оно цвело большими цветами, похожими на колокольчики для овец. Все пчелы острова собрались к нему, привлеченные нектаром в фиолетовых кубках. Гризельда тоже попробовала это лакомство, вкусом напоминавшее мед. В результате этого опыта она на мгновение увидела, как небо над ней заполнило множество солнц. Зимой растение погибло. Так как Гризельда не представляла, как выглядят его семена, то следующей весной она щедро рассеяла по острову все, что осталось у нее из запасов семян. Но второго растения с фиолетовыми колокольчиками не появилось, и Гризельда так и не узнала, выросло ли оно из ее семян, или семечко было принесено ветром.

В сердце Элен пела радость. Амбруаз! Амбруаз! Амбруаз! Она тысячу раз повторяла это имя или про себя, или вполголоса, когда никого не было рядом. Произнося это имя, она краснела, слезы появлялись у нее на глазах, счастье переполняло ее, и она становилась легкой, словно утреннее облачко. Она то была готова взлететь, то ее переставали держать ноги под внезапно навалившейся тяжестью. Амбруаз! Имя красоты и радости, имя весны. Когда она произносила его, всходило солнце, расцветали цветы, тянувшие свои чашечки повыше, чтобы лучше слышать его, облака становились голубыми. Это имя меняло все, его напевало небо, земля дышала им. Других имен не существовало.

Элен отбросила лопату и растянулась на траве. Она ощущала, как осторожные пальчики маргариток ласково касались ее щек, губ и век. Невероятная нежность наполнила ее сердце, и в то же время его стиснула холодная рука. Ее слезы смешались с росой на цветах. В ней рождалось неопределенное, смутное желание чего-то, и одновременно этого непонятного она желала всеми силами. Она должна была получить это немедленно. Она вскочила, схватила лопату и принялась копать с такой решимостью, словно от этого зависело ее будущее.

Она слышала пронзительные крики ласточек, то и дело нырявших с высоты к макушкам деревьев и носившихся, едва не касаясь веток. Вдали, где-то за домом, со скрипом катилась тележка садовника с грузом морских водорослей, использовавшихся как удобрение. Она слышала биение своего сердца и бархатное шуршание лопаты, вонзающейся в жирную землю. Эти звуки были окружены стеной тишины, даже шум морских волн удалился осторожными шагами и затих. Тем не менее, Элен догадывалась, что ее окружает тайная жизнь, и это тяжелое медленное присутствие постепенно успокоило ее. Ей было жарко, но она чувствовала себя прекрасно, в полном согласии с деревьями и облаками, воздухом и землей, со всем, что окружало ее.

Внезапно, в тот момент, когда она вонзала лопату в землю, послышались странные звуки, что-то вроде веселого позвякивания, одновременно совсем близкие и в то же время как будто приглушенные большим расстоянием. Она остановилась, и бренчанье затихло. Но стоило ей возобновить работу, как эти странные звуки послышались снова. Можно было подумать, что когда лопата входила в почву, кто-то под землей коварно постукивал по железу небольшим камешком, заставляя его звенеть. Каждый раз звуки были несколько иными, но всегда оставались дружелюбными и шутливыми. Наверное, это было послание существ, которых нельзя было увидеть или которые не хотели, чтобы их увидели. Существ, присутствующих в каждом растении, каждом камешке, каждом комке земли. Элен поняла, что они хотят общаться с ней. Остров хотел что-то рассказать ей.

Встревоженная, немного испуганная, но одновременно полная надежд, она спросила:

— Амбруаз? — и воткнула лопату в землю.

Опять послышались необычные звуки. Наверное, так могла бы смеяться птичка.

* * *

— Значит, ты их слышала! — сказала Эми, выслушав Элен.

— Кого «их»? — спросила Элен.

— Никто этого не знает, — пожала плечами Эми. — Вернее, у них столько имен, что лучше никак не называть их. Если произнести имя неправильно, это может рассердить их. Никогда нельзя быть уверенным.

На кухне все было как обычно. Медные кастрюли бросали солнечные блики на стены, рагу из ягненка, томившееся на огне, распространяло аромат, смешивавшийся с запахами ванили и гвоздики из духовки. Эми месила тесто из овсяной муки; оно должно было подниматься до завтрашнего утра.

— Но все-таки, что они хотели сказать мне? — нетерпеливо топнула ногой Элен.

— Это неизвестно, — сказала Эми. — Обычно, если они дают знать о себе, то в ближайшее время нужно ожидать больших перемен.

— Каких перемен? Хороших или плохих?

— Неизвестно, — ответила Эми. — Для них слова «плохое» и «хорошее» значат совсем не то, что для нас. Боже! Надеюсь, эта дурочка Брижит не оставила открытым окно в свою керосиновую берлогу. Они не любят этот запах, просто не переносят его. А ведь они обходят дом по ночам. Вечером надо будет поставить за дверью блюдечки с медом и молоком.

Рыжий кот, спавший на стуле, открыл глаза, услышав слово «молоко», но сразу же снова притворился спящим. Эми стряхнула с рук катышки теста и посмотрела на Элен.

— Я знаю, малышка, что тревожит тебя, — вздохнула она. — А их это может только рассмешить.

— Не понимаю, о чем ты, — смущенно буркнула Элен.

— Ты не зря покраснела, моя голубушка! — сказала Эми. — Но они только посмеиваются над нашими чувствами. А мне скорее хочется всплакнуть. Ты помнишь историю с Дейрдрой, заставившей страдать всю Ирландию?

— Ты всегда рассказываешь только печальные истории.

Элен топнула ногой в знак протеста и чтобы подтвердить свою веру в счастливый конец.

Дейрдра была самой прекрасной среди девушек Ольстера. Волосы ее были черными как ночь, а глаза — цвета барвинка. Кожа ее была белой, как молоко, и розовой, как утренняя заря. Когда она смеялась, то вокруг нее возникало столько радости, что все мужчины и женщины, услышавшие ее смех, оборачивались и смотрели на нее.

И она полюбила Найси, одного из трех племянников короля Конхобара, волосы которого были цвета золота, а глаза — цвета ореха. Он любил Дейрдру так же сильно, как она любила его. Но однажды король, который никогда не видел Дейрдру, повстречал ее и захотел взять в жены…

— Нет, нет! — крикнула Элен и опять топнула ногой. Она знала продолжение истории и не хотела в очередной раз слушать ее. Она повернулась и выбежала из кухни. Эми покачала головой и погладила рыжего кота, выпустившего от удовольствия когти. Она подумала: «Может быть, ты знаешь, кот, что делать в этом случае, как избавить девушку от мук любви? Боюсь, что никак…»

Элен не нужно было видеть Амбруаза, чтобы быть счастливой. Когда они втроем работали в библиотеке отца, она за своим небольшим столиком, а Амбруаз напротив сэра Джона, она почти никогда не поднимала на него взгляд, но все время чувствовала его присутствие, как чувствовала дневной свет. Ведь на свет не смотрят, в нем купаются.

Амбруаз был красивым и умным молодым человеком. Он был ученым. То, что он появился на острове и она увидела его, было чудом, на которое она не могла надеяться. Однажды вечером Элен по поручению отца показала ему остров. Он разговаривал с ней, задавал вопросы. Отвечая ему, она проявила всю живость ума, воспитанного сэром Джоном, хотя иногда эмоции заставляли ее сбиваться и замолкать. Эти удачные моменты не позволили ей выглядеть слишком умной в глазах Амбруаза.

Он с удовольствием обнаружил в ней ум, не интересующийся пустяками, а восхищение, с которым она смотрела на него, польстило ему. Она сильно отличалась от всех девушек на выданье, от которых он всегда отворачивался. Его пребывание на острове оказалось не только полезным, но и приятным.

Дейрдра и Найси бежали в Шотландию. Их сопровождали два брата Найси. Один из них был брюнетом, другой рыжим.

Гнев короля Конхобара был ужасен. Беглецов стали искать, и эти поиски продолжались много лет.

За Дейрдрой, ее мужем Найси и его братьями была устроена настоящая охота, словно за дикими зверями. Беглецам приходилось жить охотой и сбором диких фруктов. Они пили воду из ручьев и купались в них, счастливые, несмотря ни на что, своей любовью, дружбой и свободой.

Через семь лет их нашли и привели к королю Конхобару.

Странные звуки усилились и стали приближаться к дамбе. Собаки садовника завыли. Ардан спрыгнул с крыльца, перелетев через все ступеньки, и помчался к дамбе, залаяв с такой яростью, словно он увидел медведя. Шум еще усилился и стал пугающим. Лошади в конюшне заржали и начали метаться в стойлах. Уагу молнией метнулся к своей норе и забился в нее как можно глубже. Гризельда в самом красивом платье стояла на крыльце и ждала.

* * *

Свой сад, небольшой прямоугольник возле могилы святого Альбана, Элис поддерживала в образцовом порядке из уважения к святому. Она подстригала газон в указанное луной благоприятное время и так старательно уничтожала сорняки, что этот пятачок выглядел бархатной лужайкой, на которой то тут, то там небольшими группами росли желтые крокусы, посаженные еще осенью.

Элис не ухаживала за могилой неизвестной женщины из стены башни. Обнаружение останков вызвало у нее скорее ужас, чем сострадание, а также тревогу, связанную с тем, что она почти ничего не знала об отношениях мужчины и женщины. Впрочем, она и не стремилась узнать больше. Эта сторона жизни оставалась для нее зоной мрака, где копошились демоны, и она отворачивалась от нее, а заодно и от могилы неизвестной. Вглядываясь в непонятные символы, выбитые на надгробном камне святого, к которым добавились знаки, оставленные временем, она думала, что последние имеют такой же скрытый смысл и что прочесть все сможет только человек, познавший Бога. Но как постичь его? Знал ли Его святой Альбан, когда жил здесь? Или знание пришло к нему позднее, когда его бессмертная душа попала в рай? Эти мысли смущали ее. Что такое душа? Где находится моя душа? Почему я не осознаю ее? А рай? Можно ли его представить? Это собрание святых? Или какое-то место? Ей представлялось, что рай — это остров, чем-то похожий на Сент-Альбан, только в тысячу раз больше. Окруженный материальным миром, рай выглядит как бесконечная лужайка, покрытая крокусами, тюльпанами и пролесками.

Она пыталась сопротивляться своим слишком примитивным представлениям, считала свой разум неспособным осознать всю чистоту божественной любви. Ей требовалась помощь, кто-то должен был уверенно вести ее по пути познания восхитительных таинств. Она боялась, что будет бесконечно путаться в нагромождении чужой лжи и своих ошибок. Она умоляла святого Альбана просветить ее, указать каким-либо понятным только ей знаком, проявлением чего-нибудь необычайного, наконец, вспыхнувшим в ней светом, правильный ли выбран путь, двигаться по которому она стремилась изо всех сил. Сможет ли она увидеть в конце пути дверь?

Она почувствовала, что ее окутало ароматное облако, ласково прикоснувшееся к лицу. Узнав аромат, она удивилась и обернулась. Перед ней находилась могила женщины и ребенка, укрытая сплошным покровом круглых листьев. Среди зелени листвы она увидела распустившуюся фиалку. Этот единственный цветок и испускал аромат, купавший Элис волнами нежности, сочувствия и уверенности. Элис поняла — или подумала, что понимает. Иногда этого бывает достаточно. Исчезли все сомнения и страхи. Она отчетливо увидела предстоящий путь и поняла, что должна делать. Послышался быстро нарастающий необычный шум. Она догадалась, в чем дело. Оставив ненадолго свои мистические искания, она поддалась любопытству и побежала вокруг дома.

* * *

Удивительный механизм поднимался к дому по зигзагообразной аллее. Больше всего он походил на открытую пароконную коляску. Только лошадей почему-то не было; несмотря на это, коляска продолжала передвигаться, как утка, которой отрезали голову, а она продолжает бежать, хлопая крыльями.

Все обитатели Сент-Альбана, за исключением сэра Джона, которого никакие превратности судьбы не могли отвлечь от вавилонских табличек, а также Амбруаза Онжье, стеснявшегося проявить недостойное для мужчины любопытство, торчали у дверей, выглядывали из окон или из-за деревьев. Десятки любопытных глаз следили за приближающимся чудовищем.

Окутанное облаком голубого дыма, шлейфом тянувшегося сзади, устройство издавало жуткий грохот, похожий на непрерывную пальбу. Металлические колеса крошили гравий и расшвыривали его в разные стороны. Две ошалевшие от ужаса овцы перебегали от одного массива зелени к другому, пытаясь найти убежище. Покинутые ягнята отчаянно призывали матерей. Угрюмый серый ослик задрал голову и испустил трубный вопль, способный потрясти землю и небеса.

Механизм подкатил к дому. Человек, сидевший на переднем сиденье, держал обеими руками двойную медную рукоятку на конце вертикальной штанги. Одетый в серый плащ, с черной фуражкой на голове и в темных очках, закрывавших часть лица, он проделал несколько магических жестов, повернул рукоятку, переместил какой-то рычаг и потянул за какую-то ручку. Послышался адский скрежет железных зубов, и механизм остановился у подножья ступеней, окутавшись синим дымом.

Джейн запрыгала на месте, хлопая в ладоши. Она крикнула Гризельде: «Поторопись!», но ее никто не услышал из-за грохота пальбы, ритм которой замедлился, но громкость увеличилась. Облако дыма стало подниматься навстречу Гризельде, медленно спускавшейся по ступенькам. Дым охватил ее голубым запахом бензина. Она остановилась, почувствовав, как что-то толкнуло ее в сердце, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Это был запах приключения, запах будущего. Что-то необычное. Что-то из завтрашнего дня. Правая рука Гризельды, сжимавшая закрытый зонтик, слегка дрожала. Грохочущие звуки врывались в нее и увлекали за собой. Ее лицо порозовело. Она открыла глаза и спустилась на две последних ступеньки. Окружающий мир исчез для нее; она видела только фантастическую машину и загадочного человека, сошедшего с машины и что-то говорившего ей. Но она его не слышала. Он протянул ей плащ. Она заколебалась. Для этой невероятной прогулки она надела платье из белой фланели с синезеленым узором — того же цвета, что ее глаза и кружевная оторочка на зонтике. Сильно облегающее спереди, платье было сшито так, что основной объем материи собрался сзади в виде спадающих каскадом складок. Узкая вуаль, проходящая под подбородком, удерживала на голове белую соломенную шляпку, из-под которой выбивалась волна рыжих волос. Ей не хотелось прятать свое такое изящное платье под бесформенным плащом. Но Элен подбодрила ее понятными только им двоим знаками и помогла ей накинуть плащ на одно плечо. Джейн в это время тряслась от с трудом сдерживаемого смеха. Леди Гарриэтта пыталась давать неразборчивые советы с верхних ступенек. Пальба мотора заглушала все остальные звуки на острове. Непрерывно лаявший Ардан старался не уступать огромному новому зверю в производимом им шуме. Гризельда попыталась взобраться на сиденье, сохраняя достоинство и корректность движений, несмотря на узкую юбку, неудобные туфельки и высокую подножку. Мужчина протянул ей руку в кожаной перчатке. Она уцепилась за спасительную помощь. Элен подтолкнула ее сзади, Джейн подстраховала сбоку, и она, наконец, очутилась наверху, на предназначавшемся для нее месте рядом с усевшимся на соседнее сиденье мужчиной.

Несмотря на предоставленную дочерям свободу, леди Гарриэтта не могла отпустить Гризельду на прогулку наедине с мужчиной. Требовалась надежная сопровождающая особа. Джеймс Мак Кул Кушин, кучер, категорически отказался подходить к этому монстру. Он не хотел терять достоинство и обижать лошадей. Наконец Пэдди О’Рурк, старый садовник, согласился сопровождать молодую госпожу. Он недоверчиво расположился сзади, на небольшом сиденье в узком треугольном пространстве, в котором с трудом разместил свой зад. Между ним и спинкой переднего сиденья помещался вертикальный одноцилиндровый двигатель, вибрирующий, дрожащий, подпрыгивающий, размахивающий толстой, блестящей штангой, уходившей через пол куда-то вниз, и плевавшийся во все стороны горячим маслом. О’Рурк с отвращением посмотрел на механизм, осыпал его множеством имен гэльских демонов и плюнул на него. Мотор ответил ему струйкой горячего масла. Шофер отпустил тормоз и передвинул рычаг. Раздался металлический грохот, мотор взвыл. Машина встряхнулась, как выбравшаяся из воды собака, и прыгнула вперед на два метра. Гризельда вскрикнула, водитель наклонился к ней с извинениями. Успокоившаяся машина развернулась и начала спускаться к дамбе. Гризельда чувствовала, что сердце у нее готово выпрыгнуть из груди от радости. Она выпрямилась и раскрыла зонтик. Элен вцепилась в ошейник Ардана, пытавшегося кинуться на выручку хозяйке. Джейн размахивала платочком, как будто сестре предстояла дорога на край земли. Леди Гарриэтта подумала, что вряд ли ей стоило соглашаться с предложением Августы прислать машину, чтобы развлечь Гризельду и помочь ей избавиться от последствий тяжелой болезни. Сэр Джон вообще ничего не слышал о предстоящей поездке.

В тот момент, когда машина приблизилась к началу дамбы, из-за дома молнией вылетел Уагу. Он догнал автомобиль и сделал три круга вокруг него, повизгивая от радости. Перекувырнувшись несколько раз, он исчез так же неожиданно, как и появился. Эми озабоченно покачала головой. Потом она встрепенулась и вернула завороженно наблюдавших за происходящим служанок к повседневным занятиям.

* * *

Шум автомобильного мотора удалился и почти затих, но продолжал доноситься издалека на протяжении получаса. Потом он усилился, приблизился, и автомобиль снова появился на острове. Следом за ним в выхлопном дыму крутил педали своего велосипеда Эд Лейн с закинутым за спину ружьем.

Грохот выстрелов снова потряс окна и стены. Автомобиль остановился у крыльца. Эд Лейн спрыгнул с велосипеда, поклонился леди Гарриэтте и окликнул водителя, помогавшего в это время Гризельде выбраться из машины. Пэдди О’Рурк спрыгнул на землю и помчался к службам. Его ноги дымились, словно у извлеченной из бульона курицы. Гризельда пошатывалась, устав от волнения и шума. Элен поддерживала ее за талию. Ардан прыгал вокруг; внезапно все услышали, как он лает.

Установилась мертвая тишина: мотор заглох.

Шофер сбросил фуражку и очки нервными движениями рук и шагнул к машине. Остановившись, он повернулся к Гризельде.

— Итак, до понедельника, мадемуазель?

— Да. — неуверенно ответила Гризельда. Она едва слышала собственный голос, оглушенная неожиданной тишиной.

Взглянув на шофера, она впервые увидела его лицо и удивилась, что он выглядел как обычный мужчина. Нет, пожалуй, не совсем обычный. В общем, она ничего не поняла. Ей почти не приходилось видеть мужчин, если не считать крестьян, садовников и картинки в исторических книгах. Там было полно красавцев-принцев и могущественных королей. Сколько лет было ему? Тридцать? Тридцать пять? Светлые глубоко сидящие глаза под густыми бровями, казалось, издалека смотрели на нее. Он продолжал говорить, он рассказывал, что леди Августа приобрела еще один мотор, который он вместе с кузнецом из Гринхолла собирался установить на автомобиль. Он надеялся, что все будет закончено в следующий четверг.

— Это будет трехцилиндровый двигатель, он создает гораздо меньше шума.

Она заметила несколько выступающие скулы, придававшие его лицу слегка диковатый вид. Трехцилиндровый? Она не представляла, что это такое. Наверное, что-то круглое? Нет, он не выглядел диким, скорее суровым. Нет, не так. Замкнутым?.. Нет, безучастным. Нет, он был рядом, реальным и надежным. В то же время действительно казалось, что он находился где-то далеко отсюда. Он был шофером. Это не имело никакого значения. Она чувствовала себя совершенно обессиленной. Элен отвела ее наверх. Молли помогла ей избавиться от платья, и она рухнула на кровать в нижней юбке с кружевами, вытянулась и расслабилась. Какая мягкая постель, какая приятная прохлада!.. Она ощущала, как усталость и беспокойство исчезают, ей казалось, что она покоится на облаке. Закрыв глаза, она улыбалась.

Джейн наблюдала из окна своей комнаты, как Эд Лейн что-то втолковывал склонившемуся над мотором шоферу, сопровождая свои слова энергичными жестами. Она заметила велосипед, прислоненный к дереву, и быстро сбежала вниз.

— Послушай, Шаун Арран, — говорил Эд Лейн, не заметивший приблизившейся к ним девушки. — Теперь, когда твой проклятый демон замолчал, человек имеет право говорить, и ты обязан меня выслушать!

Шофер засунул в двигатель зажженную тряпку на конце палки. Одновременно со вспышкой раздался громкий хлопок. Эд Лейн отпрыгнул в сторону.

— Ну-ка, помоги мне! Скорее! — сказал Шаун Арран.

Он уперся сзади в автомобиль и принялся толкать его.

Эд Лейн открыл было рот, чтобы протестовать, но желание показать, какой он сильный, одержало верх. Он закрыл рот и навалился на машину. Машина тронулась с места, мотор чихнул, закашлял, взорвался, и пальба возобновилась. Шофер вспрыгнул на сиденье и жестом попрощался по- гэльски с Эдом Лейном, подняв открытую ладонь на уровень с головой.

Эд Лейн бросился к велосипеду и наткнулся на сидевшую на корточках Джейн, внимательно его рассматривавшую.

— Здравствуйте, лейтенант, — сказала Джейн.

— Я не лейтенант, мадемуазель. Я всего.

— У вас появился велосипед?

— Да, мадемуазель. Нам раздали велосипеды, потому что лошади создают слишком много шума. Ночью мятежники слышат нас издалека, и мы никого не можем схватить. А вот с велосипедами все получается совсем иначе.

— И вам удается поймать мятежников?

— Нет, мадемуазель.

Он смотрел на поднятое к нему личико Джейн, наивное, совсем детское, светившееся между двумя гладкими прядями обрамлявших его светлых волос. И уже почти забыл про автомобиль, шум мотора которого затихал вдали.

— Наверное, на велосипеде ездить очень приятно? — спросила Джейн.

— Приятно, когда едешь с горки. А вот на подъеме лучше было бы иметь лошадь.

— Трудно крутить педали?

— Бывает и так.

— Но вы, лейтенант, такой сильный.

— Я не лейтенант, мадемуазель, я королевский констебль первого класса.

— Эми говорила, что вы шотландец.

— Да, я шотландец, и в то же время я ирландский констебль, мадемуазель.

— Как забавно.

— Это нормально, ведь это Соединенное Королевство.

Английское правительство Соединенного Королевства, ирландские мятежники и шотландские полицейские — он считал, что все это находится в равновесии. Боже, защити королеву.

— Вот такую вещь я бы хотела иметь для себя и для сестер, — сказала Джейн. — Такой велосипед. Особенно для Китти, чтобы посещать семьи бедняков. Да и для Элис, которая по четвергам должна бывать в Донеголе. Их привозят из Англии?

— Да, мадемуазель. Эган Маграт, владелец кузницы в Баллинтре, получил их на этой неделе. У него есть даже модели для дам, я сам их видел. У него были такие велосипеды, зеленого и синего цвета.

— Наверное, на него трудно забраться?

— Да, это непросто. Но привыкаешь очень быстро. А если с велосипеда падаешь, то сильно не разобьешься, это не лошадь.

Он спохватился, что шум мотора стал почти не слышен, и схватился за руль велосипеда.

— Прошу прощения, мадемуазель. Но я должен догнать эту чертову машину.

— Почему?.. Почему вы должны гоняться за ней?

— Леди Ферре обещала нам, что предупредит, когда будет пользоваться машиной. Когда она в первый раз выехала на дорогу, мы подумали, что на нас напали бунтовщики. Мы отправили срочное сообщение в Донегол, и там подняли по тревоге весь гарнизон. Леди Ферре сказала, что она будет пользоваться машиной только по вторникам. Это нужно знать фермерам, чтобы в эти дни держать скотину взаперти. А сегодня четверг! Мэри Малоун до сих пор гоняется за свиньей!.. Животное так напугано, что не бегает, а просто летает! А лошадь Мак Мэррина затащила его вместе с телегой в болото у Тюллибрука. Старый пьянчуга пришел в себя, когда оказался в воде.

— Ах, — смущенно сказала Джейн, — вы должны извинить тетушку она наверняка забыла предупредить вас. Она пообещала прогулки моей сестре Гризельде, которая поправляется после тяжелой болезни. По понедельникам и четвергам. Сегодня это было в первый раз. Похоже, что ей прогулка пошла на пользу. Было бы очень печально.

Она скромно замолчала, опустив глаза.

— О! — воскликнул терзаемый угрызениями совести Эд Лейн. — Леди Ферре может делать все что хочет, ведь машина принадлежит ей, и она использует ее на своей земле. Но я подумал, что этот шалопай Шаун Арран вздумал прокатиться без разрешения. Теперь мы будем знать, что выезды будут не только по вторникам, но и по понедельникам и четвергам. Благодарю вас, мадемуазель. До свидания, мадемуазель.

Не зная, как обратиться к констеблю, поскольку он не был лейтенантом, Джейн просто кивнула на прощанье. Эд Лейн наклонил велосипед и взобрался на него. Скрипнуло седло, велосипед как будто присел. Джейн проводила взглядом постепенно уменьшавшуюся спину полицейского. Ее перечеркивала черная линия ружья, направленного стволом в небо.

* * *

Когда король Конхобар напал на след Дейрдры, он послал за беглецами целое войско, потому что три брата были непобедимы, когда сражались вместе. Сражение продолжалось три дня и три ночи, и когда братья пали один за другим, вокруг них возвышалась стена из вражеских тел. Но все три брата погибли.

В ночь с пятницы на субботу на юге Донегола произошла стычка между полицейским патрулем и группой фениев[17]. Во время схватки пуля оторвала часть уха у Эда Лейна. Когда пальба затихла, а лягушки в соседнем болоте успокоились и возобновили свои любовные песни, полицейский Макмиллан встал на камень, чтобы обмотать бинтом голову Лейна. Он проворчал:

— Эта свинья целилась слишком высоко!

В графстве Донегол повсюду возникали очаги восстания. Власти считали, что это было связано с появлением Уга О’Фаррана, схватить которого полиции не удавалось.

Это восстание было реакцией отчаяния после суда над Парнеллом, на протяжении двадцати лет пытавшимся добиться мирным путем свободы для Ирландии. Защитника ирландцев неожиданно обвинили в адюльтере. Оказалось, что у него есть любовница! Замужняя женщина! Жена лейтенанта О’Шеа. Обманутый муж потребовал развода и добился осуждения Парнелла.

Премьер-министр Великобритании Гладстон[18] прервал переговоры с ирландцами. Вся Англия злорадно смеялась над Парнеллом. Даже в Ирландии он был исключен из своей партии. Священники, только что призывавшие Господа помочь Парнеллу, начали дружно проклинать его.

Результаты двадцати лет борьбы превратились в прах.

Парнелл пытался бороться, чтобы восстановить единство в рядах своей партии, по его вине расколовшейся на две части, но число его сторонников уменьшалось с каждым днем. Молодые ирландцы отворачивались от ни на что серьезное не способных «патриотов» и доставали из тайников оружие, спрятанное их отцами.

Тем не менее, наиболее разумные из них считали, что Парнелл должен оставаться во главе движения за независимость; достойной замены ему не было. Разве что только Уг О’Фарран мог объединить мятежников. Триста лет назад О’Нейл и О’Доннел, тоже считавшиеся «сыновьями короля», едва не сбросили англичан в море…

Восстание пока проявлялось только местами в северных графствах Ирландии отдельными ночными нападениями на полицию. У мятежников были давние традиции борьбы, но и у англичан были не менее давние привычки подавления мятежей. Гарнизоны Донегола и соседних графств были немедленно усилены отрядами констеблей из Дублина и Белфаста.

Сент-Альбан, как изолированный от материка остров, оставался в стороне от волнений. Впрочем, на протяжении дня нормальная жизнь продолжалась повсюду. Китти даже не думала о том, чтобы прекратить свои благотворительные походы. А Гризельда с нетерпением ожидала очередного появления автомобиля тетки Августы.

Но в понедельник с утра зарядил дождь, и автомобиль на остров не приехал.

В четверг с утра стояла обычная для Ирландии погода: солнце, ветер и дождь, по очереди или одновременно, и Гризельда приготовилась к поездке. Она решила надеть зеленую накидку, чтобы обойтись без уродливого плаща. Капюшон при этом прекрасно защитит ее от дождя. Широкая юбка позволит без труда забираться на сиденье. Аккуратно уложенные волосы закрывали ей уши; вместе с повязанным сверху шелковым шарфиком эта прическа прекрасно защищала уши от шума.

Оказалось, мотор у подъехавшего автомобиля вместо пальбы стал мурлыкать. Шаун Арран не зря возился с установкой нового двигателя.

Леди Гарриэтта, давно не отличавшаяся тонким слухом, даже не услышала, как подъехал автомобиль. В это время она пыталась уговорить Пэдди О’Рурка опять сопровождать мисс Гризельду во время прогулки.

— Простите меня, ваша честь, — сказал садовник, — но я не поеду! Прошлый раз у меня так сварились ноги, что когда я разувался, то вместе с носками снял три пальца!

— Вам не кажется, О’Рурк, что вы немного преувеличиваете?

— Я?.. Преувеличиваю?.. Нет, конечно!

И чтобы убедить леди Гарриэтту, он принялся ходить по комнате, старательно прихрамывая то на правую ногу, то на левую. Остановившись перед леди Гарриэттой, он спросил:

— Разве не видно, что у меня обе ноги сильно пострадали?

— Да, конечно, я вижу, — промолвила леди Гарриэтта. — Вы вели себя очень мужественно, мне остается только поблагодарить вас.

О’Рурк поспешно удалился, не забывая прихрамывать сразу на обе ноги. Леди Гарриэтта задумалась. Она не представляла, кто бы мог заменить отважного садовника. Ведь у горничных столько дел — их лучше не отвлекать. Надо бы посоветоваться с мужем, но он, как всегда, погружен в работу. Лучше не беспокоить его. Ведь она всегда старалась уберечь его от своих обычных забот и не могла привлечь к решению новых проблем. Может, послать помощника конюха? Но согласится ли кучер Джеймс Мак Кул Кушин остаться без помощника?

Кроме замены мотора Шаун Арран поставил на машину вместо металлических колес пневматические шины, полученные из Италии. Стальные спицы на колесах теперь были лишь немного толще, чем у велосипеда.

Автомобиль поднялся по аллее гораздо быстрее, чем прошлый раз, и вместо грохота пальбы его сопровождал негромкий рокот. Обитатели Сент-Альбана, наблюдавшие за появлением машины, ничуть не удивились — такое фантастическое устройство вполне могло изменяться по приказу хозяина. Может быть, на следующей неделе оно появится с прозрачными крыльями, готовое взлететь.

— Можно подумать, это гудит шмель! — воскликнула Элен.

Или жук, сверкавший частями медного цвета. Редкое насекомое, выглядевшее весьма несуразно.

Машина остановилась возле крыльца. Шофер нажал на грушу из черной резины, висевшую перед ним слева. Послышалось хриплое мычание. Ардан взвился в воздух и зарычал. Служанки в ужасе попятились, но их любопытство только усилилось. Спустившаяся на аллею Гризельда решительно направилась к автомобилю. Два фонаря, висевших по бокам автомобиля на длинных стерженьках, смотрели на нее, словно глаза золотой улитки. Ей показалось, что они вытянулись по направлению к ней, потом, очевидно, узнав ее, снова втянулись в прежнее положение.

Теперь ничто не стесняло ее движения. Ловко вскарабкавшись наверх, она уселась на свое место, когда шофер только собирался вылезти из машины, чтобы помочь ей. Машина сразу сдвинулась с места, постояв всего несколько секунд. Гризельда негромко рассмеялась счастливым смехом. Леди Гарриэтта, вышедшая на порог, успела увидеть спину дочери рядом со спиной Шауна Аррана, оседлавшего странное золотое насекомое, сверкавшее на солнце. Они очень быстро скрылись за деревьями. Леди Гарриэтта подумала, что шофер — это просто что-то вроде кучера, то есть просто обычный слуга. Вероятно, в этом случае можно было обойтись и без сопровождающего. Что ж, одной заботой меньше. И она вздохнула с облегчением.

Автомобиль снова появился в поле зрения, на этот раз уже на дамбе, после чего исчез окончательно. Шума мотора тоже не было слышно.

Найси, муж Дейрдры, был убит человеком короля, Эоганом Дунрахтом. Он пробил сердце Найси мечом, а потом отрубил ему голову. Когда все защитники Дейрдры пали, ее бросили связанной на повозку и отвезли к королю.

* * *

Небо залил розовый свет, и остров стал розовым. Щеки Элен, ее выпуклый лоб стали розовыми, и розовый отблеск появился в глубокой синеве ее глаз.

Стоя на своих грядках, она смотрела на дом, четкий силуэт которого вырисовывался на фоне закатного неба.

Высоко над крышей длинной серой лентой тянулась стая журавлей. Их доносившееся сверху курлыканье странным образом гармонировало с шумом моря. Начался вечерний прилив, остро запахло водорослями.

День угасал. Засветились, одно за другим, окна. Элен представила, как Брижит с медным подсвечником в руке торопливо проходит комнатами и коридорами, подносит подсвечник к лампам и дарит им огонь. Наконец вспыхнуло большое окно библиотеки, заполнившись золотистым светом. И Элен увидела его. Она почувствовала стыд. Но она ничего не могла поделать с собой. Ее с невероятной силой охватило счастье, такое же непреодолимое, как потребность дышать после того, как ты всплываешь на поверхность. Она поднесла к глазам бинокль, и он сразу очутился в метре от нее: его удлиненное лицо, светлая бородка и пенсне, в котором он всегда работал. Бинокль был слишком сильным, изображение колебалось и расплывалось. Элен отчаянно цеплялась за него, пытаясь удержать на месте. Она смотрела на его лицо, она могла бесконечно упиваться этим переполнявшим ее зрелищем. Особенно когда он поворачивался к ней спиной. А вот в столовой ей нельзя было смотреть на него, не отводя взгляда. Здесь же она могла смотреть сколько хотела. Словно ребенок, оказавшийся в безлюдной кондитерской. Он двигался, он говорил, она видела, как шевелятся его губы под усами, но она ничего не слышала. Время от времени его взгляд останавливался на ней — возможно, он иногда замечал ее. Тогда она поспешно опускала бинокль, потом снова приставляла к глазам. Иногда в поле зрения появлялась рука отца, загораживая его, потом она снова видела свет лица. Она тихонько стонала от счастья.

— Смотри-ка, ведь это мисс Элен! — раздался голос в сгущавшихся сумерках. Это был хриплый голос Пэдди О’Рурка, садовника.

— А я все никак не мог понять, кто здесь гуляет каждую ночь. Вообще-то, если мисс Элен хочет полюбоваться на журавлей, то не могла бы она выбрать другое место, а не грядку с моей фасолью?

Элен умчалась, заглушив свой смех и свои рыдания. Вереницы журавлей непрерывно тянулись одна за другой по серому и фиолетовому небу. Одни стаи уже почти скрылись за горизонтом, другие пролетали совсем близко; одни казались компактными, другие рассеянными, потерявшими часть своих членов; отстающим предназначались гортанные упреки, старательным — одобрительные возгласы. Всех их объединял негромкий ритмичный шум океана диких крыльев.

Сэр Джон преподавал Элен греческий и латынь, советовал ей читать труды философов и теологов. Многие проблемы она могла на равных обсуждать с престарелыми профессорами. Но все, что находилось за пределами острова, оставалось для нее загадкой. Она всего два раза посетила Донегол и никогда не бывала в других городах. Ее неведение мира, социальных проблем и человеческих отношений соответствовало уровню пятилетнего ребенка. Она была уверена, что все в окружающем мире аналогично тому, что она видела на острове. Она знала лес и окружавшие остров валуны, ей был знаком лис с белым хвостом. И были существа, у которых нет имени, смеющиеся под землей. Она слышала рассказ Брижит, видевшей печальную даму, и верила ей. Как всем обитателям Сент-Альбана, ей приходилось слышать ветер Фарендорн, который, как считается, не существует, но который, когда дует, предупреждает о близкой беде. Однажды вечером его рычание послышалось возле дома, но когда посмотрели в окно, то увидели, что не шевелился ни один листок на деревьях. На следующий день перевернулась лодка рыбака с острова Колоколен, и он утонул вместе с сыном.

Она знала, что весной цветут дрок и рододендроны, и она не сомневалась, что повсюду есть сады с рододендронами, высокими, словно деревья, сплошь усеянными красными цветами. Она любила большой белый дом, спокойный салон, где обычно сидела за вышивкой мать, просторную кухню, заполненную дразнящими ароматами, лестницы и коридоры, которыми под строгими взглядами висящих на стене портретов предков проходили служанки; сверх всего этого, была библиотека, в которой ее отец сосредоточил все знания мира. Он всегда сидел в библиотеке, такой серьезный, мудрый и добрый, знающий не только все, что было в книгах, но и многое другое. Это была ее вселенная, находившаяся под защитой моря; все остальное скрывал туман.

И вот в этом надежном и понятном мире появился Амбруаз. Его появление, казавшееся естественным, было таким чудесным, что Элен не сомневалась: сам Сент-Альбан был создан специально, чтобы дождаться гостя и принять у себя. Он был сущностью острова, его олицетворением. Он был похож на ее отца, он был ученым, умным, спокойным, красивым. Он был рядом со всеми обитателями острова. Он находился на острове, в самом сердце вселенной.

* * *

К четвертой поездке Гризельда изменилась. С каждой прогулки на машине она возвращалась все более и более жизнерадостной; эта радость была ею утрачена во время болезни. Может быть, даже раньше, во время бесплодного ожидания приключений, появления прекрасного принца, который должен был унести ее с острова. Конечно, принц оказался шофером, а вместо корабля всего лишь машина, но машина сказочная, появившаяся из будущего. Она должна была унести ее далеко от Сент-Альбана, извергая при этом дым и рыча, словно дракон.

В начале каждой очередной поездки она надеялась, что они не вернутся, но ей все больше и больше нравилось, что поездка заканчивалась возвращением. Она уезжала, но при этом оставалась привязанной к надежному семейному гнезду, где находились ее сестры и ее родители, ее деревья и ее скалы, ее пес и ее лис; каждый раз она возвращалась в свое волшебное детство, в котором мечта о бегстве расцвела, подобно распустившимся золотым ракетам на мощном побеге дрока.

Во время первой поездки шофер спросил у нее, стараясь перекричать грохот мотора:

— Куда вы хотели бы поехать?

Она ответила:

— Куда вам хочется!

Услышь она себя при этом, стало бы ей ясно, что она не представляет — существуют ли пути, ведущие с острова?

Потом он ни о чем ее не спрашивал. Чтобы причинить как можно меньше беспокойства обитателям края, он выбирал маршрут по самым пустынным местам. Синее с золотом насекомое на блестящих колесах увлекало их по едва похожим на дороги тропам, по полям и торфяникам, по дикому побережью, где сталкиваются земля, скалы и вода в вечном споре за место под солнцем. Единственными встреченными ими живыми существами были птицы, хотя иногда попадалась и одинокая корова, которую переполненное вымя заставляло брести к далекой ферме, чтобы найти облегчение и затем вернуться к свободной жизни.

Двигатель, хотя и гораздо менее шумный по сравнению с первой моделью, все же сильно мешал разговору, и Гризельда лишь изредка обменивалась парой фраз с шофером. Конечно, ей хотелось завязать с ним более близкие отношения. На острове слуги, разумеется, хорошо знавшие свое место, в то же время были друзьями своих господ. Иногда во время задушевной беседы с Эми леди Гарриэтта говорила ей даже больше, чем приходило в голову в одиночестве. И если Эми никогда ничего не рассказывала хозяйке о себе, то только потому, что она никогда и никому ничего подобного не рассказывала. В то же время Гризельда знала всю подноготную про Молли, да и сама могла говорить с ней обо всем. Пожалуй, она была с Молли даже более откровенной, чем с сестрами, и почти такой же откровенной, как с Арданом; между существами разных видов быстро возникали доверие и привязанность, когда каждый знал, кем был он и кем был собеседник. Но когда Гризельда иногда смотрела с улыбкой на шофера, тот сохранял невозмутимость, не сводя взгляда с дороги. Она чувствовала его спокойную силу, а также сдержанность, возможно, отражавшую его недоверчивость.

Когда он останавливал машину, чтобы охладить мотор, поливая его водой, или чтобы освободить дорогу от камня, способного повредить колесо, он снимал очки, и его взгляд на мгновение останавливался на спутнице. В эти мгновения она чувствовала, что он находится где-то очень далеко, укрываясь в каком-то диком мире. Она не могла понять, говорит его сдержанность о разумной осторожности умного человека или же просто свидетельствует о природной тупости примитивного существа.

С машиной часто случались разные неприятности. Иногда мотор принимался шипеть, словно кот, столкнувшийся с фокстерьером, и во все стороны летели брызги масла. В других случаях он начинал вибрировать, сотрясая машину. Иногда рвалась цепь, а иногда мотор просто останавливался.

Такое случилось с ними, когда они проезжали по небольшому мосту над протокой, соединявшей два безымянных озера, миниатюрного продолжения царства моря внутри материка. Машина прокатилась еще несколько метров и остановилась.

Как обычно, Шаун Арран молча спрыгнул на землю, взял сумку с инструментами, сбросил плащ, каскетку, очки и куртку, засучил рукава рубашки и принялся копаться в моторе, дымившемся перед задним сиденьем, словно подгоревший бифштекс.

Гризельда тоже сошла с машины, сделала несколько шагов к озеру и уселась на валуне. После непрерывного рычания мотора наступили удивительно приятные минуты тишины и покоя. Одним из элементов тишины было щебетанье птиц; точно так же выглядела бы синяя вышивка водной ряби на голубой поверхности озера. В сотне метров от берега медленно плавала пара лебедей. Несколько уток, раскрашенных в коричневый и зеленый цвета, крутились возле миниатюрного островка с одним-единственным деревом, крона которого была больше пятачка суши, на котором оно росло. За мостом Гризельда увидела на берегу второго озера большой замок с множеством окон на квадратных башнях разной высоты с зубчатыми коронами верхушек. Казалось, что в замке, выглядевшем совершенно новым, никто не жил. Она подумала, что это должен быть замок фей. Странно, но ей почудилось, что замка не было в тот момент, когда она устраивалась на валуне. Она долго не отводила от него взгляд, надеясь уловить момент, когда он снова исчезнет. Наступившая тишина была напряженной и прозрачной. Потом неожиданно в зарослях слева от нее раздалась птичья трель, закончившаяся на длинной ноте. Эти звуки раскололи стеклянный панцирь мира, и Гризельда мгновенно осознала, что оказалась в другом мире и что это мгновение она не переживала никогда раньше и не будет переживать в будущем. Это было бесконечно продолжавшееся мгновение. Она очутилась в его центре и одновременно была везде; она понимала все окружающее, будучи озером и небом, лебедем и замком. Это было всеобъемлющее чувство, твердое и одновременно хрупкое, словно зеркало. Гризельда знала все и все могла. Но ее первое же движение могло сразу же разрушить ее знание и ее власть. Это было неизбежно. Она представляла, что должна сделать, и сделала это. Медленно наклонилась, подобрала камешек и бросила его в воду.

В тот момент, когда камень встретился с водой, взрывом загрохотал мотор. Гризельда засмеялась и повернулась к дороге. Шаун медленно приближался к ней, оставив за собой машину с работающим мотором. Он протянул к ней руку и попросил поправить рукав. Его руки были черными от смазки. Гризельда снова закатала рукава рубашки, сначала один, затем второй. Она почувствовала нежность и тепло его кожи, и в ее руке возникла дрожь, поднявшаяся до самого плеча.

Шаун огляделся и сорвал растение с бледно-лиловыми цветами. Потом смочил его водой и принялся растирать ладони. Его руки покрылись пеной, как будто он пользовался мылом, и быстро очистились от смазки.

— Отлично, — сказал он. — Мы можем ехать.

Достав из кармана белый платок, он вытер руки и раскатал рукава. Он был в шерстяной рубашке в крупную клетку синего и зеленого цвета. Материя, из которой сшили рубашку, была, очевидно, ручной работы.

— Нам некуда спешить, — сказала Гризельда. — Отдохните немного.

Она подвинулась, чтобы дать ему возможность сесть на валун, и знаком пригласила его сесть рядом с ней.

Поколебавшись мгновение, он сел.

— Вы знаете, как работает мотор? — спросила она.

— Конечно.

— Это замечательно! И это кажется мне совершенно удивительным. Этот шум, толкающий машину вперед. Где вы научились этому?

— В Германии.

— Вам довелось много путешествовать? Где вы еще побывали?

— Во Франции, в Италии.

Она говорила с ним мягко, несколько неестественно, как говорят с впервые встреченным животным, с которым хотят подружиться. Он слушал, глядя в сторону. Казалось, его внимание не связано с тем, что она говорила, и направлено не на содержание ее слов, а на их звучание. Отвечал он очень кратко, после непродолжительного молчания.

— Италия! — воскликнула Гризельда. — Ах, как бы я хотела побывать там! Вы бывали во Флоренции? Катерина Сфорца приехала туда в тридцать три года, чтобы выйти замуж за Медичи[19]. Она была красавицей. Ее первого мужа, за которого она вышла в четырнадцать лет, убили. Ее любовник тоже был убит. Но она отомстила убийцам. Вы знакомы с Флоренцией? Там должно быть очень красиво, там такие великолепные дворцы.

Он впервые повернулся к Гризельде, чтобы ответить:

— Нет ничего прекраснее Ирландии!

Он произнес эту фразу возбужденно, словно стараясь сдержаться. Его слова мгновенно стерли в голове у Гризельды не слишком отчетливые флорентийские декорации, и она решила, что Шаун был прав. Перед ее внутренним взором снова появились озеро, холмы и пространства суши и воды за ними под синим небом с белыми облаками. Она посмотрела на Шауна и повторила негромко:

— Нет ничего прекраснее Ирландии.

Почувствовав необычную близость к нему и поняв, что их ничто не разделяет, она протянула к его голове руку и коснулась волос, черных, густых и мягких. Вспыхнул огонек скользнувшего по волосам солнечного луча. Этот огонь пробежал по руке Гризельды и остановился где-то в груди. Неожиданно Шаун схватил ее за руку.

Все вокруг нее исчезло. Во мраке, предшествовавшем первому дню творения. Вселенная исчезла, остались только глаза Шауна. Они обжигали ее немым вопросом, пытались проникнуть в ее мысли и подтолкнуть к решению. Это был взгляд дикого божества, взгляд, полный одновременно нежности и силы, содержащий властное требование. Она приняла его мягкость и его свет, и почувствовала, как его сила разбивает в ней что-то похожее на камень. Огонь из ее груди распространился по всему телу.

Ей стало страшно. Она почувствовала, что сейчас сорвется в пропасть, и она не знала, что ждет ее на дне этой пропасти, удивительная радость или опасность с волчьими клыками. Она хотела бежать и не двигалась с места. Она была уверена, что далекий загадочный мир, который всегда хотела познать, мир, такой тревожный и волнующий, внезапно оказался рядом.

Гризельда резким движением высвободила руку и встала. Холодным тоном бросила:

— Пора возвращаться.

Замок оставался на прежнем месте. Это был замок Кинкельдов. Его разрушили англичане в XVII веке. Затем его восстановили, но он был снова разрушен ирландцами в начале XIX века, и сейчас от него оставались только стены. Остатки рода Кинкельдов давно перебрались в Америку.

* * *

Ни он, ни она не произнесли ни слова во время обратной дороги. Застыв рядом на жестких сиденьях, они, казалось, были превращены в камень гремящим демоном машины, охвачены им и стали его частью, подобно медной трубе клаксона и глазам-фарам улитки. Мотор торжествующе рычал и фыркал на своих пассажиров синим облаком, воняющим бензином.

Когда они подъехали к началу дамбы, Гризельда ожила, повернулась к Шауну Аррану и попросила остановиться. Она хотела вернуться домой пешком. Спрыгнув на землю, он протянул ей руку, чтобы помочь сойти. Но она сделала вид, что не заметила его руки и сошла с машины самостоятельно, опираясь на сиденье.

Когда она стояла перед ним, опустив взгляд, она видела его башмаки из грубой кожи напротив тонкой туфельки из гладкой замши, выглядывавшей из-под края ее юбки. Осторожно спрятав ее, она подняла глаза на Шауна и улыбнулась ему, пробормотав:

— До понедельника!..

Внезапно ей почудилось, что сейчас он устремится вперед, к ней, схватит ее. Но он, странно дернувшись, ограничился тем, что молча забрался на свое сиденье. Затем с силой рванул рычаги; металл и огонь воспроизвели рев дракона, которому наступили на хвост, и машина рванулась с места, словно сойдя с ума, рыча и разбрасывая камни из-под колес.

Гризельда удовлетворенно вздохнула и направилась по дамбе к дому. Заканчивался вечер, спокойный и мирный. Шум мотора затихал за ее спиной, а рокот морских волн приближался спереди. Прилив достиг высшей точки. Огромная масса воды на краткий миг застыла в равновесии, остановившись в своем вечном движении, после чего началось отступление. На гладкой поверхности моря играли пурпурные, аквамариновые и зеленые краски. Остров лежал перед ней, массивный и знакомый, словно вынырнувший из волшебного путешествия по переливам волн. Ардан, обезумевший от радости, мчался с лаем к ней по склону. Гризельда почувствовала, что охватившая ее радость сейчас заставит ее танцевать. Тело казалось ей необычно легким, каждое его движение было согласовано с морем и небом. Она побежала навстречу красно-белому псу с пятнами тени, и они встретились на нижней части лужайки. Ардан подпрыгнул и лизнул ее в лицо. Схватив его и прижав к себе, Гризельда упала вместе с ним на траву; она смеялась, пес лаял. Море со вздохом начало отступать.

* * *

Следующее воскресенье было третьим в этом месяце, и в этот день преподобный отец Джон Артур Бертон после окончания службы обедал на острове Сент-Альбан. Высокий, худой, давно облысевший старик, судя по всему, в молодости обладавший рыжей шевелюрой. Несколько лет он провел в Папуасии, где проповедовал среди туземцев христианство. Вернулся на родину хромым, облысевшим и без жены. Злые языки утверждали, что ее, а заодно и левую ногу проповедника съели новообращенные. Если и так, то его душа осталась незатронутой. Он по-прежнему был розовым как снаружи, так и изнутри.

— Обратимся к Господу, — произнес он, обращаясь к собравшемуся в салоне семейству. Это давно превратилось в традицию, когда преподобный отец совершал непродолжительный обряд перед тем, как собравшиеся садились за стол. Это ежемесячное общение с Богом избавляло обитателей Сент-Альбана от утомительных воскресных поездок в Муллиган.

Сэр Джон стоял под портретом сидевшего на коне Джонатана. Справа от него небольшой группой стояли леди Гарриэтта, Амбруаз Онжье и тетушка Августа, посетившая остров с намерением сообщить брату что-то важное. Слева от сэра Джона толпились его дочери. Перед собравшимися стоял преподобный Бертон; справа от него — зеленое кресло, слева — коричневый пуф с кисточками, а сзади — низкий столик, на котором возвышалась громадная ваза с охапкой цветов.

Закрыв глаза и нахмурившись в стремлении проникнуть в души присутствующих, он произнес:

— Мы снова собрались перед Тобой, Господи, чтобы обратиться к Тебе с нашими молитвами, поблагодарить Тебя за Твои дары и попросить Тебя о бесконечном снисхождении к нашим грехам и нашим слабостям. Ты хорошо знаешь этот дом, в котором любят и уважают Тебя. Мы просим Тебя, Господи, не лишать обитателей этого дома своей защиты и своего мира. Аминь!..

— Аминь!.. — хором отозвались собравшиеся.

Внезапно раздался негромкий, дрожавший от сдержанного гнева голос:

— Хотела бы я знать, кто этот Господь, к которому вы обращаетесь?

Это был голос Элис. Она буквально испепеляла взглядом потрясенного пастора. Ее сердце отчаянно билось в груди под накидкой с черными кружевами. Поднятые к груди руки сжимались в крепкие агрессивные кулачки. Она с пылом и возмущением продолжила:

— Можно подумать, что вы обращаетесь к капитану полиции! Вы словно приглашаете его пообедать вместе с вами! Вам не приходит в голову, что вы говорите с Богом?

Члены семейства смотрели на Элис, вытаращив глаза. Все были ошеломлены настолько, что не могли ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь.

Элис глубоко вздохнула. Ее слова были всего лишь прологом, они помогли сохранить мужество для продолжения.

— Я должна сообщить вам, что я католичка!.. Я стала членом Церкви! Единственной истинной церкви, католической, апостольской, римской церкви!.. Позавчера меня крестили.

Все присутствующие окаменели. На кухне Эми бросила сковородку и замахала руками, призывая всех к молчанию. Служанки замолчали и застыли. Сквозь стены до них не доносилось ни звука, но они прислушивались.

Элис продолжала, совсем негромко:

— И я собираюсь уйти в монастырь. Как можно скорее. И я останусь там до конца своих дней.

Сказав все что она хотела, девушка почувствовала облегчение. Опустив глаза, она повернулась и вышла из салона, сознавая, что находится в гармонии с собой и миром.

— Девочка сошла с ума! — закричала леди Гарриэтта.

— Господи Иисусе!.. Господи Иисусе!.. — повторял, как заведенный, пастор.

— Мне очень жаль. — начал Амбруаз Онжье.

Гризельда сдержанно улыбалась. Конечно, она немного удивилась, но вся эта история показалась ей забавной. Джейн, красная как рак, яростно грызла ногти. Элен, потрясенная тем, что происшествие случилось на глазах у Амбруаза, украдкой поглядывала на него, пытаясь понять, насколько он шокирован случившимся. Китти подумала, что Элис пришла к такому ужасному решению только потому, что чувствовала себя несчастной. Она выскочила из салона и помчалась на поиски сестры.

Эми, снедаемая любопытством, сообщила на десять минут раньше, чем положено, что обед подан. Пытаясь разобраться в случившемся, она уловила замешательство смущенных хозяев, заметила, что священник вытирает лоб платком, разевая при этом рот, словно рыба, оказавшаяся на песке, услышала, как леди Гарриэтта в ярости бормочет что-то невнятное, увидела, что в салоне нет Элис и Китти, и заторопилась наверх, где должны были находиться девушки.

К леди Гарриэтте вернулось ее хладнокровие. С обычной приветливой улыбкой она попросила всех к столу. Ей сейчас было не до выяснения причин непонятного безумия дочери. Кроме того, меры должен принимать ее муж, ведь она может только помогать ему. Значит, все будет решаться позднее. После обеда.

Сэр Джон очутился за столом, не представляя, как он до него добрался. Его голова была заполнена туманом, выглядывавшим наружу через его глаза. Элис! Это невозможно! Что там она наговорила про Бога?.. Уйти в монастырь?.. Бедняжка!.. Католичка! Элис католичка?.. Он качал головой. Это просто невозможно!.. Она хочет стать католичкой!..

Место Элис пустовало. Никто не упоминал ее имя. Вернулась Китти с приведенной в порядок прической. Отец взглянул на нее, но не сказал ни слова. Амбруаз вел себя молчаливо, чтобы выразить этим свое сочувствие, но при этом говорил достаточно, чтобы дать понять окружающим, что он не распространяет скандал на всех членов семьи. Леди Августа три раза накладывала себе отварного ягненка с имбирем. Она с трудом удерживала себя от желания разгрызть зубами самую большую кость. Если бы она не сдерживала раздражение, она принялась бы откусывать края от тарелки. Ее сжигало изнутри пламя возмущения, настолько сильное, что она худела на глазах. Внутри ее корсета возникала пустота. Ей казалось, что это кошмарное устройство сейчас перережет ей талию. Она надела его только из-за пастора и гостя брата. В остальные дни, в особенности на охоте, она ничем не стесняла свое тело, поддерживая дисциплину верхней половины с помощью очень тесной рубашки из грубой ткани. Что делать, женщины сконструированы не слишком удачно; природа принесла их в жертву идее продолжения рода. Живот нужен им только для беременности, а груди — чтобы кормить других маленьких самок, таких же глупых, как они, или маленьких самцов, которые превратятся во взрослых тупиц. Они становятся слишком неудобными после того, как их перестают использовать по назначению. Наверное, их следовало бы уничтожать.

Ее гнев был направлен не на Элис, а на Джона. Это он должен отвечать за случившееся, это он виноват во всем. Она давно предвидела то, что должно было произойти. И ведь это еще не конец!

Оставшись с братом вдвоем в малом салоне, она резко заявила ему:

— Это было неизбежно! Я знала, что это случится!

— Вы были в курсе планов Элис?

— Не говорите глупости! Как я могла быть в курсе?

Августа почти кричала. Он стоял возле камина, она ходила по комнате, то направляясь к нему, то останавливаясь и поворачивая назад. Потом снова кидалась к нему, словно пыталась взять приступом его достоинство, его безмятежность, с помощью которых он всегда держал ее на расстоянии, даже не догадываясь об этом.

— Вы когда-нибудь задумывались, хоть на секунду, какой жизнью вы заставляли жить своих дочерей?

— Я? Какой жизнью? Что, они жаловались вам?

— Нет, конечно!

— Мне кажется, что они счастливы.

— Еще бы они не были счастливы! Но девушки созданы не для того, чтобы быть счастливыми! Они созданы для того, чтобы выйти замуж! Вы, отец пятерых дочерей, представляете, что это такое — юная девушка?

— Мне представляется очевидным, что.

— Вы ничего не понимаете! У них кризис переходного возраста! Промежуточная стадия между детством и замужеством! На следующий день после свадьбы все меняется, девушка становится женщиной, и она не может быть счастлива просто так, без причины, потому что она теперь пересажена на новую почву, неважно куда, но теперь у нее есть свой дом, свой муж, свои дети, свои деньги, свои заботы. В конце концов, она становится взрослой. Скажите, Джон, как вы рассчитываете выдать замуж своих дочерей?

— Ну, как. Когда придет время.

— Бог мой, это время давно уже пришло! Вот оно, это время! Для всех пятерых девочек! А для Элис оно наступило несколько лет назад! У этой бедняжки. Сколько ей лет? Двадцать семь? Двадцать восемь?

— Вы несете вздор! При чем здесь Элис?

— Она выглядит на все тридцать. Ладно, пусть будет двадцать шесть.

— Постойте. Она родилась в шестьдесят четвертом. Значит, ей сейчас. Да, ей скоро будет двадцать семь!.. Невероятно!.. Пожалуй, вы правы.

— Конечно, я права! И она вот уже добрый десяток лет ждет, ждет напрасно, оставаясь в одиночестве…

— Почему в одиночестве? Она никогда не оставалась одна!..

— Юная девушка всегда одинока! Сестры, братья, родители — все это остается вне ее одиночества, не затрагивает его! Семья — это всего лишь круг лиц для общения, это не муж. Семья только воспитывает девушку и поддерживает ее до замужества. И если муж не появляется, ее одиночество становится невыносимым! Только одно существо может прервать его — это муж! Я подчеркиваю: муж, а не просто мужчина! То, что она будет делать затем, что он сделает с ней, это отдельная проблема. Но любую девушку нельзя считать сформировавшейся личностью, пока она не вышла замуж!.. До замужества это не взрослое существо, это не лягушка, а головастик!

— Головастик. Ну и сравнения у вас. Возможно, сказанное вами во многом справедливо. Но я…

— Я!.. Я!.. Хватит этого Я!.. Вы прячетесь в своем эгоизме, как черепаха в панцире! Вы нашли себе прекрасное убежище — этот остров! Ваша жена и ваши дочери только делают его для вас более уютным! Теплота общения с ними заставляет вас мурлыкать от удовольствия! Вы хотите, чтобы они оставались рядом до вашей смерти? Но одна из них уже сказала, что она не согласна!

Упоминание о смерти заставило его вздрогнуть. Сэр Джон не любил это слово, он всегда старался выбрасывать из головы любые мысли о смерти. Он не был до конца уверен в том, что религия говорила о будущей жизни, но конец теперешней жизни представлялся ему чем-то таким ужасным, что он не хотел думать о нем.

— Вы не должны были уезжать из Лондона, — сказала Августа. — Откуда на этом клочке земли, окруженном водой, возьмутся кандидаты на должность мужей для ваших дочерей? За кого вы выдадите их замуж? За пастора? Прекрасная партия: у него еще осталась одна нога.

Она злобно ухмылялась, ее губы подергивались, обнажая большие желтые зубы.

— Я давно хотела поговорить с вами об этом. Сегодня я приехала специально для этого разговора. Я давно пытаюсь поставить себя на место моих племянниц. Мне самой было достаточно сложно найти для себя мужа и сохранить его после того, как наш отец — да вознаградит его Господь в своих чертогах! — пустил по ветру состояние семьи! Я приехала, чтобы сказать вам: Джон, вы должны вернуться в Лондон!

— В Лондон? Вы сошли с ума!

— Если вы останетесь здесь, вы никогда не выдадите дочерей замуж! Вы уже сделали несчастной Элис — вы хотите принести в жертву и всех остальных?

Слова «Никогда! Никогда! Никогда!» — три раза ударили молотом по голове Джейн. Она сидела на траве возле дома, обнимая ягненка. Джейн не старалась подслушать разговор старших, но тетушка Августа говорила так громко, что она все слышала.

После обеда Джейн сбежала в лес, где увидела издалека Гризельду, направлявшуюся к Скале. Она хотела поговорить с сестрой о непонятном происшествии, но потеряла ее из виду. Прибежав к Скале, она не нашла там Гризельду. Тогда она пошла к лисьей норе и стала беседовать с лисом. Вернее, говорила только она, а лис время от времени шуршал в норе листьями и камешками, чтобы показать, что он не исчез и слышит Джейн. Он редко показывался на глаза кому-нибудь, кроме Гризельды и Эми. А сегодня он уловил запах Августы и дрожал от тревоги и гнева, почти не вникая в то, что ему говорили.

— Почему она поступила таким образом? — удивлялась Джейн. — Католичка! Представляешь?.. Она стала католичкой!.. И она хочет уйти в монастырь! Надо же!.. Ведь у нее никогда не будет семьи, не будет детей!

Все это казалось ей таким ужасным, что она заплакала. Чтобы успокоиться, она побежала на лужайку, схватила на руки ягненка, несмотря на тревожное блеянье его матери, и принялась ласкать его. Сначала он тоже блеял тоненьким голоском, но успокоился, когда она позволила ему сосать кончик пальца. Она уселась на траву, прислонившись к стене дома. Ягненок быстро уснул, пригревшись у нее на груди. Она тоже согрелась и задремала. Она всегда будет баюкать на руках маленьких ягнят, будет ласкать своих детей, кормить их грудью.

Внезапно ее разбудил голос тетушки Августы; придя в себя, она прислушалась и вдруг поняла все.

Никогда! Неужели так и будет? Истина внезапно предстала перед ней во всей очевидности и жестокости. Она никогда не выйдет замуж! У нее никогда не будет детей! Никогда! Отчаяние охватило девушку. Она посмотрела на спящего у нее на руках ягненка, такого теплого, так прижавшегося к ее груди. А ведь ее грудь окажется никому не нужной. Ведь она младшая из сестер, значит, у нее меньше всех шансов выйти замуж. Она последняя. Если появится жених, то он достанется прежде всего старшим сестрам. Боже, почему на этом острове так много женщин! Всюду женщины, одни только женщины! И она еще должна помогать Молли разбирать белье после последней стирки! Мама требует, чтобы она знала, куда положена каждая вещь, даже самый маленький носовой платок. Почему я? Всегда я! И сандвичи для чая — тоже я!

Ягненок внезапно проснулся и спрыгнул на траву. Запутавшись в собственных ногах, он упал. Джейн рассмеялась, замолчала и смахнула слезу с кончика носа.

— Почему эта дура-овца так раскричалась? — буркнула леди Августа. — Надеюсь, вы не позволите Элис уйти в монастырь?

— Я всегда старался, чтобы мои дочери могли делать то, что они хотят, — пожал плечами сэр Джон.

— Разумеется! И поэтому вы заперли их в этой тюрьме, окруженной водой!.. Я, вообще-то, не против некоторой свободы, но монастырь — это уже слишком! Когда я думаю, что ее уже крестили и она теперь католичка. Какой ужас! Может быть, если найти ей мужа, она согласилась бы отречься?

— Я не стану требовать этого от нее! — жестко бросил сэр Джон. — Мои дочери свободны и могут думать и поступать так, как считают нужным!

— Еще бы! Как их отец! Какая широкая душа! Готов дружить с католиками, тогда как их ночные убийцы подстерегают нас в темноте! Заметьте, я понимаю, что они не всегда могут быть довольными своей судьбой! Я признаю, что иногда с ними поступают несправедливо. Но можно понимать животных, хотя сам ты не собираешься стать свиньей!.. Католичка!.. Нет, она точно свихнулась!..

Эми знала. Вся прислуга тоже знала. Эми перебросилась парой слов с садовником и кучером, а потом успокоила горничных. Для этих девушек, тоже католичек, решение Элис было своего рода их общей победой. Эми не хотела, чтобы возбуждение могло подтолкнуть их к каким-нибудь глупостям.

Когда они обедали вокруг большого деревянного стола, негромко переговариваясь и хихикая в тарелки с супом, Эми взялась за них всерьез.

— Успокойтесь, дурехи! Это большое несчастье для семьи!.. Да, несчастье!.. И я совсем не одобряю поступок мисс Элис. Мы всегда должны оставаться там, где нас поставил Господь, чтобы восхвалять его, и Бог один для всех, даже для этих свиней англичан, чтоб их дьявол поджарил!

Возвращаясь с конюшни, она увидела бледную замерзшую Джейн. Она медленно поднялась, держась за стенку и ощущая себя старой и невероятно дряхлой.

— Слушай, Эми. Сколько ей сейчас? Лет тридцать?

— Я точно не знаю.

— Это страшно, то, что она сделала, да, Эми?

— Не нам судить, цыпленок.

— Я не осуждаю ее, я ее понимаю. В тридцать лет, до сих пор не замужем, что ей было делать, как ты думаешь?.. Тетушка Августа говорит, что мы никогда не выйдем замуж!..

— Мы? Кто это, мы?

— Мои сестры и я! Она сказала, что здесь мы никогда не найдем себе мужей! И мы никогда не выйдем замуж!

— Я уважаю леди Августу, — сказала Эми. — Но она — просто старая хромая лошадь, которая давно перестала соображать! Господи, во что я только вмешиваюсь. Что, она сказала это тебе?

— Нет, не мне. Отцу.

— Это правильно, ему давно пора было задуматься! А тебе сейчас стоит заняться чем-нибудь, хватит бездельничать.

— Я ведь самая младшая! Если кто-то и появится здесь, то он будет не для меня! Я буду последней в очереди!

— Глупости, замуж всегда выходит самая младшая из сестер. Смотри, у тебя совсем промокло платье сзади, нельзя сидеть на земле. Иди поменяй платье, а потом займись чем-нибудь, займись делом! Будущие мужья любят девушек, которые умеют заниматься хозяйством.

— Но…

— Перестань! Когда тебе говорят сделать что-нибудь, ты должна выполнять это с радостью.

— Но…

— …с радостью и прилежанием! Короче, как ты собираешься стать воспитанной девушкой? Ты прекрасно знаешь, что должна слушаться меня, мой весенний цветочек, и что все сказанное мной говорится для твоего же блага! Когда ты родилась, именно я возилась с тобой. Ты тогда была вдвое меньше этого ягненка. Ну, иди, переоденься скорее в сухое.

Ягненок давно нашел убежище у своей белоснежной матери, спрятавшись между ее черных ног. Он энергично дергал ее за сосок, стараясь получить молоко, и его жалкий хвостик, торчавший кверху, дрожал от удовольствия.

Джейн рассмеялась, глядя на эту сценку.

— Значит, все-таки может появиться кто-то, кто заинтересуется мной, — помолчав, сказала она. — Китти сейчас уже совсем старая. И Элен тоже! Даже Гризельде уже лет двадцать, не меньше. Если ему понадобится кто-то помоложе. И ему не придется долго ждать. Ведь я сразу же скажу ему «да». Я не собираюсь ломаться. Хорошо, если у меня будет много детей.

— Еще бы, моя маленькая глупышка! Быстро беги переодеваться, а потом принимайся пересчитывать простыни! И проверь, хорошо ли выглажены льняные салфетки! Те, новые, на которых вышиты синие цветочки. Эта грубиянка Магрит, когда берется за утюг, может испортить все что угодно. Ведь с льняными вещами нужно обращаться очень бережно. А она ведет себя не деликатнее коровы. Иди, мой ягненочек, иди, займись бельем, моя умница, и ты никогда не останешься на обочине жизни.

Леди Августа приехала на остров на огромной костлявой кляче, такой же неутомимой, как она сама. Когда она, наконец, отправилась домой, Уагу внезапно выскочил из зарослей рододендрона и бросился на нее, стараясь укусить за ногу. Он прыгал несколько раз подряд, и его челюсти лязгали чуть ниже сапога всадницы. Леди Августа выругалась и перетянула его хлыстом. Когда Уагу кинулся в кусты, распластавшись над землей и держа горизонтально хвост, напоминавший белый след летящей ракеты, леди Августа попыталась развернуть лошадь, но та заржала, поднялась на дыбы и затем галопом поскакала к дамбе.

Они вихрем промчались мимо стенки, на которой строители дамбы поместили табличку, посвященную окончанию работ. Лишайники уже начали скрывать отдельные буквы выбитой на мраморе надписи, но Августа давно запомнила текст:

«Эта дамба свидетельствует о взаимной любви между Джонатаном Грином и жителями Донегола, как фермерами, так и всеми остальными. Когда в Донеголе свирепствовали чума и страшный голод, Джонатан Грин встал между нами и смертью. Когда же смерть подкараулила его за пределами острова и набросилась на него, все, католики и протестанты, сотнями пришли сюда со своими кайлами, лопатами и тачками и построили эту дамбу, чтобы Джонатан Грин мог отдать душу Богу в своем доме».

Большая тощая кляча начала успокаиваться только вдали от берега, когда перестала чувствовать запахи моря и острова.

Ехидный смех Уагу еще долго раздавался в лесу.

* * *

Деревья окружали камни сплошным кольцом, останавливаясь в нескольких шагах от них, хотя садовники и не добивались такого. Эми объясняла это тем, что между разными формами жизни был заключен договор, по которому каждая занимала предназначенное ей место. И когда малышка-ученая Элен возражала, что камни — это мертвая материя, Эми отвечала, что ничто сущее не бывает неживым и неподвижным.

Гризельда сидела на лежавшем плашмя на земле камне. Как и ее дед Джонатан, она была убеждена, что упавшая плита указывала на что-то важное, может быть, на новые земли за большой водой или на затерявшуюся в бесконечности звезду, с которой на землю спустились ее предки; возможно, плита служила стрелой розы ветров, направленной туда, куда нужно было идти, чтобы покинуть остров. Оставшиеся стоять вокруг упавшего камни замыкали загадочный круг небесных часов, компаса столетий, предназначенного для исчисления пространства или времени, или того и другого сразу; не исключено, что и для чего-то иного.

Но голова Гризельды была занята более важной тайной. Ее не интересовали возможные формы жизни. Она растянулась во всю длину на каменной плите, глядя на плывущие над ней облака. Но она не видела в небе то, что ей хотелось бы видеть. Она закрыла глаза, но не увидела ничего нового. Тогда она принялась вертеть головой на камне, игравшем роль твердой подушки, сердясь при этом на себя и свою слабость. Непреодолимость желания увидеть Шауна Аррана пугала ее.

Она целиком отдалась воздействию камня и почувствовала, как он стал теплым, как среагировал на каждую неровность ее тела. Всем существом она потребовала у земли, неба и моря рассказать ей все, что ждало ее в будущем. Камень под ней превратился в лодку, покинувшую берег и уносившую ее по медленным волнам аромата цветов и зелени и тысячеголосого бормотания леса. Она одновременно ощущала себя на воде и на земле. И Шаун смотрел на нее и протягивал ей руку. Его взгляд обжигал, просил и требовал. Она слабела, и при этом хотела слабеть все сильнее и сильнее, стремилась лишиться всех желаний, кроме одного желания подчиняться. Но при этом она не могла подчиняться! Она хотела оставаться свободной!

В то же время во взгляде ее серых глаз за черными ресницами отражалась паника раненого и попавшего в западню животного. И спасти это животное могла только она сама. Он был сказочным принцем, она — принцессой, заточенной в башне. Что она будет делать завтра, в понедельник?

Но назавтра ей показалось, что у автомобиля нет желания выходить из строя. Он ни разу не остановился, и Шаун молча сидел за рулем, безупречно выполняя шоферские обязанности. Его присутствие ощущалось Гризельдой как источник тепла, способного обжечь. Когда двигатель принялся покашливать, она стиснула зубы, почувствовав, как сильно забилось у нее сердце. Но через несколько минут три цилиндра, поработав вразнобой, восстановили нормальный ритм и автомобиль продолжил путь. Гризельда искоса глянула на Шауна. Она могла видеть только часть его лица, наполовину скрытого под большими очками. На нем она не заметила никаких эмоций. Казалось, он смотрит вдаль, и ничто иное, за исключением горизонта, не доступно его взору. Это жутко раздражало ее. Еще больше раздражало понимание того, что он догадывался о ее состоянии. И она не сомневалась, что под его спокойствием скрывались страсти, толкавшие его к ней. Правда, она не была уверена, что является единственной причиной так хорошо скрываемого им нервного напряжения. Он оставался таким же загадочным и непроницаемым, как придорожный камень.

Неожиданно мотор снова принялся кашлять. Он плевался маслом, хрипел и заикался, пытаясь справиться с перебоями. Гризельда всем своим существом разделяла его агонию. В одно и то же мгновение она и надеялась, и боялась, что он остановится. Временами она даже забывала дышать. Волна жара охватила ее лицо, руки, все тело.

Но мотор не остановился. С трудом, то запинаясь, то снова набирая обороты, он довез их до начала дамбы. Гризельда жестом показала Шауну, чтобы он остановился. Она почувствовала облегчение, словно канатоходец, перешедший через ущелье по натянутому канату. И такую же усталость.

Она сошла на землю. Шаун уже стоял рядом с машиной, застыв с видом полного безразличия. Он снял очки и смотрел на девушку. Она опять обратила внимание на взгляд его глаз цвета боли и пепла, цвета моря у самого горизонта.

Она задрожала. Он прикоснулся пальцем к козырьку своей каскетки и произнес нейтральным тоном:

— До четверга, мисс.

Она очнулась, словно от холодного душа. И поспешно ответила, не успев подумать:

— Не знаю, соберусь ли я на прогулку в четверг.

Повернувшись к нему спиной, она удалилась, не сказав больше ни слова. Она поставила его на место, место шофера. К тому же, не ее личного шофера, а одолженного тетушкой.

Глубоко вздохнув, она почувствовала избавление. Но по мере приближения к дому, когда она поднималась по склону, она чувствовала все меньше и меньше удовлетворения своим поведением.

В четверг с утра шел проливной дождь. Гризельда с яростью наблюдала из своего окна затянутое тучами небо, с которого обрушивались настоящие водопады. Прижавшись лбом к стеклу, она закрыла глаза и, раскрывшись, позволила дождю и ветру войти в нее и пробежаться по ней, подобно тому, как они проносились по острову. И когда они смешались с ее существом, стали ее кровью и ее нервами, она, вложив в свое желание все силы, изгнала их и вызвала солнце.

Улыбнувшись, она открыла глаза. Она заранее знала, что увидит солнце, пробившееся сквозь тучи.

Менее чем за четверть часа установилась хорошая погода. Такое чуть ли не каждый день случается в Ирландии.

Но когда возле дома остановилась машина, которую Гризельда ожидала, считая каждую минуту до ее появления, она послала Молли сказать шоферу, что не поедет. Она решила прекратить поездки с Шауном, снова запереться в своей комнате и продолжить ожидание. За ней должен был заехать рыцарь королевской крови или, в крайнем случае, капитан пиратского парусника. Но не это ничтожество, шофер в каскетке.

* * *

Сэр Джон спокойно воспринял высказывание сестры о необходимости вернуться в Лондон. Собственно говоря, он просто пропустил его мимо ушей. Возражал он только потому, что ему не нравилось вмешательство в работу его мозга. Да и как он мог вернуться в Лондон? Лондонский дом был давно продан, так что потребовалось бы купить новый. А деньги на это приобретение можно было получить только продав остров. На этом уровне его мыслительная деятельность автоматически блокировалась. Он даже не стал делиться своими мыслями с женой и быстро забыл идею Августы, словно и не слышал ее.

Гораздо труднее было забыть про Элис. Ежедневно, в любую погоду, она рано утром садилась на велосипед. Все знали, что она отправилась на утреннюю мессу в Маллиган. Эта месса всегда порождала возмущение в каждой семье местных протестантов.

Сэр Джон побеседовал с дочкой. Он говорил очень спокойно, и она отвечала ему так же спокойно. Выяснив, что она не собирается менять свои убеждения и что ее решение остается неизменным, он сказал, что это ее личное дело и он не будет противиться ее обращению в католичество. Успокоив таким образом свою совесть, он вернулся к мирной жизни. То, что возмущало окружающих, нисколько его не волновало. Изучение древних эпох позволило ему понять, что религии меняются даже более часто, чем цивилизации, и что все они являются разными видами одной веры или одной иллюзии, и что религиозная нетерпимость по меньшей мере неразумна.

Что касается мужей для дочерей, то он считал, что все устроится в свое время. Где они будут счастливее, чем на острове? Он был уверен, что их детство и юность на Сент-Альбане навсегда останутся для них драгоценным даром.

Решение Элис гораздо серьезнее ранило леди Гарриэтту. Но как всегда и во всем, она полностью положилась на мужа и приняла его сторону. Таким образом, нарушение общего мира на острове ограничилось одним воскресеньем.

Дни с четверга до понедельника тянулись для Гризельды бесконечно долго, и каждый последующий из них казался ей более длинным и более мрачным, чем предыдущие. Ей не удавалось найти убежище в тумане неопределенной печали, охватившей ее после болезни, и она чувствовала себя обиженным ребенком, который плачет и не может остановиться. Теперь в ней как будто родилось и постоянно изменялось что-то жгучее, заставлявшее ее терять терпение. Поэтому, когда в понедельник к дому подъехала машина, она была полностью готова за полчаса до ее появления.

Погода в этот день была прекрасной, и Гризельда забралась на свое место рядом с шофером, улыбающаяся, легкая и счастливая, чудесным образом освободившаяся от тревог, радующаяся окончанию затянувшегося ожидания и возможности снова обрести мир звуков, солнца и запаха бензина, мир, не требующий вопросов и объяснений. Шаун направился обычным маршрутом к озерам среди холмов и долин, укутанных в зеленый бархат, на котором пылали кусты дрока, усеянные золотыми цветами.

Горизонт, обрисованный плавными кривыми линиями холмов, размывался отражениями неба в воде, повсюду смешивающейся с землей, с золотом солнца и цветущего дрока. Бескрайний, полный счастья мир, незаметно менявшийся, когда машина, ворча мотором, мчалась вперед. В его пустоте, казалось не было ничего, кроме машины с Гризельдой и Шауном, и птиц.

Неожиданно впереди машины появилось какое-то большое животное, с радостным лаем скачущее перед самыми колесами.

— Ардан! — крикнула Гризельда.

Догнавший их пес, повизгивая от удовольствия, плясал, ловко уворачиваясь от машины.

Гризельда схватила Шауна за руку.

— Остановитесь! Мы раздавим его!

Машина затормозила, недовольно плюясь дымом. Обиженный мотор чихнул и остановился.

Ардан прыгнул к Гризельде, спустившейся на землю, и чуть не сбил ее с ног. Она поворчала на него, потом приласкала, потом потрепала, взяла морду обеими руками и чмокнула его в нос. После этого оттолкнула его и приказала вернуться домой.

Ардан несколько раз гавкнул: «Нет! Нет! Нет!», мотая головой и по-змеиному извиваясь всем телом. Гризельда объяснила ему, что в машине для него нет места и что, если он будет бежать перед машиной, она в конце концов задавит его. Но Ардан снова упрямо пролаял: «Нет! Нет! Нет!»

Гризельда рассердилась Пес мог испортить ей прогулку. Нужно было или возвращаться, или ехать очень осторожно и все время следить за ним.

— Неужели тебе не понятно?

«Нет! Нет! Нет!» — ответил Ардан.

Гризельда показала, куда он должен бежать, и подтолкнула его в этом направлении. Потом сделала вид, что сейчас ударит его. Ардан сделал несколько шагов и сел с довольным видом, свесив язык.

— Ладно, возвращаемся, — печально сказала Гризельда. — В следующий раз придется привязать его.

Она медленно подошла к машине. Сидевший за рулем Шаун прикидывал, где он может развернуться. Неожиданно на дороге вспыхнул язык пламени, налетевшего на Ардана.

— Это Уагу! — воскликнула Гризельда.

Лис сбил Ардана с ног и на сумасшедшей скорости умчался по направлению к острову. Забывший обо всем Ардан кинулся за лисом, пытаясь на бегу ухватить его за кончик хвоста.

Гризельда смеялась, Шаун скупо улыбался. Через несколько мгновений лис и собака скрылись за поворотом.

Эми, раскатывавшая в это время на кухне тесто, засмеялась.

— Старый лис! Бессовестный шалопай! Ну и хитрюга! — бормотала она, качая головой.

Гризельда, к которой вернулось хорошее настроение, перепрыгнула через канаву и помчалась вниз по склону. Она сорвала с головы платок, сбросила плащ и вскинула его вверх, словно парус, подхваченный ветром. Задыхаясь и смеясь, она остановилась, бросила плащ на траву и рухнула на него. Волосы волной огня и мрака стекали с ее плеч. В долине перед ней облака толпились над ручьем, позади до самого неба поднималась пылающая стена дрока. Казалось, все певчие птицы Ирландии заливались вокруг.

Подняв глаза, она увидела рядом с собой Шауна. Он протянул к ней руку, на этот раз без перчатки, и медленно опустился на колени. Она хотела броситься к нему и в то же время страстно пожелала исчезнуть, скрыться отсюда. Стоя на коленях, Шаун придвинулся ближе. Она почувствовала прикосновение его рук — сначала одной, затем другой. Сердце у Гризельды грохотало так же сильно, как цилиндры мотора, как море, и его стук отдавался в ее голове, во всем теле. Что-то огромное заполнило ее грудь, не позволяя ей вздохнуть. Шаун обнял ее и прижал к себе, едва не сломав кости. Запрокинув голову, она мотала ею вправо и влево, словно Ардан, твердивший «нет. нет. нет.». Обнимая ее, он опустился на плащ, и теперь только их головы возвышались над травой, и отблеск золотых цветов дрока скользил по их лицам. Перед тем как закрыть глаза, она на мгновение увидела его глаза, огромные, с нежностью смотревшие на нее. Она ухватилась за этот взгляд всем существом, чтобы получить, наконец, все, что она ждала, что сейчас нахлынуло на нее и увлекало с собой; это было то, что она всегда видела в мечтах: корабль, его капитан и далекая звезда.

И все, что есть на земле сияющее и безбрежное, стало для них наградой в сиянии весны и аромате дрока. Он видел все, ощущал все, слышал все. И этим всем для него была она.

Она перестала видеть и слышать мир вокруг себя. Она перестала существовать. И в то же время пение ее души было слышно в птичьем хоре.

* * *

Прошло два дня. За ужином Амбруаз Онжье спокойно сообщил, что собирается послезавтра уехать.

Элен ошеломленно уставилась на него. Амбруаз обратился к леди Гарриэтте:

— Я так долго стеснял вас, — сказал он. — Прошу меня простить… Увлеченный исследованием, окруженный вашей заботой, я почти забыл, что нахожусь в гостях. Уверен, когда я вернусь в Англию, мне покажется, что я попал в чужую страну.

Леди Гарриэтта, которой понравился комплимент, ответила, что его всем будет не хватать. Обычный обмен любезностями. Ни та, ни другая сторона на деле не думали то, что говорили, и не верили тому, что слышали. Все происходило в рамках приличия и не имело никакого значения ни для Амбруаза, ни для леди Гарриэтты, ни для остальных присутствовавших при разговоре. Но не для Элен. Для нее сказанное показалось страшнее самых ужасных проклятий, которые изрыгали бородатые библейские пророки, предрекая падение небес на землю или конец света.

Гризельда почти ничего не слышала. Со слабой улыбкой на лице, погруженная в мечты, она словно находилась далеко отсюда, согретая изнутри золотым солнцем, которое зажег в ней Шаун. С того момента все вокруг для нее изменилось. Когда она открыла глаза, все показалось ей иным — небо над ней, лицо Шауна, склонившееся к ней с выражением тревожного счастья. А потом иными показались ей и все остальные лица. Все вокруг, каждая веточка всех деревьев, каждая травинка, каждое перышко любой пташки, каждая улыбка сестер, каждый волосок в бороде отца, море и ветер — отныне все это оказалось на своем месте, находясь в равновесии со всем остальным и свидетельствуя об очевидном: жизнь имела смысл, жизнь была прекрасна, жизнь стала радостью.

У Гризельды даже изменился голос; если прислушаться, то он казался более глубоким и более теплым. Но кто мог услышать ее, если Шауна не было рядом? Ее движения стали более плавными, немного более четкими, но кто мог увидеть ее, если серых глаз не было рядом?

— Мы можем надеяться на удовольствие когда-нибудь снова увидеть вас? — вежливо поинтересовалась леди Гарриэтта.

— О, конечно, конечно! — отвечал Амбруаз Онжье тоном, означавшим «конечно, никогда».

Элен ощущала кошмарный сумбур в своей голове. Все происходящее казалось ей сплошным абсурдом.

— Но Лондон так далек от нас! — произнес со скептической улыбкой сэр Джон.

— Конечно, конечно, — повторил Амбруаз с улыбкой.

Неужели он уедет, так и не сказав ей ни слова? Неужели она ошибалась? Значит, их совместные прогулки, их беседы, их работа в библиотеке, все остальное отнюдь не было началом? Он так ничего и не понял? Но ведь каждый ее взгляд недвусмысленно говорил: «Я ваша избранница, ваша судьба, самый близкий вам человек. Я знаю ваш блестящий ум, я всегда буду рядом с вами, я буду помогать вам, мы продолжим совместную работу, мы напишем великолепную книгу, мы раскроем тайны прошлого, мы пойдем рука об руку к будущему, мы предназначены судьбой друг для друга, ведь именно судьба привела вас на этот остров, чтобы мы непременно повстречались.»

— Я тоже надеюсь когда-нибудь повидать вас в Лондоне, — говорил Амбруаз.

Элен с ужасом огляделась. Все спокойно сидели за столом и мирно беседовали, словно никто из них не услышал эти страшные слова. Все выглядело так же, как в любой из прошлых вечеров, но в то же время на происходящем сегодня лежал оттенок кошмара. Даже свет казался ей черным. Невыносимый холод охватил Элен с головы до ног. Потрясенная, она почувствовала, что умирает, и попыталась встретить взгляд Амбруаза. Потерпев неудачу, она тихо соскользнула на пол.

После мгновения всеобщего оцепенения и воцарившейся в комнате мертвой тишины началась всеобщая суматоха; только Амбруаз, не представлявший, что ему делать, оставался на своем месте, машинально поглаживая кончиками пальцев то бороду, то скатерть перед собой.

Китти первая кинулась на помощь сестре. Она схватила Элен, прижала к своей роскошной груди и попыталась поднять ее. Оказавшись на стуле, Элен очнулась, охваченная смущением и беспокойством. Она плохо представляла, где находится, и растерянно наблюдала за царившей вокруг нее суетой, мало что различая в окутавшем ее багровом мраке.

Брижит, налаживавшая освещение в столовой, бросила все и помчалась на кухню. Перед этим она слишком резко повернула колесико для регулировки пламени, и язычок огня взвился до половины стекла, выпустив в потолок струйку черного дыма, рассеявшегося в виде множества небольших хлопьев жирной черной копоти.

— Мы слишком много заставляли работать это дитя, — произнес сэр Джон, полный угрызений совести.

Леди Гарриэтта не стала высказывать предположение, что Элен, скорее всего, плохо переварила съеденный в обед шоколадный пудинг.

— Тебе нужно пойти полежать, — сказала она. — Я скажу, чтобы для тебя приготовили укрепляющий отвар.

Элен, поддерживаемую с двух сторон матерью и Гризельдой, вывели из столовой. Она едва успела бросить полный отчаяния взгляд на Амбруаза.

Джейн бросилась к керосиновой лампе и отрегулировала пламя. Озабоченный сэр Джон уселся на свое место. Маленькие черные бабочки, кружившиеся над головами, начали опускаться, садясь на тарелки, скатерть и лица обедавших.

— Не понимаю, что с ней, — сказала Китти. — Бедняжка просто позеленела.

Начавший догадываться Амбруаз старательно изображал нейтральный и в то же время сочувственный вид.

— Моя голубушка, бедная моя, — повторяла Эми на кухне. — Я же предупреждала ее! И на этом ее несчастья еще не закончились.

Леди Гарриэтта вернулась в столовую одна. Гризельда осталась с сестрой.

— Что с ней? Она заболела? — спросил встревоженный сэр Джон.

— Нет. Мне не показалось, что она заболела.

Сэр Джон ничего не понял.

— Так она не вернется в столовую?

— С ней уже все в порядке, но пусть она полежит у себя, — успокоила леди Гарриэтта присутствующих.

Проходя мимо мужа, чтобы сесть на свое место, леди Гарриэтта наклонилась к нему и шепнула:

— Девочка плачет.

Потом, продолжая улыбаться, она села рядом с Амбруазом.

— Она плачет?.. Но что может заставить ее плакать? — пробурчал себе в бороду сэр Джон.

Он считал, что хорошо знает Элен, свою любимую дочь, всегда находившуюся рядом с ним. Он не понимал, чем могут быть вызваны эти неожиданные слезы.

Леди Гарриэтта приказала поменять тарелки, выпачканные в саже, и беседа за столом постепенно возобновилась. Иногда даже раздавался смех, если кто-нибудь размазывал на лице чешуйку сажи, рисуя таким образом еще одну бровь на щеке.

Леди Гарриэтта извинилась перед гостем:

— Ах, этот керосин! Он очень практичен, но его использование иногда создает некоторые неудобства.

Гризельда незаметно вернулась к столу. Отец бросил на нее вопросительный взгляд, и девушка успокаивающе кивнула ему. В то же время она не удержалась, чтобы пристально не посмотреть на Амбруаза, оценить его бороду, лорнет, аккуратную прическу и правильные черты удлиненного лица. Она не пыталась скрыть свое удивление перед этим необъяснимым феноменом. У почувствовавшего ее взгляд Амбруаза на лице появилось странное выражение, одновременно сконфуженное и торжествующее, немного похожее на выражение на морде пса, застигнутого на краже косточки, в то время, как в его миске еще оставалось мясо.

Ужин заканчивался. Когда все расходились по своим комнатам, Гризельда незаметно задержала отца. Она хотела поговорить с ним.

— В конце концов, в чем дело? — спросил сэр Джон. — Что происходит с Элен?

Когда Гризельда рассказала все отцу, удивление сэра Джона не имело границ.

— Амбруаз?.. Неужели это правда?

— Да, конечно.

— Но. Но это просто невероятно! Что она нашла в нем?.. Он, по- моему. Я хочу сказать, что он отнюдь не красавец!..

— Но он и не урод. Она считает его красивым.

— Это какая-то нелепость!.. Он того же возраста, что и я!..

— Вы преувеличиваете.

— Он же просто старый холостяк!..

— Было бы гораздо хуже, будь он женат.

— Какие жуткие вещи ты говоришь. Не понимаю, что она в нем нашла?.. Боже, неужели это возможно?

Гризельда думала примерно то же самое. Глядя на потрясенного отца, она неожиданно разглядела его удивительное очарование, его детское простодушие и уязвимость, обычно скрываемую несколько высокопарными манерами. Точно так же его усы скрывали несколько мягкий рот. Она смутно догадывалась, что Элен перенесла на приезжего мужчину бесконечное восхищение отцом. Но на самом деле это было иллюзией. Единственной общей чертой у двух мужчин была борода.

— Ладно, я думаю, что нам не о чем беспокоиться, — сказал, подумав, сэр Джон. — Подобное увлечение — это просто глупость, а Элен такая умная девушка. Это не может долго продолжаться, это несерьезно.

— Напротив, это очень серьезно, — возразила Гризельда. И добавила: — Ведь вы прекрасно понимаете это.

Да, он понимал. Он уже догадался. Он плохо знал своих дочерей, плохо представлял их как молодых девушек, их чисто женская реакция была для него неожиданной, но он хорошо разбирался в их характере. Он знал, что натура Элен, да и Элис тоже, отличается цельностью, способностью отдаваться чему- либо всем существом, без каких-либо оговорок. Он вздохнул и сказал:

— Боюсь, ты права. Твоей сестре придется долго избавляться от болезни. К счастью, Амбруаз уезжает. Я не хочу сказать, что недооцениваю его, но он совершенно не способен сделать Элен счастливой.

— Этого нельзя знать заранее, — негромко произнесла Гризельда с мудростью, осенившей ее позавчера.

Она внезапно подумала, каким страшным для нее испытанием стала бы невозможность снова увидеть Шауна. Она побледнела, потом покраснела и принялась с пылом защищать сестру. Расставшись с Амбруазом, она не просто будет несчастна, она просто сойдет с ума, может быть, даже умрет!.. Надо любой ценой спасти ее от разлуки!

Потрясенный сэр Джон слушал Гризельду и смотрел на нее, как на совершенно незнакомое существо. Он качал головой, судорожно стискивая серебряных единорогов на цепочке своих часов. Он растерянно повторял:

— Это невозможно. Это невозможно. — Потом он внезапно нашел веский довод: — Он же уезжает послезавтра!

— Вот именно! — решительно заявила Гризельда. — Вы должны поговорить с ним до отъезда.

— Я?.. Но это же неприлично!.. Это он должен поговорить со мной!.. И если он этого не сделает, значит, он не собирается жениться на Элен!

— Может быть, он просто не решается? Вдруг он слишком застенчивый? Но он не может сомневаться в чувствах Элен. Вы должны объяснить ему. Элен так несчастна. Ее невозможно вылечить!..

Сэр Джон хотел воздеть руки к небу, но остановился, вспомнив о необходимости соблюдать достоинство.

— Мне нужно подумать, — решил он.

Он очень не хотел принимать решение, и у него появилась надежда, что ночью обязательно случится чудо, которое избавит его от необходимости вмешаться. Нередко бывает, что больной с высокой температурой наутро оказывается выздоровевшим, особенно если ночью пропотеет как следует.

— Перед сном обязательно проверь, приготовила ли Энн отвар. Может, будет нужна и грелка для ног.

Он сообразил, что говорит что-то не то, и чтобы как-то оправдаться, глянул на Гризельду с натянутой улыбкой и тут же снова стал серьезным. Он смотрел на дочь, и ему казалось, что он понимает ее. Она явно чего-то испугалась. Но что ей стало известно?

— Будь осторожней. — произнес он с серьезной нежностью. — Элен и Элис позволили воображению увлечь себя. Элис думает, что попадет на небо, Элен считает, что встретила в одном человеке сразу Юпитера и Аполлона. У тебя тоже слишком богатое воображение. К счастью, твое воображение ограничивается мечтами. Вот и хорошо, пусть пока ничего не меняется. Но будь осторожна. Не позволяй своим мечтам воплощаться в действительность.

Притянув дочь к себе, он поцеловал ее в лоб. Сообразив, что такой поступок для него крайне необычен, он смущенно похлопал ее по спине, откашлялся и вышел из комнаты.

Посмотрев ему вслед, Гризельда увидела, как он устал, как ранен случившимся. У нее тоже сжалось сердце, когда она услышала его слова. Застыв на месте, она то и дело сильно вздрагивала, словно от сквозняка. Но пылавшее в ней солнце быстро согрело ее. Она обхватила себя руками, словно кого-то прижимала к себе. Ее щеки пылали. Она прекрасно понимала, что случившееся с ней мало походило на мечту.

Прыгая через ступеньки, она поднялась к себе, сдерживаясь, чтобы не запеть. Она решила, что нет смысла заходить в кухню. Любовь нельзя вылечить травяным отваром.

Эми сидела возле тиса и беседовала с Уагу. Она видела, как погас свет в окнах третьего этажа.

— Бедный хозяин, — вздохнула она. — Не хотелось бы оказаться на его месте. У Господа был только один ребенок, к тому же, мальчик, но как он заставил страдать отца. А если бы у него было пять дочерей?..

— Уау, уау, — едва слышно отозвался лис, забившийся вглубь норы.

— Конечно, для тебя нет никого важнее Гризельды, — сказала Эми, — но мне так жаль и Элен, мою бедную козочку.

Круглая луна, зацепившаяся за макушку тиса, молча наблюдала за происходящим.

* * *

Зеркала в спальне Гризельды светились, словно глаза друзей. В спальне Элен большое зеркало, висевшее в простенке между окнами, походило на потускневший жемчуг, который никто не носит, хотя горничная ежедневно протирала его. Поэтому она обычно пользовалась небольшим овальным зеркалом над туалетным столиком, в котором могла видеть только свое лицо и плечи. Конечно, этого было достаточно, чтобы проверить безупречность прически и изящный изгиб шеи. Все остальное подразумевалось.

Тем не менее, этим утром Элен оглядела себя с головы до ног. Окна в комнате выходили на восток, к материку, и солнце горячими волнами заливало помещение, освещая стоявшую перед зеркалом Элен. Она пристально всматривалась в темную воду зеркала и едва различала в ней тоненькую, одетую в серое фигурку. Она с ужасом поняла, какая она незаметная, неощутимая, теряющаяся среди предметов обстановки. Она проплакала всю ночь, только урывками проваливаясь в ненадежный сон. Проснулась она, охваченная необъяснимым ужасом, но тут же все вспомнила и снова зарыдала.

Потом она встала, умылась, причесалась и оделась в повседневное платье. Казалось, вся тяжесть мира навалилась на нее. Подойдя к зеркалу, она всмотрелась в свое лицо. Она показалась себе слишком бледной и непривлекательной. Казалось, что ее голубые глаза под аккуратно причесанными каштановыми волосами, под гладким выпуклым лбом, выглядывали из заполненной отчаянием пещеры. И еще этот слишком обычный, немного курносый носик, невыразительный рот, мягкий подбородок, коротенькая шейка. Какое жалкое зрелище! А все вместе выглядело серым призраком. Было ли в ней что-нибудь такое, на что ему хотелось бы посмотреть? И что она предприняла, чтобы он полюбил ее?

Но разве любовь — не союз двух душ, двух разумов прежде всего? В этом она была уверена! Каждое произнесенное им слово сразу же находило отклик в ней и пробуждало похожие мысли. Какое при этом имели значение покрой и цвет одежды?

Она застонала, словно обиженный ребенок, и опять заплакала. Эми, вошедшая в комнату с чашкой чая на подносе, обругала ее дурехой, потом намазала тосты маслом и джемом, но так и не смогла заставить ее проглотить хотя бы кусочек.

Настал момент, когда ей полагалось спуститься в библиотеку, как это бывало ежедневно. Но если она повстречает там Амбруаза. Ведь она тут же рухнет без чувств. Но ей так необходима была эта встреча. Она все же отпила немного чая, холодного и терпкого, но не обратила на это внимания. Опустившись в кресло, она сидела понурившись, глядя на стопки лежавших на полу книг, от которых ей пришлось освободить кресло. Неожиданно кто-то положил ей на колени раскрытую книгу. Это было что- то богословское, и ее положила Элис, вернувшаяся с утренней мессы. Она что-то говорила, но Элен, хотя и слышала слова, не осознавала их смысл. Это были не слова, а пустые раковины.

Пришла Гризельда, обняла Элен, но ничего не сказала. Китти крутилась вокруг них, то и дело произнося какие-то странные фразы. Половицы скрипели под ее весом. Дверь открыла Джейн, вошла в комнату, огляделась и, испуганно попятившись, исчезла.

Элен услышала близкие шаги и вздрогнула. Она поняла, что задремала в кресле, неловко съежившись, и у нее затекла шея. Попытавшись выпрямиться, она вскрикнула от пронзившего шею импульса боли. В комнату вбежала Брижит. Остановившись перед креслом, она перевела дух и выпалила залпом:

— Мисс, мне сказал это сам сэр Джон, я зашла в библиотеку, чтобы забрать лампы, но он сказал, чтобы я оставила их, а они закрылись в библиотеке, сэр Джон и господин Амбруаз, это было еще утром, и они говорили, говорили, говорили, и он сказал мне: оставь эти лампы, сходи к мисс Элен и скажи ей, чтобы она немедленно спустилась вниз. Это все!

— Куда спуститься?

— В библиотеку, мисс. Он ждет вас. Вот так!..

— Сколько сейчас времени?

— Наверное, около одиннадцати, мисс. Мак Рот только что принес молоко. Так что.

Схватив пару ламп, находившихся в комнате, она исчезла. Элен подумала, что всю ее жизнь, всегда в одиннадцать часов, в ее комнате пахло керосином.

Когда она вошла в библиотеку, мужчины стояли рядом, повернувшись спиной к окну, и смотрели на нее с видом мрачным и немного зловещим. В окутавшем ее тумане она плохо понимала, кто из них есть кто. Она почувствовала себя жалкой, ничтожной, словно перышко чайки, уносимое ветром над морем. От нее ничего не зависело. Она была пустым местом.

Она увидела, как один из мужчин указал жестом на соседа и услышала голос отца:

— Элен, вот твой будущий муж, если ты не возражаешь.

Мир мрака мгновенно превратился в мир света, солнце вспыхнуло посреди комнаты, звон серебряных литавров послышался с горизонта. Элен покраснела, затем побледнела и почувствовала, что сейчас упадет в обморок. С неимоверным усилием она удержалась на ногах, глаза у нее затуманились слезами. Она шагнула к Амбруазу со смирением и гордостью, словно посвященная, приносящая в жертву свои волосы, символ ее девичества. Она пробормотала:

— Клянусь, я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

И она протянула к нему руки, держа их ладонями кверху. Растроганный Амбруаз взял ее за руки, не представляя, что делать дальше. Потом слегка встряхнул их и отпустил.

Сэр Джон не сводил глаз с потрясенной дочери, не в силах отогнать одну и ту же мысль: что такого она нашла в этом Амбруазе? Потом он сказал Элен, что ее будущий муж не может отложить свой отъезд, но вернется на Сент-Альбан через три месяца для церемонии бракосочетания.

— Полагаю, что потом вы уедете в Лондон, чтобы находиться рядом с мужем.

— Обязательно, — подтвердил Амбруаз.

В Англию, в Лондон, куда угодно. Элен была готова сопровождать своего избранника на край света, куда и когда он захочет. За одни лишь сутки она умерла и возродилась к жизни. Сейчас она находилась в раю.

Сэр Джон медленно покачал головой. Он надеялся, что за три месяца к Элен вернется ее обычная уравновешенность, и ее мнение изменится. Он хотел этого, надеялся, но не был слишком уверен.

На следующее утро Амбруаз покинул Сент-Альбан, выжатый, как лимон, передозировкой эмоций.

* * *

Остров превратился в корабль с грузом счастья. Лес, воодушевленный солнцем и дождями, буйно разрастался, благодаря щедрым весенним сокам. Деревья отдавались ладоням ветра, словно влюбленные девушки. Ветер ласкал их, обнимал, мчался дальше, возвращался, трепал и оставлял взбудораженными. Над округлыми выступами зеленого массива острием стрелы поднимался гигантский тис. Птенцы, только что вылупившиеся в гнездах, жадно раскрывали клювики в ожидании пищи, неимоверное количество цветов ежечасно рождалось и умирало, и их аромат смешивался с зеленым запахом листьев, разорванных пальцами ветра. Постоянно менявшиеся блики света струились по зелени, словно цветные прожилки в живом зеленом мраморе.

Фантастический танец пыльцы и насекомых срывал все запоры с цветов, пыльца внедрялась в рыльца пестиков, и в цветах начиналась последовательность волшебных изменений, торжественным финалом которых могло стать новое дерево.

Каждое утро Элис возвращалась домой после общения с Христом, скользя над зелеными равнинами на пьяном велосипеде, готовом взлететь к небесам. Элен мечтала о радостной жизни в Англии, где она будет неотступно находиться рядом с Амбруазом. Мать собирала для нее приданое, служанки украшали вышивкой простыни и наволочки. Гризельда узнавала Шауна после того, как познала любовь. Ардан, в жилах которого буйно бурлила весенняя кровь, носился по газонам и аллеям, валялся на траве кверху брюхом, извивался и кувыркался, не понимая, что с ним происходит. Вечерами он подолгу сидел, подняв морду к луне, и негромко подвывал.

Сэр Джон, ничего не понимавший в происходящем вокруг, хорошо ощущал бурлящую в доме радость и растворялся в ней. Он ни о чем не беспокоился и был прав, потому что жизнь на Сент-Альбане просто вернулась к естественному равновесию после нескольких экстравагантных кульбитов.

А вот леди Гарриэтта не чувствовала ничего особенного. Она видела, что Гризельда выглядит прекрасно, радовалась счастью Элен, иногда вздыхала, думая о расставании с Элис, но все же не сомневалась в ее безоблачном будущем. Больше всего ее волновало будущее Джейн, возможно, потому, что она была младшенькой, и ее детское личико все еще отчетливо сохранялось в материнской памяти.

На протяжении дня она то и дело интересовалась: «Где Джейн? Что она сейчас делает?» И при малейшем намеке на безделье тут же находила ей очередное срочное задание. Она более старательно, чем других дочерей, приобщала ее к бесчисленным обязанностям хозяйки дома, учила поведению как в повседневной жизни, так и в случае столкновения с неожиданным. Джейн с удовольствием усваивала уроки матери, уже предвкушая, как она будет воспитывать своих будущих дочерей. Но когда она вспоминала подслушанный разговор тетки Августы с отцом, она задумывалась, благодаря какому чуду на острове может появиться кандидат в мужья для нее. Часто при этом ее охватывало отчаяние, и она зарывалась лицом в подушку, по которой отчаянно колотила кулачками.

— Моя ласточка, — говорила ей Эми. — Сходи набери цветков акации, я научу тебя, как печь вкусные пончики, добавляя в тесто цветки. Только бери те, что раскрылись, но еще не начали увядать. Принюхивайся, и ты поймешь, какие годятся, а какие нет.

И успокоившаяся Джейн занималась пончиками, не забывая старательно проверять то, что доставала из печи.

Китти, девушка полная и весьма увесистая, энергично крутила педали и без устали носилась по дорогам и в дождь, и в солнце, привязав на багажнике корзинку с двумя крышками. Она всегда находила нуждавшегося в помощи бедолагу, тут же бросалась на выручку, обливаясь потом, теряя по дороге гребни из волос, поправляя на ходу растрепавшиеся локоны и совершенно не беспокоясь о том, как она выглядела. Она никогда не унывала и всегда была готова помочь нуждающимся.

Выкрашенное в небесный цвет и сверкающее медными деталями насекомое на сияющих, словно солнце, колесах, уносило в облаках волшебного тумана Шауна и Гризельду в тайные убежища среди цветов и озер. Продолжая совместные путешествия, они останавливались на зеленых лужайках, смотрели друг на друга, говорили и слушали. Шаун раскрывал перед девушкой двери в реальный мир, почти такой же сказочный, как и ее мечты. Он рассказывал об Италии, о Франции и Германии, он много говорил об Ирландии, о которой, как выяснила Гризельда, она ничего не знала. Она ничуть не удивлялась уму юноши, не соответствовавшему его положению, его страстной увлеченности справедливостью. Ведь все это она давно прочитала в его глазах. Дни без Шауна проходили в ожидании дней с ним. О будущем она не задумывалась. А он не заводил разговоры на эту тему.

Таким образом, весенний остров, населенный цветами, птицами и девушками, продолжал плавание к другому краю времени. На его календаре сменялись часы и дни жизни пчел, деревьев и камней. Уагу, спрятавшийся в своей норе под корнями тиса, дремал, свернувшись клубком и уткнувшись носом в пушистый хвост с белым кончиком.

* * *

Шаун протянул Гризельде на раскрытой ладони маленького изумрудно-зеленого лягушонка с черными бусинками глаз. Он был не больше цветка фиалки. Когда Гризельда осторожно протянула к нему палец, лягушонок прыгнул так неожиданно, что девушка вскрикнула. Шаун засмеялся и обнял ее, но сразу же отпустил, почувствовав, как она напряглась. Оказавшись в кольце чужих рук, она всегда чувствовала себя пленницей, начинала задыхаться и тут же старалась вырваться на свободу. Ей было хорошо с Шауном, возможно, только потому, что счастье позволяло ей забывать, насколько она была зависима от него. Она с удовольствием слушала Шауна, сидя рядом, смотрела, как он говорит, двигается и смеется. Но не выносила ощущения его рук на себе, за исключением тех моментов, когда его ласки предшествовали физической близости, воспринимавшейся не как плен, а как абсолютная свобода.

Шауну нравилось чувствовать на своем плече ее головку, ощущать ее расслабленной и немного тревожной, подобно нуждающемуся в защите ребенку. Но если она, легкая и счастливая, действительно могла подолгу лежать на траве рядом с близким человеком, то сразу же напрягалась и становилась чужой, едва только он пытался прикоснуться к ней. Эти прикосновения она воспринимала как желание подчинить ее, сделать послушной чужой воле. Она тут же уклонялась от его рук, вскакивала и отходила от него на несколько шагов. При этом она не переставала улыбаться и дружелюбно болтать с ним, хотя и продолжала оставаться настороже. Единорог способен любить спутника, но не потерпит всадника.

Шаун обнаружил сбежавшего лягушонка на листе дикого цикория и прикоснулся к нему, чтобы спровоцировать очередной прыжок. Тот, прыгнув, угодил в ручеек. Шаун ополоснул руки, меланхолично насвистывая ритмичную мелодию, чем-то похожую на медленный танец. Блаженствовавшая на траве Гризельда смотрела на проплывавшие над ней облака, и ей представлялось, что мелодия заставляет их то сливаться, то снова расходиться. Ее волосы цвета черного дерева волнами расплескались по зеленой траве.

— Какая красивая мелодия, — сказала она. — Что это?

— Это гэльская баллада. Очень старая.

Он сел у нее в изголовье так, чтобы она не видела его лица, продолжая негромко насвистывать. Мелодия звучала то сурово и мрачно, то жалобно и детски беспомощно; казалось, она исходила не из глубин его души, а вырывалась из земных недр. Тем не менее она оставалась танцевальной; короткие перерывы соответствовали моментам, когда танцующие останавливались, чтобы взглянуть друг на друга. Протянуть партнеру руки, сблизиться и сразу же снова разойтись, повернуться друг к другу спиной, снова повернуться и опять обменяться взглядами.

Звучание и ритм мелодии захватили Гризельду, очаровали ее, вызвав дрожь наслаждения. Она прошептала:

— Как это красиво. Можно подумать, что под эту мелодию танцует сам мир. А о чем говорится в песне?

Помолчав, Шаун ответил:

— Это обычная любовная баллада.

Еще немного помолчав, он принялся переводить:

— Ты для меня луна и ветер, источник света.

Твой взгляд — ласка для моих глаз.

Я задыхаюсь, когда тебя нет рядом

И могу умереть без тебя.

Но когда я пытаюсь обнять тебя,

Ты выскальзываешь из моих объятий,

Ты убегаешь и исчезаешь,

И я не могу схватить луч света.

Он падает на меня, но остается далеким,

Ты смотришь на меня, но тебе нет дела

До меня…

Гризельда резко приподнялась на коленях и повернулась к Шауну. Ее волосы разлетелись в стороны, упав на грудь и спину. Она закричала:

— Это неправда!

Шаун смотрел на нее с нежностью и грустью. Он знал, что даже в момент их наибольшей близости ему достаточно протянуть к ней руку, как она тут же отшатнется от него.

Гризельда покачала головой и негромко сказала:

— Но ведь я не принадлежу вам. Я всего лишь нахожусь рядом с вами.

Он не успел ответить. За невысоким холмом к северу от них раздался яростный лай собачьей своры.

— Это леди Августа, — воскликнул Шаун, вскакивая на ноги.

Подхватив куртку и фуражку, он кинулся к машине, стоявшей на дороге в сотне метров от них. Гризельда поспешно завернулась в зеленый плащ, собрала волосы в пучок и спрятала их под капюшоном. Выскочившая из-за кустов лиса, увидев человека, резко метнулась в сторону и исчезла. Мчавшиеся за лисой собаки одним прыжком перелетали через ручей, продолжая преследовать зверя. Появившаяся следом за ними леди Августа в красной амазонке неслась, пригнувшись к шее гнедой лошади, и непрерывно кричала, то ругая, то подбадривая собак. Она вихрем пронеслась мимо, успев заметить Шауна, склонившегося над мотором с гаечным ключом в руке, и сидевшую возле ручья Гризельду. Та улыбнулась тетке и помахала ей рукой.

Августе показалось, что девушка выглядит гораздо лучше, чем в первые дни после болезни, но ее мысли тут же вернулись к лисе, которая устремилась к болоту, где она могла стать недосягаемой для преследователей, и она перестала думать о племяннице.

Гризельда медленно вернулась к машине и забралась на сиденье. Шаун запустил двигатель.

По дороге к дому они почти не разговаривали, если не считать нескольких банальных фраз. Встреча с Августой показала им, насколько неосмотрительно они вели себя. Впрочем, они давно догадывались об этом, хотя никогда не заводили разговор на эту тему.

* * *

Подразделение, прибывшее из Белфаста для усиления местной полиции, доставило с собой походное жилье, разборные деревянные бараки. Строения были собраны на вершине холма примерно посередине между

Муллиганом и Донеголом. Один барак предназначался для полицейских, еще один — для капитана Макмиллана. Три отдельных строения предназначались для лошадей и снаряжения.

Сразу же после обустройства прибывшего подкрепления на месте фении напали ночью на полицейских и подожгли бараки. Во время короткой яростной стычки застигнутые врасплох полицейские потеряли двух человек убитыми и еще семерых ранеными. Наверное, потери были и среди нападавших, но они при отступлении унесли с собой своих убитых и раненых.

— Я сегодня встретила Гризельду и упустила лису, — сообщила мужу леди Августа.

— Вот как, — рассеянно отозвался сэр Лайонель. Эти слова были удобной формой ответа на любое обращение к нему жены, так как создавалось впечатление, будто он слышал, что она ему сказала. Кроме того, в ней содержалась в некотором роде его точка зрения на обсуждаемый вопрос.

Леди Августа бросила хлыст и шляпу на кресло и решительными шагами направилась к небольшому круглому столику, на котором муж держал трубки, табак и бутылку с портвейном. В этот момент он просматривал только что прибывший из Лондона номер «Панча»[20] за прошлый месяц. Он вряд ли мог с уверенностью утверждать, что читает этот журнал, так как в нем для него не было совершенно ничего интересного.

Завладев бутылкой, леди Августа пошла к буфету за стаканом. Половицы, хотя и прикрытые ковром, жалобно стонали под ее телом. Плеснув себе немного портвейна, она залпом опорожнила его. Испустив удовлетворенное ржание, она снова наполнила стакан. Сэр Лайонель осторожно выбил трубку о край пепельницы.

— Перестаньте же, вы так ужасно стучите, — недовольно буркнула леди Августа. — Малышка выглядит уже гораздо лучше. И это благодаря кому? Только благодаря мне! Если бы бедняжка надеялась на своих родителей, она до сих пор плесневела бы в своей комнате. Может быть, она даже умерла бы!.. Какая все же удобная вещь эта механическая повозка!.. Будете пить портвейн?

— Да, пожалуй… — пробормотал сэр Лайонель.

Половицы снова заскрипели под ногами леди Августы. Она поставила бутылку на столик.

— Вы должны заказать еще один комплект надувных колес для машины. Они очень быстро изнашиваются. У нас сейчас всего один запасной комплект. Вчера, когда мы ездили в Донегол, мы прокололи колесо. У Шауна ушло полчаса на замену! Он сказал, что гораздо практичнее иметь полностью готовое запасное колесо, тогда на замену ушло бы гораздо меньше времени.

— Вот как?.. Пожалуй. — отозвался сэр Лайонель. Он взял набитую трубку и закурил, закрыв глаза от удовольствия. Он почти не слышал, что сказала ему жена. Открыв глаза, он увидел, что она внимательно смотрит на него, и удивился, что она всегда одна и та же и что в ней никогда ничего не меняется.

— Ладно, ладно, — пробормотал он. — Я подумаю. Вы знаете, дорогая, что капитан Макмиллан, начальник отряда Ирландской Королевской полиции, прибывшего из Белфаста, это сын племянника нашего кузена Вильяма Макмиллана из Глазго?

— Вашего кузена, — уточнила леди Августа. — Нет, я этого не знала… Кстати, фении неплохо поджарили им задницы этой ночью… — И она снова заржала. Она считала, что шутка была очень удачной.

— Гм, — произнес сэр Лайонель. — Капитан приходил ко мне сегодня после полудня. Он не знает, как разместить своих людей. Он спрашивал, не сможет ли он временно поселить их у нас в одном из свободных сараев?

— Что? Он сошел с ума! Да на нас после этого поднимется все местное население!

— Я указал ему на это обстоятельство, — сказал сэр Лайонель. — Я заметил, что сараи крайне дряхлые, их давно никто не убирал, и они завалены всяким хламом. Но он ответил, что его люди приведут их в порядок.

— Я этого не хочу! — крикнула леди Августа. — Вы должны отказать ему!

— Разумеется, я не дал своего согласия, — пожал плечами сэр Лайонель. — Это вам решать. Но капитан подчеркнул, что он обращается к нам с просьбой только потому, что он наш родственник. Иначе он просто реквизировал бы наши сараи.

— Проклятый шотландец! — рявкнула леди Августа. — Что он о себе возомнил!

— Правительство. Разумеется, правительство будет оплачивать нам наем помещения. Вообще-то, это старые сараи, нам они не нужны. Может быть, вас устроит небольшая прибыль?

— Государство заплатит нам лет через шесть, да еще сдерет приличный налог!

— Это возможно. Но я думаю, что мы не можем помешать капитану обосноваться в нашем сарае. Может быть, вы воспользуетесь присутствием полицейских сил, чтобы добиться выселения вашего фермера с участка Трех Прудов, который не платит за аренду уже года полтора.

— Я позавчера уволила его. Он освободит участок на праздник Всех Святых. Для этого мне не нужна помощь вооруженных сил!

— Конечно!.. Но я не уверен, что капитан примет во внимание ваш отказ. Он любезно предупредил, что сегодня же зайдет за вашим ответом.

— Прекрасно! Пусть приходит! Он получит мой ответ!

Не этому ничтожному шотландскому офицеришке напугать ее. Решив, что на этом инцидент исчерпан, она сообщила мужу, что портвейн слишком сладкий. По ее мнению, предыдущая партия была гораздо лучше. Потом она напомнила сэру Лайонелю о надувных колесах и вернулась к своей главной заботе, к здоровью племянниц, обреченных остаться старыми девами или совершать невероятные глупости. Пример этому — печальная судьба, которая ждет Элис, если только она не вмешается. Она чувствует себя обязанной влиять на жизнь семейства и не собирается отказываться от этой обязанности.

— Их отец — настоящий преступник, а леди Гарриэтта слишком мягкое существо. Девочки ничего не умеют делать и занимаются глупостями, какие только взбредут им в голову. Их ничему никогда не учили, даже игре на рояле!.. Зачем только они приволокли сюда это чудовище, что стоит у них в салоне! Наверное, оно занимало добрую половину грузового судна.

— Гарриэтта иногда играет на рояле.

— Если это можно назвать игрой.

— Гм. А разве наш Генри не интересовался одной из дочерей Гарриэтты, когда ему было пятнадцать лет?

— Да, действительно, это была Гризельда!.. Но ему тогда было не пятнадцать, а восемнадцать. И она, что получилось очень кстати, вежливо послала его подальше. Хорошо еще, что он поступил в Оксфорд. А вот малышке Элен повезло встретить этого бородатого. Вот что, я устрою бал!..

— Какой бал, дорогая?

— Когда у тебя есть незамужние дочери, нужно устроить бал.

— А вы не думаете, что это должны делать Джон и Гарриэтта?.. В конце концов, это же не наши дочери.

— Если бы они были нашими дочерями, то их воспитали бы по-другому!.. Я была бы рада иметь дочерей, которых нужно воспитать!.. Но каждый делает то, что может.

И леди Августа адресовала мужу взгляд, полный упрека и разочарования, от которого он защитился облаком табачного дыма. Затем она снова воспользовалась бутылкой портвейна.

— Мы пригласим всех неженатых молодых людей нашей округи. Конечно, для тех, кто попадется в ловушку, это будет трагедией. Но тем хуже для них. Я должна заботиться о своих племянницах.

Сэр Лайонель поинтересовался с невинным видом:

— И сколько неженатых молодых людей вы рассчитываете пригласить?

Открыв рот, леди Августа замолчала, потом задумалась. Она мысленно перебрала все знакомства. Да, изобилия холостяков в округе не наблюдалось. И те, что имелись, были с рождения взяты на учет матерями, имевшими дочерей. Конечно, кого-то можно было найти. Но они, как правило, находились в Англии, в университетах, так что нужно было дождаться каникул. А в этом случае здесь окажется и Генри. Это слишком опасно.

— Он давно поумнел, — успокоил жену сэр Лайонель. — Я разговаривал с ним на Рождество. Он разбирается в политике. А что если мы вспомним про Росса Батерфорда?

— Старый Баттер? Да ему уже лет шестьдесят!

— Но у него две тысячи гектаров, — напомнил сэр Лайонель. — И он вдовец.

* * *

Появился капитан. И он был не один. За неторопливо трусившим всадником тянулся весь его отряд. Сидевшие на английских лошадях полицейские отличались от местных цветом своих шлемов, по форме напоминавших половинки куриного яйца: они были не голубыми, а черными.

Капитан Макмиллан, высокий мужчина сорока двух лет с пышными усами морковного цвета, казался слишком крупным седоком для своей лошадки.

Леди Августа передала ему через служанку отказ разместить его людей. Капитан невозмутимо распорядился занять свободные сараи. Рассвирепевшая леди Августа вышла к нему сама, чтобы посоветовать убираться. Капитан показал ей бумагу, позволявшую ему реквизировать от имени Ее Величества любое строение, территорию, повозки, лошадей, инструменты и людей, которые он сочтет необходимыми.

Леди Августа заявила, что пожалуется королеве. Капитан с одобрением воспринял эту идею. Останавливать размещение полицейских он не стал.

Для леди Августы нашлось одно утешение: когда-нибудь полицейские переселятся в новые бараки, а ей останутся приведенные в порядок сараи Гринхолла.

Возможно, капитан рассчитывал, что ему предложат комнату в особняке, но оказанный ему прием разрушил эти надежды. Конечно, капитан мог потребовать комнату от имени королевы, но он все же предпочел спать вместе с рядовыми полицейскими на слежавшейся за много лет соломе, населенной множеством насекомых, жадно набросившихся на людей и не позволявших им уснуть. В два часа ночи он поднял весь личный состав, и через полчаса отряд направился на задание. Весь день они, используя местных полицейских, обыскивали все крестьянские лачуги подряд и спрятанные среди лесов и торфяников убежища. Они обнаружили трех раненых фениев, сожгли приютившие их хижины, перестреляли скот и собак и доставили хозяев, включая малолетних детей, в тюрьму Донегола. Один из раненых по имени Конан Конарок скончался по дороге, и его тело бросили в болото.

Вечером полицейские вернулись в Гринхолл, окруженные аурой ужаса и молчания.

Выведенный из себя безжалостно грызущими его насекомыми, капитан поднялся рано утром, поскакал к ближайшему озеру, разделся и бросился в воду. Когда он плавал, кто-то крикнул ему из кустов:

— Бог проклянет меня, если я выстрелю в голого человека! Выходите из воды и оденьтесь!

Капитан, обругавший себя за неосторожность, добрался до своей одежды, валявшейся на берегу. Схватив револьвер, он выстрелил по кустам.

— В таком виде вы напоминаете мне мою свинью! — насмешливо ответили ему из кустов. — Наденьте хотя бы штаны!

Покраснев от ярости и стыда до корней волос, капитан бросил револьвер, поспешно напялил штаны и снова принялся стрелять по кустам.

— Это вам за Конана Конарока! — сообщили кусты.

Настигшая капитана Макмиллана пуля вошла ему в левое плечо, и так как он стрелял, лежа на земле, отклонилась от ключицы, пробила легкое и, вращаясь, превратила в фарш остальные внутренности.

Он только успел подумать: «Мама. кажется, я умираю.» И действительно умер.

Капитана заменил лейтенант Фергюсон, полицейский из Донегола. Прослужив здесь три года, он уже неплохо разбирался в обстановке. Проводимые им репрессии отличались массовостью и жестокостью. Тюрьма в Донеголе быстро заполнилась под завязку. Ему удалось найти два склада оружия; предупрежденный доносчиком, он захватил судно, доставлявшее неизвестно откуда оружие и боеприпасы для фениев. Команда суденышка была расстреляна, оружие уничтожено.

Лишенные снаряжения повстанцы были вынуждены свернуть большинство операций. Светлые летние ночи стали почти спокойными. Ходили слухи, что предводитель фениев отправился в Америку за деньгами и оружием.

* * *

Посаженный одновременно со строительством дома плющ опутал его западную стену густым покрывалом. Гризельда, будучи ребенком, часто использовала его, чтобы спускаться в сад ранним утром, когда все в доме еще спали. Босая, непричесанная, она использовала узловатые плети плюща как естественную лестницу. Оказавшись за несколько секунд в саду, она лакомилась только что созревшими ягодами, после чего с кошачьей ловкостью карабкалась к своему окну и снова засыпала в еще теплой постели.

Этой ночью она воспользовалась детской привычкой, чтобы встретиться с Шауном. Она напялила похищенное у Молли черное платье служанки, конечно, слишком широкое и короткое для нее, что, впрочем, только облегчило ей спуск. Волосы, собранные на ночь в пучок, тяжелой массой болтались у нее на спине. Она свернула их, закрепила заколками и накрыла платком, частично закрывавшим также лицо. Дождавшись поглотившего луну большого облака, она шагнула через подоконник и тенью скользнула вниз.

Шаун ожидал ее у подножья башенки так называемого «американского порта». Начался прилив, но море все еще плескалось далеко внизу. Им пришлось пройти по влажным водорослям, расползавшимся под ногами, чтобы добраться до лодки, покачивавшейся на мелкой воде. Шаун помог Гризельде забраться в лодку, оттолкнул ее от берега и в последний момент запрыгнул в нее сам. Они отошли от берега на веслах, затем Шаун поднял на мачте небольшой кусок полотна; этот жалкий парус, захвативший немного ветра, повлек их в открытое море.

Шаун сел на мокрую доску рядом с Гризельдой и перехватил доверенный ей румпель. Ночь была очень светлой, даже когда луна скрывалась за облаками. Они плыли точно на запад. В узком проливе между островами Колоколен и Соляным сильное встречное течение почти остановило их, но Шаун, оказавшийся не только хорошим механиком, но и весьма опытным моряком, справился с течением, после чего перед ними открылось освещенное луной безбрежное пространство волнующихся вод, пустынное вплоть до берегов Америки.

Гризельда, забывшая захватить с собой плащ, дрожала от холода. Заметивший это Шаун снял куртку и набросил ее на плечи девушки. Гризельде хотелось смеяться и в то же время плакать. Поступить так, как Шаун, мог и принц, и ломовой извозчик; она мечтала о капитане великолепного парусника, но очутилась вместе с шофером на вонючей рыбацкой лодке. Она переживала карикатуру на свои мечты; тем не менее, это было настоящее приключение с налетом таинственности.

Шаун отклонился к югу, держа курс на выступавший из воды огромный белый призрак. Это был остров Белый, самый западный остров в архипелаге Сент-Альбан. Эми как-то рассказывала Гризельде, что остров внезапно поднялся из воды, словно вынырнувшая на поверхность моря обнаженная женщина, в тот день, когда королева Маав, пришедшая в Ирландию во главе племен древних кельтов, погибла в схватке с вторгшимися из-за моря завоевателями. Она была похоронена на острове, и с тех пор сложенная из камней пирамида охраняла морскую границу Ирландии. За прошедшие столетия ни одно растение, будь то дерево, цветок, травинка или мох, не смогло вырасти на белой скале. Только чайки непрерывно кружились над островом, венчая его своей белизной и своими криками.

Гризельда однажды принялась расспрашивать отца об этом острове. Сэр Джон знал, что на его вершине воздвигнут огромный тур из камней, вероятно, отмечающий захоронение какого-то вождя. Его возведение относилось к мегалитической эпохе, что, конечно, нельзя было считать точной датировкой. Сооружению могло быть как две, так и четыре тысячи лет, если не больше. Возможно, он был того же возраста, что и дольмен на острове Сент-Альбан, и был возведен теми же древними строителями.

Любопытно, что на Белом острове никогда не производились раскопки. Каждый раз, когда археологи проявляли к нему интерес, им приходилось отменять свои планы, потому что они не могли найти рабочих. На самом острове никто не жил, а рыбаки с соседних островов отказывались по самым разным причинам помогать археологам. Когда задумаешься об этом, многое представляется странным. Что известно о королеве Маав? В общем-то ничего. В разных мифах можно найти упоминания об этой ирландской королеве, но все они рассказывают разное об этой древней кельтской воительнице. А ее имя. Маав. Оно похоже на имя египетской богини Маат. Считалось, что она была дочерью солнца и символизировала дыхание жизни. Известна еще Мааб, королева фей в англосаксонской мифологии. Возможно также, что это не имя, а слово «мав», название чайки в древнем германском языке.

Завороженная волшебством древних мифов, Гризельда некоторое время молчала. Потом прошептала:

— Морские птицы. Феи. Дыхание жизни. Это все об одном и том же.

Сэр Джон, с удивлением посмотревший на дочь, улыбнулся:

— Да, может быть. Есть и другие аналогии. Например, одним из имен королевы Маав было Майяв, что заставляет вспомнить про Майю, дочь Атласа.[21] Ее полюбил Зевс, от которого у нее был сын Гермес[22]. Иногда поклонявшиеся Гермесу изображали бога в виде груды камней.

— То есть тура, как на Белом острове?

— Да. Если только Майав — это не индийская Майя, про которую ничего точно не известно. Возможно, так обозначалось Сотворение, Мироздание. Кажется, это имя относится ко всему сущему, в то же время являющемуся иллюзией. Как множество одинаковых и в то же время разных морских волн. Может быть также, что это искаженное Мария — мать и море.

* * *

О сборище в ночь на 7 июля Гризельда узнала от Шауна и сразу же потребовала, чтобы он взял ее с собой. Именно туда и направлялась сейчас их лодка. Гризельда видела множество светлячков, со всех сторон направляющихся к Белому острову. Всмотревшись внимательнее, она могла разглядеть даже лодки, на которых горели фонари. На некоторых суденышках был поднят парус, другие же двигались на веслах. Море было спокойным. Легкий ночной бриз заставлял шуршать их парус, словно тот был из шелка. Гризельда не чувствовала дуновение ветерка на своем лице. Она слышала, как нос их лодки разрезает воду, с журчаньем скользившую вдоль бортов. Опустив в воду руку, она удивилась, что та оказалась очень теплой.

Сохранившаяся веками традиция требовала, чтобы в ночь на 7 июля отмечалась годовщина великой битвы королевы Маав, ее победы и ее смерти. Когда-то племя воинов и земледельцев оплакивало свою королеву светлой летней ночью. Прошло время, менялись короли и королевы, другие нашествия обрушивалась на Ирландию, возникали новые религии и языки, но в одну и ту же ночь ирландцы, жители страны земли и воды, собирались на Белом острове, чтобы почтить сохранившуюся за прошедшие тысячелетия память об отваге предков, преодолевшей смерть.

Светлячки медленно ползли вверх по скале. Шаун и Гризельда тоже стали подниматься по тропинке, протоптанной за тысячи лет миллионами ног. Каждый участник процессии нес фонарь, который опускал на землю у подножья тура со стороны, обращенной к океану. Свой фонарь добавил к ним и Шаун. Возник ореол золотистого сияния, игравшего, переливаясь, на ой пирамиды. Собравшиеся вокруг тура жизнерадостно перекликались, приветствуя друг друга, иногда слышался смех. Чувствовалось, что люди пришли сюда, чтобы увидеться, поддержать друг друга в дружбе и радости, а не для траурной церемонии. Не каждый из присутствующих мог бывать здесь ежегодно; тем радостней становилась встреча со старыми друзьями через несколько лет. Местных на острове было немного; преобладали паломники со всех концов Ирландии; некоторым пришлось добираться сюда чуть ли не неделю. Опасаясь случайно встретиться вместе с Гризельдой с кем-нибудь из обитателей Гринхолла или Сент-Альбана, Шаун старался держаться в стороне от тура. Гризельда, боявшаяся потерять его, цеплялась за своего спутника обеими руками.

Освещенность была достаточной, чтобы не натыкаться друг на друга в темноте, и в то же время все вокруг расплывалось в пепельном свете луны. Шаун, радовавшийся необычной близости с Гризельдой, обвел ее пару раз вокруг тура. Она с удивлением ощущала под ногами гладкую, едва ли не полированную поверхность скалы. Воздух был наполнен запахом нагретого камня и морских водорослей; рука Шауна казалась ей горячей; в толпе смутно различимых, похожих на привидения ирландцев раздавался смех, слышались дружеские восклицания. Гризельде казалось, что вокруг нее давно знакомые ей люди и что все хорошо знают ее.

Гризельду удивили размеры тура. Гряда из валунов имела метров пятьдесят в ширину и протянулась не меньше чем на пару сотен метров. Высотой она была в три человеческих роста. На строительство тура ушло невероятное количество камней размером от головы ребенка до лошадиной головы. Казалось, что камни нагромождены беспорядочно, но тем не менее, ни время, ни погода не смогли повредить сооружение, выглядевшее как копье, направленное на море.

— Камни нужно было доставлять сюда на лодках. Потребовалось множество лодок и тысячи строителей. Говорят, что Она стоит внутри груды камней, на самом острие копья, с мечом в руке, и за ней толпятся лучшие воины, как павшие в сражении, так и добровольно последовавшие за своей королевой.

На вершине тура, обращенной к морю, появился фонарь. Его держала женщина, силуэт которой нечетко вырисовывался в неуверенном свете луны, то и дело проглядывающей между облаками. Смех и разговоры стихли. Все повернулись к женщине. Гризельда видела повсюду бледные пятна лиц, поднятых к небу. Многие стояли, другие сидели на земле. Трудно было оценить, сколько людей собралось на острове. Наверное, несколько сотен, может быть, тысяча. Лица детей, казалось, светились в призрачном свете луны.

Женщина на вершине тура опустила фонарь на камни перед собой, широко развела руки в стороны и запела. Вообще-то, это была не настоящая песня, а скорее ритмичное повторение одной и той же последовательности нескольких нот. Голос женщины казался суровым, резким, словно звуки исходили не из человеческих уст, а из камня. В то же время, он был полон жизни и свежести, словно это была песня леса. Вслушиваясь в пение, Гризельда закрыла глаза и увидела перед собой не груду валунов, а круг из вертикально стоящих камней на острове Сент-Альбан. Казалось, их только что обтесали и поставили вертикально в виде круга. На лежавшей плите был выбит знак, напоминавший молнию с несколько закругленными углами. Изображение молнии упиралось в ствол тиса, оказавшегося в центре круга камней, и под ним находилась нора, в которой спал рыжий лис с белым хвостом. Раздался удар грома, такой неожиданный, что Гризельда подскочила и открыла глаза. Отзываясь на глас свыше, все вокруг нее громко запели. Смотревший на женщину на вершине тура Шаун тоже пел.

Женщина плавно сводила и разводила руки, как будто чайка взмахивала крыльями, но делала это медленно, словно во сне.

Над ней простиралось множество быстро плывущих в сторону материка светлых и темных облаков, то распадавшихся, то сливавшихся в сплошную массу. Женщина на вершине тура казалась Гризельде стоящим на мостике капитаном каменного корабля, и у нее закружилась голова. Все вокруг выглядело колеблющимся, изменчивым, облака уносили ее с собой по волнам песни вместе с королевой Маав и ее воинами, и этот полет, продолжавшийся две тысячи лет, увлекал ее с собой к другим берегам, к другим звездам, к иной жизни и, возможно, к смерти.

Прямо над островом в облачной пелене возникла круглая, быстро расширявшаяся дыра, и в ней на фоне темного неба медленно плыла луна. В ее свете возникли тысячи небольших белых парусов, несущихся со всех сторон к острову. Это были чайки, постоянные обитательницы острова. Их стая образовала в небе над островом кольцо, в центре которого находилась луна, и они с криком кружились вокруг нее. Их крики создавали странный аккомпанемент для песни, которую пела толпа.

Женщина резко вскинула руки к небу, завершая песню на протяжной ноте, все более и более высокой, продолжавшейся невыносимо долго. Толпа и чайки затихли, и теперь был слышен только нескончаемый пронзительный вопль, поднимавшийся над скалой и морем и уносивший с собой к небу все сущее. Гризельда, непроизвольно напрягая все мышцы, тоже тянулась к небу, почти не ощущая землю под ногами и опираясь только кончиками пальцев руки на плечо Шауна.

Вибрирующий звук внезапно оборвался. В наступившей мертвой тишине слышался только бархатный шорох тысяч птичьих крыльев. Затем раздались крики толпы, крики радости, облегчения, благодарности, восторга.

Луна опять спряталась за облаками. Женщина на вершине тура подобрала свой фонарь и спустилась с каменной гряды.

Шаун взглянул на Гризельду, и та улыбнулась ему. Потом она обхватила его руками и прижалась к его груди. Она ощущала этого мужчину удивительно близким ей человеком. Во время закончившейся церемонии их объединило что-то более прочное, чем любовь, и она была уверена, что ей стало доступно нечто доселе неизвестное, что невозможно выразить словами, но что делало события, предметы и людей, весь окружающий ее мир более близким, более понятным. Все находилось в связи: дерево превращалось в языки огня над скалой, ветер становился твердью, а скала — текучей. Ребенок превращался в тысячелетнего старца, а старик — в новорожденного. Птица становилась лисой, поедавшей эту птицу.

Она спросила:

— Это была гэльская песня?

— Нет, она гораздо древнее.

— На каком она была языке?

— Этого никто не знает.

— Но о чем говорилось в ней?

— Теперь это неизвестно. Но ее может петь любой пришедший сюда, независимо от возраста, лишь бы он уже научился говорить.

Толпившиеся вокруг них люди подбирали свои фонари и объединялись в группы, в составе которых они приплыли на остров.

— Теперь они будут есть и пить, потом станут петь и танцевать. А нам пора возвращаться.

Светало. Чайки продолжали кружиться над островом. Когда солнце выглянуло из-за горизонта, стая чаек свернулась в плотный вихрь, быстро вытянувшийся к зениту. Из отплывшей в сторону лодки Гризельда увидела, что Белый остров удивительно походил на лежащего единорога, а чайки над ним образовали тонкий белый рог, острие которого лучи восходящего солнца окрасили в розовый цвет.

* * *

Бросившаяся в постель Гризельда ощущала себя легкой, словно лепесток цветка. Она была невесомой. Она незаметно соскользнула в сон, точнее, на поверхность сна, потому что была такой легкой, что без усилий держалась на поверхности неосязаемого.

Открыв глаза, она увидела мать, стоявшую у ее изголовья.

Обеспокоенная отсутствием Гризельды, хотя время уже приближалось к полудню, леди Гарриэтта спросила о ней у Молли, которая ответила:

— Она спит.

В половине первого леди Гарриэтта поднялась в комнату дочери. Она раздвинула шторы и, склонившись нал Гризельдой, внимательно всмотрелась в ее лицо. Дочь показалась ей вполне здоровой.

Когда Гризельда проснулась, разбуженная дневным светом, леди Гарриэтта с тревогой спросила:

— Надеюсь, ты не заболела снова?

Гризельда почувствовала прилив любви к матери, всегда находившейся в стороне, ничего не видевшей и ничего не понимавшей, тем более что она не хотела ничего видеть и понимать, но которая умела тихо и незаметно облегчать жизнь всем членам семейства. Она поднялась на коленях, обняла мать, прижалась к ней и громко, по-детски, чмокнула ее в щеку. Потом громко сказала:

— Мама, я люблю вас!

Это было так неожиданно, так неуместно, что леди Гарриэтта покраснела. Потом она все же улыбнулась и почувствовала себя счастливой. Главное, она убедилась, что дочь здорова.

— Прекрасно! Я вижу, что с тобой все в порядке! Но мне кажется, что тебе не стоит пропускать завтрак. Отец не станет ждать тебя!

Гризельда спрыгнула на ковер и запела, импровизируя:

— Вот какая ерунда

Со мною случается:

Я могла бы съесть слона,

Но не получается!

Рассмеявшись, она снова поцеловала мать и крикнула:

— Молли! Помоги мне одеться!

Молли уже хлопотала в туалетной комнате. Она вылила несколько кувшинов горячей воды в ванну и приготовила все необходимое для купанья.

Леди Гарриэтта покачала головой и удалилась. Она так ничего и не поняла, но у нее появилась уверенность, что с Гризельдой все хорошо.

— Нет, — сказала Гризельда Молли. — Никаких корсетов сегодня. Рубашку с вышивкой и нижнюю юбку, ту, с шестью воланами. Потом корсаж в зеленую и белую полоску и зеленую юбку. И еще чулки. Нет! Никаких чулок! Никаких! Маленькие белые сапожки.

«Никаких чулок! Никакого корсета! О Господи!» — думала Молли. Она металась от шкафа к комоду и обратно, посмеиваясь про себя. Она ничего не знала, но многое подозревала, догадываясь о том, чему не осмеливалась поверить. Резкие перепады настроения Гризельды, ее нетерпеливая радость в дни, предназначавшиеся для автомобильных прогулок, ее усталый вид и нервозность после поездки не могли остаться незамеченными для горничной, живой тени хозяйки. Шаун? Возможно ли такое? Молли пыталась убедить себя, что ошибается. С одной стороны, она возмущалась, потому что Шаун был обычным наемным работником, но с другой радовалась, потому что они были такой красивой парой. Кроме того, она беспокоилась за Гризельду, так как представляла, что ничего хорошего из этого не могло получиться.

Когда процедура одевания закончилась, Гризельда помчалась в лес, к кругу камней. Она опустилась на колени перед лежавшей на земле плитой, и так как представляла, чего ей следует ожидать, тут же увидела вырезанный на камне знак молнии. Время почти стерло его, местами он был скрыт под лишайниками, но он существовал, едва различимый и в то же время достаточно отчетливый. Он существовал в действительности, и проведя по нему пальцем, можно было даже восстановить отсутствующие детали рисунка.

Вернувшись домой и нарисовав знак на бумаге, она пошла к отцу, курившему в малом салоне, и рассказала, где обнаружила молнию.

Сэр Джон заинтересованно рассмотрел рисунок, сначала держа листок вертикально, потом повернул его на девяносто градусов.

— Находись мы в Средиземноморье, я сразу сказал бы, что это такое. Это просто удивительно. Ты видишь: если держать рисунок вертикально, то это будет египетский иероглиф. А если повернуть так, чтобы он стал горизонтальным, то это будет буква финикийского алфавита. Так или иначе, но в обоих языках это одна и та же буква «М». И в обоих языках она обозначает воду. Действительно, считается, что народы, возводившие каменные сооружения на севере Европы, пришли сюда из Средиземноморья. Но их письменность не имела ничего общего ни с египетским языком, ни с финикийским. Странно, очень странно. Впрочем, когда ты изучаешь древние цивилизации, то не перестаешь удивляться.

— Буква «М», — сказала Гризельда. — Но это первая буква имени Маав и слова «море».

— Да, конечно. Послушай, тебя действительно интересует эта проблема?.. Когда Элен выйдет замуж. — сэр Джон вздохнул. — Может быть, ты захочешь работать со мной?

— Ах, нет, нет! — со смехом ответила Гризельда.

Она поцеловала отца и быстро ушла. Она уже слышала приближающийся шум автомобильного мотора.

* * *

Сегодня Шаун повез ее непривычным маршрутом, по дороге, которую они до сих пор никогда не выбирали. Они удалялись от побережья по достаточно широкой дороге, по которой можно было ехать довольно быстро.

Обогнув два озера, дорога вошла в осиновую рощу и почти сразу пропала. Когда Шаун заглушил мотор, птицы, замолчавшие отнюдь не от испуга, а из любопытства, снова принялись болтать. Старый, потрепанный жизнью дрозд посмотрел на автомобиль сначала одним глазом, потом другим и восхищенно присвистнул. Коричневая пташка с зелеными крыльями и красной грудкой отозвалась: «Чирик! Чирик!» — и задергала хвостиком. Потом повторила чириканье, означавшее: «Мне не нравится, как пахнет эта птица с круглыми лапами». Потом чирикнула в третий раз: «Интересно, что ест эта птица?» — «Гвозди», — сердито буркнул дрозд. Действительно, правое колесо поймало гвоздь, отличный гвоздь с квадратной шляпкой, которым крепится подкова к лошадиному копыту. Запертая в шине душа медленно вернулась в родную атмосферу, тогда как Шаун, взяв Гризельду за руку, повел ее по покрытой густым мхом тропинке, петлявшей между невысоких кустов, ласково касавшихся листвой ее лица.

Они вышли к ручью, более широкому, чем положено быть ручьям, но еще не достойному называться речкой. Кристально чистая вода медленно струилась по светлому песчаному дну, по которому была разбросана небольшая галька. Извилистое русло ручья дугой охватывало небольшую поляну. Из покрывавшей ее невысокой травы выглядывали маргаритки. Траву усеивали листья осины бледно-зеленого, желтого и рыжего цвета, без видимой причины опавшие задолго до осени. Возможно, они считали, что лучше выглядят не на дереве, а на траве, рядом с маргаритками. На противоположном берегу ручья росли три ивы, склонившиеся над водой. Самая старая из них с бугристым, покрытым большими наростами кривым стволом, почти на всю высоту была рассечена большим дуплом. Но листва на старушке выглядела так же жизнерадостно, как и на ее более юных соседках.

Этот пятачок цветущей свежей зелени, усыпанный разноцветной листвой и окруженный с трех сторон водой, убаюкиваемый бормотанием ветра и птиц, открытый только к небу, такому близкому и знакомому, был создан для радости, так как был способен окружить радость заботой, защитить и дать ей стать безграничной. Шаун обнаружил это место совсем недавно, но не ступил на него, потому что это было не то место, куда можно прийти одному.

Он отодвинул последнюю ветку и осторожно подтолкнул вперед Гризельду. Зимородок, устроившийся на наросте старой ивы, охотился за рыбешкой, охотившейся за мухой. Он пулей вонзился в воду, но промахнулся и тут же взвился из воды с разочарованным видом. Солнечный луч, перебегавший с одной маргаритки на другую, превратился в жемчужной капле воды, висевшей на травинке, в радужное многоцветье, рождая краски, которых не видели еще ничьи глаза.

— Ах! — воскликнула Гризельда. — Наверное, это убежище Вивианы и Мерлина!

Она сбросила сапожки и принялась кружиться в танце на траве. Под ногами она с наслаждением ощущала каждую влажную и прохладную травинку.

— Как здесь замечательно!

С благодарной улыбкой она вернулась к Шауну, радостно наблюдавшему за ней. Прижавшись к нему, она поцеловала его и слегка отодвинулась, чтобы взглянуть ему в глаза. Потом на ее лице появилась недовольная гримаска.

— Сними каскетку! Немедленно!

Она погрузила пальцы в его волосы и взъерошила их. Они казались ей такими же мягкими и свежими, как трава под ногами. И, как трава, они передавали ей бесценный поток жизни. Ее пальцы невольно сжались, и у нее на мгновение появилось желание укусить его. Удержавшись, она принялась расстегивать его серую куртку.

— Ты знаешь историю Вивианы и Мерлина?

Шаун отрицательно покачал головой.

— Но ты знаешь, кто такой Мерлин?

— Да, это волшебник…

— Правильно.

Она стянула с него куртку и бросила ее на ближайший куст. Под курткой на нем была желтая льняная рубашка.

— Мерлин предводительствовал рыцарями, искателями приключений, увлекая их от схватки к схватке и защищая их своими чарами. Он привел их к замку раненого короля, в котором был спрятан Грааль.

— Что такое Грааль?

— Это то, что ищут. То, что считается самым прекрасным. Невозможно понять, что такое Грааль, пока ты не увидел его.

Она взяла обеими руками лицо Шауна и снова нежно поцеловала его в губы, потом поднялась на носках, чтобы дотянуться до его глаз, и поцеловала их, сначала один, затем другой. Он, смеясь, закрыл глаза, и она ощутила губами нежную и твердую шелковистость его ресниц.

Она расстегнула сначала одну пуговицу на его рубашке, потом вторую.

— Чтобы увидеть Грааль, нужно задать вопрос, всего один, но правильный. Рыцари не представляли, какой именно. Нашелся только один рыцарь по имени Галахад, который задал нужный вопрос. И он увидел Грааль. Говорят, что он увез его в Египет. Тебе доводилось бывать в Египте?

— Нет. Мне не приходилось совершать большое морское путешествие, и я никогда не переплывал Средиземное море. Но настанет день.

— Тебе хочется уплыть куда-нибудь далеко-далеко?

— Да. И обязательно вернуться. В Ирландию.

— А вот я не знаю, захочется ли мне возвращаться. Я хочу побывать везде. Все увидеть. Как было с Мерлином. Он должен был поехать в Рим, чтобы встретиться там с папой и дать ему совет. А через пять минут он мог очутиться в Бретани. Или в Константинополе. Везде, где какому- нибудь рыцарю была нужна его помощь. Оказавшись где-нибудь, он мог тут же исчезнуть и перенестись куда ему хотелось.

Она распахнула рубашку Шауна и, закрыв глаза от избытка счастья, прижалась щекой к гладкой и твердой груди. Он опустил руки сначала на ее плечи, потом на голову и принялся снимать с ее волос заколки.

Она пробормотала:

— Только постарайся не терять их! Не потеряй ни одной!

Шаун улыбнулся. Снятые заколки он аккуратно складывал в карман. Освобожденные черные волосы Гризельды хлынули вниз тяжелой темной волной, блестевшей на солнце. Он погрузил в них руки, поднял и прижал к лицу. Они показались ему свежими, словно вода ручья, живыми, непокорными; они упрямо выскальзывали из его пальцев. Они образовали завесу, за которой пряталась Гризельда, прижимаясь головой к нему. Сквозь волну волос он слышал:

— …Однажды, когда он шел лесом, он наткнулся на уснувшую на берегу ручья девушку. Это была Вивиана, ей исполнилось всего шестнадцать лет.

Ее волосы струились по ней и по нему, заливали ему брови и глаза. Они пахли мятой и чистой водой, и еще солнцем на коже юной девушки.

— …Она была такой прекрасной, что он сразу же безумно полюбил ее. Он так смотрел на нее, что его взгляд разбудил девушку. Она не испугалась, потому что он был очень красивым и совсем юным, каким оставался всегда. Она спросила: «Как тебя зовут?» Он ответил: «Я Мерлин». И он попросил ее подарить ему поцелуй. Конечно, он мог получить его и без просьбы, и она не смогла бы сопротивляться, потому что он был сыном дьявола, но в то же время он был сыном божьим, и поэтому он попросил.

— Подари мне поцелуй, — сказал очень тихо Шаун.

Он наклонился к ней, и она подняла лицо навстречу ему. Он коснулся своими едва приоткрытыми губами ее почти закрытых губ.

Она вздохнула и прижавшись лбом, поцеловала его грудь. Потом откинулась немного назад, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Она позволила ему поцеловать только кончик своего пальца. И в обмен на это потребовала у Мерлина секрет двенадцати заклинаний.

— Значит, она не любила его.

— Нет. Напротив. И он выдал ей двенадцать секретов, а потом исчез, потому что кто-то опять нуждался в его помощи. Но каждый раз, когда мог, он возвращался. Постепенно он выдавал Вивиане все тайны своего мастерства, одну за другой. А она позволяла ему целовать только свои пальцы. Скоро осталась только одна тайна, которую больше других хотела узнать Вивиана. В обмен на нее Мерлин хотел, чтобы она отдалась ему. И вот однажды, после того как Галахад увидел Грааль, Мерлин уступил.

— И она тоже уступила?

— Это осталось неизвестным. Дело в том, что последнее волшебство позволяло навсегда запереть Мерлина в келье. Вивиана взяла его за руку и замкнула пространство вокруг них. И они никогда не смогли выйти наружу. Никто не знает, где находится эта келья. Она стала для них вечным убежищем любви.

— Для меня убежище любви — это ты, — сказал Шаун. — И Грааль тоже ты.

Он нежно коснулся ее лица, прильнувшего к его груди, и спросил:

— Так какой же вопрос я должен задать?

Она едва слышно прошептала:

— Не нужно спрашивать. Смотри.

Почти не шелохнувшись, она отстранилась от него; двигаясь плавно, словно пушинка на легком ветру, она сбросила корсаж и юбку, стянула через голову рубашку. Он увидел ее груди цвета меда, розы и молока, которые казались немного испуганными и восторженными, словно дитя, впервые увидевшее солнце. Она повернулась, и волна волос захлестнула ее спину и грудь. Разбросанные вокруг детали ее одежды выглядели необычными цветами на зеленой траве. Она замерла перед ним, нагая под покровом своих волос.

Спросила с гордостью и тревогой:

— Скажи, я действительно красива?

Она знала о своей красоте, но никто никогда еще не говорил ей, что она красива.

Он молча смотрел на нее. Он давно любил ее, но никогда еще не видел ее такой. Она стала медленно поворачиваться, чтобы почувствовать всем телом жар его взгляда. Приподняла обеими руками волосы над собой, чтобы ничто не оставалось скрытым от его глаз, но они выскользнули из ее рук, снова наполовину закрыв ее, спрятав груди, у которых снаружи остались только освещенные солнцем соски.

Она раздвинула обеими руками занавес волос:

— Так я красива, скажи?

Он увидел нежные плечи, изгиб талии и выше два холмика, каждый из которых был половиной мира, увидел плоский живот с темным кружком посередине, гармоничную линию бедер, золотой пушок над напоминанием о бесконечности тайны.

Сорвав с себя одежду, он шагнул к ней, протянув вперед руки.

— Ты прекрасна. Нет ничего прекраснее тебя.

Эти слова ворвались в ее сознание и заполнили его ощущением огня и гордости. Она видела его перед собой, обнаженного и прекрасного, подобного Ангусу Огу, юному богу Ирландии. Она увидела его всего, с плоской грудью, широкими плечами, узкими бедрами, протянутыми к ней руками, готовыми брать и дарить, увидела его горделивую любовь, устремившуюся к ней в своем наивном и прекрасном порыве.

Их руки встретились, тела соприкоснулись целиком, сверху донизу. Она застонала, задохнувшись от восторга. И тут же высвободилась и, засмеявшись, бросилась к ручью. Он кинулся за ней; ворвавшись в воду, они подняли выше головы фонтаны брызг. Она кувыркнулась в траву, и он уже был рядом, был с ней, возле нее, на ней; он гладил ее обеими руками, ласкал траву вокруг нее, ласкал ее, целовал, отпускал и снова целовал. Он едва не овладел ею, она закричала, на мгновение слилась с ним в одно целое, тут же сорвала горсть маргариток и закрыла ему глаза цветами, извернулась, вскочила и кинулась к деревьям. Он догнал ее, схватил на руки и со смехом помчался вдоль ручья, потом мимо деревьев, держа ее на руках и наслаждаясь ее красотой и красотой развернувшейся на солнце волны ее волос. Вырвавшись, она подставила ему ножку, и они, разделившись, покатились в траву.

Она перестала смеяться и замерла в ожидании, закрыв глаза. Он тоже больше не смеялся. Она почувствовала, как его рука сначала нежно коснулась ее коленей, и они разошлись сами собой. Потом его грудь оказалась на ее груди, а его живот на ее животе. Он касался ее всем телом, но она не чувствовала его веса. Она нетерпеливо ждала, и это восхитительное ожидание тянулось, как ей казалось, невыносимо долгую вечность. Потом медленно и в то же время мгновенно его тяжесть обрушилась на нее, она почувствовала его на себе и в себе.

И она потеряла представление о мире вокруг нее и своем внутреннем мире, о том, чем была она и чем был он. Ее несли высокие волны, и каждая последующая подхвытывала ее до того, как прокатывалась предыдущая, и они уносили ее в странствие, конца которого она страстно желала и в то же время не хотела, чтобы оно заканчивалось. Она была сразу океаном и лодкой, и каждая волна уносила ее к солнцу, поднимая все выше, все ближе к солнцу; затем в грохоте рождающегося мира море и небо слились в одно, море затопило ее, швыряя во все стороны, и она превратилась в солнце.

Когда она снова почувствовала свое тело, оно показалось ей огромным, просторным, словно превратившимся в прерию, покрытую травой. Оно больше ни от чего не зависело. Ее тело было свободным. Она чувствовала его так, как никогда до этого, но она больше не имела над ним никакой власти. Никакая сила теперь. Ничто. Сон.

Шаун тоже заснул, не выпуская ее из объятий. Легкий порыв ветра бросил на них несколько листьев осины, зеленых и золотых. Вернулся зимородок, но теперь он уселся на другой уродливый нарост на стволе ивы, потому что солнце переместилось и его блики на поверхности воды изменились. Примулы дружно начали закрываться.

Уагу, дремавший в норе среди корней тиса, тревожно зашевелился и заскулил.

Редкие капли теплого дождя ласково коснулись спящих и разбудили их.

Часть 3

Пять сестер и единорог

Ей никак не удавалось справиться с волосами. Она никогда не занималась своей прической одна, ей всегда помогала Молли. А сейчас волосы сопротивлялись, выскальзывали из рук; отдельные пряди устремлялись то правее, то левее от нужного места. Она начала нервничать, уже было слишком поздно, ей стало холодно, она устала. Шаун снял колесо, извлек из покрышки камеру, накачал ее и опустил в ручей, чтобы определить с помощью цепочки воздушных пузырьков место прокола. Он расстелил на траве грязную, всю в масле, тряпку и разложил на ней инструменты. Проверив камеру, он очистил ее, смазал клеем место прокола и наложил на него небольшой кусочек резины.

Потом сказал:

— Нам придется подождать, пока клей не высохнет.

— Подождать? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Он спокойно ответил:

— Знаю… Но я также знаю, что место склейки должно просохнуть.

Она ухитрилась, наконец, укротить волосы и спрятать их под шляпкой и вуалью. Шаун собрал колесо и бесконечно долго накачивал его. Мотор некоторое время капризничал, потом все же чихнул несколько раз и заработал. Шаун взобрался на свое сиденье, натянул перчатки на грязные руки и надел каскетку.

— Мне не нравится эта каскетка! — крикнула Гризельда, стараясь перекричать мотор.

Шаун включил задний ход, развернулся, успокоил все три цилиндра и ответил:

— Мне тоже.

Когда они выехали из леса, он добавил:

— Ты скажешь, что мотор вышел из строя и мне долго не удавалось запустить его. С этими автомобилями никогда не знаешь, что может случиться.

— Я не умею лгать! — сказала Гризельда.

— Разве мы можем сказать что-нибудь другое? — пожал плечами Шаун.

Она взглянула на него, пораженная истиной, о которой до сих пор отказывалась думать.

Длинный летний день еще на закончился, солнце висело над горизонтом, но в Сент-Альбане все должны были уже сидеть за столом.

Машина быстро двигалась к багровому горизонту, и в тот момент, когда они увидели море, правая передняя шина снова испустила дух.

Гризельда едва не вспылила, но, быстро сообразив, насколько абсурдным был бы ее гнев, рассмеялась.

Она сошла с машины, а Шаун снова взялся за колесо.

Гризельда сказала:

— Думаю, мне стоит дальше пойти пешком.

Не оборачиваясь, Шаун бросил:

— Может быть.

Но она не ушла. Стоя за спиной Шауна, смотрела, как он возится с колесом. Вскоре она снова начала нервничать.

— Это надолго? Потом опять придется ждать, пока клей просохнет?

— Да, конечно.

Он накачал проколотую камеру. Но воды поблизости не оказалось. Тогда он плюнул на место предыдущей склейки и размазал слюну пальцем. Гризельду чуть не стошнило, когда она увидела, как надулся и тут же лопнул небольшой пузырек.

Шаун сказал:

— Мы слишком мало ждали, клей не высох, и воздух продолжает выходить.

Сорвав с камеры наклеенный кусочек резины, он принялся за ремонт. Снова та же последовательность операций: почистить камеру, поскоблить ее, намазать клеем, ожидать. Не прекращая работы и не поворачиваясь лицом к Гризельде, он говорил:

— Покрышки сильно изношены. Сэр Лайонель заказал новые, но неизвестно, когда они прибудут. Не знаю, сколько еще можно проехать на старых, и я не представляю, как долго проработает мотор до серьезной поломки. Не знаю, как долго мы сможем скрываться от любопытства окружающих. Мне также не известно, как долго твои родители не будут замечать ничего странного в твоих продолжительных прогулках.

Он выпрямился и повернулся к ней.

— Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что теперешнее положение дел не может продолжаться, оно не должно продолжаться, это невозможно.

— Замолчи!.. Почему ты так говоришь?

— Ты знаешь, что это правда. Единственное, что может соединять нас в этом мире, — это автомобиль. Стоит лопнуть какому-нибудь болту, и мы больше не сможем встречаться.

— Это неправда!

Она была в ужасе, она не хотела ничего слышать. Подавив рыдание, она попыталась обнять его, но Шаун отступил и сказал:

— Осторожней! Здесь нас могут увидеть, мы слишком близко. И у меня грязные руки.

Он склонился над камерой, наложил на прокол новую заплатку и стал собирать колесо. Он продолжал говорить, не глядя на Гризельду:

— Я достаточно долго любил тебя, скрываясь, как вор. Если я ничего не значу для тебя, неважно, пусть продолжается так, как продолжается, тем хуже для меня. — Он повернулся к ней и почти выкрикнул: — Но я хотел бы, чтобы это продолжалось всегда!

— Всегда?

Она была испугана. Произнесенное им слово поразило ее. Она никогда не думала о будущем. Она целиком находилась в настоящем и не хотела знать ничего другого. Была счастлива, когда ждала, была еще больше счастлива, когда встречалась с ним и могла любить его, была счастлива, когда снова начиналось ожидание. Ее счастье находилось вне времени, вне обстоятельств, оно не требовало размышлений о будущем.

— Ты несчастен сейчас? Зачем мучиться напрасно? Если не будет автомобиля, мы придумаем другой способ, чтобы встречаться.

Шаун промолчал. Поставив колесо на место, он запустил двигатель. Они двинулись к морю. Солнце почти касалось горизонта. Внезапно он сказал:

— Думаю, мне нужно уехать.

На несколько секунд она потеряла возможность слышать и видеть. Окружающее ее пространство замерло и пропало. Через некоторое время она все же смогла сделать вдох:

— Что ты сказал?

— Я хочу уехать!

— Уехать?

— Да, уехать!

— Куда?

— В Америку.

— В Америку? Или еще дальше? И что ты будешь делать там?

— Начну новую жизнь.

— Какую жизнь?

Она была в ярости, потому что ей было очень больно. Немного поколебавшись, он сказал осторожно, словно зная, что говорит нечто абсурдное, смертельно опасное:

— Мы можем начать совместную жизнь. Ты и я.

Гнев Гризельды мгновенно угас. Ее сердце охватил смертельный холод, как будто она услышала приговор: «никогда». В то же время, Шаун почувствовал себя более уверенно. Неожиданно он поверил, что его план возможен, и принялся объяснять:

— У меня есть друг в Детройте, он недавно написал мне. Он делает сельскохозяйственные машины, велосипеды и хотел бы заняться производством автомобилей. Он предлагает мне работать у него, говорит, что сначала будет очень трудно, но в этом деле можно хорошо заработать, сделать состояние. В Ирландии надеяться не на что, если Парнелл не изменит свою политику, все пойдет прахом. — Потом он закричал: — Я же не могу привести тебя в комнату для прислуги в доме леди Августы! Или обосноваться в Сент-Альбане как зять, согласный на любую работу!

Она тоже закричала:

— Но кто говорит здесь про зятя? Это же цепи! На всю жизнь! Ты сошел с ума!

Ледяным тоном он произнес:

— Ты просто не любишь меня.

— Ты ничего не понимаешь!.. Я люблю тебя!.. Но я еще не начала жить своей жизнью! Ты не можешь требовать, чтобы связать мне руки и ноги! Сейчас и навсегда!

Они остановились у начала дамбы. Сойдя с машины, он подождал, пока Гризельда спустится на землю. Его взгляд мешал ей, он обвинял и заставлял защищаться. Ей была ясна ее точка зрения, конечно, несколько противоречивая: он дарил ей любовь, которую не мог дать ей никто иной, она не хотела терять его, она любила его, но задыхалась при одной мысли оказаться связанной, лишенной свободы. Она не хотела оказаться взаперти, как возлюбленная Мерлина.

Он сказал:

— Вот ты и дома. Ты привязана к нему сильнее, чем ко мне. Тебе нравится заниматься любовью со мной, но при этом ты не хочешь терять то, к чему привыкла.

Ее охватил приступ бешенства.

— Ты идиот! Безнадежный дурак! Я способна бросить все, и ты знаешь это! Единственное, что я не хочу потерять, это моя свобода! А теперь перестань мучить меня! Оставь меня в покое! Уходи! Я больше не хочу видеть тебя!

Шаун почувствовал необычное спокойствие. Ему показалось, что он очутился где-то в другом месте. Не сказав ни слова, он сел в машину и передвинул рычаги с сухой четкостью, которую придает действиям мужчины гнев или отчаяние. Машина тронулась, развернулась на пятачке перед началом дамбы и быстро удалилась. Он так ни разу и не посмотрел в сторону Гризельды.

Застывшая на месте, оцепеневшая Гризельда с отчаянием поняла, что больше никогда не увидит его. Она хотела броситься за ним, выкрикивая его имя, но гордость не позволила ей сдвинуться с места и произнести хотя бы слово. Всеми силами души она хотела, чтобы он вернулся и обнял ее, но если бы это случилось на самом деле, она кинулась бы на него с кулаками, била бы его ногами, разорвала на кусочки. Потом, конечно, разрыдалась бы и кинулась к нему в объятия.

Пока боль и гнев сражались в ней, машина исчезла из виду. Кричать и догонять было уже бесполезно. Шаун уехал.

Гризельда побежала к дому. Море отступило, и запах водорослей показался ей запахом гнили, а крики чаек звучали так же зловеще, как карканье воронов.

Ардан встретил ее на середине дамбы, извиваясь от радости. Она наклонилась, чтобы приласкать его, и почувствовала, что немного успокаивается.

Леди Гарриэтта ожидала ее в холле, и Гризельде пришлось солгать. Она добавила поломку мотора к двум проколам и отказалась, когда мать предложила ей поужинать.

— Я не хочу есть. Я выпила молока. Мы останавливались на какой- то ферме. Шоферу, — она не смогла произнести имя Шауна, — нужна была вода, чтобы починить камеру.

— Нужна была вода для починки?

— Да, чтобы увидеть пузырьки.

— Чтобы увидеть пузырьки! — с восхищением повторила леди Гарриэтта. — Они совершенно фантастические, эти механические повозки!

Тем не менее, ночью Гризельда не выдержала. Она бесшумно спустилась на кухню и мгновенно уничтожила половину холодной курицы. Избавившись от голода, она почувствовала, что кошмар случившегося рассеивается. Она задумалась, что могло довести ее и Шауна до такой нелепой ссоры. Гризельда сказала ему, что больше не хочет его видеть, но он не мог не знать, что это неправда, что он нужен ей. И она знала, что тоже нужна ему. Все женщины рано или поздно произносят жестокие слова. Но на самом деле они должны восприниматься в противоположном смысле. Можно не сомневаться, все уладится в понедельник, когда он приедет. Разумеется, если не будет дождя. Нет, дождя ни в коем случае не будет!.. И она спокойно заснула.

Утром, когда ей в постель принесли чай, она нашла решение проблемы. Если машина выйдет из строя, она будет совершать прогулки на велосипеде, и они будут встречаться на лужайке у ручья. Она закрыла глаза от счастья, вспоминая случившееся накануне, и потянулась в сладостной истоме. Молли, приготовившая ей ванну, смотрела на нее, не в состоянии избавиться от подозрений. Вечером, причесывая ее на ночь, она обнаружила в странно перепутанных волосах Гризельды несколько травинок и кусочек листа ивы.

После обеда Гризельда отправилась к скале, взобралась на свой каменный трон и несколько часов просидела неподвижно, глядя на колеблющееся и меняющееся море. Америка. Другой край земли. Она всегда мечтала уехать. А он был прекраснее любого принца. И они были во многом похожи, но с необходимой долей различий, чтобы дополнять друг друга.

Внизу под скалой Ардан принялся скулить и лаять, почувствовав одиночество.

Оставить остров? Да. Хоть сейчас! Она готова к этому!.. Но это должно стать началом, а не концом! Уехать, чтобы расцвести, чтобы жить, а не очутиться в оковах.

Стать мадам Такой-то. Продавать велосипеды в какой-нибудь лавчонке. Она потрясла головой, спустилась со скалы и побежала вместе с Арданом к дому, голодная как волк.

* * *

Свадьба Элен была назначена на третью субботу августа. В конце каждой недели почтальон приносил ей очередное письмо от Амбруаза. Он появлялся поздним утром и заходил на кухню, где Эми наливала ему стакан пива. Элен с нетерпением уже ожидала его. Схватив почту, она бежала к отцу с его газетами, журналами и письмами от ученых, украшенными марками далеких стран. Потом запиралась в своей комнате, читала и перечитывала письмо от жениха. Потом сразу же садилась за ответное письмо.

В эту пятницу письма от Амбруаза в почте не оказалось, и Элен с трудом дождалась утра понедельника. Но в понедельник почтальон в назначенное время не появился. Не было его и через четверть часа, и через полчаса.

Элен, сгорая от нетерпения, выбежала на дамбу. Проторчав там некоторое время, она так и не увидела почтальона. Скоро пошел дождь, ей пришлось вернуться домой. Поднявшись к себе, она принялась снова и снова перечитывать письмо, полученное в прошлую пятницу, пытаясь найти в нем какое-нибудь указание на наступившее в их переписке молчание. Амбруаз писал, что он здоров, что с утра в Лондоне была хорошая погода, но опасался, что после обеда погода могла испортиться, что работа над его книгой успешно продвигается и он написал несколько страниц о девятом варианте интерпретации второй строки шумерской таблички AU-917. Он выражал надежду, что у Элен все хорошо со здоровьем и просил передать наилучшие пожелания ее родителям и чудесные воспоминания о знакомстве ее сестрам.

В письме не было ничего, способного встревожить, ничего, что позволило бы почувствовать надвигающийся кризис. Но почему?.. Может быть, он заболел?.. Как выяснить, что случилось с ним? Что делать теперь? Когда ты любишь кого-нибудь, разлука может стать невыносимой.

Гризельда завершала переодевание к послеполуденной прогулке. Имея в виду полянку у ручья, она выбрала юбку оранжевого цвета с переходом к ржавому; на зеленой лужайке она будет выглядеть ярким цветком. К юбке прилагался корсет того же цвета, но более светлый, с белыми фестонами.

Подойдя к окну, она посмотрела на небо. Она решила, что дождь должен быстро прекратиться. С самого раннего детства она провела снаружи больше времени, чем в помещении, а поэтому хорошо знала приметы, позволявшие предсказать погоду. Но на границе между землей и морем погода меняется так быстро, а примет существует так много, что в каждом отдельном случае всегда можно успешно предсказать именно то, что хочется. Она прислонилась лбом к стеклу, закрыла глаза и с напряжением всех сил пожелала, чтобы погода снова стала солнечной. Но это желание было скорее надеждой услышать шум двигателя автомобиля, замечательный шум мотора счастья, который рождается где-то далеко на просторах полей, усиливается и с каждой секундой приближается к ней. Даже если будет лить дождь, Шаун приедет, и она, даже если будет идти проливной дождь, уедет с Шауном. Она опять наденет свой зеленый плащ с капюшоном, который уже не раз выручал ее.

Элис, вымокшая до нитки, вернулась из Муллигана незадолго до обеда. Она шла, ведя рядом с собой велосипед, у которого лопнула цепь. Ей пришлось проделать пешком почти всю дорогу, но она с радостью приняла испытание, которому подвергло ее небо.

Она принесла почту. Встретив по дороге почтальона, она забрала у него всю корреспонденцию.

Пришло письмо и от Амбруаза.

Элен вихрем взлетела по лестнице, чтобы как можно скорее закрыться с письмом в своей комнате. Письмо основательно промокло, но ей показалось, что в комнате стало невероятно жарко. Амбруаз писал, что с утра шел дождь, но он надеялся, что после полудня появится солнце. Он выражал надежду, что Элен здорова. Он тоже был вполне здоров и сообщал, что начал анализ первой возможной интерпретации третьей строчки упоминавшейся ранее таблички.

Элен несколько раз перечитала письмо со слезами счастья на глазах. Потом поднесла его к губам и поцеловала. И тут же покраснела. Сложив письмо, она положила его к другим письмам, хранившимся в ее секретере. Ключ от секретера она носила на ленточке, спрятав его под корсаж.

Сэр Джон получил письмо от леди Августы. Во время обеда он пересказал жене его содержимое.

— У Августы появилась странная идея, — сказал он. — Она хочет организовать бал в связи с замужеством Элен. Что вы думаете об этом?

— Бал! Это замечательно! — воскликнула Джейн и захлопала в ладоши.

Посмотрев с укоризной на дочь, леди Гарриэтта повернулась к мужу и,

немного поколебавшись, решилась высказать свое мнение.

— Это представляется мне. Вы не думаете, что танцевать. Во время волнений. Потом, эти полицейские в ее сараях. Все это отнюдь.

— Она считает, что полицейские скоро переедут от нее. Они уже получили известие о скором прибытии сборных бараков. Что касается волнений, то уже несколько недель ничего не происходило. В конце концов, бал, посвященный свадьбе, это скорее традиция, а не развлечение.

Внезапно замолчав, он взглянул на Элен с некоторым удивлением и одновременно с печалью. Значит, это правда? Это решено? Девушка порозовела под взглядом отца. Она считала, что отец счастлив, поскольку счастлива она.

Сэр Джон вздохнул. Он сказал:

— Полагаю, что мы должны согласиться. Мы очень давно не посещали Гринхолл. Я с удовольствием побываю в празднично украшенном старом доме.

— Разумеется, — согласилась с мужем леди Гарриэтта. — Боже мой! Ведь нам нужно будет сшить бальные платья! У нас на это не будет времени! Гризельда! Мы должны поговорить с Молли, чтобы она попросила свою мамашу помочь нам!

— Ах, да, Гризельда! — спохватился сэр Джон. — В письме тетки Августы есть несколько слов и для тебя. Она сообщает, что на некоторое время твои прогулки на автомобиле прекращаются, так как ее шофер уехал.

Гризельда почувствовала, что ее сердце остановилось. Потом оно, спотыкаясь, возобновило работу и даже вернулось к прежнему ритму, правда, немного ускоренному. Так всегда было с мотором, когда Шаун подгонял его после очередного каприза.

Когда Шаун.

Шаун! Шаун! ШАУН!

Она хотела вскочить, побежать куда-то, выкрикивая его имя, призывать его, обращаясь ко всем сторонам света, звать его, звать, звать. Но она смогла всего лишь задать вопрос, задать его автоматически, без малейшей надежды.

— Уехал?.. Интересно, куда?..

— Я не знаю… Он покинул Гринхолл и куда-то уехал. Разумеется, тетка ищет другого шофера. Но его не так легко найти.

— Какая жалость! — сказала леди Гарриэтта, обращаясь к Гризельде. — На тебя так благотворно влияли прогулки на автомобиле!..

* * *

Гризельда резко захлопнула за собой дверь и повернула ключ в замочной скважине. Затем, не сходя с места, резко сорвала с себя юбку и корсаж, так старательно выбранные для прогулки, и отшвырнула их в сторону, словно они обжигали руки. После этого бросилась ничком на постель, уткнувшись лицом в подушку. Он уехал! Он поймал ее на слове. «Больше никогда!» Можно подумать, что эти слова что-то значили! Он не попытался снова повидаться с ней, продолжить разговор. Может быть, ему удалось бы переубедить ее, в конце концов! Америка? Почему бы и нет? Действительно. Продавать велосипеды?.. Может быть, в Америке нашлось бы для нее и другое занятие!..

Если бы он действительно любил ее, он бы не уехал так поспешно, даже не попытавшись увидеться с ней.

До этого момента она никогда не сомневалась в искренности Шауна. Она никогда не приставала к нему с вопросами. Видела в нем то же стремление, ту же силу, толкавшую ее к нему. Никто не сомневается в ветре, в приливе, в буре, в силе, заставляющей листву распускаться весной. Она верила его глазам, его рукам, радости, которую он вызывал в ней и в себе, радости, великой и чистой, как небо или море. Была уверена, что в мире нет другой женщины, с которой он мог бы оставаться таким свободным, таким сильным, таким жизнерадостным, как с ней — и она с ним, — в царстве травы, в зеленом мире, убежище любви. Чтобы достичь взаимопонимания, им было достаточно взглянуть друг на друга или взяться за руки. Но они понимали друг друга и в разговоре. Они смеялись по одному и тому же поводу, над одними и теми же словами или ситуациями. Или так, без всякого повода.

Она не могла представить, что может позволить поцеловать кончик своего пальчика любому другому мужчине, кроме него. Одна мысль об этом бросала ее в дрожь. Она съежилась на украшенном кружевами покрывале и спрятала голову под подушку. Какой ужас! Она разделась догола перед ним! Для него! Но это было так просто сделать перед ним, это было так прекрасно. Перед смотревшими на нее серыми глазами. Серыми глазами, голубевшими, когда небо становилось голубым. Обнаженная вместе с ним в обнаженном мире, обнимавшем их.

Уехал. Он прав: это не могло продолжаться. Она не захотела задуматься, ей было слишком хорошо, у нее был Сент-Альбан и у нее был Шаун, она была счастлива и спокойна, надежно устроившись в своем доме, словно в уютном кресле перед камином. Но обжигавшим ее пламенем был Шаун.

Это неправда, что ты не любишь меня! Ты всю жизнь будешь жалеть, что уехал от меня! Но как я? Что будет со мной? Я осталась разорванной на две половинки, и одна половинка меня исчезла! Теперь я умру.

— Какой я стала идиоткой! — громко произнесла Гризельда. Она вскочила и заходила взад и вперед по комнате, стараясь обрести свое обычное хладнокровие. Если он уехал — что ж, значит, он уехал. Это многое упрощает. Теперь она вернется к прежней спокойной жизни.

Подойдя к зеркалу, она остановилась и вгляделась в свое отражение. Из зеркала на нее смотрело чужое лицо с глазами, пустыми, словно распахнутые окна, уставившимися в пустоту. И такая же пустота была и за ними, в голове.

Она бросилась в туалетную комнату, сполоснула лицо лавандовой водой и глубоко вздохнула. Если он уехал, то так будет лучше для него и для нее. С этим покончено. Это все! Велосипеды! Мадам, «Как бишь ее.» Мадам! Супруга господина Икс! О чем он только думал?

Кстати, велосипеды… Она громко позвала Молли, потом крикнула еще громче. Через четверть часа они вдвоем проехали по дамбе на велосипедах Элис и Китти. Они чувствовали себя не очень уверенно, с трудом забрались на ненадежные устройства. К счастью, эти машины были достаточно простыми, как бы там ни было, они все-таки ехали.

— Мы хотим попросить твою мать, чтобы она помогла нам сшить платья для бала, — сказала Гризельда.

Возможно, мать Молли знала, куда исчез Шаун. Конечно, она не могла прямо спросить ее об этом, но можно было незаметно свести разговор на интересующую ее тему. Если она что-то знает, она обязательно скажет. Она знала все, что происходило в этих местах, несмотря на то, что была француженкой.

Мать Молли, Эрнестина, раньше была горничной леди Гарриэтты. Все называли ее просто Эрни. Через год после приезда сэра Джона с семьей на остров Сент-Альбан она встретила, выходя из церкви в Донеголе, которую посещала скорее для развлечения, чем исходя из религиозных убеждений, Фалоона из Россновлега, здоровяка с кулаками размером с детскую голову, с огненной шевелюрой и глазами цвета незабудки. Он участвовал вместе с другими крестьянами в строительстве дамбы и помог перенести сэра Джонатана на руках, чтобы тот смог умереть у себя дома.

Через три месяца она вышла за него замуж и оставила работу у леди Гарриэтты. Она была счастлива с этим огромным наивным мужчиной, но в то же время сильно переживала расставание с хозяйкой, которую любила, а также с родившимися на ее глазах Гризельдой и Элен.

Фалоон увез ее в Россновлег. Там у него была небольшая ферма во владениях Гринхолла, находившаяся на берегу озера с тем же названием. Хижина из глины, одна комната с одним окном и дверью, соломенная кровля, стол, скамья, две табуретки и постель из досок с соломой вместо матраса. Фалоон считался зажиточным фермером.

Леди Гарриэтта подарила им настоящую кровать, стулья, шкаф, занавески на окно и тысячу других мелочей. Эрни счастливо прожила пять лет, с наслаждением отдаваясь душой и телом земле и водам Ирландии в объятиях простодушного Фалоона. Вокруг домика она посадила множество цветов, в хижине, в единственной комнате, она создала рай в миниатюре, наполовину простой, как Ирландия, и наполовину изысканный, как Париж, где она родилась. Великан Фалоон не верил своим глазам. Он решил, что женился на фее, приехавшей в Ирландию с континента, удивительной женщине, сделавшей их хижину кусочком рая. Его друзья и соседи — самые близкие находились в часе ходьбы — снимали шапку, когда заходили к нему.

Молли родилась через год после свадьбы, затем родился мальчик, умерший в шестимесячном возрасте. Больше детей у нее не было, потому что великан Фалоон, возвращавшийся зимним вечером из кабака в Россновлеге, где он выпил несколько лишних литров пива, споткнулся и упал головой вперед в небольшую торфяную яму, где и утонул в воде, которой там было меньше, чем выпитого им за вечер пива. Молли тогда было всего четыре года. Благодаря ребенку Эрни справилась с горечью утраты, хотя она никогда не забывала своего великана-мужа с рыжей шевелюрой и глазами, как незабудки. Она могла оставаться в своем домике благодаря леди Гарриэтте, уговорившей леди Августу оставить его Эрни вместе с лугом для коровы и половиной акра земли для выращивания овощей. Ей также разрешалось добывать торф на торфянике к востоку от озера. Участок взял в аренду другой фермер. Он построил хижину на противоположном конце участка; сооружения из глины и соломы возводятся быстро, но и разрушаются еще быстрее, когда за дело принимаются солдаты.

Первое время арендную плату за хижину леди Августе вносила леди Гарриэтта. Потом Эрни ухитрилась выкручиваться самостоятельно благодаря таланту парижской швеи. Заказы к ней поступали отовсюду; иногда она неделями оставалась в каком-нибудь окрестном замке или в буржуазном доме в Донеголе или Баллишанноне. Ей приходилось добираться даже до Слайго.

Она всегда брала с собой Молли, и та постепенно усвоила ее мастерство; вкус у нее тоже был материнский. Во время ее отсутствия жена Бонни Боннигана, нового фермера, заботилась о корове, кормила кур и кота.

Эрни никогда не думала о возвращении в Сент-Альбан. Она ценила свободу и любила свою хижину с низкой соломенной крышей, несмотря на то, что домик наполовину ушел в землю Ирландии между двумя холмами на берегу озера Росновлег. Не забывая великана Фалоона с огромными руками и глазами цвета незабудки, она в то же время думала о своей дочери и понимала, что та должна знать гораздо больше, чем она способна ей дать. Насколько она могла оценить, больше всего знаний Молли могла получить на острове Сент-Альбан, находясь рядом с семьей сэра Джона. Поэтому в четырнадцать лет Молли стала горничной леди Гарриэтты и ее дочерей. Постепенно она стала горничной только Гризельды, которую очень любила. Между ними было всего два года разницы, и они продолжали расти и развиваться вместе. Хотя Молли в быту была несколько более опытной, чем Гризельда, они сильно привязались друг к дружке. Эта взаимная привязанность была, пожалуй, даже сильнее, чем между Гризельдой и ее сестрами. Несмотря на то, что одна из них была хозяйкой, а другая ее горничной, между ними отсутствовали отношения главной и подчиненной. Каждая из них нуждалась в другой, зная, что может полностью рассчитывать на поддержку. Несмотря на то, что их отношения были достаточно интимными, между ними всегда сохранялось взаимное уважение.

Когда они обогнули последний холм и увидели хижину матери Молли, они были удивлены, увидев над входом французский флаг, развевавшийся на ирландском ветру. Хижина и участок вокруг нее играли разными цветами. Дверь и ставни были выкрашены в голубой цвет, стены были белыми; повсюду стояли разнокалиберные горшки и ящики с цветущими растениями, постепенно наступавшие на огород и луг с травой для коровы. Эрни проложила среди цветов тропинки, чтобы иметь возможность добраться до каждого растения, ухаживать за ним, поливать, если три дня не было дождя; при этом обязательно нужно было ласково поговорить с каждым цветком. Она разговаривала с растениями на французском, и они отвечали на заботу, отдавая ей цветки, гораздо более красивые, чем во всей округе. Цветение их также было более продолжительным, потому что они старались дольше оставаться с хозяйкой.

Эрни работала, сидя возле окна за швейной машинкой, подарком леди Гарриэтты, то и дело переводя взгляд с шитья на великолепную панораму зеленых холмов с синим небом над ними, обрамленным снизу цветами и травой, населенными только ветром и редкими животными, одинокими коровами и овцами, выделявшимися белыми пятнами на зеленом фоне. По петляющей между холмами дороге тащилась телега Меешавла Мак Мэррина, наполовину пустая или наполовину полная, перевозившая неизвестно куда неизвестно что. Несмотря на то, что тащившая телегу большая темно-гнедая кляча лениво ковыляла и останавливалась перед каждым пучком травы, они постепенно пересекли поле зрения Эрни и скрылись из виду. Тем не менее, голос Меешавла продолжал доноситься из-за дальнего холма. Он всегда пел одну и ту же песню, иногда останавливаясь, чтобы обругать лошадь, и затем продолжая с места остановки.

Он пел про Мэри, которая куда-то задевала его инструменты. У него пропал молоток, и он не смог починать развалившуюся кровать. Потом у него пропал нож, и он не смог нарезать хлеб. Так он перебрал множество инструментов и спел, наконец, о пропаже лопаты, с помощью которой он должен был выкопать могилу.

«Ах, Мэри, Мэри, Мэри,

У меня остались только руки,

Чтобы обнимать тебя…»

Громкость и четкость слов песни напрямую зависели от количества пинт пива, которые Меешавл Мак Мэррин влил в себя с утра. Иногда вечерами телега пересекала пейзаж в тишине. Это означало, что мертвецки пьяный хозяин спал в ней.

Мимо хижины Эрни проезжали также патрули, местные констебли на велосипедах, вдвоем или вчетвером. Их все знали, и они никого особенно не беспокоили. А вот свирепые конные полицейские из Белфаста в длинных черных плащах обычно передвигались плотными группами, и их появление всегда предвещало страх и беду. Именно из-за них над дверью хижины был вывешен французский флаг.

Эрни увидела подъезжавших к хижине «своих девочек», как только они появились из-за холма. Она вскочила, радостно всплеснув руками; этот жест не предназначался стороннему наблюдателю, а был всего лишь отражением ее эмоций. Мгновенно оказавшись возле печурки, она подгребла угли, подбросила несколько веток и водрузила на треногу чайник. Потом достала из шкафчика коробку с чаем, три чашки, чайные ложечки, пакетик с бисквитами и баночку с сахаром. Все тут же было расставлено на белой, хорошо выглаженной скатерти. Гостьи за это время проехали не более пятидесяти метров. Не останавливаясь ни на секунду, она не делала лишних движений, всегда оставалась живой, легкой, улыбающейся. Со дня смерти мужа она перестала заботиться о своей внешности, которая никого не интересовала. Она оставалась женщиной с миниатюрной фигуркой в черном платье, и из-под седых волос на вас всегда смотрело спокойное светлое лицо. Она постоянно была чем-то занята, домашним хозяйством, коровой, курами, швейной машинкой, цветами. После короткого сна она быстро вставала, и начавшиеся хлопоты продолжались до темноты. Она любила цветы и домашних животных, а также все, что казалось ей красивым. Она любила работать и помогать людям. К сожалению, у нее не было соседей, которым нужно было бы помогать, — согласно закону, фермеры не могли строить свои хижины поблизости друг от друга.

Расцеловав девушек, она напоила их чаем. Она говорила не переставая, потому что устала молчать в одиночестве, а также потому, что была рада увидеть Молли и Гризельду. Она старалась показать девушкам, как она любит их, болтая без перерыва обо всем, что приходило ей в голову.

Она рассказала им и про французский флаг. Однажды констебли заявились к ней и хотели обыскать хижину, так как подозревали, что она прячет у себя мятежника, но она не разрешила им войти. Она заявила лейтенанту, что является гражданкой Франции и что полицейские не имеют права войти в ее дом. Да, она так и заявила, твердо, но вежливо. Разумеется, она понимала, что грубость в общении с полицией ни к чему хорошему не приведет. Она показала полицейским свои документы и даже предложила им молока. Но только снаружи. Впрочем, они от молока отказались. Лейтенант некоторое время размышлял, нахмурившись, потом приказал своим людям уехать. Больше они здесь не появлялись. Этим же вечером она смастерила французский флаг из трех кусков материи и рукоятки от метлы. Она водрузила его над входом, чтобы полиция знала, что сюда вход ей запрещен. Или она напишет о нарушении своих прав королеве и президенту Франции, что неизбежно приведет к международному скандалу.

Гризельда воспользовалась мгновением, когда хозяйка поднесла чашку к губам и была вынуждена замолчать. Она поспешно сказала, что у нее прекратились прогулки на машине, потому что шофер тетки Августы куда-то уехал.

— Знаю, знаю, — кивнула Эрни. — Бонни Бонниган рассказал мне об этом вчера вечером, когда зашел за яйцами от моих несушек.

Гризельда с тревогой ожидала продолжения. Но его не последовало, и она рискнула развить начатую тему.

— Интересно, где он надеется найти в этих местах работу для шофера. Насколько я знаю, во всей округе других автомобилей нет.

— Ну, — протянула мамаша Молли, — Шаун Арран не только шофер.

Было ясно, что она знает кое-что еще, и она даже хотела сказать это, но остановилась. Помолчав и выпив чаю, она сказала:

— Кроме всего прочего, это страстный путешественник.

Вот и все, что удалось узнать Гризельде. Она вернулась в Сент-Альбан, оставив Молли общаться с матерью. Кроме того, Молли собиралась заглянуть на ферму Боннигана. У Бонни был сын, которого звали Ферган. Он и Молли были знакомы с ним с детства, и они стремились продолжить и укрепить это знакомство.

* * *

Амбруаз прислал Элен свою фотографию по ее просьбе. Небольшой овал глянцевой бумаги, наклеенный на прямоугольник картона, украшенный гирляндой с фамилией фотографа красивым наклонным шрифтом.

Амбруаз был сфотографирован стоя, опирающимся на небольшую колонну. Элен долго рассматривала фотографию, держа ее слегка дрожащими пальцами. Ее сердце таяло от нежности. Потом она помчалась показывать фотографию сестрам и родителям.

— Какой милый! — восхитилась леди Гарриэтта.

— Он походит. — начал сэр Джон.

— Это потому, что он тебе нравится, — фыркнула Китти.

— Красивый мужчина! — оценила Амбруаза Джейн.

— Да благословит вас Господь! — сказала Элис.

— Моя маленькая голубка, — вздохнула Эми.

Гризельда ничего не сказала, но поцеловала Элен и отвернулась, чтобы скрыть слезы. У нее не осталось ничего. Ни фотографии, ни письма, ни одной самой короткой записки, ни волоска — ничего, никаких следов прошлого. Шаун неожиданно появился на фантастической машине, а потом исчез, не оставив после себя никаких свидетельств своей реальности.

А теперь он постепенно исчезал второй раз, потому что Гризельда не всегда могла вспомнить его черты. В памяти остались только глаза, смотрящие на нее из тени, отбрасываемой козырьком его жуткой каскетки. Нет замечательной каскетки!.. Серые, иногда казавшиеся почти зелеными или голубыми глаза, смотревшие на нее с тревогой, с нежностью, с насмешкой, с безмерной радостью. Все остальное казалось ей расплывчатым туманом, в котором таяли когда-то так хорошо знакомые черты. Иногда же она видела его так отчетливо, словно он находился рядом, видела его ироничный взгляд, когда он протягивал ей руку, чтобы помочь забраться на машину, окутанную голубым дымом.

Достаточно было ей лечь в постель, как она ощущала вес его тела, такого легкого и такого тяжелого, отсутствие которого давило на нее невыносимой тяжестью. Она ощупью находила в темноте спички на прикроватном столике, зажигала лампу, откидывала одеяло и принималась шагать по комнате, от большого зеркала к дверям и от дверей к большому зеркалу, негромко и яростно взывая к Шауну:

— Теперь ты доволен? Почему ты уехал? Ты был несчастлив? Теперь, когда ты все испортил, ты доволен? Ах, глупый, глупый! Где ты сейчас? Где ты, отзовись!

Остановившись перед зеркалом, она смотрела на свое отражение, потом сбрасывала ночную рубашку.

— Взгляни на меня! Только посмей сказать, что ты не любишь меня! Я здесь! Но где же ты?

Она надеялась, что он вот-вот появится в зеркале со своей обычной легкой улыбкой, отбросит в сторону каскетку и протянет к ней руки. Она закрывала глаза и ждала, ждала.

Но, открыв глаза, она видела в зеркале за своим отражением только большой желтый глаз лампы, игру теней со слабо поблескивавшими предметами мебели, рога единорогов, возможно, знавших обо всем, приглушенные краски ковра и подушек и темные углы, в которых пряталась пустота.

Потом она бросалась в постель, дрожащая от холода, но успокоившаяся на несколько часов.

Молли и ее мамаша вместе с тремя помогавшими им служанками усердно трудились с утра до вечера над нарядами для бала. Руководство над ними взяла на себя леди Гарриэтта. Она то и дело отправляла горничную за Гризельдой, чтобы узнать ее мнение или обсудить очередную идею. Гризельду немного отвлекали разговоры с матерью, но она быстро уставала и поспешно выскакивала из комнаты, превратившейся в швейное ателье.

Гризельда с трудом переносила заточение в комнате. Убегая из дома, она то забиралась на скалу, то бродила по лесу, надеясь избавиться с помощью ходьбы от нелепой душевной боли. Так змея пытается избавиться от старой кожи, когда трется о ветки кустов и камни. Она десятки раз проходила одними и теми же аллеями, не видя ничего вокруг себя, и только знакомые ароматы зелени и цветов немного успокаивали ее.

Ардан, такой же печальный, как хозяйка, сопровождал ее. Иногда он безуспешно пытался вовлечь Гризельду в игру. Уагу, никогда не показывавшийся на глаза, скользил в кустах рядом с дорожкой и еле слышно повизгивал. Он сильно линял, и его белый хвост стал серым.

Вместе с фотографией Амбруаз прислал Элен вопросы, появившиеся у него во время работы над книгой. Он попросил ее обсудить их с отцом и подготовить возможные ответы к тому моменту, когда он появится на острове для участия в церемонии бракосочетания. Это слово заставило сильно биться сердце Элен. Она знала, что скоро состоится свадьба, она ни о чем другом не думала с утра до вечера, но увидев на бумаге слово «бракосочетание», написанное рукой Амбруаза, она почувствовала сильнейшее волнение. Она перечитывала письмо, задерживалась на других фразах, но ее взгляд невольно возвращался к этому слову, словно оно было написано огненными буквами. Свадьба, брак. Почему эти слова вызывали у нее тревогу? Однажды дождливым вечером, когда они с матерью сидели в салоне перед камином, в котором, несмотря на лето, горел огонь, леди Гарриэтта вздохнула и сказала, обращаясь в Элен:

— Дорогая, тебе нужно знать кое-что, потому что ты скоро выйдешь замуж.

Помолчав и вздохнув еще раз, словно стараясь набраться мужества, она продолжала:

— Так вот, брак — это. — и замолчала.

— Да, мама? — сказала Элен, ожидая продолжения.

Леди Гарриэтта покраснела. В этот момент в комнату ворвалась Брижит, державшая в руке зажженную лампу. Извинившись, она повесила лампу на стену и выскочила, унося с собой лампу, которую требовалось заправить.

На этом откровенный разговор с дочерью закончился. Элен представляла, что вечером после свадьбы между мужем и женой что-то происходит, но не знала, что именно. Более того, она и не стремилась узнать, надеясь, что это какой-то несущественный момент перед началом совместной жизни с Амбруазом, когда между ними установится полное взаимопонимание, укрепляемое любовью и совместной работой.

Когда однажды утром Гризельда проснулась, на нее снизошло озарение. Как только она не подумала об этом раньше? Как она могла оказаться такой глупой? Боже, только бы не оказалось поздно! Только бы дождь и ветер не унесли его, в то время как ее терзали бесплодные переживания!.. Письмо! Конечно, он оставил ей письмо! Он не мог прислать его по почте на остров, потому что оно могло попасть в другие руки. Но он должен был написать ей!.. И оставить письмо в самом надежном месте! Конечно, этим местом был зеленый храм их любви. Возможно, он долго ждал ее там, в то время как она бессмысленно сидела на острове, где он не мог показаться.

Она поспешно оделась, загнав до полного изнеможения Молли, вскочила на велосипед и помчалась к зеленому убежищу, где он мог все еще ждать ее. Если его там не окажется, она обязательно найдет в дупле старой ивы письмо, несколько слов, что-то такое, что сразу же объяснит ей все.

Оказавшись на перекрестке, где в разные стороны расходились три дороги, она сообразила, что не знает, какую дорогу ей выбрать. С самой первой их совместной прогулки она интересовалась только шофером. Сидя рядом с ним в облаке синего дыма, она смотрела или вдаль, куда машина уносила ее, или на Шауна. Или вообще никуда не смотрела. Ее совершенно не интересовала дорога. Она не представляла, где они находились. Это не имело значения. Важным было только находиться возле него на дымящем и грохочущем железном драконе, уносившем их к новой жизни.

Несколько дней она металась по дорогам, безуспешно пытаясь найти несколько ив, склонившихся над ручьем. Однажды ей показалось, что она узнала осиновую рощу. Но войдя в лесную тень, она оказалась в совершенно незнакомом месте. Здесь не было ни ручья, ни ив, ни усеянной листьями и цветами лужайки. И она поняла, что никогда не найдет то место. Зеленое убежище захлопнулось и исчезло, как было с Мерлином. Но существовало ли это место в действительности? Ее тело еще помнило о пережитой тогда радости, но сознание ни в чем не было уверено. И она перестала искать. Но не переставала думать об этом человеке, появившемся ниоткуда и бесследно исчезнувшем в неизвестности.

* * *

Шестнадцать фениев перевезли из Донегола в Дублин, где они должны были предстать перед военным трибуналом. Среди них находился Брайан О’Маллагин из Баллиманакросса, один из трех раненых повстанцев, задержанных капитаном Макмилланом. Пуля пробила ему легкое; рана была инфицирована, и его жизнь угасала с каждым днем. Врачи считали, что ему осталось жить несколько недель. В зале суда, куда его принесли на носилках, он был приговорен к смертной казни.

С самого начала процесса в Дублине в графстве Донегол возобновились акции террористов. Несмотря на мужество фениев, результативность их нападений была незначительной. Во время засад мятежникам приходилось использовать весьма примитивное вооружение. Бомбы они делали из древесного угля и селитры. Почти все силы королевской полиции графства были брошены на охрану дорог и побережья, чтобы затруднить доставку оружия мятежникам. Лейтенанту Фергюсону присвоили звание капитана.

Малый салон на острове Сент-Альбан превратился в швейное ателье. Если не считать Элен, которая могла появиться на бале в наряде невесты, для каждой девушки требовалось сшить по два платья — одно для свадьбы и другое для бала.

Гризельде пришлось всерьез подключиться к матери и Эрни; еще две служанки занимались множеством мелких деталей — они сшивали, подрубали края, занимались перекидными швами, наметкой и другими вспомогательными операциями. Эми прислала в малый салон дочь кучера Джеймса Мак Кула Кушина двенадцатилетнюю Нессу, последние несколько месяцев помогавшую на кухне. Девочка была тщательно вымыта и причесана. Ее вооружили большим магнитом в виде конской подковы и заставили собирать с ковра потерянные во время работы булавки.

Гризельда делала быстрые наброски на клочках бумаги, на столе и даже на зеркале, Эрни кроила, Молли подгоняла на первой попавшей под руку девушке. Частично готовое изделие примерялось, Гризельда сурово критиковала, Эрни исправляла недоделки, все вместе шили, шили, шили. Леди Гарриэтта вздыхала, оценивала результаты, волновалась.

— Ах, как это красиво!.. О Боже, мы никогда не закончим.

За неделю до великого дня платья Джейн, Китти и леди Гарриэтты были практически готовы. Платье невесты, напяленное на манекен, оставалось центром общего хоровода. К нему постоянно что-то добавлялось, поднималось, опускалось, крепилось булавками, подшивалось, подрезалось. Манекен поворачивали к окну, к зеркалу, к Гризельде, к леди Гарриэтте. Джейн попыталась примерить платье, которое едва не лопнуло на ней по швам, и тут же наступила на кружевную кайму.

Бедняжка Джейн разрыдалась:

— Я слишком маленькая! И слишком толстая!

Успокоилась она только при примерке своих двух платьев, зеленого для свадьбы, в котором она походила на зеленый шарик, и белого для бала, подчеркивавшего ее свежесть и пышность форм. В итоге она заулыбалась и осталась довольна результатом.

— Если бы я была юношей. Кстати, на балу будет много молодых людей? А, все равно они будут замечать только Гризельду.

Она без ревности относилась к сестре, восхищалась Гризельдой и находила ее очень красивой. Но она боялась, что на нее не обратят внимания. Ведь когда он будет, следующий бал?

Джейн хотела снова примерить платье для невесты. Однако эта идея была встречена общим протестом, и она убежала из салона, унося с собой прицепившуюся к ноге белую ленту.

Повсюду валялись куски тканей и клубки ниток, стол превратился в подобие верстака, все свободные кресла были заняты какими-нибудь платьями разной степени готовности, юбками или размотанными рулонами ткани.

Немного облегчила работу швейного ателье Элис, которая заявила, что не собирается пойти на бал, а на бракосочетании будет присутствовать в воскресном черном платье. На протесты матери она мягко возразила, что в этом платье она посещает мессу, а если уж это годится для Бога, то вполне будет годным и для ее сестры.

Гризельда дважды переделывала свое бальное платье. Сначала, пылая яростью на Шауна и желая отомстить ему, она устроила себе такое головокружительное декольте, что у матери глаза стали размером с блюдца. Но она не успела высказать негодование. Стоило Гризельде увидеть себя в зеркале, как она покраснела, правда, не от стыда, а от жгучего укуса сожаления. Нет! Она никому и никогда не покажет этого! Она даже на палец не сдвинет кромку платья, открывая то, что так нравилось и что так любил Шаун. И она сконструировала с помощью китового уса высокий воротник, едва ли не доходивший до ушей. Это уродство было встречено всеобщим возмущенным воплем, и она остановилась на разумном выборе декольте средних размеров.

Иногда при мысли о празднике музыки и света ее охватывало волнение, и она начинала мечтать о встрече с каким-нибудь мужчиной, который позволит отомстить покинувшему ее Шауну. Пусть это будет хотя бы ее кузен Генри. Кстати, как давно она видела его последний раз? Это было. Сколько лет назад? Тогда он гонялся за ней по аллеям на острове. Она нырнула в туннель и на выходе наткнулась на него, ослепленная солнцем. Она оказалась в его объятиях. Генри пыхтел, и от него несло потом. Она быстро поцеловала его — это был ее первый поцелуй с существом мужского пола. А потом больше ничего такого не было. до встречи с Шауном.

Генри тогда покраснел. На кончике его носа багровел вулканический прыщ. Он откашлялся и спросил, не будет ли она. Не согласится ли она когда-нибудь стать его женой. И он туда же!.. Какого дьявола они всегда стараются надеть кандалы на протянутые к ним руки? Она расхохоталась, что выглядело довольно глупо и обидно, сейчас она хорошо понимала это. Потом она помчалась дальше. Он больше не гнался за ней.

Это был очень умный юноша. Он собирался стать дипломатом. А дипломаты много путешествуют. Может быть, сейчас он стал красавцем? Но тогда он очень походил на свою мать, тетку Августу.

Попытка представить чужое мужское лицо привела к материализации из тумана взгляда Шауна, смотревшего на нее с бесконечной печалью. И Гризельда поняла, что никогда не сможет встретить во всем мире другого человека, который заставит ее забыть взгляд Шауна. И у нее сразу пропало желание идти на бал.

Когда юная девушка отправляется на бал, желательно, чтобы она умела танцевать. Ни одна из пяти сестер не знала о танцах больше, чем может инстинктивно знать любая девушка, чувствующая ритм жизни, ветра и музыки, под которую она может колебаться, как стебелек на ветру. Но для бала нужно знать гораздо больше.

На помощь пришла леди Августа, приславшая на остров Симсона, своего метрдотеля, коренного лондонца с изысканными манерами, высокого и тощего, с ухоженной светлой бородкой на круглой луноподобной физиономии. Он обладал качеством, которое могла позволить у своего работника только леди Августа. Не только на севере, но и на юге Ирландии говорили о нем как о человеке, знающем все танцы. И дважды в неделю он появлялся на Сент-Альбане, в большом салоне, превращенном в танцевальный зал.

Сэр Джон теперь спускался на первый этаж только для завтраков и обедов; он даже стал выпивать свой портвейн и курить свои сигары в зале на втором этаже между библиотекой и спальней. Первый этаж превратился в женское царство, веселое, но суматошное; вспышки волнения то и дело охватывали не только оба салона, но и служебные помещения. Сэр Джон, перед тем как спуститься вниз, некоторое время собирался с духом, поглаживая свой брелок, и заранее начинал улыбаться, готовясь к любым случайностям.

Едва он сходил с лестницы, как все сразу начинали интересоваться его мнением, показывали ему образцы тканей, совали под руку куски материи, чтобы он оценил их, требовали выбрать правильное решение из множества возможных. Он всегда ухитрялся уклониться от категорических оценок; если у него и имелось собственное мнение, он всегда оставлял его при себе. Знал, что никоим образом не должен вмешиваться в происходящее. Понимал, что, избавляя женщину от колебаний, нерешительности и необходимости выбора, он лишал ее самого большого удовольствия, и она мстила ему тем, что останавливалась, в конце концов, на самом неудачном варианте. На каждый вопрос он твердил «да, конечно.», «это очень удачно.» и торопился подняться наверх к своим книгам, ни одна из которых никогда бы не осмелилась дурить ему голову разными глупостями. Тем не менее, оставаясь в библиотеке, он чувствовал, как дом вокруг него то и дело вздрагивает, словно чайник, который вот-вот закипит. Он был в восторге.

Симсон, величественный и деликатный, неумолимый и мягкий, делал все, что было в его силах, чтобы передать свои знания дочерям леди Гарриэтты, непрерывно игравшей на рояле кадрили, вальсы и мазурки. Однако Элис, разумеется, не хотела учиться танцевать, Китти частенько пропускала занятия и относилась к ним крайне легкомысленно, голова Элен была занята совсем другими мыслями, а Гризельда с утра обычно так выматывалась, что падала от усталости после нескольких тактов. Единственной прилежной ученицей была Джейн, никогда не пропускавшая занятия, старательно и терпеливо повторявшая показанные маэстро па. Во время танца она не сводила глаз с его лунообразного лица и иногда вздыхала.

Прибывшие, наконец, разборные бараки для полицейских начали монтировать на площадке неподалеку от Тиллибрука, и леди Августа добилась от лейтенанта Фергюсона, к всеобщему облегчению, обещания, что полицейские покинут Гринхолл до дня бала. Во всех окрестных замках и некоторых особняках Донегола, Баллинтры и Баллишаннона женщины трудились над шитьем и занимались примерками, а мужчины делали вид, что их совершенно не интересует приглашение сэра Лайонеля Ферре.

К балу готовились даже в хижинах, потому что леди Августа решила пригласить фермеров. Они должны были танцевать на лужайке перед домом, а если пойдет дождь, им нужно будет перебраться в огромный сарай с соломенной крышей, куда еще не начали свозить новый урожай.

Амбруаз приехал за два дня до торжества. Сэр Джон поинтересовался у него:

— Как дела?

Леди Гарриэтта сказала с приятной улыбкой:

— Надеюсь, что путешествие не слишком утомило вас.

Элен молча смотрела на него огромными глазами, синими, как вечернее небо. Она не знала, что ей сказать, и просто протянула к нему руки, сложенные, словно для молитвы. Он пожал их, слегка похлопал и сказал:

— Счастлив снова увидеть вас. Вы прекрасно выглядите.

Было уговорено, что до свадьбы он остановится у сэра Лайонеля. Жить под крышей дома невесты было бы не совсем прилично. Его пригласили отобедать вечером в Сент-Альбане, после чего кучер Джеймс Мак Кул Кушин должен был отвезти его в Гринхолл.

Для этого обеда, объединившего жениха и невесту за одним столом в последний раз до того, как они станут мужем и женой, леди Гарриэтта посадила их друг против друга и водрузила между ними большую серебряную вазу в виде лодки с веселящимися в ней нимфами. Джейн заполнила вазу цветами и поставила в виде обрамления семнадцать свечей. Конечно, свечей должно было быть девятнадцать, соответственно возрасту Элен, но Джейн подумала, что если свечей будет семнадцать (это был ее возраст), то они могут повлиять на ее судьбу и привлечь на Сент-Альбан еще одного жениха, теперь уже для нее.

Элен не чувствовала вкуса того, что лежало у нее на тарелке. Она машинально подносила ко рту вилку, иногда пустую, и видела только Амбруаза, серебристая бородка которого расплывчато вырисовывалась в золотом свете свечей, а шевелюра медового цвета сияла в еще довольно ярких лучах вечернего солнца. Какие-то мелкие насекомые влетали в комнату через открытое окно, кружились вокруг свечей и тут же превращались в быстро исчезающие искорки.

Обед приближался к завершению. Лихорадочная суета на кухне успокаивалась. Яблочный пирог с корицей только что был доставлен в столовую. Эми вытерла руки льняным полотенцем, уселась на стул и позвала:

— Несса! Иди сюда!

Девочка оставила большую лохань с горячей водой, заполненную тарелками, вытерла руки о свою юбку и медленно направилась к Эми.

— Ты что-то не торопишься?..

— Иду, иду!..

Она была в ужасе и хорошо знала, что ее ждет. На протяжении нескольких последних дней Эми рассказывала ей историю Дейрдры. Она твердила: «Ты ирландка! Ты должна знать о несчастьях Ирландии!»

— Подойди ближе! Сюда! Выпрямись, не нужно горбиться!

Несса остановилась, почти касаясь острых коленей Эми под черной юбкой. Она с трудом дышала, бессильно опустив вдоль тела руки и широко раскрыв глаза.

— Так вот. — сказала Эми. — Надеюсь, ты ничего не забыла?

Несса в ответ быстро закивала головой.

— Продолжим. Так вот, после трех дней и трех ночей жестокой битвы Нейси, муж Дейрдры, и два его брата были убиты, а Дейрдру кинули на повозку и отвезли к королю Конхобару, который давно хотел заполучить ее. Ты слушаешь меня?

Несса опять несколько раз кивнула.

— Ах, бедняжка Дейрдра, несчастная королева!

Вся работа на кухне к этому времени прекратилась, и служанки постепенно подошли к Эми, образовав вокруг нее молчаливый круг. Они много раз слышали трагическую историю, но никогда не упускали возможности услышать ее еще раз. Эми рассказывала ее точно так, как услышала много лет назад от матери, а та услышала ее от бабки, в свою очередь, слышавшей ее от своих родителей. Таким образом, эта история, пришедшая из глубины времени, достигла ушей дрожащего от страха ребенка.

— Ты меня слушаешь?

Несса утвердительно закивала рыжей головкой с кое-как напяленной белой шапочкой.

— И она стала королевой! Королевой, женой короля Конхобара! Он держал ее рядом с собой, она сидела на троне королевы рядом с троном короля. Он укладывал ее в свою просторную, словно поле, постель, устланную волчьими шкурами. Бедная Дейрдра, ставшая королевой! На протяжении целого года она находилась рядом с королем, но за это время она ни разу не открыла ни рта, ни глаз. Целый год она не только ничего не говорила и ничего не ела, она вообще не подавала признаков жизни. Только прислушавшись, можно было понять по ее дыханию, что она жива. На троне королевы и в королевской постели она оставалась сидящей, наподобие вопросительного знака, согнувшейся, опустив голову на колени и закрыв глаза.

Через год король Конхобар решил, что с него хватит. Он заорал на нее: «Дейрдра, грязное животное!»

— О-о-о! — застонали служанки.

— Да, так оно и было! Он крикнул: «Дейрдра, грязное животное! Скажи, кого на свете ты ненавидишь больше всего?» Тогда она выпрямилась, открыла глаза и взглянула на короля. Она была прекрасней, чем когда- либо, ее волосы, заплетенные в косы, казались огненными змеями, глаза сверкали, коралловые губы побелели от гнева. Король Конхобар, увидев ее красоту, рассвирепел и повторил свой вопрос. Когда он это сделал в третий раз, Дейрдра крикнула: «Тебя!»

— Правильно! Правильно! — одобрили служанки.

— И затем Дейрдра добавила: «Ты считаешь, что я должна больше всего ненавидеть Эогана Дунрахта, который пробил сердце и отрубил голову моему нежному и отважному мужу, моему Нейси, моей единственной любви». — «Хорошо, — сказал тогда король Конхобар, — тебе придется прожить один год с Эоганом Дунрахтом».

— О-ох! — выдохнула Несси. Глаза ее наполнились слезами.

— На следующий день в столице поднялся большой шум: в город вошло войско в тысячу воинов под предводительством Эогана Дунрахта. Воины отмечали торжество, ударяя мечами по щитам. Король отдал ее Дейрдру Эогану, и тот повез ее на колеснице под грохот, производимый его воинами. Но Дейрдра вырвалась из рук Эогана и бросилась с колесницы головой вперед. Она разбила голову, и ее кровь смешалась с землей Ирландии.

— О, бедная Дейрдра! О, наша несчастная Ирландия! — стонали служанки.

— И тогда воины Эогана внезапно стали сражаться друг с другом. И все враги Конхобара дружно восстали против короля; когда некоторые знатные вожди вступились за короля, началась междоусобная война, в которой король был побежден и убит. Королевский дворец сожгли. Тем не менее, битвы продолжались еще несколько столетий, что стало большим несчастьем для Ирландии. И причиной всех бед была кровь, пролитая Дейрдрой.

Несса сдерживалась изо всех сил, но все же не смогла справиться с горем. Страх и боль вырвались наружу, и ее крик походил на вой волка лунной ночью. Раздавшийся снаружи продолжительный стон был ему ответом.

Эми сразу поняла, в чем дело, и громко закричала:

— Это Фарендорн! Скорее закрывайте окна! Везде! Не позволяйте ему войти в дом!

Это действительно был Фарендорн, неподвижный ветер, приносящий беду.

Служанки разбежались по всему дому, по всем комнатам. Несмотря на мягкую обувь, их топот слышался повсюду. Хлопали створки окон, скрежетали задвижки. Тем временем стенания Фарендорна превратились в рычание. Призрачный ветер носился над островом, словно стая голодных волков. Казалось, ничто не может устоять против него; он мог срывать крыши с домов и ломать вековые деревья. Время от времени рычание сменялось жалобными стонами; ветер, крутившийся вокруг дома, на мгновение отступал от него, потом с новыми силами бросался на окна.

Во время нападения Фарендорна все разговоры в столовой прекратились. Сидевшие за столом дружно повернулись к окнам; их изо всех сил удерживали служанки, не позволявшие ветру вдавить рамы внутрь помещения. Но даже во время самой свирепой атаки ветра на кронах дубов возле дома не шевельнулся ни один листок.

Потом рев урагана сменился жалобным рыданием, и, когда оно внезапно оборвалось, все деревья в лесу разом затрепетали. Потом их ветви спокойно закачались под легким вечерним бризом. Служанки, защищавшие окна в столовой, перекрестились, распахнули створки и удалились.

Сэр Джон повернулся к Амбруазу, машинально теребя цепочку с фигурками единорогов.

— Мой дорогой Амбруаз, вы сейчас имели возможность наблюдать одно необычное явление, характерное для этой местности. Оно действительно впечатляет, и я не удивлен, что с ним связано множество предрассудков. Я давно пытаюсь найти ему логичное объяснение. Скорее всего, мы имеем дело со звуковым миражом. При определенных условиях мы слышим на Сент-Альбане эхо далекой бури, отразившееся от поверхности моря. Следовательно, мы имеем дело с.

В этот момент в комнату через открытые окна ворвался звон колокола, заставивший замолчать сэра Джона. Когда-то, еще в детстве, он уже слышал этот колокол, и связанные с ним яркие воспоминания навсегда сохранились у него. Это были звуки монастырского колокола, укрепленного сэром Джонатаном на вершине каменного столба высотой в шесть ярдов[23] рядом с полуразрушенной башней. Забраться на гладкий столб было невозможно. Веревки, позволявшей привести в движение язык колокола, не было. Впрочем, сам язык тоже не сохранился.

Удар колокола раздался еще раз. Это был ясный, резкий звук, звук не столько призыва к молитве, а скорее тревоги. Тысячу лет назад часовой на башне принимался звонить в колокол, чтобы предупредить монахов, работавших в поле, что с моря к острову приближаются морские разбойники. И монахи бросали лопаты и брались за мечи.

— Наверное, кто-то нуждается. — пробормотал сэр Джон.

Колокол прозвонил в третий раз. Он звучал так, словно кто-то ударил молотом по чугунному котлу. В это же время с материка ему ответил колокол церкви в Тиллибруке. Потом послышались колокола в Муллантре, Друммитре, Бруклине. Очевидно, звонили колокола и в других городках; их нельзя было услышать, но можно было почувствовать. И все они, близкие и далекие, медленно, подобно текущим слезам, сообщали разными голосами о чьей-то смерти.

В перекличку звенящей бронзы вмешался какой-то другой голос, сначала почти неслышный ропот, постепенно усиливавшийся, наконец, превратившийся в рычание на высоких нотах. Приблизившись, он поднялся по аллее, ведущей от дамбы: шум, производимый самодвижущимся механизмом, металлическим насекомым. Завороженно застывшие у окон зрители увидели пару желтых глаз, приблизившихся к дому и остановившихся у подножья лестницы, и услышали тяжелые шаги. Кто-то поднялся по лестнице, громыхнул дверными створками, прошел через холл, приблизился к столовой.

Словно завороженная, Гризельда вскочила и повернулась к дверям. Двери распахнулись.

Это была леди Августа. Воздев к потолку руки, она потрясла сжатыми кулаками и крикнула:

— Они повесили его!

Словно отвечая на повисший в тишине непроизнесенный вопрос пораженных присутствующих, она добавила:

— Повесили Брайана О’Маллагина! Он и так умирал! Но его повесили вместе с тремя другими мятежниками! В Дублине! Англичане! Эти свиньи!

Замолчав на мгновение, она обратилась к Амбруазу более спокойным тоном:

— Господин Онжье, я сама англичанка. Но в то же время я ирландка! И это удваивает мои страдания! Я переживаю за несчастную Ирландию! И мне стыдно за Англию!.. Джон, налейте мне что-нибудь!..

Она рухнула в кресло, затрещавшее под ней, словно под грузом каменной глыбы. Леди Гарриэтта позвонила и приказала прибежавшей служанке подать в столовую бутылку порто.

— Нет!.. Виски!.. — крикнула вдогонку служанке леди Августа. — Вы слышите эти колокола? Их оплакивает вся страна!.. А завтра заговорят ружья. К несчастью — или к счастью, — у них мало оружия. Не знаю, что было бы лучше. Все это ужасно. Но у них есть вилы. Если б эти свиньи подождали хотя бы два-три дня! Нет, они поступили так специально, чтобы сорвать мой бал! Кому теперь захочется танцевать? Но я не могу отменить приглашения! Столько женщин неделями трудилось над туалетами! Они должны показать их, независимо от того, что происходит в стране! Отмени я бал, и они возненавидят меня! Впрочем, уже поздно отменять что-нибудь.

И она залпом выпила виски.

— Короче, мы все равно будем танцевать!.. За наших убитых!.. Чтобы показать, что ничто не сможет погубить Ирландию!.. И Англию тоже!.. Бал состоится! Я приехала, чтобы сказать вам это. Боже, храни королеву и отправь ее министров в ад! — Она резко вскочила. — Так вы едете, Амбруаз? Я отвезу вас!..

Непреодолимая сила подтолкнула Гризельду к окну. Она разглядела в темноте очертания автомобиля, но на сиденье водителя никого не было. Тоска стиснула сердце Гризельды железной рукой, на ее глазах выступили слезы. Милый автомобиль, дорогой дракон, механическое насекомое, машина для путешествий в мечту и любовь. Ах, Шаун, Шаун!.. Где ты? Ухватившись за соломинку невероятной надежды, она спросила у леди Августы, повернувшись вполоборота, чтобы скрыть влажные глаза:

— Но кто привез вас, тетушка Августа? Вернулся ваш шофер?

— Что ты говоришь!.. Я сама вожу машину!.. Шаун, это животное, показал мне, как нужно управлять. Ничего особенного! Раз! И ты едешь налево! Два! И ты едешь направо! Но если что-нибудь испортится, я пропала! Амбруаз, нам придется ночевать в канаве!

Она засмеялась, словно заржала лошадь.

— Интересно, чем сейчас занят Шаун? Взял и уехал! Исчез! Надо признать, эти ирландцы — порядочные свиньи!..

* * *

Шесть полицейских, оставшихся в сарае, наблюдали за праздником в замке, наслаждаясь теплой ночью.

Капитан Фергюсон выполнил обещание и переселил основную часть своего отряда накануне, а остатки — сегодня утром. Но захватить с собой сразу все снаряжение полицейские не смогли, и капитан оставил нескольких человек для охраны оставшегося имущества, которое, как он сказал, будет вывезено на следующий день.

В одном из сараев, находившемся в стороне от остальных, на расстоянии около 200 ярдов от замка, немного в стороне от подходившей к замку дороги, остались фургон, несколько лошадей и ящики с разным скарбом.

Полицейские видели, как гости подъезжали к замку, слышали, как к пению вечерних птиц добавились звуки скрипок; через широко распахнутые окна салона на втором этаже они видели силуэты танцоров, плавно скользящие, кружащиеся, подпрыгивающие, кланяющиеся, сходящиеся и расходящиеся. Поскольку звуки оркестра доносились до полицейских с небольшим запозданием, им казалось, что танцоры двигаются невпопад с музыкой.

На лужайке перед замком танцев не было. Приглашенные на бал фермеры не пришли в знак печали и гнева.

Оркестр заиграл вальс. Один из дежуривших возле сарая полицейских слышал его раньше. Услышав мелодию, он достал изо рта трубку и начал напевать ее. Потом постучал трубкой о пенек, на котором сидел, и эти звуки прозвучали так громко, что совсем заглушили оркестр. Второй полицейский, прислонившийся к стене сарая возле висевшего рядом фонаря, зевнул.

Гризельда разговаривала со своим кузеном Генри возле открытого окна.

— Вы когда-нибудь видели подобное ночное небо? Смотрите!.. Смотрите же!..

Вылетавшая наружу через окно музыка некоторое время кружилась вокруг них, потом уносилась в ночь. Генри не сводил глаз с Гризельды. Встреча с ней взволновала его, и ему не было дела до звездного неба. Гризельда повторила:

— Да смотрите же, Генри!..

Он с сожалением отвел глаза от прекрасного лица, позолоченного светом свечей, и посмотрел на небо. На чистом темном небе без луны сверкали миллионы звезд, походивших на только что вымытые бриллианты.

Полицейский снова зевнул.

— Пойду-ка я лучше спать, — сказал он. — А ты останешься смотреть на эти звезды?

Он поднял голову, чтобы взглянуть на звезды в последний раз. Послышался выстрел, и свинцовая картечина пробила ему шею, тогда как другие картечины разорвали в нескольких местах его тело и разбили фонарь. За первым выстрелом из охотничьего ружья последовали другие.

Симсон нарядился для бала в Гринхолле по-праздничному. На нем были башмаки с блестящей пряжкой, белые чулки, штаны из зеленого шелка, бархатный жилет такого же цвета и золотая цепь на груди. Он распоряжался шестью неопытными слугами, за которыми требовался постоянный присмотр. Его светлая бородка то и дело мелькала среди волнующейся толпы гостей. Салон освещали три большие люстры, каждая из девяти фарфоровых ламп, украшенных хрустальными подвесками.

Яркий и в то же время мягкий свет ласково касался обнаженных женских плеч кружившихся в вальсе красавиц, скромно освещая зарождавшиеся лысины на головах немногочисленных танцоров. Гораздо больше мужчин толпилось возле буфета.

Китти, расположившаяся как можно ближе к подносам с печеньем, устроила лакомствам настоящую Варфоломеевскую ночь. Стоявший рядом отец расправлялся с куском куриного мяса, держа в руке изящную белую с голубым тарелку. Он опорожнил несколько бокалов шампанского, не пытаясь сопротивляться внезапно возникшей потребности. С их помощью ему удавалось довольно успешно маскировать легкой эйфорией охватившую его печаль.

Он открыл бал, станцевав с Элен; потом уступил ее Амбруазу. После первого же танца жених и невеста незаметно покинули празднество.

Этот вальс. Он хорошо помнил его. Вальс, старый как мир… Интересно, танцевали ли вальс в Шумере? Он улыбнулся с иронией, потом вздохнул, подумав о своей работе, о своей жизни. Чего он добивался, всю жизнь склоняясь над непонятными значками? Какие тайны он хотел раскрыть? Он ничего не добился, нигде не побывал. Его библиотека оказалась судном на мертвом якоре, да и якорь этот давно заржавел. Он опустил тарелку на стол и погладил бороду. Да, время прошло, прошло. Что ему открылось в этой путанице клиновидных значков? Несколько слов? Несколько фраз? Что бы ни утверждал Амбруаз, он ничего не узнал достоверного, ни единого слова. А теперь Элен уезжает. Да, она уже уехала. Может быть, он прожил совсем бесполезную жизнь, словно во сне? А что следует считать полезным? Полезным для кого?.. Эти бесконечно повторяющиеся значки, никому ничего не говорящие, скрывающие какие- то тайны, которые, возможно, будут раскрыты завтра или когда-нибудь. Скромные дружелюбные спутники, оберегавшие столько лет его покой. И этот вальс. Что, если потанцевать немного? Может, Китти захочет станцевать с ним?

Китти, с набитым ртом, смутилась и помотала головой.

Сэр Джон взял еще один бокал шампанского. Он увидел Китти такой, какой никогда ее не видел. Немного полновата, бедняжка. Но красивые плечи, великолепная кожа. И такая ласковая. Элен уехала. Надеюсь, Амбруаз окажется. Надеюсь, но и тревожусь. Мне кажется, он мог бы быть и поумнее. Мужчина, который хочет сделать женщину счастливой, должен быть достаточно интеллигентным. Одной любви недостаточно. Но она необходима. Счастлива ли Гарриэтта?.. Кстати, где она? А Элен?.. Да, она ведь уехала. Гарриэтта!..

Поставив на стол бокал, он отправился на поиски жены, к которой неожиданно почувствовал большую нежность, испугавшись ее одиночества. Пробиваясь сквозь толпу, он краем глаза замечал кружившиеся в вальсе фигуры в разноцветных платьях — небесно-голубых, соломенно-желтых, бледно-зеленых, розовых, белых… Увидев жену, он остановился.

Леди Гарриэтта сидела в группе дам, энергично работавших веерами и непрерывно болтавших. Заметив приближающегося мужа, она ласково улыбнулась ему. Он помахал ей в ответ рукой, потом машинально нащупал единорогов на цепочке и погладил их. Затем вернулся к буфету.

Джейн танцевала. Она была в восторге и одновременно сильно разочарована. Да, она не пропустила ни одного танца, но ее партнерами при этом были только пожилые мужчины.

Элис, в конце концов согласившаяся побывать на балу, осталась в своем черном платье. Умиротворенная, счастливая, она стояла у окна в небольшой пустой комнате, смотрела на ночь и слышала Бога. Она внимала доносившимся как будто издалека звукам вальса, но они казались ей эхом всемирного круговорота Творения. Каждый звук был для нее гласом Божьим.

Леди Августа решительно направилась через зал к белой бородке Симсона. Ей показалось, что сквозь музыку и разговоры гостей она услышала нечто странное. Ее могучие плечи белели над платьем из зеленой тафты, издававшей при каждом ее движении шум, похожий на шум ветвей, сотрясаемых ветром. Декольте с трудом сохраняло порядок на ее груди, несмотря на корсет.

— Симсон! Что происходит? Я же сказала: фейерверк будет в полночь!

Но она уже поняла, что дело было не в фейерверке.

Гризельда увидела вспышки выстрелов раньше, чем услышала их. Потом она услышала вопли раненых и крики фениев, устремившихся к сараю.

Она вскрикнула и изо всех сил вцепилась в руку Генри.

— Не стоит оставаться здесь! — И он попытался отвести ее от окна.

Гризельда оттолкнула его:

— Пустите меня!

Она дрожала от возбуждения. У нее на глазах происходило нечто невероятное. Слышались крики, ругательства, удары по дереву, новые выстрелы.

В это время гости, услышавшие стрельбу, перестали танцевать и столпились возле окон. Оркестр, представленный роялем, тремя скрипками и одной виолончелью, продолжал играть. Звуки вальса, вылетавшие из окон над головами и обнаженными плечами, кружились в ночи, смешиваясь с выстрелами и стонами раненых. Только одна пара продолжала танцевать: женщина в белом платье и мужчина в синем фраке. Это были Джейн и сэр Росс Баттерфорд. Ему было пятьдесят девять лет, и он был холостяком. И еще он был глуховат на оба уха. Он все время пялился на Джейн и непрерывно молол языком. Танцевал он так, словно проглотил аршин. Со стороны казалось, что он танцует, держа в руках конфетку. И очень хочет съесть ее.

Троим полицейским удалось укрыться в сарае, но фении атаковали со всех сторон, проникая в сарай через задние ворота, через курятник, через проем для сена. Их было много, и они хорошо знали, что найдут в сарае самое нужное для них — ящики с оружием и боеприпасами.

Они знали потому, что капитан Фергюсон сознательно поделился этой важной информацией сначала с леди Августой, а потом с сэром Лайонелем, постаравшись, чтобы слуги-ирландцы могли услышать его. Он рассчитывал, что среди слуг наверняка найдется кто-нибудь, связанный с фениями, и он обязательно предупредит их.

Фении так нуждались в оружии… А тут столько необходимого для них остается на ночь под охраной нескольких человек. Они просто не могли не воспользоваться такой благоприятной ситуацией.

Капитан рассчитывал, что он сможет захватить лучших бойцов противника, может быть, даже их вождя. Он не сомневался, что руководитель повстанцев обязательно будет сам командовать такой важной операцией.

Фергюсон хорошо представлял, что мало рассказать о находящемся в сарае снаряжении. Он даже постарался показать его, приказав охранникам заниматься чисткой и смазкой новых ружей на открытом воздухе, на глазах всех любопытных. Это действительно были ружья нового образца, снабженные зарядным устройством на три патрона. Но с такими ружьями в сарае имелся только один ящик; остальные ящики были пустые. И капитан надеялся, что мятежники не успеют воспользоваться новым оружием, так как собирался быстро уничтожить их или взять в плен. Таким образом он рассчитывал окончательно покончить с мятежом в графстве Донегол. Подобные расчеты характерны для профессиональных военных, для которых мятежники значат не больше, чем гирьки на чаше весов. И капитан Фергюсон действовал очень решительно, с размахом генерала.

Он искусно настроил свою мышеловку. Едва фении проникли в сарай, как его окружили полицейские большого отряда королевской полиции, открывшие стрельбу из всех видов оружия. Фергюсон хотел сразу показать мятежникам, что у них нет никаких шансов на спасение, и заставить их сдаться. Приказав прекратить стрельбу, он громко обратился к оказавшимся в окружении мятежникам:

— Именем Королевы, сдавайтесь!

В ответ из сарая раздались выстрелы из охотничьих ружей, револьверов, древних пистолетов, а также из новых многозарядных ружей.

Леди Августа вихрем ворвалась в малую курительную комнату, где дремал сэр Лайонель. Ему пришлось встречать гостей, разговаривать с каждым из них, выпивать с некоторыми. Он мало ел и основательно выпивал на протяжении дня. Он перебросился шутками с Амбруазом, обсудил погоду с сэром Джоном и внезапно почувствовал, что полностью выбился из сил. Сбежав в курительную комнату, чтобы выкурить сигару, он устроился в уютном кресле и мгновенно уснул, даже не взяв сигару в руки.

— Лайонель! — гаркнула леди Августа.

Ничего не понимающий Лайонель в ужасе вскочил на ноги.

— У нас идет бой, а вы дрыхнете здесь!

Она вылетела из комнаты, оставив дверь распахнутой. Сэр Лайонель услышал стрельбу и затряс головой, как вышедший из воды пес. Что происходит? Кто стреляет? Почему?

Леди Августа пронеслась через четыре комнаты и несколько коридоров и вернулась в салон с огромной двустволкой для охоты на кабана. Она рассекла толпу любопытных на балконе, с которого лучше всего был виден сарай, и вскинула к плечу свою аркебузу.

— В кого вы стреляете, Августа? — поинтересовался оказавшийся рядом сэр Джон.

— Не знаю!.. В тех или в других, какая разница!.. Пусть они сражаются в другом месте!.. Только не здесь!..

Она выпалила сразу из обоих стволов. С люстр в салоне посыпались подвески. Женщины дружно испустили вопль. От отдачи в плече леди Августы что-то хрустнуло. Ворота сарая распахнулись, и из сарая вылетела четверка лошадей, запряженных в фургон, из которого стреляли во все стороны. Едва не перевернувшись, фургон заложил крутой вираж, затрещал, выровнялся и исчез в темноте, преследуемый тучей пуль. Все полицейские, окружившие сарай, дружно стреляли ему вслед, отвернувшись от сарая. Находившиеся в сарае фении воспользовались этим и беззвучно растворились в темноте. Перед этим они подожгли сено, и высокие языки огня тут же взвились к черному небу над телами убитых и живых.

Потом пошел дождь.

Гости леди Августы остались спать в Гринхолле, кто в постели, кто в кресле, а некоторые даже на ковре. На рассвете Симсон обнес чаем едва продравших глаза гостей. Бледный сэр Лайонель писал под диктовку Августы письмо королеве Виктории.

Фургон нашли брошенным в миле от Гринхолла. Одна из лошадей пала, три остальных уцелели.

Во дворе Гринхолла, везде, куда не попал дождь, земля была пропитана кровью.

* * *

Бракосочетание состоялось в храме Муллигана в соответствии с протестантским обрядом, с песнопениями и множеством цветов.

Когда пастор объявил их мужем и женой, Элен почувствовала, что становится другим человеком. Она смотрела на цветы, белоснежные цветы, символ ее счастья. Они были везде, они усеивали ее лучезарный путь к будущей жизни. Всего лишь несколько слов разом оборвали связи, соединявшие ее с прошлым. Теперь она жена Амбруаза, и все начинается с нуля. Это походило на второе рождение.

Ей показалось, что Амбруаз тоже изменился. С каждым прошедшим часом он становился все менее и менее сдержанным. Он перешучивался с сэром Лайонелем, несколько сдержанно и снисходительно, и даже смеялся, опрокидывая один стаканчик виски за другим.

Когда они танцевали вдвоем, он сказал ей нечто не совсем понятное, наверное, из-за громкой музыки, но она догадалась, что это был комплимент. Он слегка сжал ее руку и засмеялся.

Сейчас она лежала в кровати и ждала. Амбруаз раздевался в туалетной комнате. Сейчас он должен был выйти и улечься рядом с ней. В спальне горела всего одна лампа, слабо освещавшая ночной столик. Комната оставалась в темноте, в которой поблескивали рога и стеклянные глаза украшавших стены охотничьих трофеев, привезенных сэром Лайонелем из Европы, Африки и Индии. Леди Августа оставила у них в распоряжении двух слуг и кучера, который на следующий день должен был отвезти их в Белфаст. Оттуда они поплывут в Англию на судне.

Чтобы избавиться от сырости, слуга зажег дрова в камине. Быстрые отблески пламени танцевали на потолке и на служившей ковром тигриной шкуре, пробиваясь сквозь медную защитную решетку. Приятный запах древесины смешивался с ароматами восточных пряностей. Комната выглядела немного по-варварски, но была теплой и уютной. Несмотря на тепло и негромкое потрескивание поленьев в камине, Элен было холодно. Ее то и дело сотрясала дрожь. Она пыталась закутаться в ночную рубашку из тонкого льна с кружевной оторочкой, сшитую для нее матерью Молли. Она ощущала себя легко уязвимой под этой непрочной защитой, не способной уберечь ее ни от холода, ни от неизвестной опасности. Она старательно прижимала к себе ночную рубашку. Ей полагалось чувствовать себя в безопасности, ведь рядом был ее муж, ее Амбруаз.

Наконец появился Амбруаз в длинной белой рубашке и на мгновение застыл возле нее. Внезапно он почудился ей страшно чужим. Ему на лоб свисала прядь волос, и он утратил свой обычно такой корректный вид. Он как-то непонятно смотрел на нее застывшим и мутным взглядом. Такого она никогда не замечала раньше. Потом он улегся. Элен охватила сильная дрожь. Она испытывала одновременно страстное желание тепла, близости, единения, и в то же время ее терзал страх, потому что она находилась в постели с незнакомым мужчиной. В общем, она не представляла, чего она в действительности хотела. Когда он подвинулся к ней, ей мгновенно стало жарко, а как только он положил на нее руку, она напряглась и едва не крикнула, чтобы он не трогал ее.

Он повернулся, чтобы погасить лампу, потом снова придвинулся к ней и, не произнеся ни слова, обнял ее. Она почувствовала сильный запах виски и табака. Внезапно ей показалось, что он сошел с ума. Тяжесть и животное тепло, обрушившиеся на нее, вызвали у нее ужас и ощущение полной беспомощности. Ее охватило чувство унижения и чего-то отвратительного.

Когда он отпустил ее, ей показалось, что она умирает. Ее сердце гулко билось в груди, она с усилием набрала воздуха в легкие. Все внутри превратилось в глыбу льда. Грудь начали сотрясать все более и более сильные сухие рыдания, разрывавшие ее. Уже задремавший Амбруаз с удивлением поинтересовался, что с ней происходит, но она не смогла ответить. Он поднялся, зажег лампу и остановился над ней в растерянности.

Она слабо улыбнулась ему, сдерживая дрожащие губы. Потом поняла, что видит его, и испугалась, что он тоже видит ее при свете лампы, закрыла лицо руками и зарыдала. Амбруаз молча смотрел на нее, не двигаясь с места. Он ничего не понимал. Неужели он вел себя недостаточно благородно?

Элен продолжала плакать. Она казалась себе потерянной, одинокой в жестоком мире, без поддержки, без помощи. Значит, ее увлеченность, ее страстный порыв к Амбруазу, к безоблачному счастью закончились этим отвратительным событием, воспоминание о котором и постоянное повторение будут отравлять ей все дни и ночи неизвестно сколько будущих лет?

Смущенный и озабоченный Амбруаз пригладил волосы, принял сочувственный вид и заговорил, словно с упавшим ребенком.

— Ничего, ничего. Поплачьте, вам полегчает. — И добавил после небольшой паузы: — Но только не слишком долго!

Он уселся на край кровати и задумался. Он с удовольствием ощутил, как его босые ноги погрузились в полосатый мех гималайского тигра. Придя к определенному выводу, он повернулся к Элен и заговорил серьезным тоном:

— Вы не должны вести себя словно ребенок. Теперь вы моя жена.

Он глубже забрался на постель, подобрав ноги. Элен с большим усилием взяла себя в руки. Она, наконец, смогла взглянуть на своего мужа, глазами, все еще полными слез. Он сидел, набросив на ноги одеяло. Прядь волос уже не свисала у него поперек лба. К нему вернулся традиционный респектабельный вид. Может быть, ей удастся снова найти в нем человека, которым она так восхищалась?

К ней вернулось спокойствие. Относительное. Она медленно покачала головой и сказала:

— Вы правы, Амбруаз. Я теперь ваша жена перед Богом, и я обязана сделать вас счастливым.

* * *

Леди Августа решила, что она сама доставит на почту в Донеголе письмо королеве. Чтобы придать своему мероприятию большую торжественность, она отправилась туда на автомобиле. Во время возвращения винт, фиксировавший рычаг управления, уже давно отошедший, окончательно отвернулся, и несмотря на отчаянные усилия водителя, машина сошла с дороги и на скорости в пятнадцать километров в час погрузилась в воды небольшого озера возле Тиллибрука.

Когда вода поднялась до мотора, она громко забулькала, закипев, потом раздался громкий скрежет, и машина остановилась в облаке пара.

Леди Августа выбралась на берег, погрузившись не глубже, чем по грудь, что не представляло особой опасности для ее жизни. Рассвирепев, она не стала заниматься спасением автомобиля, и тот постепенно скрылся на глубине благодаря небольшому наклону дна.

Фениям удалось унести своих раненых, тогда как первая помощь раненым полицейским была оказана в Гринхолле; в больницу их увезли только на следующий день. Капитан Фергюсон начал систематическую очистку всей территории графства Донегол. Полицейские проверяли все возможные убежища, заходили на фермы и заставляли фермеров раздеваться, чтобы проверить их на наличие ранений. Эти меры сильно рассердили местное население; деревенские священники призывали божий гнев на головы неотесанных солдафонов. Тем не менее, мужество и юмор ирландцев одержали верх, и утром в четверг, когда зловещие отряды взялись за работу, полицейские везде наталкивались исключительно на раненых. Не только все мужчины, но также женщины и дети были с повязками, и под бинтами, запятнанными кровью, действительно были настоящие раны.

Даже коровы, лошади и ослы были украшены повязками. У гнедой лошади Меешавла Мак Мэррина вокруг шеи был повязан большой кусок зеленой материи, а сам Меешавл порезал указательный палец на левой руке и обмотал его бинтом, ставшим сначала красным, а к вечеру — черным.

Тем не менее, дней через десять Фергюсон арестовал двенадцать человек, и проверки фермеров продолжались.

* * *

Этим вечером Молли, занимавшаяся прической Гризельды, заметно нервничала. Природа, создавая Молли, выбрала для нее небольшой рост матери, ее изящные руки, каштановые волосы и карие глаза, а также густые отцовские ресницы, его слегка курносый нос и бледную кожу. А также характерную для обоих родителей жизнерадостность и их мужество.

Вообще-то, с мужеством у Молли дело обстояло неважно. Она расчесывала на ночь волосы сидевшей перед трюмо Гризельды, безразличной и молчаливой.

Через открытые окна в комнату вливались последние трели готовящихся ко сну птиц и шелест листьев, потревоженных легкими порывами вечернего ветерка. Казалось, что за окном время от времени шевелится большой мирный зверь. Розовое закатное небо стало серым. Деревенские жители хорошо знают, что августовские дни в сердце лета уже основательно надкушены близкой осенью. На Сент-Альбане, где летние дни такие долгие, что они почти сливаются, не оставляя времени для ночи, с приходом августа световой день заметно уменьшается.

Гризельда машинально смотрела в зеркало, не испытывая ни малейшего интереса к тому, что видела. Белые руки Молли летали над ее головой, словно две голубки, то появляясь, то пропадая, щетка скользила по волосам с легким шорохом, отчетливо отдававшимся в голове. Гризельде казалось, что у нее в голове установилась абсолютная пустота, словно в гнезде, из которого вылетели подросшие птенцы.

После первых волнующих минут сражения возле Гринхолла ее охватил ужас. В то время как гости вокруг нее волновались, что-то выкрикивали, принимая таким образом участие в схватке, она застыла в молчании, ощущая себя чужой в этом абсурдном мире, в котором не было Шауна. Ей не удавалось снова найти себе место в рутине повседневности. Мир для нее стал театром, и актеры, беспорядочно жестикулируя, произносили невнятные тирады. Она же была их единственной зрительницей, рассеянно следившей за представлением, разыгрываемым для пустого зала.

Молли, поглощенная своими переживаниями, плохо соображала, что делает. Ее руки действовали автоматически, как все предыдущие вечера. Густые тяжелые волосы, превратившиеся в подвижную массу под ее щеткой, перекатывались волнами при малейшем движении Гризельды, и свет лампы зажигал в них медные отблески. Молли положила щетку, разделила массу волос на три потока и принялась сплетать их. Поднимавшийся из ее сердца ужас заставил ее сначала тяжело дышать, а затем перешел в молчаливые рыдания. При этом она не переставала переплетать пряди волос, туго стягивая их, чтобы они не распались за ночь.

— Что с тобой, Молли? В чем дело? — спросила Гризельда.

Она попыталась повернуться, чтобы поговорить с Молли, но та крепко держала ее за волосы и продолжала свою работу, не переставая плакать. И лишь закончив сплетать косу и прочно закрепив ее конец лентой, она опустилась на пуф, закрыла лицо руками и громко зарыдала. Только через несколько минут она успокоилась настолько, что смогла ответить на вопросы Гризельды. Она не могла дольше хранить в тайне свои страхи.

— Это Ферган, мисс, это все из-за него.

— Кто такой Ферган? Что он сделал?

— Он ничего никому не сделал, храни его Бог! Наоборот, все сделали ему эти свиньи!.. Они ранили его в Гринхолле, когда там было сражение, а теперь они схватят его и повесят!.. Это сын Конана Боннигана, вы должны знать его. Это фермер, который занял участок моего отца. Через год-другой мы собирались пожениться.

— Он один из фениев?

Молли кивнула, всхлипывая.

— И ты знала это?

Молли отрицательно покачала головой и добавила:

— Конечно, ему пришлось уйти с фермы отца. Он прячется у моей матери. Он ранен в плечо, рана легкая, и святой Патрик не позволил ей воспалиться. Он мог бы уехать, у него есть кузен возле Слайго, констебли не станут искать его там. Но он не хочет уезжать! Он чего-то ждет! Но рано или поздно появятся полицейские, они зайдут в дом матери, их не остановит французский флаг! Они схватят его и повесят!

— Почему он не хочет уехать? Из-за тебя? Это неразумно! Если он тебя любит, он должен оставаться ради тебя живым!..

— Но это не из-за меня! Это из-за его друга, который тоже был ранен в тот же вечер, только гораздо серьезнее, и он не в состоянии уехать. Ферган не хочет бросить его, он говорит, что если появятся констебли, они будут драться с ними. У них есть ружья.

— Этот приятель Фергана тоже прячется у твоей матери?

— Да, мисс.

— Если их схватят, они повесят и ее!

Молли застонала. Потом стиснула кулаки и принялась бить себя по коленям.

— Я забросаю их бомбами! Я достану ружье! Я буду кусаться! Я. Ах, мисс, что мне делать? Что мне делать, чтобы спасти Фергана?.. Может, вы поговорите с ним? Он должен послушаться вас! И он согласится уехать к своему кузену. А его друг может спрятаться в торфяниках. — Она вытерла глаза, высморкалась и добавила: — Вы знаете его друга, мисс, это бывший шофер леди Августы, его зовут Шаун Арран.

Гризельда, склонившаяся над Молли, резко выпрямилась. Ее словно оглушила ударившая рядом с ней молния. Она с трудом удержалась на ногах. Ее сотрясала буря, и она не видела, за что можно было уцепиться. На нее нахлынула волна ярости.

— Он сошел с ума! Вы тоже сошли с ума! Вы все сумасшедшие!.. Оставь меня в покое! Убирайся!..

* * *

Он нашелся, но он сейчас в смертельной опасности. Он бросил ее для того, чтобы его убили! Идиот! Мой дорогой безумец!.. Но он мог быть вместе с фениями и раньше, когда они только познакомились. Ладно, если ему хочется, чтобы его расстреляли или повесили, это его дело! Но что она может сделать для него?

Она металась в постели, садилась, вскакивала, снова ложилась, находясь между отчаянием, возбуждением и гневом. В конце концов ее охватило единственное чувство, пожалуй, невероятное, если учесть обстоятельства, чувство радости…

Ему грозила смертельная опасность, но он нашелся! Он снова был здесь, да, не рядом с ней, но она знала, где! Она могла в любой момент одеться, вскочить на лошадь или на велосипед и мчаться к нему, несмотря на ночь, ветер и дождь, и увидеть его!

Она должна была увидеть его, она скоро увидит его, она спасет его! Ей нужно было найти выход, и выход должен быть безумным. Да, они все здесь сумасшедшие, и она тоже будет сумасшедшей вместе с ними.

Она едва задремала, когда уже стало светать, и очнулась в кресле возле окна. Она закоченела и не сразу вернулась к действительности. Действительности с Шауном!

Немедленно ухватившись за шнур звонка, она вызвала Молли. Девушка, бледная, с красными глазами, появилась, держа в руках поднос с чаем.

Уже почти одетая, Гризельда сказала:

— Не переживай! Мы займемся твоим Ферганом. А ты уверена, что он уедет к кузену, если его друг будет в безопасности?

— Да, конечно, мисс!..

— Ладно. Хорошо. Так что мы должны спрятать его, этого шофера.

— Мы, мисс? Но где?

— Здесь…

Молли ошеломленно огляделась, пытаясь сообразить, где можно будет спрятать Шауна: может быть, под кроватью? Или в шкафу?

— Не в моей же комнате, глупая! — засмеялась Гризельда. — Здесь — значит, на острове. Для этого есть идеальное место: это старинная часовня.

Молли перекрестилась.

— О, святая Дева! Это место, где можно увидеть процессию монахов!

— Никто никогда действительно не видел их.

— Нет, мисс! В прошлую пятницу Брижит.

— Брижит видит призраков везде, даже в своей тарелке с супом!

— Но она рассказывала, мисс!

— Ладно, пусть болтает ерунду! Тем лучше! И ты тоже можешь рассказывать, что видела их. Никто добровольно не заглянет в это место, никто не может случайно появиться там. Мы спрячем его в небольшой нише в глубине помещения. Констебли никогда не придут с обыском на остров.

— Конечно, мисс! Сэра Джона здесь очень уважают. Но если он когда-нибудь узнает.

— Конечно, он будет недоволен. Но как он может узнать? Шауна Аррана нужно доставить сюда ночью.

Внезапно она сообразила, что даже не побеспокоилась о его ране, так была обрадована новости о его возвращении. Все было прекрасно, с ним не могло случиться ничего плохого, потому что он опять был рядом. Но ей стало страшно, когда Молли сказала:

— Но как он доберется до острова? Он же не может двигаться.

— Он так серьезно ранен? Куда он ранен?

— Мне кажется, в грудь и в бедро. Он совсем не может ходить.

— Совсем?

— Ну, может быть, совсем немного, я не знаю.

— Твоя мать приглашала врача?

— Ах, мисс! Это ведь невозможно! Как только врач направляется по вызову, его обязательно сопровождают двое полицейских на лошадях. Он ругался с ними, даже швырял в них камни, но все было бесполезно. Но моя мать лечила Шауна Аррана. Плохо то, что он потерял много крови.

— О Боже, — простонала Гризельда, но тут же опомнилась, заметив удивленный взгляд Молли.

— Тем хуже для него! Ему больше нечего было делать, как ввязаться в драку. Они все взбесились! Если они хотят, чтобы их всех поубивали, что мы можем сделать?.. Если бы не ты, разве я стала бы заниматься этим болваном?

— Конечно, мисс.

— Вот что мы сделаем. — Она на минуту задумалась. — Кто-нибудь должен перевезти его сюда! Но кто? И как?

Посмотрев в окно, она увидела Китти, направлявшуюся в благотворительное турне. Девушка вела велосипед с грузом пакетов, укрепленных на багажнике с помощью ремешков и веревочек.

Она поспешно открыла окно и позвала:

— Китти! Китти! Зайди ко мне! Сейчас же!

— Но мне некогда. — крикнула в ответ Китти. — Я уезжаю!

— Ты еще успеешь! А сейчас зайди ко мне! Немедленно!

Китти пыталась протестовать, но Гризельда уже захлопнула окно. Сгорая от нетерпения, она выскочила в коридор, хотя еще не оделась полностью.

— Поскорее! Ну, заходи!..

Она втолкнула сестру в комнату, закрыла за ней дверь и сказала, понизив голос:

— Послушай! У Эрни сейчас находятся раненые. Два фения!

— Я знаю, — спокойно ответила Китти.

— Ты знаешь?

— Ну да. Я отвозила для них одеяло и баночку с мазью, которую приготовила Эми.

— Значит, Эми тоже в курсе! Все знают, и никто не подумал рассказать мне!

— Не все. Я сказала Эми, что это для Падрика О’Грэди, который поранил себе ногу лопатой.

— Так она тебе и поверила!

— Конечно, поверила! О’Грэди действительно поранил ногу…

Гризельда взорвалась:

— Мне плевать на вашего О’Грэди! Ты знаешь, что если полиция найдет этих раненых, их повесят?

— Ну, может быть, не обоих.

— Как это не обоих?

— Ферган совсем юный.

— О, и ты думаешь, что так и будет?.. Да они повесят вместе с ранеными и Эрни!

— Они не вешают женщин.

— Тогда они посадят ее в тюрьму до конца ее дней!

— Я не подумала об этом, — растерянно сказала Китти.

Она задумчиво покачала головой. На ней была старая шляпа, пережившая множество дождей, и ее когда-то белый цвет давно превратился в желтый. Под шляпой можно было видеть круглые щеки Китти, розовые, свежие и чистые, как ее сердце. Она вздохнула:

— Бедная Эрни. В какую плохую историю она впуталась!.. Но что она могла сделать? Им требовалась помощь.

— Вот что я думаю, — сказала Гризельда. — Послушай, дружок Молли отправится к родственникам в Слайго, если его товарищ окажется в безопасности. Так вот, мы спрячем его здесь.

— Что?

Китти вытаращила глаза. Она не поверила своим ушам.

— Мы спрячем его в монашеской часовне, — сказала Гризельда. — Там его никто не будет искать. Спрятав его, мы таким образом спасаем

Фергана и Эрни! Хорошо придумано, правда? И раненый останется у нас до тех пор, пока не поправится, чтобы уйти.

Последние слова она произнесла очень медленно, как будто они не хотели вылетать из ее уст. «Уйти? Опять уехать?.. Ладно, поживем — увидим. Не стоит заглядывать так далеко в будущее. Прежде всего, его надо спасти! Я привезу его сюда, он будет рядом со мной.»

Она сказала Китти, что нужно найти человека, который привезет раненого к дамбе. Об остальном позаботится она сама. При условии, что он сможет хоть немного передвигаться на ногах.

— Но сможет ли он?

— Надеюсь, сможет. — задумчиво ответила Китти. — Конечно, ему плохо, но кости у него не повреждены. Он пойдет, потому что должен пойти. Они невероятно живучие, эти фении. А кстати, ты знаешь, кто он? Это бывший шофер тетушки Августы, тот, который.

— Я знаю, — оборвала ее Гризельда. — Но как доставить его к острову?

— Я не вижу другого средства, — сказала Китти, — кроме повозки Меешавла Мак Мэррина. Он продолжает разъезжать по всем дорогам, констебли обыскали его два или три раза, и теперь не обращают на него внимания. Они только посмеиваются, когда он проезжает мимо. Послушай, мне пора, мне сегодня нужно сделать очень многое, но я обдумаю, как все сделать понадежней. Мне кажется, это будет очень трудно… И это довольно безрассудное предприятие. Господи, а если его найдут у нас! Что скажет папа! Это будет ужасно.

— Папа ничего не скажет! Потому что он ничего не узнает! И раненого никогда не найдут! — энергично возразила Гризельда.

Она понимала, что Китти стало страшно. Напротив, себя она чувствовала все более и более уверенно, оказавшись на месте героинь, о подвигах которых прочитала столько книг.

— Только найди способ доставить его к началу дамбы, остальным займусь я сама. Тебе ничего не нужно делать, ты ничего не знаешь, ты даже ничего не слышала об этом! Конечно, его нужно привезти, когда все успокоится. Но и не слишком поздно, чтобы не шуметь, когда все будут спать.

— Хорошо, хорошо, я постараюсь, — сказала Китти. — Наверное, я не вернусь к обеду. Предупреди маму. Вечером я скажу тебе, что мне удалось сделать.

Молли, слушавшая разговор сестер, бросилась к Китти.

— Спасибо вам, мисс Китти, — пробормотала она.

Китти спустилась к своему велосипеду и быстро уехала. Она цеплялась за руль, словно это был якорь спасения. Она была в ужасе. Она не понимала, что и раньше рисковала очень многим. Кроме двух раненых у матери Молли, которым она помогала, были и другие. Ей казалось, что она не делает ничего особенного, что отличалось бы от ее благотворительности. Это и было в ее глазах обычной благотворительностью. Любой христианин мог оказаться на ее месте. Но прятать фения на их острове! Гризельда не понимает, что она собирается сделать. Ее идея казалась Китти более страшной, чем если бы она спрятала бочку с порохом под обеденным столом. Если раненого найдут, все погибнет.

* * *

От старой часовни сохранились только развалины стен, зеленых от покрывшего их мха и разной дикой растительности. Внутри стен, на месте алтаря вырос большой куст боярышника, так буйно цветущего весной, что со стороны он казался вспышкой белого огня.

Еще в детстве, во время исследования острова, Гризельда, пробравшись сквозь колючие кусты и груды развалин, обнаружила в дальней стене часовни узкий проем. Проскользнув в него, она очутилась в небольшом сводчатом помещении почти круглой формы, хорошо сохранившемся, несмотря на прошедшие столетия. Помещение было не больше четырех шагов в поперечнике, и в нем едва мог стоять, выпрямившись, взрослый человек. Заметить со стороны эту каморку, скрытую густыми зарослями, было невозможно. Свет в нее попадал только через небольшую бойницу, тоже почти закрытую ветвями.

Гризельда сделала из этого укромного уголка свое тайное убежище, становившееся для нее то волшебным замком, то царскими палатами. Однажды Эми, почему-то всегда хорошо знавшая, где находится Гризельда, сказала, что девочка не должна играть в часовне, и особенно в келье искупления.

— Что это такое: «келья искупления»?

— Ты хорошо знаешь это место в дальнем конце часовни, куда можно попасть только через узкий проход. Туда помещали тела монахов, умерших грешниками, и оставляли там. Считалось, что только в этом месте они могли дождаться искупления своих грехов. В монастыре, среди монахов, не положено находиться женщине, даже маленькой девочке!.. Тебе не стоит туда забираться. Загляни туда в последний раз и присмотрись внимательно: эта каморка имеет форму опрокинутого кубка, поставленного на землю. Когда кубок перевернется в нормальное положение и откроется, монахи будут освобождены от грехов. Они знают это, а поэтому все еще находятся там. Ты мешаешь им. Играй в другом месте.

Гризельда ничего не поняла из объяснения Эми, но она хорошо запомнила ее слова. Дети часто запоминают сказанное взрослыми, хотя понимание часто приходит к ним гораздо позже, в должное время. Или никогда.

Она вернулась туда в последний раз, по совету Эми, но не стала забираться в каморку в виде кубка. Это было туманным осенним днем, когда все видится в неверном колеблющемся свете, и она увидела — или, возможно, решила, что увидела, — медленную процессию монахов, входящую в часовню через проем в стене, где когда-то находилась дверь. Увидев их, она попятилась, медленно и бесшумно, дрожа и едва осмеливаясь дышать.

Это место должно стать идеальным убежищем для Шауна. В сложившейся ситуации Гризельде было наплевать на свои детские страхи и запреты Эми. Призраки монахов станут дополнительной защитой. И если они существуют на самом деле, то Шаун, как католик, вполне сможет найти с ними общий язык…

Немного волнуясь, она направилась к часовне, но нашла там те же развалины, что и прежде, только еще более заросшие. Куст боярышника тоже вырос, а вход в келью показался ей гораздо уже, чем когда-то, да и сама келья. Как там могла поместиться процессия монахов? Хотя, конечно, призраки занимают мало места. Но такой крупный мужчина, как Шаун? Конечно, это идеальное убежище, но очень уж оно тесное, сырое и неудобное. Может быть, здесь нельзя находиться раненому? Гризельда едва не передумала, но вспомнила, что Шауна могут повесить, и взялась за работу.

Два дня она подметала, убирала мусор, чистила и скоблила стены, стараясь не привлечь внимания прислуги, потому что развалины часовни находились всего метрах в тридцати от служебных помещений. К счастью, часовня была построена согласно традициям, так, чтобы соответствовать положению лежащего головой на восток человека. Поэтому вход в часовню находился со стороны леса, и посещать часовню можно было совершенно незаметно.

Молли сшила из простыней матрас, который Гризельда набила сеном, похищенным у садовника. Оно было сухим и хорошо пахло. Китти сообщила, что Меешавл привезет Шауна на своей повозке поздно вечером в четверг.

— В четверг? Но это же завтра!

— Да. Ты не передумала прятать его здесь?

— Не передумала!

— Ты плохо представляешь, что из этого получится. Можно попытаться найти другое убежище, еще не поздно.

— Но где?

— Не знаю. Может быть, у.

— У кого?

— Не знаю. Если бы.

— Вот видишь! Не волнуйся, не думай об этом, и все будет хорошо!..

— Твои слова да Богу в уши. Ну, помогай нам Бог!

Четверг начался для Гризельды поздним вечером в среду. Ей нужна была темнота, чтобы перенести в убежище самые громоздкие вещи. На чердаке нашлась детская мебель из красного дерева, которой по очереди пользовались Элен и Джейн. Она притащила в часовню два низких стульчика, небольшой столик и даже микроскопический комод высотой не более метра, инкрустированный медными пластинками. Набитый сеном матрас она застелила льняной простыней и двумя одеялами из мохера, желтым и голубым. Куском голубого бархата задрапировала узенькое оконце, чтобы закрывать его ночью, когда потребуется зажечь свечу. На выступе стены прикрепила букетики цветов. Небольшую вазу с цветами поставила на лилипутский комод. Когда все в доме уснули, она отправилась встречать Шауна с розой в руке.

Гризельда выбралась из своей комнаты через окно, держа розу в зубах. На этот раз она не забыла выбросить из окна свой зеленый плащ, а также плащ для Шауна, тот самый, который он заставил ее надеть во время их первой совместной прогулки на автомобиле. Молли пришила к плащу большой капюшон, скрывающий лицо, чтобы в темноте беглеца можно было принять за странствующего монаха.

Гризельда быстро спустилась к дамбе, перебегая от дерева к дереву. Скорее всего, в этом не было особой необходимости, так как затянувшие небо облака почти все время закрывали луну.

Задыхаясь, с сильно бьющимся сердцем и пылающими щеками, она пробежала по дамбе и спряталась в густой тени возле мельницы, чтобы ожидать появления повозки. Оглянувшись, она увидела на верхнем этаже белого здания несколько светящихся окон. Очевидно, леди Гарриэтта и Джейн еще не спали.

На фоне темного неба выделялись немного более темные контуры острова, дома и высоких деревьев. Слышался равномерный шум моря и шелест листвы на ветвях, клонившихся под ветром. Для Гризельды каждый миг был последним в бесконечно тянувшемся ожидании топота лошадиных копыт и скрипа колес повозки, на которой привезут Шауна. Она задерживала дыхание, чтобы лучше слышать, но не слышала ничего, кроме обычных звуков ночной жизни моря и земли. Протекали минуты, за ними тянулись другие, и ничего не происходило.

Окна спальни Джейн погасли. Гризельда уселась на каменную скамью, прислонившись спиной к стене мельницы, и тут же вскочила. Ей послышалось, что. Нет, это ей только показалось. Свет в окнах спальни леди Гарриэтты стал темно-красным — она задернула шторы. Гризельда снова уселась, держа розу в руке. Луна окончательно спряталась за облаками, небо потемнело. Ночь окутала девушку непроницаемым покрывалом, словно державший ее на ладони великан сжал пальцы в кулак. Посыпался мелкий дождик. Красные окна погасли. Дом и остров исчезли, смешавшись с чернотой неба. Остался сплошной мрак.

Гризельда вскочила, задрожав. Теперь она слышала за шумом дождя странные звуки, заполнявшие пространство вокруг нее: шарканье ног, вздохи, приглушенные рыдания. Она прижала к себе плащ, приготовленный для Шауна, и отошла на несколько шагов от мельницы. Порыв ветра, подхвативший капли дождя, нанес ей мокрую пощечину, и она услышала чей-то стон и почувствовала сильный запах водорослей. Она с трудом распознала в этом стоне жалобу какой-то морской птицы. Но где было море? В какой стороне от нее? Негромко завизжала лиса, жалуясь на пустой живот. Это был Уагу? Или другая лиса с материка? А где находился остров? А материк? Гризельда почувствовала, что дорога у нее под ногами исчезла. Она остановилась, ее охватили страх и отчаяние. Все пропало. Она никогда не увидит Шауна. Наверное, его схватили констебли. И для нее не осталось ничего, кроме мрака, ветра, дождя и ощущения безнадежности.

В глубине ночи появился жалкий колеблющийся огонек. Он исчез, потом появился снова, и порыв ветра, будто ослабевшая волна, набежавшая на песок, донес до нее далекий голос Меешавла Мак Мэррина:

«Мэри, Мэри,

Куда ты подевала мои инструменты?

Ах, Мэри…»

После непродолжительного молчания он снова запел, оказавшись уже ближе:

«У меня остались только пальцы,

Чтобы пригладить твои волосы,

Ах, Мэри…»

Мир мгновенно преобразился. Теперь Гризельда хорошо представляла, где находилась она, где размещались окружавшие ее детали ландшафта, в том числе суша и море. Приехал Шаун! Наконец! Он был здесь!

Она услышала бряканье подков, постукивание колес, скрип осей и совсем близкий голос Меешавла:

«Мэри, Мэри,

Я ищу свои инструменты

И я ищу тебя,

Моя Мэри…»

Она бросилась навстречу, споткнулась о камень, чуть не упала, выронила розу и тут же забыла о ней, побежала дальше и едва не наткнулась на повозку. Висевший на какой-то палке фонарь слабо освещал силуэт Меешавла, покачивавшегося на сиденье в ритме колебаний повозки. Он держался за вожжи и словно цеплялся за дождь.

Когда перед ним в жалком свете фонаря возникла Гризельда, он выпрямился и обругал лошадь. Та сразу поняла хозяина и остановилась.

— Где он? — крикнула Гризельда.

— Тише, тише, — отозвался Меешавл Мак Мэррин, помахав пальцем перед своим носом. — Я пою и разговариваю с лошадью. А на ночной дороге не должны встречаться молодые девушки…

Он подмигнул ей и улыбнулся. Шапка из грубой шерсти съехала ему на лоб, оттопырив уши. Помпон шапки, уши и нос казались одинаково красными; под пышными усами цвета заплесневелой пшеницы прятался рот.

— Где он? — негромко спросила Гризельда, подпрыгивавшая от нетерпения.

Меешавл кивнул в темноту.

— Там, под сеном. Все хорошо. Только он, наверное, порядком промок. Я проеду немного дальше, к началу дамбы. Ему останется пройти сущий пустяк. Эй, старая кляча, пошевеливайся!..

Когда повозка остановилась, Меешавл спрыгнул на землю и подошел к повозке сзади.

— Можешь вылезать, парень, мы приехали.

И ошарашенная, трясущаяся Гризельда увидела, как сено зашевелилось, разлетелось в стороны и в полумраке появилась сначала темная голова, затем грудь. Она шагнула ближе, чтобы помочь, но Меешавл остановил ее.

— Не дергайтесь, мисс, позвольте мне. Я помогу тебе слезть, приятель. Цепляйся за меня. Ну, давай.

Возница, судя по всему, был не так пьян, как старался изобразить. Он легко извлек Шауна из сена и поставил его на землю.

— Можешь держаться на ногах?

— Я должен держаться. Где мой костыль?

Меешавл достал из сена толстую ветку, игравшую роль костыля. Шаун оперся на него и сделал пару шагов с помощью возницы.

Застывшая на месте Гризельда смотрела на Шауна, не решаясь приблизиться к нему. Он тоже не только не подошел к ней, но даже не посмотрел в ее сторону. Возможно, он просто не мог увидеть ее.

Через несколько шагов Шаун остановился, опираясь на Меешавла.

— Я могу идти, — сказал он.

— Теперь дело за вами, — обратился Меешавл к Гризельде. — Чем быстрее я уберусь отсюда, тем лучше будет для вас.

Он оставил Шауна посреди дороги и залез в повозку.

— Ну, шевелись, старая кляча!.. Давай, голубушка, поехали!..

Повозка заскрипела и исчезла в темноте. Меешавл снова запел.

Гризельда и Шаун стояли в темноте, в нескольких шагах друг от друга, и молчали. Шаун смотрел вслед повозке, у Гризельды сжималось сердце от жалости. Она почти ничего не увидела, разве что осунувшееся лицо, заросшее щетиной, всклокоченные волосы, свисавшие мокрыми прядями на лоб, черные дыры вместо глаз. Испугавшись, что его сейчас снова проглотит ночь, она кинулась к нему. Ей хотелось схватить его, обнять и баюкать, но она не знала, куда он ранен, а поэтому боялась причинить ему боль неловким прикосновением.

Потом она негромко сказала:

— Ах, Шаун!.. Наконец-то.

Она схватила его за свободную руку и прижалась к ней сначала щекой, потом губами.

— Вот и ты.

Шаун, повернувшись к ней, всматривался в светившееся в темноте лицо, не произнеся ни слова.

Она отпустила руку, ощупью накинула ему на плечи плащ и натянула на голову капюшон. Потом попыталась говорить непринужденно, без эмоций:

— Нам придется пройти довольно много. К тому же, вверх по склону. Ты сможешь идти?

— Я должен. Левая нога у меня в порядке. Но я должен кое-что сказать тебе. Я не знал, где они хотят спрятать меня. Меешавл, этот старый хрыч, только по дороге сказал мне об этом. Если бы я знал заранее, я отказался бы.

— Конечно!.. Ты предпочел бы, чтобы тебя схватили!..

Она рассвирепела. Он ничуть не изменился! По-прежнему упрямый и безмозглый!..

— Ты ничего не понимаешь, — сказал Шаун. — Ты не знаешь, на какой риск согласилась.

— Ничего подобного! Я все знаю!

— Нет, ты ничего не знаешь! Но ты должна знать хотя бы то, что ты сумасшедшая!

— Да, это мне тоже известно.

Она засмеялась и поцеловала его руку.

— Идем!

Им потребовался час, чтобы добраться до часовни. Совершенно обессиленный Шаун был вынужден часто останавливаться. В полной темноте они не находили места для отдыха, хотя при переходе через дамбу Шаун пару раз присел на парапет. Потом ему приходилось отдыхать стоя, опираясь на здоровую ногу, костыль и Гризельду. Когда они молча стояли в темноте, с трудом переводя дух, они слышали сквозь шум дождя пение Меешавла, то приближавшегося к ним, то удалявшегося в зависимости от зигзагов дороги. Постепенно его голос затих, и они так и не узнали, чем закончились поиски инструментов и Мэри.

Она провела Шауна стороной от дома; так было дольше, но зато надежнее. Труднее всего им пришлось, когда они перебирались через развалины часовни. Войдя в келью, она стянула с него плащ, отбросила свою накидку, вытерла мокрые руки об юбку, нашла спички и зажгла свечу.

Шаун увидел стены из серого камня, пестроту лент и букетов цветов, детскую мебель, одеяла и понял, с какой любовью готовилось для него это убежище. Он попытался засмеяться, но его душили слезы.

Он сказал:

— Нет, ты на самом деле ненормальная.

Она только кивнула в ответ, потому что ей тоже приходилось сдерживать слезы. Теперь она более отчетливо видела его, и ей стало ясно, что он чувствует себя гораздо хуже, чем можно было догадаться по дороге сюда. На бледном лице остались только скулы и борода, серые глаза в глубоких впадинах казались туманом, который вот-вот рассеется. Он хотел обнять ее и прижать к груди, но не представлял, есть ли у него руки и грудь, он был воплощением слабости и страдания. Последних сил у него хватило только на то, чтобы не упасть, а опуститься на колени на постель. Потом он лег, так и не поняв, засыпает он или теряет сознание.

Гризельде удалось снять с него мокрую одежду, но она не решилась коснуться грязных окровавленных бинтов. Она решила, что поменяет повязки на следующий день, когда он проснется. Закутав его в одеяла, она осторожно и с нежностью вытерла ему лицо, потом задула свечу и растянулась рядом с ним, чтобы отдохнуть несколько минут, прежде чем возвращаться в свою комнату. Раздавленная усталостью, она мгновенно заснула.

Она проснулась, когда уже было светло. Лежавший рядом Шаун не столько дышал, сколько хрипел.

* * *

Перепуганная, дрожащая от страха и утреннего холода, Гризельда решила любой ценой привести на остров доктора из Тиллибрука. Дыхание Шауна то и дело прерывалось, потом возобновлялось со страшным хрипом. Не успела Гризельда пробраться мимо куста боярышника, как натолкнулась на Эми, сидевшую на каменной глыбе. В руке она держала серебряную ложку, выглядывавшую из куска льняной ткани, а на коленях у нее стоял сильно помятый, но натертый до блеска серебряный чайник.

С годами волосы Эми стали почти такими же белыми, как ее шапочка, а глаза приняли оттенок далекого и слегка затуманившегося горизонта. Серьезно посмотрев на Гризельду, она сказала:

— Не торопись, мой олененок. Он все равно не доживет до прихода врача. Лучше напои его вот этим.

И она протянула девушке чайник.

— Осторожно, он горячий. Это не чай, а отвар, полученный из самых разных трав. Я не могу войти в Искупление, это место не для меня. В общем, оно и не для тебя, но ты должна снова побывать там. Меня не пускают монахи, которые сердятся на меня, потому что я знаю, что они думают о женщинах. Скорее возвращайся туда, его нужно напоить отваром. С помощью вот этой ложки. Он должен выпить пять ложек. Считай как следует! Если он выплюнет жидкость, это не считается! Только то, что он проглотил! Помни: пять ложек! Через час опять столько же, и так каждый час до вечера давай ему по пять ложек. Не волнуйся, дома о тебе не будут беспокоиться. Я скажу, что ты ушла на скалу и я дала тебе с собой еды. Вот, в этой корзинке. Я отправлю туда Ардана вместе с Уагу, и они пробудут там, пока ты будешь оставаться здесь. Потом Ардан вернется домой вместе с тобой. Да, ты должна поить раненого из серебряной ложки, только из нее! Когда закончишь, то не вытирай ложку, а снова заверни в эту ткань. Поторопись.

Гризельда знала, что должна во всем слушаться Эми. С самого раннего детства ей было известно, что Эми никогда не ошибается. Она поспешно вернулась к Шауну, у которого дыхание почти остановилось, приподняла его голову и протолкнула сквозь зубы ложку с жидкостью янтарного цвета с запахом водорослей и смолы. Едва отвар попал Шауну в рот, как его тело свела судорога, и он выплюнул содержимое ложки вместе со слюной. Гризельда упорно продолжала, считая полные ложки, половинки и более мелкие дозы, пока в итоге не получилось пять полных ложек. Только после этого она осторожно опустила его лохматую голову на подушку с кружевной наволочкой и уселась на низкий стульчик. В корзинке, принесенной Эми, она нашла курицу, овсяный хлеб и кусок сладкого пирога, а также чистую ткань для перевязки и свои часики размером с маргаритку, на длинной золотой цепочке.

Эффект от лекарства проявился немедленно. Тело Шауна расслабилось, его стала сотрясать мелкая дрожь, он сильно вспотел и дыхание стало более спокойным. Изо рта у него полились странные звуки, обрывки слов и куски непонятных фраз.

Такое продолжалось минут пятнадцать после каждой очередной порции отвара, и Гризельда уже начала понимать, что говорил Шаун. Он сражался, дрался с констеблями, наносил и получал удары, смерть вырывала из рядов повстанцев его товарищей, он спасался бегством от черных всадников и их собак, скрывался, тонул в море крови и ненависти.

Эми пояснила Гризельде, что Шаун должен освободиться от гноя, накопившегося в его теле и душе.

Три раза за первый день Гризельда меняла повязки и протирала сжигаемое внутренним жаром потное тело. Не приходивший в себя Шаун стал похож на маленького ребенка, и ему нужно было часто менять влажные простыни. В этот день Гризельда, помимо обычной женской любви, приобрела дар другой любви, любви, которую вызывает у матери ее ребенок, — ведь его жизнь и смерть полностью зависят от нее.

Рана на груди была не очень глубокой. Пуля повредила мышцы с правой стороны и скользнула по ребру, нанеся длинную рану, слабо заживавшую от продолжающегося воспаления. Правое бедро распухло и затвердело. Входное отверстие от пули почернело, тело вокруг раны стало синего цвета.

Гризельде пришлось оставить на время Шауна, чтобы привести себя в порядок перед обедом. Когда она выбралась из развалин часовни, к ней подбежал Ардан. Он с тревогой смотрел на хозяйку, негромко поскуливая и слабо помахивая хвостом.

Погладив его по голове, она негромко сказала:

— Ему становится лучше.

Но она не была в этом уверена, и слезы хлынули из ее глаз. Она опустилась на колени и обняла Ардана, измученная своим горем, тревогой и усталостью. Она плакала, словно маленькая девочка, уткнувшись носом в теплую собачью шерсть.

Молли ожидала ее в спальне. Она заставила Гризельду немного поесть и помогла принять ванну. Она все время порывалась поцеловать Гризельде руку, потому что Ферган смог, наконец, уехать и укрыться у своих родственников.

Вечером Гризельда вернулась к Шауну, чтобы провести ночь возле него. На заре она отправилась, по совету Эми, собирать в лесу паутину, покрытую сверкающими жемчужинками росы. Собрав комок паутины на чистом льняном платке, она вернулась в часовню и наложила влажный платок на рану на бедре.

На шестой день при очередной процедуре с паутиной Шаун застонал, напрягся, и из раскрывшегося отверстия от пули вылился гной вместе с вышедшей пулей. Так они победили смерть.

Шаун пришел в себя. Невероятно похудевший, измотанный страданием, он все еще находился на грани между жизнью и смертью. Но у него появился зверский аппетит, и он стал восстанавливаться с поразительной скоростью. Эми подсказала Гризельде, какие цветы она должна держать у постели раненого, чтобы их аромат ускорил выздоровление. Она добавила, что монахи обязательно помогут Шауну, потому что хотят, чтобы Шаун и Гризельда как можно скорее ушли из кельи избавления.

Гризельда не хотела думать про день, когда Шаун поправится и должен будет уйти. Все, что она делала для него, лечение, еда, ее любовь, приближали день их неизбежного расставания. Шаун не заговаривал с ней об этом. Он целыми днями лежал на своем матрасе и читал приносимые Гризельдой книги или погружался в бездумное ничегонеделание, обычно следующее за превышающим человеческие силы напряжением. Он должен был покинуть ее, но он знал, что на этот раз это будет расставание на какое-то время, а не полный разрыв. Его бессилие перед угрозой смерти и удачная развязка трагедии, преданность Гризельды и ее заботливый уход за ним заставили их забыть о своей гордости. Их чувства стали проще и яснее. Она была счастлива, что вернулась к нему. Шаун был счастлив, что она рядом и он может любить ее.

Как только он смог вставать, он стал с трудом переносить затворничество в каменной раковине. Темными ночами он выбирался наружу, накинув плащ с капюшоном, и устраивал себе непродолжительную прогулку по лесу. Останавливаясь, он с радостью смотрел на небо Ирландии, его вечно бегущие куда-то облака и звезды, то исчезающие за тучами, то появляющиеся вновь. Скоро он смог отложить костыли, заменив их на трость, которую Молли утащила у старика-кучера.

Однажды вечером он сидел на матрасе и наблюдал, как Гризельда, принесшая ему ужин, неловко возилась с перекладыванием бобов из горшка на тарелку. Он сказал:

— Ты трудишься, словно потомственная крестьянка!

— Вот именно! Можешь гордиться, что сделал меня своей рабыней! На, ешь! Бобы давно остыли, и они не слишком съедобны.

Отставив тарелку и став серьезным, он сказал:

— Я не хочу и никогда не захочу, чтобы ты стала рабыней или отказалась от чего-нибудь. Какая угодно ценность станет ничем, если она не отдана добровольно. Я говорю так в данный момент, но хочу, чтобы эту мысль мы помнили всю жизнь.

Она бросила на него взгляд сквозь полуопущенные ресницы, на которых играли блики от пламени свечи. У Шауна выросла бородка, придававшая ему облик юных нагих богов с греческих ваз, изображения которых она видела в книгах из библиотеки отца. Внизу их плоских животов помещалось что-то, напоминавшее небольшую запятую.

Она знала, что он говорит искренне и что он никогда не будет пытаться сделать ее похожей на женщину, соответствующую его представлениям. Он примет ее такой, какая она есть. Это свидетельствовало о его любви, но также и о его уме. Он понимал, что сохранить ее можно было только позволив ей оставаться свободной.

Внезапно почувствовав полный покой, она улыбнулась. Кончиками пальцев пробежала по бровям такого дорогого исхудавшего лица, по виску, по скулам, по уголку рта, по губам.

— Осторожней с бобами! — буркнул он.

Он взял тарелку и поставил ее на пол. Потом обнял Гризельду обеими руками и привлек к себе.

* * *

Сидя за письменным столом, сэр Джон читал письмо от Элен, которое принесла Джейн с остальной почтой. Первое письмо после ее отъезда. Он ждал, что оно придет раньше.

«Дорогой отец!

Мы с Амбруазом здоровы и чувствуем себя хорошо. У нас уютный дом, и из окон второго этажа можно увидеть дерево между двумя крышами. Мне кажется, что здесь дождь идет чаще, чем на Сент-Альбане. Амбруаз очень много работает, но я не могу помогать ему, потому что должна заниматься домом. У нас есть служанка, приходящая каждое утро. Это не очень опрятная женщина, и она все время трещит не умолкая. Ей не нравятся ирландцы. Я думаю, что позже, когда я лучше узнаю людей нашего квартала, я смогу ее уволить и найти другую. Мне немного не хватает нашей библиотеки. У Амбруаза тоже много книг, но вокруг них нет того света, как это было на острове. Мы живем на улице с солидными зажиточными домами, похожими друг на друга. Первое время, когда я выходила в город, мне никогда не удавалось сразу узнать наш дом. Но вообще-то, это очень просто, достаточно посмотреть на занавески на окнах.

Я буду рада узнать новости от всех вас. Может быть, мама соберется написать мне. Или напишете вы, если это не очень помешает вашим занятиям. Амбруаз просит меня передать вам привет. Я присоединяюсь к нему. Я люблю всех вас. Ваша далекая дочь.

Элен».

С каждой фразой сэр Джон чувствовал, как у него все сильнее сжимается сердце, а прочитав последние фразы, он тяжело вздохнул. Письмо было написано на верже, дорогой английской бумаге. Он сложил письмо вдвое и положил его на стол, после чего посмотрел на посетителя, ожидавшего в кресле.

— Прошу извинить меня. Это письмо от моей дочери Элен, она вышла замуж месяц назад, как вам известно.

— Надеюсь, у нее все хорошо, — сказал посетитель.

— Да, у нее все в порядке, благодарю вас. Теперь я готов выслушать вас.

Посетителем был господин Самюэль Колум, нотариус, невысокий мужчина с розовой физиономией, в строгом черном костюме. Лоб с залысинами, гладко выбритые щеки и подбородок. Оставленная вокруг лица бородка вместе с бакенбардами, соединявшимися с шевелюрой, создавали пушистый и как будто светившийся ореол. В самом его центре торчал короткий нос, на котором сидели поблескивавшие очки.

— Так вот, — начал господин Колум, — я попросил вас принять меня потому, что один из моих коллег задал вопрос, показавшийся мне несколько нескромным, и этот вопрос имеет отношение к вам.

— Ко мне?

— Да. Или, если точнее. В общем, он хотел узнать, каковы будут размеры приданого, которое вы собираетесь выделить вашей дочери Джейн.

— Джейн?.. Как?.. Ведь она еще ребенок!

— Возможно, его клиент считает иначе. Что касается меня, то я нахожу вашу дочь чудесной юной девушкой.

— Его клиент?.. Что за клиент?

— Разумеется, он не назвал его мне, но если учесть то, что я увидел во время замечательного бала, устроенного леди Августой, и который так трагически закончился. Я осмелился высказать предположение, и мой коллега не сказал, что я ошибаюсь. Думаю, что лицом, намеревающимся стать вашим зятем, может быть лорд Росс Баттерфорд.

Сэр Джон вытаращил глаза от удивления. Этот дряхлый старик! И такой ребенок, как Джейн?

— Мой дорогой друг, — сказал он, — я несколько шокирован. Это выглядит так, словно вы попросили меня, чтобы я отдал мою дочь на ужин людоеду. Разумеется, не может быть и речи, чтобы.

— Я понимаю вас, сэр Джон. Прекрасно понимаю. Но если считать, что этот вопрос разрешен, вы позволите мне, раз уж я все равно пришел к вам, затронуть другую тему?

Этой темой была проблема денег.

Когда господин Самюэль Колум уехал на своей коляске, в которую была запряжена желтая лошадка, он оставил сэра Джона в полуобморочном состоянии. Хотя то, что сказал ему нотариус, не должно было оказаться для него столь неожиданным.

После приобретения острова на деньги, унаследованные от лорда Арчибальда Барта, сэр Джон не озаботился пустить в оборот то, что у него осталось. Это было время, когда английская промышленность хлынула на берега Ирландии, в Белфаст, Лондондерри и их окрестности. При этом многие семейства вложили в производство льна или в кораблестроение деньги, быстро превратившиеся в богатые состояния. Но сэр Джон отказался поступать таким образом. Хотя он и держался в стороне от экономической деятельности своего времени, он хорошо представлял, каким образом было достигнуто процветание восточного побережья Ирландии. Английские и шотландские «плантаторы»[24] управляли, вкладывали деньги, строили, а местные жители были для них рабочей силой. Мужчины, женщины и дети трудились за ничтожную плату весь день в нечеловеческих условиях. Чем более тощими становились они, тем больше толстели их английские хозяева.

Сэр Джон не хотел увеличивать свое состояние таким образом. Он сказал это нотариусу, Самюэлю Колуму, отцу нынешнего Самюэля Колума, похожего на своего родителя скорее не как сын, а как близнец. Нотариус согласился с его мнением, но предупредил об опасности жизни на капитал, который «работает» недостаточно.

Сэр Джон, представлявший значительные размеры оставшегося капитала, а также скромную, но надежную прибыль, которую обеспечивали ему принятые господином Колумом меры, произвел несложные вычисления и улыбнулся: опасность можно было ожидать гораздо позже, чем завтра.

Но когда должно было наступить это «завтра»?

Прошли годы, девочки выросли, семейство сэра Джона жило без мотовства, но и без мер экономии, и теперь новый господин Самюэль Колум со своим небольшим носом и светлым ореолом вокруг лица, так походившими на нос и ореол его отца, сидевший в кресле, из которого его отец двадцать лет назад предупреждал сэра Джона, подвел итоги.

Итоги выглядели очень просто: денег больше не было. Ну, скажем, почти не было. Сэр Джон дал за Элен довольно большое приданое и предупредил господина Колума, чтобы тот выделил для каждой из остальных дочерей примерно такое же приданое в виде неотчуждаемого имущества, которым не могли воспользоваться ни сам сэр Джон, ни его жена. Это было сделано даже для Элис, собиравшейся уйти в монастырь, — вполне возможно, если когда-нибудь у нее наступит просветление и она оставит монастырь, то ей не придется бедствовать.

После этой операции капитал сэра Джона выглядел весьма жалко. Если пользоваться им свободно, без ограничений, то его должно было хватить на несколько месяцев. Если же постараться растянуть его на несколько лет, то на каждый день приходились сущие крохи.

Сэр Джон упрекнул нотариуса, что тот не предупредил его, когда получил инструкции о выделении приданого для дочерей.

— И вы тогда поменяли бы свои планы? — спросил господин Колум.

Подумав всего несколько секунд, сэр Джон ответил:

— Нет, конечно.

Теперь, сидя в одиночестве в своей библиотеке, он в смятении думал о будущем. Его привычка не встревать в реальные проблемы заставляла его отнестись к ситуации с недоверием. Такая катастрофа просто не могла произойти с ним. Но его острый ум четко видел факты и делал на их основе выводы, правильно оценивая возможные последствия. Получалось, что он был не в состоянии далее содержать Сент-Альбан, ему нужно было найти работу, распустить слуг, попросить леди Гарриэтту сократить расходы по хозяйству, сведя их на уровень бедной семьи. Одни мысли об этом были для него жестоким испытанием. Да и какую работу он мог найти в таком возрасте?

От ужаса у него закружилась голова. Он закрыл глаза, и привычные рефлексы не позволили ему рухнуть в бездну отчаяния. Он отбросил текущие проблемы и решил отложить на завтра подробный анализ ситуации. Глубоко вздохнув, он открыл глаза и улыбнулся. Эта малышка Джейн! Такая юная, а ее уже хотят взять в жены! Надо сказать ей об этом, она обрадуется.

Когда Джейн пришла к нему, он впервые обратил внимание, что у нее были такие же огромные глаза, как у матери. Только они были не голубыми, а карими, похожими на новенькие каштаны. Она стояла перед столом, раскрасневшаяся, с горящими любопытством глазами и немного задыхающаяся, потому что поднималась вверх по лестнице бегом, как обычно. Она не догадывалась, зачем ее позвал отец, и была похожа на школьницу перед преподавателем, который то ли похвалит ее, то ли накажет.

Сэр Джон погладил бороду. Да, конечно, она была очаровательна, и можно понять мужчину, который. Но надо же, чтобы им оказался этот заросший мхом Баттер!

— Похоже, что ты боишься очередного внушения? — ласково сказал он. — Что ты натворила на этот раз?

— Ах, нет, ничего! — воскликнула Джейн.

Эти слова были произнесены с таким пылом, что вызвали у них обоих дружный смех.

— Присядь. Надеюсь, у тебя найдется несколько минут? Ты сейчас была с Эми?

— Да, отец. — И Джейн уселась в кресло, которое недавно занимал нотариус.

— И какой вкусный секрет она передала тебе на этот раз?

— Я должна была приготовить суфле и вафли, но получилось суфле твердым, как вафли, а вафли пышные, как суфле!

Она рассмеялась, как ребенок. Торчавшие во все стороны короткие пряди волос выбились из-под лент и блестели на послеполуденном солнце, вливавшемся в кабинет через западное окно. Левое ухо Джейн было выпачкано в муке, она пахла ванилью и корицей. Сэр Джон отдался радости повеселиться вместе с дочерью. Она была счастлива, все вокруг него были счастливы, ничто не изменилось, ничто и не могло измениться. Господин Колум наверняка найдет способ решить все проблемы, существует ипотека, кредит, неважно, что еще, об этом он будет думать завтра.

— У меня есть для тебя удивительная новость, — сказал он. — Думаю, она поразит тебя еще сильнее, чем меня. Представь только, у меня попросили твоей руки!

Джейн подпрыгнула, словно под ней оказались горячие угли, и крикнула:

— Кто?

Сэр Джон с удивлением уставился на дочь. С ее лица исчезли малейшие следы веселья. Его слова стерли с него все приметы детства. На него с тревогой смотрела взрослая женщина.

— Ну. — пробормотал он, — дело в том. Я подумал. В общем, это лорд Баттерфорд, ты знаешь этого пожилого мужчину. Я, разумеется, отказал ему. Но если ты хочешь стать леди.

— Вот так-то! — выкрикнула она тонким голоском. — И это все, на кого я могу здесь рассчитывать как на мужа! Старая развалина! Он даже не способен сделать мне ребенка!

Она зарыдала, закрыла лицо руками и выскочила из кабинета.

«…не способен сделать мне ребенка.» Потрясенный сэр Джон не мог понять, как такое юное создание семнадцати лет от роду может произносить такие чудовищные слова. Конечно, она постоянно находилась на кухне вместе со служанками, а это весьма бесстыжая публика. Значит, она хочет выйти замуж? Уже? Она ведь сама родилась совсем недавно. Неужели все проходит так быстро?

Удивленный и встревоженный, он оглядел свой устоявшийся мирок, пытаясь ухватиться за него и найти опору. Четыре стены, заставленные книгами, большие светлые окна, море, небо и лес за ними. Лес уже загорался осенними красками со своей обычной мудрой неторопливостью. Деревья одной породы загорались похоже, с низко расположенных ветвей. Среди переходов от золотого к красному только могучий тис оставался зеленым и непоколебимым, словно живая скала.

Выстроившиеся ровными рядами и тесно прижавшиеся друг к другу книги, отражавшие мягкие блики света, игравшие на коричневых, белых, зеленых или желтых корешках с похожими названиями и мудрыми текстами внутри, терпеливо ожидали руки, которая прикоснется и откроет их. Тайны Шумеров, остававшиеся неразгаданными вот уже шесть тысяч лет, заполняли комнату, непроницаемые и устойчивые, словно глыбы мрамора. Ничто не менялось. Хотя, нет! Лес все же менялся. Деревья заметно подросли за лето, более жаркое и влажное, чем обычно. Шумела листва, созревали плоды. Вершины самых высоких деревьев уже начали закрывать горизонт и море. Может быть, придется прореживать лес?

* * *

Сэр Джонатан в красном на белой лошади наблюдал, как леди Гарриэтта накрывает стол для чаепития. На ее лице под белоснежными изящно завитыми волосами нельзя было прочесть ничего, кроме обычного старания аккуратно разлить чай. Ее розовые руки, выглядывавшие из рукавов бледно-зеленого с голубоватым оттенком платья с намеком на кружева вокруг запястья, бережно наклоняли чайник китайского фарфора над такими же светло-серыми чашками, настолько тонкими, что можно было видеть, до какого уровня поднялась в них жидкость. Сидевшая возле матери Гризельда в кремовом платье откусывала миниатюрный тост треугольной формы с лепестком копченого лосося сверху. Рыжий с белым Ардан, валявшийся на персидском ковре с рисунком осенней листвы, то и дело тянулся носом к розовому пальчику, едва заметно выглядывавшему из-под края платья хозяйки. Аромат чая, запах тостов и свежих пшеничных лепешек поднимался к сэру Джонатану, и на плоском изображении его лица постепенно проявлялось отображение былых плотских удовольствий. На поверхности картины исчезали кракелюры[25], густой сетью разбившие краски, нарисованная ткань становилась живой и незаметно принимала рельеф его тела.

— Ах, Гризельда, ты могла бы воспользоваться обувью, чтобы прийти на чай!

— Она у меня есть, мама! Вот она.

Пальчики ноги исчезли и на их месте из-под края платья появился носок турецкого башмачка.

Леди Гарриэтта вздохнула. Она не понимала, что происходит с девочками. Она вообще перестала их понимать. Поставив чайник рядом с большим тортом, залитым шоколадом, она принялась разрезать его серебряной лопаточкой с резными изображениями листочков клевера и цветков лилий. Возле торта стояла большая ультрамариновая ваза с чайными розами, нечетко отражавшимися в лакированной поверхности стола из красного дерева. У сэра Джонатана появилось непреодолимое желание полакомиться тортом, насладиться ароматом роз и несравненным вкусом чая. Он узнал чай по его уникальному запаху — это был индийский чай сорта дарджилинг, выращенный в Гималаях на высоте двух тысяч метров над уровнем моря. Но у его желания не хватило силы, чтобы выйти из картины. Он сразу же стал плоским всадником на плоской лошади, снова покрылся кракелюрами и перестал мыслить.

Гризельда думала о Шауне и прикидывала, как ей утащить для него кусочек торта.

«Какой сегодня странный день», — подумала леди Гарриэтта. Они были только втроем за столом. Сэр Джон отказался спускаться. Джейн закрылась в своей комнате, сославшись на мигрень. Элис отправилась на какую-то послеполуденную мессу. И даже Молли, обычно присутствовавшая в зале во время чаепития, куда-то исчезла.

— Гризельда, ты не могла бы позвонить Молли? Она забыла поставить на стол сахарницу.

— Мама, она стоит справа от вас. И вы уже положили в чай сахар…

— Ах, я становлюсь такой рассеянной. Но все же, позвони Молли. Пусть она отнесет кусочек торта твоему отцу. Не понимаю, почему он предпочитает пить чай в одиночестве. Надеюсь, он не заболел. Как он выглядел утром?

— Хорошо, мама.

— Мне так и показалось. Наверное, он озабочен тем, что ему сказал нотариус. А, вот и Молли!.. Отнесите это сэру Джону. А потом принесите сахарницу, вы забыли о ней.

— Простите, мадам, сахарница возле вашей руки.

— Боже, какой я стала рассеянной! Да, и спросите у мисс Джейн, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Хорошо, мадам.

Гризельда положила на тарелку огромный кусок торта и подмигнула Молли:

— Это для Джейн.

— Ах, — сказала леди Гарриэтта, — не знаю, хорошо ли это будет при мигрени.

— Если она не захочет, она оставит его, — спокойно сказала Гризельда.

Молли уже исчезла. Ардан вылизывал лапу, на которую упали крошки. Стоявшая возле окна Китти смотрела наружу расширившимися глазами. Неожиданно она поперхнулась тортом, закашлялась, и лицо у нее стало фиолетовым

— Китти, — сказала леди Гарриэтта, — когда ты ешь, тебе стоит оставаться за столом. Иди, сядь с нами.

Китти, продолжая кашлять, с глазами, полными слез, уселась в кресло, обитое шелком фиалкового цвета. На его фоне ее серое платье выглядело весьма уныло. Леди Гарриэтта обратилась к ней с фразой, которую Китти слышала по меньшей мере один раз в неделю:

— Жаль, что ты так мало заботишься, чтобы выглядеть более эффектно, моя дорогая девочка.

Китти мало волновало, могла она выглядеть эффектно или нет. Она настойчиво посмотрела на Гризельду, незаметно кивнув головой в сторону окна.

— Чай сегодня слишком сладкий, — сказала леди Гарриэтта.

— Еще бы, ведь вы два раза сыпали в него сахар, — пожала плечами Гризельда.

Она встала с нарочито небрежным видом и подошла к окну. Взглянув наружу, она перестала слышать, что говорила мать. И вообще перестала слышать что-либо. Четыре констебля, катившие рядом с собой свои велосипеды, короткой цепочкой поднимались к дому. Они обогнули его, направляясь к службам. Впереди шел Эд Лейн, выделявшийся своим гигантским ростом. Когда он проходил мимо дома, солнце заиграло на его каске и его носу.

Гризельда подпрыгнула, схватила со стола почти полную тарелку с тостами и бросила:

— Сбегаю за тостами. Они уже кончились

— Почему ты, Гризельда, — удивилась леди Гарриэтта, — лучше позвони Молли.

У нее сложилась привычка звать служанку даже чтобы поднять упавший на пол платок. Нет, она не понимала своих дочерей. Ах, если бы у нее был хотя бы один сын. Какая жалость.

Сэр Джонатан смотрел застывшими голубыми глазами на два синих башмачка, забытых на ковре с осенними листьями перед стулом, на котором сидела Гризельда. Ардан незаметно выскользнул из комнаты вслед за хозяйкой.

— Еще немного чайку? — обратилась леди Гарриэтта к Китти.

Китти молча кивнула в ответ. В этот момент она поняла, почему в определенных обстоятельствах так хочется хлебнуть виски.

Эд Лейн зашел на кухню, оставив своих товарищей снаружи. Он снял каску, то ли из вежливости, то ли опасаясь задеть потолочную балку. Там сидели Магрит и Молли, занятые чисткой картофеля и болтовней. Там же находилась Эми, помешивавшая укрепляющий отвар на теплом уголке плиты. Магрит первая заметила вошедшего и замерла, словно птица, увидевшая змею. Молли и Эми обернулись. Молли беспомощно произнесла:

— О Господи.

Рука Эми стиснула ручку кастрюли.

— Давненько вас не было видно, — сказала она. — Вы совсем забыли нас, Эд Лейн.

В этот момент вошла Гризельда.

— Добрый день, мисс, — сказал Эд Лейн. — Очень хорошо, что вы здесь. Именно вас мне обязательно нужно было повидать. Дело вот в чем: мы ищем Шауна Аррана.

Гризельда села на табуретку, чтобы не упасть. Ей удалось изобразить улыбку, но она не смогла произнести ни слова.

— Возможно, это имя ничего вам не говорит, — продолжал Эд Лейн. — Это бывший шофер леди Ферре, он водил автомобиль, на котором вы выезжали на прогулку. Теперь вы понимаете, почему… Вы были знакомы с ним…

— Да, конечно, — с трудом выдавила Гризельда.

— Теперь мы установили его настоящее имя, — сказал Эд Лейн. — Это Уг О’Фарран. Он предводитель мятежников. Его работа у леди Ферре была хитрой маскировкой. По ночам, когда он был свободен. Очевидно, он исчез, когда почуял опасность. Мы не знаем, где он скрывался. Мы считаем, что он был ранен в тот вечер, когда у леди Ферре состоялся бал. Наверное, сейчас он скрывается в какой-нибудь дыре… Мы ищем его повсюду…

Молли встала и спокойно направилась к дверям. Эми, подбодрила ее кивком головы, и та вышла. Тут же зашла Брижит с двумя зажженными лампами и поставила их на стол. С удивлением посмотрев на констебля, она тут же исчезла. Ей некогда было проявлять любопытство, день быстро клонился к вечеру, и у нее было много работы.

— Так вот, мисс. В общем, вы были знакомы с ним, и конечно, если когда-нибудь встретите и узнаете, то обязательно.

— Конечно, — вмешалась Эми. — Если мы его встретим, то тут же свяжем и доставим к вам, чтобы вы его повесили.

— Я совсем не это хотел сказать, — улыбнулся с невинным видом Эд Лейн. — Но мы должны предупредить всех, кто был знаком с ним, вот и все. Прошу простить нас за то, что мы заявились к вам целым отрядом. Сейчас нам приказано никогда нигде не появляться в одиночку, даже вдвоем. Это из-за засад. Впрочем, после бала мятежники притихли. Поэтому мы и считаем, что О’Фарран тяжело ранен…

Широко улыбнувшись, он добавил:

— Конечно, если он не убит.

— Говорят, что он стрелял в вас, но промахнулся, — буркнула Эми. — Пуля только поцарапала вам ухо, хотя у вас такая большая башка, трудно было не попасть. Но пуля, должно быть, срикошетила — у вас каменный череп.

— Вы не угостите меня стаканчиком пива? — спросил улыбающийся Лейн.

— Разумеется, нет! Если вам хочется пить, море в двух шагах отсюда.

— Ах, Эми, — промолвила Гризельда, которая начала успокаиваться. — Дайте попить мистеру Лейну.

— Спасибо, мисс. Спасибо, мадам Эми. Мне никогда не приходилось пить такое отличное пиво. Вы сами варите его?

— Чтоб вы подавились этим пивом, — фыркнула Эми.

— И где вы ищете этого. Как вы его назвали? — поинтересовалась Гризельда.

— О’Фарран… Уг О’Фарран… Мы ищем его повсюду. Проверяем каждую дыру на торфяниках. Все фермы. В конце концов, мы его поймаем. Хотя, надо сказать, народ предан ему. Говорят, что он потомок древнего короля этой страны. Теперь, когда мы знаем о нем и можем его узнать, ему трудно будет ускользнуть от нас…

— Что ж, спасибо, что вы нас предупредили, — сказала Гризельда, поднимаясь с табуретки.

Но Эд Лейн, похоже, не собирался уходить. Он внимательно посматривал на дверь, через которую из кухни можно было попасть в другие помещения, поглядывал на окна, за которыми сгустилась темнота. Казалось, он ждет чего-то или кого-то.

— Вы позволите мне поинтересоваться здоровьем сэра Джона, мисс?

— Спасибо, он здоров.

— Надеюсь, он не переутомляется со своими книгами. Чтение сильно утомляет, но если ты ученый, делать нечего, приходится.

— Разумеется, — согласилась Гризельда, — ничего не поделаешь.

Послышался шум за наружной дверью, и Эд Лейн быстро повернулся к ней.

У Гризельды снова сжалось сердце. Она поняла, что полицейский не так прост, как старается казаться. Он явно что-то искал.

— Мадам, ваша мамаша, а также ваши сестры тоже здоровы?

— Да, все они здоровы.

— У вас есть новости от вашей сестры мисс Элен?.. Простите, она уже не «мисс», конечно.

— Да, у нас были новости от нее, — сказала Гризельда.

— И. А еще.

Эд Лейн явно колебался. Гризельда догадалась, что теперь Лейн будет вынужден сказать, что ему нужно, больше он не может говорить банальности. Что же он знал? И что подозревал?

— А мисс… Гм… Мисс Джейн… Я что-то не заметил ее. Надеюсь, она не заболела?

Гризельде показалось, что душившая ее еще мгновение назад тяжесть внезапно исчезла, и ей стало так легко, что она, казалось, могла взлететь к потолку. Так вот в чем дело! Этот увалень появился на острове только потому, что надеялся встретить Джейн! Поиски преступника Шауна были всего лишь предлогом!

— Нет, что вы! — воскликнула она. — Она вполне здорова и чувствует себя прекрасно!

В надежде, что Лейн поскорее уберется, она добавила:

— Она отправилась на прогулку и сейчас бродит где-то на той стороне дамбы. Вы наверняка встретите ее, когда будете возвращаться.

— Хорошо, мисс, позвольте мне откланяться… Прошу прощения, что так долго отвлекал вас…

Когда он направился к двери, держа каску под мышкой, та внезапно распахнулась, и на кухню вошел другой полицейский, держа за руку малышку Нессу. Залитое слезами лицо девочки было искажено гримасой ужаса.

— Боже! Что вы сделали с ребенком! — закричала Эми.

— Ничего! — с возмущением откликнулся полицейский.

Несса бросилась к Эми, обхватила ее обеими руками и уткнулась в платье, громко рыдая.

— В чем дело, мой ягненочек? Что случилось? — ласково ворковала Эми, поглаживая девочку по спине. — Успокойся! Все прошло, все хорошо. А если из-за вас с ее головы упал хоть один волосок, — обратилась она к полицейскому, — то вам сейчас придется познакомиться с этой сковородкой!

— Я не трогал ее, — сказал констебль. — Она выскочила из-за деревьев, вся в слезах, и остановилась возле дома, продолжая реветь. Мне показалось, что она не решается войти, поэтому я взял ее за руку, и вот.

— Я видела его! — неожиданно закричала Несса. И ее рыдания превратились в завывания.

— Кого ты видела? — заинтересованно обратился к ней Эд Лейн.

— Я видела. Ой-ой-ой!.. Я его видела!..

— Кого его?

— Монаха! Привидение из часовни! Он вышел из часовни! И ушел в лес! На нем был плащ с капюшоном, и он был с бородой!.. И он хромал.

Гризельда рухнула на табурет.

Эми отвесила Нессе пару звонких пощечин.

— Это отучит тебя болтаться возле часовни! Я же запрещала тебе! Тебе еще повезло, что он не заметил тебя, а то он забрал бы тебя с собой и утопил в колодце! Вот тебе еще, чтобы освежить память!

Несса рыдала, стонала и лила слезы.

— Нельзя так обращаться с перепуганным ребенком, — сказал Эд Лейн. — Ее нужно успокоить. Как тебя зовут?

— А-а-а.

— Дай мне руку. Ты ведь не боишься меня?

— Ы-ы-ы…

— Мы сейчас пойдем вместе с тобой к часовне, и ты увидишь, что там нет никаких привидений. Наверное, ты увидела садовника.

— Надо же придумать такое — пойти туда! — фыркнула Эми. — Вы что, никогда не слышали о монахах из часовни? Они очень не любят девушек, а что касается протестантов, то. Вот будет праздник для них, когда они увидят эту парочку!

— Вот как? Ну. Ладно, думаю, что сейчас нужно напоить ребенка горячим молоком и уложить в постель. Мы заглянем в часовню в другой раз, когда у меня будет больше времени. До свидания, мисс… До свидания.

Толстушка Магрит все это время не сдвинулась со своей скамьи и не произнесла ни слова. Она слушала, широко открыв глаза и не переставая чистить картофель. Но когда констебли ушли, сказала:

— Хромой монах, это что-то новенькое! Про такого еще никто не рассказывал.

— Есть и другие! — огрызнулась Эми. — Одни хромают, другие танцуют, третьи ползают.

— Бог мой! Дева Мария! Святой Патрик! Защитите нас! — воскликнула Магрит и перекрестилась.

— И избавьте несчастных монахов от мучений! — добавила Эми.

— Да будет так! — заключила Гризельда.

Она отправилась в столовую с тарелкой тостов, остывших и высохших. В столовой она нашла мать, задремавшую в кресле под золотым светом ламп, и Китти, продолжавшую грызть ногти, от которых давно ничего не осталось. Гризельда ободряюще улыбнулась сестре. Леди Гарриэтта проснулась.

— Вообще-то, тостов и так было достаточно, — сообщила ей Гризельда.

— Мне так и показалось, — сказала леди Гарриэтта.

* * *

Констебли зажгли фонарики, укрепленные на их велосипедах, вскочили на седла и двинулись вниз по зигзагообразной аллее. Вес констебля бывает тормозом, когда нужно ехать вверх, но может и ускорять движение, когда нужно спускаться. Они быстро двигались цепочкой, последним в которой был Эд Лейн. Джейн не видела, как они приехали, потому что плакала в своей комнате, но увидела в сумерках четыре удалявшихся светлячка. В это время она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как темнеет небосвод, хотя в этом зрелище и не было ничего успокаивающего.

Она узнала Лейна в последнем силуэте, когда тот был на полпути к дамбе, и снова заплакала, вспомнив добродушное лицо, склонившееся над ней в тот раз, когда они впервые увидели друг друга на кухне. Как ужасно, что она не увидела его сегодня, когда он был здесь!

Она срезу перестала плакать, когда заметила, что последний светлячок остановился на середине дамбы, тогда как остальные продолжали двигаться. Было достаточно светло, чтобы понять, что последним констеблем мог быть только Эд Лейн. Сойдя на землю, он прислонил велосипед к парапету и присел на него.

Джейн схватила косынку, набросила ее на голову и за пять секунд оказалась снаружи.

Эд Лейн понимал, что серьезно нарушает правила безопасности, отстав от товарищей. Он также представлял, насколько мал шанс встретить Джейн, так как не знал, пойдет она по дамбе или она уже на острове. Что он должен был делать? Остаться и ждать? Или уехать? Оба варианта решения были по-своему крайне важны для него.

Наклонившись над парапетом, он заметил небольшое белое пятнышко. Вода поднимающегося прилива слегка покачивала заснувшую чайку. Он подумал, что чайка может стать для него инструментом судьбы. Подобрав камешек, он бросил его вниз, решив, что если камешек упадет справа от птицы, он уедет, если же слева, то останется.

Камешек упал точно посередине, то есть прямо на птицу. Чайка проснулась и улетела с возмущенным криком.

Эд Лейн задумался над непонятным предсказанием судьбы, не находя ему объяснения. Тем не менее, требования дисциплины быстро взяли верх, и он взялся за велосипед, собираясь двигаться дальше. В это время его окликнул нежный голосок.

— Добрый вечер, лейтенант! Какой сюрприз! Вы приехали навестить нас?

Сердце Эда Лейна растаяло. Он ничуть не удивился, увидев, что Джейн подошла к нему со стороны острова, тогда как ему сказали, что она гуляет на материке. Его первым побуждением было восстановление истины.

— Добрый вечер, мисс… Я не лейтенант, как я уже имел возможность объяснить вам.

— Но у вас же есть нашивка, — удивилась Джейн.

Она протянула руку и коснулась блестящей полоски кончиком детского пальчика.

— Дело в том, что мне присвоили звание сержанта, — пояснил Эд Лейн.

— Ах, вот как! Но для вас это будет лучше?

Вопрос удивил Лейна и заставил его задуматься. Потом он ответил:

— В любом случае мне хуже от этого не будет.

— Я рада за вас, и я рада, что мы встретились. Я бродила поблизости, и присутствие полицейского окажется весьма кстати, когда начинает смеркаться. С этими мятежниками.

— Кстати, — сказал Лейн, — я приходил к вам, чтобы предупредить о Шауне Арране. Вы знаете его? Это бывший шофер.

И он рассказал все, что ему было известно про шофера леди Августы. Джейн с восхищением слушала рассказ, не особенно вникая в его содержание. Луна в последней четверти освещала большие руки полицейского, лежавшие на руле велосипеда. Джейн предусмотрительно сняла косынку, чтобы он мог лучше видеть ее лицо. Не прекращая говорить, Эд Лейн приподнял велосипед, словно перышко, и поставил его вплотную к парапету. Мощь его движения, высокий рост и глубокий голос создали у Джейн уютное ощущение безопасности. Счастливая и немного смущенная, она опустила голову. Эд Лейн увидел в лунном свете нежный затылок и такую же нежную шею. Он с большим трудом удержался, чтобы не коснуться своей громадной лапой этой хрупкой девичьей шейки, так нуждавшейся в его защите.

Дойдя до конца рассказа о Шауне, он остановился. Несколько минут они молчали, и был слышен только слабый ритмичный шум поднимающейся воды, ласкавшей тысячами своих губ длинное тело дамбы.

— Ах, лейтенант, — восторженно воскликнула Джейн, — какое счастье, что вы здесь и защищаете нас!

— К сожалению, я не могу делать это всегда, мисс.

Он не решился в очередной раз уточнять свое звание. Джейн смотрела на него, и в этом взгляде он чувствовал восхищение и неясный вызов. Он почувствовал, что выглядит героем в ее глазах.

— Вы не должны стесняться, чтобы позвать меня, если вас что-то испугало, мисс.

Джейн представила шофера в больших очках, бродящего в темноте. Она с наслаждением затрепетала, и ей неудержимо захотелось прильнуть к констеблю, но она не решилась.

— Если я буду нужен вам, пришлите мне записку через Пэта Долловея, это мясник из Донегола, — сказал Лейн. — Он привозит вам мясо каждое утро. Это мой друг. Он сразу же передаст мне вашу записку. И я приду, как только смогу.

После этих слов Эд Лейн уехал. Джейн долго смотрела на удаляющийся огонек. Когда он исчез, она закрыла глаза, чтобы продолжать видеть его.

Гризельда при первой же возможности навестила Шауна в укромном месте, предусмотренном на случай тревоги, куда он перебрался, когда его предупредила Молли. По пути туда он до полусмерти перепугал Нессу. Теперь он находился на вершине скалы, куда вскарабкался, несмотря на больную ногу. Укрывшись в пещере, закутанный в серый плащ, он оставался невидимым для всех обитателей острова. Со стороны моря рыбаки тоже не могли разглядеть его.

Гризельда забралась наверх и прижалась к Шауну. Он обнял ее. Она опустила голову на его плечо. Они смотрели, как небо на горизонте, на другом краю океана, меняет цвет от пурпурного к сиреневому, становясь затем темно-фиолетовым. До них со всех сторон доносились дикие ароматы и звуки окружающего мира. После только что испытанного страха Гризельду согревало огромное счастье. Это был момент, когда она решила, что больше никогда и никуда не отпустит Шауна одного.

Ей нужно было успеть на ужин. Она пошевелилась, повернулась к Шауну, коснулась губами его теплой кожи на виске и шепнула:

— Говорят, что ты сын короля?

Он негромко засмеялся и ответил:

— Все ирландцы дети короля.

* * *

Когда все уснули, Гризельда сходила за Шауном, и тот забрался к ней в комнату, держась за побеги плюща. И они оказались вдвоем в просторной постели с единорогами. Разбитые усталостью, они мгновенно уснули, прижавшись друг к другу и держась за руки. То, что Шаун находился в ее доме, в ее комнате и в ее постели, Гризельда не могла расценивать иначе, как освящение их любви. Не было торжественного бракосочетания, не было праздничной церемонии, да и жених с невестой оказались вместе, забравшись в комнату через окно, но эта ночь, целомудренная и пылкая, соединившая их во время сна в постели между четырьмя единорогами, была для нее ночью их свадьбы.

Проснувшись рано утром, она разбудила Шауна, которого ей пришлось немного одернуть, так как он не хотел выпускать ее из объятий, заставила его быстро одеться и провела еще темными коридорами и лестницами до чердака, заваленного мебелью, одеждой и другими предметами, совершенно ненужными, но с которыми невозможно расстаться. Молли немного переставила старые вещи так, что между стеной и забитыми всяким хламом сундуками получилось уютное убежище. Здесь, при золотистом свете наполовину сгоревшей свечи, на роскошной постели из шелковых платьев, кусков бархата и парчи, они совершили таинство бракосочетания с домом на острове Сент-Альбан. Все произошло очень быстро. Гризельда должна была побывать в часовне, чтобы уничтожить все следы пребывания там Шауна на случай, если влюбленному констеблю придет в голову идея снова появиться у них под предлогом успокоить Нессу, для чего требовалось посетить вместе с ней часовню.

Гризельда плохо представляла, что ей делать с матрасом, — скорее всего, нужно было вытряхнуть из него сено где-нибудь в лесу, а чехол перетащить в дом, где им могла заняться Молли. А детскую мебель требовалось перетащить в туннель, где она могла изображать во время игр Гризельды салон взрослой дамы. Такое считалось бы вполне в ее стиле, и никто не стал бы удивляться. А остальное.

В этот момент она проскользнула мимо куста боярышника и увидела в еще тусклом утреннем свете, что стена часовни обрушилась, запечатав вход в келью искупления большими каменными блоками.

Пока она с ужасом представляла, что Шаун мог оказаться замурованным в своем убежище, как в ловушке, послышался сильный грохот, и земля дрогнула у нее под ногами. Вместо купола, скрывавшего под собой келью искупления, образовался провал, так что теперь келья стала походить не на перевернутый кубок, а на кубок, открытый к небу. Образовавшиеся при обрушении клубы пыли продолжали подниматься в темное небо; казалось, они светятся, напоминая процессию теней в белых одеждах.

Дрожащая от страха и потерявшая голову Гризельда, в то же время признательная неизвестно чему или кому, избавившему ее от большого несчастья несчастьем небольшим, медленно вернулась домой, стараясь вернуть себе обычное хладнокровие. Увидев огонек свечи в окне кухни, Гризельда зашла и увидела Эми, молившуюся, стоя на коленях на каменном полу.

Когда она поднялась, Гризельда прошептала:

— Эми! Искупление.

— Я знаю. Они ушли. Для них все кончилось. Может быть, именно благодаря вам. Возможно, чтобы искупить свои грехи, им достаточно было понять, что такое любовь.

Она заварила чай, и они вдвоем посидели за чаем. Все казалось Гризельде нереальным и немного пугающим. Казалось, стены кухни за пределами небольшого круга света от свечи уходят в бесконечную ночь, такой знакомый чай имел вкус приворотного зелья, усталость от страха и утренней любви превращала ее в нечто неосязаемое, готовое раствориться в мире реальном или кажущемся. Она больше не представляла, чему можно верить, к чему можно прикоснуться так, чтобы палец не прошел через предмет, словно через пустоту.

Громкий и естественный голос Эми позволил ей вернуться в реальный мир. Да, Эми была реальна, как дерево, как камень. Она знала то, что знала, и для нее ничто не было менее реальным, чем кастрюля или лохань для стирки. Она сказала:

— Когда ты родилась, я дала тебе гэльское имя, которое ты не знаешь и которое я с той поры никогда не произносила. Оно означает «та, что открывает» или «та, что избавляет». В общем, это одно и то же. Ты пришла в мир чистая, как свет. Но я сейчас не думала о монахах. Еще не все закончилось, ты должна сделать еще кое-что.

— О каком имени ты говоришь? — спросила Гризельда.

— Я не могу назвать его тебе. Если оно действительно подходит тебе, ты когда-нибудь узнаешь его сама. А сейчас подумай о своем отъезде. Тот, кто прячется наверху, должен покинуть Ирландию. Конечно, он не захочет уезжать. Он верит, что какая-то сила удерживает его на этой земле. Но он скоро поймет, что это не так. Только дольше ожидать нельзя. Увези его как можно скорее. В любой момент на него может обрушиться опасность. Достаточно, чтобы он чихнул или чтобы твоей матери пришло в голову покопаться в старых платьях. Да и этот грубиян Лейн может появиться с обыском. Это сильный, но глупый человек. Всегда опасайся дурака, он опаснее голодного волка.

* * *

Гризельда не стала дожидаться ночи, чтобы пойти к Шауну. Она не хотела терять ни часа. Она промелькнула по всему дому, повидала Китти, собиравшуюся в обход, и успокоила ее, не уточняя подробностей, встретила Элис и с удивлением узнала, что та должна перебраться в монастырь на следующей неделе, столкнулась с мечтательно настроенной Джейн, даже не заметившей ее, поздоровалась с отцом, обняла мать и исчезла с корзинкой, которую ей вручила Молли.

Она нашла Шауна, сердитого от безделья и от мыслей об опасности, которой он подвергал Гризельду. Едва она появилась на чердаке, как он заявил:

— Я не могу оставаться здесь! Я должен уйти! Мне нужно побывать в Англии. Потом я вернусь сюда, и мы снова будем вместе.

— Вот именно! Ты приезжаешь, ты исчезаешь и возвращаешься с дырками по всему телу! Если я позволю еще раз тебе уехать одному, то ты, когда вернешься, будешь носить голову под мышкой! Не думай, что ты так легко исчезнешь отсюда! Мы уедем вместе!

— Но.

— И мы поедем не в Англию! Зачем тебе нужно в Англию?

Он с удивлением посмотрел на Гризельду. Она говорила уверенно, категорично. Не замолкая, она достала из корзинки скатерть, кружку, горшочек с молоком, пирог, разрезанный на четыре куска, и яблоки. Все это было разложено на сундуке. Она продолжала:

— Ты хотел взять меня с собой в Америку, чтобы продавать машины для сельского хозяйства. Ты передумал?

Шаун проглотил все, что было во рту, и ответил:

— Все меняется. Я хотел поехать в Штаты, чтобы собрать деньги и отправить их Парнеллу, чтобы он мог продолжать действовать, когда забудется отвратительный процесс, который был навязан ему. Он — единственная надежда Ирландии. Я хорошо понимаю, что наши стычки с полицией ни к чему не приведут. Правильный путь выбрал Парнелл. Но сейчас он болен. Вокруг него скопилось слишком много ненависти, слишком много предательства. Его оставили все бывшие соратники. В него продолжают верить только простые люди. И мы нужны ему. Я не могу оставить его в такое время. Сейчас он лечится в Брайтоне. Я хочу встретиться с ним, попросить у него инструкции и вернуться в Ирландию, чтобы подготовить его приезд сюда.

— И ты думаешь, что в Англии никто не знает твоего имени? А когда ты вернешься в Ирландию, то к тому времени констебли забудут про тебя?

— Я поменяю фамилию, буду скрываться.

— А я? Куда ты денешь меня? И как ты собираешься добраться до Брайтона? Может, вплавь? Или на костылях?

Он грохнул кулаком по сундуку.

— Перестань изображать ирландского мула!

Гризельда спокойно сказала:

— От твоего кулака шум разносится по всему дому.

Она выпрямилась и повернулась к двери. Он встал и, подойдя к ней, взял за руку, готовый к любой неожиданности.

— Прости меня, — сказал он. — Я забылся.

Никто не появился. Гризельда сознательно преувеличила опасность. Шум на чердаке можно было услышать только в комнате этажом ниже, в спальне леди Гарриэтты. Она как раз находилась у себя, переодеваясь к обеду с помощью Молли.

— Вы слышали, Молли? — спросила она, прислушиваясь.

— Вы о чем, мадам? — поинтересовалась Молли с невинным видом.

Леди Гарриэтта не стала продолжать. Она уже как-то слышала ночью шум наверху, словно от чьих-то легких шагов. Это было частью той жизни, которая не должна была существовать. Она решила, что ей показалось.

— Молли должна связаться с Ферганом, — сказал Шаун. — Он займется подготовкой моей поездки. Нужно найти машину и какое-нибудь судно, чтобы добраться до берегов Англии. Дальше я отправлюсь сам.

— Я, я, я! — передразнила его Гризельда. — Всегда это «я»!

— Когда-нибудь, надеюсь, очень скоро, вместо этого будет «мы».

— Может быть, раньше, чем ты думаешь.

Она поговорила с Молли, решив, что сообщит все Шауну в последний момент.

— Он считает, что ему нужно ехать в Брайтон. Если он так поступит, его арестуют, и мы больше никогда его не увидим! Никогда, слышишь, Молли?

— Да, мисс.

— Поэтому ты должна сказать Фергану, чтобы он организовал поездку в Америку. И я поеду с ним.

— Ох, мисс.

Молли от удивления запихнула себе кулачок в рот, чтобы не закричать. Не так давно она была потрясена намерением дочери сэра Джона бежать со слугой. Но теперь прежний слуга стал героем и королем, и она решила, что Шаун и Гризельда прекрасно подходят друг для друга. Тем не менее, она, как рассудительная крестьянка, обратила внимание Гризельды на очевидные недостатки ее плана, на множество опасностей, с которыми она неизбежно столкнется, на все, что она будет вынуждена оставить или потерять. Но Гризельда, с улыбкой отвечая на все ее возражения, оставалась непреклонной. Поэтому Молли, поддавшись романтике приключения, согласилась отправиться в Слайго на велосипеде, чтобы встретиться с Ферганом.

— Только найдите оправдание для меня; ведь Слайго далеко, и я смогу вернуться только завтра.

— Это легко! Я пошлю тебя за синим атласом, который мы не нашли в Донеголе!

— Хорошо! Я отправляюсь немедленно!

— А если ты проколешь колесо? Ты сможешь починить его?

— Нет. А что нужно делать?

— Нужно плюнуть на дырку.

— И этого достаточно?

— Нет. Нужна еще заплатка.

— Ну, я умею шить! А потом, я обязательно найду кого-нибудь, кто едет в ту же сторону.

— Так ты не доберешься и за три дня! А ты должна увидеть Фергана сегодня! Если проколешь колесо, тебе придется украсть лошадь!

— Что вы! — возмущенно воскликнула Молли. — Я обязательно найду человека, у кого смогу одолжить лошадь!

Она вернулась на следующий день вечером. У нее случилось два прокола, и каждый раз находился добровольный помощник: сначала хозяин постоялого двора, потом священник. У нее сверкали глаза и пылали щеки, а также болели ноги и задница, но она не стала признаваться в этом Гризельде. Оставшись с ней наедине, она взволнованно объявила:

— Все в порядке! Ферган занимается этим! Он сказал, что все будет готово на следующей неделе! И я поеду с вами! Мне удалось уговорить Фергана! Мы уедем вчетвером! Я не хочу расставаться с вами.

У Гризельды потеплело на сердце. Она улыбнулась. Они прекрасно понимали друг друга.

— Пока ни слова Шауну, — сказала Гризельда. — Он должен до самого конца думать, что мы едем в Брайтон!

— Молли! — позвала леди Гарриэтта. — Куда ты пропала?

Она требовала Молли за это время раз десять. Каждый раз ей отвечали, что она уехала с поручением в Слайго.

— Я была в Слайго, мадам, — сказала Молли. — Я искала синий атлас для мисс Гризельды.

— Вот как! Покажи мне, что ты купила!

— Его весь раскупили до меня, — ответила Молли.

Гризельда начала обдумывать, что она возьмет с собой. Платья, белье, шляпки, туфли. Нет, об этом не может быть и речи — потребуется несколько чемоданов. Она не представляла, как они будут уезжать, но догадывалась, что отъезд должен быть тайным. Возможно, ей удастся захватить с собой небольшой саквояж, и только. Конечно, она возьмет свои драгоценности. У нее было кольцо с изумрудом и бриллиантами, принадлежавшее матери сэра Джонатана. Отец подарил его в день шестнадцатилетия, когда ей начали делать высокую прическу. Были еще жемчужные серьги, золотая цепочка, часы, серебряный браслет, медальон с единорогом с одной стороны и леопардом с другой. Такие же были у всех ее сестер. Она надеялась, что этих сокровищ хватит, чтобы оплатить плавание на корабле. Никто ведь не повезет их бесплатно. Она знала, что изумруды ценятся очень высоко, но все равно нужно узнать, чтобы их не обманули. Конечно, денег у нее не было, она никогда ни за что не платила, торговцы присылали свои счета сэру Джону, который затем пересылал их нотариусу. Наверное, не было денег и у Шауна. Как только Ферган собирался решить эту проблему?

Теперь ей казалось, что они не смогут уехать, что это несбыточная мечта. Тем не менее, Шаун должен был покинуть Сент-Альбан как можно скорее. Леди Гарриэтта уже начала упоминать про мышей, бегающих на чердаке. Молли постаралась успокоить ее, сказав, что отнесет на чердак рыжего кота Эми.

Вскоре Ферган передал им через Меешавла Мак Мэррина, что все идет как надо и что они должны быть готовы. Гризельда, почувствовавшая облегчение, начала терзаться по другому поводу: как сказать Шауну, что они поедут не в Англию, а в Америку? Вернее, ее мучило не это: в конце концов, достаточно будет одной фразы, а она привыкла открыто говорить то, что хотела сказать. Ее беспокоила возможная реакция Шауна. И она вполне могла предвидеть ее. Шаун был способен встать за руль судна и направить его в Брайтон. Каким бы он ни был упрямцем, но на этот раз ему придется выбирать: она или Парнелл. Она догадывалась, каким будет выбор Шауна, и у нее сжималось сердце.

На следующий день, когда приехал Меешавл, с утра шел дождь. Он появился почему-то без своей повозки, верхом на лошади, которую подгонял ударами каблуков. Впервые не были слышны его песни; с головы у него слетела шапка, дождь и, возможно, слезы стекали по трагической маске, в которую превратилось его лицо.

Гризельда, заметившая его появление, помчалась на кухню, охваченная дурными предчувствиями. Она застала там всех слуг, неподвижно застывших и молча смотревших на Меешавла, с которого струйками стекала дождевая влага. Она крикнула:

— В чем дело? Что случилось?

Эми повернулась к ней; ее лицо было мокрым от слез. Потом она обратилась к Меешавлу:

— Скажи ей. Скажи все, что только что сказал нам. Мне нужно услышать тебя еще раз, чтобы поверить в случившееся. Трудно сразу поверить в несчастье, даже если ты ожидал его.

Меешавл развел в отчаянии руки, потом вытер лицо рукавом, чихнул и произнес хриплым голосом:

— Он умер. Парнелла больше нет! Отец Ирландии мертв! Все ирландцы стали сиротами.

Гризельда оказалась во власти двух противоположных чувств: эта смерть устраняла возможность конфликта с Шауном, и в то же время она так же глубоко потрясла ее, как Меешавла, как Эми. Она любила Ирландию и она была влюблена; Парнелл тоже мог быть убит врагами из-за его любви к женщине.

— Он был лендлордом, как сэр Джонатан, мисс, и протестантом, как вы, — сказал Меешавл. — Среди нас, ирландцев, нет другого такого ирландца, как он. И он умер за Ирландию. Говорят, что причиной смерти была болезнь. Это очень удобное объяснение для английских свиней. Почему они не позволили ему лечиться в Ирландии? В сорок пять лет никто не умирает просто так, особенно, если у него хорошее здоровье.

— Он умер потому, что ему разбили сердце, — сказала Эми.

Гризельда осторожно, словно ребенку, сообщила новость Шауну. Тот

заплакал, ничуть не стыдясь своих слез. Потом сказал:

— Сегодня плачет вся Ирландия.

Дождь с глухим шумом обрушивался на черепичную крышу, потоки воды громко струились по водосточным трубам.

— Теперь мы долго ничего не сможем предпринять. У нас нет вождя. Он должен был победить. Его мать была американкой, и от нее он унаследовал ясность мысли и любовь к свободе. И теперь мы должны отправиться именно туда, чтобы собрать деньги и сторонников. Таким образом, мы получим новую возможность освободить Ирландию. Мы поедем туда вдвоем. Нужно предупредить Фергана, что наши планы изменились. Ты займешься этим, хорошо? Это надо сделать немедленно.

— Да, любовь моя.

* * *

Когда Молли в понедельник отправилась к Меешавлу за новостями, она решила по пути заглянуть к матери, чтобы попрощаться. Если известие об отъезде придет неожиданно, у нее может не остаться времени повидаться с ней. Молли не сказала матери, что уезжает, ограничившись крепким объятием, после которого ей пришлось убежать, пока она не разрыдалась. Эрни, конечно, догадалась, что происходит нечто необычное, но решила, что дочь расстроена переездом Фергана в Слайго. Кстати, ей нравился этот симпатичный парень, и она собиралась выдать за него дочь, когда все успокоится. Нельзя же сражаться всю жизнь.

Гризельда с нетерпением ожидала возвращения Молли с новостями. Ей надоело торчать возле окна в своей комнате, и она вышла в коридор, где прислушалась, опасаясь подозрительного шума с чердака. Потом она медленно спустилась в столовую, хотя до обеда еще оставалось время. В столовой она увидела Ардана, который развалился перед камином, подставив живот ласковому пламени неторопливо горевшего торфа. Разморенный теплом, он слегка приподнял голову и лениво вильнул хвостом, увидев хозяйку. Гризельда устроилась в кресле перед камином и взяла книгу с круглого столика. Осознав через несколько минут, что даже не представляет, что читает, она бросила книгу и встала, решив продолжить ожидание в своей комнате. Ардан, подумавший, что намечается прогулка, вскочил, готовый сопровождать хозяйку. Открыв дверь толчком колена, в комнату вошла Молли, державшая серебряный поднос с приборами для обеда. Она бросила на Гризельду сияющий взгляд:

— Все в порядке!

— Что именно в порядке? — поинтересовалась появившаяся из коридора Джейн.

— Ничего особенного. — промямлила несколько растерявшаяся Гризельда.

— Я говорю про синий атлас, — вмешалась Молли. — Он будет в четверг!

И она повторила, пристально глядя на Гризельду:

— В четверг!

— Отлично!

Гризельда повернулась к камину и снова уселась в кресло.

— Дался вам этот атлас! — пожала плечами Джейн.

— Но он действительно выглядит замечательно, — ответила негромко засмеявшаяся Молли.

Она кружилась вокруг стола, словно в танце, ловко жонглируя извлекаемыми из буфета красного дерева тарелками, которые, словно по мановению волшебной палочки, сами собой прыгали на стол, разбрасывала яркие блики столовым серебром, в один и тот же миг находилась со всех сторон стола. Она была невесома, ее здесь уже не было, она уже уехала.

Джейн подошла к Гризельде. Медленно, мечтательным тоном, она произнесла, словно обращаясь к колеблющимся языкам пламени:

— На этом острове мы совершенно изолированы от всего мира. Если случится что-то непредвиденное.

Гризельда повернулась к сестре.

— Если случится что-то. Ты это о чем?

— Никогда не знаешь, что может произойти. С этими террористами. С этим шофером тетки Августы. А если он бродит поблизости?.. В конце концов, он знает тебя.

От стола послышался серебряный звон. Оцепеневшая Молли выронила вилку.

— Ведь эти люди настоящие убийцы, — продолжала Джейн. — А полиция никогда не посещает остров. Мне кажется, что отец должен пригласить констеблей, чтобы они охраняли нас.

Гризельда вскочила, вспылив.

— Какая чепуха! Я запрещаю тебе беспокоить родителей этими детскими страхами! Слышишь? Запрещаю!

— Ой, ой, ой. Ладно, успокойся!.. Это не повод, чтобы поднимать такой шум!..

Джейн надулась. Она продолжала стоять перед камином, глядя на огонь, тогда как сгоравшей от нетерпения Гризельде хотелось подробнее узнать новости от Молли. Она сухо поинтересовалась, обращаясь к Джейн:

— Тебе что, нечего делать?

Возмущенная и готовая заплакать Джейн порывисто повернулась к сестре:

— Конечно! Все считают, что я гожусь только для грязной работы на кухне! А общаться со мной никто не хочет!

И она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

— В четверг! — пропела Молли, подбросив к потолку салфетку.

Потом она зашептала тоном опытного заговорщика:

— В четверг, с вечерним приливом!.. То есть, часов в одиннадцать. Меешавл подъедет на лодке к Скале, чтобы забрать нас. Фениям удалось договориться, что нас возьмут на судно «Ирландский дельфин» — это американское торговое судно, его капитан ирландец. Оно идет из Белфаста в Нью-Йорк. Меешавл отвезет нас на Белый остров. Там нас будет ждать рыбак, с которым мы выйдем в открытое море, где встретимся с «Дельфином». Они уже не раз проделывали такую операцию.

И она добавила, затрепетав от ужаса и удовольствия:

— Это очень опасная операция!

— Только ничего не говори Шауну, — сказала Гризельда.

Во вторник Гризельда встретила Китти, собиравшуюся в свое обычное благотворительное турне.

— Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты для нас сделала. Но ты еще нужна нам.

Китти остановилась, уцепившись за руль велосипеда.

— Он еще здесь?

— Теперь уже ненадолго. Он уйдет в четверг.

— Не очень-то скоро.

— И я ухожу с ним.

— Как?

— Не падай в обморок!.. Мы поплывем в Америку. Мы уходим с приливом в одиннадцать часов.

— Как это — с приливом?..

— Не волнуйся, я не сошла с ума. Конечно, сначала мы поплывем на одной лодке, потом на другой, побольше, а затем на большом корабле. С нами будет Молли.

Китти уже пришла в себя благодаря своей крепкой физической и психической конституции.

— Надеюсь, вы не забираете с собой Эми. И Джошуа Кромби с его коровой!.. Видно, ты не знаешь и того, что Элис тоже уходит в четверг? Ты подумала о наших родителях?

— У них остаются Джейн и ты.

— Джейн — это сквозняк, который только и думает, чтобы проскользнуть под дверь!

— В любом случае, я все равно должна была когда-нибудь уйти! Я не собираюсь провести всю жизнь отшельником на этом острове. А ты будешь мне нужна в четверг. Шаун может выбраться из дома только во время ужина.

— Что, он сейчас в нашем доме?

— Да, на чердаке, над маминой комнатой.

На этот раз Китти не удержалась на ногах. Она прислонила велосипед к дереву и присела на пенек. Гризельда невозмутимо продолжала:

— Он спустится в мою комнату, откуда слезет на землю, цепляясь за плющ. Но я должна быть с ним, чтобы ничего не случилось. Я придумаю причину, чтобы уйти из столовой. А тебя я попрошу, если меня долго не будет, чтобы ты не позволила посылать кого-нибудь за мной.

Китти наконец удалось успокоить дыхание.

— Ты ненормальная, совершенно ненормальная!..

— Мне уже кто-то говорил это? — ответила Гризельда.

Этим днем она еще не стала предупреждать Шауна. Она хотела подождать некоторое время, чтобы он не удивился так быстро организованной поездке в Америку. Все объяснения откладывались на потом.

В среду Шаун вышел из себя.

— Чем он занимается, этот Ферган? Ему нужно было обратиться прямо к О’Коннеру! И мы уже были бы в дороге!.. Сколько можно ожидать!..

— Ты так считаешь?

— Была бы ты на моем месте.

Стояла прекрасная безветренная погода. Когда солнце зашло, с моря поднялся легкий туман, окутавший призрачной вуалью деревья, дом, аллеи. Бледные сумерки застигли Брижит врасплох. С разукрашенной черными загогулинами сажи физиономией она принялась суматошно метаться по дому, разнося зажженные лампы и оставляя за собой в коридорах и на лестницах шлейф запаха керосина.

Ужин начался в ватной тишине. Все молчали. Туман за окнами задрапировал море и землю. Сэр Джон не произнес ни слова. После визита нотариуса он еще глубже зарылся в свой мирок. Он не отвернулся от домочадцев; наоборот, все сильнее переживал за их дальнейшую судьбу, не представляя, как познакомить их с суровой реальностью. В тех редких случаях, когда сэр Джон молчал, в столовой раздавалось только позвякивание вилок и редкий едва слышный шепот.

В столовую примчалась жизнерадостная Молли, доставившая с кухни бедро ягненка с тушеной репой в мятном соусе. Влетев в столовую, она мгновенно потеряла избыток энергии, превратившись в печальный призрак. Она осторожно водрузила серебряное блюдо на середину стола. Леди Гарриэтта вздохнула.

— Друг мой, позвольте… — печально сказала она, потянувшись за тарелкой сэра Джона.

Она никак не могла привыкнуть к необходимости самой обслуживать мужа и дочерей. Но от слуг-ирландцев можно было потребовать все что угодно, только не прислуживать за столом. Они начинали раскладывать еду как попало, не знали, с какой стороны подойти, обливали сидящих соусом, комментировали происходящее. Это было невыносимо.

В тот момент, когда сэр Джон поставил перед собой тарелку с тонким ломтиком мяса, кусочками репы и зеленым соусом, раздался звук, заставивший всех присутствующих замереть.

В завладевшей миром тишине родился знакомый шум, не имевший права на существование. Это был шум автомобильного мотора.

Он послышался, как это было много раз, сначала на аллее, по которой, чихая и задыхаясь, автомобиль поднимался от дамбы; усилившись, рычание мотора приблизилось к дому и затихло, достигнув крещендо, прямо под окнами столовой.

Сэр Джон первым пришел в себя.

— Подумать только, — сказал он. — Это, должно быть, Августа?.. Мне казалось, что ее машина. Надо полагать, ее. Молли, идите, откройте Августе.

— Да, господин, — отозвалась Молли.

Она поспешно выбежала из столовой, но очень быстро вернулась, стуча зубами и позеленев от ужаса.

— Ах, господин! Там никого нет!.. — и она громко лязгнула зубами.

— Что, что? — не понял ее сэр Джон. — Как это, никого нет?

— Там ничего нет, господин!.. Автомобиля нет!..

Сэр Джон, леди Гарриэтта и их дочери дружно повернулись к окнам. Они отчетливо слышали, как мотор негромко ворчал на одном месте, то постреливая, то почти замолкая. В столовую начал проникать запах отработанного бензина.

— Гм… — сказал сэр Джон. — Молли, вы просто не увидели машину из-за тумана.

Его слова прозвучали несколько неуверенно. Но он был сэром Джоном, главой семьи, и на его плечах лежал груз всех жизненных реалий. Он поступил так, как его обязывала ситуация: он встал, подошел к ближайшему окну и распахнул его.

В столовую тут же ворвались клочья тумана, быстро растаявшие в теплом воздухе. Рокот мотора и запах выхлопных газов заполнили помещение.

— Вот тебе и на. — пробормотал сэр Джон.

Пространство за окном было заполнено бледно-серой ватой. Он прочистил горло, наклонился и крикнул:

— Послушайте, Августа! Что вы там делаете?

Небольшой смерч подхватил полотнище тумана, и теперь можно было видеть очистившийся от ваты перрон, каменные ступени, освещенные двумя фонарями, и пустую аллею.

Двигатель прибавил обороты, стронулся с места и удалился в сопровождении топота лошадиных копыт, легких, радостных копыт, стучавших по каменным плитам. Именно такой топот почти тысячу лет назад услышал Фульк Рыжий из часовни замка после воскресной мессы, на которой его жена обрела свободу. Механический шум быстро затих, и только стук копыт, уже более мягкий, некоторое время доносился с лужайки или с неба, постепенно ослабевая, пока не умер где-то далеко-далеко за горизонтом.

Гризельда сидела, выпрямившись, и смотрела, не отрываясь, в ночь над миром, вдыхая полной грудью запахи моря, тумана и бензина.

— Послушайте, — сказала леди Гарриэтта, — на чем все же приехала Августа? На своей машине или на лошади?.. Что, она уже уехала?

В четверг утром ушла Элис. Ушла одна. Она не захотела, чтобы ее сопровождали. Вся семья собралась снаружи, у подножья лестницы, чтобы попрощаться с ней. Лица провожавших отображали разную степень печали и непонимания. Только Гризельда думала, что понимает сестру, хотя и не очень хорошо представляла, что творилось у нее в голове.

Коляска подъехала к ступенькам. Старый кучер Джеймс Мак Кул Кушин должен был посадить Элис в Баллишанноне на дилижанс, который доставит ее на железнодорожный вокзал в Слайго, где она сядет на поезд до Дублина. Самого кучера почти не было видно под большим коричневым плащом и позеленевшим от тысячи дождей цилиндром, привезенным леди Гарриэттой из Лондона.

Элис была в той же степени веселой, в какой ее семья была печальной. Вся в черном, с небольшим почти пустым саквояжем в руке, она излучала счастье. Она расцеловала Гризельду в обе щеки и легко, словно птичка, клюнула ее в губы. Она шепнула Гризельде на ухо: «Я буду молиться за тебя». Ловко вскочила в коляску и уехала, сопровождаемая печальными взглядами семьи. На развилке с дорожкой, ведущей к службам, столпились служанки, тоже в черном, молча смотревшие на проезжающую мимо них коляску. Неожиданно Эми громко запела аллилуйю.

Гризельде удалось перед обедом заскочить на несколько минут на чердак и предупредить Шауна, что отъезд состоится этим же вечером. Шаун встретил новость с радостью.

— Должен признать, что Ферган выполнил задание очень быстро.

— Ты тоже должен действовать быстро, — сказала Гризельда. Тебе нельзя будет спуститься с чердака между десятью часами и половиной одиннадцатого, потому что родители еще не будут спать, да и Джейн может повстречаться в коридоре. Я приду за тобой перед ужином. Все будут в столовой, прислуга будет занята. Эми и Молли проследят, чтобы не получилось неувязок. Ты спустишься по плющу и пойдешь к Скале. Если случайно тебе повстречаются кучер или садовник, тебе достаточно будет негромко завыть, расставив руки. Они зажмурятся и начнут креститься, так что ничем не помешают тебе. Кстати, ты слышал шум мотора вчера вечером?

— Какого мотора?

Ужин прошел в еще большем молчании, чем накануне. Всех занимали мысли о загадочном происшествии; кроме того, свежей раной был и отъезд Элис.

Сэр Джон чувствовал, что все вокруг него изменяется, причем гораздо быстрее и основательнее, чем ему хотелось бы. Силы, которые он хотел бы игнорировать, потрясли его мир и могли уничтожить его. Мир его семьи, подобно хрустальному шару, покрылся трещинами, проникавшими вглубь и сходившимися в центре.

Он почувствовал, что задыхается, и, скривившись, положил руку на грудь.

— Что с вами, друг мой? — встревожилась леди Гарриэтта.

Сэр Джон улыбнулся. С ним все в порядке. Все хорошо.

Он не стал задерживаться в салоне и скрылся в библиотеке. Здесь он задумался о своих финансовых проблемах и быстро пришел к выводу, что именно они вызывали у него тревожное состояние. Нужно было срочно найти выход. Немного успокоившись, он задремал в кресле. Проснувшись, он решил написать своему зятю Джеймсу Ханту, который после смерти его жены, леди Арабеллы, сестры сэра Джона, продолжал заниматься торговыми операциями в Дублине. Как говорила Августа, он очень неплохо зарабатывал. Он попросит у Ханта денег, обеспечив заем островом Сент-Альбан.

Погода стояла такая же замечательная, как и накануне. Воздух над Ирландией, обычно постоянно перемещающийся, уже двое суток был непривычно застывшим. Гризельда обошла остров, посетила все любимые уголки, где пережила в детстве столько воображаемых приключений. Она постояла, закрыв глаза и подняв лицо к солнцу, на выходе из туннеля. Потом растянулась на горизонтальной плите и попыталась представить ее легкой, как пушинка, чтобы отправиться на этой ставшей лодкой каменной глыбе в свое будущее, в надежде раскрыть его тайны. Но плита не потеряла вес и не шевельнулась.

В неподвижном воздухе аромат тиса скапливался вокруг дерева и стекал на землю, густой, словно жидкость. Гризельда наклонила к себе одну низкую ветку и зарылась в нее лицом. Она глубоко вдохнула запах смолы, похожий на зеленый фимиам.

Потом она опустилась на колени перед норой и негромко позвала:

— Уагу!.. Эй, Уагу!.. Я уезжаю!.. Навсегда!.. Я пришла попрощаться с тобой. Прощай, Уагу!..

— Уау-у-у, уау-у-у, — еле слышно ответил голос из-под корней. И Гризельде показалось, что сам остров прошептал: «Прощай, прощай.»

Гризельда встала со слезами на глазах и побежала домой. Настало время выбрать, что она возьмет с собой. Она открыла заказанный в Лондоне кожаный саквояж, до сих пор ни разу ей не понадобившийся, распахнула дверцы шкафов и комодов и принялась лихорадочно выбрасывать их содержимое на ковер, время от времени выхватывая из растущей груды рубашку, юбку, платье, ленту, чулки, еще одно платье, туфли, шляпку, разные восхитительные и бесполезные мелочи. Пригодилась ничтожная часть того, что у нее накопилось за многие годы.

Охваченная отчаянием, она прекратила показавшуюся ей бессмысленной возню и подошла к окну. Красный шар солнца опускался к горизонту. Как и накануне, с моря начал подниматься туман.

Она оказалась последней из собравшихся в столовой членов семейства. Появившись в дверях, она поразила присутствующих своим видом, так как надела свое самое красивое платье, белое платье для бала, и нацепила все драгоценности.

— Ах, Гризельда, — удивленно произнесла леди Гарриэтта, — к чему такой наряд? В день, когда нас покинула Элис!

Она поднесла к глазам платочек с кружевной оторочкой.

— Вот именно! — ответила Гризельда. — Этот день не должен быть днем печали. Я кое-что поняла. Я должна сказать вам. Если ваша дочь покидает родной дом, вы не должны печалиться. Она ушла, чтобы прожить свою жизнь так, как она этого хочет. Она счастлива. И вы должны быть счастливы. Сегодня у нас не день скорби, а день радости!..

Она подошла сначала к отцу, затем к матери и поцеловала их. Леди Гарриетта заплакала.

— Ну ладно, Гарриэтта, ладно! — пробормотал сэр Джон.

Он ласково похлопал жену по руке, и та быстро успокоилась. Сэра Джона сильно потряс уход Элис, и поведение Гризельды позволило ему восстановить душевное равновесие. Ее поступок он отнес к числу тех необычных моментов, которые до самых глубин затрагивают жизнь семьи. Время меняется, мир меняется, они очутились словно в конце затянувшейся весны, когда цветы увядают и наступает новый сезон. Принесет ли он плоды или долгое одиночество зимы?

Когда Гризельда садилась на свое место, она неловко задела тарелку, и все содержимое оказалось у нее на платье. Она вскрикнула, вскочила и побежала переодеваться. Среди сочувственных восклицаний присутствующих молчаливой оставалась только Китти, несколько возмущенная артистическим талантом Гризельды, столь искусно сочетающей естественные эмоции и комедию.

Вернувшаяся в столовую Гризельда выглядела великолепно. Она была в оранжевом платье, а это цвет радости. К тому же, оранжевый цвет более практичный.

Эвакуация Шауна прошла весьма успешно. Возле окна остался затянутый ремнями саквояж, в который Гризельда уложила свои украшения. Она была готова.

* * *

Вечерний туман поднялся не так высоко, как накануне. Он остановился на уровне окон первого этажа, необычно плотный и неподвижный. Сверху он казался волнистой поверхностью молочного моря, затопившего землю. Из него выступали дом и верхушки деревьев, все остальное скрылось под мягким, молчаливым, застывшим покровом. Скоро туман стал серым, и по мере того как убывал дневной свет, приобретал все более и более темный оттенок. В десять часов вечера на потемневшее небо высыпали многочисленные звезды, тогда как окутанная покрывалом тумана земля оставалась необычно светлой. Можно было подумать, что она освещает небо.

Китти зашла к Гризельде, чтобы попрощаться. Молли к этому времени уже исчезла. В доме воцарились тишина и покой. Постепенно затихли обычные вечерние звуки. Эми постаралась пораньше закончить все работы на кухне и позволила служанкам необычно рано отойти ко сну. Она обняла Гризельду и сказала:

— Я видела, как ты родилась, а теперь вижу, как ты уходишь. Если ты когда-нибудь вернешься, я этого уже не увижу. Но ты сделаешь все, что должна сделать. Если захочешь, ты будешь счастливой. Счастье человека не зависит от окружающих. И потом, не так уж важно быть счастливым.

Китти, нервничая, ходила взад и вперед по комнате, то и дело тяжело вздыхая.

Гризельда посмотрела на часы: уже половина одиннадцатого.

— Ну, мне пора, — сказала она.

Она выглянула из окна. Фонарь, всегда горевший ночью возле конюшни, неуверенно освещал туман в промежутке между домом и службами. Все выглядело спокойным и пустынным. Гризельда не решилась появляться в коридоре с саквояжем. Она привязала к его ручке длинную ленту английских кружев и спустила саквояж из окна. Коснувшись поверхности тумана, он исчез и сразу же коснулся земли. Гризельда отпустила ленту, и туман тут же проглотил ее. Потом наступила очередь плаща. Отойдя от окна, Гризельда опустилась на колени, чтобы обнять Ардана, с утра не находившего себе места и ни на шаг не отходившего от нее.

— Будь умницей! Ты просто красавец!.. Ты самый красивый пес на свете!.. Ложись здесь. Лежать!.. Я постараюсь вернуться, может быть, не сразу. Но я вернусь.

Она поцеловала у Ардана уши и встала.

— Ты позаботишься о нем?

— Ты же знаешь.

— Ты будешь говорить ему обо мне?

— Если ты не хочешь, чтобы он тебя забыл, можешь остаться!

— Не сердись. Прощай, Китти. Ты не хочешь обнять меня?

— Я провожу тебя до лодки. Поторопись!

— Ты хочешь спуститься по плющу? Ты упадешь!

— Если отсюда выбрался инвалид, то я тоже смогу!

— Что ты говоришь? Почему инвалид?

— Ладно! Ну, вперед!

Пожав плечами, Гризельда выглянула из окна и тут же отшатнулась.

На повороте аллеи появился светлый силуэт констебля, вернее, его верхняя половина. Это был Эд Лейн, державший в руке фонарь, снятый с велосипеда. Верхняя часть его туловища плыла над туманом, как корабль, постепенно увеличиваясь по мере приближения к дому. Когда он остановился, у него появились бедра и колени.

Повинуясь жесту сестры, Китти погасила свет в комнате и подошла к стоявшей у окна Гризельде. Они увидели, как открылась дверь на кухню и появилась Джейн, видимая почти целиком.

— Ах, лейтенант, как хорошо, что вы пришли!

— Я был на дежурстве, когда мне передали ваше письмо. Мне пришлось найти приятеля, который согласился подменить меня. Я очень торопился успокоить вас. Этот террорист никак не может оказаться здесь.

— Уверяю вас, он приезжал вчера на своем автомобиле. Все слышали мотор!

— Ох, — прошептала Гризельда, — ну и дуреха!

— Автомобиль утонул в озере, мисс. Я видел его в прошлый четверг, вокруг него плавали рыбешки.

— У него было время с четверга, чтобы выбраться из воды.

— Это невозможно, мисс, он не работает, он давно заржавел.

— Вы так думаете? — еле слышно пробормотала Джейн. Она замерла, подняв лицо, перед громадной фигурой полицейского и, казалось, чего-то ждала. Лейн не шевелился и молчал. Она откашлялась, пытаясь что-то сказать, но слова застревали у нее в горле.

— Чего они дожидаются, почему не заходят на кухню?

— Нам придется спуститься по лестнице. Нельзя рисковать, они могут увидеть нас.

— А мой саквояж? Мои вещи? Если они сделают несколько шагов в сторону, они наступят на сумку!..

Тем не менее, нужно было уходить, их давно ждали на берегу.

— Мы проскользнем за поворотом аллеи, — сказала Гризельда. — Бежим! Ох уж эта Джейн! Она написала ему!..

— Тебя это удивляет? Она способна и не на такие глупости!

Они бесшумно вышли и выбрались в туман. Китти накинула на голову косынку, Гризельда воспользовалась небольшой соломенной шляпкой, к которой был прикреплен небольшой букетик маргариток. Эту шляпку она получила из Парижа и ни разу еще не надевала. Но она ей очень нравилась.

Они обогнули дом. В небе появилась почти полная луна, заливавшая бледным светом поверхность слоя тумана с множеством небольших возвышений и долин. В понижении у поворота аллеи туман поднялся Гризельде до плеч, потом до подбородка. Китти почти вся утонула в тумане благодаря своему маленькому росту. Она еще могла видеть голову сестры, ее шляпку и ее маргаритки, плывущие по молочному морю. Осторожно продвигаясь, они вышли из-за поворота аллеи и увидели констебля и Джейн на том же месте.

Их голоса звучали немного приглушенно из-за тумана, но все слышалось очень отчетливо.

— Лейтенант, вы еще долго останетесь на службе в полиции? — спросила Джейн.

— Это зависит от многого, мисс, — ответил Лейн. — Если я захочу, я могу уволиться, но могу и подписать новый контракт. У меня в Шотландии осталась небольшая ферма, она перешла мне по наследству от отца.

Что-то большое и мягкое, невидимое в тумане, уткнулась в ноги Китти. Та от неожиданности негромко вскрикнула.

— Кто там? — крикнул констебль и поднял фонарь, посветив в их сторону. Китти и Гризельда присели, спрятавшись в тумане. Китти снова вскрикнула. Вплотную с ее лицом оказалась черная физиономия с блестящими глазами. Это была овца-меринос.

— Стойте здесь, мисс, — сказал Эд Лейн. — Я пойду посмотрю.

— Не оставляйте меня, лейтенант!.. Не бросайте меня!.. Я боюсь!.. Ах.

Джейн стала мягко оседать, наполовину лишившись сознания или изображая, что теряет его. Она проделала это не слишком быстро, чтобы полицейский успел подхватить ее раньше, чем она исчезнет в тумане.

Над поверхностью тумана появились маргаритки на шляпе Гризельды, а затем и ее любопытные глаза. Она успела увидеть, как Эд Лейн поднял Джейн и понес ее на кухню, не выронив при этом фонарь. Войдя на кухню, он ногой захлопнул за собой дверь.

Гризельда метнулась к дому, схватила саквояж, плащ и бросилась в лес. Китти последовала за ней. Сердце Гризельды отплясывало фарандолу[26]. Препятствий на их пути больше не было. Ей неудержимо хотелось танцевать и петь, петь. Спускаясь к морю, они быстро погрузились в туман, закрывший их с головой. Луна ярко светила, и они шли по освещенной неуверенным светом дорожке между двух темных стен деревьев. Гризельда накинула плащ и, хорошо зная дорогу, бросилась бегом. Дружеская ветка сорвала у нее с головы шляпку, другая коснулась волос и извлекла из них все заколки. Волосы рассыпались, их волна опустилась ниже талии. Когда она очутилась возле башни Американского порта и повернулась к Китти, тысячи капелек влаги образовали жемчужную диадему на ее голове, засверкали на бровях и на ресницах. Ее зеленые глаза сияли, огромные, как море.

— Прощай, Китти!.. Прощай!..

Она обняла сестру, прижалась к ней, отпустила и побежала к входу в башню. Весь проем занимал силуэт Шауна. Он протянул к ней руки, и она нырнула в его объятия.

— Гризельда!.. Наконец. — негромко произнес Шаун.

Китти увидела вместо двух теней одну; эта тень медленно растворилась в темноте проема, более густой, чем снаружи. На их месте осталась черная дыра. Китти внезапно почувствовала себя ужасно одинокой, словно перед ней только что зашло солнце, и она не была уверена, что увидит его снова.

Пятнисто-рыжая с белым масса пронеслась мимо и нырнула в башню.

Китти услышала возглас Гризельды:

— Ардан! Это Ардан! Ты сбежал! Дикарь, разбойник! Молодец! Идем, ты поедешь с нами!..

Затем послышались неразборчивые фразы, произнесенные голосами Молли и Меешавла Мак Мэррина. Китти забеспокоилась, как Меешавлу удастся в таком тумане доставить своих пассажиров к Белому острову, тогда как даже днем при солнце ему нужна была лошадь, чтобы не сбиться с дороги домой. Правда, там был Шаун и, вероятно, Ферган. Она услышала плеск воды и стук весел, постепенно удалившийся в серую мглу и пропавший.

Ее охватила такая тоска, что она не выдержала и закричала:

— Гризельда! Гризельда, вернись!.. Гризельда!..

Но туман хватал ее слова, едва они вылетали изо рта, обволакивал их и проглатывал.

Она услышала доносившийся с другого конца света голос Меешавла, который пел:

«Мэри, Мэри, где ты, Мэри?

Ах, моя Мэри…»

Мэри, как всегда, ничего не ответила.

Китти повернулась спиной к морю и медленно направилась к дому. Густой туман превратился в обычный осенний туман, и деревья по сторонам тропинки были обычными деревьями. Впереди, в конце дорожки, возвышался дом, обычный дом, только он опустел на три четверти.

Китти остановилась. У нее на глазах выступили слезы. Она прошептала:

— Гризельда. Ах, Гризельда, нам будет не хватать тебя.

Авторы о романе

О, Гризельда, нам будет не хватать тебя…

Нам пришлось закончить эту историю. Примерно через год после ночи отъезда мать Молли, превратившаяся за несколько месяцев в маленькую старушку, медленно бродившую среди цветов, получила от дочери короткое письмо, в котором ничего не говорилось о Гризельде и Шауне. Но там было сказано, что все чувствуют себя хорошо. И слово «все» было подчеркнуто. На необычной марке, наклеенной на письмо, был изображен тигр и написано слово «Пенджаб».

Каким образом четверо путешественников — если слово «все» подразумевает также Гризельду и Шауна, — отправившихся в Америку, оказались в Пенджабе? И что они там делают?

Эрни вскоре скончалась, и мы больше ничего не узнали.

О, Гризельда, нам так не хватает тебя… Мы до сих пор не нашли тебя, но мы ищем и будем искать всегда…

Часть этого повествования, написанную мной, я посвящаю Ирландии, ее мужеству, ее юмору, ее красоте.

И я уступаю слово второму автору, написавшему эту книгу вместе со мной, Оленке де Веер. Она правнучка Элен и Амбруаза.

Рене БАРЖАВЕЛЬ

* * *

Я посвящаю мою часть этой книги памяти моей матери, Элен до Веер, внучке Элен Грин с острова Сент-Альбан.

От моей матери у меня сохранились семейные традиции, кровь единорога и ностальгия по острову. Она умерла, никогда не повидав Ирландии.

Элен рассталась с Амбруазом через два года после свадьбы, забрав с собой Джона, сына от этого брака. Она перебралась в Париж, где Джон женился на француженке. История любви Джона странным образом переплетается с приключениями банды Бонно[27]. У него была дочь — это моя мать. Она восстановила историю семьи, основываясь на рассказах своей бабки Элен и переписке с теткой Китти. В этих бумагах постоянно сквозит тоска по острову. Вот что там происходило после бегства Гризельды.

Сэр Джон был потрясен не так сильно, как можно было ожидать. Он получил взаймы нужные ему деньги от Джеймса Ханта, своего зятя. По его совету он вложил деньги в партию хлопка, рассчитывая получить большую прибыль. Однако за то время, которое потребовалось судну, чтобы доплыть из Индии до Англии, мировые цены на хлопок упали в два раза. На следующий год Джеймс Хант потребовал возвращения денег и добился наложения ареста на остров Сент-Альбан. Когда судебный исполнитель прибыл на остров со всеми бумагами, он наткнулся на забитые досками крест-накрест окна и двери, поэтому не смог вручить уведомление. Семейство скрывалось внутри вместе с Эми и Нессой. Сэр Джон уволил всех других слуг, ушедших очень неохотно. Затворники выходили на свободу по ночам, так как арест имущества не может осуществляться между заходом и восходом солнца. Однажды ночью появился Эд Лейн с просьбой отдать ему мисс Джейн в жены. Сэр Джон удивился в очередной раз, но, поколебавшись, уступил настояниям Джейн. Она стала женой фермера в Шотландии. У нее было много детей и овец.

Уход детей поразил леди Гарриэтту сильнее, чем мужа. Она погрузилась в тихое, слегка усталое безразличие. Ей казалось, что дочери по-прежнему дома, и она то и дело спрашивала: «Ну где же Джейн? А что делает Гризельда? Почему Элис не спустилась?» И Китти отвечала ей что-нибудь, потому что она все равно ничего не слышала. Впрочем, благодаря усилиям Китти и Нессы, она оставалась вполне ухоженной.

Китти удалось убедить отца, что такая ночная жизнь не может долго продолжаться, и она недостойна его. Он написал старым знакомым в Лондон, и репутация крупного ученого позволила ему получить место помощника директора Британского музея. Эта должность плохо оплачивалась, но по крайней мере, ему предоставили квартиру.

Поэтому однажды утром Эми с помощью молотка сорвала доски, и судебный исполнитель смог попасть в дом. Но Джеймс Хунт, давно зарившийся на Сент-Альбан, разочаровался в нем, и остров приобрел нотариус, как было и после смерти сэра Джонатана.

Сэр Джон, леди Гарриэтта и Китти уехали в Лондон в июне, в понедельник после полудня, на большой дорожной карете. Они взяли с собой Нессу, уже превратившуюся из девочки в юную девушку. Погода стояла чудесная, море было спокойным, вовсю цвели рододендроны. Эми не захотела покидать Ирландию. Она ушла накануне вечером с небольшим узелком в руке. Китти видела из окна своей комнаты, как ее силуэт постепенно растворялся в сумерках. В тот момент, когда она ступила на дамбу, к ней присоединился небольшой сгусток красного с белым пламени — это был Уагу. Они вместе исчезли в надвигающейся темноте.

Нельзя сказать, что сэр Джон был сильно опечален, так как он спас главное: свою картотеку. Кроме того, он снова получил доступ к табличкам Шумеров. Проведя год затворником, он заметно пополнел и с трудом застегивал жилет. Он страдал астмой в легкой форме.

Леди Гарриэтта лучилась радостью. За несколько дней до отъезда, когда она поднималась к себе, она встретила Даму, впервые не поднимавшуюся вместе с ней, а спускавшуюся. И Дама с улыбкой протянула ей голенького младенца. Это был мальчик. Она решила взять его с собой в Лондон. В дальнейшем он всегда оставался с ней, и он рос. Кроме нее, никто этого мальчика не видел.

Китти, посвятившая всю жизнь служению другим, до самого последнего дня заботилась о своих двух больших детях — отце и матери.

Нотариус заколотил дом и закрыл остров. По его заказу поперек дамбы установили тяжелую решетку, на которой висели три больших замка. Но он не стал вешать запоры на башню, возвышавшуюся над лестницей у Американского порта. В салоне сэр Джонатан остался в одиночестве со своей лошадью. Как и остров, он замер в ожидании.

Меня с детства заворожила эта история. Остров, белый дом, сэр Джонатан, Гризельда. Может быть, мне нужно было отправиться в Ирландию на поиски их следов? Но я боялась разрушить мои мечты. Прошли годы, и я все же решилась.

Я повидала нотариуса. Сегодняшнего. Он по-прежнему носит фамилию Колум. И удивительным образом походит на своего предка, портрет которого висит в его конторе. Поменялись только одежда и очки. У нынешнего Колума они из пластмассы. Остров уже не принадлежит ему. Но он показал мне его на карте. Отправившись туда, я нашла дорогу к острову и развалины мельницы. И конечно, дамбу. Пройдя по ней, я нашла остров. Замков на решетке не было.

Оленка де ВЕЕР

Париж, 7 июля 1974 г.

Перевод с французского Игоря НАЙДЕНКОВА.

Примечания

1

Существительное «единорог» в русском языке мужского рода, тогда как во французском — женского, что создает некоторые сложности при переводе. Поэтому к слову «единорог» время от времени добавляется существительное «девушка». Иногда это мифическое существо называется просто «единорогом», когда его женский род более или менее очевиден.

2

Плантагенет — сажающий дрок — от фр. planter (сажать) и genet (дрок).

3

Вторая жена короля Генриха VIII, мать будущей королевы Елизаветы.

4

Адриан IV — сын английского священника Николая Брекспира. Возведенный на папский престол в 1154 г., он вскоре поссорился с могущественным родом Гогенштауфенов и был убит 1 сентября 1159 г.

5

Богатый и знатный член Синедриона, из города Аримафеи или Рамафы, тайный последователь Иисуса. Он получил у Пилата разрешение снять Иисуса с креста и похоронил его в вырубленной в скале гробнице. История Иосифа получила большое распространение благодаря легенде о Святом Граале — чаше, в которую Иосиф собрал кровь Христа и затем стал хранителем этой одной из наиболее великих реликвий христианства. Иосиф с товарищами, пройдя пешком по морю, пришел в Англию, где и занялся крещением язычников. Упомянутая здесь книга — это, очевидно, английская версия французского романа в прозе «Grand St. Graal» («Великий Святой Грааль», 1240), ставшего позднее основой легенд о рыцарях Круглого стола короля Артура.

6

Гэльский язык (ирландский гэльский) — один из языков кельтской группы; наряду с шотландским и мэнским языками принадлежит к гойдельской подгруппе этой группы. Государственный язык Ирландской Республики.

7

Сизинний (Сисинний) — сириец, в 705 году стал 87-м папой, сменив Иоанна VII. Умер от подагры через 20 дней после рукоположения, после чего папой стал другой сириец Константин.

8

Восстание ирландцев против английской власти в Ольстере, подавлено в 1608 году.

9

Яков I (1566–1625) — с 1567 г. король Шотландии, а позднее также Англии и Ирландии (1603–1625).

10

Евангелие от Матфея, 15:26.

11

В железнодорожных вагонах XIX века каждое купе занимало всю ширину вагона и имело свою дверь, выходящую наружу. Поэтому контролеры, которым нужно было перемещаться вдоль поезда, были вынуждены пользоваться не внутренним коридором, как сейчас, а расположенными снаружи вагона подножками.

12

Во время битвы при Арколе с австрийской армией (Италия, 15–17 ноября 1796 года) генерал Наполеон Бонапарт проявил личный героизм, возглавив атаку на Аркольский мост со знаменем в руках. Битва закончилась разгромом австрийской армии.

13

Крест святого Патрика — косой красный крест в виде буквы Х на белом фоне. Считается символом покровителя Ирландии, святого Патрика, и одним из символов Ирландии.

14

Монашеская конгрегация «Сестры Милосердия» была основана в 1831 году в Дублине католической монашенкой Кэтрин Элизабет Макколи для помощи бедным девушкам, матерям-одиночкам и брошенным на произвол судьбы пожилым людям.

15

Просторный и длинный мужской сюртук, часто использовавшийся как дорожная одежда.

16

Парнелл Чарльз Стюарт (1846–1891) лендлорд, политический деятель. Руководил движением за предоставление Ирландии большой политической самостоятельности. Создатель ирландской национальной партии.

17

Фении — ирландские революционеры-республиканцы второй половины ХІХ— начала ХХ веков, члены тайной организации «Ирландское революционное братство», основанной в 1858 году.

18

Гладстон У. Э. (1809–1898) — английский государственный деятель (министр, канцлер казначейства и др.). Дважды (в 1868–1874 и 1892–1894 гг.) был премьер-министром Великобритании.

19

Имеется в виду Пьерфранческо де Медичи, третий муж графини города Форли Катерины Сфорца (1463–1509), одной из самых знаменитых женщин итальянского Возрождения, прозванной «тигрицей Романьи».

20

«Панч» (англ. «Punch») — британский еженедельный журнал юмора и сатиры, получивший название по имени Панча, популярного сатирического кукольного персонажа. Издавался с 1841 по 1992 и с 1996 по 2002 годы.

21

Атлас (Атлант) — в греческой мифологии сын титана Иапета и нимфы Климены, поддерживавший столбы, на которых покоится небесный свод. Согласно Гесиоду, он был одним из титанов, восставших против Зевса, за что и был обречен вечно поддерживать небеса. Иногда скульпторы изображали А. держащим на плечах земной шар.

22

Бог плодородия, покровитель музыки, посланник богов. Имя происходит от слова «герма» (греч.), так назывались камни, служившие межевыми знаками.

23

Английская мера длины. Один ярд равен примерно 0,91 м.

24

В XVII веке на территорию Ольстера, потерявшего значительную часть населения после подавления Англией восстания О’Нейла, были переселены английские и шотландские «колонизаторы», приверженцы англиканской и протестантской церквей. Их потомки, владеющие теперь промышленностью, торговлей и землей, являются в Северной Ирландии противниками католиков, то есть коренного местного населения, практически лишенного прав и имущества.

25

Появляющиеся со временем трещинки красочного слоя на картинах.

26

Народный хороводный танец, зародившийся в Провансе (Франция) в XIV в. Характерен сменой медленного и быстрого ритма.

27

Бонно Жюль (1876–1912) — французский анархист, руководитель так называемой «банды Бонно», совершившей ряд ограблений и убийств в 1911–1912 годах. Хороший механик и опытный автомобилист, он впервые использовал автомобиль при совершении преступлений.

Content

Баржавель Рене и др Девушки и единорог

Рене Баржавель, Оленка де Веер Девушки и единорог

От переводчика

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Авторы о романе

Примечания