Колин Маккалоу

Блудный сын

Пролог

3 января 1969 года, пятница С 19:30 до 23:30

Окутываемый струйками пара от выдыхаемого воздуха, Джон Холл неуверенно коснулся пальцем дверного звонка и с силой нажал. Прозвучавшие вступительные аккорды Пятой симфонии Бетховена повергли его в шок: он был не готов заподозрить своего доселе неизвестного отца и его семью в подобной безвкусице. Дверь распахнулась, и миниатюрная служанка помогла ему избавиться от пальто и перчаток. Следом за ней возникла молодая и красивая женщина. Отпихнув служанку, она распахнула объятия и воскликнула:

— Дорогой наш, душечка Джон! — Ее пухлые губы мазнули его по щеке. — Джон успел отвернуться. — Я Давина, твоя мачеха. — Она стиснула его правую руку. — Пожалуйста, пойдем, познакомимся со всеми. Коннектикут показался тебе холодным после Орегона?

Джон не отвечал, так как был слишком взбудоражен приемом и этой почти лихорадочной болтовней молодой женщины — его мачехи? Да она ведь моложе его самого! — и ее явным акцентом. Давина… Естественно, отец упоминал о ней в тех нескольких телефонных разговорах, но Джон тогда и представить не мог, что она окажется молоденькой смазливой пустышкой. Темноволосая кукла, одетая по последней моде: шелковый брючный костюм, расписанный вручную всеми оттенками красного, волосы цвета темного шоколада, свободно ниспадающие на спину, гладкая мраморная кожа, пухлые алые губы и ярко — голубые глаза.

— Это была моя идея — представить тебя семье на вечеринке по случаю дня рождения Макса, — продолжала она, явно не спеша знакомить с окружающими.

В уродливой, но по-современному обставленной комнате было пока немного гостей.

— Шестьдесят! — не смолкала Давина на своем правильно поставленном английском. — Разве это не замечательно? Отец буквально только что рожденного младенца и одновременно отец, нашедший давно утраченного сына! Я и мысли не могла допустить, чтобы вы с Максом встретились при менее значительных обстоятельствах, чем сегодня вечером, когда все вокруг выглядят наилучшим образом.

— Так значит, смокинг — твоя идея? — спросил Джон с легким раздражением.

Его укол не достиг цели: мачеха лишь рассмеялась и встряхнула волосами.

— Конечно же, дорогой Джон. Я обожаю мужчин в смокингах, к тому же для нас, женщин, это лишний повод принарядиться.

В итоге ее болтовня — которой оказалось более чем достаточно — позволила Джону влиться в круг присутствующих и даже распознать личности некоторых из них. Стоящие рядом трое высоких, крепко сложенных мужчин явно были родственниками. Джон с уверенностью мог утверждать, что перед ним его отец, дядя и старший кузен — Макс, Вэл и Эван Танбаллы. Их широкие славянские лица, обращенные к нему в профиль, говорили о несомненном преуспевании, уверенные взгляды светло — карих, почти желтых глаз излучали твердость и самодостаточность, а густые и непокорные вьющиеся волосы позволяли предположить, что облысением в этой семье не страдали. Семья Танбалл… Его семья, которой он не знал до сегодняшнего вечера, даже если у них и был шанс встретиться раньше, на каком-нибудь другом званом ужине…

Рядом с ними стоял энергичный мужчина лет сорока, а его беременная жена примерно тех же лет смотрела на него с улыбкой — она — то не выглядела безголовой куклой!

Где же Джим и Милли Хантер? Они сказали, что обязательно будут! Разве можно появляться здесь позже его? Джону понадобился почти час, чтобы набраться храбрости и позвонить в дверь. Он ходил взад-вперед перед домом, курил и даже отпрянул в тень, когда тот мужчина с беременной женой переходили дорогу, занятые разговором, напоминающим добродушное супружеское подтрунивание. Возможно, и не целый час, но полчаса — точно.

Снова раздался дребезжащий звон Пятой симфонии, миниатюрная служанка бросилась к двери, и вот они вошли — Милли и Джим Хантер. О, слава богу! Теперь Джон может встретиться с отцом, чувствуя за спиной поддержку Джима Хантера. Как сильно он жаждал этого воссоединения!

Макс Танбалл двинулся к нему, вытянув руки.

— Джон! — сказал он, взял правую руку сына в свои, улыбнулся, блеснув ровным рядом зубов, и наклонился, чтобы обнять его и поцеловать в щеку. — Джон! — Его желтоватые глаза наполнились слезами. — Господи Иисусе, как ты похож на Мартиту!

Когда волнение улеглось и Джон почувствовал, что может самостоятельно выбирать, с кем общаться, без опаски быть прерванным мачехой, он разыскал Джима и Милли — свою спасительную гавань в этом беспокойном и незнакомом море.

— Я уж было собрался дать деру, когда вы все-таки пришли, — признался он, обращаясь скорее к Джиму, чем к Милли. — Вы не находите все здесь несколько странным?

— Три женщины, шесть мужчин, и все — в вечерних костюмах. Ты прав, здесь весьма странно, — ответил Джим, который, правда, не выглядел удивленным. — Хотя это типично для Давины. Она любит находиться в окружении мужчин.

— И почему я не удивлен? — Джон недовольно отставил свой бокал мартини.

— Вам не понравилось? — раздался голос у него из-за плеча.

Джон обернулся и увидел миниатюрную служанку.

— Я бы предпочел «Будвайзер».

— Я подам.

— И мне тоже! — выкрикнул Джим вслед удаляющейся прислуге. — Тебе уже удалось поговорить с отцом?

— Нет. Может, получится за столом. Выглядит так, словно его жена — пустышка не желает предоставить мне такой возможности.

— Что ж, она не сможет держать тебя на расстоянии вечно, тем более сейчас, когда ты в Холломене, — подбодрила его Милли. — Я знаю Вину недавно, но уже поняла, что она привыкла быть в центре внимания. Джим знает ее гораздо лучше меня.

— Спасибо, что приняли меня дома вчера, когда я приехал из Портленда, — сказал Джон. — Я едва мог дождаться встречи с вами.

— Поверить не могу, что Макс позволил тебе остановиться в отеле, — заметил Джим.

— Отец тут ни при чем. Я решил, что мне лучше иметь в распоряжении собственное пространство, куда бы я мог при необходимости скрыться, и сейчас я рад своему решению. Пусть здесь и не Калифорния, и не Орегон.

— Эй, Калифорния была давным-давно, — довольно резко ответил Джим.

— Она в моем сердце, словно все было только вчера.

— Сейчас перед тобой более значимые вещи, Джон, — заметила Милли. — А самое важное — семья.

— С командующей мной чудовищной мачехой? Не хватает только безобразных сводных сестриц. Или на их месте должны быть сводные братья?

Милли хихикнула.

— Джон, я провела ту же аналогию, как только появилась Давина, но из тебя получилась бы негодная Золушка. В любом случае, у нас роли распределились совсем иначе. Ты — не обнищавшая заложница кухни, а миллионер, лесопромышленный воротила.

Когда Давина пригласила всех за обеденный стол впечатляющей ширины, Джон обнаружил, что его место рядом с Максом во главе стола, а сама мачеха оккупировала противоположный край. По левой стороне, если считать от Макса, она усадила Эвана Танбалла, Милли Хантер и доктора Ала Маркоффа. Справа от нее расположились Джим Хантер, беременная Муза Маркофф и Вэл Танбалл.

Наконец Джону выпал шанс поговорить с Максом, который, слегка повернувшись к нему, спросил:

— Ты хоть сколько-нибудь помнишь свою мать, Джон?

— Иногда я думаю, что да, сэр, но чаще прихожу к заключению, что все мои воспоминания — не более чем иллюзия, — ответил Джон. — Я вижу перед собой худую печальную женщину, которая большую часть времени печатала на машинке. Со слов Уиндовера Холла, усыновившего меня, она была очень бедна и зарабатывала на жизнь, перепечатывая рукописные тексты по доллару за лист, без ошибок. Благодаря этому они и встретились. Кто-то рекомендовал ее для набора написанной им книги по лесопромышленности. И вскоре он взял ее и меня в свой красивый особняк на Голд — Бич в Орегоне. Она умерла шесть месяцев спустя. Это я должен помнить! Я точно был с ней, когда она умерла, я не мог отойти от тела. Прямо как собака. Ее тело пролежало там два дня, прежде чем Уиндовер нас обнаружил.

Макс моргнул, едва сдерживая слезы.

— Мой бедный мальчик!

— Теперь моя очередь спрашивать, — довольно резко ответил Джон. — Какой она была, моя мать?

Закрыв лаза, Макс слегка откинулся назад. Похоже, разговор о первой жене давался ему нелегко, словно прежде он старался вообще не вспоминать о ней.

— Мартита пребывала, как сейчас сказали бы врачи, в депрессии. Тогда, в тридцатых, они назвали ее неврастеником. Тихая и замкнутая, она, однако, обладала душой столь же прекрасной, как и внешность. Моя семья ее не любила, особенно Эмили — жена Вэла, если ты еще не начал разбираться в новых родственниках. Я не осознавал, насколько сильно та притесняла Мартиту, пока твоя мать не ушла, прихватив тебя с собой. Стоял июнь тридцать седьмого, и тебе едва исполнился год. Конечно же, все выплыло наружу, когда я рыскал по всей стране в поисках вас двоих. Эм взращивала у Мартиты неуверенность в себе каждую минуту, стоило им остаться наедине, — так безжалостно и невероятно жестоко! Она убедила твою мать, что ее не любят и не хотят видеть. — Макс сжал губы. — Эмили наказали, но слишком поздно.

— Ее сегодня здесь нет. Она была отлучена от семьи? — неловко спросил Джон.

Макс издал короткий смешок.

— Нет! Так в большинстве семей не поступают, Джон. Мы все просто стали ее избегать, включая Вала. Даже Эвана попросили ни в чем не принимать ее сторону — он так и сделал.

— Ее поэтому сейчас здесь нет?

— Не совсем так, — равнодушно ответил Макс. — Эм стала жить своей жизнью, что всех вполне устраивает.

— Ей ведь не понравилось мое появление? Она наверняка думает, будто я отберу часть наследства, на которое мог бы рассчитывать ее сын.

Макс с искренней любовью посмотрел на столь давно утраченные для него черты.

— Я никогда не смогу отблагодарить тебя в должной степени за это решение. Эван и так тяжело перенес потерю части наследства в пользу моего сына Алексиса, и потому твой отказ от своей доли неимоверно меня обрадовал.

— У меня столько денег, что жизни не хватит их потратить, — напомнил Джон, вглядываясь в черты отца. — Эван может расслабиться. Надеюсь, ты уже сказал ему об этом?

— Пока не было возможности, но обязательно скажу.

Кто-то постучал ложкой по пустому хрустальному бокалу — конечно же, Давина.

— Члены семьи и друзья, — начала она, четко выговаривая каждое слово, — мы собрались здесь, чтобы зарезать откормленного теленка в честь блудного сына моего любимого супруга, сына, потерянного более тридцати лет назад. А также в честь моего любимого Макса, которому три дня назад исполнилось шестьдесят лет. — Давина на миг замолчала, пробежавшись взглядом по внимающим ей лицам. — Мы все знаем, почему здесь нет Эмили. Однако, дорогой Джон, отсутствие жены Эвана тоже стало для нас довольно привычным явлением — Лили говорит, что она стесняется оказаться в компании с незнакомыми людьми. Глупая девчонка!

Вздрогнув, Джон взглянул на Эвана, который уставился на свою молодую тетю в немой ярости, и Джон его прекрасно понимал. Как можно говорить такие ужасные вещи?! Макс действительно находится под каблуком у этой… нет, не пустоголовой куклы. Давина — гарпия, которая готова поглотить все.

— Тринадцатого октября, — продолжала она хорошо поставленным голосом, — я произвела на свет Алексиса, желанного сына, наследника, готового восполнить мужу утрату его любимого Джона. — Давина лучезарно улыбнулась мужу. — А после, всего месяц спустя, из Орегона нам позвонил Джон. Он выяснил, кто его семья, и захотел с ней воссоединиться. — Издав театральный вздох, она продолжила: — Естественно, Макс сначала сомневался в истории Джона, но после нескольких звонков и переданных юристами документов в душе у мужа затеплилась надежда. А уж когда появилось кольцо, сомнений ни у кого не осталось: Джон, блудный сын, вернулся. И теперь мы собрались, чтобы отпраздновать воссоединение Макса и Джона Танбаллов. Давайте же встанем и поднимем за это бокалы!

«Меня зовут Джон Холл, Давина, — подумал Джон, выслушав до конца эту лицемерную речь. — Не Джон Танбалл! Теперь я вынужден сидеть, пока остальные нас чествуют. Блудный сын, бог ты мой! Она никогда не сможет понять смысл притчи, эта восточноевропейская гарпия».

От стыда не смея взглянуть на остальных гостей, он пригляделся к миниатюрной женщине, уверенно руководящей нанятой прислугой. Она была облачена в бесформенное серое платье, скрывающее не менее бесформенную фигуру. Джон никак не мог понять ее статус в этом доме. Блеклое невыразительное лицо, как и приплюснутый череп, казалось, говорили о недалеком уме, если бы не пронзительные маленькие глазки; а ее крошечные руки с короткими пальцами ловко вытирали капельки соуса или откладывали в сторону те блюда, которые нельзя было подавать. От некоторых слуг Джон услышал ее имя: Уда. После недолгого наблюдения он решил, что она является личной прислугой Давины, никак не относящейся к семейству Танбалл. Так кто же такая эта Давина Танбалл?

Еда была восхитительной. После иранской икры и различных закусок подали то, что Давина, согласно ее объяснению, сочла ближайшим аналогом откормленного теленка: поданная с тушеными овощами обжаренная молочная телятина, сочная и аппетитная, а на десерт принесли восхитительный торт. Джон ни в чем себе не отказывал, он не мог удержаться и не попробовать таких шикарных блюд.

Когда все поднялись из-за стола, Давина снова привлекла всеобщее внимание, еще раз постучав по хрустальному бокалу.

— Джентльмены приглашаются в кабинет на кофе, горячительные напитки и сигары! — воскликнула она. — Леди следуют в гостиную!

И только в холле, соединяющем обеденный зал и кабинет, Джону удалось перехватить Джима Хантера.

— Ты можешь в это поверить? — спросил Джон, отступая в сторону, чтобы пропустить мужчин, спешащих прочь от гарпии.

Джим закатил глаза, пугающе свергнув огромными белками, которые создавали резкий контраст с темным цветом его кожи.

— Типично для Давины, — сказал он. — Я довольно хорошо узнал эту семью за последнее время, пока работал с типографией над «Богом спирали». Сейчас у нас будет полно свободного времени, и я смогу все тебе рассказать.

— Когда я застал тебя дома вчера вечером, мы здорово посидели, вспоминая былое, — заметил Джон и с радостью посмотрел в лицо Джима. — Отлично выглядишь, Джим. Теперь в тебе ни за что не узнают того самого Гориллу Хантера.

— И это исключительно благодаря тебе. Я наконец смогу вернуть тебе деньги за операцию, дружище.

— Даже не пытайся! — Джон нахмурился. — Милли по-прежнему слишком худая.

— Она такая от природы, астеник.[1] — Большие зеленые глаза, столь неожиданные для чернокожего человека, заблестели от слез. — Господи, как здорово тебя снова видеть! Спустя шесть лет!

Джон крепко обнял его, и Джим обнял в ответ. Когда они отошли друг от друга, то увидели доктора Ала Маркофф, посматривающего на часы.

— Еще полчасика, — сказал доктор, — и я смогу схватить свою жену, чтобы отправиться домой. Давине сегодня было непросто. Давно утраченные сыновья, неожиданно возвращающиеся из леса, не для нее. Без обид, Джон, но твое лесопромышленное состояние так и напоминает мне эту сказку. — Он снова посмотрел на часы. — Неплохо, неплохо. Уже десять тридцать. Мы с Музой будем дрыхнуть, неподвижные, как полена, меньше чем через час. Не могу удержаться от шуток, Джон.

…К удивлению Джона — хотя его эго при этом нисколько не пострадало, — Макс предложил Джиму Хантеру большое кресло с подголовником, обитое темно — красной кожей, которое было самым почетным местом в кабинете. Да и вся комната оказалась выдержанной в том же темно — красном цвете: от позолоченных кожаных переплетов книг и мебели и до оконных наличников.

Джон поставил стул почти напротив кресла, испытывая легкое любопытство по поводу неожиданной значительности Джима: все со временем выяснится, а времени у него теперь полно. Макс отошел поговорить с Эваном и Вэлом, которые уже раскурили по большой сигаре и теперь держали по бокалу с выдержанным коньяком. Танбаллы не отказывают себе в маленьких радостях, подумал Джон, и еще любят совещаться. Доктор поставил стул рядом с Джоном, и таким образом мужчины разделились на две компании.

— Вы семейный терапевт Танбаллов, Ал? — спросил Джон.

— Боже, нет! Я патологоанатом и специализируюсь на гематологии, — вежливо ответил доктор Маркофф, — что для вас такая же абракадабра, как для меня — дугласова пихта. А вот работу Джима по рибонуклеиновой кислоте я нахожу просто восхитительной.

— Это будет ваш с Музой первый ребенок?

Маркофф расхохотался.

— Хотелось бы! Нет, мои бездетные друзья, это — непредвиденный залет, случившийся в сорокалетием возрасте. У нас уже есть двое мальчиков. Муза слишком рассеянна, чтобы вырастить гениев, и потому они — совершенно обычные подростки.

— Думаю, вы будете потрясающим многодетным отцом, — заметил Джон, наслаждаясь легким юмором этого мужчины, рассказывавшего о непредвиденной беременности в сорокалетием возрасте. Он даже перестал думать о возможной теме происходящего между Танбаллами разговора, а они, скорее всего, обсуждали вновь обретенную Эваном часть наследства семейного бизнеса.

Неожиданно Джон почувствовал себя очень уставшим. Застолье оказалось долгим, а его винный бокал наполнялся слишком часто, к чему он не привык. От него потребовалось изрядное мужество и силы, чтобы прийти сюда, ведь в Джоне Холле было слишком много от матери, которая избегала любой конфронтации. Когда Джим и Ал переключились на обсуждение нуклеиновой кислоты, Джон смог украдкой взглянуть на часы: одиннадцать вечера. Они пробыли в кабинете полчаса, и, со слов доктора Маркофф, должно пройти еще полчаса, прежде чем у него появится возможность улизнуть. Макс смотрел на него с искренней любовью во взгляде; но как он может сблизиться с отцом, окольцованным гарпией Давиной? Та всеми силами привяжет его к Алексису, да почему бы и нет?

Пот начал буквально заливать глаза; забавно, до сих пор Джон даже не замечал, насколько жарко в комнате. Несколько неуклюже он полез в карман брюк за платком и нащупал его, но никак не мог вытащить.

— Жарко, — пробормотал Джон, оттягивая пальцем воротничок. Ему, наконец, удалось достать платок, которым он и промокнул лоб. — Кому-нибудь еще жарко?

— Есть немного, — ответил Джим, забирая у него бокал. — Вечер уже подошел к концу, почему бы тебе не снять галстук? Уверен, никто не будет против.

— Конечно, сними его, Джон, — сказал Майк, подкручивая ручку термостата. В кабинете тотчас стало прохладнее.

Почувствовав, что губы стали неметь, Джон их облизнул.

— Какое-то онемение.

Джим снял с него галстук и ослабил воротник.

— Так лучше?

— Не особо, — с трудом ответил Джон.

Ему казалось, что он не может сделать нормальный вдох. Он стал хватать ртом воздух.

Желанный прохладный воздух наполнил легкие, Джон снова открыл рот, но на сей раз дыхание давалось с трудом. Его скрутило.

— Положите его на пол, — услышал он слова доктора Ала, а после почувствовал, как его кладут на спину, подложив под голову чей-то свернутый пиджак. Маркофф быстро расстегнул пуговицы на его рубашке и прокричал кому-то: — Вызовите «Скорую» — реанимационную бригаду. Макс, скажи Музе принести сюда мою сумку.

Почувствовав тошноту, Джон дернулся, но рвота не наступала. Теперь ему стало очень плохо, и даже не было сил ее вызвать. Зубы отбивали дробь, а все тело сотрясала крупная дрожь. Потом пришла очередь сильнейшего спазма, и возникло ощущение, что все происходит с кем-то другим — но почему Джон так ясно все ощущает и понимает? Если бы он взирал на эти мучения со стороны, паря над телом, тогда было бы легче все вынести. Но оставаться внутри и чувствовать боль каждой клеточкой тела — ужасно!

Но это не шло ни в какое сравнение с его борьбой за каждый вздох; неспособность дышать вызывала животный ужас, который плескался в глазах. «Я умираю, но не могу им сказать об этом! Они не понимают! Мне нужен воздух, нужен воздух! Воздух, воздух!»

— Сердечный ритм скорее слабый, чем подозрительно неровный, — это не сердечный приступ, — говорил доктор Маркофф. — Дыхание есть. Я не должен был иметь при себе этот инструмент, но недавно одолжил его, чтобы освежить в памяти способы оказания первой помощи… Со временем все надо повторять… Сейчас введу трубку и подсоединю кислородный мешок.

Говоря это, он не переставал работать: Ал относился к тем странным людям, которые любят говорить и делать одновременно. После первого потока кислорода, наполнившего легкие, Джон понял, что никто не помог бы ему лучше этого человека — даже реанимационная бригада. После шести или семи благословенных вздохов он решил, что все позади. Однако затем ни кислородный мешок, ни прилагаемые доктором усилия уже не могли заставить его легкие работать, даже пассивно.

В голове билась, металась, кричала слепая паника. Никаких картин из жизни прожитой или грядущей, ни рая, ни ада — только ужасающее осознание неминуемой смерти. И он, живой, должен выносить эти последние, горчайшие мгновения! В глазах — неприкрытый ужас, в голове — безмолвный крик.

Джон Холл умер через одиннадцать минут после того, как почувствовал жар. Доктор Маркофф до последнего боролся за его жизнь, стоя возле него на коленях. С другой стороны возле Джона, тоже на коленях, стоял Джим Хантер и держал его за руку, пытаясь принести другу облегчение. Но жизнь покинула тело Джона Холла, облегчение так и не наступило.

Часть 1

С четверга, 2 января, по среду, 8 января, 1969 год

Четверг, 2 января 1969 года

— Пап, что я должна делать, если у меня пропал яд?

Патрик О’Доннелл быстро взглянул в лицо дочери, ожидая увидеть улыбку, вызванную собственной шуткой. Но оно было нахмуренным и встревоженным. Патрик протянул ей чашку кофе.

— Зависит от разных вещей, милая, — спокойно ответил он. — Какой токсин?

— Очень сильный — тетродотоксин.

Судмедэксперт округа Холломен выглядел озадаченным.

— Тебе придется объяснить подробнее, Милли. Я о нем никогда не слышал.

— Это — нейротоксин, который блокирует передачу импульсов по нерву, воздействуя на поры потенциалозависимых натриевых каналов кожной мембраны, или, проще говоря, отключает нервную систему. Очень сильный! Он любопытен в экспериментальном плане, хотя сам по себе меня не интересует. Я использую его как инструмент.

— Откуда он у тебя взялся, Милли?

— Я сама извлекла его из носителя — из иглобрюхов. Такие маленькие рыбки! Даже чем-то похожи на щенков: так и хочется их потискать. Но не употребляй их в пищу, особенно печень. — Теперь Милли ожила и с удовольствием пила кофе. — Как ты ухитряешься делать такой хороший напиток в этом ужасном месте? У Кармайна кофе всегда отвратительно пахнет.

— Я покупаю кофе на свои деньги и строго ограничиваю круг тех, с кем готов его разделить. Ладно, ты восполнила пробелы в моей памяти. Я читал о тетродотоксине, но только в газетах и мельком. Ты действительно извлекла его сама?

— Да. — И Милли снова замолчала.

— Я расскажу обо всем Кармайну. А теперь — в деталях.

— Ну, у меня стоял аквариум с иглобрюхами. Мне казалось позорным расточительством использовать только их печень, потому я постаралась извлечь из каждого по грамму яда. Этого количества, принятого с пищей, достаточно, чтобы убить десять боксеров — тяжеловесов. Когда я закончила экспериментальную часть, получила на выходе шестьсот миллиграммов тетродотоксина. Я запечатала его в ампулы, по сто миллиграмм в каждую, сложила в мерный стакан, прилепила наклейку с обозначением яда и убрала в глубь своего холодильника, — рассказала Милли.

— Ты разве не запираешь холодильник?

— Зачем? Он только мой, как и сама крохотная лаборатория. Мой грант не позволяет иметь помощников. Я — не Джим, окруженный ассистентами. — Она протянула отцу кружку за добавкой. — Я всегда запираю дверь, когда выхожу, ведь являюсь таким же параноиком, как и все остальные исследователи. О своей работе я не распространялась. Степень доктора у меня уже есть, и потому никакой научный руководитель надо мной не стоит. Я даже думала, что никто не знает о тетродотоксине. — Ее лицо на миг прояснилось, черты стали мягче. — Кроме Джима. Я вскользь упомянула это вещество при нем, но он не интересуется нейротоксинами. Они для него все равно что кишечные палочки.

— Есть какие-нибудь предположения, когда именно он исчез, радость моя?

— На прошлой неделе. Я проводила инвентаризацию холодильника в канун Рождества, и тогда мерный стакан с ампулами был на месте. Этим утром я провела повторную проверку содержимого, но стакана нигде не оказалось. Поверь, пап, я излазила все вдоль и поперек. Теперь я не знаю, как поступить. Мне кажется, что Дин Вертер некомпетентен в подобных вопросах. И я подумала о тебе.

— Рассказать все мне было правильным решением, Милли. Я передам Кармайну, но в личной беседе. Мы не можем приравнять твой случай к краже банки с цианидом — вот тогда бы все точно забегали. — Патрик горько усмехнулся. — После драки кулаками не машут, девочка моя. Теперь всегда запирай свой холодильник на замок и удостоверься, что ключ есть только у тебя.

Патрик наклонился и взял ее длинную и изящную ладонь, красоту которой портили только обкусанные ногти.

— Милая, ты допустила одну ошибку — оставила у себя то, что тебе не нужно для опытов. Следовало от этого избавиться как от токсичного материала.

Милли вспыхнула.

— Нет, я не согласна, — упрямо сказала она. — Процесс извлечения очень трудоемкий, кропотливый и долгий. Простые биохимики его бы просто не осилили. Я не Джим, но зато на голову выше всех твоих заурядных лаборантов. В то же время в будущем мне вполне может понадобиться отложенный тетродотоксин, а если нет — я абсолютно законно смогу продать его, чтобы компенсировать потраченные на покупку иглобрюхов средства. Моему комитету это очень понравится. Я поместила тетродотоксин в вакуум, запечатав ампулы, и замедлила движение молекул охлаждением. Я хотела, чтобы он был готов к употреблению в любую минуту, если вдруг понадобится.

Она вскочила, продемонстрировав высокую стройную фигуру, которая заставила бы повернуться вслед не одну мужскую голову.

— От меня больше ничего не нужно? — спросила Милли.

— Ничего. Я поговорю с Кармайном. На твоем месте, я бы не спешил с докладом к Дину Вертеру. Тогда точно пойдут сплетни. Ты уверена в количестве яда в каждой ампуле? По сто миллиграммов — жидкости? Порошка?

— Порошка. Для использования достаточно вскрыть ампулу и добавить один миллиграмм дистиллированной воды. Порошок моментально растворится. Случайно выпитый, смертелен даже для очень крупного человека. С инъекцией дело обстоит иначе: уже половина миллиграмма погубит даже тяжеловеса. При инъекции в вену, смерть наступит довольно быстро, можно сказать мгновенно. При внутримышечной инъекции, человек умрет минут через десять-пятнадцать после появления первых симптомов.

Поделившись своими тревогами с отцом, Милли испытала такое облегчение, что ее голос теперь звучал едва ли не радостно.

— Вот дрянь! Ты знаешь симптомы, Милли?

— Такие же, как и при отравлении любым ядом, парализующим нервную систему, пап. При инъекции дыхание замедляется вплоть до полного паралича грудной клетки и диафрагмы. Будучи проглоченным, тетродотоксин вызывает тошноту и рвоту, слабость и после — проблемы с дыханием. Продолжительность симптомов зависит от дозы и от того, насколько быстро началось удушье. О, я забыла: при проглатывании еще начинаются сильнейшие конвульсии. — Милли подошла к двери.

— Я увижу тебя в субботу вечером?

— Мы с мамой ни за что это не пропустим, солнышко. Как Джим?

— В порядке! И спасибо, пап! — Донесся издалека ее голос.

На улице — снег и лед, а значит, в Холломене относительно спокойно. Патрик шел по бесконечным коридорам окружного управления, пребывая в уверенности, что застанет Кармайна в кабинете — погода не способствовала уличным преступлениям, и даже чернокожие активисты были с этим согласны.

«Шесть дочерей, — размышлял он, вышагивая, — доставляют ничуть не меньшую головную боль, чем шесть пацанов». Хотя, будучи еще Патриком — младшим, он вовсю доказывал, что мальчики — гораздо хуже. Он и сам был таким: ничто на свете не могло заставить его принять душ.

Но наисильнейшей головной болью Патрика всегда была Милли; наверное, потому что она оказалась еще и самой умной из его дочерей. Как и остальных, ее отправили учиться в школу Святой Марии для девочек, руководство которой в случае необходимости обращалось за помощью к школе Святого Бернарда для мальчиков. Тогда же, более восемнадцати лет назад, в сентябре 1950‑го — как же давно это было! — из Южной Калифорнии туда прибыл особый ученик — пансионер, мальчик, чей интеллект просто зашкаливал. По совету священника, выпускника школы Святого Бернарда, родители отправили сына в Холломен для завершения школьного образования. Из лучших побуждений. Они были афроамериканцами из южного штата и желали, чтобы их единственный ребенок обучался по «северным» стандартам. Отец Гаспари высоко ценил их приверженность к католицизму — мало кто в те времена отличался такой религиозностью. Так Джим Хантер, почти пятнадцати лет от роду, приехал, чтобы поселиться с братьями из Святого Бернарда, — гений Джеймс Кейт Хантер.

Они с Милли встретились на школьных танцах, время проведения которых совпало с ее пятнадцатым днем рождения; Джим был на несколько дней старше. Впервые Патрик и Несси услышали о нем от Милли. Дочь спросила, можно ли ей пригласить пансионера Святого Бернарда к ним, отведать домашней еды. Цвет его кожи поверг родителей в шок, но они все же с гордостью отметили либерализм своего чада, приняв ее интерес к мальчику как доказательство того, что Милли выросла и начала осознавать отношение американцев к разным расам и вероисповеданиям.

Обед вышел поистине удивительным: гость говорил с Патриком исключительно о его работе, причем не поверхностно и голословно, а основательно, проявляя больше познаний в данном предмете, чем большинство трудящихся на этом поприще. Патрик в те годы еще прокладывал свой путь в судебной экспертизе и охотно признал, что разговор с Джимом Хантером дал ощутимый толчок к дальнейшим поискам.

Еще обед принес им поразительное открытие. Оба — и Патрик и Несси — заметили это одновременно: как блестели глаза Милли при каждом взгляде на Джима — а смотрела она на него практически постоянно. Не зарождающаяся любовь, нет. Слепое обожание. Нет-нет-нет! Такое невозможно было допустить! И не из-за расовых предрассудков, которых не существовало. Эти отношения — вот что повергало их в ужас. Такое не должно было случиться! Однако каждый взгляд Милли на Джима говорил: уже случилось.

Не прошло и недели, как Джим с Милли стали главной темой для разговоров в Холломене. Патрика и Несси одолевали своими советами бесчисленные родственники. Милли и Джим были парой, причем весьма пикантной! Как же такое могло случиться, когда они учились в разных школах, а учителя были столь же негативно настроены, как и все остальные? Не из-за расовых предрассудков! Из страха, что эти отношения разрушат жизни обоих. Детей надлежало отдалить друг от друга, ради их же благополучия.

Дополнительные расходы стали тяжелым бременем, но Милли все же забрали из школы Святой Марии и перевели в дневную школу Дормер, где обучались в основном дети профессоров Чабба и других состоятельных жителей Холломена. О таком месте родители пятерых дочек, с шестой на подходе, не смели даже мечтать, но ради благополучия Милли все пошли на жертвы.

Интуиция Патрика говорила, что это не сработает, и оказалась права: минуя все преграды на своем пути, Милли О’Доннелл и Джим Хантер оставались парой.

Даже сейчас, шагая по окружному управлению, одних воспоминаний о том времени оказалось достаточно, чтобы воскресить чудовищную боль. Страдания! Чувство вины! Понимание того, что совершается социальное преступление! Разве могут отец и мать спокойно спать, осознавая, что их принципы рассыпаются в прах перед любовью к дочери? Как они и предвидели, Милли третировали из-за ее выбора друга. А хуже всего то, что она была королевой выпускного бала и самой красивой девочкой в классе. Дневную школу Дормер охватило такое же негодование, как прежде школы Святой Марии и Святого Бернарда — Милли О’Доннелл стала живым доказательством, что размер достоинства чернокожего парня и его сексуальные навыки могут совратить даже лучшую из лучших. Мальчики ее ненавидели. Учителя ее презирали. У нее был парень с сорокасантиметровым членом, разве кто-то мог с ним сравниться?

Проблема заключалась еще и в том, что учителя не могли сказать, будто бы эти отношения пагубно влияют на учебу или занятия спортом — Джим и Милли по-прежнему преуспевали по всем предметам. К тому же, Джим стал чемпионом по боксу и вольной борьбе, а Милли покоряла беговую дорожку. Они оставались лучшими учениками в своих классах и имели шанс выбрать университет по своему усмотрению: Гарвард, Чабб или любой другой из множества известных учебных заведений.

Они отправились вместе в Колумбийский университет, выбрав факультет естествознания с упором на биохимию. Вероятно, они надеялись, что многочисленное и разномастное студенческое общество подарит им желанный покой и избавление от постоянных придирок. Если и так, то их надеждам не суждено было сбыться.

Последовало еще четыре долгих года преследований, но они смогли доказать всем, что не сломались, окончив университет summa cumlaud[2]. Родители старались поддерживать с ними связь и навещали их, когда те не приезжали домой, но неизменно наталкивались на пренебрежение и отпор. Патрик тогда думал, что они специально «наращивают» своего рода панцирь, который сделал бы их неуязвимыми, и отторжение родителей стало частью этого процесса. Патрик и Несси приезжали к детям в университет, а отец и мать Джима — нет. По — видимому, они перестали сражаться за сына, хотя прежде яростно пытались рассорить его с его белокожей подругой — и разве их можно в этом винить?

На следующий день после окончания университета, Джими Милли расписались в ЗАГСе, и не было никого рядом, чтобы пожелать им счастья. Бюро располагалось рядом со станцией Пенн, куда они потом и направились пешком, неся свои чемоданы. Там молодожены купили студенческие билеты и сели на грязный переполненный поезд до Чикаго. В Чикаго они пересели на другой переполненный поезд до Лос — Анджелеса, путь которого пролегал через унылые и неухоженные земли. Большую часть своего двухдневного пути они просидели на полу, но зато в Калтехе[3] им было тепло даже зимой.

После двухгодичных курсов по повышению квалификации Джима стали узнавать, а цвет его кожи оказался выгодным преимуществом по эту сторону условной границы, пролегавшей прежде между свободными и рабовладельческими штатами. Правда, только пока люди не узнавали о наличии у него красивой белокожей жены — биохимика. Тем не менее Чикагский университет пожелал взять на стажировку мистера и миссис Хантер. Им пришлось вернуться обратно в холодную зиму и унылое лето.

Едва они защитили докторские диссертации, как натолкнулись на новую волну противостояния. Не важно, насколько сильно хотели заполучить на работу доктора Джима Хантера, руководство ничего не могло предложить его жене, доктору Миллисенте Хантер. Он был настоящим китом в протеиновом океане, а она — лишь мелкой рыбешкой. Университет счел излишним расточительством выделить преподавательские ставки для обоих супругов Хантер. Стало ли данное решение также следствием их межрасового брака — сказать трудно.

После шести лет проживания в Чикаго они оказались беднее, чем прежде, с трудом находя себе работу. Предоставляемые им гранты включали оплату прожиточного минимума; вот на них они и жили, одеваясь в дисконтных магазинах Кеймарт и покупая в супермаркетах дешевые продукты. Поход в китайский ресторанчик стал для них роскошью, позволить себе которую они могли не чаще раза в месяц.

А потом им улыбнулась удача.

В 1966 году президент Чабба, Моусон Макинтош, занялся активными поисками талантливых представителей других рас и одновременно потенциальных нобелевских лауреатов. Джим подходил но обоим критериям, а Макинтош считал, что во главе научной интеграции по всем вопросам надлежит стать университету Чабба. Не зная, что доктор Миллисента Хантер приходится дочерью главному судмедэксперту Холломена, Макинтош дал Дину Хьюго Вертеру четкое указание пригласить супругов Хантер на факультет химии. Они трудились в разных лабораториях, и должность Милли требовала дополнительных часов преподавания, но все же теперь они работали вместе в башне Бурк — Биолоджи. Милли понравилась Макинтошу — биохимия относится к тем наукам, которые оказываются сложнее, чем видится сначала, поэтому и преподаватели по этому предмету столь редки. Джим Хантер слыл бунтарем в науке и настоящим гением. Против него говорило только наличие красивой белокожей жены с высшим образованием, но теперь и это не имело значения. Они были женаты уже много лет, и, возможно, вопрос о расовом мезальянсе больше не стоял.

Таким образом, два года назад Милли неожиданно позвонила родителям и спросила, могут ли они с Джимом остановиться у них на пару ночей. Несмотря на то что четверо дочерей О’Доннелл уже давно выросли, в доме свободной комнаты все — таки не оказалось. Кармайн вошел в их положение и предложил супругам Хантер свою квартиру в доме, принадлежавшем страховой компании «Натмег», которую он планировал продать, так как после женитьбы купил дом.

Обрадованные возвращением детей, Патрик и Несси довольно скоро поняли: чтобы они ни предложили им теперь — этого было бы слишком мало, да и слишком поздно. Супруги Хантер были столь агрессивно настроены по отношению ко всему миру, что даже родители оказались не способны найти брешь в их броне. Но разве они могли тогда поступить иначе? «Страх за собственное дитя приводит к принятию совершенно чудовищных решений, — размышлял Патрик, поднимаясь по холодным каменным ступеням. — Если бы только Джим походил на Гарри Белафонте[4] или, по крайней мере, был просто смуглым! Но он не был и не походил».

И хотя Милли Хантер дистанцировалась от родителей, их отношения оставались теплыми и дружелюбными. Однако Патрика и Несси продолжал терзать все тот же страх: разве могла пятнадцатилетняя девочка, руководствуясь своим крохотным опытом, выбрать пару на всю жизнь? Однажды один из них, Милли или Джим, проснется и поймет, что юношеская привязанность ушла и жестокий мир их разлучил. Пока этого не случилось, но случится. Обязательно! У них не было детей, и, возможно, они сами так решили: вероятно, они просто не могли себе позволить завести полноценную семью. Какие же они сильные! Патрика поражала их стойкость. Он подумал, выдержал ли бы его союз с Несси хотя бы десятую долю тех ударов, что достались Милли и Джиму? И вспомнил, что прошло уже больше двух лет с того самого сентября, когда они вернулись в Холломен.

Кармайн был в своем кабинете. Переступив порог, Патрик не мог сдержать улыбки: кузен дремал в удобной позе, выработанной за долгие часы ожидания своей очереди давать показания в суде. Что же произошло прошлой ночью?

— Вы с Дездемоной пересидели за столом, отмечая приход Нового года, братишка? — поинтересовался он.

Кармайн не подпрыгнул и даже не дернулся, а только приоткрыл глаз.

— Нет. У Алекса режутся зубки, а Джулиан весь в отца — очень чутко спит.

— Слишком маленькая у них разница в возрасте.

— Не смотри на меня так. Это была идея Дездемоны. — Кармайн снял ноги с кухонного стола, который служил ему рабочим, и открыл оба глаза. — Чего бродишь по управлению, Патси?

— Ты слышал что — нибудь о тетродотоксине?

— Немного. Он предположительно использовался в том сенсационном австралийском деле несколько лет назад — симптомы те же, но никакого яда тогда обнаружить не удалось. Во всем этом чувствуется японское влияние — уж я насмотрелся на отравления иглобрюхами, синекольчатыми осьминогами и прочей мерзостью, пока служил в Токио в оккупационных войсках.

Насколько я знаю, тетродотоксин быстро растворяется и выводится из организма еще до того, как проводится вскрытие, — ответил Кармайн.

Патрик потрясенно заморгал.

— Ты постоянно поражаешь меня, братишка. Смею предположить, что этот яд подлежит специальной регистрации в документах, если находится в общедоступных местах; но как быть, если он был не в общедоступном месте и все — таки исчез?

— Все зависит от того, порядочный ты человек или просто хочешь спасти свой зад. Если порядочный, то доложишь кому — нибудь о пропаже. Если жаждешь спасти свой зад, то напишешь в регистрационном журнале «случайно испорчен» или «вышел срок годности; утилизирован согласно правилам». Думаю, наш пострадавший — человек порядочный, верно?

— Верно. Моя самая большая головная боль — Милли. Она работала с материалом, и у нее осталось достаточно тетродотоксина, чтобы убить десятерых крупных мужчин. Яд был расфасован по стеклянным ампулам — по сто миллиграммов в каждую. Она сложила эти ампулы в мерный стакан, наклеила этикетку с обозначением яда — череп со скрещенными костями — и засунула его в глубь своего холодильника в лаборатории. — Патрик нахмурился. — Милли не стала никому говорить о пропаже до разговора со мной. Я посоветовал ей молчать об этом и дальше.

— Кто еще знал о яде?

— Только Джим. Она сказала ему вскользь. Но это не область его интересов.

— Стакан был как — то подписан, кроме стикера с черепом?

— Она не сообщила. Но Милли не только слишком честна, чтобы подделывать записи в регистрационном журнале, но еще и чрезвычайно организованна. Милли скорее пронумерует яд, чем напишет название. Любой, заглянувший к ней в холодильник, просто не будет знать, что там находится, — ответил Патрик. — Ее главный недостаток — это излишняя доверчивость, но неаккуратной она не была никогда. Должен признаться, ее наивность меня поражает, Кармайн. Как можно доверять всем вокруг, когда они так отвратительно с тобой обращаются?

— Такова ее природа, — мягко ответил Кармайн. — Милли честна, как святая.

Он взглянул на железнодорожные часы на стене.

— Пойдем перекусим в «Мальволио»?

— Звучит заманчиво.

Как только Мэрилин убрала со стола, Кармайн вернулся к обсуждению проблем брата.

— Ты теперь должен выискивать симптомы отравления тетродотоксином, — сказал он. — Если кто — то украл его с преступными намерениями, то каталка с телом жертвы обязательно окажется у тебя в морге, и чем быстрее ты проведешь анализы на наличие этого яда, тем больше у тебя будет шансов успеть его обнаружить. Да и почему бы тебе не сказать Полу, что ты проводишь неофициальное тестирование, дабы поддерживать своих лаборантов в форме? Скажи, что вы собрались искать симптомы какого — нибудь мудреного нейротоксина, например — тетродотоксина. Пола ты не обманешь, но зато твои лаборанты уже привыкли к… внеплановым тестированиям. Посвяти Пола в детали, он не болтун.

— Ну, я вынужден поддерживать своих сотрудников в форме, ведь моя лаборатория — теперь самая большая в штате. Я буду отслеживать, Кармайн, и очень внимательно. — Патрик нахмурился, стараясь справиться с охватившей его тревогой. — Это несправедливо! Милли не заслужила еще больше горя.

— Она поступила правильно, рассказав тебе о пропаже, — ответил Кармайн, стараясь успокоить кузена. — Скрой она факт кражи, и ты с легкостью мог бы просмотреть смерть от отравления тетродотоксином. Если наш вор действовал с умыслом, то он специально искал редкий и трудно определяемый яд. А значит, он обладает определенными знаниями в данной области. Биолог или биохимик, может быть, доктор. — Кармайн нахмурился, вертя в руках чайную ложку. — Принимая во внимание отношение Джима к Милли, его мы из подозреваемых вычеркиваем. Получается, кто — то еще знал о тетродотоксине.

Патрик вздрогнул.

— Кармайн, не продолжай! Ты говоришь так, словно вор уже запланировал убийство. Мы же сейчас только строим предположения! Раз в неделю в лабораторию заходит уборщица и моет все пробирки, а еще есть электрики и водопроводчики — Милли же не работает в абсолютном вакууме.

— Успокойся, братишка. Конечно, только предположения. Раньше времени заключений делать не станем, но никогда не повредит быть ко всему готовым. Я для себя уже отметил, что доктор Миллисента Хантер сообщила судмедэксперту и полиции о пропаже из ее лабораторного холодильника шестисот миллиграммов тетродотоксина. Материал не был подписан, а на мерном стакане с ампулами имелась только наклейка с черепом. Вот это точно подозрительно, Патси. Она уверена, что больше ничего не пропало. Подожди — ка меня. — Кармайн выскользнул из — за стола. — Я на минутку, и за ленч плачу я.

Патрик видел, как его кузен сказал что — то Луиджи, и тот протянул ему через стойку телефон. Кармайн сделал пару звонков, причем второй оказался гораздо длиннее предыдущего, и вернулся к столу.

— Больше ничего не пропало, даже дистиллированная вода на месте. Яд был только пронумерован — никак не узнаешь, что внутри.

— Значит, ее ни в чем не смогут обвинить? Или ей следовало запирать холодильник на замок?

— Учитывая, что она запирала лабораторию, даже если просто выходила в туалет — судья Твайтес не сочтет обязательным запирать и холодильник. Тем более Милли ничего не подписывает: белый порошок в стеклянной ампуле мог быть чем угодно: от кокаина до простой муки. Честно, Патси, с Милли все будет в порядке.

Кармайн с любовью посмотрел на брата. Патрик попал в паутину собственных страхов за дочь, которая доставляла ему все больше проблем.

— Ты же знаешь, в моей лаборатории я яд никак не отмечаю, — сказал Патрик.

— Ты и не обязан. Твоя лаборатория недоступна для посторонних, особенно теперь, когда у нас есть комната для опознания всего двумя этажами выше. Нам только и понадобилось установить лифтовую шахту между твоим этажом и нашим.

— Конечно, я держу все известные яды в сейфе, — продолжил Патрик, вцепившись в насущную тему, как пес в любимую кость. — Проблема в другом; сейчас так много токсичных веществ, с помощью которых можно свести счеты с жизнью: от «Драно»[5] до обычного отбеливателя. Было гораздо легче, когда преступники использовали исключительно крысиный яд. Кармайн, не позволь им снова причинить боль моей Милли!

— Сделаю все от меня зависящее, обещаю. Сколько они уже вместе?

— В сентябре было восемнадцать. Им уже по тридцать два.

— Что держит их вместе, Патси?

— Я как — то давно спрашивал об этом Милли, еще до их отъезда в Колумбию. Она только сказала, что их глаза встретились, и все.

— Разве так не со многими случается?

— Со мной — никогда, — печально ответил он.

— И со мной — нет, хотя я очень люблю цвет глаз Дездемоны. Они как лед, такого странного голубого оттенка.

— Я считал их холодными. Именно поэтому она мне и не нравилась.

— Мы говорили о глазах, Патси, и больше никаких комментариев.

Патрик накрыл своей рукой руку Кармайна.

— Все уже давно иначе, братишка. Твоя жена — великолепная женщина.

Кармайн предпочел сменить тему.

— Макинтош шепнул мне, что издательство Чабба пророчит новой книге Джима Хантера славу настоящего бестселлера. Она о длани божьей в устройстве нашей современной жизни. Я так до конца и не понял, но Макинтош сказал, что любой прочитавший — поймет. Он сам прочитал ее еще в рукописном варианте и пришел в восторг. Джиму повезло, что Дон Картер оставался деканом издательства университета, пока шла редакторская работа. Том Тинкерман, новый глава, не является ярым поклонником Джима Хантера; он настолько ортодоксален в своей вере, что считает Джима атеистом.

В глазах Патрика заплескался ужас.

— О нет! Скажи мне, что для Джима все разрешится благополучно! Им с Милли уже пора завести настоящую семью, они так рассчитывали на дополнительный доход от продажи книги — Дон Картер подписал с Джимом щедрый контракт.

— Здесь Тинкерман ничего не сможет испортить, Патси. Думаю, Макинтош просветил нового декана издательства, насколько университет заинтересован в книге Джима, — ответил Кармайн, удивляясь, как тревожит Патрика любая новость, если дело касается его Милли.

— Тинкерман — просто самодовольный педант! — воскликнул Патрик. — Какого черта совет Чабба назначил его на эту должность? Джим говорит, что он совершенно для нее не подходит.

— Как сказал Макинтош, во всем следует винить Парсонсов. Господи, что за семейка! Я хорошо их помню еще по делу Хага.

— И я, — мрачно согласился Патрик.

— И все из — за коллекции полотен европейских мастеров, предположительно, самой большой в Америке, — продолжил Кармайн. — Глава семьи завещал коллекцию Чаббу, равно как и многомиллионные фонды, но не указал точной даты для передачи коллекции. Его отпрыски решили придержать картины. Макинтош на них не давил: он надеялся, что они спонсируют постройку галереи, куда и передадут коллекцию. Но не давно один банкир с другой фамилией[6] во время последней встречи Макинтоша с Парсонсами выпил лишнего и сказал, что они решили подержать у себя полотна еще лет пятьдесят.

На широком привлекательном лице Кармайна заиграла улыбка, а янтарные глаза засияли от удовольствия.

— Макинтош вышел из себя — очень опасное состояние для окружающих.

— Господи Иисусе! Тот самый банкир после готов был покончить жизнь самоубийством?

— Наверняка. Макинтош объявил, что принародно подаст в суд, если вся коллекция, вплоть до последнего наброска Леонардо, не будет передана хранителю музея Чабба в течение месяца. Парсонсы проиграли, и понимали это. Как же они отомстили Макинтошу? Назначили нового главу издательства по имени Томас Тарлетон Тинкерман.

— Я сейчас понял, насколько нечистоплотны наши местные политики! — сказал Патрик с усмешкой. — Это не победа издательства Чабба. И не победа Джима.

— Не хочешь поспорить, сколько Тинкеман продержится на этой должности? Едва ли многим дольше после передачи последней картины.

— Но слишком долго для Джима, — снова помрачнел Патрик. — Ведь он может придержать выход книги.

— Я не эксперт в издательском бизнесе, братишка, но не думаю, что такое возможно. Если книга уже пошла в печать, то тираж займет слишком много места. Книги будут отгружать.

— Не думаю, что смогу пойти на субботний вечер.

— Патси, ты должен пойти! Мы с Дездемоной не сможем быть единственной поддержкой для Джима, — резко ответил Кармайн. — И что скажет Милли, если ты не появишься там с ее матерью?

— Тьфу! — Лицо Патрика скривилось от отвращения. — Милли и Джим — это единственная причина, почему я там буду, это точно. Мне кажется неправильным устраивать банкет в честь того, кого никто не хочет видеть на этой должности — даже Макинтоша. Хотя Парсонсы наверняка придут поддержать Тинкермана.

— Однозначно.

— По крайней мере, в вечерней одежде гораздо удобней, — со злостью добавил Патрик. — Тебе не придется надевать парадный мундир, а только профессорскую мантию.

— Ты в таком же положении, Патси, — в профессорской мантии.

Пятница, 3 января 1969 года

— Воспринимай это как репетицию, — успокаивала его Милли. — И к началу завтрашнего банкета ты уже будешь настоящим профессионалом.

Она поправила на Джиме галстук — бабочку и сделала шаг назад.

— Совершенство! Ты такой красивый! С тобой там никто не сравнится.

Ее комплименты, которые он слышал на протяжении восемнадцати лет, были совершенно неправдоподобными. Его внешний вид заметно улучшился, но Гарри Белафонте ему не стать никогда. Единственное, что привлекало к нему внимание — это восхитительная белокожая женщина, идущая с ним под руку.

Джим был под метр девяносто ростом, с такой большой и мускулистой шеей, что на ее фоне даже голова казалась меньше размером; массивные плечи, руки и широкая грудь довершали картину. Походкой вразвалку он был обязан вывиху бедра, но травма правого колена, которая положила конец надеждам стать членом школьной футбольной команды, изменила ее — он стал прихрамывать на правую ногу.

Его лицо никогда не разочаровывало тех, кто ищет в лицах в первую очередь проявление необузданной силы, — оно казалось грубым, даже зверским. Цвет его кожи был невероятно черен, как у самого чернокожего жителя Африки, и когда он фотографировался, даже в цвете на снимке невозможно было различить никаких черт. Чтобы понять, как он выглядит, требовалось увидеть его вживую. Ни скулы, ни надлобная кость на его лице никак не выделялись, и только его нос был широким, с огромными ноздрями. В школе Святого Бернарда его тотчас окрестили Гориллой. Реакция на чудовищное оскорбление усугубилась замешательством, связанным со сменой обстановки — сплошь белокожее окружение и так далеко от родного дома: времена массовой чернокожей миграции из южных штатов тогда еще не наступили, и он стал настоящим новшеством для итальяно — американского Восточного Холломена. Подростки жестоки: их не устраивало, что он преуспевал в учебе, даже не напрягаясь. А уж особенно им не понравилось, что он начал встречаться с красоткой Милли О’Доннелл из школы Святой Марии. Добавьте к этому его темперамент и злопамятность, и картинка получится полной. Он дрался. Десятки драк против превосходивших числом противников в итоге изуродовали его лицо, нанеся и внутренние повреждения, одарив пульсирующей болью лицевых нервов. Горилла стал выглядеть еще страшнее.

Только одолженные у Джона Холла на хирургическую операцию десять тысяч долларов спасли Джиму жизнь. Так он перестал быть Гориллой. Нос стал прямым и довольно узким, с маленькими и не выделяющимися ноздрями, скулы и нижняя челюсть приобрели правильную ровную форму. И, наконец, его главная, дарованная природой черта — огромные, поразительные зеленые глаза стали выделяться, очерченные высокими широкими бровями.

Однако шрамы от операции к этому моменту — когда его красивая жена повязывала ему галстук — бабочку и говорила, какой он красивый — еще никуда не делись. Позади были годы Негритянской Революции, настало время последних отчаянных попыток фанатиков сопротивляться неизбежному открытию горизонтов перед чернокожими; Джим знал это, понимал и приветствовал. Но он никак не мог избавиться от глубочайшего убеждения, что многие его испытания стали следствием женитьбы на белокожей королеве выпускного бала. Она была с ним с ее пятнадцатого дня рождения, стала частью его, причиной его поступков. Причиной? Нет! Источником.

Интуиция нашептывала Джиму, что при всей своей похожести на истинного африканца он не должен выглядеть как они. Его волосы были коротко пострижены, и он носил полагающуюся званию доктора одежду: белую хлопковую рубашку, брюки свободного кроя, спортивные туфли и поношенный пиджак из твида. Разве что по особым случаям, как сейчас, он облачался в смокинг самого большого размера, взятый напрокат из магазина.

— Не слишком сгибай руки, — предостерегла его Милли.

Джим едва слышал ее, будучи погруженным в размышления о том, чего достиг. Годы в Чаббе подарили непрерывную череду открытий, жизнь напоминала катание на американских горках. Большинство из тех, кто восторженно отзывался о профессоре Джиме Хантере, понятия не имели, что он и есть бывший Горилла, женившийся на привлекательной белокожей девушке. Репутация сложилась, ему только и оставалось — прожить следующие двенадцать месяцев и наслаждаться иной славой: знаменитого автора. Правда, когда Дон Картер начал объяснять ему, какие вещи придется делать, он в ужасе отшатнулся. И меньше всего он был готов встретиться лицом к лицу со всеми в качестве самого темнокожего мужчины с белой женой, королевой красоты.

…Милли стояла и смотрела на него с любовью в глазах. Ее сестра Кейт, известная модница, одолжила ей платье простого покроя лавандового цвета, с тончайшим верхним слоем более насыщенного оттенка. Миллисента выглядела бесподобно. Платье было коротким, открывая красивые ноги, — Кейт сказала, что сейчас так принято одеваться для званых вечеров. У сестры был отличный вкус, она даже повязала вокруг бедер Милли пояс из сверкающих стразов.

Милли не выглядела счастливой. Бедная девочка! Тот, кто стащил у нее тетродотоксин, должен быть расстрелян уже за то, что ее расстроил. Да еще и Джон Холл…

Джим взял ее лицо в свои огромные руки, бережно, словно розу.

— Ты такая красивая, — сказал он низким голосом. — Чем я заслужил такое счастье?

— Нет, чем я заслужила? — прошептала она в ответ, поглаживая его руки. — Один только взгляд, и все. Я буду любить тебя до самой смерти, Джеймс Кейт Хантер.

Его тихий смех едва можно было расслышать.

— О, брось, милая! Смерть — лишь переход. Ты думаешь, что наши частицы не воссоединятся потом, чтобы быть вместе вечно? Мы можем умереть, но наши души — никогда.

Милли едва слышно рассмеялась.

— Ты дурачишься, моя любовь, моя радость, моя самая, самая большая любовь.

— В следующем году в это же время нам будет гораздо лучше, я обещаю.

— Всячески поддерживаю. — Она намотала вокруг шеи шарф и натянула свитер, прежде чем Джим помог ей надеть старое чикагское пальто[7], достаточно теплое. — Ох эта зима! Дождаться не могу весны. Шестьдесят девятый станет нашим годом, Джим.

Его собственное чикагское пальто сидело намного лучше, чем смокинг, трещавший по швам.

— Хотя бы не идет снег.

— Я терпеть не могу этих людей, — сказала Милли, наблюдая, как Джим закрывает дверь. — Только представь Джона, пришедшего к родственникам.

— Знаешь, как говорят: ты можешь выбирать друзей, но родню не выбирают. Танбаллы, когда ты узнаешь их получше, покажутся тебе не такими уж и плохими.

— Бедный Джон! Представляю, что он почувствует, когда увидит свою мачеху. Из сказанного им прошлым вечером я поняла, что большая часть разговоров с отцом состояла из доказательств того, что он и есть тот давно потерянный сын, — продолжила Милли.

— Это логично, — ответил Джим. — Не волнуйся, Милли, рано или поздно все уладится. — Неожиданно он воодушевился: — Только подумай! Скоро, если моя книга принесет обещанные деньги, я смогу вернуть Джону долг за пластическую операцию. Десять тысяч долларов! Есть еще и стотысячный кредит на образование…

— Прекрати, Джим! — резко оборвала его Милли, она выглядела сердитой. — Мы теперь среди преподавателей Чабба, ты станешь знаменитым, и наш доход позволит выплатить все долги.

— Если только Тинкерман не запретит издание «Бога спирали». О, Милли, какой же длинный и тяжелый путь мы прошли! Не думаю, что вынесу еще одно разочарование. — Джим снял блокиратор с педали газа своего старенького «Шевроле». — В машине тепло и удобно. Садись.

…Давина и Макс Танбалл жили в большом белом доме на Хамптон — стрит, недалеко от трассы 133 и не более чем в полумиле от той воображаемой границы, после которой Долину населяют менее полезные обществу личности. На самом деле на этой длинной, просторной и мало застроенной улице располагалось три дома Танбаллов, но Давина с Максом жили на холме в наиболее внушительном и, безусловно, в самом дорогом. Дом на другом конце тоже говорил о немалом богатстве, но чья резиденция является здесь главенствующей, не вызывало никаких сомнений.

Когда Милли и Джим прибыли, то обнаружили, что они последние. Ужасно! Неужели им понадобилось так много времени, чтобы втиснуть Джима в смокинг? Какой бред! Этот вечерний дресскод!

Милли не первый раз видела Давину, но эта женщина по — прежнему вызывала у нее тревогу и неприязнь. До настоящего времени Милли занималась совершенно неженскими исследованиями и проводила время с ровесниками — мужчинами — так сложилось довольно рано благодаря ее отношениям с Джимом. Поэтому Давины этого мира были для нее даже страннее, чем Давина сама по себе: они болтали о вещах, о которых Милли не имела ни малейшего представления, да и не жаждала иметь.

Джон Холл так трогательно им обрадовался, что это окупило все их усилия; несмотря на ценность Джима для Макса, они, скорее всего, отклонили бы приглашение, если бы Джон не умолял их приехать прошлым вечером. Бедный парень был в ужасе — но это характерно для Джона, прежде такого одинокого, застенчивого и неуверенного в себе, пока он не подружился с Хантерами в Калифорнии.

Конечно же, Давина не могла оставить их в покое. Подобное нисколько не удивило Милли, знавшую о репутации мачехи: увидеть привлекательного мужчину, наброситься на него, а потом, когда он станет излишне пылким или прилипчивым, с визгом бежать к мужу за помощью. Привлекательная внешность Джона делала его неизбежной мишенью Давины. Ее жуткая служанка Уда явно пришла к такому же выводу и пичкала беднягу мартини, которое пить он явно не хотел. «Какая у нее здесь роль?» — думала Милли, следя за прислугой.

Это было ее единственным развлечением, особенно учитывая преимущественно мужское окружение. При обычных обстоятельствах Милли просто приняла бы участие в беседе мужчин. Но в присутствии Давины такое не пройдет! Как и в присутствии беременной миссис Маркофф, третьей женщины в компании, которая, судя по лицу, явно восхищалась Давиной.

Милли припомнила все, что она узнала о мачехе от Джима — ее единственного источника информации об этой семье, отвечавшей за издание его книги, так как непосредственно печатью изданий Чабба занималась «Типография Танбаллов», а оформлением — «Имаджинекс дизайн». О господи, пусть «Бог спирали» воплотит в жизнь все связанные с ним надежды!

Эмигрантка из Югославии двадцати шести лет, прожившая в Америке лет десять — первое, что вспомнила Милли. Давине посчастливилось приглянуться большому модельному агентству, и она стала топ — моделью, особенно известной рекламными роликами в пенной ванне, и ей хорошо за это платили. Однако ее сердце все еще пребывало в стадии визуального проектирования, как и будущее. Руководство издательства Чабба утверждало, что те лучшие, кто владеет искусством создания книг, чрезвычайно привлекательны для большинства. Так как основными заказчиками рекламной продукции Давины являлись профессиональные издательства, а Макс был единственным издателем прессы Чабба, она соблаговолила обратить внимание на него.

Милли не думала, что милейший старина, Дон Картер, который был руководителем Джима в процессе написания и редактуры книги, имел достаточно смелости, чтобы воспрепятствовать вхождению Давины в этот особенный мир небольшого академического издательства. А дальше понеслось.

Ей действительно только двадцать шесть? Нет, решила Милли, ей наверняка уже стукнуло тридцать. Высокая, худая, как щепка, но изящная. Ей повезло — Милли критически осмотрела Давину, — что у нее узкое телосложение; будь у нее широкий таз, и между худенькими, как руки, ногами образовалась бы огромная щель. Неплохая грудь второго размера, тонкая талия, что соответствует телосложению, и длинный торс, в противовес коротким ногам. Одевается она очень хорошо, а ее темно — коричневые волосы достаточно густые, чтобы, следуя моде, оставлять их свободно ниспадающими на спину. Прекрасная белая кожа без изъянов, тщательно выщипанные выгнутые брови, длинные ресницы и поразительно живые голубые глаза. И все же, продолжала размышлять Милли, губы слишком большие, а нос, хоть и прямой, слишком широкий. Очерченные скулы спасают ситуацию, вкупе с этими невероятными глазами. Милли посетило озарение: Давина выглядит, как выглядела бы горгона Медуза, пока боги не лишили ее красоты!

— У меня не такая высокая талия, чтобы носить короткие платья, — сказала Давина Милли; легкий иностранный акцент делал ее высокий звонкий голос еще более особенным.

— Не думала, что короткие платья подчеркивают талию, — ответила Милли. — Сколько уже Алексису?

— Три месяца. — Она издала легкомысленный смешок. — Я думала, что подарила Максу столь долгожданного наследника, но раз — и объявился Джон! И теперь я заколола откормленного теленка в честь возвращения блудного сына.

— Но Джон — не блудный сын, — заметила Милли. — Тот был изгнан, потому что промотал наследство, насколько мне помнится, а Джон стал жертвой обстоятельств против своей воли.

Искрящиеся весельем глаза потемнели, в них появилось сомнение; Давина передернула плечами и быстро отошла.

Комната была обставлена по последней моде, и Милли она вполне понравилась. Милли нашла удобное кресло, чтобы спокойно понаблюдать за окружающими, пока есть возможность. Правда, приглашенных было слишком мало. Ее взгляд остановился на Джиме, разговаривающем с Джоном, и мысли вернулись ко вчерашнему дню: его внезапное прибытие поздно вечером поразило ее, а вот Джим… нет, не ждал, но казалось, предчувствовал.

Они познакомились в Калифорнии, когда все трое стали посещать дополнительный курс по химии в Калтехе. Вероятно, они сошлись благодаря любви Джона к уединению, которое вполне соответствовало изоляции самих Джима и Милли. О причине такого поведения Джон никогда не распространялся, но был также, как и они, настроен против этого жестокого и назойливого мира. Он не нуждался в деньгах, но сумел не примешивать собственное благосостояние к их дружбе. Эти два года в Калифорнии подарили им много прекрасных мгновений; они много времени проводили на пляже, экономя, чтобы перекусить на побережье в кафе, слушали Элвиса Пресли, «Эверли Бразерс»[8] и «Коастерс»[9], столь новых и волнующих в то время. Женщины находили Джона чрезвычайно привлекательным и вовсю с ним заигрывали, но он игнорировал их попытки. Что бы ни грызло его изнутри, оно приносило ему только горечь и боль. Друзья догадывались, что его состояние связано со смертью матери, но он никогда не рассказывал им всего полностью, а они — по крайней мере Милли — не спрашивали. Она предполагала, что Джим знает больше ее.

Те светлые мысли о Джоне, которые занимали почетное место в хранилище памяти Милли, снова напомнили ей о его поразительной и совершенно неожиданной щедрости. Когда последствия травмы носовых пазух стали буквально угрожать жизни Джима, Джон Холл неожиданно проявил настойчивость и привлек лучшего пластического хирурга из Лос — Анджелеса. Ничего не сказав друзьям, он оплатил пластическую хирургию всего лица Джима. Десять тысяч долларов — и Джим Хантер превратился в другого человека. Он не только смог свободно дышать, не только исчезла угроза инфицирования головного мозга, но он больше ни капельки не походил на гориллу. Появился симпатичный чернокожий мужчина, даже отдаленно не напоминающий обезьяну. Джим принял этот дар! Джим, который не терпел благотворительности ни от кого! И Милли знала почему: свободное дыхание и спасение от церебрального абсцесса — это здорово, но даже они не могли сравниться с потерей гориллоподобной внешности.

Когда они уехали в Чикагский университет, Джон вернулся в Орегон. Он продолжал поддерживать связь с друзьями и, когда Джим послал ему открытку, где сообщал, что они теперь работают на факультете биохимии в Чаббе, прислал им огромную, сделанную собственноручно открытку, восторгаясь, что удача им наконец улыбнулась.

И вдруг, неожиданно, Джон звонит им из аэропорта и говорит, что на пути в Холломен и не будут ли они против, если он зайдет на чашечку кофе? Только вчера вечером! Терзаемый призраками прошлого, он говорил о былых временах и ни о чем другом; чувствуя на себе его взгляд, Милли вдруг испытала страх.

Милли так сильно задумалась, что голос Давины заставил ее вздрогнуть.

— Все к столу!

Она не удивилась, обнаружив свое место в центре. Очевидно, Давина рассадила гостей именно так из — за малого количества женщин. Эван сел рядом с Милли, со стороны Макса, а доктор Маркофф — со стороны Давины. Джима посадили рядом с хозяйкой, а Вэл занял другой стул рядом с Музой Маркофф. Небольшой размер стола не позволял вести за ним несколько разговоров одновременно, так как все друг друга слышали замечательно. Милли подмигнула Джиму, внимание которого Давина уже успела монополизировать.

Им пришлось выслушать эту ужасную речь об откормленном тельце, неприятные замечания по поводу отсутствия некоторых жен Танбаллов — настоящий монстр! Некоторые пряди волос Давины, как подумала завороженная Милли, походили на шевелящихся змей — разве это не головы с раздвоенными языками? Да эта женщина сама говорит раздвоенным языком!

Первым блюдом подали иранскую икру.

— Конечно, русская была бы лучше, — сказала Да — вина, демонстрируя, как нужно есть это блюдо, — но эта тоже из каспийских осетров малого посола. Какие глупые правила диктует холодная война! Ни русской икры. Ни кубинских сигар. Чушь!

«Мне и иранская икра очень нравится», — думала Милли, намазывая хлеб густым слоем сметаны; рубленое яйцо с луком имели дурную привычку сваливаться с бутерброда, а она не хотела потерять ни единой крошечной черной икринки.

— Настоящее блаженство! — сказала она Музе Маркофф.

— Разве Давина не восхитительна? — спросила в ответ Муза, когда тарелки были унесены. — Даже наличие Уды — совершенной экономки — это подтверждает. Все здорово изменилось в джунглях Танбаллов, когда Давина вышла замуж за Макса.

— Муза! Откуда у вас такое удивительное имя? — поинтересовалась Милли.

— Отец увлекался классической литературой. Он был старшим доцентом в Чаббе, бедолага. Без шансов на повышение. Всегда только старший доцент, но никак не профессор.

— И какие же изменения произошли у Танбаллов, Муза?

— Увлеченность русскими корнями. Я всегда думала, что Танбаллы из поляков, но Давина сказала, что они русские.

— Это так же верно, как и то, что эра Маккартни позади.

Муза поморщилась и погладила свой огромный живот.

— Слишком жирная еда для первого блюда. Моя печень не любит жирную пищу. Как думаешь: жареная телятина не окажется чрезмерно жирной? Со слов Давины я поняла, что она просто плавает в жире.

— Нет, вовсе нет, — с улыбкой ответила Милли. — Откормленный теленок — это образное выражение, ну… вроде «жалкие объедки». Жареная телятина совсем не жирная, уверена.

Так и было. Телятина оказалось приготовленной просто, но безумно вкусно: тончайшие кусочки розоватого мяса под густым соусом, больше напоминающим гарнир из мятой картошки, тушеных брокколи и стручковой фасоли. Милли отметила, что Муза ест блюдо с истинным удовольствием и даже не думает жаловаться на свою чувствительную печень.

Когда Милли услышала разговор Джона и Макса о Мартите, многие части головоломки встали на свои места. Судя по словам Давины, та довольно усердно старалась опровергнуть историю Джона — и о каком кольце она говорила? Ведь даже после телефонных разговоров Максу пришлось задействовать юристов — Давина буквально стояла у него над душой. Этим двум бедолагам предстоят непростые времена…

Милли взглянула на Давину: вся голова в змеях. Если посмотреть им в глаза, можно превратиться в камень.

Что же с Эмили, мучительницей матери Джона? Отсутствует, потому что живет своей жизнью, а не из — за бывших прегрешений. Прошедшие годы сгладили бы любые обиды, она ведь оставалась женой Вала и матерью Эвана. Эван… Что он чувствует, когда его доля наследства раз за разом становится меньше? Правда, вчера ночью Джон сказал им, что не имеет ни желания, ни намерений вступать в семейное дело.

Возможно, Танбаллы еще не знают, насколько богат Джон и как мало он нуждается в чьей — либо доле после полученного от Уиндовера Холла наследства. Похоже, Давине нравится поддевать Эвана — достаточно вспомнить замечания по поводу его жены.

«О, Джон, Джон, как же мне тебя жаль!» — безмолвно воскликнула Милли.

Вскоре принесли торт.

— Уда испекла его собственноручно! — нахваливала Давина, потрясая змеями. — Каждый слой не толще пяти миллиметров, и прослойки из сливочного крема тоже — пять миллиметров. Он пропитан ликером «Гранд Марнье». Глазурь наверху сделана из доведенной до кристаллизации воды с сахаром, превратившейся в прозрачную янтарную пленку. Сам торт символизирует те годы, что Джон был не с нами, а янтарная глазурь сверху, которая потрескается прежде, чем прошлое съедят, — сегодняшний вечер. Пробуйте, друзья мои, пробуйте!

— Минутку, Вина, дай мне одну минутку! — воскликнул Макс, поднимаясь. — Сперва я хочу предложить вам поднять бокалы за доктора Джима Хантера, чья книга, если говорить вкратце, о нуклеиновых кислотах и их значении в философском смысле, будет выпущена издательством Чабба, для которого мы печатаем вот уже больше двадцати лет. Его бывший глава Картер уверял меня, что книга станет бестселлером. За Джима Хантера и его восхитительную и заставляющую задуматься книгу, за «Бога спирали»!

«Милый старина Макс, — думала Милли, позволяя кусочку совершенно божественного торта растаять на языке. — Он не мог не похвастаться Джимом перед объявившимся сыном; особенно принимая во внимание, что Макс понятия не имел об их знакомстве в былые дни. Да и откуда ему это знать? Появление Джона стало для всех полной неожиданностью».

Позже Милли ожидала худшая участь: ее направили в гостиную вместе с Музой Маркофф, где им предлагалось попить кофе без мужчин, удалившихся в кабинет Макса. Так нечестно! Ради бога, о чем с ними разговаривать? Они не отличат бензольное кольцо от кольца для штор или гидроксильный ион от гидроперита!

К счастью, Давине и Музе, жившим практически через улицу друг от друга, было о чем поговорить. Милли присела и попробовала замечательный кофе — гораздо приятнее того, к которому она привыкла. Приятная тяжесть в желудке, и кровеносная система усиленно работает над процессом пищеварения, отказываясь способствовать мыслительному процессу. Ее глаза закрылись, но никто не заметил.

Дверь распахнул побелевший Макс.

— Муза, Алу нужна его медицинская сумка, — сказал он.

Хорошая жена — ее как ветром сдуло, а миниатюрная Уда последовала прямо за ней, чтобы помочь, если понадобится.

— Что случилось? — проговорила Давина, запинаясь, и все ее сходство с Горгоной куда — то делось. — Мне нужно увидеть!

— Нет! — рявкнул Макс.

К удивлению Милли, Давина тотчас села обратно в кресло.

— Что случилось? — повторила она.

— У Джона какой — то приступ. «Скорая»!

Он бросился к телефону, набрал номер и пробормотал, что доктор Алан Маркофф сказал вызвать реанимационную бригаду, немедленно… и… да, адрес…

Тут вернулась Муза; Уда шла рядом и несла довольно тяжелую кожаную сумку черного цвета. Макс тотчас выхватил ее.

— Оставайтесь здесь, все вместе, — велел он.

Огромные вычурные часы, врезанные прямо в стену, отмеряли минуту за минутой; женщины безмолвно сидели, замерев на месте.

«Скорая» приехала очень быстро. Уда впустила двоих нагруженных аппаратурой фельдшеров, отвела их в кабинет и вернулась обратно, чтобы занять свое место подле Давины, которая выглядела поникшей и напуганной.

Тут появился Джим и направился прямиком к Милли.

— Джон умер, — обрывисто произнес он, — и доктор Маркофф счел его смерть весьма подозрительной.

Его глаза смотрели открыто и строго.

— Я подумал о пропавшем тетродотоксине.

Кровь отхлынула от лица — Милли побледнела.

— Господи, нет! Ради бога, как он мог попасть сюда?

— Не знаю, Милли, но если ты можешь помочь, то действуй. Позвони отцу и расскажи о случившемся. Судя по симптомам, Джон мог получить инъекцию. Если патологоанатом сработает достаточно быстро, то есть шанс обнаружить тетродотоксин хотя бы на последней стадии рассасывания. У нас есть свежий забор крови Джона, и полицейский на мотоцикле сможет быстро доставить ее в город. Тогда у твоего отца появится шанс на успех. Позвони Патрику, пожалуйста.

Она подчинилась, оттеснив Макса от телефона.

— Пап, пока полицейский не приехал за пробой крови, я зарисую схему строения молекулы тетрод о-токсина, — говорила Милли отцу минутой позже. — Думаю, Джим совершенно зря подозревает подобное, но если он все — таки прав? Вдруг тот, кто украл тетродотоксин, продал его как неопределяемый яд? Поэтому тебе необходимо провести анализ крови Джона в кратчайшие сроки — больше шансов обнаружить его на последней стадии растворения. Сначала проведи газовую хромотографию, затем — масс-спектрометрический анализ. Послушай Джима, пожалуйста, пап! Знаешь, здесь вряд ли тетродотоксин, ведь эти люди со мной никак не связаны.

— Я пришлю Гуса Феннелла. Мне придется отказаться от участия в расследовании, Милли, — сказал отец в ответ. — И, полагаю, Кармайну тоже. Возможно, передадим дело Эйбу Голдбергу. Вот черт!

— Держи меня в курсе. — Милли повесила трубку.

Макс Танбалл и Ал Маркофф о чем — то спорили.

— Ты все неправильно воспринимаешь, Ал! Мать Джона умерла в таком же возрасте, а Джон — ее точная копия. Это наследственное! — утверждал Макс.

— Чушь! — смело отвечал ему доктор. — Можешь обманывать всех остальных, Макс, но я не стану подтверждать, что Джон умер естественной смертью. Между первыми симптомами и самой смертью прошло совсем мало времени. Жаль, я был слишком занят, чтобы засечь время.

— Я засек, — вмешался Джим Хантер. — С момента, как он сказал «жарко», и до смерти прошло одиннадцать минут. Вы абсолютно правы, Ал, это очень подозрительно. Джон был здоровым парнем.

Тут Давина широко распахнула глаза, издала пронзительный крик и упала на пол. Уда тотчас села на колени и склонилась над ней.

— Я отведу мисс Вину в кровать, — заявила она. — Мистер Макс, позвоните ее доктору. Ей нужно сделать инъекцию.

— Нельзя, — ответила Муза Маркофф. — Полицейские захотят поговорить с ней, Уда, она должна быть вменяемой.

— Здесь не «железный занавес»! — буквально зарычала Уда. — Завтра вечером на мисс Давине большая нагрузка, она — быть готова!

«Да, — подумала Милли, вспоминая о завтрашнем банкете. — Давина из кожи вылезет, чтобы быть к нему во всеоружии. И не важно, что может понадобиться полицейским, — личный врач вырубит Давину до полудня».

— Ого! — сказала Милли Джиму. — Мать честная!

Он усмехнулся и погладил ее по щеке.

— Все верно. — Джим проводил глазами прислугу, поддерживающую свою госпожу, пока они поднимались по лестнице. — Чтобы добраться до Давины, нужно сначала миновать Уду. Я не знаю многого, но в этом я уверен.

Лейтенант Эйб Голдберг прибыл через несколько минут после того, как полицейский на мотоцикле увез пробы крови для судмедэксперта; с ним приехали доктор Гус Феннелл — представитель отдела медицинской экспертизы — и два детектива из его команды: сержант Лиам Коннор и Тони Черутти.

— Что ты обо всём этом думаешь, Милли? — спросил Эйб. Выражение его честного и открытого лица сейчас было довольно мрачным. Историю нелегкого брака Милли Хантер знали все, и девушку любили.

— Симптомы Джона выглядят очень подозрительно, и скоротечность наступления смерти позволяет предположить скорее инъекцию, чем употребление внутрь. Если бы он проглотил яд с пищей, особенно с таким количеством еды, которое он употребил, то последовали бы сильнейшая рвота и понос. И смерть не наступила бы так быстро. Скажите тем, кто будет проводить аутопсию, поискать на теле следы укола и еще сообщите Полу, что доза может быть не больше половины миллиграмма. Рост Джона не превышал шести футов, да и вес у него небольшой.

Милли говорила вполголоса, радуясь, что Давины больше рядом нет. Надо же, нервный припадок!

— Сейчас не время и не место, доктор Хантер, но я хотел бы все — таки уточнить: вы знали, что у вашей жены в лаборатории находился тетродотоксин? — вежливо спросил Эйб у Джима.

— Да, она упоминала.

— Вы знали, насколько он опасен?

— Если честно, нет. Я не нейрохимик и не принял бы его за яд, даже если бы случайно наткнулся; по крайней мере, пока не изучил бы молекулярную структуру. Исследования всегда многое проясняют. Но только сегодня вечером, видя смерть Джона Танбалла, я понял, насколько этот яд смертоносен, даже в совсем малых дозах. Я имею в виду, что он убийствен даже в той крошечной дозе, которую ты можешь сам случайно принять!

— Кто счел смерть подозрительной, доктор Джим?

— Ал Маркофф. Он просто сказал, что это работа для следователя и надо вызвать полицию. Он был очень убедителен.

— Вы сочли смерть подозрительной?

Джим на некоторое время задумался, но вскоре помотал головой.

— Нет. Я скорее подумал бы на сердечный приступ или эмболию легочной артерии. Я, конечно, немного разбираюсь в медицине, но все же не практикующий врач. В целом его смерть показалась бы мне вполне обычной, если бы не возраст Джона. К тому же у Милли на днях украли тетродотоксин, а он безусловно смертелен, лейтенант.

— Вы знали о краже, доктор?

— Конечно, знал. Мы с Милли все друг другу рассказываем. Но я и не думал связать это с Джоном, потому что не знал симптомов отравления. Я думал, они схожи с обычными: тошнота, рвота, конвульсии. Ничего подобного с Джоном не происходило. Единственный яд, вызывающий симптомы как у Джона, — это газ, но больше никто не выказал подобных признаков отравления, поэтому газ отпадает. Тетродотоксин тоже не газ. Он может быть в жидком виде или в порошке. — Джим издал неловкий смешок. — Теперь вы видите, лейтенант, что мы с Милли действительно все обсуждаем.

Эйб прищурил свои большие серые глаза; так вот она какая — темнокожая половинка широко известного союза! Где бы ты ни встретил Джима Хантера, при любых обстоятельствах его глаза будут светиться невероятным интеллектом, природной добротой и взвешенным подходом. Кармайну он нравился, и теперь Эйб Голдберг понимал почему.

— Можем мы с женой побыть где — нибудь в сторонке, в тишине, лейтенант? — спросил Джим.

— Конечно, доктор. Только пока не покидайте дом.

Эйб продолжил опрос гостей, краткий и по существу: только происходившее за ужином, в кабинете, по дороге в туалет и недомогание Джона. В двуличности он заподозрил только миссис Давину Танбалл, чей нервный срыв, как нашептала ему Милли, выглядел довольно фальшиво. С ними всегда было тяжело, с этими женщинами, хоть в большинстве случаев они и не имели ничего общего с преступлением. Они мутили воду просто для того, чтобы быть замеченными, чтобы с ними носились и обхаживали их. И теперь не было никакой возможности увидеть Давину или ее прислугу, Уду, сегодня же.

Записав все детали произошедшего в свой блокнот и отправив тело Джона Танбалла в морг, Эйб завершил первую часть расследования и разрешил гостям разъезжаться по домам где — то сразу после полуночи.

— На самом деле ехать нужно только нам, — сказала Милли, укутываясь от холода, когда они с Эйбом остановились на пороге. — Все остальные живут в нескольких минутах ходьбы отсюда. О боже, это Музу тошнит там в саду? Должна заметить, у нее действительно очень чувствительная печень. Вижу, ее муж к ней очень внимателен.

— Где вы живете, Милли?

— На Стейт — стрит. Не доезжая пересечения с Кейтерби.

Джим подогнал ко входу старенький «Шевроле»; Эйб открыл пассажирскую дверь, помогая Милли сесть, и смотрел, как они уезжают, а стелющийся за машиной белый выхлоп говорил о минусовой температуре. Какая холодная зима!

Вот два несчастных человека, думал Эйб о супругах Хантер. Все еще достаточно бедны, чтобы переехать со Стейт — стрит. Наверняка продолжают выплачивать за кредит на обучение. А доктор Джим — ростом с небольшую гору. Если бы он был щупленьким слабаком, то подобное соседство, состоящее преимущественно из бедных белых и неонацистов, превратило бы жизнь этой пары в ад.

Суббота, 4 января 1969 года

Дездемона взяла смокинг за плечики и встряхнула.

— Ну вот, Милли! Он теперь не только выдержит это скучное празднование сегодня вечером, но и будет вполне сносно сидеть.

Сияя от радости, Милли обняла Дездемону.

— Спасибо тебе, спасибо! — воскликнула она. — Тетя Эмилия говорила, что ты иголкой творишь чудеса, но я не хотела тебя, мамочку двух детей, беспокоить. И все же, хоть книга Джима и будет бестселлером, мы просто не можем себе позволить пошитый на заказ парадный костюм.

— Заглядывай ко мне, если ему в ближайшее время понадобится еще. Когда сможете себе позволить, спроси у Эйба Голдберга, к кому обратиться. У него в семье портных больше, чем детективов. Кармайн тоже не может подобрать себе костюм из готовых. Наши фабрики не шьют для мужчин с широкими плечами и узкой талией. — Дездемона перевернула швейную машинку, чтобы убрать ее в нишу. — Все! Пойдем на кухню. Выпьешь со мной чаю или кофе? — Она нагнулась и подхватила Алекса из манежа. — Да, мой сладкий негодник, ты был очень терпеливым, — сказала она, присаживая его себе на левое бедро.

— Ты так ловко с ним управляешься, — заметила Милли, глядя, как Дездемона заваривает чай и насыпает в миску печенье с шоколадной крошкой, при этом не отпуская Алекса.

— О, с Алексом легко. Проблемы доставляет старший, — ответила Дездемона, усаживаясь за стол с сыном на коленке. Она макнула печенье в свой чай с молоком и дала пососать Алексу. — Когда у меня был только Джулиан, я бы с ума сошла от одной лишь мысли предложить девятимесячному ребенку печенье с сахаром, а теперь? Мой девиз: позволять все, что делает их счастливыми или на время молчаливыми.

«Какой прекрасный ребенок! — Так думала Милли, с завистью глядя на Дездемону. — Как бы я хотела оказаться на ее месте! Меня уже тошнит от лабораторных экспериментов! Хочу маленького замечательного Хантера, со смуглой кожей, невероятным цветом глаз и мозгами, как у Джима или моего отца…»

— Где ты витаешь? — спросила Дездемона, щелкая пальцами.

— Представляю себя на твоем месте. Хочу быть матерью.

— Это не всегда легко, — криво усмехнулась она. — Я еще до сих пор не оправилась от послеродовой депрессии.

— Но ты же в порядке, верно?

— Да, благодаря понимающему мужу.

В кухню вошел Джулиан, неся огромного рыжего кота. Дездемона протянула ему печенье.

— Спасибо, мам.

— Джулиан, ты отлично развиваешь свою мускулатуру, но как Уинстон сможет самостоятельно выполнять какие — либо действия, если ты везде его таскаешь? Поставь его на пол, пусть идет сам.

Оказавшись на полу, кот тотчас начал вылизываться.

— Видишь? Вот почему я его ношу, мам. Стоит мне его отпустить, как он сразу вылизывается.

— Чтобы избавиться от твоего запаха, Джулиан. Если он собирается вынюхивать крыс и мышей, то не должен весь насквозь пахнуть Джулианом.

— Ладно, я послежу за этим. — Джулиан устроился позади матери и уставился на Милли своими темно — желтыми глазами. — Привет!

— Привет. Я — Милли.

Краем глаза Милли заметила ужасного питбуля, который подошел к коту, и оба животных неспешно потрусили обратно к заднему входу.

— Можешь обращаться с ним ласково, — сказала Дездемона совершенно серьезно. — Самый беспокойный этап его становления позади, во всяком случае на данный момент.

— И каким же был самый беспокойный этап, Джулиан? — спросила Милли.

— Папа говорил, что я был адвокатом. — Джулиан дотянулся до кружки матери и с жадностью выпил содержимое.

— Ты разрешаешь ему пить чай? — изумилась Милли.

— Ну, распивание чая галлонами с самого детства не остановило нас, бриттов, от завоевания огромной части мира, — со смехом ответила Дездемона. — Я наливаю в чай много молока, если его пьет Джулиан, к тому же у нас хороший чай.

Она пристально посмотрела на Милли.

— Давай же! Расскажи мне о вас с Джимом.

— Вот так! — воскликнул Джулиан и, соскользнув со скамьи, слегка шлепнул Алекса по щеке, что Милли приняла за своеобразное проявление любви. — Я должен проконтролировать Рядового Фрэнки и Капрала Уинстона. Увидимся!

Мальчик ушел.

— Его речь ужасна, — заметила Дездемона. — Несмотря на все мои усилия, она полна американизмов.

— Он живет в Америке, Дездемона.

Та вздохнула.

— Типичный культ оружия. Но давай не будем говорить о моих сыновьях. Кто допрашивал тебя вчера ночью?

— Эйб. Слава богу, знакомое лицо.

— Говори об этом потише. Кармайн не хочет, чтобы в расследование пригласили кого — то со стороны из — за того, что вы родственники. — Она усмехнулась. — Какое точное слово!

— Ни за что, — отрезала Милли. — Я называла Эйба «лейтенант Голдберг» и казалась бесстрастной, как игрок в покер. Дездемона, это было ужасно! Джим находился прямо возле Джона, когда тому стало плохо.

— Кто — то был и по другую сторону от него, — успокоила ее Дездемона и налила еще чаю, не задев Алекса, по — прежнему сосущего печенье. — Думаю, следующий допрос вам с Джимом предстоит только завтра, если не в понедельник.

— Должна сказать, Эйб спокойно воспринял отсутствие Давины. Даже после предупреждения доктора, что с вопросами придется подождать до воскресенья, его лицо выражало исключительно готовность подождать.

Дездемона усмехнулась.

— Милли, ему постоянно попадаются подобные женщины. Она добилась лишь отсрочки допроса, который из — за этого будет только жестче. Хватит об этом! У тебя есть красивое платье для сегодняшнего вечера?

Милли помрачнела.

— К сожалению, нет. Кейт позволила мне перерыть весь ее громадный гардероб, но для сегодняшнего вечера необходимо длинное платье, поверх которого будет академическая мантия, поэтому я снова облачусь в свое черное студенческое. Надеюсь, вы с Кармайном придете сегодня вечером?

— Конечно, Милли, — с улыбкой ответила Дездемона.

— Мамочка, ты же сказала, что сегодня вечером будет царить раздражающее беспокойство, — напомнил Джулиан, маршируя, как солдат, вернувшийся с войны.

— Он превращается в попугая, — заметила его мать. — Я совершенно падаю духом после благоразумных разговоров с ним.

— Почему ты падаешь духом после благоразумных разговоров со мной, мамочка? Я знаю много больших слов.

— Ты знаешь их как попугай.

— Фу-у, чушь! — ответил Джулиан.

— О боже, я сказала это неделю назад, и он никак не забудет!

Алекс открыл рот и улыбнулся, показывая зубки.

Здание Плюща — старейшая постройка Университета Чабба, которому почти исполнилось триста лет. Это сооружение из красного кирпича, возведенное в 1725 году, прежде вмещало учебные аудитории, однако последнюю сотню лет служило исключительно для проведения важных мероприятий. До прихода на должность президента Чабба Моусона Макинтоша, более известного как ММ, обстановка там была практически спартанская: исцарапанные деревянные скамьи и длинные столы. Обладая истинным талантом по сбору денежных средств, ММ убедил семейство Уикен пожертвовать внушительную сумму на новую обстановку Здания Плюща; теперь там стояли красивые обеденные столы и обитые стулья из красного дерева.

Стены между огромными, от пола до потолка, окнами в георгианском стиле украшали бесценные фламандские гобелены, местами висели панорамные картины с пейзажами. Дубовый пол сиял, а начищенный до блеска помост выгодно выделял главный стол.

Официальным поводом для устройства этого банкета был уход на пенсию нынешнего главы Издательства Чабба и передача его полномочий преемнику. Как человек, ответственный за работу ИЧ, стал зваться деканом, для большинства покрылось тайной веков; на самом деле этот факт вел летоисчисление от 1819 года — года основания издательства — и отражал основные принципы университета. Сегодня вечером чествовали еще одну дату, связанную с ИЧ, — его 150-летие. По такому поводу на столах лежали красивые, украшенные цифрой 150 салфетки, созданные дизайнерской фирмой «Имаджинекс» и являющиеся собственно детищем Давины Танбалл, которая на этом не остановилась: в зале висело несколько праздничных растяжек в серебряных и золотых цветах, и их даже самые консервативные из ученых не сочли бы проявлением дурного вкуса.

В зале стояло четыре стола, украшенных все той же цифрой 150, сделанной из металла в неком подобии вазы. Главный стол располагался на помосте в дальнем конце зала, три остальных — ниже, друг за другом, создавая ощущение иерархии, ведь главный предполагался для самых высокопоставленных приглашенных, потом шел стол для представителей университета, затем — стол издательства и, наконец, дальше всего от помоста и ближе к выходу, — стол для высокопоставленных чиновников Холломена.

Каждый стол вмещал девять пар, а значит, в целом должно было собраться семьдесят два человека, большинство из которых и не хотели бы прийти, да не смогли отказаться. Невольная демонстрация себя перед массой народа и произношение речей составляли негативную сторону пребывания здесь, в то время как вкусная еда, сравнительно удобные стулья и возможность перекинуться парой слов со старыми друзьями — позитивную. Традиция требовала, чтобы облачены в академические мантии были все мужчины, а из женщин — только те, кто работал в Чаббе в данный момент. Капитаны полиции Кармайн Дельмонико и Фернандо Васкес считали свое здесь присутствие пустой тратой времени.

— Кто бы ни планировал рассадку гостей, он все же допустил крупную ошибку, — заметил комиссар Джон Сильвестри, помогая устроиться своей еще не утратившей следы былой красоты жене и усаживаясь рядом с ней. — Они посадили Нейта Уинтропа за главный стол, а Дуга Твайтеса внизу. Боже, они об этом пожалеют!

Кармайн, кому эта ремарка и предназначалась, улыбнулся своему начальнику.

— Им не хватает Делии, — ответил он.

— Мы можем ее одолжить, за тысячу долларов в час.

— Нет, не можем. Эм — Эм ее переманит.

— Эм — Эм не возрадуется, когда увидит, что за его столом есть Нейт, но нет Дуга, — добавил прокурор округа, Хорас Пинкертон. — Да, Марсия, я попробую раздобыть для тебя дополнительную подушку. Они никогда не думают о невысоких людях, — сказал он Фернандо Васкесу.

— Как и о высоких, — ответил Фернандо, кивая головой на двухметрового Манфреда Мейю, секретаря городского совета Холломена, бывшего знаменитого баскетболиста. Его жена, естественно, была чуть выше полутора метров. Понадобилась еще одна подушка!

— И на это нам с Джинни приходится тратить свой выходной вечер, — возмутился начальник пожарной службы Билл Мерфи, не облаченный в академическую мантию.

Его жена бросила на Лиз Мейю страдальческий взгляд.

— Билл больше не влезает в свой смокинг, — сказала она низким голосом, — а мои длинные платья ушли вместе с Нормой Ширер[10]. Иногда я просто ненавижу Чабб! Академические мантии, смокинги, длинные платья — брр!

— Салфетки и декорации просто великолепны, — миролюбиво заметила Дездемона. — Милли сказала мне, что их дизайном занималась Давина Танбалл. Это она сидит за столиком перед нашим?

Собираясь присесть, Кармайн обернулся к столу ИЧ.

— Твоя интуиция меня поражает, — сказал он. — По описанию Эйба Голдберга, та женщина, которая отправилась в кровать после нервного срыва и даже не показалась полиции, сейчас сидит в золотом с серебром платье.

— Ну, она прекрасно одета и под стать декору зала, — ответила Дездемона и со вздохом уставилась на поверхность стола. — К концу вечера мой позвоночник жестоко мне отомстит. Почему обеденные столы такие низкие? Или это стулья такие высокие?

Кармайн присел, радуясь, что его место позволяет обозревать весь зал. Давина Танбалл была настоящей красоткой, но тем сильнее бросалась в глаза сильная разница в возрасте между ней и ее мужем. Макс выглядел на свои шестьдесят. Почему они не отказались присутствовать на сегодняшнем банкете? Их бы все поняли. Нет, ей нужно было прийти, и не важно, как себя чувствует Макс. Облаченная в облегающее золотое платье с серебристыми вставками, оголяющее худую спину, — она переплюнула всех женщин за своим столом, да и во всем зале. Почему женщины морят себя голодом ради облегающей одежды? Так они напоминают борзых.

На вечер пришли все Танбаллы: Макс и Давина, Вэл и Эмили, Эван и Лили. Благодаря весьма познавательному отчету Эйба, Кармайн теперь знал их всех. Они представляли непосредственно печать ИЧ, а остальные за тем столом, по — видимому, относились к самому Издательству Чабба. Как интересно! Некоторые руководящие посты там занимали женщины;

Кармайн безошибочно определил, кто главенствует в отношениях некоторых пар — именно эти женщины пришли с эскортом или с укрощенными мужьями. Ни о каком равном партнерстве и речи быть не может. Итого за столом из руководителей трое мужчин и три женщины.

Его взгляд двинулся к главному столу, располагающемуся от него дальше всего, но лучше всего обозримому благодаря почти двухметровой высоте помоста. За ним сидели Джим и Милли Хантер; также там были двое старших Парсонсов: Роджер — второй и Генри — второй. Хм… Значит, это правда: Парсонсы отплатили Чаббу, назначив Томаса Тарлетона Тинкермана новым деканом ИЧ. Его оказалось найти легче легкого: лицо как у Мартина Лютера после тяжелого дня. Бог ты мой, это — жены Парсонсов? Да они — копия своих мужей: те же суровые, скуластые лица и такие же водянисто — голубые глаза.

— Наслаждаешься обстановкой, безжалостный негодник, — прошептала ему Дездемона. — Примеряешь всех на свой полицейский лад.

— Да уж, — отозвался Кармайн, поднял руку жены и поцеловал. Его глаза блестели. — С тобой здесь никто не сравнится.

Она вспыхнула.

— Своей лестью ты заслужил честь помассировать мне спину сегодня ночью, иначе я завтра слягу.

— Договорились, — ответил он и улыбнулся Патрику с Несси, севшим между Хорри Пинкертоном и Дейвом Цукерманом, главой службы соцобеспечения. Дерек Дейман и его жена Аннабель тоже только что прибыли. Он продвинулся с поста директора средней школы Тревиса до начальника управления образования. Хорошо, что стол города мог похвастаться чернокожей парой — у стола Чабба не было ни одной.

— Смотрите, какое хорошее расстояние между стульями, — заметил Дерек, сидящий напротив Кармайна. — Если мясо окажется жестким, я вполне смогу расставить локти, когда буду его резать.

— И не сомневайся, если захочешь поставить локти на стол, — ответил Кармайн. Это — твой первый банкет, твой и Фернандо, но для меня он уже восьмой.

— Мясо действительно будет жестким? — обеспокоенно спросил Фернандо.

— Воспринимайте это так, парни: если мясо окажется жестким, то на следующий банкет вместо главного блюда подадут поставщиков еды. Эм — Эм в данном вопросе очень строг. — Кармайн поднял свой бокал самонтильядо[11]. — Выпьем за банкеты Чабба!

— С точки зрения полицейского, они, вероятнее всего, будут скучными, — сказал Фернандо и отпил из своего бокала. — Ого, какой хороший херес!

— У Чабба очень хорошие запасы, джентльмены.

— Кто сидит за первым столом, после главного? — спросил Дерек.

— Первые лица Чабба. Из правления здесь декан Боб Хаймен и три представителя Парсонсов: Роджер — третий, Генри — третий, а также тот болтун, Ричард Спейт. Не переживайте за Дуга Твайтеса — он с легкостью сделает из них фарш.

Томас Тарлетон Тинкерман, новый декан Издательства Чабба, держал речь перед братьями Парсонсами; остальные, сидящие за главным столом, его тоже слушали, но по — разному: кто — то охотно и внимательно, а кто — то скептически.

— ИЧ вернется к своему истинному предназначению, — говорил он, — и оставит выпуск научных изданий тем научным учреждениям, чьи области интересов и возможности позволяют делать это качественно. Издательство, согласно моему замыслу, уделит внимание тем незаслуженно забытым сферам, у которых хоть и мало исследователей, но чьи идеи столь необходимы для западной философии. В наш век всеобщего поклонения технократии и прогрессу такие труды больше никто не издает. Но я буду, джентльмены, буду!

— Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к технократии и прогрессу, но, насколько я понял, вы отвергаете философию двадцатого века? — спросил Хэнк Ховард с опаской, словно его могли покусать.

Высокомерный Тарлетон Тинкерман только фыркнул.

— Некоторые и Дарвина с Коперником называют философами! Именно ими просвещаются студенты — медики!

— Думаю, это здорово, если студенты — медики читают что — то, не связанное непосредственно с программой, — мягко заметил Джим Хантер.

Лицо Тинкермана говорило: «Вы так думаете!» — но вслух он произнес другое:

— Нет, доктор Хантер. Пусть лучше они полностью погрузятся в изучение медицины, чем будут читать метафизику для обезьян!

Наступила неловкая тишина; замечания декана были вызывающими и направленными на определенного человека, поэтому некоторые из слушателей поспешили исправить ситуацию.

— Я знал студентов — медиков, которые читали Августина, Макиавелли и Федерико Гарсиа Лорку, — сказал ММ с улыбкой.

— Вероятно, они немного не вписываются в тему нашего обсуждения, Том, но если такие писатели, как Норман Мейлер[12]и Филип Рот[13], придут к вам, вы же их, естественно, опубликуете? — спросил Бюсар Таунсенд.

— Нет, не опубликую! Никогда! — возразил Тинкерман. — Отвратительная, грязная, порнографическая макулатура! Единственная философия, которую они могут предложить, годна только на корм свиньям!

Его грудь вздымалась, глаза сверкали.

— Оу! — воскликнул ММ. — Кстати, о еде! Том, похоже, твой уровень сахара в крови немного понизился. И мы непростительно мало внимания уделяем Роджеру и Генри, не говоря уж о дамах. Мои извинения.

— Да это настоящий монах — доминиканец в профессорской мантии! — сказал бывший декан издательства секретарю Хэнку Ховарду, даже не потрудившись понизить голос.

Профессорские мантии привлекли также внимание Соледад Васкес, Аннабель Дейман и Дездемоны. Соледад и Аннабель в благоговении взирали на неимоверное количество ученых.

— Здесь есть кто — нибудь не в профессорской мантии? — спросила Соледад.

— Женщины. Согласно традиции, в академической мантии могут быть только те женщины, что работают непосредственно в Чаббе, как доктор Милли Хантер. Мужчины, даже с городского стола, надевают мантии, чтобы их никто не превзошел, — ответила Дездемона, с воодушевлением поглядывая на большое блюдо с бутербродами из кусочков ржаного хлеба с маслом и копченым лососем. — У Кармайна мантия Чабба, и я вижу, что Фернандо тоже в мантии… Откуда?

— Университет Флориды. — Соледад тихонько засмеялась. — Я заметила, хоть это и неправда, что в Холломене считают, будто в любом колледже Флориды раздают ученые степени за бальные танцы и за плетение корзин под водой. Правда, у Фернандо степень по социологии, одна из самых уважаемых.

— Дерек получил докторскую степень в Чаббе. — Аннабель просто лучилась гордостью.

— Зал словно переполнен павлинами, — заметила Дездемона. — Золотая отделка на некоторых мантиях просто поражает. А мех горностая! Мантия декана Тинкермана украшена бордовым и золотым — цветами факультета богословия Чабба.

— Так вот почему он такой! — воскликнула Несси О’Доннелл.

— Красиво, — добавила Аннабель, осматриваясь. — А к чему относится алая отделка с мехом горностая?

Этого никто не знал, но все дамы согласились, что владелец той мантии выглядит восхитительно.

Тем временем Фернандо расспрашивал Кармайна:

— Тот чернокожий парень за главным столом — доктор Джим Хантер?

— Да. И его жена — единственная здесь женщина в профессорской мантии.

— Я заметил их, еще когда они входили — оба в одинаковых мантиях. Красивая пара. Господи, да он огромный!

— Десять лет назад был чемпионом по боксу и вольной борьбе. Тут его комплекция и сгодилась.

— Это уж точно.

Фраза Фернандо о красивой паре озадачила Кармайна: обычно окружающие их так не воспринимали. Кармайн мысленно поаплодировал отношению Фернандо.

И все — таки его взгляд неизменно возвращался к Томасу Тарлетону Тинкерману, столь величественно выглядящему в своей мантии доктора богословия. Тинкерман относился к тому типу мужчин, которые и в дерюге будут выглядеть отлично. Высокий и прямой, как шест, он производил впечатление физически сильного человека — какой уж там хилый ботаник. Он больше походил на подполковника, выпускника Уэст — Пойнта, который бросил усилия на дальнейшее продвижение и одновременно пытается справиться с новым приступом геморроя. Сегодня, несомненно, была геморройная ночь — пусть перед ним и не Мартин Лютер, но, возможно, Наполеон Бонапарт.

Привлекательный, как Мел Феррер[14], и все же его резкие черты лица говорили об аскетизме монаха. Седые волосы прекрасно сочетались со светлыми глазами. Уголки рта опущены, будто он с унынием взирает на человеческую бренность, непоколебимо веря в отсутствие таковой у себя. Чванливый! Вот подходящее слово для Тинкермана.

Все Издательство Чабба знало, что он не хочет публиковать «Бога спирали». Она написана приматом для тупиц, а не для умных людей, и бросает тень, но не столько на самого Господа, сколько на Его небесную канцелярию и нежелание последней принять науку как божий промысел. Как же Тинкермана, наверное, корчило при мысли, что он не смеет использовать свое самое сильное оружие — расовое предубеждение. Нет, он ни за что бы не пошел на риск быть в этом обвиненным. Он будет двигаться окольными путями.

Неужели женская спина может быть такой выразительной? С удивлением Кармайн пришел к выводу, что именно так, изучая все те женские спины за главным столом, которые он мог увидеть. Анджела ММ сидела, подскакивая время от времени, словно холеная деловая птичка, жены Парсонсов держались высокомерно прямо — благодаря вышедшим из моды корсетам, а бедная миниатюрная миссис Томас Тарлетон Тинкерман походила на ощипанную курицу: лопатки напоминали щуплые крылья, а позвоночник — узловатый хребет. Труднее всего было как — то классифицировать Милли, одетую в докторскую мантию Чикагского университета. Она не сутулилась, признавая поражение, хотя это было бы естественно, ведь остальные женщины, за исключением подвижной Анджелы, ее игнорировали. Как же ей, наверное, не хватает Джима, посаженного от нее довольно далеко, и кто придумал усадить ее между женами Парсонсов?

Ни Джим, ни Милли не стали покупать докторские мантии; их собственные, ничем не выдающиеся, были взяты напрокат и демонстрировали только свой внешний вид: поношенные, неоднократно носимые и неподходящего размера.

От всей души переживая за Хантеров, Кармайн снова перенес свое внимание на свой стол и включился в обсуждение с Дереком Дейманом и Мэнни Мейю преимуществ знакомства шпаны с творчеством Шекспира.

Едва миссис Мод Парсонс узнала, что эта весьма ординарная девушка рядом с ней имеет докторскую степень по биохимии, она тотчас настороженно замолчала, а миссис Евника Парсонс, сидящая по другую сторону от Милли, кажется, вообще ни с кем не разговаривала. Только Анджела ММ знала, что те богатейшие леди были ужасно образованны и здорово испугались такой компании. Если бы Милли только знала, она непременно попробовала бы с ними поговорить, но в результате получилась совершенно патовая ситуация: одну потенциальную собеседницу напугали большие деньги, а двух других — большой ум. Бедный ММ старался поддерживать разговор за всех, и Анджела доблестно ему помогала, но, по мнению президента Чабба, это не самый лучший банкет. Вот что случается, если позволяешь Эстер Грей из ИЧ заняться рассаживанием персон. А Нейт Уинтроп вместо Дуга Твайтеса? Эта женщина с ума сошла, если решилась усадить Дугласа за стол ниже! Если кто — нибудь из ненавистных ему людей окажется перед ним в суде в ближайшие полгода, то Твайтес отыграется по полной, а главной его целью станет совершенно ни в чем не повинный ММ.

У Милли случился незабываемый разговор с новым деканом издательства, сидящим почти напротив нее. Он начался после того, как Тинкерман смерил ее таким презрительным взглядом, словно ей больше бы подошло находиться на углу улицы в качестве проститутки.

— Кажется, ваш отец является главным медэкспертом Холломена, доктор Хантер? — спросил Тинкерман, изучая начинку куриной грудки: «Хм! Чеснок, кусочки абрикоса, орехи — ужас! Чем не устраивала старая добрая начинка из лука и шалфея с густой подливкой?»

— Да, — ответила Милли, с неподдельным удовольствием пробуя обжаренную на открытом огне треску; дорогая еда была редким гостем на столе Хантеров. — Папа превратил старый полицейский морг в настоящую криминалистическую лабораторию, подобной нет во всем штате. Теперь там можно брать даже самые сложные пробы, а методы аутопсии изменились практически до неузнаваемости.

— Наука! — воскликнул Тинкерман, кривя губы. — Она — корень всех бед.

Милли не смогла сдержаться.

— Какой маразм! — бросила она, не представляя, что этими словами перепугала жен Парсонсов, которые предпочли бы расстаться с миллионами, чем сказать подобное мужчине в профессорской мантии. — Я бы сказала, что Бог — причина всех бед. Достаточно только вспомнить: все войны во имя Божие.

Брось она его в бочку с цементом, он бы и тогда не окаменел так, как сейчас.

— Богохульство! — завопил он.

— Ваш ответ столь же бессмыслен, как и поленница дров для лечения чумы! Сейчас 1969‑й, а не 1328‑й. Теперь позволительно обсуждать недостатки в творениях Господа.

— Никому не позволительно обсуждать что — либо, связанное с Господом!

— Это все равно что сказать, будто наша Конституция станет лучше, если запретить свободу слова. Наука тоже пошла от Бога! Все наши открытия лишь больше раскрывают все многообразие божьего промысла. Вам следует сойти с ваших божественных небес на землю и хотя бы иногда смотреть на вещи под микроскопом, доктор. Вы будете поражены, и, возможно, на вас даже снизойдет благодать, — со злостью ответила Милли.

— Я поражен вашей слепотой, — выдавил он.

— Не моей, доктор, не моей. Взгляните в зеркало.

— К разговору о зеркале, Том, — вежливо вступил Макинтош. — Вы готовы произнести речь? Уже подали основное блюдо.

В ответ Тинкерман встал из — за стола и быстрым шагом двинулся в туалет; когда же он вернулся, было видно, что ему удалось справиться со вспышкой гнева — Томас садился за стол, улыбаясь. Милли за это время тоже удалось подавить свою злость. Она почувствовала чье — то внимание и, взглянув за Евнику Парсонс, увидела миссис Тинкерман. Их глаза встретились, а в ее взгляде была… симпатия?

— У вас есть ученая степень, миссис Тинкерман? — спросила Милли, уверенная, что получит утвердительный ответ — доктора богословия должны иметь исключительно образованных жен!

— Боже мой, нет, конечно, — ответила миссис Тинкерман, и ее глаза сверкнули. — Я секретарь.

— У вас есть дети?

— Да, две девочки. Они закончили Секретарский колледж Кирка и устроились на хорошую работу. По — моему, сейчас так много ученых пишут докторские по социологии, что дочкам приходится работать не меньше, чем кассирам в супермаркетах, ведь хорошие секретари — большая редкость.

— Так и есть, — ответила Милли с теплотой. — Да и вашему мужу повезло: не надо платить за университет.

— Да, это тоже важно, — спокойно ответила миссис Тинкерман.

Принесли персиковый пирог. Вкуснятина! «Бедняжка, — думала Милли, наслаждаясь тающим мороженным, покрывавшим еще горячий пирог. — Она даже не испытывает ненависти к своему мужу, она его просто не любит. Как же ужасно, если приходится делить одну кровать с таким человеком. Хотя, возможно, она и не делит. Будь я на ее месте, то научилась бы храпеть как можно громче».

«Пришло время речи», — подумал Кармайн, ерзая на стуле.

— Эм — Эм следует отказаться от этой глупой задумки с главным столом, — сказал начальник пожарной службы, Билл Мерфи.

— Я с тобой согласен, Билл, — ответил Кармайн. — Но все же объясни: почему?

— Для начала, высокий риск пожара. Слишком мало места для сидящих по обе стороны стола людей. Я весь вечер за ними наблюдаю. Чтобы выйти из — за стола, им приходится отодвигать назад стулья, и края мантии некоторых из них периодически оказывались на плечах сидящих ниже, за вторым столом. Наверняка это сильно раздражает. Тебе бы хотелось ощущать на себе полы отделанной золотом мантии Эм — Эм? Или этого высокомерного ублюдка, который стал новым деканом издательства? Скажи мне, почему Чабб считает, что представители города обидятся, если их не пригласят на ежегодный вечер? Да плевать мы с Джин — ни хотели. Субботний вечер только наш! Мы заранее договорились, чтобы нам не подкидывали на субботу внуков, и что? В результате мы здесь! Еда хорошая, но Джинни и сама может пожарить треску.

— Потрясающая оценка банкета, — с улыбкой отметил Фернандо.

— Мне кажется, что в ощупывании мантий выбегающих в туалет совсем нет необходимости, — продолжил Билл. — Здесь на полу достаточно места, чтобы поставить четвертый стол, и даже пятый. Тогда бы они смогли поместить на подиуме мраморные бюсты Томаса Пейна[15] и Элмера Фадда[16], украсив их лилиями и орхидеями.

— Единственный, кому действительно не нравится, когда касаются его мантии, это наш новый декан, — заметил Кармайн, подмигивая Дездемоне, у которой глаза уже слипались. «Ну же, Эм — Эм, выключи обогреватели!»

— По словам Милли и Джима, Тинкерман презирает весь мир, — сказал Патрик. Сделав глоток, он поморщился. — Почему они всегда готовят такой отвратительный кофе?

— Сотрудникам Издательства Чабба не нравится их новый декан, — внес свою лепту Манфред Мейю. — В городском совете его считают чем — то вроде Джозефа Маккарти[17] — охотником не на коммунистов, но на ведьм. На неверующих.

— Не отказался бы посмотреть, как глава академического издательства охотится на ведьм, — вставил комиссар Сильвестри.

— Все возможно, Джон. Об этом говорят до сих пор.

— Тогда почему я даже намеков не слышал? — требовательно спросил комиссар.

— А потому, Джон, — рискнул вступить Манфред, — что ты, подобно орлу, восседаешь на самом верху своей башни. И то, что она построена из кирпича, а не из слоновой кости, — лишь дань архитектурной реальности. Для нас, живущих внизу, она всегда — башня из слоновой кости. Если Кармайн и Фернандо не скажут тебе, то ты и не узнаешь. И не говори Джин Теско! Ей на рот нужно повесить титановый замок.

Глория Сильвестри опрокинула свой кофе, и Кармайн с Фернандо засуетились вокруг нее, чтобы не добавлять ничего в ответ или — чтобы не встретиться глазами с комиссаром. Мастерски, Манфред!

Моусон Макинтош выпустил из рук шнур с очками для чтения, обвивающий его шею, и сложил вместе листы с заметками к речи; он был замечательным оратором и с легкостью мог импровизировать, если хотел; сегодня, согласно заметками, речь его обещала быть недолгой.

«Не очень он торопился», — подумал Кармайн, почувствовав дуновение холодного воздуха. ММ выключил термостаты, а значит, больше никто не будет дремать в душном зале. Дездемона сейчас взбодрится, как и все остальные женщины, одетые гораздо легче, чем облаченные в мантии мужчины.

— Леди и джентльмены, — начал ММ с демократичного приветствия, предварительно поднявшись, — мы собрались сегодня вечером, чтобы чествовать двух мужчин и одно издательство…

Что ММ говорил дальше, Кармайн уже не помнил — все его внимание сосредоточилось на докторе Томасе Тарлетоне Тинкермане, который выглядел очень плохо. Тот вытирал накрахмаленным белым платком покрытый потом лоб и периодически хватал ртом воздух. Платок соскользнул на поверхность стола, когда Тинкерман поднял руки к горлу и попытался ослабить галстук, — его движения были неловкими, так как он пытался держаться ровно, чтобы не свалился головной убор и мантия сидела безукоризненно.

— Патси! — крикнул Кармайн. — Быстро наверх! Быстро! — Уже двигаясь следом за кузеном, он обернулся и прокричал Дездемоне: — Вызови «Скорую», немедленно! И чтобы у них был с собой аппарат для искусственного дыхания. Давай же, звони!

Дездемона вскочила и побежала к управляющему банкета, пока Кармайн и Патрик взбирались на помост, расталкивая оказавшихся на пути. ММ хватило здравого смысла, чтобы начать расчищать им путь — он отшвырнул стул в сторону вздрогнувшего официанта.

— Вниз, все прочь с помоста! — кричал ММ. — И уберите стулья с дороги! Пожалуйста, женщины тоже! Быстро!

— Несси пошлет кого — нибудь молодого и шустрого за моей сумкой, но мы припарковались далеко, за Норс — Грин, — сказал Патрик, опускаясь на колени.

С нового декана стянули мантию и головной убор, накидку скрутили в рулон и подложили под голову; Патрик рывком распахнул парадную рубашку Тинкермана, обнажая мускулистую, накачанную грудь. Каждый вдох давался доктору богословия с явным трудом. Несколько рвотных позывов, за которыми последовали дрожь и спазмы, и вот уже Тинкерман лежит, глядя на Патрика и Кармайна широко открытыми глазами, — он осознавал, что умирает. Неспособный ни сказать, ни сделать даже крохотного движения. Глаза полны ужаса.

Позади мелькнула Милли.

— Есть какой — нибудь антидот? — спросил Патрик, поворачиваясь к ней. — Хоть что — нибудь?

— Нет. Абсолютно ничего, — глухо ответила она.

«Скорая» приехала через три минуты после звонка

Дездемоны, фельдшеры внесли реанимационное оборудование.

— Дыхательная функция еще не потеряна, — сказал Патрик, просовывая изогнутую пластиковую трубку в рот Тинкерману. — Все парализовано, но мне повезло: я попал в трахею. Можно делать искусственное дыхание с помощью мешка, снабжая кислородом легкие, но сам он не может раздвинуть их даже на миллиметр. Грудная клетка и диафрагма полностью обездвижены.

Патрик снова повернулся к Милли.

— Он в сознании? Мне кажется, что да.

— Высшие мозговые функции не подвержены воздействию, поэтому — да, он в сознании и пока не отключится. Следи за своими словами. — Она протиснулась к декану и взяла его за руку. — Доктор Тинкерман, не бойтесь. Мы закачиваем достаточно воздуха в ваши легкие и прямо сейчас отвезем вас на «Скорой» в больницу. Вам нужно только держаться и молиться — мы поможем все преодолеть. — Милли поднялась. — Примерно так, пап. Он очень напуган.

К тому моменту, как «Скорая» въехала на территорию центральной больницы Холломена, декан Томас Тарлетон Тинкерман был уже мертв. Те крошечные мускулы, которые помогали снабжению внутренних органов живительной субстанцией и выдворяли отработанное прочь, погибли под воздействием яда. Находясь в трезвом уме и понимая неизбежность собственной гибели, Тинкерман не мог ни говорить, ни даже моргнуть. Его смерть констатировали, когда сознание покинуло Тинкермана: для Кармайна, который видел немало летальных исходов, это выглядело так, словно погас свет. Еще секунду назад в глазах что — то было, а в следующий миг уже пустота.

Тело направили в морг по указанию судмедэксперта, однако шприц с образцами крови, которую лаборант по приказу Пола Бичема собрал еще в Здании Плюща, отослали на экспертизу. Анализ выявил стремительно сокращающееся число метаболитов тетродотоксина. Никто не знал скорость их расщепления, и потому размер полученной дозы можно было только предположить.

— Мне кажется, — сказал Патрик, — доктор Тинкерман получил больше токсина, чем Джон Холл. На его шее, слева от позвонка, мы обнаружили свежий след от укола, потому смеем предположить, что яд инъецировали. Нет такого количества симптомов, которые возникают при отравлении через употребление внутрь, и смерть наступила слишком быстро. Где — то через десять минут после проявления первых явных симптомов. Если бы кровь проверяли на токсины обычным способом, то яд бы полностью растворился, прежде чем мы начали бы проводить скрининг на нейротоксины. В этом случае причина смерти, какой бы она ни казалась подозрительной, осталась загадкой. То же самое можно сказать о смерти Джона Холла, хотя там мы действовали не так быстро и следов осталось совсем мало.

Кармайн вздохнул.

— Эйб занимается Джоном Холлом, а значит, займется и доктором Тинкерманом.

Кармайн снял галстук — бабочку и расстегнул воротничок рубашки. Теперь ему стало гораздо удобнее.

Они сидели в офисе Патрика и пили его замечательный кофе; Делия, Ник, Базз, Донни и еще четверо полицейских находились в Здании Плюща, записывали имена, адреса, телефоны и делали краткие заметки; Делия уже конфисковала план, по которому рассаживали гостей за столами. Даже не потребовалось просить у судьи Твайтеса ордера — он был так зол, как сердятся люди, когда все идет наперекосяк, но больше всего его раздражало то, что его не посадили за главный стол, предоставив место этой льстивой посредственности — мэру Нейтану Уинтропу. Должно пройти немало недель, прежде чем судья простит всех присутствующих на банкете хотя бы уже за то, что они стали свидетелями его унижения. И если Джон Сильвестри еще сможет ему сопротивляться, то остальные на это не способны.

— Значит, кто — то собирается с легкостью покинуть Здание Плюща, унося в кармане подготовленное еще дома приспособление для инъекции, — пробормотал Патрик.

— Не обязательно, — заметил Кармайн. — Сколько людей знают Дуга Твайтеса так же хорошо, как мы, а?

Орудие убийства вполне может оказаться в корзине для мусора. Делия взяла все под контроль: урны конфискованы и взяты под охрану, как и прочее в Здании Плюща. В данном случае мы ограничены в численности полицейских, потому обыск здания на наличие улик немного подождет.

— Делия доведет судью до ручки, — сказал Патрик.

Кармайн усмехнулся, но наживку не заглотил.

— Надеюсь, приспособление для инъекции где — нибудь оставлено, — добавил он. — Готов поспорить, больше подобных убийств через инъекцию яда не будет. Да и вообще убийств. Тогда зачем оставлять приспособление? Это не может быть обычный шприц, верно? Да и сделать шприцом было невозможно — слишком людно, а укол чрезвычайно проблематично выдать за что — то другое. На мой взгляд, устройство должно быть размером не больше наперстка; хотя что способно заменить поршневой механизм шприца, даже представить не могу. Он должен быть коротким, с крошечным калибром, но внешне даже близко не походить на шприц. Тинкерман практически не почувствовал укол, особенно если он сопровождался дружеским похлопыванием. Посмотри на змей и пауков. У них есть специальный резервуар для яда и канал, по которому тот попадает в зуб.

— Ты действительно веришь, что он рассчитывал избавиться от орудия?! — удивленно спросил Патрик.

— А какой отравитель не рассчитывает? Мы имеем дело с самоуверенным ублюдком, Патси. У меня было сегодня вечером какое — то предчувствие, и я пристально наблюдал за Тинкерманом, но не могу припомнить никого подозрительного рядом с ним. Вот тебе и замечания Билла о выбегающих в туалет! Он был прав.

Патрик стал выглядеть на все свои пятьдесят восемь.

— Все, братишка, я завязываю! — воскликнул он. — Отправляюсь домой к Несси и своей подушке, иначе завтра утром я буду никакой. Я должен полностью отказаться от участия в расследовании?

— Да, Патси, — мягко ответил Кармайн.

— Будешь держать меня в курсе?

— Не могу. Подумай, какое это будет орудие в руках защиты? Ты должен держаться вдали от расследования, и прямо с данной минуты.

Дездемона уже отчаялась получить массаж спины и отправилась в кровать, откуда Кармайн ее вытащил и подверг пятнадцатиминутной пытке, испытывая чувство вины.

— Тебе лучше? — спросил он после массажа.

— Сейчас — нет, мой садист, — ворчливо ответила она, но вскоре сменила гнев на милость. — Но завтра будет, любовь моя, и это — самое важное. Если у устроителей банкета есть дополнительные подушки для низкорослых, почему у них не находится парочки стульев на коротких ножках для таких гигантов, как я и Мэнни Мейю?

— Потому что людям позволительно быть ростом в полтора метра, но никак не под два, — сказал Кармайн, улыбаясь. Он убрал выбившуюся прядь ей за ухо, потом наклонился и поцеловал. — Пойдем, моя божественная великанша, я уложу тебя в кровать и расположу подушки именно так, как ты любишь.

— Это яд Милли? — поинтересовалась Дездемона, с блаженством вздохнув — только муж знал, как правильно положить ей подушки.

— Боюсь, что да.

— Так нечестно, Кармайн. После стольких лет борьбы им придется пройти и через это?

— Похоже на то, но пока еще рано делать выводы. Закрывай глаза.

Вскоре он, радостный, присоединился к жене: ведь Патрик отошел от дела, а его сержанты отправились по домам, подчинившись приказу Делии. Когда она успела взять командование на себя?

Воскресенье, 3 января 1969 года

Все собрались в кабинете Кармайна в десять утра; не было необходимости раздражать жен ранним подъемом в воскресенье, да и холостяки любят поспать не меньше женатых мужчин.

Глядя на Эйба, своего самого верного и давнишнего коллегу, Кармайн всякий раз убеждался, что тот справляется с руководящей должностью лейтенанта так-же спокойно и размеренно, как и с любым другим делом. И сейчас его лицо выражало уверенность и спокойствие, вызванные невероятной удачливостью. Огромный немецкий концерн «Фоллендорф Фарбен» обязался обеспечить обоих его сыновей стипендией на учебу в любом колледже на выбор по достижении ими студенческого возраста и даже после, если они соберутся пойти в аспирантуру. Для отца двоих довольно умных ребят это стало огромным облегчением, ведь откладывание денег на колледж существенно подрывало семейный бюджет. Этот грант Эйб заслужил именно своей полицейской работой. Так как полицейским запрещалось лично принимать вознаграждения, Эйб отверг предложенную награду; тогда «Фоллендорф Фарбен» вместо вознаграждения основал счет для его сыновей, деньги на который уже поступили[18].

Эйб всегда работал в команде с Лиамом Коннором и Тони Черутти.

Лиаму было за тридцать. Прежде он работал с Ларри Пизано, но после его ухода с удовольствием вошел в команду Эйба. Будучи мужем и отцом единственной дочери, Лиам умело отделял личную жизнь от работы, что, по мнению Кармайна, характеризовало его как гордого человека в обычной жизненной ситуации: не в геенне огненной, но и не в райских кущах. Его рост едва достигал общепринятой нормы, но зато Лиам всегда поддерживал себя в форме. Серо — голубые глаза, светлые волосы и четко очерченный овал лица делали его привлекательным. В полиции Холломена он слыл человеком, не способным на крайности, и, возможно, именно благодаря этому они с Эйбом сработались. Здравомыслящий мужчина.

Тони Черутти принадлежал к той большой семье итальянских американцев Восточного Холломена, которая воспитала немало полицейских; однако его степень родства с комиссаром и Кармайном — оба наполовину Черутти — была весьма отдаленной. Холостяк тридцати лет, смуглый и привлекательный, он немного напоминал крутого парня с улицы; Эйб всегда посылал его допрашивать подозреваемых женщин определенного класса. Он все еще учился сдерживать свой темперамент и энтузиазм, но всегда оставался хорошим человеком, целиком преданным Эйбу.

Кармайн заговорил первым, в общих чертах обрисовав исчезновение тетродотоксина у доктора Милли Хантер.

— Благодаря быстрым действиям Пола у нас есть заключение о наличии яда у обеих жертв, — сказал он. — У каждой сзади на шее, с левой стороны, имеется след от укола, произведенного в мышечную массу, а не рядом с позвоночником. Яд тут же абсорбировался. Доза была микроскопической — около половины миллиграмма. Данный яд в сотни раз опасней цианида. От него нет антидота, и никакое лечение не поможет. Хуже всего то, что жертва до самой смерти пребывает в полном сознании.

— Черт! — побледнев, воскликнул Донни. — Какой кошмар!

— Совершенно безжалостно, — согласился Кар — майн. — Но сейчас я хотел бы на время отложить все и остановиться на яде. Тетродотоксина осталось по меньшей мере пятьсот миллиграммов, а значит, множество смертей. Однако я сомневаюсь, что наш убийца пустился во все тяжкие и находится на старте смертоносного марафона; скорее, остатки яда просто прибраны подальше. Жертвы, по — видимому, не почувствовали укола, и мы знаем, что убийца не использовал обычный шприц для инъекций. Остается разгадать, чем был произведен укол и через сколько времени проявляются первые симптомы отравления.

— Я сегодня утром снова встретился с Гусом Феннеллом и Полом Бачменом, — сказал Эйб. — Они за это время перелопатили много литературы и внимательно изучили течение симптомов при отравлении Джона Холла. Внутримышечную инъекцию могли сделать только в кабинете Макса Танбалла, но никак не раньше. Никто из присутствующих там не покидал комнаты, даже в туалет. Оба, и Гус и Пол, настаивают, что между инъекцией и смертью прошло не более двадцати минут, а все шестеро мужчин находились в кабинете полчаса. Получается, ты абсолютно прав в отношении орудия убийства, Кармайн. Никакого шприца для подкожных инъекций.

— Настоящим камнем преткновения в этих убийствах стала Милли Хантер, — прозвучал низкий голос Делии Карстерс. — Если бы она не сообщила об исчезновении тетродотоксина своему отцу, то обе эти смерти было бы невозможно идентифицировать как убийство.

Глаза Кармайна светились от удовольствия, когда он смотрел на Делию. На улице подморозило, и поднялся промозглый ветер, поэтому Делия надела шубу из искусственного меха, выкрашенную под тигра, но в красно — черный цвет. Под шубу она облачилась в одежду тех же тигриных мотивов, розово — черного окраса, разбавленного голубыми тонами, — ее сердце жаждало много, много, много цвета. Ростом Делия была ниже среднего, плотно сложенная. Крупную голову на короткой шее венчала шапка кудрявых волос цвета меди. Густо выкрашенные ресницы, обрамляющие карие глаза, всегда выглядели так, словно их искупали в дегте. Ярко — красная помада частенько отпечатывалась на зубах и расползалась по мелким морщинкам вокруг рта, но никто не обладал такой искренней улыбкой, как Делия. Ее характер идеально подходил для полицейской работы, она была дотошна до безумия и никогда не бросала начатое; никто не смог бы вычленить больше информации из листа с цифрами или плана помещения, чем она, и потому раскрытие «офисных» преступлений доставляло ей неимоверное удовольствие.

Приходясь племянницей комиссару Джону Сильвестри по отцовской линии, Делия родилась в Англии, в семье уважаемого оксфордского преподавателя и теперь, несмотря на эксцентричность в одежде, наслаждалась сравнительно высоким социальным статусом в иерархии Холломена, а ее шикарный акцент лишь способствовал этому. Те, кто не знал ее достаточно хорошо, обычно считали Делию недалекой. «Чушь! — думал Кармайн. — Иметь в распоряжении сержанта Делию Карстерс — это все равно что быть серым кардиналом с кодами от запуска межконтинентальных баллистических ракет».

— Разъясни, — попросил он.

— Думаю, мы попали в самую точку, шеф. Наша осведомленность о методах убийства преступника основательно ему все подпортила, — ответила Делия. — Не одно, а оба убийства произошли на банкете, правда, при абсолютно разных обстоятельствах. Девять подозреваемых в смерти Джона Холла, семьдесят два — в смерти доктора Тинкермана. Если предположить, что возможные подозреваемые посещали оба банкета, у нас остаются Макс и Давина Танбалл, Вэл Танбалл, Эван Танбалл, Джим и Милли Хантер.

— Не Милли! — тотчас отозвался Тони Черутти.

— Почему нет?

Бросив взгляд на Тони, Кармайн вступил в беседу.

— Милли — часть семьи, — уверенно сказал он. — И я буду сильно удивлен, если она вдруг окажется виновной. Мы… мы хорошо знаем ее. Но ты, конечно же, права, Диле. Нам придется включить ее в список подозреваемых.

— Насколько я понимаю, они с Джимом возглавляют этот список, — заметил Эйб. — Кто еще мог принести такой специфичный яд на банкет к Танбаллам? Вор? Как кто — нибудь из Танбаллов мог узнать о теродотоксине? — Эйб был мрачен. — Моя интуиция говорит мне, что это не Милли. Тогда остается Джим.

— У которого имелись веские причины желать смерти Тинкерману, но при чем тут Джон Холл? — спросил Лиам.

— Откуда ты знаешь? — не удержался Кармайн.

— Все знали. Доктор О’Доннелл не сдерживал высказываний об отношении Тинкермана к книге Джима Хантера, — ответил Ник Джефферсон. — Согласно сплетням, ходящим по управлению, Тинкерман ненавидел Джима. Я думаю, кто — то украл яд и воспользовался им! Чтобы свалить все на Джима Хантера.

— Слишком много домыслов и слишком мало фактов, — со вздохом сказал Кармайн. — Мы знаем, что убийства произошли при разных обстоятельствах и с использованием яда, который убийца считал неопределяемым. Вполне логично предположить, что в обоих случаях действовал один и тот же человек. Но мотив? Пока неизвестен. Является ли наш похититель яда убийцей? На этот вопрос ответа тоже пока нет.

— Время копать, — заметил Донни Костелло.

Он был последним из сержантов, переведенных на детективную работу. Энергичный и аккуратный, высокого роста и крепкого телосложения, он в свои тридцать один только что женился и пребывал в том счастливом дурмане молодожена, когда дома всегда ждет приготовленный ужин, много секса и жена, которая не позволит застать себя в бигуди.

— Верно, Донни! — воскликнул Эйб. — Копать, копать и снова копать.

— Кому выгодно? — продолжил Кармайн. — Какого рода связь может быть между лесопромышленным миллионером с Западного побережья и доктором богословия с Восточного? Они умерли, потому что знали друг друга, или потому, что не должны были узнать друг друга? — Кармайн нахмурился. — Честно говоря, Джим и Милли Хантер выглядят подозрительнее, чем все остальные, вместе взятые.

— Это не Милли! — упрямо повторил Тони.

— Книга Джима Хантера определенно здесь замешана, — продолжил Кармайн, словно его никто и не перебивал.

Тут вступил Эйб.

— Макс Танбалл рассказал мне, что они с Вэлом, его братом, пришли к определенному соглашению еще перед Рождеством и напечатали первые двадцать тысяч экземпляров, хотя издательство такого поручения пока не давало. А Давина Танбалл напечатала двадцать тысяч обложек — оберток.

— Делия, ты расспросишь Давину, — приказал Кар — майн.

— А вы что собираетесь делать, шеф? — спросила Делия.

Только среди своих она называла его «шеф» или «босс»; недавно Кармайн пришел к заключению, что это обращение стало для нее неким признанием своей особенной, совершенно нелегитимной власти. Он был бы против, если бы не обожал ее, — но он обожал, и всем сердцем. Делия — его межконтинентальная баллистическая ракета.

— Я встречусь с Эм — Эм, — ответил он. — Эйб распределит, кого допрашивают остальные. И все время помните новый девиз Донни: нам нужно копать, копать усерднее и глубже.

Об одном аспекте убийства Тинкермана ММ не жалел совсем.

— Теперь Парсонсы не смогут меня критиковать, — сказал он, пододвигая к Кармайну тарелку со свежеиспеченным датским яблочным пирогом.

— Они действительно шантажировали вас Тинкерманом, сэр?

— Сам виноват. Мне следовало быть с ними настойчивым и обходительным и дальше. Но, Кармайн, — в голубых глазах президента Чабба плескался гнев, — я уже сыт по горло ожиданием, пока эти лицемерные ублюдки передадут Чаббу коллекцию картин! Меня не волнуют Рембрандт и Леонардо — нет, они мне, конечно, нужны, ну ты понимаешь, о чем я говорю — я хочу Веласкеса и Гойю военных лет, Вермеера, Джотто и Эль Греко! Хоть кто — то их видит? Только Парсонсы! Я же хочу повесить их полотна там, где ими сможет любоваться любой из местных и приезжих!

— Понимаю, — ответил Кармайн, откусывая пирог.

— Когда этот идиот, Ричард Спейт, обмолвился, что они собираются подержать у себя коллекцию Чабба еще лет эдак пятьдесят, я… я взорвался! Распорядился передать нам полотна в течение месяца, или я подаю в суд! И я так и сделаю, — твердил ММ.

— А они знают, что не смогут купить решение суда, — заметил Кармайн.

— Я тоже обладаю кое — каким влиянием, — самодовольно сказал Макинтош. — И для них это проблема. Они — миллионеры, но не удосужились вырастить нужных людей, в то время как мы, Макинтоши, — вырастили, да и денег у нас тоже достаточно.

— Жаль, что Хаг свернули. Парсонсы были рады субсидировать такой важный исследовательский институт, но передача его управления в руки психиатра стала фатальной ошибкой.

— Почему так, Кармайн? — спросил ММ; казалось, даже его знаменитые волосы персикового цвета потускнели.

— Дездемона говорит, что все способные к управлению психиатры занимаются частной практикой. Те же, кто увлечен исследовательской работой, как правило, поддерживают нелепые проекты и подбирают чудных сотрудников, далеких от настоящей исследовательской деятельности. Потому Хаг и свернули. Пусть лучше существует в теперешнем статусе, как часть медицинской школы, чем как институт, полный чудиков.

— Парсонсы сочли меня ответственным за это, поскольку я президент Чабба. А картины? Они так делали назло.

— Нет, здесь я с вами не согласен, — возразил Кар — майн, припоминая ленч с Парсонсами в Нью — Йорке. — Им действительно нравилось любоваться картинами, мистер президент. Особенно Эль Греко, что висел у них в конце зала. Жадность побуждала их держать у себя все полотна — жадность и желание лицезреть их каждый день. Хотя делать назло — тоже в натуре Парсонсов.

— Отсюда и Том Тинкерман. За время его руководства Издательством Чабба не было бы издано ничего интересного, — спокойно добавил ММ. — Я действительно очень рад, что он умер.

Кармайн усмехнулся:

— Его убили вы?

— Я отказываюсь отвечать на ваш выпад, капитан. Вы знаете, что я его не убивал, но… — Обаятельная улыбка осветила лицо ММ. — Какое облегчение! Совет не сможет шантажировать меня во второй раз, потому что среди кандидатов не осталось подобного Тинкерману. Так что вскоре мы выдвинем на эту должность того, кого и хотели с самого начала. Не думаю, что ты его знаешь — Джеффри Чосер Миллстоун.

— Многообещающее имя, — серьезно отметил Кармайн. — Кто он?

— Младший профессор из департамента английского языка — совершенно бесперспективный в образовательном плане, но он и не создан для профессуры. Слишком живой и прагматичный. Идеальная кандидатура для ИЧ — не будет никаких публикаций глубокомысленных и непонятных трактатов об употреблении герундия в современном английском.

— Неплохо! Буду ждать с нетерпением его назначения. А он хорош в плане научных публикаций или по отношению к книге Джима?

— Идеально подходит, — довольно ответил ММ. — И у нас с ним не будет разногласий по поводу применения тех денег, что принесет бестселлер Джима. У главы издательства должны иметься средства на публикацию книг, для издания которых невозможно найти спонсора. ИЧ обеспечивается в достаточной степени, но финансирование уже не то, и сейчас богатые выпускники предпочитают жертвовать деньги на научные исследования или медицину. Дни, когда гуманитарные науки получали щедрые гранты, остались в прошлом.

— Да, и это неизбежно. Жаль, — сказал Кармайн, который был скорее гуманитарием. — Его вторая фамилия Миллстоун? Он из Миллстоунов янки или из тех давних евреев — иммигрантов Миллстоунов?

— Из давних евреев — иммигрантов, спасибо господи. Чосер — под этой фамилией он более известен — утрет нос всему клану Парсонсов.

Кармайн поднялся.

— Мне предстоит иметь дело с высокопоставленными людьми и невольно придется их задеть, сэр. Будьте готовы.

— Делайте что должны. — ММ смотрел на Кармайна с самым доброжелательным выражением лица. — Только выведите Джима из — под удара. Пожалуйста. Я прекрасно осознаю, что он становится главным подозреваемым.

Низко надвинув шляпку тигриного окраса, чтобы ушам было тепло, и согревая руки искусственным мехом полушубка, Делия свернула с шоссе 133 на Хамптон — стрит. Странное соседство для состоятельных людей. Предварительный сбор информации поведал Делии, что Макс и Вэл Танбалл обосновались здесь в 1934‑м, когда Америка только начала приходить в себя после Великой депрессии, и земля тут почти ничего не стоила, а получившие контракт строители были безмерно благодарны. Вероятно, они думали, что Хамптон — стрит станет роскошным районом, но этого не произошло. Люди, любящие роскошь, предпочитали побережье или участки в пять акров подальше отсюда.

Дом Макса Танбалла выглядел впечатляюще. Делия припарковала свой «Форд» на подъездной аллее так, чтобы остальные машины могли ее объехать. Она позвонила в дверь: раздавшиеся первые аккорды Пятой симфонии Бетховена вызвали у нее неприязнь.

Весной, летом и осенью на холме, который венчал дом, получился бы замечательный сад; но тот, кто отбирал для сада растения, казалось, не представлял, что творит со средиземноморской флорой здешняя зима. «Вероятно, некто тоскует по далматскому побережью?» — размышляла Делия.

Дверь открыла крошечная женщина, меньше которой сержант прежде и не встречала. Ростом где — то метр тридцать пять, не больше, облаченная в бесформенное серое рабочее платье. Ее внешность отец Делии назвал бы «неправильной» — строение черепа умственно отсталого человека вкупе с желтоватой, усыпанной веснушками кожей. Однако маленькие темные глазки светились небывалым интеллектом, пристально изучая гостью, которая тоже не отличалась высоким ростом.

— Что вы хотите? — требовательно спросила женщина с ярко выраженным балканским акцентом.

Делия показала свой золотой полицейский значок.

— Я Делия Карстерс, сержант полиции Холломена, и мне необходимо побеседовать с Давиной Танбалл.

— Она больна, никого не принимает.

— Тогда у нее есть десять минут, чтобы поправиться, и она поговорит со мной, — ответила Делия и ловко обошла гномиху. — Я подожду в гостиной. Будьте любезны показать мне дорогу.

После недолгой борьбы гнева со страхом страх все — таки победил, и гномиха проводила Делию в большую, необычно обставленную комнату: разные стулья и кофейные столики, полки с сувенирами и произведениями искусства, стенка с книгами в кожаных обложках с золотым тиснением и огромный ковер, чей узор напоминал полотна Пауля Клее[19]. По цвету все прекрасно сочеталось, и стулья казались удобными, хотя сделаны они были из современного материала. Дизайнер очень любил Пауля Клее: на стенах висело несколько полотен, которые, как думалось Делии, принадлежали кисти этого художника. Интересный выбор — сделать акцент на мастере постимпрессионизма, мало известном за пределами артистических кругов. В этой Давине Танбалл слоев, должно быть, не меньше, чем в слоеном пирожном.

— Как вас зовут? — спросила она гномиху.

— Уда.

— Вы экономка?

— Нет. Я принадлежу мисс Вине.

— Принадлежите?

— Да.

— Тогда, пожалуйста, сходите и сообщите своей госпоже, Уда, что ей не удастся избежать этого разговора. Если она больна, я отвезу ее в больницу Холломена и расспрошу там. Или же, если она вообще не намеревается со мной беседовать, я арестую ее за воспрепятствование осуществлению правосудия и увижусь уже в отделении полиции Холломена в специальной камере для допросов.

Какой замечательный эффект производит слово «допрос» на восточных европейцев! Уда испарилась словно по волшебству, а Делия принялась снимать верхнюю одежду. В комнате оказалось очень тепло. Кто — то из здешних обитателей был курильщиком, но в воздухе не чувствовалось запаха сигарет — вентиляция работала просто замечательно. Необычные сигареты — Делия их хорошо знала, так как в прошлом сама их курила. «Собрание Коктейль», разноцветные сигареты — розовые, голубые, зеленые, желтые и сиреневые — из виргинского табака с обернутыми золотой бумагой кончиками. Вечерами любитель «Коктейля», вероятно, курил черное «Собрание» — чистейший турецкий табак в черной бумаге с тем же золотым кончиком. В безукоризненно чистых стеклянных пепельницах современного дизайна не осталось ни единого окурка, но на кофейных столиках были разложены шесть коробочек с «Собранием Коктейль» и три коробки черного «Собрания».

Поддерживаемая своей прислугой, Давина Танбалл неуверенно вошла в гостиную. Поверх лиловой шелковой сорочки она накинула воздушное сиреневое неглиже. Длинные темные волосы, белая кожа, голубые глаза и красивое, четко очерченное лицо, напоминающее, на взгляд Делии, лицо Маты Хари. Она выглядела не как жена, а как любовница. Пальцы одной из ее длинных изящных рук прижимались к брови, другая же вцепилась в Уду, которая оказалась довольно сильной: миссис Вина Танбалл опиралась на нее без притворства, всем своим весом.

— Садитесь, миссис Танбалл, и бросьте этот нелепый фарс, — решительно сказала Делия. — Истерика на меня не действует, а театральность вызывает смех. Поэтому, пожалуйста, обойдемся без них. И ведите себя как умная женщина, владеющая и управляющая чрезвычайно прибыльным делом.

Давина Танбалл даже рот открыла от удивления — она явно не привыкла к подобным речам.

— Розовую! — бросила она Уде, которая открыла коробку «Собрания», достала оттуда розовую сигарету, прикурила и протянула своей хозяйке.

— Что вы хотите? — довольно грубо спросила Давина, выдыхая дым через ноздри.

— Прежде всего, что побудило вас устроить званый ужин в прошлую пятницу? — приступила к допросу Делия.

Давина пожала плечами, и розовая сигарета колыхнулась.

— Ужин проводился позже, чем должно, — ответила она. — Мой муж, Макс, отметил свое шестидесятилетие на Новый год — это первая причина. Еще я хотела отпраздновать рождение нашего сына Алексиса — я очень медленно приходила в себя после родов. И наконец, Джон воскрес из мертвых. — Вина прикрыла глаза и протянула наполовину выкуренную сигарету Уде, та тотчас ее затушила. — Это действительно стало возвращением блудного сына, мой дорогой сержант Делия Карстерс.

«Так — так, Уда назвала ей мое имя, звание и все остальное», — подумала Делия Карстерс.

— Макс и его брат, Вэл, конечно же, считали Джона навсегда для них потерянным, — продолжила Давина. — Тогда, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, полиция всеми силами искала Джона и его мать; эти поиски продолжались несколько лет. Есть такая традиция — убить откормленного теленка в честь возвращения давно утраченного блудного сына, и я так и сделала — я зажарила на основное блюдо телятину; умно, верно?

— Очень умно, — сухо ответила Делия. — Мистер Танбалл был уверен в том, что Джон — его сын?

— В итоге он полностью удостоверился, — отозвалась Вина. — Джон показал обручальное кольцо своей матери. Было много подтверждающих бумаг, но именно кольцо убедило Макса, он привык доверять своим глазам. Мартита — мать Джона — увидела восхитительный камень в геологическом магазине, а Макс купил его и сделал для нее дорогущее кольцо. Черный опал, но в полоску, как зебра. Я вам покажу, — добавила она и щелкнула Уде пальцами. Та подошла к коробочке на полке, открыла ее и взяла оттуда огромное кольцо, чтобы дать его сержанту.

В самом деле, восхитительное! Делия никогда не видела ничего подобного, даже когда просматривала книги по драгоценным камням, в которые полиции порой приходится заглядывать. Полоски, и белые и черные, были примерно по два миллиметра толщиной; и если черные казались матовыми и непрозрачными, то белые переливались различными оттенками, от красного до зеленого. Камень весом в двадцать карат был оправлен в золото.

— Сам по себе опал не очень ценен, — заметила Делия, возвращая кольцо Уде, — но редкий цвет этого камня увеличивает стоимость во много раз.

Уда убрала кольцо и вернулась на свое место рядом с Давиной ожидать следующего щелчка пальцами.

— Еще имелось фамильное сходство, — продолжила Вина. — У Джона другие черты и цвет лица, но выражение — точная копия Макса. Эван тотчас это заметил. Эван — племянник Макса.

— Почему вы пригласили супругов Хантер на ужин?

— Чтобы угодить Джону. Он познакомился с ними в Калифорнии, и я подумала, что ему будет приятно встретить здесь своих друзей.

Еще одно пожатие плечами — она делала так по любому поводу.

— К тому же, сержант Карстерс, Макс, Вэл, Эван и я — мы все хорошо знаем доктора Джима благодаря ИЧ. Но мы не были знакомы с его женой.

— Я так понимаю, вы возлагаете большие надежды на его книгу, верно?

— Естественно! — воскликнула Давина. — Если «Бог спирали» станет настоящим бестселлером, то «Типография Танбалл» и мой «Имаджинекс» получат хорошую прибыль. Мы неплохо зарабатываем на печати книг ИЧ, но творение Джима уникально. Макс уже напечатал двадцать тысяч экземпляров.

— Но разве название еще не остается предметом споров? — спросила Делия. — Не поспешили ли вы с печатью?

— Это было моей идеей, — с гордостью сказала Давина. — Доктор Джим влюблен в это название. А раз книга и обложка уже в печати с таким названием, значит, мы победили!

— Вы также с легкостью можете оказаться втянутыми в судебные разбирательства с ИЧ, которые способны затянуться на годы, — заметила Делия, с трудом веря своим ушам. Давина рассуждает как малое дитя! А Макс, Эван и Вэл рискнули собственным бизнесом, полагаясь на ее инстинкт? Да окажись она в правильном окружении, смогла бы продавать Бруклинский мост по десять раз на дню!

— Вы меня не поняли, — весело пропела Вина. — Мы оказались бы в затруднительном положении, если бы Тинкерман оставался главой Издательства Чабба, а я знала, что он им долго не пробудет. Я попросила Уду погадать на воде о будущем — она никогда не ошибается! Она сказала, что Тинкерман умрет от удушья на банкете, именно так и случилось. Доктор Джим сохранит свое название. Теперь, когда Тинкерман мертв, нам ничто не угрожает.

«Господи, да она и есть настоящий ребенок!» — с тревогой подумала Делия.

— Миссис Танбалл, думаю, мне пора напомнить вам, что у вас есть право потребовать присутствия адвоката, пока вас допрашивают, — быстро произнесла она вслух. — Я старалась задавать нейтральные вопросы, но вы сами же обличаете себя. Присяжные не поверят в гадалку. Вы хотите продолжить разговор или предпочтете дождаться адвоката?

— Мне не нужен адвокат, — высокомерно ответила та. — Я не убивала Тинкермана. Даже близко к нему не подходила. Что касается моего ужина — зачем мне убивать бедняжку Джона? Он сказал мне и Максу, что не претендует на часть наследства Алексиса. Его приемный отец очень богат и уже завещал ему миллионы. На вашем месте я бы присмотрелась к Эвану. Он думал, что потеряет больше остальных.

— Спасибо вам за эту очень познавательную беседу, — с иронией сказала Делия. — Есть что — нибудь еще, что мне следует знать?

— Только, что Джон… — ее голос упал почти до шепота, — был в меня влюблен. Я не могла сказать Максу и не стала ему ничего говорить! Но с этой точки зрения хорошо, что Джон умер, сержант. Он приставал с такой страстью, что мне пришлось пустить в ход зубы и ногти. Но тут вошла Уда, и я была спасена. Разве не так, Уда?

— Да.

— Когда это произошло, миссис Танбалл?

— В прошлую пятницу. На ужине. Он застал меня одну.

— Плохой человек! — сердито заметила Уда.

— Во время ужина вы заходили в кабинет после того, как туда удалились мужчины, миссис Танбалл?

— Нет, — сказала Давина.

— Нет, — подтвердила Уда.

— Советую вам попросить вашего мужа найти для вас юридического консультанта, миссис Танбалл. Вы неосторожны в своих высказываниях, — добавила Делия, поднимаясь.

— Неосторожна! Какое хорошее слово! Я его запомню. Я собираюсь быть неосторожной по очень многим вопросам, сержант. Ваша одежда очень плоха. Очень, очень.

Лицо настоящего игрока в покер не подвело Делию и теперь, она изобразила любопытство.

— Вы достаточно компетентны, чтобы судить? — только и спросила она.

— О да. Я работала моделью в Нью — Йорке. Снималась в телевизионной рекламе. Мое лицо было на щитах и стендах. И ноги тоже. Давина Савович, но как модель — просто Давина. Теперь о вас, сержант. Вам следует сбросить килограммов пятнадцать. — Ее высокий, безжалостный голос не смолкал. — И подберите упражнения, чтобы хоть приблизительно найти талию. Носите слаксы — вам необходимо прятать ноги, они безнадежны. Когда похудеете, приходите ко мне, и я подберу вам одежду.

Шляпка тигриного окраса на голове, тесемки крепко затянуты под подбородком; когда Уда открыла для Делии входную дверь, в ее черных глазах — бусинках светилась насмешка. Сержант ступила на коврик перед входом и обернулась с сияющей улыбкой.

— Просто чудо, миссис Танбалл, что вас до сих пор никто не убил, — сказала она и направилась к машине.

— Наглая сучка! — воскликнула она, рывком распахивая дверь «Форда».

Устроившись на водительском сиденье, Делия наклонила зеркало заднего вида и взглянула на отражение своего лица, обрамленного шляпкой; ярость тут же сошла на нет.

— Какая чушь! — усмехнулась она, тронувшись с места. — Мой вкус водежде безупречен. Так сказала тетя Глория Сильвестри, и взгляните на нее! Согласно «Хартфорд Курант»[20], она одевается лучше всех в Коннектикуте. Эта костлявая сучка в моде — полнейшая бездарь.

По дороге в управление Делия наудачу решила заглянуть в морг. Тут ей повезло! За столом, прилежно внося результаты, сидел доктор Густав Феннелл, помощник коронера. Он был таким же безликим, как и большинство имеющих дело с мертвыми: ни высокий, ни низкий, ни худой, ни толстый, ни светлый, ни темный. Мистер Неприметность.

— Гус, у тебя все данные по Джону Холлу? — спросила Делия.

Он отложил ручку и задумался.

— Да.

— На теле есть какие — нибудь синяки, укусы или царапины? Отметины, которые мог бы получить мужчина при неудачной попытке изнасилования?

— Нет, определенно нет.

— Могли ли синяки проявиться после смерти? Тело еще здесь?

— В большом зале. Мы можем посмотреть, — ответил доктор Феннелл, поднимаясь. — Появление синяков после смерти, уже после вскрытия, совершенно нетипично. — Он неторопливо направился к двери, ведущей в холодильную камеру.

— Тут людно, — заметила Делия, оглядывая заполненные медицинские каталки.

— Два непредвиденных убийства и сделали разницу существенной. Если бы не мистер Холл и доктор Тинкерман, то был бы стандартный для выходных поток. Имела место перестрелка на Аргайл — авеню, ну а остальное — обычные исследования, затребованные поставленными в тупик полицейскими.

Феннелл сдернул простыню с Джона Холла.

Натянув перчатки, они осмотрели тело вдоль и поперек, с макушки до кончиков пальцев.

— По нулям, — сказала Делия, стягивая перчатки. — У меня было забавное предчувствие, что так все и окажется. Его мачеха обвинила его в том, что он попытался ее изнасиловать в прошлую пятницу.

— Призраки Федры и Ипполита[21], — с усмешкой заметил Гус.

— Вы хорошо знаете греческую мифологию, сэр.

— Верно. Правда, женщины крайне редко заканчивают свое обвинение актом самоубийства, как Федра. Возможно, ваша Федра и убила этого Ипполита?

— С нее станется. Спасибо тебе, Гус.

— В итоге, — отчитывалась Делия перед Эйбом в его кабинете, — если Давина Танбалл скажет тебе, что Джон Холл пытался ее изнасиловать, — знай, она врет, это точно. Я попросила Гуса Феннелла сделать приписку к отчету по вскрытию и там отметить, что на теле нет никаких следов зубов, ногтей, кулаков и тому подобного. Какое необычное дело! Люди врут столь откровенно, и невольно начинаешь сомневаться в их здравом уме. Причем обстоятельства складываются подобным образом с самого начала, Эйб. На месте Милли, думаю, я бы пожала плечами и не стала утруждать себя информированием об исчезновении яда.

Эйб нахмурился и посмотрел на Делию.

— Метко подмечено, сержант Карстерс. Будь это кто — то другой, а не наша Милли, то мой извращенный мозг выдал бы теорию, как было совершенно преступление — непременно с участием Джима.

— Это наше слабое место, Эйб. Наши мозги мыслят слишком извращенно. Как говорит Кармайн, первое впечатление обычно самое важное. Каким было твое, пока я не побывала у Танбаллов?

— Что все провернул доктор Джим. Чистая интуиция, ничего больше.

— Не складывается, если только ты не думаешь, будто его мозг настолько извращен, чтобы испробовать яд на Джоне Холле в качестве репетиции перед настоящим убийством — Тинкермана.

— Диле, ты можешь смотреть на дело с этой стороны, — заметил Эйб, — или можешь интерпретировать все как попытку очернить доктора Джима.

— О, ненавижу, когда пытаются свалить вину на другого! — воскликнула Делия. — Напоминает дополнительный слой пищевой пленки — невозможно вынуть пирог, не сломав его.

— Хорошая метафора. Спасибо, Делия, и за то, что попросила Гуса осмотреть тело еще раз, тоже. И я приму к сведению твое мнение о лжи Давины. Нужно быть очень умным, чтобы изображать подобную глупость. — Эйб положил руку на макушку, где волосы у него уже начали редеть. — В кабинет яд мог принести любой, и нам было бы гораздо легче, знай мы, с помощью чего была проведена инъекция.

— Ты включаешь доктора Маркоффа в число подозреваемых?

— Пока не докажу отсутствие у него мотивов — да.

— Кто больше всего выигрывает от смерти Джона?

— Эван, сын Вэла. Малыш Алексис, полагаю, здорово его потеснил, но младенец не представляет такой угрозы, как взрослый человек. Джон, как все говорят, неоднократно подчеркивал, что ему не нужны деньги и бизнес Макса, потому что его приемный отец очень богат и уже всем его обеспечил. Почерпнутые мной данные подтверждают, что Уиндовер Холл владеет половиной Орегона.

— Копай про самого Джона, — сказала Делия. — Обязательно. Смотри, наша работа учит нас, что людям всегда не хватает денег. Джон Холл может быть наследником самих Вандербильтов[22] и все равно жаждать части наследства Макса.

— Давина — вот о ком из этого дома надо разузнать. Самоуверенная костлявая сучка!

Эйб не допустил ошибки и не стал выяснять причину такой ненависти к Давине Танбалл; и если его невероятно чувствительный нюх подсказывал верно, что дело в манере одеваться, то тем более следовало промолчать. Потому он ограничился общими словами.

— Югославское прошлое? — спросил он.

— Нет, карьера модели в Нью — Йорке. Там плохо пахнет. Я чувствую, Эйб, какие — то аферы. К тому же она слегка ненормальная, — серьезно заметила Делия. — Она говорила мне такие вещи, которые никто в здравом уме без присутствия адвоката говорить не будет, а когда я напомнила ей о правах Миранды, она меня просто проигнорировала. Что бы ты ни собирался делать, удостоверься, что при ее допросе присутствуют двое свидетелей. Она может попросту обвинить в изнасиловании любого, а Уда подтвердит ее слова.

— Она действительно так глупа?

— О да, глупа, как Оппенгеймер. Вот почему я считаю ее ненормальной. Она очень странно мыслит и при этом уверена в нашей убежденности в том, что все женщины мыслят так же.

Из кабинета Эйба Делия отправилась в свой, который прежде принадлежал лейтенанту Кори Маршаллу, теперь старшему лейтенанту, подчиняющемуся непосредственно капитану Фернандо Васкесу. Помещение пустовало меньше половины дня — Делия сразу заняла его, объявив, что ей нужно место, где можно было бы разложить огромное количество бумаг. Кармайн тогда напомнил, как она устроила его личное переселение в один из кабинетов Мики Маккоскера, чтобы ей стало свободнее, но только зря сотрясал воздух. Ведь то место все равно оставалось за Кармайном, и Делия раскладывала там свои бумаги из его милостивого согласия, а ей требовалось собственное пространство…

Сильвестри уступил, после чего его племянница выклянчила новую мебель. В подобной же манере она узурпировала звание второго после Кармайна человека в команде; если Кармайн отсутствовал, Ник, Базз и Донни ждали приказов от нее. Как это произошло — оставалось полнейшей загадкой, и только один Кармайн знал, насколько сильна в ней кровь комиссара. Только засомневайся, и Делия тотчас возьмет все на себя.

«Дело интересное, — думала Делия, вешая амуницию тигриного окраса и подходя к длинному узкому столу, на котором уже расположились четыре больших листа бумаги: планы рассадки гостей за столами во время банкета ИЧ. — Стол Чабба, первый из стоящих на полу, привлекает внимание больше остальных», — решила она, подкатываясь на своем кресле к бумагам. Четыре представителя правления Чабба и их супруги, три Парсонса с женами, судья Дуглас Уилбур Твайтес с Дотти и декан Роберт Хаймен с Нэнси. Представители правления заняли один конец стола, Парсонсы — другой, Хаймен сидел рядом с последними, Твайтес — рядом с первыми. Так как колледж Хаймена, Парацельс, субсидировали Парсонсы, было разумно усадить Роберта рядом с ними. И неудивительно, что Дуглас пребывал в таком отвратительном настроении: член правления, Уильям Холдер, сидящий рядом, когда — то сделал отбивную из тогда еще окружного прокурора Твайтеса, сняв с подсудимого все подозрения. И все бы ничего, да только Холдер каждый раз напоминал о том разгроме теперь уже Его Чести Твайтесу, хотя тот и склонен был обвинять в поражении присяжных, а не выстроенную защиту Холдера.

За столом Издательства Чабба Делия отметила двух членов Джентльменского Патруля из Кэрью: холеный Дейв Фейнман сопровождал главного редактора Фулвию Фридкин, а обходительный Грегори Педель — тон пришел с арт — директором, Эстер Грей. «Издательство, — размышляла Делия, — привлекает женщин, так как может предложить им высокие посты, что практически невозможно в другом бизнесе. Супруги Хантер сидели за главным столом наверху, но все трое Танбаллов с женами расположились за столом издательства. А значит, они непосредственно и занимаются печатью всех изданий ИЧ — как интересно!

Хорошо: кофе с Дотти Твайтес, болтовня с Нэнси Хаймен, долгая беседа с Эстер Грей и… Эйб не будет возражать, если я возьму на себя Эмили Танбалл? Эти два дела переплелись, и нужна опытная женщина, чтобы открыть клапан и дать Эмили выпустить наружу всю свою злобу. Потом еще надо посмотреть, как обстоят дела с исследованием содержимого мусорных корзин…»

В кабинет вошел Кармайн.

— О! — воскликнула Делия. — Шеф, можно я займусь столом издательства, пожалуйста? Там столько женщин, ну а ты бы разбирался с мужчинами.

Кармайн немного похудел и выглядел, на взгляд своей самой преданной поклонницы, чрезвычайно хорошо. С наступлением холодов Делия ожидала, что к нему вернется походка ревматика, преследовавшая его прошлой зимой, но он до сих пор двигался, как гибкий подросток. Какой привлекательный мужчина! Будучи его платонической воздыхательницей, Делия ценила Кармайна таким, какой он есть: мужчина сорока восьми лет, крупный, как бык, но подтянутый, с лицом римского императора — властный пронзительный взгляд янтарных глаз, казалось, смотрел прямо в душу.

Подумать только, он мог бы стать школьным учителем, ведь в Чаббе специализировался в английском и математике; однако, обратившись к своей самой большой любви — полицейской работе, неспешно занялся получением степени магистра. Особенно Кармайна интересовала тема возросшего в городах насилия и влияние этих изменений на литературные метафоры; в пример он приводил происшествия, происходившие в школе Раймонда Чендлера. Исследование вышло неплохим, но недостаточно емким и важным, чтобы стать основой для докторской, да и звание магистра Кармайна побудили получить отнюдь не амбиции. Все дело было в скуке холостяцкой жизни.

— Отлично выглядишь, — сказала Делия, прежде чем он успел ответить на вопрос. — Никакого артрита.

— Дездемона сделала для меня огромные капсулы с куркумой. Ты знаешь, что из куркумы делают карри? Дездемона где — то вычитала, что куркума хорошо помогает от ревматизма. И была права — что — то в этом есть. Этой зимой никаких болей. — Кармайн подошел и взглянул на план стола издательства. — Да, Диле. Этот — точно твой. Эйб сказал мне, что миссис Давина Танбалл сама на себя наговорила.

Он присел на краешек стола.

— Я напомнила ей о правах Миранды, босс, но она меня проигнорировала. Думаю, тебе следует самому встретиться с ней. Что — то тут не так. Весь этот вздор, будто наш покойник пытался ее изнасиловать… Только не встречайтесь с ней без свидетелей. Ее слабоумная прислуга подтвердит любую ложь, сказанную Давиной.

— Если здесь имеет место болезнь Фагге[23], Делия, то Уда не просто слабоумная. Умственное расстройство является составной частью синдрома. И нельзя быть наполовину кретином, — возразил Кармайн.

— Не согласна! — решительно вступила Делия. — Я уже видела такое прежде у страдающих кретинизмом людей и предпочитаю верить своим глазам. Иногда больным удается сохранить здравый разум, и Уда — одна из них. Возможно, болезнь затронула ее только наполовину, не знаю, но Уда столь же сообразительна, как и Давина.

Кармайн встал.

— Иди домой, Делия. Сейчас все еще воскресенье, и Здание Плюща не будет готово принять тебя до завтра. Давина Танбалл может подождать, как и все остальные.

— Гус Феннелл связал Давину и Джона Холла с легендой о Федре.

— Молодая жена стареющего Тесея, которая влюбилась в его сына от королевы амазонок, — с улыбкой сказал Кармайн.

Домом Делии служили апартаменты с видом на море в Миллстоуне, на самом восточном краю округа Холломен; Миллстоунская бухта представляла собой дугообразную выемку по ту сторону полуострова Басквош и была одним из наиболее дорогих мест для жилья. Своей недавней покупкой квартиры Делия оказалась обязанной крошечному наследству от сестры отца — именно оно сыграло решающую роль в финансовом плане. Квартира, вероятно, не отвечала всеобщему представлению о красоте, но была стопроцентно во вкусе Делии, начиная от оформления в желтых, небесно — голубых и ржаво — красных цветах и кончая дюжиной салфеток, вышитых маргаритками, антикварными безделушками и очень удобной мебелью; у нее даже имелось мягкое кресло и стол — стул[24] специально для Дездемоны.

Сняв верхнюю одежду, Делия взяла бокал хереса и подошла к зеркальному окну, занимавшему большую часть стены гостиной, полюбоваться зимним пейзажем. На каменистом побережье виднелись причудливые глыбы льда — осколки придрейфовавших с арктическим течением махин; соленая вода же, несмотря на низкую температуру, не замерзала, а деревья красовались своим кружевным серым остовом. Снега было мало — меньше, чем льда, потому что за два дня до Рождества на Холломен обрушился настоящий ледяной шторм, украсивший карнизы и ветки деревьев сосульками, свисающими и до сих пор. Лонг — Айленд виднелся, но едва — едва. Небо затянули свинцовые снежные тучи, погода ухудшалась. Восхитительно! Делия любила свой вид на побережье в любую погоду и молилась, как и остальные жители Миллстоуна, чтобы в этот год их посетил сильнейший шторм и вернул на побережье песок. Песок был смыт двенадцать лет назад в ходе какого — то цикла: местные янки клялись, что он вскоре вернется.

Накануне Делия сварила большую кастрюлю горохового супа. «Вот одно из счастливейших преимуществ пребывания в статусе незамужней женщины», — думала она, уплетая суп с тостами, намазанными маслом. Можно пукать хоть целую ночь напролет и не обидеть этим ничьего обоняния, кроме своего собственного.

Слова этой ужасной Давины Танбалл преследовали Делию, пока она загружала тарелку, миску и чашку в посудомоечную машину. «Похудеть на пятнадцать килограммов! Питаться листьями латука и черным кофе вместо горохового супа и тостов с маслом? Да я легко сделаю ее на ста метрах, эту самодовольную сучку! Мои ноги, может, и недостаточно хороши для билбордов с Таймс-сквер, но зато созданы для использования, а не для их созерцания».

Кармайн смотрел на такой же зимний прибрежный пейзаж, но его был гораздо оживленней, так как включал в себя гавань и судна. Лед покрывал побережье Восточного Холломена, но ледоколы вовсю расчищали проход для танкеров с горючим. Свинцовое небо обещало много снега, однако макрель не показывалась на поверхности, а значит, штормового ветра, наметающего сугробы, не будет.

Кармайн словно забыл о входной двери, замерев на территории в два акра, которую называл домом, — ему нужно было почувствовать соленый морской воздух и ощутить, что мир шире, чем нависшая над ним в своем худшем проявлении действительность: близкие кровные родственники оказались замешанными в преступлениях, а он и его детективы давали присягу проводить беспристрастное расследование. Ему придется отторгнуть все личное в отношении Джима и Милли Хантер, включить их в круг остальных подозреваемых и признать, что на данный момент ситуация складывается не в их пользу.

Хуже всего — Кармайн так до сих пор и не побеседовал с большинством свидетелей преступлений, и уже не побеседует, если только не заберет у Эйба Голдберга расследование убийства на званом ужине Танбаллов. А этого делать нельзя. Нельзя при обычных обстоятельствах, но два данных дела неразрывно связаны орудием убийства — неизвестным нейротоксином доктора Милли Хантер. К счастью, Кармайн может встретиться со всеми вовлеченными в смерть Джона Холла благодаря подобной смерти Томаса Тарлетона Тинкермана; со всеми, кроме Уды, с которой он безумно хотел пообщаться. В чем бы ни была замешана Давина, прислуга приложила к этому руку. А значит, если Давина и есть отравитель, то преступление совершено не без участия Уды.

Следующим на допрос ждали доктора Джима Хантера, завтра в девять утра в кабинете Кармайна. Дети из Восточного Холломена раньше называли Джима Гориллой — плоский нос, широкие ноздри и, конечно же, черная — черная кожа. Какими жестокими бывают дети! В 1950‑м, еще до волн эмиграции чернокожих с юга, для детей Восточного Холломена Джим Хантер был все равно что пришелец с Марса. Холломен начал становиться «черным» в пятидесятых годах, когда такие промышленные магнаты, как Парсонсы и «Корнукопия», осознали преимущества новой рабочей силы: трудолюбивой и благодарной за стабильный заработок, пусть даже меньший, чем у белых. Население Ямы всегда было чернокожим, но не пользовалось большой популярностью. Штаты Джорджия и Калифорния оставались их домом, но там не нашлось работы — юг не был индустриальным даже в 1969‑м.

Кармайн отклонился от темы. Вернуться к Джиму Кейту Хантеру, чрезвычайно многообещающему афроамериканцу, которого надо спасти ради того чернокожего мальчика, важного для Холломена в 1950‑м и оказавшего значительное влияние на семью Патси. Какая ирония, что капризы судьбы вернули Джима назад, где он по — прежнему стал вести жизнь бедного чернокожего. Только его книга должна была вытащить его из долговой ямы и одарить счетом в банке, обещающим симпатичный дом, оплату дневной школы Дормер для его детей и свободу для Милли. В свои тридцать три они наконец пришли к той точке, когда вероятный успех сулит обеспеченность. И все — таки не при Тинкермане!

Теперь Тинкерман мертв, а новый глава издательства является большим поклонником Джима Хантера.

Самой большой загадкой оставалось то, как во все это вписывается смерть Джона Холла, если оба убийства были совершены ради одной цели. А разве может быть иначе? Что такого знал Джон Холл или какую угрозу мог представлять?

Чертовы выходные! Настоящие допросы невозможно начать раньше завтрашнего дня, а это дает убийце время замести следы.

Что — то сильно стукнуло Кармайна по ноге. Вздрогнув, он посмотрел вниз на некрасивую собачью морду, тщетно пытающуюся улыбнуться. Фрэнки устал ждать, когда столь любимые шаги пересекут входную дверь, и вышел посмотреть, почему хозяин не идет.

— Привет, парень. — Кармайн присел на корточки и потеребил шелковистое ухо. — Снаружи холодно, собака ты ненормальная.

Фрэнки заворчал.

— Хорошо, я уже иду! Пошли, негодник.

Они вместе пошли вверх по дорожке, Фрэнки бежал в полушаге позади, охраняя Кармайна со спины.

Дездемона нашлась на кухне. Кармайн скользнул в помещение, сел и стал наблюдать за ней, в то время как пес занял свое обычное место у ее ног, периодически вовремя убираясь с пути Дездемоны.

— Пахнет восхитительно. Что это? — спросил Кармайн.

— Говяжья вырезка в соусе, картошка, отваренная в говяжьем бульоне, и зеленые бобы, — ответила она с улыбкой. — Новое дело подразумевает твое отсутствие на домашнем воскресном обеде, а треска могла насытить тебя максимум часа на два. Полагаясь на твой перекус в «Мальволио», я решила, что тебе необходимо особое угощение. — Дездемона добавила в соус кусок несоленого масла и высыпала туда же из блюдца только что порезанный эстрагон. — Пока оно плавится, мы с тобой можем отдохнуть. Потом мне надо будет помешать.

— Дети в кроватях?

— Как обычно. Алекс спит, Джулиан смотрит мультики.

— Я сейчас вернусь.

Алекс, похоже, действительно спал, никак не реагируя на шум, издаваемый небольшим телевизором — еще одним введением Прунеллы; та жила с ними, чтобы помочь Дездемоне оправиться от послеродовой депрессии. Телевизор стал откровенным средством воздействия по методу кнута и пряника, но это работало, и Джулиан утратил черты адвоката, больше теперь напоминая мелкого обманщика, что также не приводило отца в восторг. Джулиан оторвался от Багза Банни и протянул руки к отцу.

— Привет, папочка.

— Привет, — ответил Кармайн, целуя его. — Форт Дельмонико в безопасности?

— Надежен как скала, — процитировал мать Джулиан.

— Прости, что не сходили сегодня на прогулку — много работы.

— Об этом я уже знаю! — Взгляд Джулиана снова вернулся к экрану. — Ты их поймал, папочка?

— Нет. Трудный случай.

— Спокойной ночи, — рассеянно проронил Джулиан.

Отец поцеловал обоих сыновей и вышел из комнаты.

Бокал с аперитивом уже поджидал его возле кресла, в которое Кармайн со вздохом сел, когда к нему подошла Дездемона.

— Мясо я скоро поставлю, но решила, что прежде тебе потребуется выпить пару бокалов.

— Ты, как всегда, догадлива, моя любимая леди. Откуда ты только знаешь?

— Эмилия. Они с Марией хлопочут над Милли. Я получала ежечасные отчеты то от одной, то от другой.

Кармайн с благодарностью осушил бокал и едва успел поставить его на стол, как ладонь наткнулась на оранжевый мех.

— О боже, Уинстон, оставь меня в покое!

— Дело в твоих руках, Кармайн. Они так здорово гладят. Вини их в привязанности Уинстона. Он у нас — ручной кот.

— При его — то размерах он настоящая угроза.

Дездемона с улыбкой выпила свой джин с тоником.

— Я слышу, как он урчит — вот это мотор!

Она поднялась и ушла на кухню, но вскоре вернулась.

— Мясо поставлено, скоро будем есть. И ты насладишься процессом как должно — без спешки.

— Я так понимаю, массаж спины помог?

— Просто волшебно. Говорю тебе, Кармайн, все дело в твоих руках. Пара чудесных трудяг. Разве я не права, Уинстон?

Понедельник, 6 января 1969 года

Чтобы компенсировать столь раннее время сбора — семь утра, генеральная конференция проводилась в кабинете комиссара Сильвестри. Кофе был таким же хорошим, как и у Луиджи, а датские булочки и булочки с изюмом — изумительно свежими.

— Патрику пришлось полностью отстраниться от дела, — сказал Сильвестри. Одет он был, как обычно, в черный свитер с высоким горлом и черные брюки. — Я поговорил с Дуго Твайтесом, и мы пришли к единому мнению, что тебе, Кармайн, не стоит отказываться от участия в расследовании. Милли тебе не дочь, а кузиной она приходится едва ли не половине полицейских Холломена. Гус Феннелл возьмет на себя работу патологоанатома, а Пол Бачмен будет проводить судмедэкспертизы. Патрик же займется судебной экспертизой по остальным делам. Я бы предпочел, чтобы о расследовании ему никто ничего не рассказывал, ясно? Пол и Гус уже знают, я лично переговорил с ними.

— Сэр, Патси никогда не распускал язык, — напомнил Кармайн.

— Знаю, но мы не хотим, чтобы какой — нибудь жадный до популярности адвокат обнаружил хотя бы намек на подобное. — На его привлекательном лице не дрогнула ни черточка. — Не забывайте, что адвокатская работа сейчас на подъеме. От нас требуется быть кристально чистыми, а того полицейского, который сорвет выстроенное обвинение, ожидает шестимесячная отставка за свой счет. Составлено в трех экземплярах, подписано и скреплено печатью, прямо как предписывает капитан Васкес. Это понятно?

Все в кабинете мрачно кивнули. Донни Костелло, для которого такая конференция была в новинку, сидел бледный и напуганный. Назначение в детективы стало его триумфом, но у всего имеется обратная сторона.

Довольный увиденным, Сильвестри перестал осматривать присутствующих.

— Кармайн, как ты собираешься действовать? — спросил он.

— Для начала, сэр, нам необходимо отслеживать активность в обоих гетто: в Яме и на Аргайл — авеню. Ник работал там под прикрытием в течение четырех месяцев, и я не хочу его отзывать.

Ник выглядел немного потрепанным, но сказанное вызывало в нем скорее гордость, чем расстройство. Единственный детектив афроамериканец, и таковым ему суждено было оставаться еще несколько лет, так как и детективом стать было не просто. Фернандо брал на службу чернокожих полицейских, и способности они показывали очень неплохие, но с детективами все сводилось ко времени обучения.

Поэтому Ник Джефферсон в одиночестве отстаивал честь афроамериканцев. В свои тридцать четыре он был отцом двоих детей, а в прошлом году его семья пережила страшное потрясение, когда у жены открылось мозговое кровотечение, от последствий которого она до сих пор еще не оправилась. Они жили в долине недалеко от Хамптон — стрит и дома Танбаллов и частично оплачивали обучение своих детей в дневной школе Домер, планируя обучать их там и впредь. Теперешняя работа Ника была в некоторой степени опасна, так как он существовал в двух личностях: как умный чернокожий детектив и как чернокожий мятежник средних лет, связанный с Мохаммедом — эль — Нэсром и «черной бригадой». Если поставить две эти сущности рядом, то даже близкий человек не смог бы сказать, что обе принадлежат Нику Джефферсону.

— Нам предстоит непростая весна в плане расовых беспорядков, — сказал Кармайн, — и я смогу управиться без Ника, если он пожелает.

— Я предпочту остаться, Кармайн, — уверенно ответил Ник.

— Спасибо, я ценю это. Эйб, Лиам и Тони сосредоточатся на убийстве у Танбаллов. Поисками яда займется Базз, не особо известный нашим участникам событий, включая супругов Хантер. — Он замолчал и неожиданно властно произнес: — Внимание, всем мужчинам, занимающимся данным делом! Не оставайтесь наедине с Давиной Танбалл, которая потом обвинит вас в изнасиловании, а ее прислуга, Уда, все подтвердит. — Все снова кивнули. — Делия, ты занимаешься планами столов в Здании Плюща и всеми теми зацепками, что они дадут. С этим все тоже очень непросто. Например, почему Нейт Уинтроп оказался за главным столом, а судью Твайтеса усадили рядом с его заклятым врагом? Можешь допрашивать любых женщин, вызывающих у тебя подозрение, потому что ты видишь женский пол иначе.

Сегодня на Делии был яркий сиреневый джемпер из ангоры, твидовый пиджак и желто — красная юбка, но совершенно удивительным выглядело колье, которое походило на выкрашенные и нанизанные на нить шпульки от швейной машинки. Все украдкой бросали на нее взгляд — каким — то образом разнеслось, что она сцепилась с Давиной из — за одежды, и ни у кого не хватало смелости смотреть открыто, а уж тем более никто в здравом уме не мог бы присвоить ее одежде эпитет иной чем великолепная. Да нет же, сегодня просто божественная.

— Конечно, Кармайн, — с жаром ответила она.

— Донни, — продолжил Кармайн, теперь, почти так же, как комиссар, напоминая Чеширского Кота, — вот твое боевое крещение: допрос Парсонсов — всех пятерых плюс пять жен. Они остановились в отеле «Кливленд» и не очень довольны тем, что их попросили не покидать город. У тебя с ними назначена встреча на два часа, так что за утреннее и обеденное время разузнай о них побольше. Мои записи по делу Призрака будут тебе в помощь — я положил их на твой стол и отметил маркером нужные страницы. Как поймешь, что от них больше добиваться нечего, отпускай их в Нью — Йорк. Также я хочу, чтобы ты встретился с двумя членами Джентльменского Патруля, побывавшими на банкете: Дейвом Фейдманом и Грегом Пендлетоном. — Кармайн взглянул на Джона Сильвестри. — Вот и все на данный момент, сэр. Я ничего не забыл?

— Если и так, то я не заметил. — Комиссар потер руки. — Теперь можем позавтракать.

…Базз думал, как странно себя чувствовать помощником Кармайна. Они направлялись в наиболее светлую комнату для допросов, однако в ней так же, как и в остальных, пахло потом и страхом.

Доктор Джим Хантер уже сидел на месте допрашиваемого, склонив голову над толстой книгой, страницы которой переворачивал столь же быстро, как кассир сортирует банкноты. Если он действительно читал, значит, ухитрялся охватывать текст одним взглядом. Когда двое детективов вошли, он встал.

— Доктор Хантер, — начал Кармайн, протягивая ему руку. — Это сержант Базз Дженовезе.

— Очень приятно, — ответил Хантер, усаживаясь и закрывая книгу.

— Так как я предпочитаю записать наш разговор на пленку, возможно, вы захотите, чтобы здесь присутствовал ваш адвокат? — спросил Кармайн.

Брови Джима изогнулись, выражая удивление.

— Я арестован?

— Нет.

— Тогда зачем зазывать в эту уже и так переполненную комнату четвертого человека? Запись разговора в равной степени защитит меня и поможет вам в расследовании, — заметил Джим Хантер. — Давайте приступим.

Кармайн включил запись.

— Понедельник, шестое января тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, время: девять часов две минуты. Присутствуют доктор Джеймс Кейт Хантер, капитан Кармайн Дельмонико и сержант Марчелло Базз Дженовезе. — Он наклонился вперед и положил руки на стол. — Доктор Хантер, расскажите, пожалуйста, что вы знали о тетродотоксине доктора Миллисенты Хантер. Повторите каждое слово, произнесенное вами на эту тему, каким бы незначительным оно ни казалось.

Для нас подобное представляется сбором фактов, доктор, а уровень вашего профессионализма свидетельствует о том, что вы понимаете всю значимость этого процесса. Если мы хотим докопаться до сути дела, то должны знать абсолютно все. Пожалуйста, имейте это в виду.

«Глаза, — думал Базз, — именно они поражают на лице, не похожем вообще ни капельки на морду гориллы. Удивительно, почему его так называли в детстве? У него нет ни огромных ноздрей, ни плоской переносицы, а глаза гориллы совершенно черные и нечеловеческие. Его же глаза — человечнее не бывает, да еще их цвет! В этой излишне ярко освещенной комнате они сверкают своим темно — зеленым цветом. Такие знающие, словно он наперед представлял, что будет происходить на допросе».

Доктор тоже положил свои руки на стол, розовые ладони создавали яркий контраст с остальной кожей.

— Для начала вы должны понять, что мы с женой работаем совершенно в разных областях, — начал он низким и абсолютно спокойным голосом. — После стольких лет совместной жизни не обмениваемся всеми деталями работы, как делали в прежние времена, но всегда знаем о делах друг друга. Милли — я буду называть свою жену так — занимается биохимической составляющей нарушений в нервной системе. Под этим я подразумеваю такую локализацию нарушений, при которой воздействию подвергается не только часть тела или отдельный орган, но и глобальное нарушение, заканчивающееся остановкой работы всей нервной системы. Это не афишируется, и она могла вам не говорить, но грант на исследования исходит от правительственной организации, которая интересуется работой нервно — паралитического газа, как те, что использовались во время Первой мировой войны, и токсинами, которые можно, к примеру, добавить в городскую систему водоснабжения. Если хотите узнать больше, я помочь уже не могу — здесь все зависит от уровня вашего допуска к секретной информации. — Он на миг перевел дыхание. — Тетродотоксин был скорее активатором, чем конечным продуктом исследований Милли; можно сказать, инструментом. Его слишком трудно добыть в большом количестве для использования в качестве оружия. Впервые я услышал о нем, когда Милли попросила меня прийти и посмотреть на ее рыбок. У нее был огромный аквариум с иглобрюхами, и я понял, почему она хотела мне их показать. Они восхитительны, похожи на маленьких морских щеночков. Я понятия не имел об их ядовитости, пока она не рассказала мне о тетродотоксине, который намеревалась извлечь самостоятельно, так как это вещество очень трудно добыть и оно очень дорогое. Милли — великолепный лаборант, и ее уровень подготовки позволяет извлечь токсин. В тот день я был на пороге открытия в своих собственных исследованиях, и потому все то, о чем она тогда говорила, было от меня так же далеко, как Меркурий от Плутона. Я вернулся к своей работе и думать забыл о тетродотоксине Милли.

— Несмотря на то что вы знали о правительственной организации? — с недоверием спросил Кармайн. — Ученые всегда стояли в первых рядах тех, кто выступает против подобных задач, поставленных правительственными организациями. Я же наблюдаю, как вы хвалите источник исследований вашей жены.

Глаза Джима полыхнули.

— Вы делаете серьезные выводы на пустом месте, капитан, если таким образом трактуете мои слова. Но вы, по — видимому, забыли, что это касается Милли. Я никогда бы не сделал ничего, что усложнило бы ее работу, а упомянутая организация, в конце концов, разбирается с направленными на нас действиями врагов. Я знаю, Вьетнам — это раковая опухоль, и я не верю, что Никсон вытащит оттуда наших ребят, но исследования Милли не имеют никакого отношения к Вьетнаму или к человеку, сидящему в Белом доме — я голосовал за Хьюберта Хамфри! — Хантер откинулся назад, скрестил руки на груди и посмотрел так, словно готов был бросить вызов половине полицейских Холломена.

Кармайн молчал добрых пять минут, чтобы дать Джиму время успокоиться.

— Когда вы услышали о тетродотоксине в следующий раз? — спросил он наконец.

— Когда Милли пришла домой и сказала, что у нее украли шестьсот миллиграммов яда. В прошлый четверг. Она была настолько расстроена, что ходила к отцу за советом, и отсюда я понял, насколько серьезно она относится к этой краже. Тогда она меня спросила, не говорил ли я кому — нибудь о токсине, и я ответил «нет», потому что действительно никому ничего не говорил.

— Вы знали, где он хранился? Как она его упаковала? — спросил Базз.

— Честно, нет. Я даже не знал, был он водорастворимый или уже в растворе. На самом деле я предполагал раствор, но ошибался. Милли рассказала, как поместила его в вакууме по ампулам и поставила в холодильник. Обычно подобными вещами не озадачиваешься, имея дело с порошком, вот тогда я и понял, насколько его воздействие опасно, и восхитился скрупулезностью Милли.

— Она говорила вам, как яд воздействует на жертву? — поинтересовался Кармайн.

— Нет. Я только пытался ее приободрить. Должен признать, моя голова тогда была занята другим — какие неприятности мне сулит доктор Тинкерман. Я ужасно беспокоился.

— Теперь уже нет, — заметил Базз.

Хантер с упреком взглянул на него.

— О, бросьте, ребята. Что я еще мог? Вся эта работа по написанию книги, потом шанс получить дополнительный доход — все летело в тартарары из — за предубеждений и возможностей единственного человека. Беспокоился? Конечно, я беспокоился! Как и любой бы на моем месте!

— У вас имеются могущественные союзники в Чаббе, доктор, — напомнил Кармайн. — Вместо того чтобы беспокоиться, почему вы не попытались с их помощью воздействовать на Тинкермана?

Джим Хантер скривился от отчаяния.

— По причинам, для вас непонятным! — бросил он. — Тинкерман не мог запретить публикацию «Бога спирали», он даже не мог вынудить меня сменить название на менее интригующее, но он мог запретить ИЧ дать рекламу книге, когда она окажется в магазинах, тянуть с заказами на книгу, отказать в печати дополнительных экземпляров — вот как могло бы сложиться. «Типография Танбаллов» планировала получить с этого хорошую прибыль, как и само ИЧ, но Макс уже совершил ошибку, напечатав множество экземпляров до распоряжения. Поэтому, прежде чем решите, что у меня одного имеются мотивы для убийства Тинкермана, лучше обратите внимание на Танбаллов. Или, — воскликнул он, наклоняясь вперед, — присмотритесь к другим авторам, кто уже работал с ИЧ, но кого Тинкерман не любил. Он проклинал своих коллег, если они не знали хоть какой — нибудь незначительной детали из жизни Иисуса Христа. Да подозреваемых найдется выше крыши!

— Хорошо, — доброжелательно сказал Кармайн. — Давайте продолжим, доктор.

Его слова удивили Джима; тот явно ожидал, что расскажет свою историю и будет отпущен. Теперь он в изумлении смотрел на капитана.

— Продолжим?

— Думаю, да. Вы не упомянули Джона Холла, а мне нужно знать все о вашем с ним знакомстве.

— Джон? — Джима Хантера, казалось, поразила новая тема для вопросов. — Он был другом. Настоящим другом. Мы познакомились, когда поступили на курсы повышения квалификации по биохимии в Калтех. Думаю… нет, я уверен, что он сам обратился к нам. Он представился Милли и мне. Обычно мы с Милли не сходились с остальными, но Джон каким — то образом к нам пробился. Милли считала, что он вообще не видит разницы между обычным браком и смешанным: чернокожий с белой. Он, казалось, понимал, почему я люблю Милли и почему она любит меня. Он был одиночкой, настоящим одиночкой. Мы не скоро узнали, что у него денег больше, чем он может потратить: Джон никогда их нам не впихивал и не ранил гордость, предлагая заплатить за нас. Мы тогда постоянно проводили время на общественном пляже и считали наши гроши — хватит ли на дешевый перекус здесь же в кафе, а он всегда вкладывал такую же сумму, как и мы. Он занимался лесопромышленностью, а его приемный отец, Уиндовер Холл, хотел, чтобы пасынок узнал все о древесине. Поскольку в расписании курса не было отдельной, подходящей ему программы, Джон делал все то же, что и мы — увлекся углубленной биохимией. Милли, будучи отличным учителем, интерпретировала для него полученные знания так, чтобы он мог применить их на деле. — Хантер пожал плечами. — Вот так, капитан. Мы были просто друзьями.

— В равной степени? И вы, и Милли, по отношению к Джону? — спросил Базз.

Джим тщательно обдумал вопрос; он полностью осознавал, чего хочет полиция, и, вероятно, продумывал на двадцать ходов вперед. Он был очень умен.

— Нет, думаю, я был привязан к Джону больше, чем Милли, но для того есть одна большая причина. — Он сделал глубокий вздох. — Я плохо себя чувствовал. После восьми лет Холломена и Нью — Йорка в моем прошлом остался не один десяток драк. Если бы противостояние шло один на один, то мне было бы нечего опасаться, я смог бы выстоять даже против двоих, но моих противников честными не назовешь. Меня избивали вшестером. Потом я приползал домой к Милли, рыдающей в отчаянии, она хотела сдаться и все бросить — было очень тяжело, капитан. Когда мы переехали в Калифорнию, мы достигли того возраста, когда наказывают иным образом, не силой, — и драки прекратились. Знаете, даже при сильном численном превосходстве я оставлял на них отметины.

— Что пострадало сильнее всего? — спросил Кар — майн.

— Бог знает, какие кровотечения были в груди и животе, но там вроде бы все заживало, и не оставалось никаких симптомов, предупреждающих об опасных последствиях. Хуже всего обстояло дело с лицом — с носовыми пазухами. Я больше не мог дышать носом, а постоянные приступы боли в лице совершенно подкашивали — настоящее месиво. В начале наших первых летних каникул — в июне 1959‑го — Джон хитростью затащил меня к какому — то блестящему хирургу, который обещал починить мои пазухи за просто так — он сказал, что просто не может пропустить такой фантастический вызов его способностям. Но я уже почти нашел работу и знал, что мы с Милли не сможем нормально жить дальше, если я не устроюсь в более — менее приличное место.

Хантер остановился, Кармайн и Базз сидели молча, не желая его подталкивать. Когда Джим продумал и разложил по полочкам у себя в голове дальнейшие события, то смог продолжать.

— Вот тогда Джон и признался в наличии уиндоверских миллионов. И принялся меня убеждать сделать операцию еще сильнее, чем хирург. Если я не могу принять деньги в качестве дара, говорил он, то тогда должен их одолжить. Однажды, когда стану полновесным профессором, я смогу их ему вернуть. Я сдался, когда к уговорам присоединилась Милли, и признался, что испытываю чудовищные приступы боли. Хирург пообещал: после того, как он уберет поломанные кости с лицевого нерва, боли исчезнут. Исчезнет и угроза церебрального абсцесса. Суммарно — на подготовку к операции, неделю в больнице и восстановление после — я одолжил у Джона Холла десять тысяч долларов. Это давило на меня, и можете себе представить, как я буду рад, что наконец смогу вернуть ему долг. И тут он умирает. Это нечестно! Просто нечестно!

Медленно закипая, Эмили Танбалл шла по небольшой дорожке, соединяющей ее дом и дом Давины. Как случилось, что двадцатичетырехлетняя шлюшка черт знает откуда ухитрилась заграбастать дом, бизнес и состояние Макса прямо у нее под носом? Кто мог предположить подобное развитие событий, когда костлявая стерва появилась в «Типографии Танбаллов» со своим портфолио и, хлопая накладными ресницами, объяснила Максу, что как раз открыла свою студию дизайна на «Бостон — пост», и осведомилась, не будет ли ему интересно поработать с ней? И Макс, старый глупый козел, забил копытом, заблеял и убедил себя, что он никакой не старый козел, а жеребец в расцвете сил.

Он их обманул. Никто в семье не подозревал, что происходило в течение целых шести месяцев. Полгода Макс водил эту сучку на ужины, дарил ей дорогие подарки, подписал контракт на прежде унылые и блеклые бумажные обложки для издаваемых им книг. Вэл заметил первые признаки, но не угадал мотивы. Бумажные обложки стали ярче — их цвет, тиснение, рисунок приобрели немного более современный вид, — и Макс открыл источник изменений: «Имаджинекс», новая студия дизайна на «Бостон — пост», в полумиле от них. То, что Макс стал прихорашиваться и обновил фасад дома, казалось естественным и логичным — ведь ему пятьдесят восемь, самое время наводить марафет.

Эмили не беспокоилась за наследство Эвана уже много лет, с тех пор как Мартита исчезла вместе с сыном. Она знала, что все в итоге перейдет к Эвану, как и должно. Кто еще из оставшихся заслужил наследство больше, чем Эван? Он усиленно работал, чтобы поразить дядю Макса, делал, как тот велел, лепил себя по его подобию. И потакал Максу, скорбящему по сыну, но знающему, что «Типография Танбаллов» всегда в надежных руках племянника.

Пока Давина Савович, модель из Нью — Йорка, не вбила в голову Макса грандиозные идеи относительно его необходимости для Издательства Чабба. Какое еще издательство в Коннектикуте сможет удовлетворить требования университета с его необычными произведениями и ограниченным тиражом?

По окончании тех шести месяцев Давина и Макс поженились; на росписи никого не было, чтобы высказать свои возражения. В результате известие о браке обрушилось на Эмили, Эвана и Вэла, как ледяной Ниагарский водопад! Глупый старый козел Макс женился на женщине почти в три раза моложе его, а когда у Да — вины начал расти живот, Эмили поняла, что цель ее жизни растоптана. Конечно же, эта сучка родила сына! Алексис! Давина была помешана на русских царях и убедила мужа назвать своего сына русским именем. И старый козел Макс согласился, ведь соглашался со всеми предложениями Давины, даже такими безумными, как печать еще не согласованного тиража. Теперь становилось понятным, почему Макс перекрасил фасад дома: он ждал, когда новая хозяйка займется внутренним убранством — странные формы, цвета и рисунки, дань неизвестному творцу по имени Поль Клее.

Эван был таким хорошим мальчиком. Не доставлял ни проблем, ни беспокойства. В старших классах он выразил желание выучиться на летчика, но когда Вэл сообщил парню, что он наследует дело Макса, Эван отбросил все юношеские устремления и поступил в Университет Коннектикута на курс точного машиностроения и приобщился к типографскому делу. Его выбор невесты был менее притязательным, чем хотелось бы Эмили, но Лили оказалась милой девочкой. «Пусть ее происхождение и отражается на правильности речи, но в сравнении с выбором Макса она гораздо лучше, — думала Эмили на подходе к дому, все еще бурля гневом. — Если уж быть точной, с выбором жен. Мартита оказалась слишком высокомерной, чтобы близко сойтись с кем — нибудь из семьи, теперь же появилась Давина, которая пытается диктовать семье, с кем нужно сходиться! Отвратительная сучка, так уверена в себе, так уверена в Максе… Пришло время выбить ее из колеи…»

Эмили нажала на дурацкий дверной звонок с глупой мелодией и была совершенно сбита с толку, когда дверь ей открыла Давина собственной персоной — где эта ужасная Уда? И полностью одета! Ни шелковой ночной рубашки, ни воздушного халатика? Эмили даже обрадовалась, что предусмотрительно приоделась перед визитом к своей невестке, которая теперь смотрела на нее.

Прошло уже много времени после их переезда из Уотербери, и Эмили Танбалл научилась, как себя подать, если приходится иметь дело с очень важными людьми. Польская карьеристка обучилась всему настолько хорошо, что уже едва могла вспомнить свою девичью фамилию Малкужински. Она была стройной и достаточно привлекательной для своих подступающих пятидесяти, посещала раз в неделю салон красоты, чтобы уложить волосы и сделать маникюр, и покупала платья в дорогих магазинах во время распродаж. Сегодня Эмили надела отлично скроенное темно — голубое платье и итальянские туфельки из лайки в тон. В районе ключицы она приколола брошь с сапфиром и бриллиантом. В молодости она была восхитительно красива, но ничто не вечно; ее черты остались привлекательными, но стали несколько мужеподобными, а темные волосы Эмили теперь носила короткие, профессионально подстриженные. Ее темные глаза видели все: миссис Танбалл ничего не пропускала. Именно это она и собиралась дать понять Давине в наиболее мягкой форме.

— Где Уда? — спросила она, присаживаясь на стул.

— Готовит мне кое — что на кухне.

— Как Алексис?

— В полном здравии.

— Когда спрашивают о ребенке, обычно имеют в виду не это, — сказала Эмили, наблюдая, как Давина прикуривает зеленую сигарету из «Собрания Коктейль».

Та в удивлении выгнула тонкие черные брови.

— Не жеманничай! Что еще ты могла спросить, Эмили?

— Давина, он ребенок! Дети такие милые и все время развиваются — просто кладезь разных трюков и забавных историй.

Теперь Давина нахмурилась.

— В четыре месяца они рассказывают истории?

— Нет, — ответила Эмили, стараясь сохранять хладнокровие. И эта глупая золотодобытчица претендует на понимание нюансов английского языка! — Спрашивая о нем, я предполагала, что ты расскажешь мне забавные истории, происходящие с ним.

Давина зевнула.

— Думаю, Уда могла бы, будь ее английский получше. К тому же у меня есть девочка, которая за ним присматривает: стирает его подгузники, купает, меняет белье. — Она нетерпеливо передернула плечами. — Но почему ты меня сегодня об этом спрашиваешь, Эмили?

— Думаю, прежде не было времени. После его рождения ты практически не показывалась, верно?

— Большая потеря крови меня совсем истощила. Глупые доктора поздно спохватились, и для кесарева сечения было уже поздно. Я только начала поправляться.

— Будь ты благоразумнее, не пришлось бы так мучиться.

— Брось! Алексис родился совсем маленьким.

— Твоя диета лишила тебя сил. Кости созданы, чтобы быть закрытыми мясом, а не чтобы виднеться.

Дальнейший спор прекратился с приходом Уды; Давина повернулась к ней и посмотрела с благодарностью.

— Кофе, — коротко бросила она.

— Ты обращаешься с бедной женщиной, как с грязью, Давина.

— Она моя прислуга, принадлежит мне. Ты прекрасно это знаешь.

— В Югославии, полагаю, возможно все, но не здесь, в Америке. Уда свободна, никаких «принадлежит».

— Для принадлежности страна не имеет значения. Ее семья снабжала мою слугами в течение пятисот лет.

— Везет, — сухо заметила Эмили.

Они сидели в неловкой тишине, пока не появилась Уда, везя сервировочный столик с кофе, легкими закусками и сладостями.

— Не было необходимости так утруждать себя, — сказала Эмили, взяв чашечку кофе в одну руку и булочку с карри в другую. Откусив кусочек, она кивнула. — Очень вкусно! Но все — таки не надо было.

— Зачем ты пришла, Эмили?

Себе Давина взяла только черный несладкий кофе, игнорируя еду.

— Прояснить некоторые детали, которые я заметила в течение прошлого года.

Давина поставила чашку на стол.

— Какие детали?

Эмили взяла вторую крошечную булочку с карри.

— О, как же так, Вина! Разве я должна произносить все вслух? Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Она фыркнула в ответ.

— Когда ты начинаешь говорить загадками, Эм, я становлюсь Фомой неверующим.

— Ты — и сомневаешься? Невозможно! — Эмили усмехнулась. — Просто удивительно, сколько всего можно услышать и увидеть и в какую картинку это складывается.

Белая светящаяся кожа Давины как — то вмиг потускнела, грудь тяжело вздымалась.

— Ты только всех ссоришь!

— Макс дома, верно? Я ведь не видела, как он уезжал.

— Мы ждем полицию.

— Ты пострадаешь еще больше, если я открою рот и расскажу все Максу.

— Расскажешь Максу что? Твою обычную ложь? Ты, как противная пенка, которая так и норовит заполнить любую поверхность, склочница!

— Я хочу, чтобы Эван унаследовал половину семейного бизнеса, — ответила Эмили.

Оправившись от волнения, Давина внимательно посмотрела на свои выкрашенные в алый цвет ногти.

— Ты ничего не знаешь, потому что и знать — то нечего. Ты ведь так выжила Мартиту, разве нет? Оскорбительные намеки, недомолвки… Всегда убеждала ее, что говоришь правду. Но я не Мартита. Я не слабая и не в депрессии. И не настолько уязвима. А ты — известная лгунья.

— Вероятно, я могу доказать, что не врунья… на этот раз. — Эмили взяла третью булочку. — Ты знаешь, к чему я клоню, Вина. Они великолепны! Могу я получить рецепт?

— Я велю Уде написать подробный рецепт, с пропорциями продуктов. — Давина улыбнулась. — За ее блюда и умереть можно.

— Мы договорились? — спросила Эмили. — Половина Эвану.

— Если хочешь, — равнодушно ответила Давина. Потом она прокричала: — Макс, дорогой! Составь нам компанию за кофе!

Элегантная мебель Здания Плюща была перенесена к задней стенке зала; то место, где она теперь находилась, прежде тщательно проверила команда Пола Бачмена. Осталось исследовать оставшееся огромное пространство, включая мусор. Донни и Делия представляли детективов, львиная доля работы свалилась на ребят из медэкспертизы.

Два лаборанта — криминалиста уже проделали самую неприятную часть экспертизы — проверили четыре бидона, куда скидывались объедки. Это никак нельзя было откладывать до понедельника.

И теперь, в понедельник, Делия, Донни, Пол и еще двое криминалистов, облаченные в комбинезоны, бахилы, перчатки и специальные шапочки, просматривали обычный мусор. Он находился в небольших металлических урнах стандартного типа; раньше урны стояли в углах, у стен, в коридорах, ведущих к центральному входу и туалетам, в самих туалетах и на кухне.

Детективы работали на огромном листе голубого пластика, на который и высыпали содержимое мусорницы, потом проверяли корзину внутри, подсвечивая фонариком на случай, если что — то прилипло или застряло в пазах. Затем скрупулезно просматривали сам мусор и после выбрасывали его в большой ящик.

— Когда в меню есть копченый лосось, на выбор куриные грудки или треска на гриле и персиковый пирог с мороженым, какого черта надо брать вот это? — спросил Донни, сидя на корточках и держа в руках пустую упаковку из — под сырного соуса.

— Не каждый любит хорошую еду, — ответила Делия, склонившись над мусором. — Я нашла с десяток упаковок от «Твинкс», а еще нечто, похожее на часть теоретической модели Вселенной, накарябанной на потрепанном кусочке бумаги. Должно быть, она была неверна — гений ее выбросил.

— Кто был с ребенком на этом празднике жизни? — изумился Пол, поднимая грязный одноразовый подгузник.

— Предполагается, что никто. Наверняка он оказался здесь случайно. О, загадочные свойства, присущие нашему мусору! — воскликнула Делия, поднимая спрей от комаров. — В это время года? Ну конечно!

— Я нашел кубик — рубик, книгу кроссвордов и пять пилок для лобзика, — сказал один из лаборантов Пола, посмеиваясь. — Полагаю, некоторые люди приходят подготовленными к скучным речам.

— Э! — крикнул Донни. — Я кое — что нашел, Диле!

Она тотчас опустилась на четвереньки и взглянула на его раскрытую ладонь в перчатке, остальные сгрудились вокруг. Там лежал металлический диск чуть меньше полутора сантиметров в диаметре, с шестимиллиметровым углублением в центре. На нижней части располагался рабочий конец узкой иглы шприца длиной в те же полтора сантиметра, прикрепленной к центру диска. Кончик был закупорен маленьким кубиком из коры пробкового дерева. К внешнему ободу диска с помощью клея крепилась резиновая оболочка, клей частично разъел резину, намертво прикрепив ее к стальному диску.

— Бинго! — выдохнул Пол. — Поверить не могу, что преступник выбросил это в мусор.

— Кармайн был прав, — сказала Делия. — Убийца не знал, что мы не сможем получить ордер на обыск всех посетителей банкета до их ухода. Вот он и избавился от орудия при первой возможности.

— Опасаясь яда, он принял меры предосторожности, чтобы игла случайно во время движения не уколола его самого; карман пиджака идеально подходит для хранения, но для извлечения ему пришлось повозиться — да, иначе он вполне мог бы уколоться, — рассуждал Донни. Однако риск все равно оставался. Интересно, когда он снял защитный кубик? И почему, воспользовавшись, он просто не выбросил приспособление под стол? И еще я не понимаю, как оно работало.

— Кармайн должен увидеть это прямо сейчас, — заявила Делия, поднимаясь, и направилась к висящему на стене телефону.

Десять минут спустя Кармайн был уже в Здании Плюща, оставив Базза в одиночку допрашивать доктора Джима Хантера. Он принес с собой два литра дистиллированной воды, десятимиллиграммовый шприц с короткой, в два сантиметра, иглой, несколько пробирок и почкообразный лоток.

— Хорошо, Пол, принимайся за промывку, — сказал Кармайн. — Если в этом хитроумном устройстве содержится тетродотоксин, оно остается смертельно опасным, пока мы его, как сказал Гус, начисто не промоем, чем и займемся, закачивая в диск воду через резиновую диафрагму и собирая выходящую жидкость в пробирки, в худшем случае — в лоток.

Дело продвигалось чудовищно медленно, пока раз за разом тончайшая иголка, припаянная к диску, опустошалась по капле, но наконец Пол объявил, что удовлетворен результатом, и прополоскал устройство в лотке.

— А знаете что? — Кармайн взял приспособление в руки. Когда никто не ответил, он продолжил: — Думаю, вся проделанная нами работа не стоит и выеденного яйца. Я не верю, что в этой штуке содержалась хоть капля тетродотоксина.

Все в изумлении уставились на Кармайна.

Донни оправился первым.

— Как она работает? — спросил он.

— Думаю, вот так. — Кармайн всунул приспособление иголкой вниз между указательным и средним пальцем правой руки так, чтобы кончик иглы едва виднелся.

Верхняя же часть диска оставалась лежать на пальцах сверху. — Полость в диске заполнена тетродотоксином, преступник держит приспособление как — то так. Потом он кладет руку, ладонью вниз, на заднюю часть шеи жертвы. Иголка входит внутрь. Затем он кладет пальцы другой руки на резиновую диафрагму и нажимает на нее. Яд под давлением выпрыскивается через иглу в шею жертвы. Все занимает буквально секунды, а вторая рука, лежащая сверху, не позволяет увидеть, что находится в первой. Как только дело сделано, он опускает руки. Преступник должен быть абсолютно уверен в себе, ведь ему необходимо закупорить конец иглы, прежде чем опустить устройство себе в карман. Возможно, он постоянно практиковался, чтобы сделать это даже с закрытыми глазами. Думаю, внимание окружающих отвлек какой — то инцидент, поэтому никто не видел, как это произошло. В случае со званым ужином у Танбаллов проделать такое было проще. — Кармайн покачал головой, его лицо выражало недовольство. — На банкете же преступнику пришлось действовать иначе: он прошел позади всех мужчин, сидящих за столом, и сработал так, что никто не заметил движений его рук, кроме сидящих напротив женщин; а те видели, как мужчины постоянно касаются руками плеч сидящих за столом, когда спешат в туалет. Гениально и действенно.

— Думаете, все произошло именно так? — уточнила Делия.

Крошечный квадратик из пробкового дерева поместили в маленький пакетик, а само приспособление — в емкость с крышкой.

— Как он его наполнял? — спросил Донни.

— Так же, как мы промывали — впрыскивал яд в полость с помощью шприца, — ответил Кармайн.

— Тяжелая работенка.

— Кстати о работенке, Донни. Разве ты не должен выполнять задание, связанное с Парсонсами? Ты встречаешься с ними в два.

— Я не забыл, капитан, — поспешно начал оправдываться Донни, прежде чем Делия успела вступить в разговор. — Я прочел ваши заметки по делу Призрака и уговорил библиотекаря сделать мне подборку статей о Парсонсах из сданных в архив газет. Прошу прощения, но в Здании Плюща были нужны любые свободные руки.

Кармайн усмехнулся.

— Прощен, но теперь двигай отсюда.

— Он хороший парень, — сказала Делия, когда Донни ушел.

— Ты не ошиблась, — согласился Кармайн.

— Не знала, что можно что — то припаять к нержавеющей стали, — заметила Делия, возвращаясь к обсуждению устройства.

— С этим дело обстоит так же, как с большинством остальных вещей, Диле. Будь скрупулезным в очистке поверхности, протри ее эфиром — и припаянный предмет продержится достаточно долго.

Пол и его лаборанты паковали снаряжение перед уходом, а Кармайн с Делией спокойно стояли в сторонке.

— Где он мог достать такой диск? — спросила Делия.

— Понятия не имею, но он может быть частью какого — нибудь лабораторного оборудования, — ответил Кармайн.

— О, снова Хантеры.

— Или работающие в цеху, например в типографии.

Только что — то жизненно важное могло оторвать Кармайна от допроса доктора Джима Хантера, и Базз Дженовезе, будучи помощником капитана и потенциальным кандидатом в детективы, не стал отказываться продолжать допрос. Джим Хантер уже обмолвился о хирурге, но Базз решил выведать подробности.

— Это нечто большее, чем простая операция, доктор, — сказал он.

— Простая операция? — Хантер уставился на него. — Только не простая, сержант. Я пробыл в операционной одиннадцать часов, и хирург Циммерман, без моего ведома, привел на операцию пластического хирурга, Фейнберга или Нассбаума — не помню. Когда же я покинул операционную, мне понадобились новые водительские права, так как эти двое полностью изменили мое лицо. Хоть я и не превратился в Сидни Пуатье[25], но и гориллу больше не напоминал. По — прежнему остался страшным, но они подарили мне мое собственное лицо. Оно больше ни на кого и ни на что не походило.

— Вы были довольны? — спросил Базз.

— Это мягко сказано! Я был… я был безумно благодарен. Только за один этот подарок я бы никогда не поднял руку на Джона Холла. Хирурги убеждали меня, что дело не в косметической хирургии, а в полной реконструкции носовых пазух, что, видимо, и изменило черты лица. Если где и присутствовала пластическая хирургия, то только в очертаниях моего носа. Они придали ему форму и изменили ноздри.

— Как ваша жена восприняла эти перемены?

— Она была в восторге, особенно когда у меня практически прекратились лицевые боли. У меня было несколько приступов в день перед операцией, а после стало не больше одного приступа в полгода. Мое лицо стало чувствовать. Я мог нормально дышать, даже во сне.

— Напомните мне, когда вам сделали операцию?

— В июне пятьдесят девятого. Это было настоящее новшество в хирургии, и мой случай даже описали в паре журналов.

Хантер находился в допросной уже два часа, страдая от постоянно повторяемых вопросов, как страдают большинство высокоинтеллектуальных людей, пребывая в некотором изумлении от того, что допрашивающие их могут быть такими недалекими — а подобные чувства всегда неизменно оборачиваются раздражением. Едва ли какой гений способен хладнокровно раз за разом отвечать на глупые вопросы — на это Кармайн с Баззом и рассчитывали. Хотя Джим Хантер и перенес все последствия расового предубеждения, он все же оставался идолом для университетского городка. На своем рабочем месте он стал источником знаний, руководителем целой команды «прислужников», как их называла Милли, и был всеми обожаем. Терпимый, с чувством юмора, незлопамятный и горящий энтузиазмом — все это делало его истинным лидером исследовательской команды. Никто из работающих с ним никогда бы не сказал и не сделал ничего плохого Большому Джиму — так они его нарекли.

Следовательно, вопросы должны быть повторяющимися, безжалостными и, для Хантера в особенности, практически бессмысленными. Его эго и опыт работы приучили к тому, что все его ответы воспринимаются с первого раза; теперь же казалось, вокруг полнейшие идиоты.

Через час после исчезновения Кармайна доктор Хантер уже снял галстук; он весь пропотел, хотя в комнате было прохладно.

Каждую минуту этого бесконечного допроса ему постоянно напоминали о Джоне Холле, не давая сменить тему: он и Милли познакомились с Джоном в Калифорнии, они вместе проводили время, наслаждались замечательными беседами на различные темы — от Биг — Бена и загадок генетики и до жажды человеческой расы разрушить среду своего обитания.

— Бросьте, доктор, — с усмешкой говорил Базз. — Должна быть оборотная сторона медали, потому что она есть всегда. Дружба не может быть идеальной и неизменной! Она переживает подъемы и падения, как взаимоотношения между супругами и несносными братьями или назойливыми сестрами. По мне, так ваша жена кажется третьей лишней в этой идеальной, полной взаимовыручки дружбе двух мужчин.

Срыв произошел для Базза совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. Часы спокойствия, понятного, но хорошо контролируемого раздражения, и вдруг — бах! — Хантер взорвался.

— Ты — глупец! — рявкнул Джим Хантер. — О боже, вы, полицейские, такие тупые! Я словно оказался в яслях, где еще ползают на четвереньках! Милли не была третьей лишней — она была центром! Джон с ума по ней сходил, и ей он тоже нравился; я почти потерял ее из — за человека, к которому хорошо относился, уважал и перед которым оставался в долгу. Как вы думаете, что я чувствовал?

Он замолчал, но от ужаса ли, что сказал слишком много, или чтобы дать себе время продумать дальнейшие слова — Базз не понял. После пятнадцати лет работы полицейским и невероятного количества проведенных допросов Базз Дженовезе ощущал себя совершеннейшим новичком. Ну почему же с ним нет Кармайна? Будь здесь любой другой человек, Базз принял бы все за чистую монету, но какая — то часть его полицейского инстинкта шептала, что доктор Джим Хантер сейчас столь же владеет своими эмоциями, как и прежде. Как такое возможно?

— Джон был богатым парнем, — продолжил Джим Хантер, уже спокойно. — Если я всю ночь работал и мне не нужна была помощь Милли, он брал ее на ужин в такие места, где я не смог бы себе позволить даже воды из наперстка. Пару раз он вручал ей небольшие подарки: колье из отличного искусственного жемчуга и брошь со стразами. Я позволял подобное, потому что мог отдаться науке, не беспокоясь за Милли. Обычно она работала моим лаборантом, но бывали времена, когда она только путалась под ногами. Я имею в виду в буквальном смысле. Университеты обычно не очень щедры в плане свободного пространства. — Он снова умолк.

— Когда это происходило? — спросил Базз.

— Слава богу, уже в самом конце. Мы покинули Чикаго на следующий день после того, как все раскрылось. Милли сама разобралась с Джоном — я его больше не видел.

— И как все раскрылось, доктор?

— Я пришел домой пораньше и застал их целующимися. Милли клялась, что это произошло впервые и Джон поцеловал против ее воли, но для меня поцелуй выглядел взаимным. Он тогда как раз подарил ей жемчужное ожерелье, я его сорвал, и жемчужины рассыпались по полу. Милли опустилась на четвереньки и с плачем стала их собирать. Она сказала, что жемчуг настоящий, а брошь на самом деле с бриллиантами. Я помню, как взял ее лицо в свои руки — я бы мог сплющить ее череп, если бы захотел. — Джим сделал глубокий вдох. — Но я не мог. Только не Милли! Я знал, что теряю ее.

— И вы потеряли ее, доктор?

— Нет. Она положила жемчужины и брошь в пакетик и сама отнесла ему.

— Он разве в это время не присутствовал?

— Нет. Он выскочил за дверь, когда Милли стала собирать жемчужины.

— Итак, она вернула ему подарки. Что между ними произошло?

— Не знаю. Она мне не рассказывала, а я не спрашивал.

— Как это повлияло на ваш брак? — не унимался Базз.

У Хантера даже верхняя губа приподнялась от злости.

— Это вас не касается. Я только хочу сказать, что мы с Милли — не разлей вода, никто и ничто не может нас разлучить.

— Значит, новую встречу с Джоном Холлом нельзя назвать совсем приятной.

— Я не видел его с июля шестидесятого года. Прошло восемь лет. Естественно, я не считал его появление какой — то угрозой для моего брака, сержант. Я даже планировал в недалеком будущем вернуть ему долг за операцию, и его смерть ничего не изменила, это долг чести. Я выплачу его наследникам, — сказал Джим Хантер.

— И настроение вашей жены не вызывало у вас никаких опасений?

— Точно, нет.

— Тогда давайте вернемся к яду, доктор. Вы его взяли?

— Разумеется, нет.

— Но у вас было искушение?

— Почему? Джон Холл не представлял для меня угрозы.

— Его эмоциональная связь с вашей женой — хороший мотив.

— После Калифорнии прошло восемь лет. Все в прошлом, сержант.

— Кроме Джона Холла, какие — нибудь другие мужчины ухаживали за вашей супругой, доктор?

— Я не замечал, и она ничего подобного мне не рассказывала.

Базз посмотрел на часы. Больше трех. Он жаждал продолжить допрос, но доктор отказался от присутствия адвоката, а Базз понимал, что подошел слишком близко к тому, что адвокат может впоследствии назвать преднамеренным причинением вреда. Неподходящее время для обеда, но придется его организовать.

— Перерыв на обед, — предложил он оживленно. — Я пошлю в «Мальволио» за едой — корейка, рисовый пудинг и хороший кофе, пойдет?

— Отлично. Могу я размять ноги?

— Конечно, но только на территории управления.

Кармайн вернулся и выглядел довольным; после доклада Базза его настроение немного ухудшилось.

— Я просто не могу поверить этому парню, — говорил Базз, когда они перекусывали в «Мальволио». — Даже когда он сболтнул про Милли, я удивился. Полицейский во мне кричал, что он играет с нами, что все сказанное им — как он говорил, как выглядел во время признания — все просчитано. Хотя в его словах есть определенный смыл.

— Тогда, если он просчитал заранее, зачем было добавлять измену Милли в это уравнение? — спросил Кармайн. — У него появляется мотив, о котором мы прежде не знали. Зачем же?

— Возможно, когда он понял, что мы собираемся задержать его на допросе всерьез и надолго, то подумал о Милли, которую ожидает подобная участь. Он не глуп и прекрасно знает, что они — главные подозреваемые. Джим Хантер не сорвется, а вот Милли может. И он подготовил почву, — предположил Базз.

— Очень, очень здорово! — сказал Кармайн, широко улыбаясь. — Именно это он и сделал. Подготовил почву, чтобы Милли потом развеяла все подозрения.

— Мне вызвать Милли?

— Обязательно, и чем скорее, тем лучше. Предложи ей тоже перекусить. Я отправляюсь наверх к комиссару.

— У меня предчувствие, что это еще не все. — Кармайн пояснял Сильвестри происходящее.

— И у меня тоже. Например, безгрешен ли сам доктор Джим Хантер? А ведь он — настоящий идол для научного городка, — заметил Сильвестри.

— Если его книга хотя бы вполовину так хороша, как говорит Эм — Эм, то она сделает его идолом любого научного городка Америки. Не говоря уж о домах и институтах. После смерти Тинкермана и ослабления власти Парсонсов ничто не сможет помешать «Богу спирали» войти в список бестселлеров и оставаться в нем многие месяцы.

— Кармайн, он писал ее целенаправленно на продажу?

— Наверняка, хотя эту идею ему мог подкинуть кто — то другой. Как говорят родственники, он был всегда погружен исключительно в работу: мужчина, который не читает обычные книги и не смотрит новости. Его изоляция от научно — популярной литературы — хорошая темя для изучения, Джон. Полагаю, Джим написал «Бога спирали» очень быстро, легко и не так давно. Откуда он мог взять идею?

— Милли? — спросил Сильвестри.

— Да, наиболее вероятно. — Кармайн пожал плечами. — Но есть проблема: к этой паре трудно подступиться. К тому же Милли не так хорошо знакома с издательским миром, как Джим. Тем не менее мы займемся ею.

— Я знаю, еще рано делать такие заключения, но ты думаешь, что за обоими убийствами стоят Хантеры? — бесстрастно спросил Сильвестри.

— Если только мы не раскопаем что — то действительно неожиданное, то все указывает именно на них. Но вот кто именно? Неужели оба? Нам необходимо понять, что движет Хантерами, как бы сказала Дездемона. — Он выглядел задумчивым. — Против самой идеи о замешанности Милли восстает вся огромная семья, и я, зная Милли с самого рождения, склонен с этим согласиться. Несмотря на произошедшее с ней, она — не паршивая овца.

— Неудачная метафора, — сухо заметил Сильвестри, — но я понял, к чему ты клонишь. Продолжай копать, Кармайн, и не беспокойся за Патси. Я забочусь о нем, так что он и Несси не чувствуют себя одинокими в своих проблемах. Да предаст нам Всевышний сил!

Милли приехала, пребывая в некотором замешательстве, но все же была очень рада увидеть Джима, хоть и вскользь — поговорить они не смогли.

Одетая в простые джинсы и толстовку, свой пуховик она оставила перед входом в комнату для допроса. Ни макияжа, ни стильно уложенных волос; ее внешний вид не бросался в глаза, причем никогда. Ее худощавое телосложение стало не результатом строжайшей диеты, а скорее следствием попытки питаться правильной, а следовательно, дорогой пищей, львиную долю которой она отдавала Джиму; сыграла роль и простая забывчивость, чрезмерная увлеченность работой. Но двигалась Милли с грацией и достоинством, держа голову высоко поднятой на хрупкой лебединой шее, и не была обделена женскими прелестями: маленькой симпатичной грудью, тончайшей талией и плавным изгибом бедер. Посади ее рядом с Давиной Танбалл, и увидишь настоящую красоту рядом с подобием. Даже в одежде из дешевого универмага Милли притягивала взгляды; одевайся она на Пятой авеню[26] — ей бы предложили сниматься в кино.

— Зачем я здесь? — спросила она Кармайна.

— Выяснились некоторые факты о Джоне Холле, Милли. Ты никогда не говорила нам, что он за тобой ухаживал в Калифорнии, дарил дорогие украшения и… поцеловал тебя, если не больше.

Она побледнела так сильно, что Кармайн едва не встал с кресла, чтобы подойти к ней, но Милли быстро пришла в себя и вздернула подбородок.

— Это мое личное дело, капитан, и ничье больше.

— При расследовании убийства? Когда тот, кто ухаживал за тобой, стал жертвой? Не убедительно, доктор Хантер, и ты это знаешь. У тебя была связь с Джоном Холлом?

— Нет, — уверенно ответила она. — Он поцеловал меня один раз и против моей воли. Он тогда как раз сказал мне, что жемчуг настоящий, а брошь — с бриллиантами. Я, естественно, думала, что это все искусственное, но когда он меня поцеловал и признался в любви, тогда и назвал их истинную стоимость. Я ответила, что не могу ответить ему взаимностью, и вернула подарки. — Милли вздрогнула. — Один из худших дней в моей жизни.

— Насколько я понимаю, вы с мистером Холлом во время поцелуя были замечены твоим мужем и он сорвал у тебя с шеи жемчуг. Он обвинил тебя в измене, — закончил Кармайн.

— Нет, я не верю, будто в глубине души Джим счел меня способной на измену, — проговорила Милли хриплым голосом. — Он заревновал и потому пришел в ярость. Но Джим не настолько темпераментен, он скорее хладнокровен. В итоге, когда к нему вернулась способность рассуждать здраво, он тотчас понял, что я невиновна.

«Объяснение в духе женской драмы, со словами „измена“ и „невиновность“, — подумал Кармайн. — Странно, но они сглаживают по — настоящему взрывоопасную ситуацию, один из худших дней в ее жизни. Она возненавидела Джона Холла за то, что из — за него на нее, идеальную жену, обрушились ярость и разочарование Джима?»

— Когда это случилось, если брать за точку отсчета пребывание в Лос — Анджелесе? — спросил Кармайн. — Мы знаем об операции, которую перенес твой муж, и о средствах, одолженных Джоном Холлом. Операция прошла в июне пятьдесят девятого.

— Мы уехали из Калифорнии в августе шестидесятого, — медленно начала говорить Милли. — А Джон признался мне за шесть месяцев до этого — получается, где — то в конце февраля.

«Ух ты! — Кармайн был изумлен. — Он сказал, что все произошло за день до их отъезда в Чикаго, она говорит — за шесть месяцев. Врет Хантер, не Милли. Но почему?»

— Значит, последние полгода в Лос — Анджелесе вы провели без Джона Холла?

Теперь она изумилась.

— Все осталось так же, как и прежде, — ответила она. — Почему бы и нет? Это было временное помрачение, капитан. Джон извинился перед Джимом, на том и закончилось. — Милли наморщилась. — Минутное ослепление.

— И как ты себя чувствовала после случившегося?

— Я? Обрадовалось, что все утихло. Я не была столь жизненно важна для Джона, как Джим. — Руки Милли ни на миг не замирали, словно силились передать то, чего не могли передать слова. — Понимаете, Джон был одним из тех, кто преклоняется перед гениями, и каждый раз, видя Джима, он ему поражался. В их отношениях не было ничего гомосексуального, но все же они крепко привязались друг к другу, очень крепко. Согласно моей теории, Джон мог соперничать с Джимом только в одном — в своей привлекательности для женщин, и потому поставил себе такую цель: украсть что — нибудь у гения, хотя бы его жену.

— Звучит так, словно жена для гения совершенно не важна.

— Нет — нет! Я не говорю, что не важна для Джима! Но жена для гения — нечто отдаленное, по крайней мере, так думал Джон Холл. Он полагал, что я в жизни Джима для того, чтобы тот носил не только фиговый листок, регулярно питался и чувствовал мое женское тело рядом в кровати. Именно в Калифорнии Джим испытывал сильнейшие проблемы со здоровьем, и потому там я не могла в полной мере проявить себя как его коллега. Джон упустил из виду тот факт, что я тоже биохимик и это позволяет мне помогать гению так, как другие жены не способны. Пока мы не вернулись в Чабб, я была главным лаборантом Джима, хотя никогда не упоминалась в его работах. Сейчас у него так много прислужников, что в моей помощи он больше не нуждается. — Она улыбнулась. — Тем не менее иногда я прихожу к нему после одиннадцати ночи, когда он совершенно один, и работаю его лучшим лаборантом. Со мной никто не сравнится. — Милли остановилась, и неожиданно ее глаза наполнились слезами. — Джон никогда этого не понимал. А Джим, когда успокоился, осознал причину произошедшего — украсть у гения.

— Но Джим простил его.

— Да, конечно.

— А тебя простил, Милли?

— Ему меня не за что было прощать.

— Твой муж сказал, что инцидент с Джоном Холлом произошел за день до вашего отъезда в Чикаго.

Она рассмеялась.

— Наверняка! На самом деле, он действительно может так думать. Джим плохо ориентируется в датах и временных интервалах. Наука — его все; боюсь, он не восприимчивая и не поэтическая натура.

— Однако мне сказали, что «Бог спирали» достаточно поэтичен. Как такое возможно?

— Работа, капитан, это — его работа! Та область, что совершенно не связана с обычной жизнью. Когда дело касается работы, в нем начинает фонтанировать гений, поднимаясь из глубин мозга, и вы видите совершенно другого человека. Джим как бы раздваивается.

— Был ли он когда — нибудь неверен?

Милли выглядела озадаченной.

— Джим? Неверен? — Ее глаза забегали. — Если бы это пришло ему в голову, он мог бы, но у женщин иная, неправильная суть. Она не спиралевидна. Физически Джим — самый сильный мужчина из всех, кого я видела, но он не станет тратить свою силу на неспиралевидные вещи.

— Чья была идея написать «Бога спирали»? — спросил Кармайн.

На какое — то время Милли выглядела совершенно ошарашенной, потом сделала глубокий вдох, словно прежде забыла, что дышать нужно.

— Какой замечательный вопрос, Кармайн! Знаешь, я не могу на него ответить. Он мне ничего не говорил, только однажды ночью достал нашу старую печатную машинку и начал стучать по клавишам. Я даже не представляла, что он знает о существовании бестселлеров, пока он не рассказал мне, когда мы улеглись в кровать в четыре часа утра. Его мозг! Джим выдал текст уже синтаксически и грамматически правильным, продуманным и отредактированным — так сказал доктор Картер. Каждая глава на своем месте, язык упрощен до необходимой степени. Его проза — восхитительна! Так поэтична! Я была потрясена, Кармайн, просто потрясена.

— Когда он начал ее писать, Милли?

— М-м… — Она замолчала, раздумывая. — Насколько я помню, в сентябре шестьдесят седьмого, потому что он ее закончил и имел на руках завершенную рукопись к концу того же года. И, кроме меня, тогда его творение еще никто не видел. Я настаивала, чтобы он отнес рукопись в коммерческое издательство, которое точно знает, как ее нужно подать. — Милли сжала кулаки от досады. — Но Джим даже не думал о коммерческом издательстве. Он хотел выпустить бестселлер, да, но еще он хотел, чтобы книга получила хвалу и одобрение Издательства Чабба, как и два его учебных пособия. Я не смогла его переубедить, и видите, к чему это привело! Идиотизм главы издательства и его представление о всеобщем благе перевесили возможность хорошего дохода от издания отличного бестселлера. Когда мы услышали о вступлении Тинкермана на должность вместо доктора Картера, я подумала, что Джим сделает все возможное для разрыва контракта с ИЧ. Но он не мог. Его страстное желание снискать лавры ученого намертво привязало его к ИЧ.

Кармайн улыбнулся.

— Ты сказала: «Я же тебе говорила!»?

Милли рассмеялась.

— Нет, не сказала. Иначе бы произошло смертоубийство, а жертвой стала бы я. Банальный случай.

Освежив память, Базз снова принялся за Джима Хантера, но безрезультатно — тот больше не собирался терять хладнокровия.

Вскоре Базз получил записку от Кармайна.

— Кто подсказал вам идею «Бога спирали»? — спросил он.

Хантер удивленно моргнул.

— Идею?

— Да, идею. Чья была идея написать книгу?

— Моя, — ответил Джим Хантер.

— И коровы летают… — поддел его Базз. — Доктор Хантер, настоящих ученых не посещает нежданное вдохновение на написание художественного произведения. Их воодушевляют люди с коммерческой жилкой, способствующие дальнейшему продвижению книги. Кто помогал вам?

— Я, и только я, сам.

— И даже никто не нашептал вам идею? Она не привиделась вам во сне?

— Абсолютно никто, даже во сне.

— Вы готовы поклясться?

— Что за глупый вопрос? — воскликнул Хантер, правда без злости. — Моя книга не подозревается в убийстве, сержант, и я не понимаю, к чему вы ведете.

Вошел Кармайн.

— Доктор Хантер, рад снова видеть, — сказал он.

— Хотел бы ответить то же.

Опустив руку в карман, Кармайн извлек оттуда небольшую стеклянную емкость.

— Не против поучаствовать в эксперименте, доктор?

— С какой целью?

— Чтобы снять с вас подозрение в убийстве или, напротив, сделать вас главным обвиняемым.

— Капитан Дельмонико, я с радостью приму участие в любом эксперименте, который поможет доказать мою невиновность. Действуйте.

— Это не страшно, — улыбнулся Кармайн, снимая крышку. — Дайте мне вашу правую руку ладонью вниз, пожалуйста, пальцы плотно не сжимайте.

Хантер сделал, как ему было сказано; глядя на размер его руки, в Кармайне затеплилась надежда. Он вытащил приспособление для инъекций.

— Мне нужно, чтобы вы чуть — чуть раздвинули пальцы, доктор, но держите руку ровно.

Кармайн расположил диск над просветом между указательным и средним пальцами, потом аккуратно, удостоверившись, что не зацепил кожу, просунул иглу в просвет, пока диск не лег на пальцы.

— Теперь сожмите пальцы, чтобы зажать иглу, которую я между ними вставил, — попросил Кармайн и повернул руку ладонью вверх. Конца иглы не было видно. — Держите пальцы крепко сжатыми, пока я смотрю, — продолжил он, проверяя щель между пальцами.

Вот! Кончик иглы был на три миллиметра короче, чем нужно, чтобы показаться снаружи.

— Хорошо, — сказал Кармайн. — Теперь мы проделаем то же самое с другой рукой.

В итоге кончик иглы едва показался между безымянным и мизинцем. «Недостаточно надежно», — подумал Кармайн.

— Спасибо вам, доктор. Можете идти домой. Милли еще здесь, и с ней мы тоже закончили. Отправляйтесь вместе.

Джим и Милли посмотрели друг на друга, но не стали говорить, пока не отъехали от управления на собственной машине.

— Какой ужасный день! — сказала она, не зная, с чего начать.

— Как давно ты приехала?

— В двенадцать.

Он усмехнулся, стараясь перевести все в шутку.

— На три часа позже — я выиграл, малыш.

— Мы — главные подозреваемые, Джим.

— Что ж, это было неизбежно, едва они узнали о нашем знакомстве с Джоном в Калифорнии. Мы — недостающее звено.

— Зная, что это не мы, тогда кто? — спросила она.

— Хотел бы знать. Кто бы ни был, полиция его еще не нашла, — спокойно ответил Джим. Его взгляд скользнул по Милли и вернулся к дороге. — Что ты им рассказала о влюбленности в тебя Джона тогда, в Калифорнии?

— Я попыталась объяснить им, как незначительно все это было, но так трудно что — то доказывать тем, кто не видел, как все обстояло на самом деле. — Она ласково сжала бедро мужа. — Хуже всего, что ты неправильно сказал время происходящего. Я буквально видела, как они навострили уши.

— О господи, разве? Насколько ошибся?

— Ничего страшного! — беззаботно ответила Милли. — Всего на шесть месяцев. Я постаралась объяснить, что для тебя это в порядке вещей, но они мне вряд ли поверили. Честно, Джим! За день до отъезда в Чикаго?

— Разве не так? Я думал, именно тогда, но с тех пор столько всего произошло.

— Как мы можем убедить их, что та ситуация не стала для нас концом света? — спросила она.

— Не позволяй сомнениям терзать себя, дорогая. Рано или поздно все прояснится и их подозрения развеются. Есть большая разница между подозрениями и доказательствами, а мы — непричастны.

— Это Давина Танбалл! — воскликнула Милли.

— Может быть, — согласился Джим. — Джон Холл представлял угрозу для ее драгоценного Алексиса, а Тинкерман — для дальнейшего процветания. Даже когда Джон сказал ей и Максу, что не претендует на наследство Танбаллов, он мог соврать. К тому же у Давины сомнительное прошлое.

— Откуда ты знаешь? — с любопытством спросила Милли.

— Однажды, когда книга была еще в рукописном варианте, она выпила слишком много шампанского и сказала некоторые вещи, которые говорить не следовало.

Среда, 8 января 1969 года

Уже почти светало, когда Лиам Коннор припарковался вторым рядом на улице в Квинсе, недалеко от аэропорта имени Джона Кеннеди. Преодолев пять ступенек, ведущих к бледно — голубой двери, он нашел табличку с именем К. В. Престон и нажал на звонок. Все шло по плану; замок щелкнул, дверь открылась, но Лиаму не пришлось заходить внутрь. Его источник информации сам вышел на улицу, одевшись потеплее для зимней поездки в Коннектикут.

— Так холодно, что уши можно отморозить, — пожаловался мистер К. В. Престон и сел на пассажирское сиденье, нащупывая ремень безопасности. Это подсказало Лиаму, что тот редко ездит на машинах; защитники использования ремня безопасности переживали непростые времена, пытаясь убедить население пристегиваться, а полицейские были самыми злостными нарушителями — своим ограничивающим действием ремень им напоминал наручники.

— В машине тепло, мистер Престон.

— Мы можем остановиться на завтрак в одной маленькой замечательной закусочной в Кооп — сити?[27]

— Конечно, — ответил Лиам, которому рекомендовали быть обходительным.

Трехчасовой путь, включая остановку на завтрак, прошел прекрасно; мистер К. В. Престон оказался кладезем интересных историй, а еда в Кооп — сити была на высшем уровне — Лиам взял это на заметку для будущих прогулок по «Большому яблоку».

Мистер К. В. Престон наслаждался поездкой, вырвавшей его из повседневной рутины. Для разговора его проводили в кабинет Делии, где стояли более удобные стулья, да и в обстановке чувствовалась женская рука — например, здесь имелись вазы с высушенными цветами. Кармайн сам планировал вести допрос, но члены его команды и команды Эйба могли спокойно расположиться здесь же, словно для приятной беседы.

Когда Лиам начал терроризировать управление по вопросам иммиграции и натурализации запросами о двух югославских беженках, детективам невероятно повезло: мужчина, прежде занимавшийся делами Давины Савович и Уды Неизвестной, еще работал в управлении, по — прежнему находился в Нью — Йорке и хорошо помнил этих женщин. Его полное имя, как он надиктовал на пленку, было Куин Виктор Престон, и одиннадцать лет назад он работал непосредственно с прибывающими в порт Нью — Йорка.

— Обе девушки прибыли нелегально на итальянском грузовом судне из Триеста и, когда попали ко мне, были очень плохи. Давина немного говорила на ломаном английском, но вполне достаточно, чтобы я смог ее понять. По собственному опыту скажу — они всегда коверкают значения слов. Вина и Уда — словенки, как и большинство коренных жителей Балканского полуострова, которых маршал Тито объединил под управлением правительства Югославии. Между бывшими королевствами так и не зародилось большой любви, особенно там, где мусульман и христиан имелось практически поровну. Но только не в Словении, где мусульман практически не было… Давина поразила меня своим умом, — продолжил Престон, входя во вкус. — Ее английский улучшался с каждой произнесенной фразой; я наблюдал, как она отшлифовывает грамматику — самый сложный аспект английского языка для жителей Восточной Европы. Давина была так же худа, как жертва нацистского концентрационного лагеря: кожа да кости, весила не больше тридцати шести килограммов. И Уда не лучше. У них не имелось никаких документов, они буквально вручили свою судьбу в мои руки — тогда я возглавлял управление. Это сейчас я работаю с авиалиниями, совсем другой мир.

Он откинулся назад и сделал глоток кофе, даже не поморщившись. «По — видимому, кофе в управлении по вопросам иммиграции еще хуже, — думал Кармайн, не желая торопить Престона. — Мужчина предпенсионного возраста, явно живущий один и не представляющий желанную цель для вдовушек: слишком много жирка на животе, слишком мало волос, слишком скучное лицо и слишком потрепанная одежда. У него наверняка накоплены немалые сбережения, он просто не тратит их на попытку стать желанным мужчиной, когда по телевизору крутится спортивный канал, а в холодильнике стоит пиво. И все же юная Давина Савович произвела на него впечатление».

Престон поставил кружку на стол.

— Они пешком прошли через горы — через Альпы! — в Триест, скрываясь днем и передвигаясь по ночам. Когда получалось, воровали еду. Они выяснили, что «Кейвор» плывет в Нью — Йорк, и каким — то образом пробрались на борт. Я сразу проверил, не расплатилась ли Давина за это телом, но нет. По прошествии некоторого времени я понял, что она предпочитает добиваться желаемого никак не с помощью секса. Подозреваю, она где — то подверглась насилию, и это отвратило ее от секса, даже в качестве инструмента воздействия.

— Так обычно и бывает, — заметил Кармайн, доливая себе кофе.

— Они попросили убежища в Соединенных Штатах Америки, — продолжил Престон. — В ответ я спросил, чем она собирается зарабатывать на жизнь, если ей его предоставят. Работой, ответила она, какую только удастся получить. Что бы она ни делала, Уда сможет то же. Вина планировала отправиться в большой отель — конечно, она слышал про «Плазу» — и предложить свои услуги в качестве горничной. Я знал управляющего менее популярного отеля — «Гранд Лайн» и попросил его поискать для девушек рабочие места. Он за них ухватился, полагая, что их легче приучить к порядку, чем пуэрториканцев.

— Не похоже ли это на коррупцию, сэр? — спросил Тони Черутти, получив в ответ гневные взгляды от многих присутствующих — глупо, Тони, глупо!

Однако его слова нисколько не обидели мистера К. В. Престона.

— Так можно было бы сказать, сэр, если бы я получил в ответ взятку, а я не получал, — спокойно ответил он. — Честно говоря, в наши обязанности не входит превращаться в агентство по трудоустройству, но иногда подобное происходит из чистого совпадения. У меня был друг. У моего друга имелся отель. Мне нужно было удостовериться, что те, кому я планирую выдать визу, станут честно работать, а у моего друга из отеля как раз открылись вакансии. Вот так Престон! — Он посмеялся над собственной шуткой.

— Но девочки были еще слишком молодыми, — возразил Тони. Эх, Тони, Тони!

— Я знал! Но у них не нашлось вообще никаких бумаг, а Давина клялась мне, что им с Удой уже исполнился двадцать один. — Престон пожал плечами. — У меня оставалось два пути. Отказать в предоставлении убежища, а значит, отослать их обратно в нужду и царящий хаос, которые могли бы в итоге привести к смерти. Приходится делать подобное каждый день, джентльмены, но это не доставляет мне удовольствия. Другим же вариантом стало отправить Давину и Уду на честную работу в отель к моему другу. — Он прищурился. — К тому же относительно Давины у меня было предчувствие, что она справится и однажды будет полезна этой стране. Подобного я не могу сказать о большинстве беженцев, с которыми столкнулся.

— В результате они получили документы и отправились работать в отель? — спросил Тони, беспечно забыв, что это не допрос подозреваемого.

— Да. Я провел серьезную беседу с Давиной, предостерег, что в любой момент могу лишить ее статуса эмигранта, если уличу в несоблюдении условий соглашения. Никакой проституции и краж. Давина пообещала, что они будут стараться изо всех сил, и они не подвели.

— Как вы можете быть в этом уверены, мистер Престон? — вежливо поинтересовался Эйб.

— Я обязал их отчитываться передо мной по окончании каждого полугодия. И конечно же, я поддерживал связь с моим приятелем из «Гранд Лайн». — Воспоминания вызвали у Престона улыбку. — Когда я увидел их по истечении первых шести месяцев, изменения произошли грандиозные. Они набрали вес, а Давина нашла время посетить салон красоты — она была великолепна! Уда? Ну, Уда осталось Удой, только немного пополнела. Они работали на кухне и настолько посрамили пуэрториканцев, что те стали их бояться. Давина не была затюканным ребенком. Она их высмеяла и сказала, что если они попытаются хоть что — то с ней сделать, то она их кастрирует. «Ведь всем нужен сон», — добавила она шепотом. Любую другую женщину нашли бы с перерезанным горлом, но Давине поверили. Они сочли ее ведьмой.

— Могу представить, — улыбнулся Кармайн.

— Когда я высказал свое одобрение, мой друг перевел ее на работу в ресторан в качестве старшей официантки — ее английский стремительно улучшался. Уда стала ее личным помощником. — Престон довольно вздохнул. — Она проработала там полгода, когда в ресторан на ужин пожаловал владелец модельного агентства и предложил ей работу. Я посоветовал принять предложение.

— Так просто? — заметил Кармайн.

— Да, действительно просто, но не забывайте, капитан, о перенесенных ими страданиях. — Куин Престон помрачнел. — Я видел их потом только один раз, когда Давина уже красовалась на рекламных плакатах и стояла в очередях на телевизионную рекламу. Были модели и красивее, но у Вины имелся исключительный дар: глядя на рекламу с ней, невольно веришь, что рекламируемый ею продукт действительно лучше остальных. Я закрыл их дело, сделав пометку, что им следует дать гражданство в ближайшее время, вот и конец. Или… почти конец. — Он умолк.

— Что, мистер Престон? — спросил Кармайн.

— Я слышал, что после получения гражданства Давина спуталась с подозрительным парнем по имени Чез Держински — по — моему, дело было связано с мошенничеством. Есть один лейтенант полиции из Бруклина, который тогда работал в одном полицейском участке Манхэттена, он может рассказать больше. Мильтон О’Фленнери.

Лиам тотчас записал имя.

— Но лично вы ее больше не видели, сэр? — уточнил Кармайн.

— Нет. Да я и не ожидал ностальгического визита. Эта девочка никогда не оглядывается назад. Но я бы хотел услышать о ее жизни в Коннектикуте.

— Я приглашаю вас на обед в «Мальволио», прежде чем вы тронетесь обратно домой, и там вы все услышите. Но для начала, что еще вы нам можете рассказать об Уде? — спросил Кармайн.

К. В. Престон выглядел удивленным.

— Я всегда считал, что их отношения характеризуют Давину с самой лучшей стороны, — сказал он. — Она никогда и ни при каких условиях не бросала свою ущербную сестру.

— Сестру?

— Да, разве вы не знали? Как удивительно! Они двойняшки. Родом из очень старинной семьи, где в ходу явно были родственные браки. Давина рассказывала, что в попытке нейтрализовать последствия таких союзов ее прародители, а также родители родителей и их ближайшие родственники заключали необычные союзы — с китайцами и даже чернокожими.

— Ничего этого никто в Коннектикуте не знал, даже, подозреваю, муж и его родственники, — заметил Эйб.

— Кто знает, когда дело касается Давины? — усмехнулся Престон и добавил: — Она родилась первой и стала красавицей. Уда с рождения выглядела странно, но это только внешняя сторона. Ее голова работает так же хорошо, как и у Вины, смею вас заверить.

Тони Черутти был делегирован доставить сотрудника службы иммиграции домой, но вместо обеда в «Мальволио» ему пришлось поразмышлять над сердитыми замечаниями Кармайна.

— Глупо, Тони, откровенно и невероятно глупо! Человек занимает серьезный пост в крупной организации, гораздо большей, чем департамент полиции Холломена, и бросает все дела, чтобы приехать сюда и поделиться столь необходимой для нас информацией по поводу двух подозреваемых в убийстве. А ты что делаешь? Заставляешь его почувствовать себя обвиняемым своими бестактными вопросами? Клянусь, у меня есть сильное искушение вернуть тебя обратно в обычные полицейские, Тони, если за год работы детективом ты ничему лучшему не научился! Ты везешь его домой, но не дай бог в дороге ты ляпнешь что — нибудь подобное! А теперь иди и не попадайся мне на глаза!

После чего ему, естественно, пришлось выслушать почти то же самое и от Эйба Голдберга.

…Кармайн выгнул бровь и посмотрел на Лиама с Эйбом.

— Какая сестра будет повиноваться по щелчку пальцев? — спросил он.

Лиам усмехнулся.

— В моей семье о таком и не слышали. Если Шейла щелкнет пальцами перед Полин, то звуки сражения будут слышны и в Стамфорде, и в Хартфорде, и в Нью — Лондоне.

— У моих сестер так же. Думаю, внешний вид, конечно, может повлиять на сестринские взаимоотношения, но Давина действительно обращается с Удой с презрением. Или… — продолжил Кармайн, задумавшись, — они играют перед нами.

— И перед Танбаллами; те действительно верят, что Уда своего рода рабыня, — добавил Эйб и тоже погрузился в размышления. — Мы должны присмотреться к этой парочке и их взаимоотношениям, Кармайн.

— Кого отправим?

— Делию, — тотчас ответил Лиам.

— Делию, — хором с ним произнес Эйб.

— Полностью согласен. Делию, завтра утром. Жаль, что она не присутствовала при разговоре с мистером Престоном.

Позже днем Кармайн созвал всех на совещание в свой кабинет, на котором не присутствовал только один, кроме Ника, человек — опозорившийся Тони, в тот момент доставляющий К. В. Престона домой в Квинс. Новость о его впадении в немилость уже распространилась по полицейскому управлению, департаменту градостроительства, департаменту социальной политики и еще по дюжине различных служб, располагающихся в здании городского управления. Никто не знал, как это происходит, просто миг — и все знают.

— Мы попали в полный штиль, — начал Кармайн, — в деле, расследование которого должно строиться на косвенных доказательствах. К счастью для нас, другие дела, требующие нашего участия, оказались простыми, с прямыми явными доказательствами и свидетелями. Но здесь — настоящее болото, без малейшего течения. Круг подозреваемых небольшой, и мотивы их очевидны. Джон Холл был убит, потому что знал что — то, связанное с публикацией книг Издательством Чабба, вероятно, с книгой «Бог спирали». Доктора Тинкермана убили, чтобы убрать с поста главы издательства. Опять же, на ум приходит книга «Бог спирали». Однако не стоит фокусировать свое внимание на данной книге как на непреложном факте. Вероятно, это ложный след. Мотив может оказаться в личностных отношениях, не имеющих ничего общего с книгами как таковыми. — Он прошелся по кабинету, слегка хмурясь. — Наш ключ — Танбаллы. Согласно показаниям присутствующих на званом ужине Давины, которые и являются нашими подозреваемыми, убийство не могло быть совершенно кем — то со стороны. И все те же подозреваемые присутствовали на банкете, где умер Тинкерман.

Кармайн написал на доске: «Джеймс и Миллисента Хантер. Макс и Давина Танбалл. Вэл Танбалл».

— Эван Танбалл. И давайте не забудем: Уда Савович. Которая не была на банкете. — Кармайн положил мел. — Вот так. Один из этих людей совершил двойное убийство. Поначалу я готов был убрать доктора Джеймса Хантера из списка, так как найденное нами устройство оказалось слишком маленьким для его рук. Однако это устройство могло быть намеренно создано Хантером для отвода глаз, а воспользоваться он мог и другим, нужного размера. — Он помолчал и снова подошел к доске. — Поступил отчет Пола. Найденное Донни устройство не содержало ни капли тетродотоксина. И это ставит нас в отчаянное положение — воспользовался ли убийца чем — то еще? Чего мы можем никогда не узнать. Эйб, что у тебя?

Эйб встал с бесстрастным выражением лица.

— Влияние Давины на семейство Танбаллов широко известно, — начал он. — Принятые решения никогда бы не нашли отклика без ее давления. В общих чертах: было напечатано двадцать тысяч экземпляров «Бога спирали» до окончательного утверждения Издательством Чабба. Чем это решение обосновала Давина? Что их печать закрепит выбранное Джимом Хантером название, против которого выступал Тинкерман. Он ратовал за «Нуклеиновые кислоты» — название, мало способствующее привлечению покупателя. Если слухи верны, Тинкерман считал книгу Хантера вызовом Богу и был решительно настроен сменить название, чтобы в нем не упоминалось имя Создателя. Его политика и политика ИЧ под его руководством состояла в открытом порицании данной книги с точки зрения учебной литературы и ее провале с точки зрения популярной художественной.

Делия раздраженно фыркнула.

— По словам Давины, преждевременная печать экземпляров не несла никакого риска. Уда предсказала будущее Тинкермана — смерть на банкете. Давина безоговорочно верит видениям Уды — Тинкерман точно умрет. Но это не то же самое, что сказать, будто Давина или Уда убили его. Хотя должна признать, босс, уникальное решение напечатать еще не одобренную книгу поставило меня в тупик.

— Меня тоже, — согласился Базз. — Макс ведь работает с ИЧ больше двадцати лет. Он в равной степени опытный и проницательный бизнесмен. Почему он так поступил?

— Подозреваю, что ответы есть, но мы еще не нашли нужного оракула, — ответил Кармайн с улыбкой. — Человек, который может дать нам ответы, — это бывший глава издательства, доктор Картер, и он находится в моем списке допрашиваемых. Тем не менее предлагаю вам всем воспринимать данную преждевременную печать как действие более логичное, чем кажется на первый взгляд.

— Ладно, — сказал Базз с лукавой усмешкой. — У меня еще один вопрос, Кармайн: покровители Тинкермана, Парсонсы, достаточно влиятельны, и он мог заставить Эм — Эм прислушаться к его словам. Почему же Эм — Эм не внесен в список подозреваемых?

— Согласен, ему следует быть в списке, Базз, — с иронией ответил Кармайн, — но лично я не настолько храбр, чтобы написать на этой доске Моусон Макинтош. Эм — Эм способен на убийство ради защиты своего любимого университета, но его специализация состоит в убийстве сперва репутации, а если не сработало, то в убийстве самой сущности. К счастью, он на стороне ангелов, а его жертвы всегда прямиком из ада.

Базз откинулся и поднял руки, словно сдаваясь.

— Я, может быть, не в тему, ребята, — спросил Эйб, — но кто — нибудь видел ребенка Макса и Давины? Этого знаменитого Алексиса?

Вопрос заставил всех замолчать, пока Делия не ответила:

— Я не видела и предполагаю, что остальные тоже. Ты что — то подозреваешь, Эйб? Я заинтригована.

— Я стал задумываться: может, с ребенком что — то не так. Потом я подумал: а есть ли ребенок вообще? Я пару раз говорил с Эмили Танбалл — мерзкая дамочка! — и ее слова насторожили меня. Даже она не видела Алексиса, а только какой — то сверток, в котором могла бы быть и кукла, — рассказал Эйб. — Согласно ее теории, Алексис — плод воображения Давины и на самом деле он не существует. Эмили верит, что Давина обманывает всю семью с молчаливого согласия Макса. Единственным смыслом жизни для Эмили является ее сын, Эван, чье право на наследство отобрал родившийся Алексис.

— Разве семьи не интересны? — спросила Делия. — Любой сторонний наблюдатель видит только то, что семья намеревается ему показать.

— Рад, что ты так все воспринимаешь, Делия, — сказал Кармайн. — Потому что тебе предстоит проинспектировать численность семьи Танбаллов, вооруженной нашими знаниями о Давине и Уде. Поговори с Эмили. И потребуй знакомства с не укутанным в пеленки младенцем. — Он откинул голову и рассмеялся. — Я с удовольствием схожу к Его Чести, судье Твайтесу, и попрошу ордер на показ незапеленатого младенца!

— Он настолько въедлив, что может дать, — заметил Эйб.

Прунелла еще гостила у родителей и взяла Джулиана с Алексом на сутки к себе, чтобы предоставить Дездемоне столь редкий шанс провести вечер наедине с мужем. Весь предыдущий опыт Кармайна говорил, что среда — самый легкий день недели, и, согласно теории, если все пойдет как обычно, он должен прийти домой довольно рано. И оказался прав — расследование тетродотоксиновых убийств действительно зашло в тупик и он вошел в дом уже в пять.

— Как мило, — сказала Дездемона с улыбкой, когда увидела мужа в своем кресле, без детей, но с Уинстоном — большим, толстым рыжим котом. — Готова признать, что животные пристают к тебе сильнее, они так мечтают посидеть у тебя на коленях. Правда, из Фрэнки получилась замечательная подставка для ног.

Она погладила бок собаки голой стопой, вызвав у той блаженное поскуливание.

— Жизнь семейной пары всегда отличается от жизни любовников. — Кармайн сделал глоток, зная, что сейчас у него есть время допить этот бокал и выпить до ужина еще. — Что у нас на ужин?

— Одно из твоих любимых блюд. Сальтимбокка[28] из телятины по — римски, паста зити с простым томатным соусом на гарнир и зеленый салат, заправленный уксусом и ореховым маслом. После — ароматный растопленный сыр, который стоит кучу денег.

— Я умер и попал на небеса.

— Расскажи мне, как идет расследование.

Он поделился с ней ходом дела, пока допивал первый аперитив и принялся за второй; Дездемона внимательно слушала, время от времени хмурилась. Под конец рассказа она налила мужу третий бокал и вздохнула.

— Бедная Милли, — непонятно к чему сказала Дездемона.

— Почему только она, моя любимая леди?

— Она была невероятно молода, когда приняла решение, и слишком упряма, чтобы переменить его. Пятнадцать! К двадцати пяти годам все иллюзии развеялись, ее школьные подруги уже хотя бы по разу побывали замужем, нарожали по паре детишек и проводят время, жалуясь на мебель, которую Милли сочла бы роскошной. А что было у Милли к ее двадцатипятилетию? Гениальный и эгоистичный муж, чей цвет кожи приносил ей бесконечные мучения; дешевые апартаменты, заполненные бог знает какой мебелью; одна старенькая машина на двоих, скудная мелочь в кошельке и ни малейшего намека на детский смех или детские слезы.

— Какую ужасную картину ты нарисовала, Дездемона.

— Подумай, как Милли себя чувствовала в Калифорнии! Она ведь человек и мечтала о лучшей жизни, а Калифорния стала как раз тем местом, где все могло наладиться. Джон Холл и выбрал для достижения своих целей лучший момент, выпавший ему волей случая, — печальная и разочаровавшаяся Милли, готовая принять его внимание. Знала ли она, что жемчуг настоящий, а брошь — с бриллиантами? Не имеет значения. Гораздо важнее, что именно этот очаровательный мужчина заметил ее, сделал подарки ей. Милли чрезвычайно умна, но биохимия стала для нее средством связать себя с Джимом, гарантией того, что у них всегда будет темя для разговоров за столом или в кровати, когда финансовое положение улучшится. Она думала, жизнь пойдет на лад еще до получения Хантером докторской степени. В Калифорнии Милли наконец поняла, что обеспеченными им не быть никогда.

Кармайн перестал гладить Уинстона по голове.

— Ты выбила у меня почву из — под ног, — сказал он, нахмурившись.

— Джим вкладывает их деньги в свою работу, — ответила Дездемона, направляясь на кухню.

Он спихнул возмущенного Уинстона на пол и отправился следом за женой, чтобы помыть руки, прежде чем сесть за стол.

— Он не может так поступать.

— Может или нет, но он так поступает. Джим видит несколько новых приборов, которые пока не может себе позволить, и, чтобы купить их, продает книги и добавляет деньги на проживание, а иногда берет из запасов Милли. Джиму никогда не приходило в голову, что он таким образом полностью опустошает их гранты, отказывает Милли в наличии чувства собственного достоинства. — Дездемона хлопотала возле духовки. — Когда они наконец стали получать зарплату здесь, в Чаббе, Милли уже стукнуло тридцать. И вот она в свои тридцать три проживает на Стейт — стрит. Преподаватель Чабба живет на Стейт — стрит? Брось, Кармайн! Все знают, сколько платит действительно хороший университет, чтобы не потерять престиж: больше, чем нужно просто для проживания. Как может человек, занимающий практически целый этаж в башне Бьорк — Биолоджи, жить на скудное жалованье? Эм — Эм знает, что Джим — потенциальный нобелевский лауреат, и потому, готова поспорить, очень хорошо ему платит. Выплачивает студенческие долги? Хантеры их уже наверняка погасили, включая деньги от Джона Холла на операцию, которые, думаю, Джон и не думал получать назад. Нет, Джим слепо вкладывает все в работу. Я бы испытывала больше симпатии к его поступкам, если бы не тот факт, что Джим забирает заработок жены и деньги из ее гранта, словно они его собственные.

Дездемона хлопнула в ладоши.

— Как тебе удалось все это увидеть, когда никто вокруг не замечал?

Рулеты на сковородке готовы, соус тушится, паста варится; Дездемона подмигнула Кармайну.

— Я управляла очень большим исследовательским объединением. И знаю все об исследованиях.

— Ты заставляешь меня испытывать презрение к Джиму Хантеру, а это новое чувство.

Салат перебран, емкость с заправкой домашнего приготовления тщательно взболтана.

— Ты не должен его презирать, честно. Ответ кроется не в нем. Милли самой нужно положить этому конец, только и всего. Ей придется сказать ему: «Нет, Джим, это мои деньги, мое оборудование, и я хочу комфортной жизни. А значит, ты дашь мне часть своего заработка, чтобы я смогла обустроить дом и завести детей». Она так никогда не говорила, так как думает, что он ее бросит — бред собачий! Джим не сможет оставить Милли, так же как Луна не способна оставить Землю.

Кармайн разложил ножи, вилки и французские соусные ложечки, на наличии которых настояла Дездемона, чтобы собирать остатки соуса с тарелок.

— Шираз? — спросил он.

— То легкое, чилийское.

Она собралась подавать на стол.

— Не набрасывайся на Джима, он — особый случай, — сказала Дездемона. — Будучи мужчиной, он понятия не имеет, что такое женщины и в чем они нуждаются. За всю свою жизнь он знал только одну женщину — Милли. Которая сама превратила себя в тряпку — в пятнадцать лет. Как он мог узнать, что она не тряпка? Она ведь ему даже намека не подавала.

На столе появились блюдца с пастой и соусом, салат и две пустые фарфоровые миски для добавки, потом возникли две красиво украшенные тарелки с сальтимбоккой. Кармайн взял в руки нож и вилку.

— Все, что я могу сказать, моя восхитительная Дездемона, — непроходимо глуп тот мужчина, который не позволяет своей женщине обустроить дом и выучиться готовить, как выпускник «Кордон Блю»[29]. Даже этот толстый кот стал частью дома, созданного для меня и наших сыновей. И я не упустил тот факт, что, по — твоему мнению, мое давление приходит в норму после двадцати двух поглаживаний Уинстона.

— Все для тебя, — заметила она, усаживаясь, и втянула носом распространяющийся аромат. — О, пахнет действительно хорошо! Налетай, Кармайн.

Он подчинился и принялся за еду, но едва они разделались с растопленным сыром и вернулись в гостиную, захватив с собой чай, его мысли вернулись к рассказанному Дездемоной о Милли Хантер. Разочарованная и несчастливая, Милли, возможно, начала понимать, что даже после выхода бестселлера все авторские гонорары пойдут на дальнейшие исследования Джима, не доставшись ни ей, ни детям, которых она так хотела бы иметь.

Часть 2

С четверга, 9 января, по пятницу, 17 января 1969 года

Четверг, 9 января 1969 года

Постучав в дверь дома Эмили Танбалл латунным дверным молотком, Делия поняла, что предпочла бы Пятую симфонию Бетховена. Ей никто не ответил. Как странно! Эмили держалась особняком от женщин семейства Танбалл и вызывала доверие. Ее новый симпатичный «Кадиллак Севиль» стоял в гараже, дверь которого была открыта, словно хозяйка намеревалась уехать, но передумала. После еще пяти минут безуспешных попыток достучаться Делия прошла на задний двор. Дом был симпатичным; бегло взглянув в окно, Делия отметила интересный интерьер, преимущественно в бежевых тонах, с модной меблировкой. «Типография Танбаллов» определенно позволяла всем членам семьи обставить свои жилища соответственно вкусу. Задний дворик оказался маленьким, отделенным проволочной сеткой, хотя с одной из сторон и позади имелось много свободного места; практически такой же милый дом Эвана и Лили Танбалл располагался по другую сторону двора, отделенный забором с калиткой. Естественно, во дворе была натянута бельевая веревка и стояли еще две хозяйственные постройки, но на дверях обеих висели замки; дальняя выглядела более основательной.

Делия бросила изучение и направилась вниз по Хамптон — стрит к дому на холме. Дверь ей открыла Уда.

— Миссис Танбалл дома? — спросила Делия, сделав строгое лицо.

— Подождите. Я посмотрю.

Ожидание на крыльце продлилось недолго, Уда вернулась и распахнула дверь.

— Заходите, — сказала она.

— Думаю, — сказала Делия, обращаясь скорее в пустоту, — ты понимаешь все нюансы английского языка, Уда. Только не показываешь этого.

Давина находилась в гостиной. Она была в брючном фиолетовом костюме и в итальянских туфельках на низком каблуке в цвет — и так она ходит дома?

— Сержант Карстерс, — поприветствовала она. — Кофе?

— Спасибо, нет. — Делия нашла достаточно низкое кресло, чтобы дать ногам желанный отдых. Высокий рост Давины и такой же высокий у Макса делали этот дом удобным скорее для Кармайна, чем для Делии. — Миссис Танбалл, почему вы обращаетесь с собственной сестрой, словно она самая презренная из слуг?

Взгляд голубых глаз метнулся к ее лицу, на миг задержался, а потом веки слегка опустились — обычная уловка Давины.

— Понимаю. Вы поговорили с мистером Куином Престоном.

— Верно. Он замечательно охарактеризовал вас обеих, так что вам нечего беспокоиться о депортации.

— Конечно, нечего! Мы с Удой — гражданки Америки!

— Вернемся к Уде; почему вы так отвратительно с ней обращаетесь?

— Это оскорбительно!

— Не так оскорбительно, как ваше обращение с Удой.

Щелчок пальцами велел Уде выйти.

— Пожалуйста, останьтесь, мисс Савович! — сказала Делия голосом, не терпящим возражений.

— Это мой дом! — рявкнула Давина.

— Это — мое расследование убийства, мадам. Если последствия данного факта доставляют вам неудобства, приношу извинения, но это не дает вам права не отвечать на мой вопрос. Почему вы обращаетесь с собственной сестрой, словно она самая презренная из слуг?

— Так строятся отношения в семье в моей стране, — ответила Давина, недовольно надув губы. — Уда родилась недоразвитой. Я заботилась о ней, потому что она не могла позаботиться о себе сама. Теперь у нее есть кровать в шикарной комнате, ее собственной, и вкусная пища. Я — добытчик в нашей семье. Уда получает свой хлеб от меня. Моя цена — ее труд и послушание.

— Как вам нравится этот односторонний контракт, Уда?

— Я счастлива. Я люблю работать. Я забочусь об этом дому, забочусь о Вине, — ответила Уда. У нее был сильный акцент, но грамматика стала заметно лучше. — Я необходима, сержант Карстерс. Без меня моя Вина бы не справилась.

— А! — воскликнула Делия. — Значит, вы признаете власть.

— А кто не признает? — спросила Давина.

— Конечно. Вопрос только, как ею разумно воспользоваться. Не скажете ли, миссис Танбалл, как вы взяли на себя такой риск и убедили мистера Макса Танбалла напечатать двадцать тысяч экземпляров «Бога спирали» до окончательного утверждения ИЧ?

— Тьфу! Я уже сказала, что знала о грядущей смерти Томаса Тинкермана на банкете издательства — какой риск?

— Вы сами на себя наговариваете.

— Чушь! — фыркнула Давина. — Я верю в дар Уды, так как давно им пользуюсь. Гадая по чаше с водой, она никогда не ошибается. И вы не сможете доказать, что я убила Тинкермана, потому что я не убивала, даже близко к нему не подходила в тот вечер.

«Самое время сменить тему», — подумала Делия.

— У меня есть к вам другая просьба, миссис Танбалл. Я хочу увидеть вашего ребенка.

Обе застыли как парализованные. Давина, изучающая рисунок на подлокотнике своего кресла, так вцепилась в него, что Делия услышала звук ломаемого ногтя. Руки Уды, лежавшие на спинке кресла Давины, побледнели и судорожно впились в ткань.

— Мне жаль, но это невозможно, — сказала Давина, в раздражении глядя на сломанный ноготь.

— Почему?

— Потому что я предпочитаю вам его не показывать.

— Тогда, мадам, я вернусь с ордером, но прежде оставлю здесь полицейских, чтобы вы не унесли ребенка.

— Вы не можете! Это — Америка!

— Могу и сделаю. — Делия поднялась с кресла, выставляя напоказ свой яркий наряд во всей красе: бордовый брючный костюм, оранжевая блуза и свисающий с плеч кричаще — розовый шарф. — Давайте же, миссис Танбалл. Покажите мне этого младенца, о котором все так много слышали и которого никто не видел. Сейчас мы одни. С ордером же я вернусь в сопровождении двух полицейских в качестве свидетелей. Вот будет цирк! Покажите мне Алексиса сейчас, и все останется между нами тремя.

Некоторое время сестры Савович ничего не говорили.

— Хорошо, сержант, — наконец произнесла Давина со вздохом. — Я принесу Алексиса.

Новости оказались слишком важными, чтобы передавать их по полицейской радиоволне, и Делия не сочла возможным воспользоваться работающим уличным таксофоном ради информирования Кармайна; она только сообщила по переговорному устройству, что едет обратно в управление и ей срочно необходимо увидеть капитана.

«Делия просто лопается от переполнявших ее новостей», — думал Кармайн, наблюдая, как она лучится, подобно крабу, открывшему в себе способность перемещаться вперед. Подобные моменты были самыми приятными в полицейской работе.

— Ты выглядишь, как Пандора, несущая свой ящик, — улыбнулся он.

— Я скорее ощущаю себя Мауна — Лоа[30] за секунду до извержения, — ответила Делия с некоторой дрожью в голосе.

— Тогда накрой меня своей лавой, Диле.

— Ребенок есть, и он совершенно восхитительный, — начала она. — Один из самых симпатичных детей, которых я когда — либо видела. И должна сказать, что цвет кожи сильнее всего подчеркивает красоту малыша. Он — чернокожий.

Последовавшая тишина была сродни небольшому взрыву. С отвисшей челюстью, Кармайн довольно долго смотрел во все глаза на Делию, пока наконец не пришел в себя и не закрыл рот.

— Чернокожий, — повторил он. — Насколько, Диле?

— Средне. Не угольно — черный, но темнее, чем кофе с молоком. — Она на миг замолчала, сделала глубокий вдох и выдала настоящую сенсацию. — Его глаза — зеленые, в точности такого же цвета, как у сами — знаете — кого.

Кармайн почувствовал, как волоски у него на загривке встали дыбом.

— Господи Иисусе!

— Конечно же, мне пришлось ее спросить.

— Что она сказала? Что она могла сказать?

— Категорически все отрицала. Призналась, что среди ее предков имелись чернокожие — прадедушка и прабабушка и еще дедушка, отец отца. Дедушка был не чистокровным чернокожим, но выглядел именно так. Его только отличали рыжие волосы и зеленые глаза. — Делия плюхнулась на стул.

— А что думает Макс Танбалл? Он в курсе происходящего, или дамочки Савович ничего не сказали на эту тему?

— Ничего не сказали? Как бы не так! Едва я взяла Алексиса на руки, они, казалось, испытали огромное облегчение, что кто — то еще посвящен в их секрет. По — видимому, Макс столь страстно влюблен, что верит всему сказанному Давиной, включая историю о чернокожих предках. Давина клянется, что ему в голову даже не приходило, будто Джим Хантер может быть отцом ребенка. Признаюсь, я склонна ей верить. Эта женщина буквально околдовывает мужчин.

— Она упоминала Джима Хантера?

— Нет. Только проклинала весь свет, предполагая, какие грязные мыслишки придут всем в голову, стоит ребенка показать окружающим. С глазами все иначе: широко известно, что цвет глаз ребенка меняется в течение некоторого времени. Поэтому зеленый цвет глаз вызывает у Давины гораздо меньше беспокойства. Инстинкт и интуиция побудили ее скрывать малыша как можно дольше. Эмили на нее нападает, но Давина твердо стоит на своем. — Делия оперлась подбородком на сложенные руки. — Ужасная ситуация для женщины, на мой взгляд. Является ли Джим Хантер отцом ребенка или правдива недоказуемая история о чернокожих предках — для белокожей женщины произвести на свет темнокожего ребенка все равно… ужасно! У Давины есть враги, даже среди Танбаллов. Она осознает, что однажды все раскроется, но надеется оттянуть этот момент хотя бы, пока книга Джима Хантера не станет бестселлером и супруги Хантер несколько дистанцируются от ее семьи.

— Джим Хантер знает о цвете кожи ребенка?

— Нет. И Милли тоже. Знают только Макс, сестры Савович — и теперь, конечно, я. Я сказала ей, что постараюсь сохранить секрет. Мне действительно ее жаль, Кармайн! А если история с предками — правда?

— В любом случае расследование теперь претерпит серьезные изменения, — заметил Кармайн, меряя шагами комнату. — Думаю, пока мы можем хранить в тайне секрет Давины. Правдива семейная история или нет, все равно подумают о Джиме. Милли будет разбита, несмотря на историю о чернокожих предках. Да и утверждение Давины не спасет Милли от едких замечаний и шушуканья за спиной как на работе, так и среди родственников. Кроме того, как подобные признаки могли проявиться только через поколение? Я полагал, что ген негра является доминантным, он бы забил ген европейца.

— Годы идут, взгляды пересматриваются, — сказала Делия. — Во времена Менделя[31] законы передачи наследственных признаков казались непререкаемыми, но сейчас все не так. Спросите Джима Хантера, биохимия — его конек.

— Но обычные люди не в курсе последних исследований.

— Это точно.

— О, Диле, как мерзко! Давай предположим, что отец ребенка — Джим Хантер. Когда подобное могло случится?

— Алексис родился доношенным четырнадцатого октября, что возвращает нас к январю 1968 года, — начала рассуждать Делия. — С августа 1967‑го и до самого Рождества Джим писал «Бога спирали» и параллельно вел свою исследовательскую работу. У него не имелось ни одной свободной минутки на любовные интрижки, особенно с Давиной. Если только она не была среди тех, кто первым увидел его рукопись, следуя указаниям Макса Танбалла. Очень маленький интервал, Кармайн, примерно год назад.

— Он, естественно, знал Давину благодаря своим предыдущим книгам.

— Почему же? — спросила Делия. — Работал он в Чикаго, а публиковался исключительно через Чабб.

— На этот вопрос может ответить Макс Танбалл, — сказал Кармайн.

— Или предыдущий декан Издательства Чабба, — добавила Делия.

«Мне необходимо пройтись», — решил Кармайн, облачаясь в свой пуховик, предварительно убедившись, что перчатки в карманах. Потом он двинулся к вымощенному булыжником двору, который располагался между зданием городского управления, построенным всего лишь двадцать лет назад, и старым флигелем с камерами.

Прикрываясь от резких порывов ветра, Кармайн натянул капюшон и начал отмерять шагами знакомый маршрут, что побуждало его совершать каждое заковыристое дело. Вперед, назад, обход по периметру, потом дважды по диагоналям и все заново. Кого он встретит сегодня? Кармайн всегда встречал еще одну мечущуюся в поисках ответов душу.

Сегодня Фернандо Васкес испытывал на себе превратности судьбы, да еще и познакомился с зимой в Коннектикуте после долгих лет проживания во Флориде.

— Ты выглядишь, как Роберт Скотт[32] в Антарктике, — сказал Фернандо.

— Спасибо за сравнение меня с парнем, которому не удалось открыть ее первым, — сухо заметил Кармайн.

— Верно, но он пошел более трудным путем. У Амундсена имелись собачьи упряжки и немалый опыт уроженца Скандинавии. Скотт же был англичанином и при довольно скудной амуниции шел на полюс пешком. На мой взгляд, выглядит так, словно Амундсен победил его обманом.

— Ты — не испанский вельможа! Ты — английский младший офицер. Кто тебе все это внушает? Вы с Дездемоной сговорились за моей спиной? На собачьей упряжке? Вперед, Фернандо, пошел!

Они стали вышагивать рядом, молча и с улыбками пройдя так несколько кругов.

— Как идут дела в подразделении?

— Медленно, но верно. Все начинают привыкать к заполнению различных форм и отчетностей, особенно после того, как я устроил им семинар о роли полицейских в построении доказательной базы с тем прожженным адвокатом Энтони Бером, развеявшим некоторые мифы о происходящем в суде. Он производит впечатление. Они более склонны верить ему, чем мне — типа «новая метла метет по — новому».

— Ты пришел к нам как раз вовремя, Фернандо. Как там твои новые лейтенанты?

Васкес рассмеялся.

— Отлично! Особенно Кори. У него есть чутье на такую работу.

— И гораздо большее, чем на детективную: будучи моим лейтенантом, он не слишком преуспевал. Но он не относится и к твоим любимчикам, верно?

— С такой женой, как Морин? Она настоящий инквизитор! Нет, я больше склоняюсь к Вирджилу Симсу.

— Разумно. Кстати, он и некоторые связанные с ним события напомнили мне кое — что: ты слышал, как поживает Хелен Макинтош? — спросил Кармайн.

— Безумный стрелок? Как и прежде. Она оставила полицейский округ Манхэттена ради зеленых пастбищ Нэшвилла.

— Кого она убила?

— Четырех бандитов в трех разных инцидентах. Из внутренних разбирательств вышла кристально чистой, но коллеги стали обходить ее за десять шагов, предварительно удостоверившись, что находятся вне пределов досягаемости выстрела.

— Удачи, Нэшвилл. — Кармайн улыбнулся, погрузившись в воспоминания. — Она нигде долго не продержится. Безумный стрелок.

Делия вернулась на Хамптон — стрит, намереваясь во что бы то ни стало увидеться с Эмили Танбалл. Повторный стук в дверь не принес никаких результатов, но дверь гаража по — прежнему оставалась открытой, как и поджидавший хозяйку «Кадиллак». Она должна быть дома и не может находиться у Лили Танбалл, ведь обе машины — и сына и невестки — отсутствовали, а в их жилище стояла тишина. Может, Эмили вышла прогуляться с Лили и детьми? Нет, только не оставив дверь гаража открытой. Та закрывалась с пульта, что не требовало никаких усилий. Нет, что — то не так.

Сержант снова вернулась во двор, как и прежде безлюдный. Она заглянула в каждое окно первого этажа — Эмили не было, даже задремавшей в кресле или на кушетке. Покончив с первым этажом, Делия побросала камешки в окна второго — никакого эффекта — и отправилась обратно во двор.

Два подсобных строения. В одном, скорее всего, хранились дрова, второе же, вероятно, использовалось для какого — то хобби Вэла — трудно было представить увлечение Эмили, для которого понадобился бы сарай. Никакой навесной замок не может стать серьезной преградой для детектива; Дели вскрыла сначала постройку, стоящую ближе к дому, и обнаружила там поленницу дров, призванных скорее подпитывать огонь в камине, чем служить средством для отопления. Замок на втором строении поддался с той же легкостью, Делия открыла дверь.

Бедную женщину постигла мучительная смерть. Одежды с нее были сорваны собственными сведенными судорогой руками, возможно, в попытке вытереть те рвотные массы и опорожнения, которые она не смогла ни сдержать, ни контролировать. В помещении воняло рвотой и калом, что изверглись из Эмили во время судорог и конвульсий. Скрючившееся тело было обращено к Делии ягодицами и промежностью, а раздвинутые ноги покрывали испражнения. Левую верхнюю часть тела, немного приподнятую над бетонным полом, покрывали брызги и разводы рвоты, а лицо выглядело так, словно гигантская рука вдавила его в землю. Застывшая на нем агония ужасала; Делия прислонилась к стене постройки и заплакала от переполнившей ее жалости вкупе с шоком. Никто не заслуживает быть увиденным таким после смерти! Это ужасно, это бесчеловечно, это… Делия всхлипнула.

Едва смогла снова двигаться, сержант закрыла дверь и повесила на место замок, потом прошла к задней двери дома — кредитная карта сделала свое дело и помогла попасть внутрь. Там Делия села в кресло и подтянула к себе телефон.

— Кармайн? Это Делия. Я нашла Эмили Танбалл… Нужен человек, который с большим уважением относится к мертвым… — Она снова всхлипнула. — Нет, я настаиваю! Бедная женщина в таком опозоренном виде… Я никогда не видела ничего подобного. Не хочу, чтобы хоть кто — то из ее семьи или какой — нибудь глупец нашел ее такой, понимаешь? — И Делия повесила трубку, не став ждать от Кармайна ответа или дальнейших указаний.

Он приехал сам, с включенной сиреной, за ним следовали Пол Бачмен и Гус Феннелл.

— Делия, ради бога, что происходит? — спросил он, входя на кухню. — Она здесь, внутри? Полу и Гусу нужно знать.

— Она в дальней постройке. Сними замок, он простой. И увидишь. — Делия попыталась стереть потекшую тушь и снова зарыдала. — О, Кармайн, это так ужасно! Скажи Полу и Гусу, что фотографии должны быть закрыты для общего доступа.

Кармайн ушел, но очень быстро вернулся; его лицо покрывала смертельная бледность.

— Теперь я понимаю, почему ты в таком состоянии. Немыслимо! Не волнуйся, Пол и Гус на месте, все будет сделано в лучшем виде, я обещаю. — Он вышел в гостиную и вернулся с открытой бутылкой.

— Вот, выпей, — сказал он, наливая ей коньяк. — Давай же, выпей, Диле, пожалуйста.

Делия подчинилась; на ее лицо начали возвращаться краски, едва она сделала глоток, борясь с приступами тошноты.

— Я никогда этого не забуду, — не унималась она. — Кармайн, прошу тебя, поставь за меня свечку, чтобы я не умерла такой смертью! Все человеческое достоинство попрано и разорвано в клочья — ужасно, ужасно! Я никогда этого не забуду! Что с ней случилось?

— Полагаю, тетродотоксин, принятый с пищей, — ответил он, растирая ей руки. — Гораздо хуже, чем стрихнин.

— Поставь за меня свечку! — продолжала настаивать она.

— Я поставлю сотни. И дядя Джон тоже. К тому же у нас есть секретное оружие — миссис Тезориеро. Мы и ее попросим нам помочь, Делия. С тобой подобного не случится, гарантирую.

Она снова начала плакать. Кармайн оставил ее в покое, а потом велел отправляться домой. Он знал, что с Делией вскоре все будет в порядке, но с размазанной по лицу косметикой ей не стоило появляться на публике.

Когда Кармайн вернулся в сарай, Эйб уже прибыл.

Оказалось, у Эмили все — таки имелось хобби. Эта постройка содержала все атрибуты и подсобные материалы скульптора и полностью принадлежала ей. Она работала с гончарной глиной, и плоды ее трудов красовались на полках: бюсты, головы лошадей, кошки в различных позах. Свет в помещение проходил через крышу, сделанную из прозрачного пластика, а воздух поступал через вентиляционное отверстие, расположенное в верхней части противоположной от входа стены. Никто снаружи не смог бы увидеть, что происходит внутри, и Эйб задумался: сколько людей знали об увлечении Эмили.

— Никто не упомянул мне об этом, — сказал Эйб Кармайну, — даже она сама.

— Она намеревалась продать свои творения в магазины подарков, как только покроет глазурью и обожжет их, — ответил Кармайн, — к тому же в семье ее не любили. Думаю, она выжидала, чтобы поразить их, выбить почву из — под ног, особенно у Давины.

Бюсты, скорее всего, предназначались не для продажи, и их Эмили вряд ли стала бы обжигать в печи, но именно они, в отличие от других творений, демонстрировали талант художника. Эмили сумела показать в них характер, как с бюстом Макса — уставшего постаревшего мужчины, старающегося казаться молодым. Если бы Милли Хантер только могла это увидеть, она бы согласилась с тем, какой Эмили видела Давину: настоящая медуза, до самой последней гадюки на голове.

Тело уже убрали, но те испражнения, что не прилипли к Эмили, были еще здесь, как и легкий запах разложения.

— Гус сказал, как давно она умерла? — спросил Кар — майн.

— Почти двадцать четыре часа назад, — ответил Эйб. — Он предположил, что вчера днем, где — то после четырех.

— Здесь нет еды?

— Нет. Только графин с водой и стакан. Пол взял их на экспертизу. Я слышал, что Делия очень расстроена.

— Очень. Столь непристойная и оскорбительная смерть совершенно ее добила.

Эйб выглядел слегка недовольным.

— Я бы предпочел, чтобы Гус не убирал тело до моего приезда, — заметил он.

— Он действовал по моему приказу, Эйб. Я все видел — там не было ничего, кроме надругательства над смертью. Бедная женщина сорвала с себя всю одежду во время мучительной агонии и умерла, скрючившись. Делия попросила, чтобы этого никто не видел, и я дал ей слово. Ты получишь фотографии, но держи их при себе. Лиаму и Тони это показывать не нужно. Непристойная для женщины смерть, и я уважаю желание Делии.

— Я тоже.

Эйб уже повернулся, чтобы уйти, когда его взгляд упал на маленькую коробочку, стоящую на полке между фигурками свернувшегося клубочком кота и кота с подвернутыми под себя лапками. Он пересек покрытый пятнами пол и снял с полки коробочку.

— Необычное место для хранения, — сказал он, открывая ее и доставая содержимое: самодельную стеклянную ампулу с белым порошком, количества которого хватило бы, чтобы покрыть тонким слоем монету в десять центов. Облаченный в перчатки, он держал ампулу предельно осторожно; после Эйб положил ампулу обратно в коробку и поставил ее на то же место. — Нужно подождать Пола, — заметил он.

— Закрой постройку на замок и выстави полицейского для охраны, Эйб. Нам же нужно осмотреть всю кухню, прежде чем домой вернется ее муж.

Вэл Танбалл приехал, сопровождаемый полицейской машиной; ему не рассказали об Эмили, а сказали только, что его присутствие необходимо дома.

Эйб встретил его на пороге и проводил в гостиную; на кухне в это время вовсю работали эксперты, и никто не смел предложить чаю или кофе. Открытая бутылка бурбона стояла на сервировочном столике, чтобы быть предложенной, когда придет время.

В свои сорок пять Вэл Танбалл обладал открытой и привлекательной внешностью, а шапка светлых волос с медным отливом теперь ассоциировалась у Кармайна и Эйба с мужчинами Танбалл.

— Что случилось? — спросил он с некоторым удивлением, но без агрессии; ведь он был вторым человеком в семейном деле, и ему не подобало грозить и ругаться.

Новость о смерти жены его явно потрясла, но он отказался от выпивки.

— Чай, я бы хотел выпить чаю, — попросил он, слезы заструились у него по лицу.

Эйб задумался.

— Я сожалею, мистер Танбалл, — сказал он, — но нам пришлось конфисковать всю еду и питье в вашем доме. Вашу жену отравили, и мы не знаем, во что был подмешан яд. Ваш сын дома?

— Да. Когда полицейские приехали за мной, он тоже направился домой.

— Тогда давайте вместе пойдем в дом к вашему сыну? Вы сможете там выпить чаю и получить поддержку.

Эйб проследовал за ним к входной двери.

— У вашей жены были враги, сэр? — спросил он, поддерживая Вэла под локоть.

Вэл споткнулся, на мгновение качнувшись к Эйбу.

— Думаю, да. Она… она ненавидела первую жену Макса, Мартиту, и это привело к большой беде. — Он остановился, вытер глаза и высморкался. — Макс так и не смог ее простить, но все это произошло так давно, что сейчас уже и не важно. Эмили и Давину не любила, но Давина всегда ставила ее на место. Мартита никогда так не умела. Именно поэтому я не беспокоился по поводу ее выходок против Давины. Та — крепкий орешек.

Слова так и лились из него, словно он только и ждал, пока кто — нибудь будет готов его выслушать.

— Эмили открыла для себя лепку — она так любила этим заниматься, действительно любила! Некоторые из ее работ казались мне совершенно потрясающими, и я всячески поощрял ее увлечение. Она пропадала в своей «студии» дни и ночи напролет — я обил внутри стены, придал помещению уют — Эмили, наконец, была так счастлива! — Вэл зарыдал.

Эйб заставил его остановиться, чтобы тот смог успокоиться и прийти в себя; потом они медленно двинулись дальше.

— Ваша жена когда — нибудь говорила об отравителе?

— Она говорила мне, что знает, кто он, но, если честно, лейтенант, я ей не верил. Говорить окружающим бессовестную ложь было ее тягчайшим грехом — она любила цеплять людей, понимаете? Но я уверен, что она все выдумала. По правде говоря, Эмили хотела бы быть похожей на Давину — шикарной, эффектной и модной, как с обложки.

— Она говорила что — нибудь особенное? Кого — нибудь упоминала?

— Вы меня не слушали, лейтенант. Она никогда не говорила ничего правдоподобного. В этот раз она сказала, что знает, где заначка с ядом… заначка? Нет, думаю, это мое словечко. Эмили, кажется, сказала «тайник». В любом случае, вы меня понимаете.

— Понимаю.

— Больше я от него ничего не добился, — говорил Эйб Кармайну некоторое время спустя. — Мы знаем, что у нее имелась одна ампула, но это не заначка. У отравителя должно было остаться по крайней мере еще три ампулы, может, больше, если он сохранил оставшееся в тех, которые уже вскрыл.

— Как бы то ни было, — заметил Кармайн, — мы вряд ли найдем тетродотоксин на кухне Эмили, верно?

— Верно. Хочешь мою версию? Он был в графине с водой.

К такому же мнению склонялся Гус Феннелл.

— У нее в желудке совсем ничего не осталось, — сказал он Кармайну и Эйбу. — Рвота была такой сильной, что по собранным образцам мы смогли понять содержимое ее желудка. Тетродотоксин присутствовал, но что именно она ела — понять невозможно; ясно только, что еда была мягкой, легко перевариваемой и нежирной. Один продукт мы почти смогли разобрать — это хлеб, с какой — то начинкой из карри, но как раз в нем яда не нашлось. Думаю, он — в графине с водой.

— У яда есть вкус? — с любопытством спросил Эйб.

— Кто знает! Хочешь попробовать? — ухмыльнулся Гус.

— Нет уж, спасибо!

— Тебе удалось привести тело в нормальный вид, Гус? — спросил Кармайн.

На лице Гаса что — то промелькнуло.

— Нет. Как только прошло мышечное оцепенение, я смог ее распрямить и придать телу приличный вид, но лицо сильно повреждено. Мужу придется ее опознать, но хоронить будут с закрытым гробом, и никак иначе.

— Время смерти?

— Вчера между четырьмя и шестью часами вечера.

— Вэл Танбалл сказал, что она работала у себя там дни и ночи напролет, но не упомянул об ее отсутствии дома прошлой ночью.

— Думаю, увлечение Эмили освободило ее от домашних и супружеских обязанностей, к которым она больше не испытывала тяги, — сказал Кармайн. — В ее студии стоит очень удобная кушетка и хороший обогреватель. Полагаю, Вэл не упомянул ее отсутствие, потому что это было обычным делом. Готов поспорить, он часто питается дома у сына и невестки.

В кабинет Кармайна вошел Пол.

— Хотите новости о содержимом ампулы? — спросил он с непроницаемым выражением лица.

— Почему бы и нет? — ответил Кармайн.

— Средство от блох. Ни намека на тетродотоксин.

— Вот дерьмо! — воскликнул Кармайн.

— Есть отпечатки? — спросил Эйб.

— Только Эмили. Думаю, нам подкинули ложный след, — заметил Пол.

— Если точнее, Эмили подкинули ложный след. — Кармайн фыркнул. — Какую же наглость надо иметь, чтобы играть с потенциальной жертвой, прежде чем убить ее. Эйб, что дальше?

— Посмотрим. Ты разбил ампулу, Пол?

— Нет. Я просверлил дырочку и опустошил через нее. Сама емкость невредима. — Пол скорчил рожу. — Добавлю, кто бы ее ни делал, он — любитель.

— Я покажу ампулу Милли Хантер, — сказал Эйб. — Ей следует просветить меня на этот счет.

Эйб нашел Милли в лаборатории, хотя, по его мнению, самое время замужней женщине направляться домой, чтобы приготовить ужин. Однако он готов был поклясться: у Хантеров, скорее всего, на ужин шли полуфабрикаты и пригорали в духовке из — за забывчивости супругов, увлеченных научной жизнью.

Она работала в маленькой комнате размером два с половиной на три метра — нечто среднее между лабораторией и чуланом, особенно учитывая изобилие полок на стенах. На полу стояли стойки для электронного оборудования, кабели были скреплены и зафиксированы клейкой лентой, чтобы об них не спотыкаться, а крошечная раковина с изогнутым краном, казалось, служила единственным источником воды, за исключением пластиковых бутылей с надписями «дистиллированная» и «деионизированная». Работала Милли на тележке из нержавеющей стали, тщательно застеленной тканым полотном; на полке стоял маленький, но надежный автоклав, а на свободном месте — морозильная камера, закрытая на навесной замок.

Комната очень хорошо освещалась несколькими флуоресцентными лампами под светорассеивателями, расположенными на потолке; из стоящего на другой полке дешевенького радиопроигрывателя доносилась музыка Баха. «Везде царит абсолютный порядок», — подумал Эйб, окидывая взглядом комнату; его опрятная натура невольно аплодировала тому человеку, который ухитрился разместить так много в столь малом пространстве. Хозяйка этой лаборатории была чрезвычайно организованным и дотошным человеком. Эйб судил по себе.

— Хотела бы я сказать, как здорово тебя видеть, Эйб. — Милли присела на единственный высокий стул с мягким вращающимся сиденьем.

Эйб встал на свободное место.

— Знаю, Милли, и я хотел-бы ответить тем-же. Неужели они не могли найти тебе лабораторию побольше? Здесь теснее, чем в камере Синг — Синга[33].

— Я недостаточно важная птица, — весело ответила она. — Я никогда не получу Нобелевскую премию, зато могу внести небольшой вклад в знания о функционировании центральной нервной системы — ну, как недостающий кусочек голубого неба из пазла с изображением этого неба. Это у Джима новаторская работа, вот почему сейчас в его распоряжении целый этаж.

— Что ж, думаю, ты замечательно все разместила.

— А я думаю, что ты замечательный, раз сказал мне это. — Лицо Милли стало серьезным. — Что я могу для тебя сделать, Эйб?

Он достал коробочку и извлек из нее ампулу.

— Ты ее сделала, Милли? Она не опасна. Там порошок от блох.

Она с любопытством взяла ампулу, отрицательно качая головой.

— Нет, это не моя работа. Уж очень паршиво сделано. И скажу больше: это не мог сделать тот, кто умеет раскаливать стекло в лабораторных условиях. Мы всегда раскаливаем и спаиваем стекло. Сделавший эту ампулу распилил пополам две стандартные пробирки, насыпал в одну — порошок от вшей?., о, мне нравится! — закрепил ее ровно, оплавил отпиленный конец, оплавил край второй пробирки и просто соединил их вместе, пока они еще были раскалены и текучи. Он не мог вытянуть воздух, чтобы создать внутри вакуум. Свои ампулы я делаю из двух разных по размеру пробирок из тончайшего стекла, и, когда я завершаю работу, моя ампула выглядит профессионально безупречной.

— Если он нагревал край пробирки уже с находящимся внутри порошком, разве порошок не начинает плавиться?

— Нет. Стекло — очень плохой проводник тепла.

— Есть идея, кто это мог сделать?

— Никаких; единственное — не лаборант. Я бы уволила любого, который не смог бы сделать лучше подобной ампулы уже через месяц работы.

— А есть идеи, почему он взял порошок от блох?

— Думаю, из — за схожести с тетродотоксином. Цвет и консистенция этих порошков ближе, чем, скажем, у талька или сахарной пудры.

— Спасибо, Милли. — Он забрал ампулу и опустил в коробку, которую сунул обратно в карман. — Во сколько ты пойдешь домой, родная?

— На самом деле я собираюсь все здесь закрыть прямо сейчас, но потом еще поднимусь на этаж к Джиму и посмотрю, не нужна ли ему моя помощь.

Этим темным холодным вечером Эйб шел к своей машине, чувствуя вставший в горле ком. Собираются ли Джим и Милли вообще создавать свой дом? Или, возможно, у них уже есть тот дом, который им нужен, — лаборатория. Однако это будет слабым утешением в старости.

К концу этого несчастливого дня Делия приехала домой, наполнила ванну и оставалась в ней, пока кожа не покрылась морщинами, словно у чернослива. На лице не осталось ни следа косметики, мокрые волосы облепили череп; она лежала, понимая, какое блаженство испытывает младенец, качаясь в водах колыбели материнского чрева. Счастливое создание, не способное утонуть, — погруженная в свои мысли, Дели не заметила, как задремала, и сон принес ей долгожданное исцеление. Проснувшись, она вылезла из ванной, надела старый клетчатый халат и мягкие тапки и, наконец, подумала о еде. Вид погибшей Эмили Танбалл был похоронен в дальних закромах памяти, чтобы воскреснуть только в случае столкновения с очередной подобной смертью или… в ночных кошмарах.

Делия достала из морозилки четыре настоящие английские колбаски и поставила их в духовку на разморозку. Она не спешила. Если и были какие — то вещи об Англии, которые она не знала, то только не о колбасках. Американцы понятия не имели, как делать приличные сосиски и колбаски — они производили жесткое, ужасно маленькое нечто, которое поглощали на завтрак, густо покрыв сиропом! Но Делия была знакома с мясником из Ютики[34], делающим настоящие английские колбаски, и каждые полгода, вооружившись лабораторной термосумкой с сухим льдом внутри, устраивала выезд за колбасками, чтобы забить ими всю морозилку.

Сегодня у нее будут колбаски с гороховым пюре на гарнир, но только после нескольких глотков хереса. Включив ложный камин, Делия нашла отличный триллер, который прочла только до половины, и уселась с бокалом, бутылкой хереса и книгой у окна. И где — то на задворках сознания плескалась одна утешительная мысль: дядя Джон, Кармайн и миссис Тезориеро поставят за нее свечки. Теперь она точно в безопасности.

Пятница, 10 января 1969 года

Излечение прошло столь хорошо, что Делия явилась в здание управления в своем лучшем наряде: шерстяном платье с мазками темно — красного, ярко — красного, оранжевого и желтого цветов, словно радуга, возникающая из дымки.

— Думаю, нам следует снова изучить выходивших в туалетную комнату, — сказала она, прежде чем кто — либо успел вставить слово.

Все застонали.

— Больше никаких похлопывающих по плечам! — воскликнул Донни.

— Тсс, конечно нет! Я имела в виду — изучить темные углы по дороге к туалетам и в самих туалетах, — возразила Делия.

— Мы потратили на это уйму времени, — заметил Базз.

— Не уверена, что достаточно. Можем ли мы быть абсолютно уверены, что никто ни с кем не встречался на входе или на выходе? И не обязательно человек с главного стола — например, из — за стола Издательства Чабба? Откуда мы знаем, что проверили все возможности?

— Ты права, Делия, — согласился Кармайн. — Мы не можем знать и никогда не узнаем. Если до сих пор к нам никто не пришел и не сказал, что встретил некоего X или Y по дороге в туалет, то теперь уже и не придет. Если банкет издательства для нас — настоящее сито, то званый ужин у Танбаллов — совсем другое дело. Никто не покидал кабинета Макса после того, как вошел внутрь, даже на минутку в туалет не выбегал. Все мужчины клянутся в этом, и я им верю.

— Я встречаюсь с Максом Танбаллом сегодня утром, — напомнил Эйб.

— Что насчет ампулы? — спросил Кармайн.

— Это не работа Милли. Она отнеслась к ней с презрением и сказала, что любой лаборант может сделать ампулу лучше уже после месяца работы в лаборатории. Тем не менее она заметила, что наш неизвестный воспользовался порошком от блох, потому что знал, как выглядит тетродотоксин.

— Капитан, у нас есть главный подозреваемый? — спросил Донни.

— Ты такой же член команды, как и все, Донни. Что ты думаешь? — ответил Кармайн вопросом на вопрос.

— Доктор Джим Хантер, — выпалил тот, практически не колеблясь. — Смерть Тинкермана буквально вытащила его из долговой ямы.

— А как же смерть Джона Холла?

— Что — то там должно быть, босс. Тот преклонный джентльмен из Орегона, Уиндовер Холл, приедет?

— Его ожидают на эти выходные. Остановится у Макса Танбалла. Если и он не заполнит пробелы, то наше дело — табак. — Кармайн взглянул на Лиама. — А ты как думаешь?

— Я за Давину и ее жуткую сестру. Этот огромный преждевременный тираж — настоящий мотив для Танбаллов, капитан.

— Базз?

— Джим Хантер.

— Тони?

— Доктор Джим Хантер.

— Делия?

— Доктор Хантер, — ответила она твердо, зная о ребенке.

Эйба Кармайн спрашивать не стал.

— Вижу, доктор Хантер — всеобщий фаворит, — заметил он, — и я не возражаю против наличия основного подозреваемого, если только в угоду подозрениям не будут искажаться факты. Но никто из вас на подобное не способен, вы ведь профессионалы. И Лиам тоже прав, утверждая, что и у Танбаллов есть свои интересы в этом деле. Смерть Джона задевает распределение наследства Макса. Нам необходимо побольше разузнать о Джоне, так как он сейчас для нас — полнейшая загадка.

На этом совещание закончилось. Делия решила задержаться.

— Так трудно владеть информацией и не иметь возможности ею поделиться, — сказал ей Кармайн. — И все же мы будем пока держать особенности ребенка Давины в секрете. Я собираюсь встретиться с прежним главой Издательства Чабба, доктором Дональдом Картером. Делия, действуй, как тебе подсказывает нюх.

Предыдущий глава Издательства Чабба продержался на своем посту целых десять лет и стал свидетелем множества вышедших в свет триумфов, включая пятилетней давности бестселлер о вулканах и землетрясениях, потрясший всех сейсмологов до единого, за исключением, собственно, самого автора.

— Не понимаю, почему люди науки были так удивлены, — говорил доктор Картер Кармайну за чашечкой кофе с черничными маффинами. — По моему опыту, самые обычные парни оказываются очарованными тем, как работает мать-Земля, или как Господь скроил наши молекулярные цепочки, или как зародилась Вселенная. По крайней мере, хоть один специалист в своей области обязательно напишет книгу для обывателей, и даже если она не станет бестселлером, то все равно принесет доход, что уже немало. Книга Джима Хантера — по — настоящему гениальна. Признаюсь, я не представлял, что он сможет так превосходно выразить себя. С другой стороны, с учеными такое частенько случается. Возьмите, к примеру, доклады Фейнмана — настоящее чудо!

— Прежде чем мы перейдем непосредственно к книге Джима, доктор Картер, мне необходимо узнать больше о взаимоотношениях между Издательством Чабба и «Типографией Танбаллов», включая дизайнерскую студию «Имаджинекса», — попросил Кармайн.

Бывший глава Чабба нахмурился, его изогнутые белые брови устремились наверх, к шапке седых вьющихся волос; в темных глазах доктора Картера читалась напряженная работа мыли. Потрясающий мужчина.

— Тогда я лучше начну с ИЧ, — сказал он. — Существуют Университетские издательства и университетские издательства, капитан. Под первыми я подразумеваю двух гигантов — Оксфорд и Кембридж. Если бы не их пример, ни один университет, вероятно, не связался бы с такой малоизвестной областью, как издательское дело. На самом же деле университеты заполняют свободную нишу, издавая тех авторов, которых не стали бы печатать ради извлечения прибыли. Думаю, никто прежде даже не догадывался, как много денег можно заработать на выпуске словарей и книг по истории, однако каждая принесшая выгоду книга позволяет выпустить труд еще какого — то ученого в убыток издательству. — Картер надкусил маффин. — ИЧ основали, чтобы печатать те самые «неприбыльные» научные труды, и никогда не намеревались развивать издательство до промышленных масштабов, даже потенциально. Список изданий весьма скромен и специфичен, за исключением единственной книги, случайно ставшей бестселлером: «Огонь под нами». У Макса Танбалла оказалась именно такая типография, которая отвечала нашим нуждам. Мы ничего не издавали во время войны, но к 1946‑му у нас появилась пара трудов, и довольно фундаментальных, требующих выхода в свет: один — по религии, а второй — по синтаксису. Макс подал заявку на печать и выиграл контракт, а мы были довольны, что не пришлось искать кого — то еще.

Доктор Картер отщипнул ягодку черники от своего кекса и с удовольствием съел ее.

— Прежде всего, «Типография Танбаллов» стала довольна близка Чаббу, — доктор продолжил выщипывать ягоды из маффина, — к тому же среди небольших предприятий наметилась тенденция становиться семейным бизнесом. Что и произошло у Макса.

— А как насчет Давины и «Имаджинекса»? — спросил Кармайн, невольно задумываясь, почему некоторые люди так любят выщипывать начинку. — Это в порядке вещей — передавать оформление университетских книг в разработку посторонней фирме?

— Зависит от дизайнера, — ответил доктор Картер. — Мне никогда не нравилось, как выглядят книги ИЧ. Не буду называть имен, но наш художник — оформитель столь закоснела, что книги выглядят так же, как и в тысяча восемьсот девятнадцатом. Я уже устал ждать, когда она уйдет на пенсию. Даже маленькие университетские издательства должны меняться в соответствии с духом времени, особенно теперь, когда в свет стали выходить книги в мягком переплете. Да — вина гениальна, нет сомнений!

— Спасибо, вы прояснили мне многие вопросы. — Кармайн налил себе еще кофе. — Доктор, как вы думаете, идея «Бога спирали» действительно принадлежит Джиму Хантеру?

— Всегда так считал.

— У меня есть некоторые причины сомневаться в этом.

— Что-ж, вы капитан детективов, и я отдаю дань вашему громадному опыту в данном вопросе. Могла ли идея прийти откуда — то извне? — задумчиво спросил доктор сам себя. — Принимая во внимание, где работает Джим, вы, возможно, и правы. Его огромная голова просто набита идеями, но все они связаны исключительно с наукой. Объяснять суть своей работы людям, неотличающим РНК[35] от НРА[36], даже не пришло бы ему в голову — по крайней мере, я так думал. Пока он не принес мне рукопись, определенно напечатанную на их старенькой IBM, и никакой другой. Я был ошеломлен.

— Не могла ли Милли подать идею?

Морщинистое лицо Картера, напоминающее скорее карикатуру на ученого, на миг потемнело.

— О, Милли! Бедная — бедная девочка… Она такая же рабыня у Джима Хантера, как и Уда у Давины.

— Как подобное могло с ней произойти, доктор?

— Ее страсть безмерна. Милли положила все на один алтарь, имя которому Джим Хантер. Она его обожает. У Джима потрясающая харизма. Милли избавляется от всего личного и сокровенного и погружается в его жизнь, куда больше никому, кроме нее, нет доступа. И этого будет достаточно, пока грядущая бездетность не заколышется перед ней, подобно угрожающей кобре, — а так оно и случится. Тогда она потребует, чтобы Джим сделал ей ребенка, и он подчинится. Но толчок должен исходить от нее. Эта книга — поворотный момент в их отношениях.

— Она была слишком юна, — заметил Кармайн.

— В пятнадцать? Нет! Вспомните Ромео и Джульетту, этих молодых самоубийц. Не забывайте, Джиму тоже было только пятнадцать. Не опытный соблазнитель, отнюдь. Мне его даже больше жаль, чем ее — именно он чернокожий. Но прежде всего вы должны помнить, капитан, о той неимоверной боли, что они разделили на двоих.

— Как давно Джим знает Танбаллов? — спросил Кармайн, меняя тему.

— Около четырех лет. ИЧ уже опубликовало две его работы, одну в 1965‑м, а вторую в 1967‑м. Два больших фолианта, если только подобное слово уместно применить к труду по биохимии, которая для меня еще более непонятна, чем пособие по созданию ядерной подводной лодки.

— Получается, он познакомился с Танбаллами еще до своего возвращения в Чабб?

— С Максом, конечно. Джим написал обе книги, пока жил в Чикаго, я сам лично переманивал его к нам в издательство — уже тогда ходили слухи о возможной Нобелевской премии. Вторая книга вышла в свет как раз когда он приехал в Чабб.

— И потом он засел за «Бога спирали». Из вашего рассказа выходит, что прежде он не знал Давину?

— Если он и встречался с ней, то мельком, на каком — нибудь званом обеде. Но «Бог спирали» — здесь Давина оказалась в своей стихии! Вместо необходимости изображать графики и диаграммы ей пришлось придумывать, как изобразить строение и жизнь клетки для обывателя, а чтобы получить подобные знания, ей пришлось тесно общаться с Джимом. И как они общались! Понимали друг друга моментально, с полуслова.

— Как любовники?

Доктор Картер в удивлении моргнул, потом усмехнулся.

— Она хотела бы! Я хорошо знаю эту леди, капитан, но Джима — еще лучше. Не думаю, что здесь она добилась успеха. К тому же Давина может позволить мужчине все, кроме постели, она не нимфоманка. Держу пари, только у Макса есть ключ от ее пояса верности.

— Понимаю. Расскажите мне о несанкционированном тираже.

— Думаю, это хорошая уловка, особенно когда приходилось иметь дело с Томом Тинкерманом. Ах! Какой позер! Я уже говорил вам, что маленькие университетские издательства работают преимущественно с неизвестными учеными, но сейчас, в 1969‑м, ни одно издательство не может игнорировать научные исследования. А именно это Тинкерман и намеревался делать. Он был столь беспринципным лжецом, что даже убедил Роджера Парсонса — младшего, будто бы ИЧ никогда не публиковало научных трудов по малоизвестным философским системам и по средневековому христианству; хотя я сам лично давал добро на такие издания, и часто! Я могу простить человеку некоторую ложь во имя жажды открыть путь для своих любимых проектов, капитан, но никогда не прощу того, кто врет, чтобы навсегда отринуть все иные источники знаний. Но таков Тинкерман. По своей сути он, подобно Гитлеру, был сжигателем книг и знаний. — Доктор Картер нахмурился. — Тем не менее он снискал благосклонность Парсонсов, всю без остатка.

— Так что с несанкционированным тиражом, сэр? — напомнил Кармайн.

— Как я уже сказал, хорошая уловка. Тинкерман не стал бы предъявлять иск, он слишком заботился о своем имидже, а я вскользь при нем упоминал, как легко пресса может окрестить ханжой. Я бы и сам посоветовал Максу пустить книгу в печать.

— И вы ему сказали?

— Нет!

Кармайн поднялся.

— Спасибо за все, доктор Картер.

— О, еще один момент, — спохватился доктор, пока Кармайн надевал пальто. — Очень важный момент.

— Да?

— Поговорите с Эдит Тинкерман. Вдове позволительно быть гораздо честнее, чем жене.

Кармайн завел свой любимый рабочий «Форд Ферлейн», но не сразу двинулся в путь. Записная книжка… Вдова миссис Эдит Тинкерман, не имеющая на руках тела мужа, чтобы похоронить его, пока коронер не соизволит дать разрешение… Да, вот она. Улица Довер в Басквоше. Конечно, не на первой прибрежной линии полуострова и не на холме, но тем не менее в очень приличном квартале.

Дом оказался именно таким, какого и следовало ожидать от жилища Томаса Тинкермана: среднего размера и умеренный по цене, с серо — голубой алюминиевой облицовкой под доску, которая позволяет сохранить тепло внутри зимой и не пускать его снаружи летом. В нем расположилось три спальни, гостиная, столовая, кухня и общая комната, которая, несомненно, использовалась в качестве большого кабинета для доктора Тинкермана.

Эдит Тинкерман все свое время проводила на кухне, которую милосердный архитектор сделал достаточно большой, дабы там вместились обеденный стол и обычные стулья — безраздельно принадлежащее ей пространство, заваленное тканями и катушками, с электрической швейной машинкой в центре.

— Я занимаюсь пошивом одежды, — пояснила она. Сейчас, когда Кармайн предпочел совершенно нежилой на вид гостиной ее рабочую территорию, Эдит выглядела более спокойной и уверенной.

— Для удовольствия или ради денег, миссис Тинкерман?

— Ради денег, — тотчас ответила она. — Том был весьма скуп, если только затраты не касались упрочения его положения.

«Господи! — подумал Кармайн. — Сколько же в этом деле бедных женщин, которыми пренебрегают мужья ради своей карьеры! Неужели эти ребята не понимают, что, отодвигая жену на задний план и отказывая ей в заслуженной доле семейного дохода, они ущемляют себя же, словно лишаясь второго глаза?»

— Он оставил завещание? — спросил капитан.

— Да, оно лежало в его рабочем столе, под замком. Когда подтвердили его смерть, я сломала замок и нашла там завещание. — Эдит казалась довольной собой. — Я получаю три четвертых всего его состояния. Хотя думаю, Том считал свое завещание неким временным документом. Он полагал жить вечно, и я тоже так думала.

— У вас есть дети?

— Две девочки, одной — двадцать, второй — двадцать два. Том был очень этим расстроен, но наш семейный бюджет не позволял иметь больше детей, и потому ему пришлось обойтись без сына. С другой стороны, — продолжила она несколько мечтательно, — именно наличие девочек благотворно складывалось для его бумажника. «Высшее образование — только для мужчин», — говорил он, поэтому девочки закончили секретарский колледж и сейчас работают.

— А у вас есть высшее образование, мадам?

— О нет! Хотя и я могла бы поспорить с мужем. Я тоже была секретарем, его секретарем. И эти двадцать четыре года замужества научили меня множеству заумных слов и фраз, которые я могла бы вставить при необходимости.

— Ваш брак был счастливым?

— Нет, но я никогда на это и не рассчитывала. Брак с Томом — это лучше, чем остаться старой девой — такова уж участь недостаточно образованной девушки, капитан. У меня был муж, который подарил мне двух замечательных девочек, и мне удавалось пополнять семейный бюджет шитьем. Том же мог любить только одного человека — себя.

Простое лицо Эдит озарило выражение чрезвычайного удовлетворения.

— Сама я безумно хотела иметь девочек. И я никоим образом не могла подарить ему сына, дабы разрушить устоявшееся положение вещей.

— Вы довольно откровенны, — не мог не сказать Кармайн.

— Почему бы и нет? Том мертв, теперь он никак не сможет навредить мне. Как только его завещание вступит в силу, я продам его имущество, ценные бумаги и акции и поделю все поровну между Кэтрин, Энн и мной.

— А куда отойдет еще одна четвертая его состояний?

— Он завещал ее факультету богословия Чабба.

— Вы можете мне озвучить примерный размер его состояния?

— Около миллиона долларов.

— Больше, чем я мог себе представить, — заметил Кармайн.

— Капитан, Том все время получал свои первые пять центов за каждые опубликованные труды. К тому же этот дом не отягощен никакими закладными, а был куплен за наличные.

— Сколько раз вы контактировали с ним в течение того банкета?

Кармайн обратил внимание, что ее волосы с проседью явно завивались дома и Эдит выглядела совсем не привлекательно. «Даже в девятнадцать, — подумал он, — ее наверняка нельзя было назвать красоткой, зато именно такая и требуется будущему доктору богословия: домохозяйка, не привлекающая внимания других мужчин».

После недолгого молчания она ответила:

— За исключением того момента, когда мы вошли в банкетный зал, я контактировала с ним лишь один раз. Как типично для Тома! Моя еда за это время остыла. Мне пришлось сделать ему укол бэ — двенадцать.

Кармайн так резко выпрямился, что в шее что — то хрустнуло — куркуму явно следует употреблять и дальше.

— Укол бэ — двенадцать?

— Да. У Тома была нехватка желудочной кислоты, что делало его ужасным едоком — того нельзя, этого нельзя и все в таком роде! Мясо и моллюски слишком тяжелы для него, масло и жиры тоже. На самом деле он был рад питаться одними бутербродами с фруктовым желе и тостами. И он слабел, потому что не мог усвоить витамин бэ — двенадцать. Приходилось колоть его внутримышечно.

— Ахлоргидрия, — медленно произнес Кармайн. — Да, я знаю о таком.

— Укол бэ — двенадцать возвращал его в норму, — продолжила вдова. — У меня он в пузырьках, но также есть и ампулы на одну дозу, чтобы я могла кинуть одну в сумочку вместе с небольшим шприцем. Он нервничал, то событие было для него очень значимым, я знала, а укол бэ — двенадцать, как… думаю, как глоток водки для алкоголика. Я не удивилась, когда он подал мне знак сделать укол. Том встал, чтобы отправиться в мужскую комнату, и я вышла вслед за ним. Зайдя в дамскую комнату, я надломила ампулу, заправила бэ — двенадцать в шприц, надела колпачок на иголку и убрала пустую ампулу обратно в сумочку.

— И вас никто не видел? — с недоверием спросил Кармайн.

— Никто. Дамская комната была пуста, ведь только что подали основное блюдо. Как я уже сказала, мое за это время остыло. Том ждал меня в конце коридора в углу, он был очень раздражен, потому что укол делать было практически некуда. Чем больше он рычал на меня, тем сильнее я расстраивалась. В итоге, когда он рявкнул, чтобы я сделала укол сзади в шею — все остальное закрывали мантия, рубашка и манжеты, — я уже была вся в слезах. Он повернулся ко мне спиной, наклонился вперед, и я уколола его сзади в шею, как он и сказал. Через минуту он уже возвращался за стол, пока я прятала шприц в сумочку и приводила лицо в порядок.

— В мусор вы ничего не выбрасывали?

— Том бы линчевал меня! Да и я довольно хорошо знаю о возможных судебных процессах, если уборщица вдруг уколется или порежется стеклом. Том был слишком щепетилен в данном вопросе.

— Какого цвета была инъекция, миссис Тинкерман?

От удивления она широко раскрыла глаза.

— Цвета бэ — двенадцать, конечно.

— А какого цвета бэ — двенадцать? — терпеливо уточнил он.

— Красивого рубиново — красного, — ответила Эдит в замешательстве.

— Тогда цвет был таким же, как обычно?

— Насколько я могла рассмотреть при том свете — идентичным.

«Вот вам, дурни полицейские!» — твердил Кармайн сам себе, пока вел машину. 1 олова кипела. Эдит Тинкерман — хитроумный отравитель? Тихая жена ученого, целенаправленно выбранная амбициозным супругом, жаждущая отсутствия пустой болтовни за ужином и непоколебимой уверенности, что рожденные в браке дети — именно его? Нет, только не Эдит Тинкерман. Невозможно! Она может быть подставной уткой отравителя, не более того. Исполнителем, сделавшим инъекцию витамина В 12, красивого рубиново — красного цианокобаламина.

Преступник смешал яд и окрасил его, потом запечатал в ампулу. Но мог ли он выстроить свой план, полагаясь лишь на шанс? Он должен был знать, как сильно Тинкерман терроризирует свою жену, знать также о его физиологической зависимости от субстанции, благотворно влияющей на жизненную энергию доктора, на его работоспособность. Да, тогда отравитель положился бы на шанс, зная, что это вовсе не шанс, а данность. Он был уверен, что Тинкерман с женой вернутся за стол, первый — в приподнятом настроении, вторая — расстроенная. Найденное же Донни в мусорном ведре приспособление оказалось не более чем фальшивкой.

Эйб встретился с Максом Танбаллом в его офисе в «Типографии Танбаллов» — огромном, типичном уродливо — фабричном здании, располагающемся на Бостон — Пост — роуд, неподалеку от «Имаджинекса» Давины. К типографии был пристроен более привлекательный вход, словно говорящий, что фирма слишком успешна, чтобы заниматься печатью каких — то свадебных приглашений или памятных открыток для похорон.

Офис оказался довольно просторным, в цветовом оформлении чувствовалась рука Давины: сочетание темно — красного и бледно — желтого цветов; Эйб счел эту комбинацию скорее раздражающей, но Макс, очевидно, так не думал — он оглядывал свою обитель с явным удовольствием.

За те несколько дней, прошедших с празднования его шестидесятилетия и произошедших шокирующих событий, Макс заметно сдал. Прежде высокий подтянутый мужчина, сейчас он как — то сник, а медно — золотые волосы словно потускнели. Пройдет еще немного времени, и Макс совершенно поседеет. В его чертах лица четко отслеживались славянские корни: широкое и слегка плоское лицо, по — восточному выдающиеся скулы, однако некогда решительный рот уже потерял былую твердость. Только глаза, так подумалось Эйбу, оставались такими же, как прежде: большие, с желтоватым оттенком, в обрамлении длинных ресниц. В иных обстоятельствах его можно было бы назвать привлекательным мужчиной.

— Мне хотелось бы, чтобы вы рассказали все, что знаете, о своем сыне Джоне, — сказал Эйб, отказавшись от кофе. — Мы испытываем некоторые трудности в сборе информации о нем, и пока его отчим Уиндовер Холл на пути в Коннектикут, я бы хотел услышать, что вы знаете.

Макс посмотрел на свои руки, лежащие на коленях, нахмурился и положил их на стол, ухватившись за край, словно находился в бушующем море.

— Если честно, лейтенант, я думал, что Джон давным — давно умер. Бог свидетель, я много лет искал его и Мартиту, — ответил Макс хрипло. — Время шло, и я утратил надежду. Поэтому, когда он позвонил мне и назвал себя, я просто ему не поверил. Пока он не предоставил бумаги и кольцо с полосатым опалом — единственное в своем роде. Только тогда я его принял.

— Что он рассказал вам о себе?

— Что Мартиту взял к себе Уиндовер Холл, женился на ней и усыновил Джона. Мать тогда жила с Джоном под вымышленной фамилией — Уилби. Уиндовер отправлял Джона учиться в лучшие школы, а после поощрял его развивать карьеру в лесопромышленной отрасли. Что Джон и сделал. Джон говорил, ему все это нравилось. Однако на многих счетах и бумагах того времени стоят имена как Джон Холл, так и Джон Уилби. Он не знал ничего о Танбаллах, пока на тридцатилетие, спустя немало лет после смерти матери, Уиндовер не передал ему от нее коробку, которую она наказывала отдать, только когда сыну стукнет тридцать. Даже когда Джон узнал все, ему потребовалось два года, чтобы решиться связаться со мной, что он и сделал, разбередив старые раны.

— Учитывая рождение вашего второго сына от второй жены, не создало ли вам появление Джона некоторые проблемы в плане составления завещания?

Макс искренне рассмеялся.

— Совсем нет, лейтенант! Он был явно состоятелен — это выдавала его одежда. Джон сказал мне, что Уиндовер Холл уже завещал ему несколько миллионов. Джон подтвердил, что не претендует на мое наследство, и я ему верил. Конечно же, я так и не составил нового завещания после его появления в моей жизни.

Внезапно Макс стал выглядеть чрезвычайно растерянным.

— Я бы хотел сказать то же самое и о Джоне! Но вчера мне из Портленда, Орегона, позвонил поверенный, назвавшийся Гарольдом Дукером, и сказал, что Джон в конце шестьдесят восьмого составил новое завещание. Он завещал все свое состояние поровну между моим сыном, Алексисом, и сыном Вала, Эваном.

«Вот это да!» — подумал Эйб.

— Неожиданно, верно? — спросил он.

— Точнее и не скажешь!

— Вы кому — нибудь в своей семье уже сообщили об этом?

— Нет. Я знал, что вы приедете сегодня утром, и решил, что правильнее будет подождать и рассказать вам первому. Но я ничего не знал — клянусь, не знал! — воскликнул Макс. — Откуда?

— Мне нужно будет самому поговорить с мистером Дукером, — решил Эйб. — Но могу я прежде дать вам совет? Сейчас не говорите никому об этом завещании. Члены вашей семьи, как и вы, находятся под подозрением в данном расследовании.

— Я попытаюсь, но не обещаю, — уныло произнес Макс. — Я потерял сына, потом нашел его и потерял снова. Это слишком жестоко! Алексис еще слишком мал, но Эван — взрослый мужчина, и я в долгу перед ним, в долгу!

— Хотя бы попытайтесь. Как среагировала ваша семья, когда подтвердилось, что Джон — ваш сын?

— Давина была за меня рада. Какая же она замечательная женщина! Она радовалась мысли, что у Алексиса есть брат, на самом деле. Для Вины это стал не вопрос наследников, а появление сильного плеча, на которое можно опереться. Вэл тоже был рад за меня. Он — настоящий брат, лучший брат.

— Чем занимается Вэл в «Типографии Танбаллов»? — спросил Эйб.

— Следит за самим процессом печати. Я взял на себя всю предварительную подготовку и планирование: макет книги, переплет; Давина для меня в данном деле — настоящая опора. Университетская пресса весьма специфична, даже внешне. Книги ИЧ выпускаются в кожаном переплете бордового цвета с золотым тиснением, а некоторые тома еще по — особому отделаны. Сейчас мы печатаем несколько учебников для студентов по таким предметам, как физика и английский, в несколько упрощенном варианте, но все равно в бордовом переплете под кожу. Так мы занижаем цену, а внешний вид остается таким же. — Макс пожал плечами. — Страницы с золотым окаймлением? Мы вряд ли еще будем издавать такие, это для снобов.

— Снобов, как доктор Тинкерман?

Макс фыркнул.

— Он намеревался вернуться к той золотой кайме.

— А какие обязанности у Эвана?

— Эван — наш путешественник. Ездит по крупным университетским книжным магазинам на разных концах материка, как и по любым другим крупным магазинам с университетской прессой. Он отслеживает движение цен, а также посещает все оптовые ярмарки — показы, где мы можем найти для себя новые материалы, бумагу, чернила, какие — то новинки в наборе текста. Подобные ярмарки очень важны, и именно Эван заведует нашей палаткой на ежегодной ярмарке АБА.

— АБА?

— Съезд Американской ассоциации букинистов. Он и Франкфуртская книжная ярмарка в Западной Германии — два самых главных ежегодных события для издательств, но и для нас они тоже важны.

— Вам Джон понравился как человек, сэр?

— Думаю, понравился бы, будь у нас больше времени. Он так похож на Мартиту! Мы достаточно обеспечены, лейтенант, и никакие деньги не восполнят двойную потерю сына.

— Как его восприняла миссис Эмили Танбалл?

— На деле она с ним так и не встретилась, но, полагаю, ее не воодушевило его повторное появление в моей жизни. Она была уверена, что Джон лишит Эвана части наследства, а это никак не могло ей понравиться. — Макс нахмурился. — От Давины я слышал нелепые истории: Эмили сказала ей, что знает о некоторых подозрительных событиях, происходивших в течение этого года. Когда Давина пыталась заставить ее все рассказать, та уклонялась. Это же Эм!

— Что вы имеете в виду под «это же Эм»?

— Всегда с множеством загадочных полунамеков — полуобвинений. Когда Мартита была моей женой, мы еще не знали Эм достаточно хорошо и не понимали, какая она интриганка, потому и верили ее историям. Что ж, уже давно не верим, лейтенант, давно!

— Миссис Давина Танбалл сказала сержанту Карстерс, что Джон Холл приставал к ней во время званого ужина.

— О, Вина, Вина! — воскликнул Макс, сжимая кулаки и вздымая их к небесам. — Это, — продолжил он мрачно, — типично для Давины. Она воображает, что любой привлекательный мужчина, встретившийся ей, хочет заняться с ней любовью. — Неожиданно его угрюмость исчезла, и он усмехнулся. — Побудьте рядом с ней, лейтенант, и она провернет то же самое и с вами.

— Я не знал, что вы в курсе ее подобных слабостей, сэр.

— К тому моменту, как мы с Давиной расписались в мае шестьдесят седьмого, я все о ней знал. Не поймите меня превратно, я сходил по ней с ума, но хорошо знал ее уловки. К примеру, она начала охоту на Джима Хантера, который в этом плане никогда ею не интересовался. Но его отношение лишь распаляло ее, пока я не сказал ей, какой дурой она себя выставляет. Вина — моя жена, и у меня есть веские причины верить в ее верность. В то же время она не может не строить глазки другим мужчинам.

— Вы невероятно проницательны, мистер Танбалл.

— Именно поэтому наш брак еще не распался. Я идеальный муж для Давины: сильная личность, хороший любовник и отец.

Эйб решил сменить тему.

— Как вы полагаете, что ждет ИЧ с доктором Джеффри Чосером Миллстоуном в роли главы издательства?

Лицо Макса буквально засияло.

— Фантастика! Во многом даже лучше, чем с Доном Картером. Я предвижу множество книг по естественным наукам, хотя он не забудет и о гуманитарных. Двигаться в ногу со временем — труднейшая задача для университетского издателя, особенно учитывая тенденцию к выпуску недорогих книг для студентов в мягких обложках. Я ожидаю прекрасного и плодотворного сотрудничества, — сказал Макс. — Хочу сказать, Чосер понял, почему мы заранее напечатали те двадцать тысяч экземпляров.

— И что он понял? — спросил Эйб, желая услышать новую подсказку к старой головоломке.

— Бестселлеры вспыхивают подобно молнии, — ответил Макс. — Имея в запасе двадцать тысяч экземпляров, мы получаем реальный шанс своевременно ответить на возникшую потребность.

— Это весьма разумно, — с некоторым облегчением заметил Эйб.

— И подготовка книги к выпуску не займет у нас и дня, — добавил Макс.

— А когда намечен выход книги?

— Пока не ясно, но, полагаю, где — то в начале апреля.

К четырем часам, когда все собрались в кабинете Кармайна, атмосфера заметно изменилась. Каким — то непостижимым образом стало известно, что нечто сломало выстроенные детективами теории, словно мяч для боулинга, сбивший стройное построение кегль.

— Завещание Джона Холла законно и имеет силу, — сообщил Эйб, — и оно гласит, что оба сына — Алексис и Эван Танбалл — теперь стали богаче на несколько миллионов каждый. Оно не было обнародовано к моменту смерти Джона, по крайней мере, мы так думаем. Но необходимо учитывать, что Джон мог рассказать кому — то, кто не распространялся на данную тему, или рассказать отравителю, который, в свою очередь, его и прикончил. Мистер Цукер, поверенный из Портленда, работает на Джона и Уиндовера Холла уже много лет, и он смог рассказать мне, каким было предыдущее завещание Джона. А именно, он оставлял все, вплоть до своей половины дома, находящимся на излечении пациентам психиатрической лечебницы в Сан — Франциско, где он провел почти два года перед своим двадцатилетием.

— То есть его предыдущее завещание не оставляло ничего охотникам за наследством? — уточнила Делия.

— Ничего. Правда, тогда ему и оставлять особо было нечего. Завещание Уиндовера Холла было составлено совсем недавно — в этом декабре, примерно в то же время, что и новое завещание Джона, что логично.

— Но все наши охотники за наследством утверждали, что Джон был богат, — возразил Базз.

— Был, но на содержании. Чего бы ему ни захотелось, о чем бы ни попросил — исполнялось тут же и без помех, так сказал Цукер. И отчим никогда не угрожал лишить его наследства. Уиндовер Холл хотел узнать, что Джон предпримет относительно своей новой семьи, прежде чем напишет свое основное завещание. Он был рад решению Джона иметь две семьи.

— Он знает, как Джон распорядился своим наследством? — спросил Базз.

— Цукер говорит, что нет. Тогда нет — сейчас, конечно, знает, но не собирается его оспаривать. Это деньги Джона, и он имел право распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Что не снимает подозрений с Эвана, — заметил Донни.

Эйб некоторое время помолчал, припоминая свой разговор с Эваном и Лили Танбалл, состоявшийся после встречи с Максом.

— Эван идеально подходит на роль убийцы Джона Холла, — сказал он наконец, — но я бы на это не купился. Он тех же лет, что и Джон, благополучен и счастлив в семейной жизни. Ясно как день. Его голова целиком занята работой, которая ему действительно нравится, и он не стеснен в финансах. Подозреваю, что амбиции его матери относительно сына таковыми и были — исключительно материнскими амбициями. Если все суммировать, я бы описал его как интеллигентного, трудолюбивого, сравнительно честолюбивого мужчину, которому повезло встретить Лили и жениться на ней. Эван погряз в семейном бизнесе, и я даже понимаю почему — с первого взгляда влюбился в Лили. Она восхитительна, и это не внешняя красота. Дети прекрасные, работа гарантирована, и не важно, кто унаследует бизнес — Эван слишком хорош в своем деле, чтобы искать ему замену, пусть даже назло.

Убедительные доводы от Эйба Голдберга. Кармайн принял их к сведению, испытывая раздражение и некоторую растерянность.

— Какой убийца станет изобретать приспособление, которым он — или она — не намеревается воспользоваться? Потому что я практически уверен, что Эдит Тинкерман, ничего не подозревая, ввела мужу яд, да и Джон Холл был также убит инъекцией, сделанной обычным шприцем. Значит, тем приспособлением не воспользовались и на званом ужине Танбаллов. Каким — то образом с ловкостью фокусника Джону Холлу был сделан укол в комнате, полной мужчин, которые пили портвейн или коньяк и курили сигары. Никто не отлучался даже в туалет, доктор Маркофф готов в этом поклясться, а он — единственный посторонний в данном деле человек. Этот парень, такой же длинноносый, как Пиноккио, имеет лучшую память, чем победитель телевикторин, и он утверждает, что из кабинета никто не выходил. Мужчины пробыли внутри около получаса, когда у Джона стали проявляться первые симптомы отравления. Слишком много времени для укола, так что укол не могли сделать до сбора в кабинете.

— Тогда должно быть именно приспособление, — заметил Донни.

Но Кармайн помотал головой.

— Слишком рискованно. Слишком много факторов могут помешать извлечь яд. Взгляни на соединение иглы с металлическим диском, Донни! Припаяна? Двадцать пятая игла? Слабенько.

— Каким бы неправдоподобным это ни казалось, таков и должен быть ответ, — сказала Делия, вставая на сторону Донни.

— Приспособление слишком опасно для самого убийцы, — возразил Кармайн. — И я знаю, что он им не воспользовался.

— Как насчет Эмили? — спросил Лиам, устав от хождения по кругу.

— Графин с водой. Пол обнаружил в нем следы тетродотоксина; по крайней мере, здесь все точно, — ответил Кармайн.

— У нас достаточно улик против Джима Хантера для ареста? — спросил Базз.

— Все наши доказательства условны, так что вынужден сказать: нет.

— А если арестовать Уду Савович по подозрению в убийстве и посмотреть, что произойдет дальше? — спросил Тони. — Я просто чувствую, что пока мы кого — нибудь не арестуем, есть вероятность еще одного убийства.

— На основании чего? — уточнил Кармайн.

— Не знаю, но надо хоть что — то сделать, сэр.

— У тебя есть план, Диле? — спросил Кармайн.

— У меня все время пульсирует в голове, что нужно иметь хотя бы один, но его нет. О, как я ненавижу дела с отравлением! — воскликнула она.

— Досудебное разбирательство по делу Джона Холла в следующий понедельник, — заключил Кармайн. — Мы дождемся его результатов. А потом проанализируем еще раз.

— А разбирательство по Тинкерману?

— В среду. Боюсь, миссис Тинкерман придется дать показания о том, что она сделала мужу укол В 12 на банкете, но я позабочусь, чтобы Пол засвидетельствовал, как легко замаскировать яд. Когда приезжает Уиндовер Холл?

— В воскресенье. Он будет в доме Макса Танбалла к полудню, — ответил Эйб. — Там и остановится.

— Дождись его, Эйб. Он — ответ на все наши вопросы по Джону Холлу. Что ж, всем хороших выходных.

11 января 1969 года, суббота

Когда Милли, с еще мутными от сна глазами, вышла из спальни, поразилась, увидев за столом Джима с чашечкой кофе; рядом с ее местом лежала коробка с бубликами и упаковка творожного сыра «Филадельфия».

Она обошла стол, встала позади мужа и прижалась щекой к его волосам, вдыхая родной запах.

— Не в лаборатории?

— Нет, — ответил он с улыбкой и отложил в сторону свои бумаги. — Я внезапно осознал, что сегодня суббота и никто не работает, а когда вышел прогуляться, запах свежеиспеченных бубликов буквально сбил меня с ног.

Он потянулся, подхватил жену и усадил себе на колени.

— Не знаю почему, но я только сейчас понял, что мы не завтракали бубликами с сыром около двух лет. Я не могу купить копченую лососину, но все остальное — вполне.

Милли поцеловала его в губы, которые всегда ее восхищали: сильные и одновременно нежные, как шелк.

— Джим, ты такой внимательный! — Она начала выбираться из его объятий. — Я начну с тостов.

Но Джим, игнорируя ее попытки, встал, держа Милли на руках, и посадил ее на стул.

— Нет, это моя забота. Я сделаю тосты, а ты будешь смотреть.

У нее даже голова слегка закружилась, пока она наблюдала за его действиями — так ловко он все делал! Через десять минут у нее уже был поджаренный бублик, намазанный сыром, который она жевала с удовольствием.

— Хотел бы я отвести тебя куда — нибудь на завтрак, — сказал Джим.

— Нет, тосты из бублика лучше есть дома, особенно сделанные на специальном тостере. — Милли сделала глоток кофе. — Джим! Колумбийский?

— Такое особенное утро, Милли. Я люблю тебя.

— Знаю. Я тоже тебя люблю.

Джим вытер губы, на миг замолк, словно сомневаясь, но затем продолжил:

— У меня вчера состоялся серьезный разговор с Давиной.

При упоминании этого имени Милли замерла и подняла на него еще сонные глаза.

— С каких это пор она стала источником знаний?

— В некоторых областях она — единственный источник знаний, — парировал он. — Не злись, Милли. Сначала послушай, о чем мы говорили. Я знаю, что вашу первую встречу нельзя назвать счастливой — тогда умер Джон, но я знаком с ней несколько дольше и в некоторых вопросах ее мнению доверяю.

— Я смотрела на нее и видела горгону Медузу.

Джим взял ее руки в свои и слегка погладил их большими пальцами.

— Я понимаю твои чувства, Милли. Но попробуй сейчас абстрагироваться от них. «Бог спирали» кардинально изменит нашу жизнь, и никто из Издательства Чабба не сталкивался с реальностью в полной мере, в отличие от Давины. Они, как и мы, ученые. Кое — что Давина знает очень хорошо, потому и решила вмешаться. Поверь мне, Милли, она извинялась все время, пока мы разговаривали: но, поразмышляв над сказанным, я решил, что она все — таки права.

Он был совершенно искренен. Понимая, что неприятие этой женщины нелогично и скорее инстинктивно, Милли попыталась поступить, как просил муж — абстрагироваться.

— Хорошо, Джим, говори.

— Она сказала, нам придется изменить наш стиль жизни. Если книга будет иметь успех, а публика узнает, что ярчайший ум Чабба по биохимии живет в халупе на Стейт — стрит, то это нанесет вред как репутации Чабба, так и нашей. Все выглядит так, словно чернокожему ученому просто платят гроши и эксплуатируют. Это моя вина, что я вкладываю все деньги в работу. Но Давина сказала, подобная реклама может рикошетом ударить по книге. — Он плотно сжал губы и прищурился. — Нам нужны лучшие условия еще до выхода книги в свет, до второго апреля.

— И откуда же мы возьмем деньги? — хрипло спросила Милли.

Джим выглядел воодушевленным.

— О, Давина все продумала! ИЧ выплатит нам аванс из авторского вознаграждения. Несколько тысяч.

— Она — чудо. Есть что — то, о чем она не подумала?

Он неожиданно рассмеялся.

— Ничего! Она даже сказала, что нам стоит завести ребенка, как утешение после всех лет борьбы и боли.

Глаза Милли остекленели, словно мозг был настолько переполнен новостями, что оказался не способен справиться с ними. Когда Джим упомянул ребенка, ее ресницы вздрогнули, а глаза увлажнились; она судорожно сглотнула.

— Ребенка? — переспросила Милли.

— Да. Ты не против ребенка?

Слезы заструились по лицу, Милли беззвучно плакала.

— Ребенок — единственный правильный ответ, — проговорила она.

Джим наклонился, чтобы посмотреть ей в лицо, и нахмурился.

— Я никогда не осознавал… — начал он, тут же замолкнув.

— Как ты мог, пока тебе не указал посторонний человек? — Милли встала и принялась убирать со стола. — Ты ничего не видишь, кроме своей работы, я всегда это знала. Полагаю, даже Давина заметила.

— Как думаешь, где нам следует поселиться? — спросил он, накидывая пальто и втискивая свои огромные ноги в ботинки на веревочной подошве.

— В Восточном Холломене, рядом с моими родителями.

— Могу я оставить поиски жилья на тебя?

— Какую ренту мы можем себе позволить?

— Какую диктует рынок, любимая. Давина говорит, что мы получим все необходимое от ИЧ. И даже деньги на обустройство и одежду.

Джим вышел за дверь, оставив ошарашенную Милли, чтобы она успела принять душ, одеться и направиться на автобусную остановку. О, как типично для Джима! Все исключительно для его удобства. Он даже ни на миг не задумался, не собирается ли и она в башню Бьорк — Биолоджи. Подождать всего десять минут — и он бы поехал туда вместе с ней. Джим делал так не специально, и при обычных обстоятельствах Милли остановила бы его и попросила подождать. Сегодня же он настолько потряс ее, что она до сих пор пребывала не в себе.

Злость все еще бурлила, пока Милли направлялась к автобусной остановке, и злость же заставила ее свернуть с намеченного пути. В следующую минуту Милли развернулась и направилась в небольшой старенький парк, примыкающий к Кэтерби — стрит. Ее трясло от ярости, слезы безудержно текли по лицу. Нет, здесь никто не мог ее увидеть. В восемь утра в субботу местные еще приходили в себя от прошедшей ночи.

Милли нашла скамейку и достала носовой платок — они не могли себе позволить покупать бумажные платки, поэтому она по — прежнему стирала тканевые — дала себе выплакаться и затем вытерла лицо.

Она себя чувствовала так, словно проснулась после долгого и не очень приятного сна. До сегодняшнего утра она была Милли Хантер — обожаемая спутница и жена вот уже восемнадцать лет; теперь же она стала Милли Никто, попавшей в мир, который не знала и еще даже не начала понимать.

Гламурная, эгоистичная и искушенная старая приятельница сказала Джиму, что было не так с его жизнью, и дала ему четкие инструкции, как все изменить — до второго апреля, будьте так добры! Привлекательные апартаменты или дом, приятная обстановка, дорогая еда на столе и ребенок на подходе. Если они предстанут в таком свете, то акулы пера уплывут рыскать к другим берегам.

И Джим ее слушал. С уважением, готовый следовать советам. Только кто такая Давина Танбалл? Какую нишу она заняла в столь загруженной жизни Джима? Стала она лишь знакомством по работе или чем — то большим? Замечательный Джим, за которого Милли была бы готова умереть, чья честность так отличала его от остальных мужчин, выслушал, увидел логичность сказанного и решил подчиниться. Главный вопрос в другом: если бы она, Милли, выдвинула подобные требования, выслушал бы он, понял бы, прислушался? В результате сегодняшнего разговора Милли приходилось спрашивать себя: почему она не сказала ему первой?

Следующая волна гнева была к себе самой за все те упущенные возможности. На этот раз Милли не плакала, а только терпеливо позволила ярости полыхать, оставив после себя пустоту. Ребенок, которого она планировала к тому времени, когда к ним придет благополучие, теперь будет у Джима ассоциироваться с Давиной Танбалл. И когда бы Джим ни взглянул на первенца, он подумал бы о Давине как причине его появления. Милли упустила свой шанс и уже не сможет вернуть обратно. Когда бы Джим ни думал о Милли и материнстве, он в первую очередь вспомнит о тех бездетных годах, ведь она согласилась, что они не могут себе позволить ребенка. И не важно, что ребенка носить Милли — идея — то исходит от Давины.

А еще Милли знала, что не совсем объективна, ведь настоящей причиной ее гнева стало вмешательство — и весьма обидное — другой женщины в дела, которые касались только ее и Джима. «Как Давина посмела? Как она посмела?! Ведь я совсем недавно перестала принимать таблетки и мечтала, как скажу Джиму, что у нас наконец будет ребенок! Давина — что он там сказал — решила вмешаться! Ему не могло понравиться ее вмешательство, но, несмотря на это, он все же прислушался. Так нечестно!» Пока она, Милли, выискивала подходящий момент, чтобы поговорить, Давина Танбалл не ждала — она просто поговорила. Нечестно, нечестно!

«Все так запутано… В пятнадцать лет я уже знала, что Джим станет ведущим ученым, и, любя его, посвящала каждый миг своего существования его карьере, отдавая ему свои деньги и свои руки. Я никогда не жаловалась, никогда! Я никогда не воспринимала себя как подчиненную Джима, как его бессловесную прислугу, но именно так меня видит Давина — некая Уда, только уровнем повыше. Я никогда и подумать не могла, что Джим нашел бы во мне подчиненную — мы были слишком близки, мы были единым целым. Вот этого Давина не смогла понять. Если бы она уважала меня, то поговорила бы с нами обоими, но вышло иначе — она говорила с одним Джимом, как с вершителем и моей судьбы. Но на деле не так! Как много решений принимаю именно я? Да около половины. Мы с Джимом оба — биохимики, и никогда не стояло вопроса, чья карьера важнее — всегда была наша карьера, даже если звучало имя Джима, а не мое. Я всегда думала, что Джим понимает — мое время придет… Сейчас я в этом не уверена, и именно поэтому больно. И я злюсь. Когда наши глаза встретились впервые, это была встреча равных, и все трудности мы встречали как равные. Могу ли я быть Удой для моего мужчины?

Нет, я отказываюсь верить в подобное! Без меня Джим бы не был сейчас здесь! Он знает это так же хорошо, как и я. И не важно, что мы не обсуждали этого — такова данность. И что теперь? Им манипулирует амбициозная и эгоистичная женщина, которая флиртует с ним, ровно как и с любым представительным мужчиной, встреченным ею. Флиртует? Да, верно! Ей нужно лишь покрасивее обустроить свой очаг, но никак не завести новый, и ей совсем не важны другие достоинства Джима, менее значительные. Я ненавижу ее, так ненавижу! Она — назойливая муха, которая откладывает свои личинки в благодатную субстанцию, а книга Джима много значит для нее и Макса. Книга Джима, книга Джима…»

Гнев почти испарился. В это субботнее утро Джим почти потерял равную ему Милли. Что делает с ним успех? И — что важнее — с их браком? Хватит ли у Милли сил и желания быть с ним и дальше? «Я — единственная, кто знает все его секреты, слабые места, его ночные кошмары и его скелеты в шкафу».

Милли поднялась со скамейки и вернулась на автобусную остановку. Автобус, как обычно, опаздывал; она вскочила в него в последнюю секунду, села, переводя дыхание, и улыбнулась попутчикам, которых знала. Как Милли иногда говорила Джиму, в автобусе она была единственным белым человеком в здравом уме; в нем ездили здоровые и умные чернокожие и белые люди с физическими или умственными недостатками.

К тому времени, как Милли вошла через заднюю дверь в дом родителей, на ее лице уже сияла улыбка и выглядела она счастливой, как никогда.

— Па, — обратилась она к Патрику, погруженному в чтение «Нью — Йорк тайме», — есть у нас в Восточном Холломене дома, сдающиеся в аренду, с возможностью выкупа их в будущем? Мы с Джимом собираемся присоединиться к вашему обществу.

Когда Вэл бочком просочился в кабинет брата, Макс Танбалл взглянул на него с удивлением. Вэл не из тех, кто входит через дверь бочком.

— Что такое? К чему скрытность?

— Здесь Честер Малкужински.

Карандаш выпал из рук Макса, он побледнел.

— Боже!

— Нам предстоит упомянуть имя Господа еще не раз. Он хочет знать, почему убили Эмили, — сказал Вэл, падая в кресло.

— Как он узнал?

— Увидел по кабельному каналу какую — то новостную программу, вещающую исключительно о загадочных отравлениях. Ты знаешь: о невыявленных, мистических, с непойманным отравителем, когда полиция в тупике, ну как обычно.

— Лили уже забила твой холодильник продуктами?

Лицо Бэла вмиг прояснилось.

— Да. Какая же хорошая девочка моя невестка. Ей никогда даже в голову не придет поработать над счетами для страховой компании.

— Чего ты никак не можешь сказать о своем шурине.

— Ну что за ублюдок!

— Как он обманывает мир на этот раз? — спросил Макс.

— Занимается строительством недвижимости во Флориде на побережье Мексиканского залива, в Орландо. Все больше и больше северян, уйдя на пенсию, уезжают во Флориду, а Чез помогает им потратить их денежки. Он строит шикарные апартаменты. — Вэл передернулся. — Держу пари, в фундаменте можно найти не один труп.

— Сколько сейчас лет младшему брату Эмили?

— Сорок с небольшим. Должен признать, он обожал Эм. Мне пришлось нелегко, когда я доказывал, что не мог сообщить ему о ее смерти, потому что не знал его местонахождения. Думаю, он все — таки поверил мне, ведь никто в здравом уме не посмеет обидеть Чеза Малкужински.

— Сколько он здесь пробудет?

— Сказал, пока не поймают убийцу Эм. Он заселился в бывшую комнату Эвана и забрал соседнюю спальню себе под некое подобие кабинета и гостиной. — Вэл всплеснул руками. — Чез приехал сегодня в семь утра, а в девять телевизионщики уже проводили ему выделенный кабель к огромному телевизору. Они еще не ушли, когда приехали ребята из телефонной компании провести ему телефонную линию и установить телекс. Он вытащил из подвала стол, чтобы использовать его в качестве рабочего, даже не спросив — представляешь? Он зол, Макс, очень зол.

— Дело не только в этом.

— Согласен.

Видимо, приняв какое — то решение, Макс встал из — за стола, отложив работу на потом, чего он обычно не делал: когда Чез в городе, ничто не укроется от его любопытного взгляда.

— Я поеду домой вместе с тобой, Вэл. Если не предупредить Давину, что он за человек, все может выйти из — под контроля.

Замечательное решение, но обреченное на провал. Когда Макс вошел в дом и услышал раздающийся из гостиной кокетливый смех Давины, его сердце буквально оборвалось.

Насколько он помнил, Честер Малкужински прежде был прыщавым юнцом, потом в двадцать с лишним — прыщавым молодым мужчиной, однако прошедшие с их последней встречи пятнадцать лет сотворили с ним невероятное. Сейчас Честер имел стройную, даже атлетически сложенную фигуру и абсолютно гладкую кожу без единого намека на прыщи. Он выглядел интереснее, чем его сестра, с возрастом утратившая былую привлекательность. Честер представлял собой образчик преуспевающего мужчины: от тщательно уложенных длинных волос до стильных брюк с низким поясом и рубашки с длинным рукавом, расстегнутые верхние пуговицы которой открывали волосатую грудь. Смуглая кожа. Но несмотря на репутацию гангстера, Чез не выглядел ни вульгарно, ни слащаво. На самом деле его внешний вид казался чрезвычайно привлекательным богатым женщинам, составляющим его клиентуру, — будучи опытным сердцеедом, Макс увидел это сразу. А Вина вела себя так же, как и всегда с привлекательными мужчинами: она вовсю флиртовала, словно давая понять, что раздвинет ноги при первой же возможности. О, Вина, Вина! Только не с этим мужчиной!

Отбросив страхи в сторону, Макс вошел в комнату и протянул руку.

— Мой дорогой Чез! — сказал он, пожимая ладонь с аккуратным маникюром. Его лицо приобрело печальное выражение. — Хотелось бы, чтобы наша встреча произошла при более счастливых обстоятельствах.

И Чез не был бы собой, если бы тут же не отвернулся от Давины, которой прежде уделял внимание, чтобы пообщаться с тем, кто, на его взгляд, мог быть полезен.

— Как это случилось, Макс? Расскажи мне.

— Хотел бы я знать, но правда в том, что никто из нас не в курсе. Мой давно потерянный сын, Джон, был отравлен здесь за ужином восемь дней назад, а на следующий день нового декана Издательства Чабба отравили на банкете в его честь. А нашу бедную Эм отравили в ее мастерской в прошлую среду, хотя тело обнаружили только в четверг днем, — ответил Макс самым примиряющим голосом, на который только был способен.

Чез застыл.

— Хочешь сказать, Вэл не заметил ее отсутствия в ночь со среды на четверг? Он ей изменял?

— Нет — нет, — примирительно воскликнул Макс, краем глаза замечая, что Давина надулась — она не любила, когда ее игнорируют. — Эмили находилась в своей мастерской, она часто оставалась там на ночь, если на нее находило вдохновение — не спрашивай меня, я не скульптор! Теперь ее сын был семейным человеком, и она нашла себе хобби. Будучи единственным членом семьи, не участвующим в семейном бизнесе, Эм чувствовала себя белой вороной, поэтому, когда она увлеклась лепкой, мы все поощряли ее как могли.

— Это правда, Честер, — вставила Давина.

Честер с раздражением взглянул на нее, затем вновь повернулся к Максу.

— Как она была отравлена? — потребовал он.

— Яд подсыпали в графин с водой. Тебе не стоит опасаться отравления — Лили заменила всю еду.

Чез стремительно поднялся и сжал кулаки.

— Я хочу все увидеть сам.

— Ты не можешь, Чез, — Макс встревожился. — Студия опечатана.

— К черту!

Макс поспешил вслед за ним, но прежде успел обратиться к Давине.

— Ты, мадам, остаешься здесь до моего возвращения. Мне нужно с тобой поговорить. — Он заметил направленный на него взгляд Уды и посмотрел на нее в ответ. — Это и Уды тоже касается. Прямо здесь, понятно?

Макс нагнал Чеза на полпути к дому Вала.

— Строение опечатала полиция, прямо над замком, — сказал он Честеру, тяжело дыша от быстрой ходьбы и нахлынувших эмоций.

— К черту!

Полицейская лента была сорвана, и Максу пришлось отдать маленький ключ.

Вонь сразила обоих; Макс отшатнулся, отказываясь войти. Зло взглянув на него, Честер вошел.

— Кто все отмыл? — спросил Чез с побелевшим от напряжения лицом.

— Ее невестка, Лили. Замечательная девочка. Думаю, она чувствовала, что таким образом отдает последнюю дань уважения Эмили.

— Я для нее обязательно что — нибудь сделаю. Из — за вони это наверняка было невыносимо. Ты прав, Макс, Лили — замечательная девочка.

Честер вытащил несколько бумажных платков и приложил их к лицу.

— Эмили была удивительной, верно? Они — эти коты и лошадиные головы — такие симпатичные. Скажи Вэлу, что я хочу забрать их, причем все, — сказал Чез.

— Мы бы хотели оставить себе бюсты членов семьи, — робко вставил Макс. — Но ты можешь забрать все остальное. Хотя эти творения так и не покрыты глазурью и не обожжены.

— Я сделаю это во Флориде — Честер изящно высморкался. — Увидимся позже, — бросил он и направился к дому Эмили.

Макс последовал за ним, дрожа от страха, но когда снова вошел в свой дом, то был уже спокоен и собран. Чего не скажешь о разгневанной Давине.

— Макс, как ты смеешь! — начала она.

Он заставил ее замолчать резким взмахом руки.

— Для начала, Давина, ты заткнешься и послушаешь меня! — рявкнул он. — Ты — кокетка, которая не может не дразнить мужчин, но не вздумай поступать так с Чезом Малкужински. Он — гангстер, настоящий гангстер! Ему выстрелить тебе в голову так же легко, как взглянуть на тебя. И если ты раздразнишь его, то будь готова пойти до конца, потому что он не потерпит отказа, если ты его заведешь. И тогда не жди от меня защиты, потому что я и пальцем не пошевелю. Я люблю тебя, но жизнь люблю больше.

Давина от удивления открыла свой ярко накрашенный рот, а голубые глаза, казалось, забыли, как моргать; она никогда прежде не видела своего мужа таким, и это стало для нее шоком.

— Я… — начала она неуверенно.

— Я не был бы тем, кто я есть, если бы оставался глупым и наивным, Вина. У меня, может, и нет ученой степени, но я работаю с ИЧ более двадцати лет. Потому повторяю свои предостережения относительно Чеза Малкужински: он — плохой человек, держись от него подальше. — Макс перенес свое внимание на Уду. — Ты же присматривай за своей госпожой. А сейчас я пойду наверх и поиграю с сыном.

Пока Макс играл с сыном, Давина отправилась на прогулку, и довольно долгую. В миле от них по Сто тридцать третьему шоссе находились Музей ужасов майора Майнора и мотель, который и являлся целью ее путешествия.

Он изменился до неузнаваемости с тех пор, не столь давних, когда был местом для дневных свиданий между бизнесменами и их женщинами. Сейчас он состоял в едином комплексе с домом на противоположной стороне, в котором располагались комнаты с экспозицией ужасов, потрясших Холломен, Коннектикут, да и всю нацию. Майор Ф. Шарп Майнор наконец нашел свое призвание, превратив мотель в комплекс, где иные люди себя чувствовали лучше, чем в отеле «Кливленд» в деловом центре города. Кроме того, здесь имелся ресторан с высококлассной кухней и замечательный магазинчик отличного кофе. Там — то Давина и сбросила свою верхнюю одежду, после направившись к уединенному столику в углу.

— Я предполагала, что ты придешь, но предпочла бы тебя здесь не видеть, — были ее первые слова, а после она с улыбкой обратилась к подоспевшей официантке: — Кофе со сливками и никакой еды, благодарю!

— История Вэла о том, что не могли меня разыскать — правда? — спросил Чез, с удовольствием уминая поджаренные на гриле колбаски.

— Конечно, так и есть! — сердито ответила она и тут же улыбнулась вернувшейся официантке, которая считала ее буквально совершенством, ведь у нее такие манеры! — Я никак не могла сообщить ему о твоем местонахождении. Танбаллы по — прежнему уверены, что мы не знакомы друг с другом. Иначе мне было бы весьма затруднительно объяснить, почему я отправилась в типографию Макса прямо из моего нового дома, который как раз ты помог мне купить. И почему нацелилась на Макса.

— Что происходит?

— Хотела бы я знать! С одной стороны, этот отравитель вытащил нас из ямы, но с другой — смешал с грязью. Копы дышат нам в шею, а они не глупы. Когда незнакомец позвонил нам в декабре и назвался давно потерянным сыном Макса, я была в шоке. Ну не сиди как болван! Ты должен знать о Мартите и Джоне, потому что именно Эмили обвиняли в их бегстве.

— Это нечестно! Тридцать лет назад я был всего лишь ребенком и никак не мог помочь Эм.

— Твоя обожаемая сестричка, Чез, была сучкой, — сказала Давина вызывающе. — Она и со мной пыталась провернуть подобное, но я — не Мартита.

Его темные глаза вспыхнули.

— Ты нарываешься, Вина.

— Черта с два! Если я пойду ко дну, пойдешь ко дну и ты, Честер Дзержински. Придержи свою злость для тех, кого можешь напугать.

— Да, ты можешь быть уверенной в своей безопасности, — неохотно признал он. — Значит, тебе пришлось убить давно утраченного сына, чтобы защитить своего, верно?

— В том — то и дело, это не я! — воскликнула Давина. — Яд такой редкий, что всего несколько людей способны изготовить его, — зашептала она. — Я знакома с мужем женщины, создавшей яд, но никто, по — видимому, ее не подозревает — она приходится родственницей половине полицейских, а ее отец работает главным медэкспертом. Это не яд из наперстянки или белладонны, который я смогла бы сделать сама. Даже если бы он у меня был, я бы не знала, как его использовать.

Покончив с завтраком, Чез прикурил сигару и заказал официантке кофе.

— Ты пытаешь мне доказать, что мы вляпались в это по чистой случайности? — спросил он с недоверием.

— Именно это я тебе и говорю. — Она широко распахнула глаза. — Чез, я боюсь! Меня явно подставляют, я уверена!

— Разве у копов нет других подозреваемых?

— Один темный — я имею в виду чернокожий мужчина! Гениальный биохимик, который написал бестселлер о своей работе. Давно утерянный сын Джон был знаком с ним и его женой еще в Калифорнии. Жена — она белая — очень красива. Она могла бы стать моделью, но тоже работает биохимиком, и как раз она создала тот яд. Очень странная пара, Чез. Когда увидела их вдвоем на банкете, то была потрясена. Она смотрит на своего мужа, словно он — Бог.

— Что — нибудь еще?

— Нет. И надеюсь, ты помнишь, что я вернула свой долг.

Он рассмеялся.

— Мне не нужна твоя «капуста», Вина. Никакое дорогостоящее имущество в моей части Флориды не может пройти мимо меня. Моя комиссия иногда выражается шестизначным числом. Ты в полной безопасности и должна признать, что Макс Танбалл — именно то, что тебе нужно.

— С готовностью признаю. Я не собираюсь возвращаться к карьере модели, пока у меня есть работа в издательстве, Чез. Но не думай, что ты являешься моим идейным вдохновителем. Это не так. У меня настоящий талант к оформлению книг Я очень благодарна тебе за деньги, одолженные на покупку «Имаджинекса». Благодарна за намек заняться Максом Танбаллом. Но все мои долги выплачены, и я больше ничем тебе не обязана, мой темный нью — йоркский друг. Эту часть наших жизней лучше держать закрытой.

— Ты все еще куришь «Собрание»? — спросил он.

— Когда нужно произвести впечатление.

Чез наклонился к ней через стол.

— Эм отравил тот же человек, что и первых двух?

— Так думает полиция.

— Но они не знают, кто именно; только, что он — мужчина.

— Они даже в этом не уверены. — Давина собралась уходить. — Я пойду к своему малышу.

— Сколько ему?

— Три месяца.

— Случилось худшее?

— Да.

— А парень, написавший книгу, черный?

— Да.

— Вот тебе и дилеммка, Вина?

— Нет. Макс — очень хороший и надежный муж.

Эван и Лили накормили Вала ленчем. Чез уехал куда — то в своей взятой напрокат машине — «Кадиллаке», не сказав никому ни слова, а Лили относилась к тем женам, что с легкостью найдут, чем накормить дядю Чеза по возвращении.

Именно приезд Честера стал основной темой для разговора.

— Он мне показался очень приятным, — сказала Лили, относившаяся к тем людям, что никогда не видели ни в ком ничего плохого. — Мне нравятся его волосы, они так стильно пострижены. — Она с любовью провела по волосам Эвана, которые закрывали ему уши, отдавая дань моде. — И его одежда! Стильная и модная!

Лили была не того социального уровня, который Эмили хотела бы для жены своего сына, но последняя довольно скоро поняла, что у святых социального уровня быть не может — а Лили точно являлась святой. Поэтому она никогда не страдала от острого язычка своей свекрови и не оценила сделанный Давиной подарок — полосатое садовое растение сансевиерию, называемую в народе «тещин язык».

В комнату, толкаясь и смеясь, вбежали двое детей. У семилетней Марии были волосы Танбаллов и желтоватые глаза, она обещала стать настоящей красавицей, когда повзрослеет. Билли исполнилось пять; немного полноватый, он имел такой же солнечный, как у матери, характер, и склонность к приключениям, что доставляло Лили немало хлопот.

— Мам, скоро пойдет снег, — сказала Мария. — Пожалуйста, разреши нам немного погулять?

— Да — да! — закричал Билли.

Лили на миг задумалась, потом улыбнулась и кивнула.

— Час, — ответила она. — Мария, смотри на часы, чтобы отследить время. Приведи Билли домой вовремя, захочет он того или нет.

Когда они ушли, она смогла присесть.

— Чез сильно изменился, — заметил Вэл, готовый в любую секунду разрыдаться. — Эм была бы поражена.

— Я его едва помню, — вмешался Эван, с удовольствием надкусив кусочек бефстроганов; он не испытывал к матери безумной любви, особенно после женитьбы на Лили, когда узнал, какой может быть по — настоящему любящая женщина. — Единственное, Честер тогда выглядел как проходимец, — добавил он, проглатывая восхитительное мясо. — И бандит. Он ведь тогда крутился с Вито Джианотти, верно, па?

— Верно. Чеза арестовывали несколько раз по разным поводам, но полиции постоянно приходилось его отпускать. С мозгами у него всегда был порядок. А еще — завышенное самомнение. Около пятнадцати лет назад он переехал в Нью — Йорк и никогда не возвращался, даже в гости не приезжал. Но он посылал Эмили очень красивые украшения на день рождения и Рождество. Все это теперь перейдет тебе, Лили. Полицейские из Нью — Йорка, приезжавшие сюда в ходе проведения расследования, рассказали мне, что он занимался рэкетом, используя сексуальных красоток, но не в качестве проституток. Эти девицы шантажировали преклонных богачей на довольно крупные суммы. Если кто — то не хотел договориться по — хорошему, то к жене богача посылали одну из них. Честер был настолько хитер, что полиция не могла найти ничего на него или его девиц. А пять лет назад он исчез. Даже Эм не представляла, куда он отправился, — закончил Вэл, поедая бефстроганов все с меньшим удовольствием.

— Эмили любила его? — спросила Лили.

— Нет. Она думала, что он утянет семью на дно.

— Сейчас все иначе, — заметил Эван, гоняя кусочек мяса по тарелке. — Он не похож на бизнесмена, но и как бандит не выглядит. Возможно, такую одежду, как у него, во Флориде бизнесмены носят вместо костюмов.

— Когда ты опять отъезжаешь? — спросил Вэл.

— Через неделю. Мне придется остаться здесь до разбирательств, я все понимаю. Но уже пришло время представить рекламные экземпляры книги.

— Джим планирует оставлять автографы? — спросил Вэл.

— Надеюсь. Его хочет «Таттеред Кавер», как и «Хантере» — прямо для него книжный магазин, да?

Послышался звук подъехавшей машины, Эван выглянул в окно.

— Это дядя Чез. — Эван выглядел озадаченным. — Почему он здесь, пап? Конечно, мама была его сестрой, и мы знаем, как он любил ее, но я все равно не вижу смысла. Он всегда успокаивал свою совесть, посылая ей бриллианты. Нет, дядя Чез здесь по другой причине.

— Может быть, сын, но, чего бы ты ни подумал, не говори этого вслух, — попросил Вэл. — Он хоть и не выглядит как бандит, но именно такой и есть.

Дверь открылась, и вошел Чез, неся небольшую коробочку. Он обошел стол и, подойдя к Лили, вложил коробку ей в руку.

— Спасибо, Лили, — сказал он.

— За что? — в замешательстве спросила она.

— Что убрала после Эмили.

В коробке был шикарный браслет с бриллиантами.

— Ты только скажи мне, если кто — нибудь попробует сделать тебя несчастной, — продолжил Чез, когда браслет был застегнут на руке. — Тогда он — покойник.

Лили рассмеялась. Эван улыбнулся. Вэл испугался.

13 января 1969 года, понедельник

Досудебное разбирательство по делу о смерти Джона Холла было коротким и предполагало лишь предварительное вынесение смертного приговора неизвестному отравителю или отравителям.

Однако не оно вызывало основную озабоченность Кармайна. Приемный отец Джона Холла, Уиндовер Холл, до сих пор не прибыл в Холломен. Его регистрации на специальный ночной рейс из Сиэтла никто не аннулировал, переносов на другие рейсы также не отмечено. Хотя он и жил на Голд — Бич в Орегоне, предпочел добираться до Сиэтла, а не до Сан — Франциско. Два коротких разговора с Уиндовером Холлом убедили Кармайна, что у отчима есть нужная следствию информация, но тот не любил общаться с людьми, не видя их лиц. Он приберег свои новости для разговора с глазу на глаз в Холломене. Днем понедельника, когда разбирательство закончилось, Кармайн позвонил в дом Холла на Голд — Бич. Никто не ответил. Ни единой плохой мысли тогда не закралось к нему в голову: если бы Холл попал в опасность, это бы случилось уже после его прибытия в Холломен. Но он все же позвонил местным полицейским — не знают ли они чего — нибудь.

— Бедолага умер от сердечного приступа в воскресенье утром на пути в Сиэтл, — ответил полицейский, по сочувствующему голосу которого становилось понятно, что он лично знал Уиндовера Холла.

— Смерть естественная? — спросил Кармайн.

— Никаких сомнений. Бедному старикану вообще не стоило отправляться в путешествие — очень слабое сердце. — Послышался шелест бумаги. — Согласно вскрытию, обширный инфаркт миокарда.

Делия пытливо смотрела на него, пока он вешал трубку.

— Умер от сердечного приступа, никаких сомнений в естественности смерти. А мы обречены так и не узнать ничего нового о нашей первой жертве.

— Иногда мне кажется, что эта страна слишком большая, — со вздохом сказала Делия. — Жители западного побережья сильно отличаются от жителей восточного, а американцы из центральной части — и от тех и от других. Не говоря уж о северянах и южанах. Бедный старик! Нам следовало поехать к нему самим.

— Попробуй сказать это бухгалтерии, — с горечью ответил Кармайн.

— И что теперь, шеф?

— Хотел бы я знать.

— Есть какие — нибудь идеи относительно виновных?

— Джим Хантер по — прежнему остается моим главным подозреваемым, но пока я не могу доказать, что именно он взял яд из холодильника жены — это лишь подозрения. И никакого ответа на тайну смерти Джона Холла. С Тинкерманом все ясно. Была бы его смерть единственной, мы бы смогли выстроить обвинение, основанное на косвенных доказательствах. Потом еще Эмили — что, ради всего святого, она могла знать?

— Если Джим Хантер виновен, то первое и третье убийство могут быть ложным следом. Вы, так же как и я, знаете, что одного убийства достаточно для изменения привычного образа мыслей. При последующих смертях убийца уже не испытывает угрызений совести или душевных мук. Если первая и третья жертва отводят подозрения от Джима Хантера, значит, такова их цель.

— Верно.

Делия слегка замялась.

— Милли… вы Милли Хантер совсем не берете в подозреваемые?

Кармайн резко вздернул голову, словно кто — то ударил его под дых.

— Конечно, Диле, беру.

— Она могла совершить все три, Кармайн. Она знала, что Джон в городе, потому что он навестил ее с Джимом на Стейт — стрит, и могла поджидать его прямо перед заходом в кабинет Макса. Она могла всыпать яд в графин Эмили, и скажи мне, кто лучше ее подменил бы витамин В 12? Тетродотоксин принадлежал ей.

— Тогда почему же она сразу заявила о его похищении? И знала ли она — или Джим, в равной степени — о проблемах Тинкермана с перевариванием В 12? — спросил Кармайн.

— Позвольте мне встретиться с миссис Тинкерман? — попросила Делия.

— Конечно, когда захочешь. — Кармайн встал. — Думаю, пришла пора поговорить с деканом Вейнфлитом.

— Это кто?

— Декан факультета богословия и потому — бывший босс Тинкермана.

«Если бы я чем и могла попенять Кармайну Дельмонико, — думала Делия, направляя машину в Басквош, — то только его ошибкой признать, что некоторых женщин следует расспрашивать женщине — мне! Когда миссис Тинкерман рассказала ему о В 12, Кармайн стоял уже в дверях. Я же осталась бы поболтать за чашечкой чая: зачастую у тех, кто выпустил одну взрывную новость, припрятана еще парочка подобных. Миссис Тинкерман кажется мне женщиной как минимум двух взрывных новостей».

И хотя Делия никогда прежде не приглядывалась к миссис Тинкерман, лишь один взгляд на нее поведал, что выходные в размышлении о будущем плюс четверть миллиона долларов в распоряжении и минус муж сильно изменили эту леди к лучшему. Домашняя химическая завивка никуда не делась, как и одежда собственного изготовления, но теперь ее карие глаза сверкали, а тревожные морщины на лице разгладились. Делия могла поклясться, что неделю назад глаза этой женщины были тусклыми, а лицо — сморщенным.

— Надеюсь, я не помешала? — спросила Делия, сделав свой шикарный оксфордский акцент более явным. — Мне необходимо прояснить пару вопросов.

Ничто не могло испугать миссис Тинкерман теперь, когда Том был мертв. Она улыбнулась.

— Чаю? — спросила женщина, обратив внимание на акцент.

— О, прекрасно! С удовольствием. — Делия оглядела кухню. — Как вы здесь уютно все устроили. Явсегда считала, что из всех комнат дома именно кухня лучше всего раскрывает сущность хозяйки. Какой выбор! Твинингс![37] «Эрл Грей», спасибо.

Стол, который Делия так хотела увидеть, уже был освобожден от принадлежностей для шитья, упомянутых Кармайном. Сев на стул, она принялась ждать хозяйку с чаем.

«Эрл Грей» был подан с дешевым сахарным печеньем. Делия подумала, что миссис Т. прежде не позволялось печь такое печенье и она пошла в сладкий «загул» на этих выходных.

— Как давно вы женаты? — спросила Делия, распространяя непринужденную атмосферу.

— Двадцать четыре года.

— И все их провели в Чаббе?

— Да, на факультете богословия. Том был рукоположенным епископом англиканской церкви, хоть его епархия и ограничивалась Чаббом и факультетом богословия. Он также считался выдающимся специалистом по Средневековью. Область знаний и интересов декана Вейнфлита лежала в иной плоскости, и потому Том стал единственным экспертом по этой эпохе.

— Вы называете его Том. Но мне казалось, что ваш муж такой человек, который предпочел бы обращение Томас.

— О, так и есть! Но я называла его Том. — Эдит прокашлялась. — Мне было бы удобней, если бы вы называли меня Эди, сержант.

— Только если вы будете называть меня Делия. А как вас звал Том?

— Эдит.

— Том был помешан на своей работе?

Эдит Тинкерман недоуменно моргнула.

— Помешан?

— Безумно любил? Страстно увлекался? Мой папа до ухода на пенсию был деканом в Оксфорде — и безумно, безумно помешанным на своей работе! У него во дворе сейчас есть бомбоубежище. Мама постоянно убеждает его, что сейчас, когда Никсон стал президентом, нет необходимости там запираться.

— По крайней мере, твой папа кажется интересным. Боюсь, Тома таким назвать нельзя. Он был очень скучным.

— Как давно он мучился от нехватки бэ — двенадцать?

— Давным — давно, — охотно ответила вдова. — Я всегда считала, что это — попытка Тома казаться интереснее. Он ведь не держал своей зависимости в секрете.

— Не держал? Увлекательно! А разве он не боялся, что когда узнают о его уколах, то подумают, будто он колет себе какие — нибудь наркотики?

— Нет. У бэ — двенадцать такой яркий цвет, и Том всегда помахивал в воздухе шприцем или ампулой — все выглядело законным, он так думал. Он устраивал целое представление из укола: нужно усесться, расслабиться, сделать несколько глубоких вдохов, пожаловаться на слабость. Мне кажется, многие думали, что он болен чем — то чудовищным, и Тому это нравилось. А в следующую же секунду после укола он вскакивал, словно получил благословение Божье.

— Это невозможно, — заметила Делия.

— Можете мне не говорить. Все доктора объясняли: чтобы укол подействовал, нужно несколько дней — но Тому все нипочем. Он был уверен, что инъекция срабатывает немедленно.

— Значит, это действительно стало для него механизмом для привлечения внимания, — сказала Делия. — Тем не менее он немного нервничал на банкете, верно?

— И это тоже, — ответила Эдит. — Он был слишком педантичным и потому скучным оратором, но полагал, что говорит хорошо, ведь его предложения грамматически правильны — Том был помешан на правильном английском. Прошла целая вечность с тех пор, как он выступал перед аудиторией больше, чем на факультете, и он очень нервничал. Эм — Эм не любил его, и Том это знал. Конечно же, он знал, что Эм — Эм сильно сопротивлялся его назначению на пост главы издательства. Эту должность вручили ему Роджер и Генри Парсонсы, которые тоже находились на банкете. Он едва ли не каменел от напряжения, Делия.

— Я понимаю, Эди. Продолжайте, дорогая.

— Эм — Эм напомнил Тому, что всего несколько мгновений отделяют его от значимого момента, и Том запаниковал. Его мог успокоить только укол. Между нами сидели трое, но я все равно видела его состояние и была уверена — он сейчас подаст мне знак. Тогда я покинула стол, набрала витамин из ампулы в шприц и вышла из дамской комнаты. Он ждал меня в углу, практически невменяемый. Его раздражение заставило меня нервничать, и я расплакалась. — Женщина вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. — В любом случае, я сделала ему укол в шею, и он умчался обратно за стол. Думаю, никто даже не заметил моего отсутствия.

— А где вы взяли именно ту ампулу и шприц, Эди?

— Вот тут немного странно! — воскликнула она. — Я сидела, а шприц лежал прямо рядом с моей сумочкой; правда, не помню, чтобы я клала его туда. Хотя клала, наверное. Том был в отвратительном настроении еще перед выходом, а я… я всегда начинаю нервничать, когда он такой. Я и положила все в сумочку.

— Где вы храните бэ — двенадцать?

Эдит встала и подошла к двери, за которой оказалась небольшая кладовая с полками, где лежали бакалея и нетоксичные бытовые товары, такие как туалетная бумага и стиральный порошок. Деревянная коробочка, размером в два раза меньше обувной, стояла здесь же на полке. Эдит Тинкерман взяла ее и положила на стол перед Делией.

— Вот где я их храню.

Делия открыла ее и увидела: десять шприцев в стерильной упаковке, десятимиллиграммовую емкость с рубиново — красным цианилкобаламином, закрытую резиновой пробкой, шесть стеклянных ампул по одному миллиграмму с тем же витамином, рассчитанных на одну инъекцию, и несколько марлевых тампонов.

— Кто знал, что они хранятся здесь?

— Да половина факультета.

— Как же так?

— Иногда Том посылал какого — нибудь студента сюда за коробкой — он никогда не держал ампулы на работе.

— Значит, он мог при необходимости сделать инъекцию самостоятельно? — спросила Делия.

Эдит от удивления широко распахнула свои карие глаза.

— О нет! Никогда! Он ненавидел даже смотреть на иглу. На факультете было несколько человек, которые с готовностью сделали бы ему укол.

— Он стал предметом шуток?

— Да, и немалых. Том такой напыщенный, а напыщенные люди, на мой взгляд, всегда лучшие объекты для шуток. Однажды он даже стал героем студенческого концерта: там была сценка про Тома и В 12. Я смеялась до колик.

— И что сделал Том?

— Сделал вид, что ничего не произошло.

Делия подхватила коробку.

— Мне придется ее конфисковать, дорогая. Здесь может содержаться яд.

— Меня арестуют? — Вдова громко рассмеялась. — И мне придется провести остаток жизни в тюрьме за убийство Тома?

— Нет, Эдит, вас точно не арестуют, — ответила Делия самым ласковым голосом, на который только была способна. — Вы, как мы называем, только переносчик — метод доставки яда до цели. Ведь вы были уверены, что в шприце витамин бэ — двенадцать. Уверяю вас, все это понимают. Позвольте мне помочь вам с посудой.

— Вы меня успокоили, Делия, — ответила Эдит, склоняясь над раковиной. — Я очень волновалась.

«Но ты меня не успокоила, Эдит, — подумала Делия. — Где — то у тебя припрятана еще одна взрывная новость, и я ее пока не нашла».

— Можно я к вам еще как — нибудь зайду? — спросила она.

— О, с удовольствием поболтаю!

— Вы планируете остаться в Холломене?

— Нет. Мы с девочками обсуждали это вчера вечером и решили переехать в Аризону. Там мы снимем трое апартаментов по соседству. Девочки будут работать секретарями, а я займусь пошивом одежды. Наше наследство мы прибережем для отдыха и путешествий, — сказала вдова, обрисовав картину, которая у многих не вызвала бы восторга, но двадцать четыре года совместного проживания с Томасом Тарлетоном Тинкерманом явно занизили ожидания трех женщин Тинкерман.

— Ваши дочери смогут найти себе мужей, — заметила Делия.

— И свиньи смогут летать! — хихикнула Эдит.

Декан Чарльз Вейнфлит был расстроен тем, каким образом доктор Тинкерман покинул мир, но чрезвычайно рад избавиться от него.

— Самый жуткий зануда, которого только видел факультет, — признался он Кармайну.

— Вы бы терпели Тинкермана, если бы Парсонсы не были его ревностными покровителями? — с улыбкой спросил детектив.

Декан был настоящим ученым эпохи Возрождения, привносящим на факультет единство истории и философии; однако его ответы показывали, что он прекрасно понимает, откуда берется хлеб насущный.

— Без покровительства Парсонсов он бы ушел, — с готовностью ответил Вейнфлит. — А в действительности Том брал у Парсонсов много денег в виде пожертвований для кафедры — да и для своих нужд, смею добавить. Гуманитарные науки и религия теперь не привлекают былого количества студентов. Факультет богословия Чабба, можно сказать, процветал благодаря Парсонсам.

— Есть что — нибудь, что мне следует знать о докторе Тинкермане, касающееся только стен вашего факультета? — осведомился Кармайн.

— Только то, что он так и не оставил кафедру средневекового христианства, когда принял пост главы издательства. Думал, сможет справиться с обеими должностями, хотя взял годичный отпуск на первый год работы в ИЧ. После он думал нормально работать и там и там. Я был не согласен, но братья Парсонсы его поддержали.

— Либо он был дураком, либо — истинным трудоголиком.

— Понемногу каждого. К примеру, он ухитрялся прочесть все книги, содержащиеся в списке нашего издательства, причем не только публикуемые, но и те, которые под вопросом. Включая несколько научных работ, непонятных ему совершенно. Он сказал, что прочел их для… для стиля.

— Дурость, — буркнул Кармайн.

— Может быть, очень может быть, капитан. Том Тинкерман не был критиком разговорного слова в чистом виде, и даже того, что Перси Ли назвал бы сентиментальной прозой. Его страстью был стиль, и Том действительно верил, что у каждого автора он уникален. Доктор Джим Хантер стал одержимостью Тинкермана — он прочел его «Бог спирали», прочел две другие книги и все статьи, которые Хантер когда — либо публиковал. «Бог спирали» оскорбил его идеалы, мораль и принципы, но и там был стиль, как и в других работах Джима. Том напыщенно говорил, что Бога оскорбляет все: от стиля до содержания — удивительно, верно? Я всегда чувствовал, что в основе его зацикленности на Хантере лежит расовое предубеждение, в глубине сердца Тинкерман был расистом. Его видение Бога — это взгляд белого человека, а чернокожего интеллектуала следует растоптать.

— Какое ужасное обвинение, декан.

— Знаю. Если бы он не умер, кто знает, что бы случилось.

— Доктор Тинкерман и доктор Хантер когда — нибудь сталкивались лбами на людях?

— Насколько я знаю, лишь однажды. Прямо перед Рождеством, на одной из профессорских вечеринок Эм — Эм. Том набросился на Джима Хантера так, словно тот лично распял Иисуса Христа. Неловкая ситуация.

— Вы помните суть произошедшего?

— Бог ты мой, нет! Мы все поспешили от них удалиться. Так было правильно.

— Прямо перед Рождеством? Значит, о его назначении на должность главы издательства уже знали?

— Да. Канун Рождества. Эм — Эм излучал дружелюбие и радость — прямо клубника со сливками.

— Эм — Эм слышал их ссору?

— Нет. Бобби Хаймен как раз рассказывал одну из своих замечательных историй.

— Как Джим воспринял нападки?

— С благородством. Слегка сжал губы, но оставался спокоен. Именно Том потерял хладнокровие.

— Думаю, только взвинченные ребята способны терять хладнокровие. Благодарю за все, декан. Вы подали мне одну идею. — Кармайн скривился. — Не уверен, что смогу за ней последовать, но хотя бы попытаюсь.

Необычная идея, но ее все — таки не стоит отбрасывать. Она не имеет ничего общего со стилем или той ссорой. Она лишь промелькнула в мозгу Кармайна во время рассуждений декана Вейнфлита о том, как различные вещи видятся на расстоянии; когда ничего нельзя услышать, но можно сделать самые разные выводы после того, как страсти утихнут.

Гус Феннелл, совершенно изможденный, только что вышел из прозекторской.

— Ох, что теперь? — раздраженно спросил он, но тут же встряхнулся. — Прости, Кармайн. Отстранение Патрика слишком загрузило работой меня и почти лишило его.

— Мы работаем над этой проблемой так быстро, как только можем, Гус. А теперь присядь — я сделаю тебе кофе.

— Я бы предпочел чай, — проворчал Гус.

Кармайн принес ему чаю.

— С молоком или лимоном?

— Без всего, пожалуйста. — Он сделал глоток, закрыв глаза. — Ух, теперь лучше! Ты зачем пришел, Кармайн?

— За ответами. Ты сделал гистологию того прокола в шее Джона Холла?

— Конечно.

— Что она показала? Я должен ее просмотреть.

Папка лежала у Гуса на столе, и он открыл ее.

— Повреждение слоя, но весьма поверхностное. На деле затронут только эпителий. — Он достал свои очки и, нахмурившись, прочитал. — Теперь понимаю, почему ты не помнишь. Кто бы ни делал эту гистологию, он сделал ее халтурно. Думаю, в лаборатории тогда из — за нового неопределяемого яда царила паника, а Пол и его лучшие сотрудники занимались именно тетродотоксином. Они друг друга подменяли, потому — то они и хорошие работники — не важно, какую экспертизу надо провести, каждый из них может сделать пробу или гистологию, баллистику или… или… в общем, там длинный список. У нас нет денег на лаборанта для каждой отдельной работы. Но именно эту гистологию я помню; ее делал новый парень — Брэд. Он лучше разбирается в баллистике, оружии и тому подобном.

— Так мы не знаем точных результатов? — уточнил Кармайн.

— По поводу глубины прокола — нет.

— Может, ты посмотришь исследования, Гус? Я оплачу тебе ленч в «Мальволио», когда захочешь, — стал умасливать его Кармайн.

— На твою удачу, все тетрадотоксиновые исследования еще в лаборатории, — ответил Гус, заинтригованный открывшейся возможностью.

Он отыскал коробку с образцами гистологии Джона Холла и стекла со слоями шейного прокола.

— На деле они неплохие, — с удивлением заметил он, рассматривая их через микроскоп. — Я бы сказал, что более глубокие слои вообще не затронуты. Думаю, твой парень получил подкожную инъекцию, а не внутримышечную.

— И что это меняет в отношении симптомов, Гус?

— Они протекают дольше. По исследованиям все четко видно, Брэд не схалтурил. Я должен сказать Полу, чтобы тот стер все неблагонадежные пометки в личном деле парня. Игла приподняла кожу и скользнула под нее, что обычно делают, когда вкалываемая субстанция концентрированна и нужно ввести всего пару капель, а не целую дозу. Также подобный прокол можно было сделать с помощью того приспособления, что ты мне показывал. — Гус с удовлетворением вздохнул. — Я должен переписать заключение.

— Какую отсрочку летального исхода дает подкожная инъекция?

Медэксперт задумался.

— Зависит от того, насколько сильно подкожный слой испещрен кровеносными сосудами, но согласно гистологии — жира там немного, яд подействовал сравнительно быстро. Собрав воедино все данные, можно сказать: от десяти до двадцати минут.

— Гус, дорогой мой, ты — настоящее сокровище, и ленч в «Мальволио» заменяется на ленч в «Горшочке лобстеров».

Из владений медэкспертов Кармайн направился во владения комиссара.

— Ты знаешь, что человеческий жир, как и животный, испещрен кровеносными сосудами? — спросил он, войдя в кабинет.

— Да благословят тебя смиренные длани Матушки Аннунциаты! В чем суть этого вопроса, о почитаемый капитан детективов?

Шутливое настроение Сильвестри говорило о том, что день начался неплохо. Кармайн едва не поперхнулся.

— Суть в шее Джона Холла, о великий и мудрый комиссар полиции. Его жировая прослойка так тонка, что не стоит и ломаного гроша, а значит: нет обильной сетки кровеносных сосудов под кожей и нет иглы, чтобы достала до мышечного слоя. Иными словами, у него была тощая шея. Наш отравитель на самом деле искусен, Джон. Он ввел Джону Холлу концентрированную смесь тетродотоксина прямо под эпителий — не более капли или двух, так думает Гус.

— Выходит, временное окно становится больше, — тихо добавил Сильвестри.

— Укол был сделан до захода мужчин в кабинет.

— Как мы это пропустили, Кармайн?

— Человеческий фактор, недосмотр, ложный посыл — выбирай. Ничьей вины нет, точно. Они только поставили нового парня на гистологию, ожидали увидеть след иглы и пеняли лаборанту, когда того следа не обнаружили. Парень был прав, а Гус — нет.

— Что навело тебя на догадку сейчас, Кармайн?

— Честно, не знаю. Декан Вейнфлит рассказывал мне нечто совершенно другое, когда в моей голове что — то сдвинулось и я подумал: а вдруг подкожная инъекция настолько замедляет проявление симптомов, что укол мог быть сделан еще до захода в кабинет? После появления первых симптомов Холл умер довольно быстро, всего через одиннадцать минут. Это говорит о концентрированном веществе. И я решил, что стоит заглянуть к Гусу Феннеллу.

— Да, и не зря. Это расширяет круг подозреваемых.

— Точно. — Кармайн вздохнул. — Знаешь, я мог разобраться с ограблением банка или перестрелкой в бункере Чабба без особого напряжения.

— Так всегда с отравлениями, — сказал Сильвестри. — Как правило, в них главенствует женщина, но раскрываются такие дела с трудом.

— Да, женщины чаще. И у нас есть женщина — Милли. Ее яд, она сама его изготовила.

— Милли этого не делала, — отрезал Сильвестри.

— Я знаю, она — как открытая книга, — ответил Кармайн. — Есть еще две женщины, у которых мотив, но нет знаний, Джон: Давина Танбалл и Уда Савович. Мы копаем о них уже неделю, но не нашли ничего, чтобы предположить, будто хоть одна из них может отличить тетродотоксин от тетрахлорида, только если Давина в сговоре с Джимом. Единственное убийство, которое Савович могли совершить, — отравить Эмили Танбалл. Это им по силам, остальные — нет. Я продолжаю вновь и вновь возвращаться к Джиму Хантеру; но если это сделал он, то, похоже, выйдет сухим из воды, потому что против него нет ничего, что не указывало бы и на Милли, а Милли — неприкосновенна.

— Совершенно обоснованно, — отрезал Сильвестри.

— И мы возвращаемся к началу.

— Ты обыскал кабинет Тинкермана у него дома?

— Перевернул каждый листочек. Он сам разбирался со своими счетами, сам их оплачивал. Что подтверждает его скупость. Тинкерман даже выдаваемые жене деньги оформлял как счет. — Кармайн положил локти на стол и обхватил голову руками. — Мы ничего не нашли.

— Могли мы еще что — то пропустить?

— Когда у нас работает Делия? Сомневаюсь.

— И я тоже.

На сей раз Давина поехала в «Майор Майнор» на встречу с Чезом на машине; прежде она не осознавала, насколько это далеко находится, а дни югославских переходов через Альпы давно миновали. Припарковавшись позади здания, она прошла через магазинчик кофе с галереей ужасных фотографий. «Майор Майнор был извращенцем», — подумала Вина.

— С такой скоростью работы копов ты можешь пробыть здесь до Рождества, но так и не увидеть убийцу Эмили, — сказала она, усаживаясь и одаривая официантку ослепительной улыбкой.

— Кто — нибудь в семье знает, почему Эмили убили?

— Нет, и Уда ничего не слышала.

— Что мне делать с тобой, Вина?

Она прищурилась.

— В связи с чем?

— С теми делишками в Нью — Йорке.

— А! Вот почему ты здесь! Беспокоишься, что тебя могут экстрадировать из Флориды в Нью — Йорк? — сладким голосом спросила Давина. — Я знала, что не из — за Эмили. Ты только посылал ей бриллиантовые колечки.

— Заткнись, — рявкнул он.

— Расслабься, Чез. Я не собираюсь расстраивать твои планы, пока ты не помешаешь моим. Пока полиция не обратила на тебя внимания, но обратит, они не дураки, Чез. Я, как страус, держу голову в песке, но прекрасно понимаю, какую цель представляет моя задница. — Давина наклонилась, сейчас ее улыбка официантке не понравилась бы. — Оставь меня! Я устроилась, и мне нравится моя жизнь. Ты не напугаешь меня! Ничем! Если мне понадобится помощь, не забывай — у меня есть Уда. Я теперь окультурилась. У меня есть обожаемый ребенок. Я не позволю тебе разрушить мою жизнь! Не позволю!

— Я хочу поймать убийцу Эм.

— Меня не волнует, чего ты хочешь. Оставь меня в покое!

«Из — за него комната действительно кажется меньше», — подумал Макс Танбалл, приветливо глядя на доктора Джима Хантера, присаживающегося за стол.

— День выхода книги — второе апреля, — сказал Макс.

— Через три месяца, — с улыбкой заметил Джим. — Я с трудом верю. Всегда считал, что написание книги — самая мучительная из агоний, но это и в сравнение не идет с Тинкерманом. Я никому не желаю зла, но с доктором Миллстоуном в качестве главы издательства все будет совсем иначе. О большем я и мечтать не мог.

— Давина тут с ним поговорила, — начал Макс и запнулся.

Джим вопросительно посмотрел на него.

— И?

— Честно, не знаю, как сказать, и не понимаю, почему это возложено на меня, но суть проблемы в следующем: у ИЧ нет своего отдела рекламы, — колеблясь, произнес Макс. — В нем никогда не было необходимости, даже для книги о землетрясениях «Огонь под нами», которая стала бестселлером пять лет назад. Но все, от Давины до ученого совета, считают, что твоей книге нужен специалист по рекламе. Фульвия и Беттина нашли для тебя одного. Ее зовут Памела Дивейн, она — фрилансер, работает и за пределами Нью — Йорка, к тому же лучшая в своем деле. Чосер Миллстоун и Давина говорили с ней, она готова приступить! Памела планирует месячный рекламный тур в апреле: Нью — Йорк, Бостон, Чикаго, Вашингтон, Атланта, Сан — Франциско, Лос — Анджелес, Сиэтл, Денвер, Сент — Луис — всего около двадцати городов. В таких, как Нью — Йорк и Лос — Анджелес, надо будет провести несколько дней. Телешоу, интервью на радио, в газетах и журналах, ну и еще всякие разные, понятные лишь рекламщикам мероприятия. Милли придется поехать с тобой, чтобы участвовать в совместных интервью… — Макс в смущении замолк.

Джим с ужасом смотрел на него.

— Я не могу! — воскликнул он, слова буквально вырвались из его рта. — Я не могу оставить свою работу даже на полмесяца, не говоря уж о целом! Только не сейчас! Я полагал, что придется съездить в Нью — Йорк на пару интервью, но не колесить по стране, Господи Иисусе!

— Вина предупреждала, что у тебя будет шок, но никто из нас ей не верил, — в замешательстве процедил Макс. — Она настаивала на присутствии Памелы Дивейн, чтобы та смогла поддержать тебя и объяснить, почему это все необходимо. Я думал, Вина перестраховывается. Чосер сейчас в несколько затруднительном положении, он новичок в данном деле и не понимает, каковы потенциальные возможности «Бога спирали». Но моя жена просто поражает: она словно предвидела твою реакцию. — Макс взмахнул рукой. — Джим, будь благоразумным! Рекламный тур жизненно необходим.

— Провести целый месяц, раз за разом повторяя одно и то же горстке телевизионщиков? — Джим недоверчиво смотрел на Макса. — Потратить свое время на такую глупость? Нет!

Макс вздохнул.

— Иди домой и поговори с Милли, — только и сказал он.

Однако, приехав в Бьорк — Биолоджи, Джим не застал там Милли. Неужели она дома? В середине дня? Что случилось? Что?

Он вырулил на Стейт — стрит и направился в Кэтерби — стрит. Джим ворвался в дом, словно за ним гнались.

— Только не говори мне, что ты приехал помочь, — сказала она, целуя его.

Повсюду стояли пустые коробки. Она, должно быть, обчистила все подсобки окрестных магазинов, чтобы собрать их. И книги. Высоченные стопки книг, журналов и ксерокопий.

— Папа нашел нам дом на Баркер — стрит в Восточном Холломене, и мы переезжаем. Только представь, Джим! Переезжаем из этой дыры в большой дом — не только большой, но и добротный! У «Туччи Риэлторе» есть несколько домов для сдачи и на продажу одновременно. Наш дом — один из них. Если мы сможем внести первый взнос в течение года, то арендная плата за этот период тоже пойдет в оплату стоимости дома — разве не замечательно? Там три спальни, комната, из которой тебе можно сделать отличный кабинет, приличная кухня, огромная гостиная, прачечная, а еще есть задний двор и гараж на две машины. О Джим, я так счастлива!

От восторга Милли у него перехватило дыхание; Джим исступленно поцеловал жену и, подхватив на руки, словно она весила как перышко, понес на кровать, вызывая поцелуями неистовое, пронизывающее все тело возбуждение. И в их едином блаженном порыве они забыли о рекламных турах, книгах и коробках.

— Ты снова перевернул меня наверх, — сказала она, положив голову ему на грудь и слушая, как стучит его сердце: тук, тук, тук…

— Снова, — согласился он со смехом в голосе.

— Ты мне поможешь с упаковкой?

— Конечно. В лаборатории и Уолтер сможет управиться. — Он выскользнул из — под нее и направился в ванную.

«Порыв страсти стих, но каким замечательным подарком он оказался. Джим обычно такой уставший, такой сонный и измученный, когда возвращается домой вечером. Кто знает? — думала Милли, оставаясь в кровати. — Этот миг удовольствия может помочь мне настроиться на нужный лад. Я успокоилась; даже если эта язва, Давина, продолжит доставать, беременность все равно больше для меня, чем для Джима. И ребенок будет принадлежать мне».

— Почему ты приехал домой? — спросила она, возвращаясь к книгам.

Вмиг помрачнев, Джим рассказал ей о разговоре с Максом.

— Они руководят моей жизнью, Милли, — добавил он. — Почему ты никогда не говорила мне об обратной стороне выхода бестселлера?

— Мне это никогда не приходило в голову, — призналась Милли. — Ведь авторы бестселлеров не рассказывают о рекламных турах, ты просто видишь их или слышишь, читаешь о них, а кусочки мозаики остаются лишь кусочками, не давая полной картины. Как и ты, я думала, что будет только несколько интервью в Нью — Йорке.

— У меня нет свободного времени, и я терпеть не могу дураков.

— Знаю. — Она лучезарно улыбнулась, ее глаза светились любовью. — Получается так, Джим: за что боролись, на то и напоролись. Тур придется провести, и, значит, тебе придется умерить свой пыл и потерпеть дураков.

— Они собираются извлечь выгоду из нашего брака.

— Да, я догадалась. О Джим! Мы сделаем все возможное, остальное — чепуха! Мы выдержим.

— Как всегда, невзирая на напасти.

— Мы бывали на волосок от гибели.

— Но были и победы.

— Почему ты слушаешь эту змею? — спросила Милли.

— Давину? — Джим на мгновение уставился в одну точку, потом, видимо, привлеченный чем — то на голой без книг стене, перевел взгляд туда. — Как я уже тебе говорил, я уважаю ее мнение. Она имеет смелость сказать то, о чем многие могут только подумать, а еще она искушена житейски. Она сказала, что мы словно дети в лесу. Вся голова в работе, и никакого жизненного опыта.

— Ты слишком все упрощаешь, Джим. С чего ты вдруг так испугался суждений окружающих? Я тебе сама могу все рассказать, я‑то уж знаю, чего от них ждать, — холодно заметила Милли. — Я не могу заставить тебя не видеть в ней оракула, но не позволяй ей залезать на мою территорию. Я не потерплю Давину Танбалл в своей жизни.

Джим был ошарашен.

— Ты ревнуешь?

— Нет. Просто осмотрительна. Происходят странные вещи, и не говори мне, что тебя они не тревожат.

Его желание сменить тему было очевидным. Джим рассмеялся.

— Как мы собираемся поступить с мебелью? Или новый дом уже обставлен?

— Нет, это было бы слишком дорого, — ответила Милли, уступая его желанию. — Мама и папа подарили нам несколько вещей, так же сделали Черутти, Сильвестри и еще добрая половина родственников из Восточного Холломена. — Неожиданно ее голос зазвучал резко. — И не делай каменное лицо, Джим! Это — не благотворительность! Позже мы сами купим себе мебель и тогда вернем все, что одолжили. Одолжили — только и всего. Одолжили! Понятно?

У Милли был такой тон, что Джим понял: не спорить! Он кивнул.

— Хорошо, моя сладкая. Когда мы переезжаем?

— Завтра. — Ее голубые глаза, такие чистые и ясные, вдруг вспыхнули. — Это моя последняя ночь на Стейт — стрит, самая последняя. Слышишь меня, Джим? Последняя!

…Эдит Тинкерман тоже паковала вещи, правда, не с таким триумфальным чувством завершения. Вступление в наследство требовало времени — а значит, дом пока продать нельзя; ей стоит спросить декана Вейнфлита, не знает ли он кого — нибудь, кто мог бы ускорить процесс. Тем не менее декан уже свел ее с одной юридической фирмой, которая и помогла ей высвободить немалые сбережения Тома, поэтому теперь вдове не приходилось думать о еде на день грядущий.

На взгляд Эдит, полицейские оказались очень добрыми и очень, очень тактичными. Они обыскали весь дом, в особенности кабинет Тома, но потом расставили все по местам. Айна и Кэтрин, которые много смотрели телевизор, думали, что полицейские оставят после себя жуткий беспорядок, как копы из фильмов. Вот вам разница между реальностью и тем, что Том называл «телик». Разве Делия Карстерс разрешила бы своим коллегам устроить беспорядок? Полицейские Холломена очень хорошо воспитаны.

Как оказалось, даже слишком. Эдит забыла рассказать им о потайном ящике Тома, а полицейские не осмотрели эту часть стены, где висела уродливая старинная русская икона с Мадонной и младенцем, которая Тому нравилась больше, чем творения Эндрю Уайета, хоть тот и был лучшим американским художником всех времен. Эдит считала, даже тысячелетний возраст не мог превратить плохое произведение искусства в хорошее.

Теперь же она стояла в кабинете мужа, пребывая в смятении, и размышляла, как ей следует поступить. Сначала посмотреть, решила она и подошла к действительно уродливой картине, чтобы снять ее. Позади была простая стена, за исключением тонкой полоски, очерчивающей контуры небольшого потайного ящичка, ручкой которого служил крючок для картины. Понимая, что икона может стоить больше, чем весь дом, вместе взятый, Кармайн с Эйбом ее не тронули, полагая, что Том поступал так же.

Именно в этом ящике Тинкерман хранил бумаги, над которыми работал в данный момент. Ему не было никакой необходимости прятать свои труды, и он отлично это понимал, но его зажатой сущности импонировало то ощущение, будто бы его усилия достойны того, чтобы быть спрятанными даже от коллег по работе. Отсюда и потайной ящик.

Эдит вытащила его и обнаружила, что ящик практически полон бумаг, а сверху лежало письмо, написанное золотым пером с помощью «паркера». Оно было подписано и, следовательно, готово к отправке. «Почему же он его не отправил?» — подумала вдова, глядя на адресата. Вероятно, проблема с какими — то бумагами.

Забыв о полиции, Эдит подошла к телефону, стоящему на столе Тома, и первый раз в жизни села на его шикарное кожаное кресло. «Лучше всего — сначала позвонить адресату, а уж потом решать, что делать дальше».

Она сняла трубку и стала крутить диск, Томас Тарлетон Тинкерман не признавал кнопочных телефонов!

Когда одна маленькая ручка Уды дотронулось до крошечной ручки младенца и их пальцы переплелись, малыш радостно заагукал.

— Алексис — самый красивый ребенок из всех, кого я когда — либо видела, — сказала Уда хриплым голосом.

Черные волосы блестели на свету; малыш приподнял голову, и его зеленые глаза нашли лицо матери. Сердце замерло, она едва не задушила его в объятиях. Как много любви! Кто может понять счастье материнства, не испытав его на себе? «Я убила, чтобы спасти себя и Уду, — подумала Давина, — но только, когда не оставалось другого выхода. И убила бы любого, посмотри он косо на Алексиса».

— На сей раз я решила не приводить в исполнение мой план относительно Чеза, — сказала она Уде, но не на английском.

Уда моргнула, словно ящерица.

— Это разумно? Мы смогли бы с ним справиться, двое против одного, — ответила она, тоже не на английском.

— Наш неизвестный друг вредит нашей репутации, а то, что просто, легко испортит дело. Мы должны найти другой способ.

— Тогда он предъявит обвинения, Вина.

— Что я, преуспевающая модель, замешана в мошенничестве и пытаюсь очернить его? Да, мы оба это понимаем, — ухмыльнулась Давина. — Звучит абсурдно.

Уда позволила Алексису схватить всю руку.

— Чез глуп, Вина, и слишком хорошо устроился. Если ты чувствуешь, что не стоит так поступать, давай сделаем иначе. Я знаю, что полицейские Холломена взяли у него отпечатки пальцев, но догадались ли они сравнить их с отпечатками из нью — йоркского отделения полиции? В этой стране все организовано и разделено по штатам, а взятие отпечатков — лишь стандартная процедура. Давай мы анонимно проинформируем полицию Холломена, что Честер Малкужински был Честером Держински и на него имеется дело в полиции Нью — Йорка. Это может нам навредить, но также может отвлечь от нас внимание лейтенанта Голдберга.

— Отличная идея! — Давина потянулась. — Да, Уда, просвети их по телефону, с таким американским акцентом.

Уда вернулась к младенцу, пускающему пузыри, чтобы привлечь восхищенную аудиторию.

— Ты избавилась от инвентаря? — спросила Давина, по — прежнему не на английском.

В черных крошечных глазках промелькнула насмешка.

— Он в безопасности.

— Ты его не уничтожила.

— Никто не найдет мое шмотье, сестра. — Уда взяла малыша у Давины и прижала к своей тщедушной груди. — Пора давать ему бутылочку, и сейчас моя очередь.

Этим вечером у Кармайна с Дездемоной не было возможности побыть наедине: на его коленях расположился младший сын, в кресло рядом втиснулся кот, а первенец маршировал взад — вперед по небольшой гостиной, изображая игрушечного деревянного солдатика. Их дом одним из первых в Восточном Холломене подключился к кабельному телевидению; Дездемона пыталась отыскать такие каналы, которые не будут забивать голову Джулиана оружием и «стрелялками». Но найденные английские программы для детей ее разочаровали: деревянные солдатики в меховых киверах маршировали с деревянными ружьями за плечом.

— Джулиан, угомонись и почитай книгу, — сказал Кармайн, когда представление начало его раздражать.

Он умел читать. Эмилия Дельмонико была знаменитой учительницей в детском саду с настоящим талантом к обучению детей чтению; и на второй день рождения старшего сына Дездемона попросила свою свекровь научить и его. Джулиан был слишком сообразителен, слишком подвижен — всего слишком.

Сильнее Дездемону раздражала готовность Джулиана беспрекословно слушаться отца, словно тот всегда выполнял все обращенные к нему просьбы и пожелания, что было далеко от действительности. И хотя Дездомона смогла восстановить свое влияние на него, Джулиан не забыл, как легко ухитрялся задирать мамочку во время своего «адвокатского» периода. Но сейчас мальчик улыбнулся, как ангелочек, направился с книгой к своему креслу — груше и устроился на нем, как ему и было сказано.

— Он никогда не слушается меня так быстро! — бросила Дездемона и тотчас прикусила язык. Взгляд янтарных глаз Кармайна метнулся к лицу Дездемоны, он нахмурился.

— Дездемона, ты в порядке?

Его вопрос лишь подогрел раздражение.

— Да, да, да. Конечно же, я в порядке! — со злостью ответила она, делая глоток джина с тоником. — Просто у Джулиана настоящий талант выводить мамочку из себя. На свое счастье, он слишком умен, и я с трудом могу с ним справиться.

Она взмахнула рукой, едва не расплескав напиток.

— Так нечестно! — воскликнула Дездемона. — Господи, я должна была бы справляться лучше, ведь я управляла целым исследовательским институтом! А теперь я даже не способна нормально вести дом, с уборкой которого мне помогают. Я постоянно раздражаюсь!

Кот был скинут на пол, Кармайн поднялся, с легкостью подхватив Алекса.

— Ты, мой сыночка, отправляешься в кровать.

И пока он шел в детскую, Алекс выглядел слегка ошарашенным. В свои девять месяцев он вовсю ползал и непрерывно лопотал; Дездемона ожидала, что в дальнейшем Джулиан — номер — два присоединится к старшему брату.

— Маленькие дети слышат много лишнего, — сказал он по возвращении и указал на Джулиана.

Толстый кот теперь занял все кресло, растянувшись пузом кверху и подергивая лапами.

— Уинстон, иди поприставай для разнообразия к Джулиану. — Кармайн сдвинул кота рукой. — Иди, кыш! Где Фрэнки?

— Наказан. Он валялся с дохлым енотом, я отлупила его небольшой трубкой и вымыла в холодной воде. Рано или поздно он поймет, что восторг не стоит последующих потом мучений.

— Моя бедная девочка! — воскликнул Кармайн. Кресло снова было в его распоряжении.

— Еще рано делать выводы по твоему делу, поэтому выше нос! — подбодрила мужа Дездемона, и ее настроение необъяснимым образом улучшилось.

Вместо ответа Кармайн взглянул на часы.

— Джулиан, в кровать.

Больше эти слова не вызывали бурю, как раньше. Джулиан относился к тем несчастным «совам», которым трудно улечься вечером и еще тяжелее встать утром. Прунелла Балдуччи объяснила, что это в его природе, а не каприз и непослушание. Так в детской появился телевизор, постоянно настроенный на канал с мультиками, и Джулиан, ложась в кровать, его смотрел; почему — то мультфильмы убаюкивали его быстрее, чем погруженная во мрак комната. Кармайн назвал это частью «адвокатской» натуры, хотя его последовавший за словами смех нельзя было назвать веселым. У Джулиана действительно проявлялась «адвокатская натура», отрицать бесполезно.

Мальчик ловко выбрался из кресла, столь подходящее такому рослому и крепкому ребенку. Его красота пока оставалась прежней, хотя вскоре — еще задолго до посещения спортивной площадки школы Святого Бернарда для мальчиков — ей предстояло принять более мужественные формы; но пока: густые темные кудряшки, черные брови и ресницы, светлые глаза с черным контуром, придающим им пронизывающий взгляд.

Поцелуй мамочке, поцелуй папочке, и Джулиан ушел, предварительно убрав книгу на полку. Настоящий сын Кармайна: порядок и систематичный подход, у всего свое место.

— Что на ужин? — спросил Кармайн.

— Лазанья, салат и хрустящие хлебные палочки.

— Фантастика! — Он налил себе еще спиртного. — Дездемона, что сегодня тебя так расстроило?

— Джулиан по понедельникам, только и всего. После выходных, когда ты мне помогаешь справляться с ним, в понедельник всегда тяжело. Бог знает, как я безумно люблю его, но нам не повезло с характером нашего первенца, Кармайн. Он — настоящее наказание, и не потому, что скверный или злой, он не такой. Джулиан — властный и безумно энергичный. А у меня просто не осталось тех сил, что были до проклятой депрессии. — Она упала в кресло и посмотрела, нахмурившись, на свой бокал. — Нет, любовь моя, не подливай. У меня странное предчувствие, что мне стоит ограничиться одним напитком на ночь и одним бокалом вина за ужином. Я крупная дамочка и перевариваю алкоголь лучше, чем капитан болельщиков баскетбольной команды, и все же… Я не склонна к привыканию, но знаю, что не могу себе позволить туман в голове. Вот такое у меня чувство.

— Слушайся его. Интуиция — вещь сильная, а ты иногда привлекаешь к себе неприятности, — с нежностью сказал Кармайн. — Давай поговорим о моем деле. Ты думаешь, еще рано делать выводы?

— Да. Это одно из самых трудных твоих дел, сердце мое, и я пришла к некоторым выводам.

— Разъясни, — попросил он, пристально глядя на жену.

— Здесь нет конкретных улик, верно?

— Точно.

— У тебя есть подозреваемые?

— Не просто подозреваемые, есть твердая уверенность в их вине.

— О, понимаю! От этого, конечно, еще хуже. Я заметила, что в трудных делах разрешение — когда и если оно наступает — возникает всегда случайно.

— Как будто с неба сваливается, — задумчиво произнес Кармайн.

— Да. Но если ничего неожиданного не происходит, единственный путь распутать дело — признание. Что логично, — с воодушевлением продолжила Дездемона. — Обычные преступления совершаются обычными людьми. Они не продумывают всего заранее, не планируют каждое действие, не рассматривают каждую случайность. Так поступают умные преступники, и едвали кто — то может быть хитрее отравителя. Этот тетродотоксинин практически отправил тебя в то Средневековье Томаса Тинкермана, верно? Когда любой мог подсыпать аконит[38] или цианид в еду или питье. Я считаю нашего отравителя очень умным, потому что он — или она — успешно предусмотрели все случайности. Похоже на следы на полу после сложного танца: левая нога сюда, правая сюда, поворот, кружение и… кто знает, куда танцор двинется дальше? Это дело признательных показаний, любовь моя. И значит, тебе придется добывать признания не хитростью, а терпением и упорством. Наш убийца не совершает ошибок.

— Дело признательных показаний, — повторил Кармайн.

— Да. Только подумай! Очень редкий и практически недоступный яд попадает в руки людей, неосознанно ставших орудием убийцы: только взгляни на бедную миссис Тинкерман! То, что она сделала, она делала уже тысячу раз прежде и понятия не имела о редком яде в том шприце. И все же, — задумалась Дездемона, — не наш отравитель убил Эмили Танбалл. Хотя он, мне кажется, снабдил ядом того, кто это сделал. Джон Холл и Томас Тинкерман. Но смерть Эмили тоже работает на нашего отравителя: она путает все факты, — ведь женщина умерла от тетродотоксина. Как он умен!

— Настоящая гидра, верно?

— Да. Ты должен нацелиться в сердце, а не отрубать головы.

Дездемона поднялась и протянула руку, чтобы вытащить мужа из кресла.

— Но я не сказала тебе ничего, чего бы ты уже не знал, — закончила она, направляясь на кухню.

Кармайн вымыл руки, накрыл на стол и сел, поджидая, пока Дездемона разложит еду по тарелкам.

— Мы ничего не знаем о жизни Джона Холла до его появления в Холломене, и смерть Уиндовера Холла стала для нас страшным ударом, — сказал он, наблюдая за женой. — Сегодня я отправил Лиама Коннора на Западное побережье выяснить, что только сможет. У Джона было какое — то психиатрическое заболевание в юношеском возрасте, и тот даже жил в реабилитационном центре. Возможно, Лиам найдет хоть кого — то, проживавшего в Калтехе в тот же период времени, что и Джон с Хантерами. Уиндовер Холл не нанимал никакой прислуги, за исключением уборщицы, но это не значит, что мы не сможем найти в Орегоне людей, хоть что — то знающих о Джоне Холле.

— Сконцентрируйся на его взаимоотношениях с Джимом Хантером, — посоветовала Дездемона, ставя перед ним тарелку. — Хантер — скрытная личность.

14 января 1969 года, вторник

Эдит Тинкерман оставила у дежурного полицейского на пульте сообщение для Делии Карстерс следующего содержания: есть нечто новое, что вдова хотела бы обсудить, и она будет ждать сержанта во вторник.

«Вторая взрывная новость!» — с восторгом подумала Делия, радуясь, что сегодня облачилась в это удивительное новое пальто из искусственного меха с вплетенными в ткань сверкающими золотыми нитями, которые прекрасно сочетались с оранжево — горчичным костюмом. Она выехала из Басквоша и была на месте около десяти утра.

К своему удивлению, Делия обнаружила входную дверь слегка приоткрытой; она постучала по косяку и закричала:

— Привет? Эди? Это Делия.

Когда никто не ответил после нескольких довольно громких приветствий, Делия толкнула дверь и вошла. Свет выключен, в коридоре темно и холодно. Значит, когда температура на улице резко понизилась, отопление так и не включили. Экономия по — тинкермановски?

Эди не было ни на кухне, ни в гостиной, ни в спальне; оставалось проверить кабинет, который ассоциировался у Делии с Эди меньше всего.

Вдова сидела на кресле Тинкермана за столом, голова опущена и лежит на руках, сложенных поверх стопки промокательной бумаги.

В комнате царила смерть. Делия почувствовала, как голые кожистые крылья мазнули позади нее, унося свою добычу.

Страх проник даже в зубные впадинки; Делия обошла стол и посмотрела вниз. Так как Эдит не старалась скрыть свою седину, сейчас кровь четко виднелась в завитых перманентом волосах. Кто — то выстрелил в стиле КГБ — прямо в затылок, — смерть наступила мгновенно. Кровь перестала сочиться, но еще не засохла: женщину убили не более получаса назад. Ясным утром на улице Басквош, полной машин, везущих людей на работу.

Сержант не может позволить слезам пролиться здесь. Делия быстро выскользнула наружу и на ощупь, проигнорировав девятимиллиметровый «парабеллум» и крошечный револьвер «выходного дня», нашла носовой платок, чтобы зарыдать в голос. О, это нечестно! Она уже второй раз оплакивает убитую женщину. Как он посмел! Лишить эту бедную миниатюрную вдову заслуженного отдыха в Аризоне — даже помыслить трудно!

— В конце концов, он проявил милосердие, — говорила Делия Кармайну несколькими минутами позже, когда Гус и Пол приступили к работе. — Ей даже повезло: она не поняла, когда пришла смерть. Свет был и вдруг — пуф! Хотя то, как она лежит, позволяет мне предположить, что убийца в своем милосердии пошел дальше и чем — то опоил жертву.

— Что привело тебя сюда, Диле?

— Она сказала, ей есть что обсудить.

— Что — то обсудить было не только с тобой. Если бы она доверилась тебе, то была бы жива.

— Кто бы он ни был, Эдит ему доверяла. Посмотри, никаких следов паники.

— Что бы она ни хотела сказать, это не казалось ей достаточно значимым, — добавил Кармайн. — Господи Иисусе, четыре смерти! Преступник сделал это сам: не мог смириться с мыслью, что она будет мучиться. В любом случае он обманул ее. Уверен, она не знала об угрозе. Интересно, каким оружием?

— Судя по входному пулевому отверстию, чем — то мелкокалиберным, двадцать две десятых дюйма, — ответила все еще разбитая Делия. — Маленькой изящной вещицей. Никто не слышал выстрела. — Она огляделась вокруг. — Почему Эдит оказалась в кресле Тинкермана? Кармайн, Эйб ведь должен был проверить кабинет. Мы что — то упустили.

— И оно наверняка за иконой. Та такая ценная; я думал, Тинкерман никогда бы не стал ее дергать, и исключил это место из поисков. Глупец! Он не уважал искусство, даже стоящее сумасшедших денег.

Взгляд Кармайна остановился на пальто Делии.

— Ты выглядишь совершенно восхитительно. Обещай, что не взъешься теперь на это пальто — оно фантастическое.

Делия немного повеселела.

— Обещаю.

— Давайте выйдем отсюда и позволим экспертам делать их работу.

Она пошатнулась.

— Хорошая идея. Мой сахар в крови сильно упал.

Эйб, естественно, нашел потайной ящик за бесценной иконой, но содержимого в нем не оказалось.

— Никаких отпечатков и прочих улик, — сказал Кармайн Делии, снова опускаясь на диванчик за столиком в «Мальволио», предварительно сделав несколько звонков по телефону Луиджи. — Я попросил Эйба проинформировать адвокатов дочерей Тинкермана, что в его наследство должна быть включена очень ценная икона. На ней нет ярлыка «одолжено у Парсонсов», так почему бы этим двум бедолагам не насладиться выручкой от ее продажи? Собственность — это девять десятых закона.

Делия теперь выглядела гораздо лучше.

— Как думаешь, что было в тайнике? — спросила она.

— Серьезная улика, уверен. Получается, Тинкермана убили не только за назначение его главой Издательства Чабба. Он знал что — то об убийце, и это спровоцировало его смерть, оно же заставило незамедлительно убить его жену.

— У меня нет идей, — отчаялась Делия.

— И у меня. Что — то взрывоопасное, точно, — добавил Кармайн.

— По крайней мере, взрывоопасное в кругах ученых — Тинкерман общался только с такими людьми. Я обескуражена.

— Это английское или американское слово? — спросил Кармайн.

— Какое?

— Обескуражена.

— Не знаю, разве что мой помешанный папуля извлек его из английского диалекта.

— Северного, не южного.

— Честно, Кармайн! Какое это имеет значение? — воскликнула Делия.

— Никакого, разве только передает твой взгляд на вещи.

Делия попыталась найти подходящий ответ, и ей удалось:

— Я обескуражена.

— Точно.

На сей раз Гус Феннелл оказался более разговорчивым.

— Экспансивная пуля[39]. Она превратила мозг в месиво.

— Эдит была чем — то накачана?

— Очень большая, но не смертельная доза секонала[40]. Думаю, она проспала за столом несколько часов, прежде чем получить пулю в затылок.

— Лежа головой на столе, как мы ее и нашли?

— Да. Скорее всего, он оставался с ней, пока не убедился, что она окончательно отключилась.

— Можно найти какие — нибудь сведения, как ее накачали?

— Через питье, но мы не нашли ничего, содержащего секонал. Убийца наверняка забрал стакан. Полагаю, там был какой — то дамский напиток. Сам он, скорее, пил виски. Но бокалов нет.

— Безболезненно и мгновенно, да?

— Да, — согласился Гус.

— Убийца с моральными принципами, — задумчиво произнес Кармайн. — Спасибо, Гус. Ее дочери попросят тело, чтобы похоронить, и скорее всего, вместе с отцом. Не часто дети хоронят родителей одновременно.

Эйбу, занимавшемуся непосредственно местом убийства Эдит Тинкерман, нашлось что сказать.

— Что бы ни хранили в этом потайном ящичке, — он был полон, — поведал он Кармайну позже на общей встрече.

— Как ты можешь это знать? — с любопытством спросил Кармайн.

— Здесь нет отметки верхнего уровня, если ты меня понимаешь. Когда бумаги заполняют какое — то пространство, то оставляют частицы по незаполненным краям. Так и в этом ящичке. Я попросил Пола изучить внутренние стенки под микроскопом, и тот показал фрагменты волокон, обрывков и крошек. Ящик не был плотно забит, но все же полон. Количество листов может зависеть от веса и плотности бумаги. Сто листов плотной неиспользованной бумаги будут занимать порядка пятнадцати миллиметров. Если бумага тоньше — листов больше. Если листы помяты, загнуты или просто были использованы, их уместится меньше. Я не могу определить количество даже примерно, не зная, что было внутри, — говорил Эйб своим всегда спокойным голосом. — В любом случае бумага, судя по фрагментам, была обычной, не первого класса. Если все — таки тебе очень нужно мое мнение, Кармайн: там лежало примерно листов сто пятьдесят обычной не новой бумаги.

— Еще какие — нибудь соображения? Эти — просто замечательные.

— Одно от Пола. На промокательной бумаге сохранился отпечаток чего — то, похожего на письмо: несколько длинных листов, написанных темно — синей перьевой ручкой или пером. Пол с ними работает, но большой надежды не возлагает. Листы лежали один на другом, не в четкой последовательности. Доктор Тинкерман гордился своим почерком, но не сильно заботился о том, каким листом промокнуть, хоть и занимался этим регулярно. Поэтому у Пола есть четко читаемые фразы «может, и не подразумевал» и «не могу поверить, что он намеренно оставил это в качестве…», а далее следует несколько предложений друг поверх друга. — Эйб пожал плечами. — Не думаю, Кармайн, что нам удастся разрешить наше дело с помощью промокательной бумаги.

— Ценю твои усилия, Эйб, и передай мою благодарность Полу.

— У меня есть информация о брате Эмили Танбалл — Честере Малкужински, — сказал Тони Черутти, стараясь не выдать голосом волнение.

— А! Тот бизнесмен из Флориды! Давай, Тони, — разрешил Кармайн.

— Мне позвонил человек с явным техасским акцентом, — начал Тони. — С его слов, у братца Эмили Танбалл имеется криминальное прошлое в штате Нью — Йорк. Он тогда звался Честер Держински и в определенных кругах имел кличку Поляк. Тогда, между пятьдесят седьмым и шестьдесят четвертым, он постоянно мелькал на окраинах Нью — Йорка и проворачивал махинации, используя красивую девушку — иностранку как наживку. Не проститутка, объяснил мне тот техасец. Шантаж. Девушка, которая Чезу беспрекословно подчинялась, потому что он угрожал ее семье, привлекала внимание какого — нибудь богатого старичка, приехавшего в город — обычно делегата съезда, — и рассказывала тому, что ее собирается похитить банда немцев и сделать проституткой. Чез изображал того гангстера — немца, а богатенькому старичку приходилось выкладывать ему от пяти до десяти тысяч, чтобы выкупить свободу девушки. Никто из жертв не подал в суд, но техасец дал мне телефон детектива из полиции нравов Нью — Йорка, который может подтвердить рассказанное.

Все сидели в онемении, пораженные очередным поворотом этого проклятого дела.

— И что ответил человек из полиции нравов? — спросил Кармайн.

— Подтвердил историю техасца. Отпечатки нашего Честера Малкужински совпадают с их отпечатками Честера Держински, который отсидел год в Синг — Синге за мошенничество, когда ему было двадцать. Это его единственная судимость. Как только в Нью — Йорке запахло жареным, он исчез вместе с той девушкой. Держински проявился через несколько месяцев во Флориде уже в качестве риелтора Честера Малкужински — его родная фамилия. И он брат Эмили Танбалл. Девушка исчезла, но по описанию очень похожа на Да — вину Танбалл, — с триумфом закончил Тони.

— Хорошая работа, Тони, — сказал Кармайн. — Наконец кусочки мозаики начинают складываться в картину.

Все еще переживая за свое глупое поведение во время разговора с мистером Престоном, Тони засиял от радости.

— Если та девушка — Давина, что об этом знает Макс? — спросил Донни.

— Он ни в чем ее не подозревает, — уверенно ответил Эйб. — Думаю, подобная новость убьет его.

— Может, и нет, если твоя жена имеет достаточное влияние, чтобы сподвигнуть на незаконную печать двадцати тысяч книг, — быстро нашелся Донни.

— Не думаю, что это как — то влияет на ИЧ, — заметил Базз. — Сейчас важнее Тинкерман и содержимое его тайника. Чем больше мы работаем над делом, тем сильнее смерти Танбаллов напоминают объездной путь на скоростной трассе, причем как убийство Джона Холла, так и убийство Эмили Танбалл.

— Согласен, у Тинкермана были ответы. — Кармайн вдруг оживился. — Конечно же, Эмили не представляла никакой угрозы для нашего убийцы, потому ее смерть и отличается так сильно от убийства Тинкермана. Она угрожала Давине, и именно Давина ее отравила. Она получила тетродотоксин от нашего убийцы, но убила не для его защиты. Она хотела защитить себя.

— Ты прав. — Эйб кивнул. — Хотя убийство Джона Холла совершил все — таки он.

— Убить Эмили, чтобы пустить пыль в глаза? — спросил Базз с недоверием в голосе.

— Нет! Эмили представляла угрозу для другого человека — для Давины, — ответил Кармайн. — Понятия не имею, в чем эта угроза состояла, но Давина знала, что Эмили — помеха ее благополучию.

— Нам нужны ордера на обыск у Танбаллов, Кармайн, — сказал Эйб. — Типография «Имаджинекса» и дом.

— Я сегодня же встречусь с его честью.

Кармайн встретился с судьей Дугласом Уилбуром Твайтесом во владениях комиссара Сильвестри в пять часов. Джин Теско накрыла стол: оливки, крекеры с сыром и специями и вафли с глазурью. Разнообразная выпивка, ведерко со льдом и тончайшие бокалы простой и лаконичной формы, которую так любил его честь. Удачный момент.

Судья расположился в компании Сильвестри и капитана полиции Фернандо Васкеса; последнего — Кармайн нутром чувствовал — Сильвестри планировал поставить вместо себя комиссаром, когда придет пора уйти на пенсию. Так как прежде Кармайн боялся, что выбором Джона станет он сам, то появление Фернандо воспринял как неожиданный подарок небес. Он никоим образом не жаждал той суеты, политической деятельности, передряг и излишней осторожности, кои неизменно сопутствовали должности комиссара. Фернандо стал, бесспорно, подходящей кандидатурой.

Конечно же, он сейчас и держал речь, рассуждая о своей страсти — бумажной работе.

— Сейчас уже не тот мир, ваша честь, — откровенно говорил он. — С такими ловкими и шустрыми адвокатами, все больше привлекающими и расширяющими свой штат служащих, вы, как судья, не знаете, с чем можете неожиданно столкнуться. Отнесем сюда погрешности в полицейском делопроизводстве или расхождение в цепи доказательств. Говорю вам, делопроизводство и алгоритм действий полиции должны быть не просто совершенны — они должны быть запротоколированы в четырех экземплярах.

— Канцелярская крыса, — сказал Кармайн, направляясь к бару, чтобы налить себе легкого бурбона с содой, безо льда.

Его честь изобразил суровый взгляд.

— А, вот и ты. Я здесь исключительно для того, чтобы вы выбили из меня сомнительные ордера. — Судья тут же сбросил враждебную маску и с улыбкой похлопал по креслу рядом с собой. — Садись сюда, Кармайн. Дотти хотела узнать, как дела у Дездемоны.

— У нее все хорошо, ваша честь. Ее блюда просто божественны. Прежде чем Прунелла Балдуччи уедет в Лос — Анджелес, я подкину ей детей на несколько дней, и тогда вы все сможете прийти к нам на ужин. Я не вижу другого способа уладить наши разногласия.

— Ей нужно несколько дней, чтобы приготовить еду? — спросил судья Твайтес.

— Конечно. Дездемона сделает один соус, который требует трехдневной готовки.

— Давайте разберемся с ордерами, чтобы спокойно наслаждаться напитками, — предложил Сильвестри.

— Что тебе нужно, Кармайн? — спросил судья.

— Ордер на обыск дома Макса Танбалла. В него должны входить все части дома, даже закрепленные за другими людьми, включая Уду Савович. А также ордер на обыск типографии.

Судья Твайтес скривился.

— Кармайн, ты же знаешь мое отвращение к обыску частной собственности. Рыться в нижнем белье его жены, читать личную переписку. Да, я знаю все, что ты хочешь мне сказать: твои обыски всегда имеют основание и почти всегда приносят плоды. Поэтому я сэкономлю время и подпишу ордер. Но только ради улик по делу тетродотоксина. Если ты найдешь доказательства, что Танбалл планирует взорвать Городское управление или устроить беспорядочную стрельбу во время следующей игры «Холломен Хаскис» на местном стадионе, даже не надейся на понимание. Понятно?

Кармайн кивнул: каждый раз одно и то же.

— Да, сэр, понятно. Думаю, Городское управление и «Холломен Хаскис» в полной безопасности.

15 января 1969 года, среда

На этот раз, когда Кармайн с Эйбом Голдбергом приехали с ордером на обыск, застали Давину врасплох. Макс находился в типографии, а сама Давина только встала.

— Советую вам и мисс Савович собрать малыша и присоединиться к вашему мужу в типографии, — сказал Кармайн. — С данной минуты я не могу позволить вам передвигаться по дому без сопровождения полиции. Будет разумнее покинуть дом, мадам.

Давина побледнела, Уда молча стояла рядом.

— Вы назвали Уду моей девичьей фамилией, — проронила Давина.

— Она — ваша сестра, и мы это знаем, — ответил Эйб.

— Я возьму малыша, — сказала Уда с чудовищным акцентом. — Вина, надень пальто и сапоги.

— Вы подбросите улики! — воскликнула Давина. — Здесь никого не будет, и вы подбросите улики!

— Нет, мадам, мы так не поступаем, — заметил Эйб и обратился к Донни: — Отправляйся с мисс Савович.

На то, чтобы выпроводить женщин из дому, потребовалось полчаса, но наконец дело было сделано. Все четверо увидели малыша и сделали выводы. Спокойный мальчик, в равной степени обожающий заботившихся о нем Уду и Давину. Те были уверены, что младенец гораздо симпатичнее Джима Хантера в детстве и совсем не похож на доктора, за исключением зеленых глаз.

— Обыщем сначала владения Уды, — объявил Кармайн. — Если там что — то найдем, тогда и решим, как поступить дальше.

В доме имелась просторная мансарда, которую и переделали в апартаменты Уды. Красивое окно с мягкими сиденьями возле него, шикарный ковер из шерсти и дорогая мебель. Уде нравились менее кричащие цвета, чем ее эффектной сестре: похоже, зеленый был ее любимым и присутствовал во всем, включая отделанную зеленой плиткой ванную комнату, в которой помимо душевой кабинки расположилась полноценная ванна. Окна гостиной смотрели на крышу дома доктора Маркофф и базальтовый утес Норс Рок. «Красивый вид по осени», — подумал Эйб. Маленькая кухонька использовалась исключительно для приготовления кофе по — турецки: полдюйма кофе на дне крохотной чашки.

Самым интересным в комнате оказалась рабочая зона. Вдоль одной стены стояли книги на немецком, французском, итальянском и также английском. Уда была крайне начитанна. Названия разнились неимоверно, и среди них нашлись книги по ядам, британским судебным разбирательствам убийства, по психологии, промывке мозгов, генетике и про близнецов. В помещении был и швейный столик со встроенной профессиональной швейной машинкой; на нем остались аккуратно сложенные куски тканей и частично законченные платья, несколько поразительных шляпок и даже шелковое нижнее белье, на котором Уда вышивала крохотные бутоны роз. Вместо корзины для рукоделия она использовала ящик для инструментов, состоящий из нескольких ступенек, разделенных на секции. На другом столе стояли чернила, лежали рейсфедеры, разнообразная глянцевая бумага, гуашь, кисти, бумага для набросков и пишущая машинка со сферической головкой.

— Женщина самых разных талантов, — заметил Тони.

— Нет. Я думаю, Давина тоже здесь работает, — возразил Эйб.

— Что мне делать, Эйб? Записать названия ее книг? — спросил Тони.

— Хорошая идея. Название, автор и язык, — согласился Эйб. — Думаю, я могу заняться столом для шитья. Тогда стол для творчества достается тебе, Донни. Мы ищем или самодельное приспособление для инъекций, или шприц, или стеклянную ампулу. Что — либо замаскированное.

Похоже, у Уды не было никакого тайника, ведь интуиция Эйба молчала. Поэтому Кармайн, работавший с ним более года и доверяющий его профессиональному чутью, отправился обыскивать первый этаж.

«Маниакальная одержимость порядком», — думал Эйб, поднимая из стопки каждый предмет, встряхивая его, тщательно обследуя и аккуратно складывая обратно. Поверхностный обыск недопустим; если предмет поиска виден с первого взгляда, как нарочно, то он вряд ли поможет полиции.

В ящике Уды имелось отделение для специфичных швейных принадлежностей: инструменты для распарывания швов, вдеватель для эластичной нити и тому подобное. Но ничего похожего на приспособление для инъекций.

— Похоже, мы опростоволосились, — сказал Эйб, уставившись на стол с канцелярскими принадлежностями. — Она аккуратный работник, что облегчает наши поиски. Все тюбики с краской выложены в ряд и в соответствии с цветом — Уда, должно быть, много ими работает: не меньше шести тюбиков каждого цвета. Да, одержимость.

— Что значит фталоцианидово — зеленый? — спросил Донни.

— Ярко — зеленый, — ответил Эйб. — Насыщенный цвет.

— Странное название. Как у яда.

Эйб взял первый тюбик из шести фталоцианидо — во — зеленого цвета; тот был сдавлен у закрученного основания.

— Сколько художников поступает подобным образом? — удивленно спросил он. — Обычно они хватают тюбик, выдавливают краску, и все, а то, что на дне, всегда остается внутри — слишком муторно.

Он взял следующий тюбик и прошелся по всему ряду. Нахмурившись, Эйб вернулся к первому и взвесил его в руке. Каждый тюбик весил примерно одинаково. После этого Эйб отложил четвертый, пятый и шестой.

— Не думаю, что здесь внутри краска, — сказал он.

Тони подошел к швейному столику и вернулся обратно с двумя парами ножниц: одни покрепче, другие поменьше и потоньше, с острыми кончиками.

— Тюбики металлические, — сказал Эйб, открывая и закрывая более крупные ножницы. — Этими можно отрезать закрученное основание. Похоже, Уда его раскручивала, чтобы не укорачивать тюбик — поразительная скрупулезность!

Действуя предельно осторожно, Эйб срезал закрученное основание над листом бумаги, на случай, если оттуда польются остатки краски или чего — то еще. Но ничего подобного не случилось.

— Уда выдавливала содержимое через открытое основание, но у нас подобная процедура займет кучу времени. — Эйб взял тонкие ножницы. — Я просто надрежу тюбик вдоль до самого верха, как мясник разделывает тушу, и мы увидим содержимое.

Он вдел острый край маленьких ножниц в основание и разрезал металлический корпус до самой головки с резьбой, попутно разрезая вместе с ним и бумажную наклейку. Закончив, он взял одну створку левой рукой, другую — правой и развел их в стороны, открыв на обозрение стеклянную ампулу. Внутри плескалась бесцветная прозрачная жидкость.

— Бинго! — воскликнул Донни. Он снимал весь процесс на камеру.

— Открываем оставшиеся две? — спросил Тони, подхватывая ножницы.

— Займись этим, — скомандовал Эйб, довольно улыбаясь.

— Почему там жидкость? — спросил Донни, продолжая фотографировать. — Я думал, что яд в порошке.

— И я тоже, — ответил Эйб. — Если там тетродотоксин, то кто — то сделал его жидким, прежде чем запечатать ампулу. Ответ может быть в других тюбиках, вот почему мы их сейчас и откроем. Все весят по — разному.

В пятом тюбике тоже нашлась ампула, но сломанная надвое и пустая; в шестом обнаружилась картонная трубка со свернутым внутри листочком бумаги.

Листок бумаги представлял собой послание, отпечатанное на старенькой печатной машинке с выцветшей красящей лентой. Оно гласило:

«Маленький подарок от доброжелателя. Надломите стеклянную головку и вылейте жидкость в напиток. Не имеет вкуса, даже в воде. Достаточно для убийства двух человек».

— Даты нет, — сказал Донни, сворачивая листок обратно, его руки были облачены в перчатки. — Интересно, когда Уда ее получила?

— Полагаю, перед смертью Джона Холла, — ответил Эйб. — Все было тщательно спрятано, без спешки.

— У кого есть старая печатная машинка? — спросил Тони.

— Никто не знает, да мы никогда и не найдем, — уверенно ответил Эйб. — Она наверняка находится у человека, не имеющего никакого отношения к делу. — Он расправил плечи. — Пора разыскать Кармайна.

Кармайн вернулся с Эйбом, чтобы рассмотреть находку.

— Что ж, это серьезная улика, — сказал он. — И ты можешь закрыть дело по убийству Эмили Танбалл. Займешься?

— Если в полной ампуле тетродотоксин, а в пустой — его следы, думаю, окружной прокурор поддержит обвинение Уды в убийстве Эмили. Ты знаешь Хорри лучше меня, Кармайн, но мне так кажется.

— Ты прав. Хорри обвинит Уду в смерти Эмили Танбалл, но не Джона Холла. Если в ампуле одна доза для приема внутрь — держу пари, так и есть, — то у нас как раз случай Эмили. Единственная проблема в том, что обвиняемой должна быть Давина, а не Уда.

— Верно! — Эйб издал сухой смешок. — И получается, что полиция подрывает возможные шансы на успех обвинения. Мы не можем обвинить не ту женщину.

— Чего я не понимаю, — встрял Донни, — так это зачем Уда хранила улики. Вот почему я не думаю на Давину — та слишком умна, чтобы спрятать такую улику дома, даже если совершила глупость, сохранив ее. В здании «Имаджинекса» было бы безопасней. И к чему такая кропотливая работа с тюбиками из — под краски? Прозрачную бесцветную жидкость можно было бы спрятать и на виду.

— Предположим, раствор нужно безопасно извлечь из ампулы, — начал Кармайн. — Не всякая женщина на такое отважится. Это — не их яд. Какой — нибудь растительный алкалоид подошел бы им больше. А этот? Нет.

— Судя по всему, раствор после разведения не трогали, — добавил Эйб. — Наш вдохновитель не доверял женщинам изготовление, он сразу послал раствор. Не думаю, что его волновали временные рамки использования, он просто перестраховался на тот случай, если сестрам Савович будет предъявлено обвинение в убийстве — вот желанный им результат.

— Согласен, — сказал Кармайн.

Эйб вздохнул.

— Я арестую Уду за убийство Эмили Танбалл. Мы будем возражать против временного освобождения под залог?

— А ты что думаешь, Эйб?

— Напротив. Попросит временного освобождения, и возникнут слухи, что нам все равно до других убийств у Танбаллов. Залог должен быть в разумных пределах.

— Тогда завтра утром арестуем ее и предъявим обвинение в убийстве.

16 января 1969 года, четверг

Семейство Танбалл как раз завтракало, когда к ним приехал Эйб Голдберг в сопровождении полицейской машины с женщиной — полицейским на заднем сиденье. Заявившая о своей невиновности на ломаном английском, который от волнения становился только хуже, Уда Савович была усажена в машину и увезена в участок, одинокая, закованная в наручники.

— Полагаю, вы найдете адвоката, который сможет подать прошение об освобождении под залог, после того как ей сегодня предъявят обвинение. Вы можете сами убедиться, что мы задержали ее должным образом.

— Вы очень предупредительны, лейтенант, — сказал вмиг посеревший Макс.

— Не совсем так, сэр. Я прекрасно понимаю, что подобные новости вгоняют в ступор и сейчас вы можете не вполне осознавать, как следует поступить. — Эйб кивнул головой, откланиваясь, сел в машину и уехал.

— Савович? — обратился Макс к пораженной Дави — не. — Он назвал ее Савович?

— Она — моя сестра — близнец, — ответила Давина, вновь обретя власть над ногами, и отправилась в детскую. Что она будет делать без Уды? Есть ли еще разведенная смесь в холодильнике?

В детской Давину встретил голодный и капризный Алексис — его обычный порядок дня нарушился, и он уже скучал по Уде. Она зло сверкнула глазами на Макса, который невольно отпрянул из — за ее взгляда. На какое — то время Давина забыла про него и даже не слышала издаваемого младенцем шума, полностью сконцентрировавшись на обрушившемся несчастье. «О, Уда, Уда, какая же ты дура! Я приказывала тебе от всего избавиться, но ты явно этого не сделала! И сообразительные полицейские нашли яд в твоих вещах… Что мне делать, что делать?»

Память отбросила Давину в прошлое, где они снова были двумя умирающими от голода девочками, бегущими в добрый край, где власть мужчин не столь жестока, а в реальности… Всегда заботиться об Уде, всегда думать, что та сделает, как приступит к выполнению своих задач, которые и состояли в том, чтобы поддерживать тепло, безопасность, роскошь и развивать карьеру. Без Уды Вина совершенно беспомощна, без Уды она лишь — полчеловека. Сейчас Уде грозит тюрьма, и никак нельзя допустить, чтобы это случилось. Чез Держински, этот дьявол и одновременно извращенный ангел: он мучил Уду, чтобы Давина выполняла его приказы, и в то же время одолжил денег на «Имаджинекс». Он оставил ее под контролем Эмили. Он рассказал Эмили свой секрет о Давине и Уде для большего контроля или из — за злобности своей натуры. Эмили знала слишком много, но, к счастью, предпочитала изъясняться намеками, а не фактами. Что ж, она одновременно и опасалась за Чеза, и хотела растоптать ее, Давину. Всегда такая загадочная, до тех последних завуалированных угроз, когда Эмили пришла в своем голубом платье и голубых туфлях, распинаясь, что знает — что? Только тогда она, Давина, пришла к ней в мастерскую, где из Эмили по капле сочился яд о Чезе и тех годах в Нью — Йорке. Воодушевляемая своими фигурками котов и лошадиных голов, новоявленный Микеланджело…

Испуганный Макс в недоумении смотрел на жену, младенец начал хныкать. Вот она, с проступившими в моменты слабости чертами той, старой Давины. Раздражение выплеснулось наружу.

— Не стой столбом! — рявкнула она на Макса. — Иди поищи в холодильнике смесь для Алексиса. Если она там есть, положи бутылочку в миску с горячей водой. Шевелись, Макс!

Он, спотыкаясь, пошел выполнять приказ и вернулся через пять минут с миской. Выхватив ее, Давина нашла полотенце, вынула бутылочку, вытерла насухо и попробовала содержимое — еще слишком холодное.

— Уда родилась уродливой, — начала она; Алексис продолжал хныкать у нее на коленках. — В таких старых семьях, как наша, такое частенько случается. Вот почему мы допускаем браки с чернокожими и китайцами — чтобы разбавить кровь. Я заботилась об Уде, которая отплачивала мне тяжелым трудом. Больше я у нее ничего не просила. Много лет назад, когда мы приехали в Соединенные Штаты, то договорились, что перед остальными людьми я буду обращаться с ней, как… как с грязью. Это позволило избежать долгих объяснений, которые мне теперь приходится тебе давать, но ничего не изменило.

— Вина, я — твой муж! Неужели ты мне не доверяла?

— Чего ради? — Теперь бутылочка была достаточно теплой: Давина вложила соску в ротик Алексиса и принялась наблюдать, с каким удовольствием он сосет. — Ну почему у меня нет молока? Как обидно, что он должен получать еду из бутылочки, полную химии.

— Тебе надо было обращаться с твоей сестрой нормально, не как с рабыней, Давина, — продолжал настаивать Макс. — Ты понимаешь, какой бессердечной кажешься?

— Это все яйца выеденного не стоит, Макс. Предоставь Уду мне, она совершенно довольна нашим соглашением. Мы с Удой — близнецы, наша любовь не похожа на обычную сестринскую. Смотри на нас как на одну личность в двух ипостасях. Вина светлая, Уда темная. — Она искренне рассмеялась. — Иногда Вина темная, а Уда светлая. С близнецами никогда не можешь быть уверен наверняка.

Неожиданно к Максу пришло осознание случившегося, он с ужасом уставился на жену.

— Ты убила Эм!

— Да, мать твою! — грубо ответила она.

— Где ты достала яд? — спросил он с дрожью в голосе.

— Он пришел по почте с письмом. Две стеклянные ампулы с узким горлышком, завернутые в хлопковую ткань. Они лежали на столе для рисования несколько дней — до смерти Эмили прятать их не было необходимости. Потом Уда убрала их в тюбики из — под краски, глупая корова. Я же сказала ей от всего избавиться. — Давина ласково улыбнулась. — Эм и Чез угрожали нашему благополучию, поэтому Эм пришлось уйти. — Она презрительно скорчила губы. — Кошечки и лошадиные головы! Как трогательно!

Макс упал в кресло, ноги его больше не держали.

— Что Эмили тебе сделала?

— Издевалась надо мной, как и над Мартитой в свое время. Потом начала шантажировать. Знаешь, когда — то я была пленницей ее брата и служила наживкой. Этого монстра, Чеза Держински. Не проституткой, нет! Он закрыл мою Уду в подвале и мучил ее, чтобы я работала на него. Я избавляла бедных старичков от их денег. Такая низость. Но это было лишь частью ее шантажа. Эмили говорила мне, что пустит слух, будто Джим Хантер и есть отец Алексиса. Ложь! Ложь! Но люди подобны голодным псам, они съедят любую отраву.

— И ты позволила Уде быть замешанной в твоем преступлении?

— С Удой все будет в порядке, если ты сделаешь, как я скажу. — Бутылочка опустела, и Давина слегка похлопала Алексиса по спинке. — Ну же! Срыгивай!

Спустившись вниз, Давина села за обеденный стол и прикурила голубую сигарету «Собрание Коктейль», потом подтолкнула испускающую пар кружку к Максу.

— Свежий кофе, Макс, — сказала она. — Если Уда пойдет под суд по обвинению в убийстве, я хочу для нее Энтони Бера в качестве адвоката, ясно? Прямо сейчас позвони Биллу Уилсону и все уладь.

На миг, когда она тепло улыбнулась мужу, промелькнула та привычная Давина.

— Дорогой мой, воспринимай это как ночной кошмар. Когда все закончится, ты, я, Алексис и Уда вернемся к нашей замечательной жизни. Я снова буду женщиной твоей мечты, и станем молиться, чтобы ты никогда больше не увидел Давину Савович, которой пришлось сражаться за свое место под солнцем. Она здесь, но глубоко похоронена, и Алексис унаследует от нее стойкость, как и другие черты характера. Я образованна. Ты образован. Алексис получит свое образование в лучших школах. Мы вместе будем вести издательский и дизайнерский бизнес, но наш сын достигнет большего. Уда увидела это по звездам.

— А она видела, как ее арестуют за убийство? — спросил Макс.

Давина посмотрела на него и рассмеялась.

— Понятия не имею! Вполне вероятно, что увидела, но она никогда бы не взвалила эту проблему на мои плечи.

— Чез заслужил смерть в равной степени, как и Эм…

— Сначала нам нужно было заполучить его сюда — это сделала смерть Эмили. Он умрет, Макс, любовь моя. Сейчас? — Она пожала плечами. — Мне придется придумать новые возможности.

Чез приехал, когда Макс еще общался по телефону с юристами, и нашел Давину за уборкой кухни.

— Что за фигня? — спросил он, присаживаясь. — Вэл сказал мне, что Уду арестовали.

— Все верно, — ответила Давина, включая посудомоечную машину. — За убийство Эмили. Чушь, конечно, но полиция думает, что она не сможет им противостоять. Они всегда хватают самого беззащитного.

Она выглядела великолепно, как змея в сиянии и блеске новой кожи. Если Давина сбросила старую, значит, уверена, что та ей больше не понадобится… Для такого жестокого и жадного человека, как Чез, ее полет фантазии казался чрезмерным, но ее образ этим утром был столь сильным, столь подлым и столь таинственным! Как много она знала о происходящем, о последствиях этих убийств?

Тогда, в прошлом, он четко осознал момент, когда надо покончить с вымогательством, но и позволить Давине и Уде уйти просто так он тоже не мог. Не видя для них места в своих делах во Флориде, Чез решил выгодно их вложить, как поступают с ценным имуществом, и ввел в круг Эмили. Эм за ними бы присматривала — ей он доверял. Это была идея Эмили: познакомить их с Максом Танбаллом, а Чез поспособствовал устройству Давины в дизайнерском бизнесе. Он имел все основания полагать, что у нее есть к этому талант и она ухватится за шанс получить законную работу. Что не просчитали ни он, ни Эмили — так это женитьбы Макса на Давине. Эм была вне себя, но Чез и в этом увидел плюсы и велел сестре не встревать. В результате он получил назад одолженные у него деньги, а Давина вошла в жизнь богатого выдающегося мужчины, как бомба с тикающим механизмом замедленного действия. И если шантаж снова стал бы актуален, Давине пришлось бы вступить в игру.

Только ему следовало бы навестить ее и самому посмотреть, как брак с Максом изменил Давину, в какого человека она превратилась. В голове Чеза еще царил образ той запуганной и сломленной маленькой эмигрантки, послушно исполнявшей все приказы, чтобы защитить сестру. Вместо этого перед ним оказалась властная, сильная, умная и безжалостная женщина. Их первая встреча в кафе Майора Майнера вызвала непредвиденные затруднения и заставила его задуматься об убийстве Эм, так непохожем на остальные.

Глядя на нее сейчас, те зародившиеся сомнения неожиданно превратились в уверенность: Эм убила одна из сестер Савович!

— Уда убила Эм? — спросил он. — Уда?

— Так думает полиция.

— Где Макс?

— На телефоне, договаривается об адвокате для Уды.

— Ему следовало договариваться об адвокате для тебя. Мою Эм убила ты.

— Чтобы заманить тебя сюда, — спокойно ответила Давина. — Ты — моя настоящая цель, Чез. Ты ответишь за то, что использовал меня и Уду, мучил нас, как животных, которыми ты считаешь всех женщин. Но я потеряла Уду, временно, и пока ты в безопасности. — В ее голосе не было ни страха, ни злобы. — Не спи слишком крепко. Ты умрешь!

— Вероятнее, умрешь ты, — рыкнул он со зловещим видом.

Давина рассмеялась.

— Вздор! Твои страшные гримасы на меня больше не действуют, Чез. Я убийца. Любому мужчине нужен сон. Только попробуй причинить боль мне или моей семье, когда ты проснешься — запоешь сопрано, если вообще проснешься. Эмили мертва, а я убила ее, чтобы добраться до тебя. Не слоняйся поблизости, забирайся в свой нанятый «Кадиллак», отправляйся в аэропорт Ла Гуардия или Кеннеди и улетай к себе во Флориду.

— Копы меня не пугают, — ответил он, бахвалясь.

— Это не Флорида. Здесь очень умные копы, если тебе так нравится это слово. Я предпочитаю — полицейские.

Шаркая ногами, вошел сникший Макс. Чез удивленно на него посмотрел.

Давина помогла мужу усесться на стул и подала ему кофе.

— Договорился? — спросила она.

— Да. Я ждал, пока Билл Уилсон мне не отзвонится. Энтони Бер будет защищать Уду.

— Отлично! — Давина вскочила. — Чез только что пришел, дорогой. Он зашел попрощаться. Во Флориде случилось что — то непредвиденное, и он немедленно должен туда вернуться.

— Я буду следить, — сказал Чез, следуя за ней.

Она открыла входную дверь и впустила его в небольшой предбанник, где вешали верхнюю одежду.

— Я доберусь до тебя за убийство Эм.

— Идет снег, — ответила она. — Застегни свою куртку, занудный стареющий бандит. Ты не сможешь работать в холодном климате.

Пока Чез шагал прочь, его преследовало видение фигуры Давины, излучающей силу, триумф и неуязвимость. Она так похожа на богиню победы, которую он видел в кино… Чез выехал из Коннектикута по трассе 1–95, едва упаковав вещи. Только прибытие копов спасло его шею: Вина и Уда убили Эмили, чтобы завлечь его сюда и после расправиться и с ним. Все его планы о мщении — сущий вздор; Вина назвала его стареющим, и она права. Чез не мог равняться с этой новой коварной Давиной Савович. Убить ее за Эмили? Гораздо проще полететь на Луну.

Внутри своего любимого дома сбросившая маску Давина занялась утешением бедного мужа. За один день его не привести в норму, но сделать это необходимо. Максу всего лишь шестьдесят, он еще увидит, как возмужает Алексис, в будущем — законный и умелый глава «Типографии Танбаллов». Этот надлом — дело рук Давины, и его надо исправлять. Сейчас Макс еще не верит, но, когда все закончится, он снова станет уверенным человеком с чувством собственного достоинства. Подходящим отцом для Алексиса.

Слушания у судьи Твайтеса были короткими. Умело аргументированная Энтони Бером сумма залога наконец сравнялась пятидесяти тысячам долларов. Эта трогательная и явно больная маленькая женщина не может быть злобным отравителем, — выражало лицо его чести. Отпущенная на попечительство своей сестры, Уда отправилась домой ожидать судебного разбирательства, которое еще не назначили.

— Никогда нельзя сказать, как Сомневающийся Дуг отнесется к обвинению, — говорил Кармайн Эйбу. — Но как его честь отнесется к обвинению, так же частенько и присяжные воспринимают судебное разбирательство.

— Мне вот интересно, кто позвал Бера? — спросил Эйб.

— Полагаю, Давина. Думаю, она предполагала, что рано или поздно это случится. Хотел бы знать почему.

— Но не она вдохновитель убийств, верно?

— Верно. Она слишком любит ту жизнь, которую ведет, и хотела бы, чтобы так продолжалось и дальше. Такие нацеленные личности обычно против таких расправ, если только убийство не остается последним средством. Поэтому ее единственной целью была Эмили. У меня есть смутное сомнение, что сестры Савович специально заварили эту кашу, чтобы Уду арестовали за убийство, совершенное Давиной. Ведь если одну из сестер оправдают, никакой окружной прокурор в здравом уме не будет пытаться обвинить вторую. Потому и сделали меньшую преступницей, — закончил Кармайн.

— Как бы мне хотелось вам не поверить, но не могу. В любом случае от нас больше ничего не зависит. Мы нашли подозреваемую с ядом. Хорри хочет попробовать ее засадить.

— Не та сестра.

— Да, не та сестра.

— Я слышал, что Хантеры переехали в Восточный Холломен, — сказал Эйб.

— Да, вчера. Патси говорит, Милли — словно ребенок с новой игрушкой. Все члены семьи снабдили их какой — то мебелью, которую она распихивает по местам, когда не занимается покраской дома. Ее лаборатория будет закрыта до тех пор, пока она не подготовит для Джима дом полностью.

— Никто не заметил, что он выезжает за ее счет.

— Да.

— Тебе нужно снова поговорить с Милли, Кармайн.

— Вот почему я позвал ее на ленч.

Милли выбрала «Горшочек лобстеров» на берегу бухты Басквош, в непосредственной близости от Керью. Зная, что Джим забрал машину, Кармайн заехал за ней в новый дом около полудня. Стоя у боковой дорожки с открытой дверью автомобиля, он думал, как замечательно выглядит Милли, спеша к нему по тропинке от центрального входа. Она была такой же худенькой, как и прежде, но сейчас почему — то казалась плотнее; новое платье — догадался Кармайн. Летящее, с короткой юбкой, открывающей стройные ноги, смесь серовато — зеленого и ярко — лавандового, оно чудесным образом оттеняло ее кожу и светлые волосы, выросшие до плеч. Тридцать три? Милли выглядела на двадцать три, не больше.

Она все еще щебетала о новом доме, когда они скользнули за столик с видом на бухту.

— Кровать королевских размеров! — поражалась Милли. — Я никогда не смогу должным образом отблагодарить Джейка Балдуччи за такой дар! Мы с Джимом прежде даже просто в большой кровати не спали. Джим говорит, что мы словно лошади, попавшие на огромное зеленое пастбище.

— Выходит, он не против роскоши, Милли?

Такие же голубые, как у Патрика, глаза распахнулись в неподражаемой манере.

— Думаю, все воспринимают Джима неправильно, — сказала она. — Он не из тех ужасных людей, что носят рубахи из дерюги и хлещут себя по спине. Это было бы мазохизмом, а он не мазохист. Он просто безразличен к некоторым внешним атрибутам, потому что прежде их не замечал — его мозг занят иным. Но, когда этим утром я надела на него шелковую рубашку, он был потрясен. Он никогда не носил ничего шелкового прежде и представления не имел, какие ощущения на теле вызывают дорогие вещи. Таков Джим. Теперь же он, возможно, будет носить только шелковые рубашки. — Она улыбнулась. — Можешь поверить, в нем проснулась частичка тщеславия! Когда он смотрел на себя в зеркало, то удивился, как шелк подчеркивает его фигуру.

— А фигура мощная, — заметил Кармайн.

— Да, но обычно он ощущает себя внутри тела, как в скорлупе. Сегодня утром ему понравился его внешний вид.

— Что еще ему понравилось?

— Размер его кабинета. Ему действительно придется взять отгул, чтобы сделать полки на стене. Только представь: Джим, берущий отгул! Я всегда знала, что он мечтает о кабинете, уставленном полками с книгами и журналами, но никак не ожидала, что он будет плотничать сам.

— Он умеет работать руками, Милли?

— Конечно. В течение многих лет мы жили в жутких лачугах, где все было разбито. Он научился плотничать, замешивать бетон, штукатурить и чинить трубы. Проводка всегда оставалась на мне — я в этом столь же искусна, как и любой профессиональный электрик. Только Джим такой перфекционист, что полки будут чуть ли не резными; он нашел какой — то молдинг, который планирует приклеить на край каждой полки, и наша библиотека станет выглядеть первоклассно. Еще Марио Черутти дал ему замечательный старинный стол, такой огромный, со множеством ящиков и большой рабочей поверхностью. Джим такой аккуратист.

Милли посмотрела на официантку.

— Я буду раковый суп, рулет из омаров и салат с соусом «Тысяча островов», — заказала она с самой счастливой улыбкой.

— Мне то же, — сказал Кармайн, пока официантка наливала кофе. Потом он строго посмотрел на Милли. — А у тебя будет кабинет, Милли?

Она покраснела, смущение ей шло.

— О, Кармайн, надеюсь, мне он не понадобится, — ответила она. — Я хочу детскую и спальни для детей.

— Звучит так, словно ты покупаешь этот дом.

— Да. Джим согласился в тот же миг, когда переступил порог. Хорошая цена за сравнительно большой дом, так сказал папа. ИЧ планирует выплатить нам весь гонорар, как только поступят деньги, вместо того чтобы разделить его на привычные выплаты два раза в год. Если бы они придерживались последнего, то прошло бы больше года, прежде чем мы увидели бы деньги.

— Разве они не выплатили аванс? — спросил Кармайн.

Милли засомневалась.

— Если и выплатили, то мне не сказали. И Джим, как обычно, вложил их в свою работу.

— Это нужно прекратить, Милли.

— Да, нужно.

Кармайн дал ей время поесть; она была такой голодной, что проглотила парфе на десерт и принялась за кофе.

Он больше не мог оттягивать разговор.

— Милли, мне нужно больше информации о тетродотоксине, — сказал Кармайн.

Милли тотчас сникла.

— О, это.

— Да, это. Поверь, мне не хочется бередить раны, но прошло довольно много времени, чтобы мы оба могли взглянуть на кражу иначе. Почему ты это сделала?

— Почему сделала что? — переспросила она в недоумении.

— Неубедительно, Милли. Ты знаешь, равно как и я. Что заставило тебя заявить о краже этого невероятно редкого яда?

— Я хотела поступить правильно.

— Возможно, но ты заявила не поэтому. И заявила особым способом. Не мне, а своему отцу, который, ты знала, передаст информацию мне, таким образом избавив себя от ряда вопросов, на которые тебе было бы затруднительно ответить. Тебе обязательно надо было уведомить полицию об исчезновении яда из института, но ты не знала достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно при разговоре со мной.

Смех Милли зазвучал неестественно.

— Бог ты мой, ты говоришь так, словно я участвовала в заговоре, — проговорила она дрожащим голосом.

— Нет, я так не думаю, — ответил Кармайн. — Думаю, твои размышления были следующими: Томас Тинкерман, ради морали и самомнения запретивший стопроцентный бестселлер, плюс злой муж, который может разгадать силу тетродотоксина с той же легкостью, что и любого другого вещества. — Кармайн замолк, пристально глядя на нее.

Милли побледнела, но держалась ровно и настороженно.

— Продолжай, — велела она.

— Вы с Джимом вместе с твоего пятнадцатилетия и спаяны в единое целое. Сейчас вам даже говорить не нужно, чтобы понять друг друга. Ты извлекла очень редкую субстанцию из естественного источника, из иглобрюхов. Это была маленькая победа, но все же достаточно значимая, чтобы твой муж ее увидел и взял на заметку. Ты сделала то, на что способны немногие, и вы вдвоем обсудили твое мастерство, лежа в кровати, где обычно и происходят супружеские откровения. Несомненно, Джим уже знал, что ты пытаешься сделать и зачем. Для тебя это было скорее инструментом, чем конечным результатом, но таким, который поможет сэкономить деньги гранта и выполнить трудную задачу. Уверен, рыбы стоили тебе денег, но меньше, чем стоит тетродотоксин. И сделав больше необходимого, ты смогла бы продать остатки, получить прибыль. Не говори мне, что Джиму это было не интересно.

Милли криво улыбнулась.

— У нас в кровати происходит много разговоров, Кармайн, но все они — в одни ворота. В мои! Едва Джим касается головой подушки, как тут же засыпает.

Те первые четыре часа сна в кровати для него — самые полноценные.

— Я не думаю, что ты планировала извлечь много, — продолжил Кармайн, словно она ничего не говорила. — Тем не менее есть предположение, что ты купила иглобрюхов задешево, у поставщика рыбы в японские рестораны, который отошел от дел. Даже не предположение, а уверенность. Полицейские не бьют баклуши, они до всего докапываются. Мы рассмотрели все пути, даже тупиковые. И вот ты с целым аквариумом иглобрюхов, который тебе практически ничего не стоил. Зачем такие растраты? Джим попросил. Заработай денег, продай излишки! Вот почему ты сделала тетродотоксин порошком — легче разбить на порции, спроси у любого торговца наркотиками. Порошком воспользоваться проще, чем жидкостью, да и места занимает меньше.

— Восхитительно, — заметила все еще мертвенно — бледная Милли.

— Ты сделала ампулы или Джим? Не важно, главное — сделали. И когда твои эксперименты были закончены, ты положила шесть оставшихся ампул в глубь холодильника. А когда обнаружила их пропажу, то знала, что их взял Джим и с какой целью. Убийство Томаса Тинкермана. Ты знаешь Джима Хантера, как только может знать прожившая с мужчиной много лет обожающая его жена, и ты знаешь, что он убил Тинкермана. Вот почему ты заявила о краже. Дать Джиму понять, что полиция знает все о редком неопределяемом яде и обладает всеми техническими возможностями, чтобы обнаружить его. Ты думала, это его остановит. Но Тинкерман умер от отравления тетродотоксином. Как и Джон Холл раньше. Теперь ты поняла, что натворила, и стала отчаянно сожалеть о содеянном. Если бы ты промолчала, то никто бы не заподозрил в смертях отравление тетродотоксином и Джим не стал бы нашим главным подозреваемым. Ты же знаешь, что он им является?

— Да, — ответила она, с трудом выдавливая из себя слова. — Но он не крал мой тетродотоксин и не убивал никого из этих людей. — Ее глаза оставались сухими. — Джим невиновен.

— Тогда назови мне имя, Милли.

— Я не могу, капитан. Я не знаю. Кто — то украл мой яд, и это не Джим, не Джим!

— Слово «тетродотоксин» может что — то означать для любителей подслушивать?

— Сомневаюсь, если только они не разбираются в животных ядах — змеиных, паучьих и тому подобное.

— Есть ли такие люди на факультете биологии?

— Должны быть, но я не знаю имен, и никто не приходил и не расспрашивал меня о тетродотоксине.

— Джим помогает кому — нибудь в написании докторской диссертации?

Милли пришла в ужас.

— Джим? Джим не умеет учить, и он — худший научный руководитель. Люди приходят к нему после написания диссертации. Его ученые коллеги с факультета общаются с Джимом так же много, как и президент с работниками кухни.

— Любопытно, что он не может учить или наставлять, но смог написать эту шикарную книгу для обывателей. Несоответствие получается.

— Бумага, Кармайн, бумага, — сказала Милли, улыбаясь каким — то своим воспоминаниям. — Что Джим способен написать на бумаге, он не может передать вживую. Книга — часть его самого, его личности. Докторские диссертации становятся для него камнем на шее. — Последняя фраза вызвала у Милли смех. — В основе твоих рассуждений есть определенные факты, Кармайн, но ты сильно преувеличил. На данный момент у меня имеется бунтующий муж. Он полагал, что реклама книги займет пару дней в Нью — Йорке, но теперь выяснил о месячном туре по стране. Он недоволен.

— Я могу понять, почему он недоволен, но есть один вопрос, который гложет меня: откуда все знают, что «Бог спирали» станет бестселлером?

— Как я поняла это со слов его редактора, Фулвии Фридкин, возможно предсказать судьбу научно — популярной литературы. Издатели оценивают, сколько экземпляров и какой научной литературы распродается полностью. Судьба же художественной литературы исключительно в руках божьих — никто не может предугадать ее популярность. Странно, но факт. Джима, несомненно, купят сотни тысяч, вот почему наш уровень жизни значительно улучшился. — Она наклонилась вперед и честно сказала: — Кармайн, я не становлюсь моложе и хочу завести полноценную семью. Для родителей со столькими дочерьми мама и папа очень обделены внуками. Как старшая, я хочу исправить этот недостаток.

— Никогда не мог понять призвание Лиззи, — заметил Кармайн, не испытывая желания сменять тему.

— Учитывая, какой она была необузданной, я тоже, — со смехом согласилась Милли. — Девятнадцать, пора полового созревания, а она уходит в монастырь кармелиток! Обет молчания и тяжелая работа.

— Я хорошо это помню. Сколько она уже там?

— Семнадцать лет. Но монастырская жизнь, даже у кармелиток, стала теперь гораздо легче. Лиззи кажется по — настоящему счастливой.

— Никогда не видел девушки красивее. Сильвестри, только в истинно женском обличье. Она бросила нашего безупречного Черутти, — вздохнул Кармайн.

— Думаю, Лиз нравится тишина и покой.

На этом разговор закончился.

Кармайн закинул обратно в новый дом Милли, сгорающую от нетерпения заняться дальнейшим обустройством, а сам вернулся в управление, не став мудрее за этот ленч. Это правда, что О’Доннеллы пророчили своим дочерям самую разную карьеру и никто из них не вписывался в принятые нормы. Милли была ближе остальных к идеалу ученого, но Энни, студентка медицинского колледжа Парацельса, того же возраста, что и ее кузина София, дочь Кармайна, представляла собой полную противоположность Милли. Энни — боевая, агрессивная и фанатично либеральная в политических взглядах. Плата за ее обучение стала решающим фактором в хронической нехватке денег у Патрика, но Энни не выказала ни грамма благодарности родителям, идущим на такие жертвы. Естественно, они с Софией друг друга терпеть не могли, не помогала здесь ни красота Софии, ни ее популярность, ни состоятельность.

«Энни нужен только миллион долларов, — говорила София сквозь зубы. — И вся эта либеральная галиматья тотчас забудется».

Расследование продолжалось уже почти две недели, а арест Уды Савович оказался единственным результатом тщательных поисков. Так как ее адвокатом стал великий Энтони Бер, она, вероятно, будет оправдана; обвинение строилось на косвенных уликах, и никто не застал ее за совершением преступления. То, что неумелый адвокат легко бы завалил, Бер использует в полной мере: неказистый вид подсудимой, положение прислуги в доме сестры, ее совершенную чужеродность. Присяжные уйдут совещаться и решат, что кто — то другой подложил эти две чертовы ампулы в тюбики из — под краски — как бедное маленькое создание могло сделать это своими крошечными корявыми пальчиками?

Все снова возвращалось к Джиму Хантеру. Теперь Кармайну и его команде предстояло опросить каждого члена этого огромного мира ученых — лаборантов, надеясь услышать упоминание о тетродотоксине, но не смея при этом проронить какую — либо информацию по делу. Бесполезная работа.

Вошла Делия, держа в руках телекс.

— От Лиама, — сказала она, протягивая его Кармайну. — И нет, я его еще не читала.

«Лечу ночным рейсом из Лос — Анджелеса, — писал Лиам, — и надеюсь, что никакие террористы на борту не потревожат мой сон.

Писать особо нечего, но, думаю, вы это предполагали заранее. Первое, Джон Холл просто был подвержен депрессии, без склонности к каким — либо маниям. Проведенные на Голден — Бич допросы показали замкнутого с самого детства мальчика: умник в школе, одиночка в колледже. Хорошо учился. Похоже, действительно любил Уиндовера, проводил со стариком все свободное время. Они много говорили о деревьях и лесопромышленности и о бумажном производстве.

Калтех для Джона стал первым местом за пределами Орегона и за пределами его знаний. Он поступил туда на год раньше Хантеров, в сентябре 1957‑го, но начал учиться на месяц позже них. Некоторое время Джон провел в реабилитационном центре в Сан — Франциско, но никто оттуда не признается в наличии каких — либо записей о нем. Однако, поговорив с парой давно там работающих санитаров, я услышал предположение в гомосексуальной подоплеке его депрессии. Но не нашлось никаких доказательств, что Холл когда — либо имел отношения с мужчиной. Только слухи.

Джон вернулся в Калтех в сентябре 1958‑го и в первую же неделю познакомился с Хантерами. После этого с ними не расставался. По словам его сокурсника, он был помешан на обоих Хантерах, но все считали, что его больше привлекал Джим, чем Милли. Возможно, в нем подозревали гомосексуальные наклонности из — за хрупкого телосложения и изящного лица.

После отъезда Хантеров в Чикаго Джон снова сорвался и несколько месяцев находился в Сан — Франциско в том реабилитационном центре. Потом Уиндовер Холл забрал его в Орегон и поместил в частную клинику, где ему, кажется, помогли. С 1963‑го он был более — менее в порядке, хотя и жил с Уиндовером.

Расскажу еще, когда доберусь домой, Лиам».

— Бедный молодой человек! — сказала Делия, закончив читать.

— Не совпадает с историей Хантеров, верно? — спросил Кармайн.

— Не согласна. Что накопал Лиам — это слухи, взгляд со стороны. Большая проблема молодых людей с комплекцией Джона Холла — их всегда подозревают в гомосексуальности, даже если они не такие, — возразила Делия, все больше распаляясь. — И не говори, что подобного не случается у нас в полиции — случается! Мы с тобой можем назвать полдюжины мужчин, которых считают странными. В то время как пара из них точно мужественны и никак не могут быть гомосексуалистами. У нас есть прошлое Джона Холла, и оно печально, но в нем нет ничего о его взаимоотношениях с Джимом и Милли Хантер.

17 января 1969 года, пятница

В восемь утра Кармайн устроил сбор войск.

— На данный момент у нас вот что: мы опросили всех возможных свидетелей, — начал он стоя.

Собравшиеся не сидели ровными рядами, а хаотично расположились по всей достаточно большой комнате, поставив стулья под разными углами; однако каждый уселся так, чтобы видеть Кармайна.

— Мы имеем: убийство четырех человек, троих — редким ядом, тетродотоксином, и одного — выстрелом в затылок. Первая смерть, Джона Холла, наступила в результате подкожной инъекции тетродотоксина в область шеи, сделанной еще до сбора мужчин в кабинете. Вероятнее, убийца сделал ее самолично. Вторая смерть, Томаса Тинкермана, наступила вследствие внутримышечного введения тетродотоксина сзади в шею. Введение сделала его жена, искренне полагая, что вкалывает обычную дозу витамина В 12. — Кармайн выпрямился. — Нас сознательно ввели в заблуждение, пока мы не узнали о B 12. Находка самодельного приспособления для инъекций сбила нас с толку, драгоценное время было упущено, поиски ни к чему не привели, обманный маневр достиг цели. Наша первая значимая находка состоит из двух ампул и одного письма, найденных внутри тюбиков, которые прежде содержали гуашь фталоцианидово — зеленого цвета. Содержимое ампул легко растворить в воде и, значит, от него легко избавиться. Кто — нибудь хочет прокомментировать сказанное? — спросил Кармайн.

Базз поднял руку.

— Убийство Эмили Танбалл — часть плана нашего отравителя или это с ним никак не связано?

— Возможно и то и другое, — ответил Кармайн. — Знаю, все это прописные истины, но наш убийца любит поиграть. Причем не только с полицейскими, но и с другими людьми, которые могут быть жертвами, подозреваемыми или обоими, вместе взятыми. Эмили Танбалл определенно не была частью его плана, но ее смерть сбила с толку. Сестры Савович сейчас рассказывают, что ампулы и письмо были им посланы по почте и они поначалу даже не придали им должного значения. Они просто оставили посылку лежать на столе для творчества, только и всего. Буквально накануне обнаружения тела Эмили Танбалл Давина увидела, что одна ампула вскрыта и пуста. Она лежала прямо на столе. Обе сестры клянутся, что не использовали ее. Эйб допрашивала их по отдельности, я допрашивал, и Делия допрашивала последней. Делия, что ты думаешь?

— Они никогда не откажутся от рассказанного, — со вздохом ответила Делия. — Клянутся, что все действия с ампулами провернули после смерти Эмили.

— Эйб? — спросил Кармайн.

— Давина сказала, что она приказала Уде от всего избавиться, но Уда решила оставить присланное в качестве доказательства, поэтому и придумала спрятать каждый предмет внутрь тюбика краски. Будучи дизайнером, Давина хранит несколько дюжин гуаши разных цветов, минимум — по шесть тюбиков каждого цвета. Тюбики металлические, с завернутым основанием, и поэтому их можно открыть, не обрезая. Что Уда и сделала. Потом она выдавила краску, вымыла их и спрятала внутрь предметы.

— Но в таком случае те тюбики приняли бы другую форму, — возразил Лиам, только вернувшийся с Западного побережья.

— Каждый тюбик чуть отличается по форме, — принялся терпеливо объяснять Эйб. — Более округлые, более бугристые — подобные тюбики не имеют гладкой ровной формы. Их выдал вес, а не внешний вид.

— И получается, — вставила Делия, — что одна сестра, Давина, хотела избавиться от улики, в то время как другая, Уда, подумала, что лучше на всякий случай улики сохранить.

— Давина была права, — вставил реплику Тони. — Избавься они от посылки, мы оказались бы в прискорбном положении.

— И теперь они под подозрением, — добавил Кар — майн. — В случае с Удой ее возможная вина стала достоянием общественности и предметом судебного разбирательства.

— Хотел бы я знать причину убийства Джона Холла, — проронил Лиам, выглядящий утомленным после перелета, но достаточно проснувшимся.

— Она неоднозначна, Лиам. В прошлом — былые грехи, былая ревность.

— Так кто убил Эмили Танбалл? — спросил Донни.

— Давина, — ответил Кармайн. — Она решительная женщина, насколько только может таковой быть эмигрантка. Что сестры Савович вынесли в собственной стране, что им пришлось пережить, чтобы оттуда выбраться, — здесь любое воображение спасует. И Давина заботится о своей семье. Уда, младенец Алексис, Макс. Эмили представляла для нее опасность, возможно, никак не связанную с последними событиями. Давина вполне способна воспользоваться переполохом, вызванным смертью Джона Холла, чтобы устранить эту вечно мешающую занозу — Эмили. Таким образом, отодвигаем ее убийство в сторону. В данном случае целью нашего главного отравителя было нас отвлечь.

Кармайн привстал со стола и начал расхаживать по комнате.

— Кроме трех тетродотоксиновых отравлений у нас имеется убитая выстрелом Эдит Тинкерман. Убийца понимал, что не может позволить ей остаться в живых, но и убивать не хотел. Согласно имеющейся информации, он навестил ее в понедельник вечером, тринадцатого января, и выпил с ней, попутно выяснив, что она о нем знает. Очевидно, дело в бумагах из тайника Тинкермана. Секонал горький на вкус, следовательно, должен был быть добавлен в достаточно крепкий и насыщенный напиток. Или убийца дал ей таблетку, придумав какую — нибудь правдоподобную причину. В любом случае он позволил ей заснуть прямо за рабочим столом Тинкермана. Наш убийца вернулся около девяти утра во вторник, уверенно вошел в дом и сделал «выстрел КГБ». Исходя из фактов, он не хотел ее убивать, но испугался быть пойманным.

— Если это Хантер, как он мог, черт возьми, не привлечь внимания? — спросил Тони. — Я все время об этом думаю, Кармайн.

— Зима. Люди укутаны в одежду. Тем утром дул пронизывающий ветер. Как много ты замечаешь в такую погоду на пути от дома к машине? — спросил Эйб. — В Басквоше температура воздуха опустилась до минус трех градусов, а пронизывающий ветер снизил ее еще сильнее. Я могу понять, почему никто не заметил Хантера, Кармайн, но не могу понять, как никто не заметил его старый драндулет «Шевроле»? В Басквоше? Люди в Басквоше не ездят на древних машинах, даже подростки.

— Он мог быть не на своей машине, — ответил Кармайн. — Вот почему ему не удалось застрелить ее раньше. Ему пришлось одолжить машину у кого — то, кто владел приличным транспортом, но не мог сделать этого, пока хозяин не доберется до работы. Скажем, в восемь утра: человек жаждет приступить к новому проекту, которым его озадачил доктор Джим Хантер.

— Тогда стоит нам найти того, кто одолжил ему машину, и мы поймаем убийцу! — с восторгом воскликнул Лиам.

— Не думаю, что Хантер спрашивал разрешения. Он должен был знать, где его сотрудники держат ключи. Он просто взял нужные ему, а позже положил их на место. Если бы его застукали, он рассказал бы заранее подготовленную историю, но этого не произошло, — пояснил Кармайн.

— И мы не сможем найти в машине ни отпечатков пальцев, ни фантиков от его любимых конфет, — добавила Делия. Она посмотрела Кармайну в глаза. — Вы уверены, что это Джим Хантер, шеф?

— Да. И я никогда не сомневался. Никто больше не подходит, ребята. Савович? Недостаточно знаний. Я уверен, что Джим Хантер убедил Джона Холла показать ему шею сзади еще до захода в кабинет. «О боже, Джон, по твоей шее что — то ползет!» Джон наклоняет голову вперед и не видит, что делает Хантер. Последний достает шприц, чуть приподнимает кожу кончиком иглы и вводит ее вбок, а не вниз. Всего пару капель подкожно. Яду понадобилось больше времени, чтобы добраться до позвоночной артерии, — скорее, минут двадцать пять, а не десять.

— Ты прав, Кармайн, — согласился Эйб. — Вне кабинета укол мог сделать любой. Хантер мог отвести Джона в сторону для личной беседы, завести в другую комнату или даже провернуть подобное у всех на виду. Он чертовски везуч, потому что никто его не застукал! Присутствующие помнят оживленный разговор Хантера с Давиной, который занял немало времени, но людская память — ненадежный помощник. Вполне вероятно, у него было достаточно времени и возможностей сделать инъекцию.

— Все сводится к словам самого Хантера. Милли находилась с женщинами в гостиной, как и Давина. — Кармайн с раздражением вздохнул. — Оживленный разговор с Джимом Хантером точно имел место, но когда? У нас даже нет точного времени воздействия тетродотоксина, описание которого было всего единожды представлено в литературе двумя ребятами из Университета Дьюка, выделившими этот яд в шестьдесят четвертом. Тетродотоксин для всех — новинка, ломающая биохимические барьеры, а не изученная субстанция.

— НомыникакнеможемсвязатьХантерасампулойВ]2, — мрачно добавил Базз.

— Что ты намереваешься делать, Кармайн? — спросила Делия.

— На данный момент ничего. Мы закроем дело и подождем. Я уже спросил наши медленно вращающиеся жернова правосудия, насколько быстро они способны разобраться с делом Уды Савович — хорошо бы с ним разделаться.

— И совершить чудовищную ошибку, обвинив ее, — сказал Эйб.

— Не понимаю, как такое возможно, — мягко заметил Кармайн.

— Я бы обвинил обеих сестер Савович в соучастии.

— Хорри Пинкертон так не сможет.

— Думаю, да.

— Ты хочешь позволить Хантеру думать, что он избежал наказания, или расскажешь о наших подозрениях? — спросил Эйб.

— Я собираюсь сказать Хантеру, что мы знаем правду, по одной простой причине — я не хочу больше смертей.

— Могу я послушать? — попросил Тони.

— Только по другую сторону стекла.

— Когда? — уточнил Тони.

— Сегодня в два часа.

Собравшиеся разошлись, никто не хотел обсуждать Милли.

Джим Хантер прибыл в управление точно в назначенное время. Сняв верхнюю одежду, он остался в слаксах, белой шелковой рубашке с расстегнутым воротом и новом сером свитере на пуговицах. Он выглядел так же, как обычно: в высшей степени уверен в себе, чрезвычайно собран и никакого страха в глазах. «Осмотрел всех присутствующих», — подумала Делия, пока они с Эйбом занимали стулья по бокам от магнитофона. Сейчас Хантер уже знал их всех и мог поименно поздороваться с каждым; он с комфортом устроился на месте допрашиваемого, словно пришел на научный семинар, где будет возглавлять комиссию.

— Наш разговор будет записываться, доктор Хантер, — объявил Кармайн. — Но я хочу, чтобы вы знали: целью этой встречи я вижу предотвращение дальнейших убийств. Вы, конечно, можете говорить, но я от вас этого не требую. Должен предупредить: если наш разговор принесет плоды в расследовании дела, он может быть использован против вас в суде. Также вы оповещены о возможности присутствия адвоката. Вы хотите адвоката?

— Нет, — уверенно ответил Джим после некоторой заминки. — Смею вас заверить, я не собираюсь давать никаких признательных показаний.

— Хорошо, давайте приступим.

Кармайн подробно рассказал об убийствах Джона Холла, Томаса и Эдит Тинкерман, упомянув все заключения и открытия, сделанные полицейскими; мастерство полицейских должно было бы его поразить, но доктор не подал виду. Он просто слушал, как слушают захватывающую историю, произошедшую с кем — то незнакомым.

К концу рассказа янтарные глаза одного не отрывались от зеленых глаз второго, взгляды равных. Джим Хантер был гением, а Кармайн — нет, но в этой битве преимущество превосходящего интеллекта Джима компенсировал опыт и упорство Кармайна.

— Я знаю, что вы совершили эти убийства, доктор Хантер, — уверенно сказал Кармайн, — но у меня нет доказательств, чтобы подкрепить это знание. Похоже, вам удастся избежать наказания за тройное убийство — Джона Холла, Томаса Тинкермана и его жены Эдит. Все три были совершены, чтобы защитить триумфальный выход написанной вами книги «Бог спирали». Ваша жена, доктор Миллисента Хантер, создала тот яд в рамках своих законных исследований, а вы украли оставшийся у нее материал. Согласно проведенным расследованиям, доктор Миллисента Хантер не была вовлечена в ваш замысел. Как и миссис Тинкерман, ставшая лишь «переносчиком».

— Ваша предвзятость безгранична, — изрек Джим Хантер.

— Поясните, доктор, — попросил Кармайн, сохраняя хладнокровие.

— Если я считаюсь автором этих преступлений, как я могу подозреваться сильнее, чем моя жена? Публикация книги выгодна нам в равной степени; мотив, приписываемый мне, так же подходит и ей. Милли и я — одинаковы, вы не можете разделить нас, приплюсовав в одном месте и отняв в другом. — Его глаза смеялись. Этот Джим Хантер просто строит хитрую ловушку или хочет свалить всю вину на свою жену? Или Джим Хантер указывает вам на ошибочность рассуждений, ведь если его жена невиновна, то и он виновным быть не может.

Трое детективов бесстрастно выслушали его, но внутри у них все клокотало. Джим Хантер нарисовал свой способ защиты, если его арестуют и предъявят обвинение: Милли такой же соучастник и виновник.

— Не вижу возможности обвинить доктора Миллисенту Хантер в убийстве Эдит Тинкерман, — сказала Делия. — В утро убийства миссис Тинкерман Миллисента с восьми утра вела урок, и десять свидетелей могут это подтвердить. В данном случае обошлось без тетродотоксина, и потому нам не удалось найти орудие убийства.

— Только послушайте себя, сержант! — воскликнул Хантер. — Я слышу одно слово — «не удалось». И да, вам не удалось. Вы обыскали нашу квартиру, мою лабораторию и лабораторию жены, но не нашли никаких доказательств нашей вины. — Он отмахнулся. — Я устал от этого допроса и возмущен! Либо предъявите мне обвинение, либо позвольте откланяться.

Эйб выключил магнитофон.

— Спасибо вам, доктор. Вы можете быть свободны.

— Было интересно, — сказал Кармайн, когда Джим Хантер ушел, лучась триумфом.

— Не думал, что он станет защищаться с помощью Милли, — заметил Эйб.

— На первый взгляд он поступил умно, — заметила Делия. — Но на самом деле — не очень. Он бросил вызов: обвините меня в убийствах — и я втяну Милли. Это показывает, что ты, Эйб, и комиссар правы — она невинна как младенец.

— Мы его не напугали, — добавил Эйб.

— Возможно, но теперь он знает, что ходит по тонкому льду. У Хантера есть комплекс бога, как у многих тех, кого работа, ум или талант возвели на Олимп, — сказал Кармайн. — Он обожает быть обожаемым. Милли — его главная жрица, но даже ее он может принести в жертву, если возникнет необходимость. По крайней мере, этот допрос продемонстрировал, что Милли не владеет всем его сердцем и весьма далека от владения его помыслами. Джим Хантер — сам себе хозяин, целиком и безоговорочно.

Эйб был в замешательстве.

— Меня называют умельцем по тайникам, но этот мужчина просто состоит из тайников и из личин. Он столь же холоден, как воздух Аляски.

— Я наверх, к Сильвестри, — объявил Кармайн.

Доклад Кармайна не улучшил Сильвестри настроение.

— Мы разбиты, — сказал он.

— Признаний нет, и, уверяю тебя, этот доктор Джим Хантер никогда не признается. Он даже не сболтнет неосторожного слова.

— Милли живет с убийцей.

— Так и есть, но она в безопасности, Джон. Она нужна Хантеру, чтобы поддерживать его репутацию. Он прекрасно осознает, к чему может привести ее смерть.

— Как ты можешь быть уверен?

— Подумай об отношениях Милли и Джима Хантера в том же свете, что и об отношениях Уды и Давины Савович. Колоссальное эго Джима Хантера требует постоянного пестования беззаветно преданным рабом, и преступления Джима Хантера нуждаются в доле сомнений, которую может привнести только Милли.

— Да, я понимаю, почему Джиму Хантеру нужна живая Милли, — сказал Сильвестри и упрямо продолжил: — Но все окажется не так очевидно, если произойдет то, чего Восточный Холломен ждет уже восемнадцать лет — если Милли разлюбит Джима.

У Кармайна перехватило дыхание.

— Даже не говори мне о таком! Нет! — С каждым словом в нем росла уверенность. — Этого не произойдет сейчас, когда они переехали из того старого клоповника в потрясающий дом с прекрасными соседями. Я понял, что Милли жаждет завести полноценную семью, а судя по произошедшему с Дездемоной примерно в этом же возрасте, у нее не будет времени разлюбить. Она будет слишком занята, поняв, что детьми руководить гораздо сложнее, чем спокойными и послушными лаборантами. Я восхищаюсь ею.

— И я бы восхищался, если бы не знал, что Джим — убийца.

— Будь разумным, Джон! Хантер — не патологический убийца, убийство у него не в крови. Не наступи Парсонсы на больную мозоль ММ и не ответь он им тем же, Тинкерман никогда бы не стал главой Издательства Чабба, а Хантер тогда оставался бы не более чем гениальным биохимиком. Он убил ради достижения цели, а не потворствуя внутренним наклонностям.

— Хотел бы я тебе верить, — ответил комиссар.

— Почему нет? — в отчаянии воскликнул Кармайн. — Я не пытаюсь оправдать Хантера или приуменьшить его вину. Я только пытаюсь объяснить тебе, что Милли не может стать его жертвой. Только на это и надежда: ее спасет собственная слепота относительно истинной сущности мужа.

— Я боюсь за Милли, — печально произнес Сильвестри.

— Мы все боимся за Милли, Джон. Но ничего не можем сделать, поэтому довольно, — довольно резко ответил Кармайн.

…Дездемона приняла сторону Сильвестри.

— Милли точно в опасности, — утверждала она, щедро поливая на раскаленную сковородку хорошим бренди и наблюдая, как тот шипит и булькает, выкипая. Потом Дездемона добавила томатный соус домашнего приготовления, немного хрена, а когда все закипело — полчашки сливок. Едва масса забулькала, она полила готовым соусом стейки, лежащие на тарелках. Порцию побольше она поставила перед Кармайном, куда он добавил картофель, тушившийся в мясной подливке, и поставил рядом миску салата.

— Обожаю тебя, — сказал он с полным ртом.

— Не больше, чем я, когда кормлю тебя, любовь моя, — ответила она, лучась довольством.

— Почему ты думаешь, что Милли в опасности? Ведь Хантер сам объявил, что оба они заодно. Для меня эти слова являются гарантией ее жизни, — сказал Кармайн, когда его тарелка и миска опустели, а рядом оставалась только дымящаяся чашечка чая.

— Я согласна, что Джим убивал из — за обстоятельств, а не внутренней склонности. И также согласна, что живая Милли представляет для него лучшую защиту. Но если Милли его сильно обидит, он убьет ее не раздумывая. Эго Джима даже сильнее его ума, однако и ум поддержит, если эго даст команду убить Милли; ты не можешь это отрицать. И тогда, возможно, появится другая Милли, чтобы занять освободившееся место.

— Новая Милли не сможет заменить старую, — возразил Кармайн. — Не так, как он говорил сегодня утром. Милли для него — равноценная подозреваемая.

— Даже мертвой она может выполнять эту роль. И если ее замена станет такой же рабыней Джима, он сможет создать такую же подозреваемую.

Кармайн насмешливо фыркнул.

— Это звучит слишком хорошо, Дездемона. С твоих слов выходит, что у Хантера имеется целый загон потенциальных рабынь и почитателей, которым он может промыть мозги так же, как и Милли. Но все не так просто. Тогда они были детьми и их свела судьба. Я имею в виду, Милли уникальна.

— Он не будет манипулировать ее аналогом таким же способом, — упрямо продолжала Дездемона. — Но Джим создаст именно такие отношения, какие хочет. Ты нашел оружие, которым убили миссис Тинкерман?

— Нет. Обыск квартиры на Стейт — стрит и обеих лабораторий ничего не дал. У убийцы может быть ключ от камеры хранения или ячейка в банке.

— Тогда давай надеяться и молиться, что все ограничится только выпуском книги. Если Милли окажется достаточно настойчивой, чтобы пустить добрую часть гонорара на дом, то у них, возможно, все сложится. Только возможно. Попробуй взглянуть на ситуацию бесстрастно, Кармайн: Джим лишал Милли денег с тех пор, как она начала зарабатывать на грантах, — это началось еще в Калтехе, в Калифорнии. Ее заработок всегда был небольшим по университетским меркам, но достаточным, чтобы купить одежду, обувь и еду к столу. Но нет — она отдавала деньги Джиму, который вкладывал их в свою работу и свое оборудование. Каким из его оборудования владеет Чабб или комитет по грантам и сколько принадлежит лично ему? Здесь нет ничего незаконного, но большинство ученых ведут себя разумно и не допускают подобного. Только не Джим. Я знаю, что такое научное исследование. Даже раз в год никто не удосужится проверить серийный номер оборудования. Если оно продано для использования во вред, то это вскоре проявится, но чаще оборудование просто переходит в другую лабораторию этого же института. Кто узнает? Теряющий при этом в нашем случае — Милли. А будет она жаловаться на Джима? Никогда! Она просто пойдет в его лабораторию и воспользуется тем, что принадлежит ей.

— Продолжай, — попросил заинтригованный Кармайн.

— Милли — разновидность очень часто встречающегося типа. — В голосе Дездемоны слышалась горечь и осуждение. — Я говорю о пренебрегаемых женах. Подумай! Ее не бьют и не терроризируют, но все же она зависит от благосклонности и любви мужчины, воспринимающего ее как собственность, как удобство, как средство ублажить себя, а не ее. Он лишает ее заработка, вероятно, результатов исследований, времени, энергии и даже молодости. Все поступки Милли направлены на удовлетворение Джима, потому что у нее нет самоуважения — он и его украл. Джим убежден, что любит ее до безумия, но так ли это, Кармайн? Милли ему верит. Я — нет. Я думаю, что Милли — его собственность, а он — жуткий собственник. Он ее обманывает.

— Сильный аргумент, — заметил Кармайн, в животе неожиданно забурчало.

Но Дездемона еще не закончила.

— Они работают в Чаббе уже два года. Милли должна получать достаточно, чтобы прилично одеваться, а вместе они вполне могут позволить себе достойное жилье. Теперь же они неожиданно переезжают в прекрасный дом в хорошем районе. Почему? Потому что, думается мне, кто — то недвусмысленно намекнул Джиму, что пришла пора раскошелиться. Такой вопрос не могли поднять в ИЧ, потому что университетская пресса не обращает внимания на личную жизнь. Чосер Миллстоун сказал Джиму, что журналистам покажется странным его проживание с трущобах с красавицей женой, которой не во что одеться? Нет! Думаю, с Джимом поговорила Давина Танбалл. И поэтому мне интересно: насколько хорошо они знают друг друга?

— Что бы я без тебя делал? — с благоговением спросил Кармайн. — Ты действительно думаешь, что, когда посыпятся денежки, Хантер может счесть Милли больше не нужной?

— Вполне возможно, — ответила Дездемона. — Почему бы тебе не вывести собаку на прогулку? Ходьба немного успокоит твой живот.

Допрос все — таки доконал его; после двух бесполезных часов в лаборатории Джим Хантер все бросил и отправился домой. Он уже почти доехал до старой квартиры на Стейт — стрит, когда осознал, что теперь живет в Восточном Холломене. Усмехнувшись промелькнувшему в голове образу чокнутого профессора, погруженного в свои мысли, Джим свернул на Баркер. Когда он заметил, что обычная бежевая машина тоже решила направиться в Восточный Холломен вместо Кэтерби — стрит, то невольно вздрогнул. Полиция посадила кого — то следить за ним. Каждый его шаг будет записан и проверен. Когда удивление сошло на нет, Джим спокойно продолжил путь, размышляя, что может сделать, чтобы сорвать или расстроить их операцию «Хантер». Глупцы!

«Идеальный дом, — думал он, направляясь по дорожке к центральному входу и нащупывая в кармане ключи, которое ему дала Милли. — Наступила новая эпоха, а гонорар поможет все оплатить: и новую одежду для нас с Милли, и хорошую еду на стол; правда, я буду скучать по пицце и бигмаку». Еда всегда была для Джима лишь топливом, позволяющим функционировать.

Да, замечательная эпоха. Наконец у него было достаточно лаборантов и ученых, любое оборудование, которое только может понадобиться, и достаточно пространства. Он может позволить Милли превратиться из помощницы в домохозяйку, ведь она так этого хочет. Новый большой грант, согласно полученному сегодня утром письму, был у Хантера в кармане. Уже зная о нем, он уверенней смотрел сегодня в лицо Кармайну Дельмонико. Главный подозреваемый? Нет, большой начальник был уверен, что Джим и есть убийца, даже при отсутствии доказательств! Что ж, он перевернул им все с ног на голову! Глупцы! Неужели они не понимали: что подходит для него, то и для Милли подходит тоже?

Дельмонико, должно быть, в отчаянии. Сначала Джим отказался потребовать адвоката: требовать адвоката — все равно что признать вину, все это знают. Потом он подбросил им Милли в качестве равноценного подозреваемого. Конец игры, Дельмонико в тупике.

Внутри пахло краской — почему люди занимаются таким нелепым делом, как покраска? Внутренние стены совершенны, конструктор ценил их такими, и в покраске не было никакой необходимости. Нет, Милли не понравился цвет, поэтому она решила его сменить. К этой новой Милли надо еще привыкнуть.

Она вылетела к нему, поцеловала в губы и крепко обняла — бедняжка, она так волновалась.

— Все хорошо, сладкая моя, — сказал Джим, встретившись с ней глазами, его собственные наполнились любовью. — Капитану Дельмонико не на кого повесить эти убийства, поэтому он и выбрал меня, из — за тетродотоксина. Все пустяки, дорогая, честно! Он может только строить предположения. Он даже готов признать, что убийцей в равной степени со мной можешь оказаться и ты, несмотря на то что ты — их семья. Мне кажется странным ведение расследования, когда из подозреваемых исключают, полагаясь только на семейные узы, но…

Милли заплакала.

— О, Джим, мне так жаль! Если бы я не пошла к папе и не сообщила о пропаже яда, ничего бы подобного не случилось. Это моя вина!

— Шшш! Ты была права, заявив о краже, Милли. Тетродотоксин использовали, чтобы совершить убийство, и не скажи ты о пропаже, все вышло бы гораздо хуже. — Он усмехнулся. — Держу пари, Дельмонико хотел бы, чтобы я был обычным темнокожим. Тогда бы я уже сидел в камере, а на темной коже синяки не видны.

Ее лицо тотчас исказила гримаса ужаса.

— Джим, нет! Ты не можешь говорить так о Кар — майне или полицейских Холломена! Не можешь!

— Хорошо, не буду. — Джим прошел за женой на кухню, где, судя по всему, уже готовился ужин. — Сейчас один из тех редких дней, когда я не против выпить чего — нибудь крепкого.

— Как удачно я заполнила бар на случай неожиданных гостей! — улыбнулась Милли. — Бурбон? Содовая? Или кока? Новый холодильник сам делает кубики льда и сбрасывает их на поднос, здорово, правда?

— Давай чего — нибудь, — сказал он, усаживаясь на красивый стул за красивый стол.

В ответ она принесла мужу бутылку бурбона, миску с кубиками льда и банку содовой.

— Я ходила в мясную лавку Марчиано и купила несколько отбивных из молодого барашка на ужин — из Новой Зеландии, представляешь? Марчиано сказал, что эти лучше, потому что наших кормят зерном, а их — свежей травой. Порадуем себя бараниной. Я не могу сделать сама картошку фри, поэтому есть замороженная, и прованская заправка для салата — из бутылки. Но я исправлюсь. Здесь есть кому тебя поддержать, Джеймс Кейт Хантер.

— Я перевел тридцать тысяч на твое имя, Милли, — сообщил он, с благодарностью делая глоток. — Чосер сказал, что ИЧ рады выплатить часть гонорара заранее. Вина еще добавила, что тебе стоит лучше одеваться. Купить хорошую косметику. Французские духи. Моя слава отразится и на тебе, а ты — по — прежнему самая красивая женщина на свете. — Джим налил себе еще бурбона, на сей раз добавив в него содовую. — Мне придется найти портного и сшить одежду на заказ — больше никаких фраков напрокат.

— Позвони Эйбу Голдбергу, он подскажет, к кому обратиться.

— Милли, ты уверена, что хочешь прекратить свою исследовательскую деятельность?

— Абсолютно.

— Знаешь, почему я так сильно тебя люблю? — спросил он, чувствуя, как по венам побежало тепло от выпитого.

— Скажи мне еще раз, — попросила она, хлопоча над плитой.

— Потому что ты даже на долю секунды не поверила в мою причастность к краже тетродотоксина, — ответил Джим и улыбнулся. — Последняя и единственная в бесконечной череде родственников.

Раздался звонкий смех, которым Милли смеялась, только будучи совершенно счастливой; ее глаза смущенно смотрели на него, лицо светилось, щеки раскраснелись.

— Я правда получу столько денег? — спросила она.

— Завтра, около полудня. Первый Национальный на Грин — стрит, и попроси позвать управляющего. Он оформит все бумаги.

— Ты будешь мною гордиться, — пообещала она. — Восемнадцать лет все глазели на нас только из — за нашего цвета кожи, но в будущем цвет кожи будет последним, на что они обратят внимание.

Часть 3

Со вторника, 4 марта, по четверг, 3 апреля 1969 года

Со вторника, 4 марта, до пятницы, 7 марта 1969 года

Машина правосудия завертелась. Судебное разбирательство по убийству первой степени Удой Савович миссис Эмили Ады Танбалл было назначено в рекордно короткий срок. Энтони Бер ловко управился со своей задачей по отбору присяжных; в списке оказались шесть мужчин и шесть женщин — четверо афроамериканцев и восемь американцев европейской внешности. Их род деятельности разнился от безработного или уборщицы до бухгалтера. Как и всем присяжным, им льстил разбор такого интересного дела; а так как платили им чудовищно мало, они радовались, что это разбирательство сулит быть непродолжительным.

Уда не предприняла никаких попыток улучшить свой внешний вид. Она была одета в то же серое платье — униформу, никакой косметики, тонкие рыжеватые волосы зачесаны назад. Неказистая, да, но и совершенно безвредная на вид. Благосклонно воспринимаемая дефективность. Кармайну она показалась более покалеченной, чем обычно, но если это и было сделано искусственно, то так умело, что он не смог бы сказать, какие произошли изменения. «Возможно, — подумал он, — напряжение последних дней так изменило ее?»

…Окружной прокурор рассматривал одно — единственное дело, не ссылаясь ни на какие другие убийства, — только Эмили Танбалл. Женщина умерла от редкого и почти неопределяемого яда, находилась в условном родстве посредством брака и жила рядом с обвиняемой, которая спрятала в своей комнате пустую и полную ампулы с ядом. Он рассказал о разногласиях, имевших место между жертвой, самой обвиняемой и ее сестрой, миссис Давиной Савович. Существовал лишь один источник яда — личность, известная всем Танбаллам, следовательно, и обвиняемой тоже.

Заключение, сделанное медицинским экспертом, гласило, что Эмили Танбалл умерла от тетродотоксина, добавленного в графин с водой, стоявший на видном месте на полке в ее студии, располагавшейся во дворе дома. Замок, запиравший дверь, был одним из семи с одинаковыми ключами, а значит, открыть дверь, проникнуть в мастерскую и вылить яд в графин с водой для обвиняемой не представляло никакой трудности.

Милли вызвали подтвердить, что она сама извлекла яд в лаборатории и заявила о его краже своему отцу, медицинскому эксперту полиции Холломена. Будучи учителем, она доходчиво и понятно объяснила присяжным суть тетродотоксина. Невероятно смертелен!

Хорри Пинкертон не пытался обвинить Уду или кого — то из Танбаллов в краже яда, предпочитая концентрироваться на загадочной посылке, доказательств существования которой, за исключением письма, у обвиняемой не было. Но где же сама посылка, оберточная бумага, хлопковая ткань? И если она все — таки существовала, зачем прятать ампулы в тюбики из — под краски? Он вызвал Давину, чтобы та подтвердила сказанное, и преуспел в том, чтобы их история выглядела придуманной умной сестрой, дабы спасти вторую, которая только и способна успешно вести хозяйство сестры, бизнес — леди с совсем иными интересами.

И хотя никто не видел, как Уда Савович выливала яд в графин, ее вина очевидна. Хорри подвел итог: Уда Савович владела ядом, а Эмили Танбалл, мешавшая ей и Давине, этим ядом была отравлена.

ЭнтониБеруудалосьопровергнутьвыстроенныеобвинения. ДляначалаонсновавызвалМиллиивыспрашивал, почему, еслитетродотоксинтакойсмертельный, онанезапираетсвойхолодильникназамок? Всяеемаленькаялаборатория, пояснилаМиллисобранноитерпеливо, представляетсобойбольшойсейф, которыйонадержитпостояннозакрытым. Дажееслионавыходитвдамскуюкомнату, тозапираетдверьключом, аегодубликатанетниукогоизобслуживающегоперсонала, вынужденногоубиратьсятольковееприсутствии. Нет, унеенетлаборантов. Иумужанебылокопииключа. Какиеещевеществасодержатсявлаборатории, раззапиратьеестольнеобходимо? Концентрированнаякислотаищелочи. Тиопенталнатрия[41]. Морфий. Другие нейротоксины — научные исследования Милли состоят в изучении механизмов, способных «отключить» нервную систему. И нет, ничего никогда не пропадало, за исключением тетродотоксина. Посмотрев на найденные у Уды ампулы, Милли заявила, что не делала их, и объяснила, почему так в этом уверена.

Бер не вызывал Уду. Он вызвал Давину. Та вышла в простом черном костюме, белой блузе и элегантных черных туфлях на высоком каблуке. Ее волосы были собраны в пучок, и теперь она ничем не напоминала Медузу.

Поначалу Бер набросился на нее с безжалостными вопросами, которые больше подошли бы обвинению: почему она обращалась с сестрой как с прислугой и держала их родственные отношения в секрете. К концу допроса Давина выглядела неважно, но странным образом действия адвоката пошли на пользу. Сестры Савович пережили опасные времена и придумали образы, которые устраивали обеих.

Давина настаивала на том, что посылка была и сильно их испугала, ведь двое мужчин уже умерли от редкого яда, а вложенное письмо говорило о двух возможных жертвах. Открытая коробка простояла на столе Уды несколько дней главным образом потому, что Давина, к которой Уда обратилась за указаниями, не знала, что с ней делать. Почему она не обратилась в полицию, когда Уда открыла коробку? Потому что сестры выглядели бы убийцами, объяснила Давина. Полиция не видела в них подозреваемых, но если бы они предъявили эту посылку, а в ампулах оказался бы действительно яд, их бы сочли виновными. Но когда Уда обнаружила, что одна ампула вскрыта и пуста, они запаниковали.

Почему они не отправились в полицию, когда обнаружили пустую ампулу, поинтересовался Бер. И Давина ответила, что если полиция сомневается даже в наличии посылки, то страшно подумать, что бы они решили, увидев использованную ампулу, когда днем позже было обнаружено тело Эмили Танбалл. Вот они и решили не выбрасывать улики, но и не заявлять о них. Они виновны в сокрытии этой попытки вовлечь их в цепь убийств, да! Но если бы Уда отравила Эмили, она никогда бы не оставила улики дома.

Потом Энтони Бер вызвал Честера Малкужински, но тот не явился. Этот человек, сказал ушлый адвокат, был родным братом Эмили. Он мастерски намекнул, что его разыскивают в Нью — Йорке по подозрению в мошенничестве и вымогательстве. Повестка с вызовом в суд была отправлена во Флориду, но Честер исчез, несмотря на то что Уда Савович обвиняется в убийстве его сестры. Его показания могли бы помочь следствию, но почему его не могут найти? И как он поступил бы с ампулами, которых доктор Миллисента Хантер не. делала? Он мог бы послать их по почте.

Даже две тысячи лет назад, когда появился первый ушлый адвокат, Цицерон, когда в конце заключительное слово сначала брало обвинение, а потом выступала защита, перевес оставался на стороне обвинения; но сейчас, в марте 1969‑го, в Холломене, штат Коннектикут, это не имело никакого значения.

Хорри Пинкертон аргументированно и разумно требовал обвинительного приговора, ссылаясь на плохие отношения между сестрами Савович и погибшей, на возможность подлить яд в графин с водой и на наличие двух ампул — одной полной, второй пустой — в рабочей комнате Уды Савович.

Энтони Бер с готовностью признал, что обстоятельства могут быть трактованы не в пользу Уды Савович, но обвинение не привело веских доказательств. Все обвинение построено на двух ампулах с тетродотоксином, который на определенном этапе был извлечен руками доктора Миллисенты Хантер, — но где здесь руки Уды Савович? Адвокат подвел крошечную женщину к присяжным, чтобы они смогли рассмотреть ее руки с близкого расстояния: крошечные корявые пальцы, которые сотрясала дрожь. Это было удачным ходом: дать двенадцати хорошим людям посмотреть в ее маленькие глаза — бусинки, понять, насколько она мала и как жалко выглядит. Уда не допустила ошибки и не стала изображать умственно отсталую; она выглядела ошеломленной, сбитой с толку и очень, очень испуганной.

Бер расписал историю их жизни, дорогу через Альпы, в которую они пустились, когда им было двенадцать, и закончившуюся в Триесте в четырнадцать. Он поведал о Давине, использовавшей сестру как прислугу, но никогда, никогда не забывавшей заботиться об ущербной близняшке. Он был честен относительно роли Чеза Держински, или Малкужински, заставлявшего Давину быть приманкой, запирая и мучая Уду, если первая не повиновалась. Адвокат спрашивал присяжных, почему, найдя приют и обретя респектабельность, о которых мечтали, сестры должны потерять достигнутое, будучи обвиненными в убийстве? Мотивы, которые Хоррас Пинкертон пытается изобразить крайними и непреодолимыми, не более чем притирка, возникающая между женщинами в житейских ситуациях. Альтернативой было бы рассмотреть Эмили как орудие ее брата Честера в возможном раскрытии былых делишек в Нью — Йорке. Но зачем Эмили ставить под угрозу благополучие ее подозрительного и хитрого братца?

Сестры Савович были представлены беженками, спасающимися от коммунизма, а сама Уда — бедной маленькой женщиной без способностей и злого умысла.

Присяжные поверили защите. Они вернулись с вердиктом «невиновна» менее чем через час.

Кармайн и его детективы приняли вердикт с большим облегчением. Не ту сестру пытались обвинить, а нужную сестру никогда обвинить уже не смогут. Все они пришли к одному мнению: Уда и Давина специально попали под длань полиции, а окружной прокурор попался на их удочку, хотя его и предупреждали. Утешением служило то, что сестры больше не станут убивать.

Эйб же не верил, что мотив убийства кроется в старой нью — йоркской афере.

— У Эмили имелись доказательства каких — то других делишек, — сказал он Кармайну, — и нет никакой надежды узнать, что это было, особенно сейчас, когда Чез Малкужински в бегах. Кстати, это само по себе странно.

— Готов поспорить, через год или два он объявится в Сан — Диего или Финиксе, проворачивая те же делишки, что и в Орландо, — заметил Кармайн. — Он не столь важен и не относится к нашему делу, в этом ты прав, Эйб. Эмили была убита по причине, никак не связанной с Чезом. Спроси любого детектива, работающего над этим делом, и ответ будет один: она знала что — то о младенце, Алексисе.

— Что Джим Хантер его отец?

— Разве? Я не уверен. Кроме глаз, там нет ничего общего. До пластической операции Джим Хантер выглядел совершенно иначе, он действительно походил на гориллу. Люди африканского происхождения разнятся даже сильнее европейцев, а африканская кровь в Алексисе кажется — ну, я не знаю — очень слабой, разбавленной. Я не исключаю отцовство Хантера как возможный мотив, но думаю, там между Давиной и Эмили что — то более личное. Страстью Эмили был ее сын, Эван. Зная их историю, я сомневаюсь, что она имела достаточно влияния на Макса, чтобы развести его с Давиной, даже заявив, что Макс — не отец Алексиса. Честно, не думаю, что Танбаллу важно, кто отец ребенка. Макс счастлив тем, как у него устроен быт: сын — наследник, которого он обожает, жена, достаточно сильная и сообразительная, чтобы подхватить бразды правления, если с ним что — нибудь случится, брат и племянник, верные ему и его бизнесу и в хороших отношениях с Давиной, — он никогда не был излишне подозрительным, но и марионеткой его не назовешь. Макс выглядел довольно разбитым и подавленным в те дни, когда Чез испарился в неизвестном направлении, но быстро оправился. Нет, Эмили никогда бы не убедила его, уверен. Именно Давина и Уда были ее целью.

Эйб вздохнул.

— Дела давно минувших дней, да? Но если ее угрозы касательно младенца предназначались исключительно Давине и Уде, то нас в их суть никогда не посвятят.

— Точно.

— Что ж, Бер смог обрисовать взаимоотношения между сестрами столь логично, что разрушил обвинение Хорри в пух и прах. Бедный старик Хорри! Он не привык к Беру.

— Ему лучше бы к нему привыкнуть, — усмехнулся Кармайн.

Вошла Делия, стряхивая снег со сверкающего пальто из искусственного меха. Под ним на ней оказалось алое шерстяное платье с аппликацией из причудливой формы блестящих пленок — заплаток на фоне черно — белой клетки. Даже Эйб моргнул — это был один из ее самых нелепых нарядов. Хвала богу, что ее не вызывали в суд на разбирательство по делу Уды!

— Получается, Сархан Сархан признался, что стрелял в Роберта Кеннеди, — сказала она, усаживаясь и шурша своими блестящими заплатками из пленок.

— Это было в прошлый понедельник, Диле, — заметил Эйб.

— Я знаю, но я не перекинулась с вами и словом с тех пор, как началось судебное разбирательство по делу Уды.

— Сархан и не смог бы заявить о своей невиновности. Он стоял прямо за Кеннеди и выстрелил ему в голову.

— Это не мешает ему вопить о невиновности.

Кармайн помахал рукой и отправился домой.

…Настроение Дездемоны улучшилось. Зима почти закончилась, крокусы вылезли и пошли в рост, форзиция стояла, усыпанная желтыми цветами, а Великий Александр Джеймс Дельмонико пошел и заговорил. Дездемона черпала вдохновение из воспоминаний о своем детстве и предвидела неизбежную долю старшего сына: она избавится от его противного настроения, заставив заботиться об Алексе.

— И меня не волнует, как долго он будет нудить, — сказала она мужу. — Может нудить хоть с рассвета до заката, но он избавится от своей чрезмерной энергии, присматривая за младшим братом. Я как раз подготавливаю его к этому.

— Ты — ужасная женщина, — улыбнулся Кармайн.

— Да, так и есть. Несси О’Доннелл позвонила мне и рассказала, что обвинение Уды потерпело полное фиаско.

— Нудить, фиаско — где ты находишь эти слова?

— Спроси Делию. Ее помешанный папочка был деканом факультета этимологии или чего — то подобного. Фиаско, да?

— Верно, но правосудие все — таки свершилось. Она невиновна.

— Хорошо. Несси еще сказала мне, что уже появляются обзоры книги Джима. В «Еженедельнике издателя» и… в «Киркус ревью», кажется, она так сказала.

— И? — с нетерпением спросил ее Кармайн.

— Хвалят. Двадцать тысяч экземпляров уже готовы, Макс печатает все дни напролет. — Дездемона присела, чтобы насладиться напитком. — О Кармайн! Через три месяца мы будем сидеть на веранде с бокалами в руках, вдыхать свежий воздух и наблюдать за кораблями, входящими в бухту!

— Да, зима — это кошмар, но она почти закончилась. Что еще ты собиралась рассказать о Максе и Давине?

— Ужасный мужчина, так и норовишь наставить меня на путь праведный. Макс и Давина работают на износ, я бы так сказала. Нетти Марчиано поведала мне, что у Макса есть договоренность с сетью маленьких типографий, которые смогут помочь ему в выпуске книги Джима, если «Типография Танбаллов» не справится со всеми заказами.

— Милли выглядит шикарно, — сказал Кармайн, пытаясь изменить легкомысленный настрой жены. — Она показала себя отличным свидетелем: спокойная, логичная, доступная для понимания присяжными — она им понравилась. Милли набрала вес, и сейчас у нее замечательная фигура, и она каждый раз одета в новое платье. Ей это идет. Красивая обувь, красивые сумочки.

— Джим тоже там присутствовал?

— Конечно, хотя его и не вызывали.

— Милли собирается попить со мной кофе в следующую среду.

Кармайн поднял голову.

— Зачем?

— Кулинарные советы. — Обаятельная улыбка совершенно преобразила лицо Дездемоны. — Когда дело доходит до готовки, я — пророчица Восточного Холломена. Милли придет с толстым блокнотом и карандашами и будет записывать все, что я скажу. Ученые готовят отличные блюда, по крайней мере женщины — ученые.

— Где наши дети?

— На улице в снегу. Кот и пес их охраняют.

— Я совершил неосмотрительный поступок в январе, — сказал Кармайн.

— Сколько человек, кто и когда придет к нам на ужин?

— Ты пророчица! Дата не определена, это не срочно. Эм — Эм и Анджела, Дуг и Дотти Твайтес, Джон и Глория Сильвестри. Вместе с нами — восемь человек. Я знаю, ты любишь это число.

— Почему не позвал Хантеров? — спросила Дездемона. — Я не против и десяти.

— Лучше не стоит.

— Надеюсь, Милли напишет свою статью о тетродотоксине. Она хоть и не Джим Хантер, но ее исследования впечатляют; говорю тебе как бывший администратор Исследовательского института неврологии. Я с нетерпением жду нашей встречи на следующей неделе.

12 марта 1969 года, среда

Милли действительно вошла в дом на Ист — Серкл с толстым блокнотом и карандашами. Она приехала за рулем собственной машины, новенького «Монте — Карло», в изящном брючном костюме синего цвета; ее красота заставила Дездемону, как она позже сказала Кармайну, почувствовать себя двухметровой дылдой.

Воспитание Джулиана двигалось стремительным темпом, ему было строго наказано держать Алекса занятым. Это оказалось не так сложно, как Дездемона думала; вероятно, Джулиан относился к тем детям, перед которыми необходимо ставить задачу, чтобы они чувствовали себя нужными. Он испытывал к младшему брату искреннюю любовь, а ощущение возложенной ответственности тешило его эго. Как Кармайн объяснил Дездемоне, такие отношения продлятся ровно до тех пор, пока Алекс не сравняется с Джулианом физически, тогда они начнут устраивать баталии и заново выстраивать свои взаимоотношения.

— Сегодня мы не будем ничего готовить, — сказала Дездемона Милли, усаживая гостью за стол и наливая ей кофе. — Вместо этого я познакомлю тебя с различными способами готовки: приготовление на пару, тушение, пассеровка, томление, обжарка, варка — и все с точки зрения научного подхода, чтобы ты смогла понять, почему тесто поднимается, почему одно надо готовить долго, а другое — быстро, и так далее. Еще я открою некоторые древнейшие секреты, которые помогут тебе сотворить идеальное суфле с помощью миксера, и расскажу о фрикадельках — о, много, много всего.

Она поставила на стол тарелку с тончайшими блинчиками, слегка смазанными малиновым джемом и украшенными взбитыми сливками.

— Это — оладушки с джемом и сливками, самое оно, чтобы перекусить за утренним чаем.

Дездемона повела себя так умело, что Милли даже не заметила, как превратилась в ее друга и ученицу; разница в возрасте у них была небольшая, по мере разговора Милли поняла, что Дездемона тоже работала ученым и ее карьера внушала немалое уважение. У них нашлось много общего.

Милли воспользовалась блокнотом, но не так усердно, как на уроке. А к полудню она уже поведала Дездемоне свой главный секрет: у нее родится малыш, где — то в середине октября, так ей кажется.

— О, дорогая, как замечательно! — с искренней теплотой воскликнула Дездемона. — Ты уверена в сроках? Кто твой гинеколог?

— У меня его нет, — ответила Милли несколько озадаченно.

— Беременность — одна из самых естественных вещей в мире, Милли, но тебе обязательно нужно найти хорошего гинеколога. Только с появлением Национальной системы здравоохранения в Британии наступила пора, когда женщины практически перестали умирать во время родов, а детская смертность значительно уменьшилась. До прихода Национального здравоохранения единственная доступная бедной роженице помощь состояла в приехавшей на велосипеде к ней домой повитухе, которая и помогала разродиться. Обратись к гинекологу, детка!

— Мне это никогда не приходило в голову, — сказала Милли.

Ее ответ заставил Дездемону понять, какой странной была жизнь Милли начиная с ее пятнадцатилетия и союза с Джимом. В возрасте, когда остальные девушки вовсю влюбляются и заводят дружбу, она связала себя с ним одним. Выбрав разрыв с родителями, эта умнейшая, начитанная и чрезвычайно талантливая женщина даже не пыталась развить свою женскую суть. Как ученый, она знала, что беременна, как женщина — даже не представляла дальнейших действий.

— Если ты думаешь, что родишь на второй неделе октября, — начала Дездемона, — тогда сейчас ты на восьмой или девятой неделе. Есть тошнота, рвота?

— Еще нет, — ответила Милли, вновь обретая равновесие. — Могу я спросить имя твоего гинеколога? Он меня возьмет?

— Его зовут Бен Соломон, и, как все гинекологи, он любит родовспомогательную составляющую своей профессии. Мне позвонить ему?

Милли засияла.

— О, ты сможешь? Спасибо!

Спустя пять минут у Милли уже была назначена с ним встреча на завтра, она записала полное имя доктора Соломона, адрес и номер телефона в свой дневник.

— О, Дездемона, ты можешь себе представить наших детей? — спросила она, совершенно преобразившись. — Не такие светленькие, как я, и не такие темные, как Джим!

— Да, могу, — ласково ответила Дездемона. — Ты уже сказала Джиму?

— Да, прошлой ночью. Он был на десятом небе от счастья.

— А родителям?

Милли вздрогнула.

— Еще нет. Но скоро скажу.

«Что происходит?» — размышляла Дездемона, проводив Милли и отправившись проверить Джулиана и Алекса. От их с Кармайном внимания не ускользнул тот факт, что Патрик и Несси отдалились от всего огромного семейства из — за этого ужасного расследования, но почему Милли не сказала своему отцу — доктору о беременности? Нет гинеколога! Женщина тридцати трех лет — и совершенно несведуща в данной области. Невероятно для такого возраста! Дездемона старалась размышлять о Милли беспристрастно. Может, она немного «не в своем уме» в этом вопросе? Всепоглощающая любовь, верно, но для Дездемоны с ее немалым опытом она всегда смешивалась и с иными чувствами, направленными на иные области. «Хоть я и люблю Кармайна, верно, страстно, с благодарностью, он — моя защита и опора. И я искренне люблю своих маленьких сыновей. Я люблю свою свекровь Эмилию, всех своих невесток… Это гобелен, который передает все богатство красок, включая мрачно — серые и черные пятна послеродовой депрессии. Таковы люди — разноцветные гобелены. Но не Милли. Задумывался ли кто — нибудь о… нет, не о душевном состоянии, а о состоянии мыслей, их направлении? Что — то они пропустили, или нечто сильно раздутое затмило их взоры…»

Подъезжая к дому, Милли погрузилась в мечты о будущих кулинарных шедеврах, приготовление которых будет скрашивать ее досуг во время беременности, как вдруг почувствовала внутри себя какое — то изменение. Она не понимала, почему ее накрывает слепая паника, но, оставив машину на проезжей части со вставленными ключами, она стремительно бросилась в дом, чтобы осмотреть себя и понять, что случилось.

Кровь! И она не прекращала сочиться, хотя обильного кровоизлияния не было.

Ее дневник! Где же ее дневник? Непослушными руками она вытащила книжку из сумочки, нашла там телефон доктора Соломона и набрала его.

— Не двигайтесь, сидите на месте и ждите «Скорую», — велел он. — Я лучше помещу вас в больницу, где смогу обследовать и провести необходимые тесты.

— Мне позвонить мужу? — спросила Милли, ее лицо было мокрым от слез. — Доктору Джеймсу Хантеру. У меня ведь выкидыш, верно?

— Или внезапное родоразрешение, вы на раннем сроке. В любом случае плод еще внутри вас, Милли. Давайте сначала обследуемся, хорошо? Позвоните своему мужу, но не теряйте духа. Ладно?

О, утро было таким замечательным! Она носила ребенка, завела замечательную подругу, на которую можно положиться, и изучила базовые принципы готовки. В мечтах Милли пребывала одновременно в двух ипостасях: творящей кулинарные шедевры и обнимающей красивого смуглого младенца с глазами необыкновенного цвета.

Сейчас ей казалось, что она больше никогда не захочет есть и этого красивого смуглого младенца тоже не будет.

Этим же утром проходило совещание между главой ИЧ, Джеффри Чосером Миллстоуном, доктором Джимом Хантером, Максом и Давиной Танбалл и нанятым рекламным агентом, Памелой Дивейн.

— Я предлагаю устроить грандиозное университетское торжество в день выхода книги, — сказала Памела, откидываясь назад в кресле и скрещивая свои стройные ноги. — Это возможно, Чосер? — спросила она главу издательства, которым с легкостью вертела. Он был послушной глиной в ее руках. — Коктейльная вечеринка, не званый ужин, — продолжила она. — Если возможно, с президентом Чабба в качестве хозяина. Моусон Макинтош — всегда новость. Вечеринка на сто пятьдесят человек в помещении, достаточно большом, чтобы вместить еще и телевизионщиков с камерами и всевозможных журналистов, и чтобы они не натыкались друг на друга и на гостей. Есть предложения?

Глава издательства некоторое время размышлял и вскоре кивнул, соглашаясь.

— Рекомендую Музей редких книг, — сказал он. — Настоящее архитектурное чудо, причем внутри даже красивее, чем снаружи. Стеклянные колонны, пронзающие пол из белого мрамора, делают его впечатляющим. Пол уложен ярусами, что позволяет расположить съемочную группу на помосте, а мы можем выделить столько пространства, сколько захотим, Памела. Воспользуемся бархатными канатами, чтобы оградить необходимое пространство.

— Здание Плюща без вариантов? — спросила она.

Доктор Миллстоун вздрогнул.

— После произошедшего там убийства Тинкермана президент Макинтош никогда не согласится.

— Жаль, но это честно. — Памела закурила. — Что ж, пусть будет Музей редких книг. Могу я на него взглянуть?

— Мы с Чосером отведем тебя туда после совещания, — сказал Джим Хантер. — Он здесь рядом.

— Хорошо. — Она издала звук, похожий на кошачье урчание, — «Еженедельник издателя», как всегда добр, а «Киркус Ревью» будет пожестче, но оба обзора посулили «Богу спирали» многообещающее начало. Джим, Смитсоновский институт просит тебя провести часовую лекцию для избранных, когда мы будем в Вашингтоне — небывалая честь, такое редко случается. Университетские радиостанции — а их несколько дюжин — сгорают от нетерпения, как и утренние телешоу. — Памела скривилась. — А значит, наш рабочий день будет начинаться рано утром, около пяти часов. Еще до завтрака в отеле. Тебе придется есть где — нибудь по дороге, что обычно не очень сытно.

— Я не хочу ехать в этот тур, — проворчал Джим.

— Это ад, но ад необходимый. В конце концов, ты будешь не один, с тобой поедем Милли и я, — успокоила его Памела.

— Не уверен, что Милли поедет, — сказал он.

Мисс Дивейн резко выпрямилась.

— Что ты имеешь в виду? Она должна!

— Почему? — удивленно спросил Джим.

— Она интересна прессе. Ты понимаешь, черное и белое, предубеждения, жизненный опыт. Ваша история незаурядна, а Милли — совершенно восхитительна. Она похожа на кинозвезду.

Давина слушала молча, поражаясь нахальству этой женщины: она пытается помыкать Джимом Хантером! Он пока не сдается, но насколько его хватит?

— Есть еще одна причина, — продолжила Памела, затушив сигарету. — Тетродотоксиновые убийства. Тебя и о них будут спрашивать, Джим. Как и Милли.

— С этим просто, — ответил он сквозь зубы. — Мы откажемся давать комментарии, так как расследование еще идет. Мы на самом деле не можем ничего рассказать, и скоро нас перестанут об этом спрашивать.

— Неплохо, — одобрила Памела.

Джим еще не закончил.

— Здоровье моей жены может не позволить ей отправится в рекламный тур, но если она все — таки поедет, вы предполагаете, что некоторые журналисты захотят взять у нас совместное интервью?

— Рано или поздно, — ответила она. — Вы разные, вы стильные, вы оба — выдающиеся ученые. Это не союз какого — то известного чернокожего мужчины и красивой глупой блондинки. Это союз одного доктора биохимии с другим, интеллектуально равным, союз, который долго подвергался остракизму. Потрясающая пара.

— Понимаю, — сказал Джим. — Боюсь все испортить, но Милли только что узнала, что беременна. И смею вас уверить, никто из нас не согласится причинить хоть какой — то вред нашему ребенку. Милли может не поехать.

14 марта 1969 года, пятница

К полудню Милли жутко устала от больницы, но теперь чувствовала себя хорошо. Самым худшим стала сумасшедшая скорость распространения новости о том, что она потеряла ребенка; казалось, весь Восточный Холломен об этом знает, от убитых горем родителей до Марии, Эмилии, Дездемоны, Кармайна, всего семейства Черутти и О’Доннеллов. Для Патрика и Нес — си это стало двойным ударом — потерять внука еще до того, как им сказали о его существовании. И чувство вины! Почему Милли не смогла во всем довериться маме и папе? Рассказать о тетродотоксине…

Милли впервые оказалась в больнице. Ее выздоровление омрачали люди из детства, которых она прежде сама вычеркнула из своей жизни. Сейчас они чувствовали себя обязанными прийти к ней с цветами, фруктами или шоколадом и постоять, не зная, что сказать.

Она тоже не могла помочь им подобрать слова, ведь ничего о них не знала.

Разочарование было жестоким, и мокрая от выплакиваемых ночами слез подушка тому свидетель. В довершение всего теперь у Милли не осталось повода отказаться от безумного турне с Джимом, расписанного этой ужасной женщиной, Памелой Дивейн. Да и доктор Бенджамин Соломон еще не сказал ей, когда она сможет возобновить попытки зачать. Книги и журналы надоели, появление другого доктора у двери в палату напугало Милли — почему доктор Соломон избегает ее, чего он не говорит? Страх рос, ширился, снедал ее. Что — то не так!

В палату вошел ее гинеколог и плотно закрыл за собой дверь, оставив снаружи табличку «Не входить».

— Слава богу, вы пришли, — сказала она, откинувшись на груду подушек. — Я уже начала думать, что вы собираетесь оставить меня здесь на выходные без каких — либо новостей.

Соломон был высоким стройным мужчиной со скуластым улыбчивым лицом и ласковыми карими глазами, но сегодня он не улыбался.

— Мне жаль, Милли, — начал он, пододвигая стул. Мне пришлось дождаться результатов гистологии, а эти ребята не привыкли спешить.

— Плохие новости, — констатировала она.

— Боюсь, да. — Он казался не в своей тарелке, неловко ерзал на стуле, не знал, с чего начать. Милли пришла мысль о раке, но вряд ли это так — что же Соломон боится сказать? Он все — таки решился. — Сколько абортов вы сделали, когда были юны, Милли?

У нее рот открылся от удивления, дыхание перехватило.

— Абортов? — пролепетала она.

— Да, абортов. Нежеланный ребенок. Джим не мог воспользоваться кондомом? — Она непонимающе на него взглянула. — Я о презервативе.

— О! — воскликнула она, и ее лицо прояснилось. — Да. Но они всегда рвались, мы такие неуклюжие, а Джим спешил. Он ненавидит резинки! Я пыталась пользоваться противозачаточной пеной или пастой, но они тоже нас подвели. Мы думали, у меня безопасные дни, и раз — я опять беременна. Здесь нет ничьей вины, доктор, честно! — Ее протест прозвучал так, словно она была десятилетней девочкой, которую застукали за чем — то запрещенным.

Соломон взял ее руки в свои.

— Милли, послушайте меня! То, что вы вообще зачали этого ребенка, которого потеряли, уже чудо. Вы словно Геттисберг[42] после битвы, количество рубцов ужасает. Сколько абортов вы сделали?

Милли совершенно успокоилась и присела. После его вопроса она отвернулась.

— Я никогда не считала, — глухо ответила она. — Семь, девять — я не знаю. Много, очень много за прошедшие годы. Мы не могли себе позволить ребенка!

— Вязальные спицы, венчик, щелочные спринцевания? — Он спрашивал очень ласково, поглаживая ее по спине, желая помочь выговориться. Из рассказанного Дездемоной он понял, что они не знали, у кого спросить совета. Потрясающий ум и потрясающая неопытность.

— Пока я не узнала об эрготамине[43] и не смогла сама делать аборты. Вот когда появились противозачаточные таблетки, мы смогли нормально предохраняться, нам больше не приходилось ни о чем беспокоиться. Я была такой плодовитой, да и Джим, кажется, тоже. — Она подняла голову и посмотрела на него. Милли поняла его слова, но еще не осознала всю их чудовищность. — Мы теперь можем себе позволить завести ребенка. У меня не может быть все так плохо, как вы сказали, доктор.

— Поверьте мне, Милли, плохо. Очень плохо! Ваш эндометрий представляет собой один большой рубец. Только задумайтесь — задумайтесь! Когда вы избавлялись от плода, вы вмешивались в естественный природный процесс. Если это происходит на ранних стадиях беременности, то последствия минимальны. Но смею предположить, что ваши первые две или три беременности имели довольно большой срок; есть признаки сильных кровотечений и инфекции — удача, что вы вообще выжили. — Соломон на миг замолчал, но после строго продолжил: — Вы — легкая добыча для рака матки, Милли. Я рекомендую вам гистероэктомию[44].

— Я могу забеременеть и сделаю это, — сказала она.

— Если такое случится, то результат будет таким же, как сейчас. Вы не сможете выносить ребенка девять месяцев и даже меньше, Милли.

— Я отказываюсь делать гистероэктомию.

— Это ваш выбор, дорогая. Я сказал вам свое мнение, но советую выслушать второе и даже третье. Не принимайте решения, не выслушав всех, — посоветовал доктор.

Он откинулся на спинку стула, расстроенный и бессильный хоть чем — то помочь Милли.

— Я знаю, какой это удар для вас, дорогая, но все же не конец света. Нельзя никого проклинать за сделанные аборты, я точно не буду. Попробуйте посмотреть на сложившуюся ситуацию как на некую цель, о которой вы прежде не задумывались. И поговорите с мужем. Будьте с ним откровенны, а потом позвольте мне встретиться с ним.

Но Милли не отвечала и никак не реагировала. Спустя полчаса Соломон бросил свои попытки, раздумывая, мог ли он справиться лучше. Даже для такого опытного врача, как он, ситуация Хантеров оказалась необычной. Он не знал, что делать. Врач из гетто здесь помог бы больше.

После его ухода Милли снова легла, так и оставив на двери табличку «Не входить», которая позволяла ей побыть одной. Она не плакала, все слезы были уже выплаканы прошедшими ночами, когда она не знала причин, погубивших ее младенца.

Словно Геттисберг после битвы… Что не так с родителями, если они закрывали глаза на самые сильные желания юности? Когда их единственным советом стало: «будь хорошей девочкой»? А если ты встретила Джима и не можешь быть хорошей девочкой? Разве они рассказали, как ухаживать за собой? Сказали, что в тринадцать лет состоится посвящение в девушки? Нет. Почему? Социальный запрет. Парни могут погулять на стороне, а девочки должны лечь в брачную постель нетронутыми. Поэтому ты — либо хорошая девочка, либо презираемая.

Мысли заметались, воскрешая воспоминания их с Джимом истории. «Мы страстно ласкали друг друга, пока жили в Холломене, потом консумировали эти четыре ужаснейших года мучительного возбуждения таким взрывом страсти, что я его чувствую и сейчас. Но Джим никогда не мог натянуть резинку, чтобы не порвать ее, и я забеременела. Поначалу я не понимала, что со мной происходит, пока дело не зашло слишком далеко. Мы не представляли, что делать. Смуглый ребенок тогда положил бы конец нашей карьере, так мы думали, я не могла его сохранить и решилась на аборт. Джим нуждался во мне. Какой был год? 1955‑й. Джим подавал большие надежды. Он спрашивал у проституток, куда они идут в такой ситуации и сколько это стоит. Мы заплатили двадцать долларов старухе с Ямайки, живущей в Вест — Сайде — вотчине латиноамериканцев, где было полно их лавок. Четырехмесячный срок, все обернулось кошмаром… В следующий раз мы поехали в другое место. Не лучше».

Неожиданно Милли почувствовала себя до смерти уставшей, снедавшая тревога сделала свое дело. Она задремала, проснувшись через минуту: перед глазами стояло лицо Джона Холла. «Джон! Каким он был добрым, сочувствующим, всегда поддерживал меня. Он всегда мог выслушать лекции Джима о молекуле с длинной цепью и с такой же радостью выслушивал мои рассуждения о противозачаточных, какие они ужасные, как сильно я боюсь забеременеть. Такой вот Джон! Его проблема была не в гомосексуальности, а в бесполости. Извечная подмена кому — нибудь. Он обожал меня и Джима, насколько только способен человек, не испытывающий сексуальных порывов. Неожиданное осознание, что Джон столь же живо сочувствует моим проблемам, как и проблемам Джима, сделало его врагом мужа. Обычное дело для гениев… Исключительно ревность Джима и его чувство собственности. Интересно, в чью версию событий поверил Кармайн, мою или Джима? Едва ли кто видел, что мы покинули Чикаго сразу же после случившегося, как и сказал Джим. Я же в своем рассказе добавила полгода, чтобы представить то событие менее значимым.

Словно Геттисберг после битвы… Почему мне не приходило в голову, что потом останутся рубцы? Что я разрушаю саму основу для вынашивания плода?»

Милли снова задремала, а когда проснулась, видение Геттисберга ушло. Она вспомнила о книге. Когда идея книги пришла ей в голову, она поняла — вот выход. Если Джим напишет о своем открытии понятным обывателям языком, будет положено начало восхитительного пути в неизведанное для людей, которые не представляют, насколько захватывающе это неизведанное, как пьяняще и наполнено тайнами бытия. Естественно, сам бы Джим до этого не додумался, но едва Милли подала идею, он тотчас увидел ее потенциал. Да, да! Понятным языком! Спасибо, Милли, спасибо за то, что нашла выход из нашей преисподней.

Лихорадочное написание, набивание на старенькой печатной машинке, пока Милли пестовала его эго, глава за главой — и вот рукопись в шестьсот страниц готова. О, было забавно, когда они разложили вокруг себя листочки с названиями, но Джим наконец выбрал понравившееся: «Бог спирали». Его собственный выбор.

Может, эта книга стала началом ее краха или ужасные последствия изготовления тетродотоксина? Четыре убийства! Капитан Кармайн Дельмонико, ее собственный дядя, уверен, что их совершил Джим — Джим!

В дверь тихо постучали; вошел Джим.

— Табличка и на меня распространяется? — сказал он с улыбкой, держа в руках букет распустившихся белых роз.

Милли распахнула руки, приглашая в объятия.

— Никогда на свете.

— Доктор Соломон уже заходил?

— Да.

— И что сказал?

— Видимо, мое чрево нуждается в некотором отдыхе, любовь моя. Боюсь, никакого секса в ближайшее время. Ты потерпишь?

Его глаза светились любовью.

— Как ты можешь спрашивать! Конечно, могу, сколько бы ни потребовалось. Ты в порядке?

— Совершенно, но нужно подождать, чтобы подлечить рубцы в матке, — так объяснил доктор Соломон. Рано или поздно тебе придется с ним встретиться, но сейчас нет необходимости, — беспечно сказала она. — Он предупрежден! Биохимики знают об этом не больше бухгалтеров.

— Я встречусь с ним, когда он захочет. — Джим выглядел встревоженным. — Рекламный тур, Милли. Ты сможешь поехать?

— Определенно, — успокоила его Милли. — Я отказываюсь оставлять тебя на растерзание Памеле Дивейн. Она ужасная, правда?

— Как горький лимон, который окунули в шоколад.

31 марта 1969 года, понедельник

Давина с удовлетворением оглядела свою современную гостиную. Та смотрелась шикарно: некоторые стулья исчезли, другие были принесены из остальных комнат или недавно куплены. Когда эта высокомерная сучка, Памела Дивейн, увидит комнату, ей придется признать, что и в Коннектикуте есть место новаторским интерьерам.

Волоча ноги, вошла Уда. Давина прищурилась.

— Ты гадала на воде и увидела плохое, — сказала Давина не на английском. — Расскажи мне!

— Я видела беду, — ответила Уда, тоже не на английском.

— Беда? Какая? Где? Когда?

Лицо Уды стало казаться еще более плоским, словно на него натянули пищевую пленку.

— Я не увидела, Вина.

— Тогда посмотри снова!

— В томлю и проблема — это не наша беда. Она затрагивает нас, но не сильно. Повторное гадание не поможет.

Давина расслабилась.

— Если это не наша беда, я могу не беспокоиться. Это не связано с успехом книги?

— Нет. Успех книге обеспечен.

— Алексис?

— Ясная звездочка на безоблачном небе. Незапятнанная, совершенная. И не Макс. Говорю тебе, Вина, это не наша беда.

— Значит, я могу и дальше заниматься завтрашним приемом?

— О да. Это будет триумф, хоть ты и допустила глупость, пригласив на него ту женщину из полиции, — сказала Уда.

Давина удивилась.

— Глупость? Это ты глупа! Сержант Карстерс не только полицейский, она еще и светский человек. Никто в Холломене не устраивает прием, не пригласив на нее аристократическую племянницу Сильвестри! Я ошиблась тогда, увидев ее в первый раз, когда стала советовать, как одеваться. Делия Карстерс — известная экстравагантная личность.

— Чего нельзя сказать о высоченной жене капитана Кармайна Дельмонико, — угрюмо добавила Уда.

— Та — знаменитая героиня, — терпеливо объяснила Давина. — И у нас не вечеринка для исконных американцев, хотя парочка и будет присутствовать.

Давина оживилась.

— Прием станет замечательной прелюдией к званому вечеру в среду, но только с более вкусной едой, напитками и в более приятной обстановке. Чабб наймет ту же фирму по доставке еды, а у меня есть Уда — повар экстра — класса. Еда?

— Включая крошечные булочки с карри, имеем заварные пирожные с начинкой из смеси четырех сыров, миниатюрные блинчики с икрой и сметаной, крабовые котлетки в сладком соусе, волован[45] с омаром, королевские креветки во фритюре…

— Отлично! — воскликнула Давина, прерывая сестру. — Сколько человек ожидается, особенно важных гостей?

— Все гости — важные. Девятнадцать.

— А Лили?

— Лили будет здесь, чтобы помочь мне и бармену.

— Отлично! Скажи ей, чтобы оставила свои бриллианты дома.

1 апреля 1969 года, вторник

День дураков для сестер Савович не имел никакого значения — они больше опасались сглаза и проклятий; следует отдать должное, девятнадцать гостей правильно решили: прием у Давины — не розыгрыш.

Анджела ММ приехала с Бетти Ховард и Глорией Сильвестри; когда все двенадцать женщин собрались, они единодушно решили, что пальма первенства за лучший наряд достается, как обычно, Глории, одетой в пурпурное шерстяное платье простого кроя, цвета Чабба. Разозлившейся Памеле Дивейн, тоже в пурпурном, пришлось признать, что у нее не тот оттенок, не тот покрой — все не то. «Как получается у этой женщины создать такое волшебство? Все дело в украшениях, — решила возмущенная Памела, — в огромной броши с аметистом, искусно приколотой на левом бедре возле на зависть плоского живота». Чтобы подчеркнуть образ, Глория приколола сбоку к своим шевровым туфлям серьги с аметистами того же цвета.

— Герцогиня Виндзорская съела бы свою шляпку от зависти, — с усмешкой сказала Делия Милли.

— Кто? — спросила Милли, ничего не смыслящая в моде.

— По общему мнению, самая стильная женщина в мире. Голосую за тетушку Глорию, которая не потратила на свое платье сумасшедших денег. Она сшила его сама. Просто увидела где — то в модном журнале и скопировала.

— Разве это не воровство?

— Нет, если оно уже появилось на публике, дорогая. Своровать фасон можно только до его показа, — пояснила Делия. — Кстати о платьях, ты выглядишь волшебно.

— Я ездила на Пятую авеню, — призналась Милли, — и потратила там сумму, которую месяц назад назвала бы сумасшедшими деньгами. — Она огляделась, нахмурившись. — Зачем мы здесь?

— Это способ Давины прощупать почву после тех разоблачений, которые имели место на судебном разбирательстве. Пригласить лучших представительниц Холломена и Чабба на вечеринку только для девочек и посмотреть, кто приедет. Если согласятся все — а именно так и произошло, — ее социальный статус не только сохранился, но и упрочился. Леди города решили, что Давина и Уда — невоспетые героини.

— Даже если одна из них совершила убийство?

— Милая, этому нет ни единого доказательства. И так решили двенадцать чистых душ. Они в безопасности, и они — в обществе.

— Я думала, что приедет Дездемона.

— Двое мальчишек, еще не достигших трехлетнего возраста, способны разрушить любые планы матери. У нее проблемы с няней.

Рядом возникла Лили Танбалл с подносом; Милли и Делия принялись наполнять свои фарфоровые тарелки — картон для Давины недопустим! Только тончайший хрупкий фарфор.

— Ты должна быть среди гостей, — сказала Лили Делия.

Та покраснела.

— О нет, я бы не вынесла! Я люблю заниматься делом и никого здесь не знаю, к тому же смогла выучить лучшие рецепты Уды. Возьмите блинчики, они божественны. И заварные пирожные с сыром. Волован с омаром восхитителен, а выпечка сделана из лучшей пшеничной муки и на масле!

Набрав полные тарелки, они нашли пару стульев и присели. Эстер Грей и Фульвия Фридкин из ИЧ присоединились к ним.

— Давина — просто чудо, — сказала Эстер.

Делия откусила блинчик.

— Икра! — воскликнула она. — Восхитительно! Милли, попробуй. Потом мы сможем повести себя по — свински и снова наполнить тарелки. Да, — обратилась она уже к Эстер. — Давина — чудо. Я запомню все блюда и расскажу Дездемоне.

— Дездемона?

— Дельмонико. Подруга и потрясающий повар.

— Что побудило Давину устроить этот прием? — спросила Фульвия.

Эстер хихикнула.

— Чтобы насолить рекламному агенту Джима, Памеле Дивейн. Вон той, в неправильном пурпурном платье. Очень высокомерна для нас, провинциалов, словно Нью — Йорк не находится от нас в нескольких часах езды. Я не особо люблю Давину, но в сравнении с Памелой она просто душка. А еще у нее есть Уда.

— Полагаю, никто не боится быть сегодня отравленным, — вставила Милли.

— Точно, нет, — пробормотала Делия, не прекращая есть. Она взглянула на Эстер. — А чем вам не нравится Давина?

— Слишком напористая. — Эстер вздохнула. — Прежде, при старом главе издательства Уолтере Бингеме — он был до Картера, — я училась на дизайнера по оформлению книг. Его взгляды были весьма консервативными, и мы тогда не публиковали научных работ. Я придерживалась установленных им норм, а идеи Давины отвечают духу времени. Признаю, что она права касательно таких вещей, как пояснительные иллюстрации, но я уже не могу этого делать.

— Полнейшая чепуха, моя дорогая, — живо отозвалась Делия. — Вы далеко не старая женщина, закусите удила и неситесь в ногу со временем! Очистите свой разум. У Давины есть ребенок, с каждым годом она все меньше времени сможет уделять своему делу. Подготовьтесь стать ее преемницей, прежде чем вас заменит кто — то, приглашенный со стороны.

— Хороший совет, поддерживаю, — сказала Фульвия. — Вы — мышка, Эстер, научитесь быть крысой! Университетская книга выходит на широкий рынок, потому что все больше людей пишут научные работы, и необходимость в знаниях просто колоссальна. Делия права, измените свой образ мышления.

Милли сидела и наслаждалась едой; она даже позволила Делии вновь наполнить свою тарелку, когда Уда обходила гостей. Да, этот прием определенно представлял собой серьезное испытание: Давина намеренно потчевала гостей едой, приготовленной подозреваемой в отравлении. И никого это не беспокоило! Некоторым потом может понадобиться средство, способствующее пищеварению, но никто не звал «Скорую» и не требовал промывания желудка. Давина определенно победила.

Последняя сидела рядом с Анджелой ММ, и они обсуждали заблуждения о генетической наследственности.

— У меня двое прапрадедов и один дедушка по отцу были неграми, — говорила Давина. — У дедушки, которого я помню, были рыжие волосы и зеленые глаза, правда, смуглая кожа и негроидные черты. И все же наша негритянская кровь не нашла никакого отражениях в потомках, в отличие от дефективности Уды, тоже наследственной, но очень редкой. Чрезвычайно интересно, верно?

— В одной из наших необычных поездок, — начала Анджела, — мы с Эм — Эм посетили Соломоновы острова — муж является членом какого — то комитета ветеранов, ведь там происходили жуткие сражения с японцами во время Второй мировой. Речь сейчас не об этом. Там нам рассказали, что на одном из самых отдаленных островов до сих пор проживает племя коренных меланезийцев с черной кожей, меланезийскими чертами лица, рыжими или светлыми волосами и бледно — зелеными глазами. Их кровь никогда не смешивалась с европейской — настоящий феномен.

— Что ж, зато негроидные корни проявились в моем сыне, Алексисе, — непринужденно заметила Давина. — Хотите на него взглянуть?

— С удовольствием, — искренне ответила Анджела.

— О, пожалуйста! — воскликнула Бетти Ховард.

— Уда, сходи за Алексисом.

У Делии мурашки побежали по коже, хотя умом она понимала, что момент настал и что на Джима Хантера ребенка делают похожими только зеленые глаза.

Милли сникла — естественная реакция для женщины, только что потерявшей ребенка. Конечно, Давина этого не знала, но если бы и знала, разве бы остановилась? Скорее, нет.

— Если бы я была мусульманской женой, меня бы убили, — охотно рассказывала Давина присоединившимся к ней женщинам. — Типичный исламский взгляд на генетику совершенно устарел, там я была бы несправедливо обвинена в рождении «недопустимого» младенца. На моей родине, особенно в ее южных частях, живет очень много мусульман. Но мне повезло. Я — в Америке, и судьба одарила меня образованным мужем, который понимает капризы генетики и ее рецидивы. На самом деле в нашем сыне видны черты Макса, хотя я утешаю себя, что нос — мой.

В этот миг вернулась Уда, неся подросшую версию красивого младенца, прежде уже виденного Делией. Он сидел на руках своей тети и смотрел по сторонам, восхищенный открывавшимися в этом маленьком путешествии видами.

Делия повернула голову к Милли, которая уставилась на ребенка с явным удивлением. У нее было ласковое и спокойное выражение лица. Вопреки всему; ведь вид этого малыша, на которого так должен был быть похож ее собственный, просто обязан был ее потрясти. Удивительная женщина, ничем не выдала своих чувств.

Давина благоразумно не стала никому давать ребенка. Окинув всех внимательным взглядом, Делия пришла к выводу, что большинство женщин сочли Джима Хантера возможным отцом малыша, но все же приняли к сведению объяснения Давины и тот факт, что, кроме цвета глаз, Алексис ничем на Хантера не походил. А Милли…

— Ты в состоянии сама добраться до дома, дорогая? — спросила ее Делия.

— Я в порядке. — Милли улыбнулась. Ее глаза оставались совершенно спокойными.

Делия не поехала домой сразу. Она завернула на Ист — Серкл, чтобы пообщаться с Кармайном и Дездемоной.

— Если когда и проводился апрельский прием дураков, то это сегодня, — с чувством сказала она. — Правда, я не выяснила, кого намеревались сделать Апрельским Дураком, но на первый взгляд — Памелу Дивейн. Неприятная женщина! Сама вечеринка имела успех. Приехали светские львицы, ели приготовленные Удой блюда, словно никогда и не слышали о тетродотоксине, и весело проводили время.

Дездемону встревожило представление Алексиса гостям.

— А Милли? — с тревогой спросила она.

— Его показали после громкого обсуждения вывертов наследственности и темнокожих предков Давины. Она рассказывала и про зеленые глаза. Анджела сделала ход, поведав историю о каком — то племени с Соломоновых островов, — на тот миг она еще не могла знать об Алексисе, поэтому готова поклясться, жена Эм — Эм — ведьма. Если быть честной, ребенок ничем не похож на сегодняшнего Джима Хантера, да и на гориллу Хантера тоже. Только цвет глаз. Он сейчас вдвое старше с тех пор, как я увидела малыша в первый раз, и черты его лица все ближе к европейским. Он действительно похож на Макса.

— Как бы я хотела, чтобы этого рекламного тура не было! — воскликнула Дездемона. — Джим не хочет никуда ехать, особенно сейчас, когда Милли придется остаться и сделать небольшую операцию.

— Когда это стало известно? На приеме она ничего мне не сказала, — нахмурившись, заметила Делия.

— Она рассказала мне по телефону, вчера. Малое хирургическое вмешательство, так и сказала. Думаю, это по женской части.

— Получается, Джим Хантер отправится в путешествие один, — заключил Кармайн.

— Массовый убийца, — продолжила Дездемона. — А все рекламные туры такие бесконечные, а их сопровождающие такие… бестактные?

— Проблема конкретно этого тура, — разъяснил Кармайн, — состоит в коэффициенте интеллекта автора. Согласно моим данным, наш рекламный агент обращается с автором, как с новичком, а этого не следовало бы делать. Сколько людей может свободно общаться с гениями? Мисс Дивейн не может. Дайте ее любому другому начинающему автору, и она окажется на коне. Операция Милли не сулит ничего хорошего.

— Как и завтрашний торжественный прием, — добавила Делия.

2 апреля 1969 года, среда

«Музей редких книг, — думала довольная собой Памела Дивейн, — идеальное место для первого представления „Бога спирали“ читателю». Сделанный ярусами пол из белого мрамора пронзали квадратные стеклянные колонны, устремляясь вверх. Внутри колонн располагались помосты с книгами, которые легко можно было достать. Красота стен терялась с наступлением темноты, но искусственный свет умело ее подчеркивал.

Здесь собралось полторы сотни человек, облаченных в смокинги и вечерние платья, — блестящая публика. ММ и Чосер Миллстоун стали хозяевами торжества, оба в мантиях, они много и охотно фотографировались. Анджела, создав свой лучший «воздушный» образ, оживленно курсировала между гостями в украшенном бисером платье, напоминая модницу 20‑х годов. «Да, — размышляла Памела, — университеты Лиги Плюща, как Чабб например, умеют сделать так, что приемы политиков и бизнесменов, обреченные проходить в торжественных залах отелей, выглядят кричаще безвкусными. Какое окружение!»

Милли Хантер выглядела великолепно. Уложенные в высокую прическу волосы открывали маленькие ушки с бриллиантовыми сережками — гвоздиками, камеры работали беспрерывно, снимая ее умело подкрашенное лицо. Длинное элегантное платье из золотистого сатина подчеркивало идеальную фигуру. С левого плеча свисала вместительная, украшенная бисером сумка на тонком ремешке.

— Разве не здорово? — спросил Патрик своего двоюродного брата, пока они вместе с женами остановились в сторонке от основной массы пришедших. — Милли восхитительна! Кармайн, я в первый раз чувствую себя так, словно эта кошмарная неопределенность позади.

Когда Несси и Дездемона двинулись в сторону Глории Сильвестри и Делии Карстерс, выражение его лица тотчас изменилось.

— Это правда, что мне сказала Милли? Вы во всех убийствах подозреваете Джима? Это не может быть Джим, — сказал Патрик.

Кармайн вздохнул. Мужчина, стоящий рядом с ним, был для него как отец в годы отрочества, и это несмотря на подрастающих детей и врачебную практику. Кармайн любил Патрика О’Доннелла больше всех мужчин на земле. И вместо благодарности ему придется стать вестником дурных новостей. Ему в любом случае пришлось бы все сообщить, но он надеялся — не сегодня, не сейчас.

— Патси, давай отложим разговор, пока не останемся наедине за чашечкой кофе, если захочешь, сдобрив его бурбоном?

— Обязательно, — холодно ответил Патрик. — Но ответ мне нужен сейчас. Пусть он будет коротким. Поговорить мы сможем и завтра.

— Хорошо. Для начала, у меня нет доказательств. Совсем. И все же я знаю, что Джим Хантер убил трех человек, желая защитить то, к чему мы сегодня пришли. Не все убийства совершил он сам. Одному он способствовал, и потрясающим способом. Вряд ли Милли знает, только если ей сказал сам Джим, что маловероятно. Стараясь ему воспрепятствовать, я сказал, что знаю о его роли. Это, я надеюсь, остановит его.

— Понимаю. — Патрик смахнул слезы. — Спасибо, брат.

— Завтра в твоем кабинете, в пять часов.

Люди вели себя обычно для таких больших мероприятий: мало сидели и начинали образовывать кружки вокруг определенных гостей, например, как Глория Сильвестри — изысканная, в струящемся, слегка сверкающем сером платье длиной до середины бедра, открывающем затянутые в черное красивые ножки — как она ухитряется в ее годы?

— Полный контроль над эмоциями, — сказала Делия Анджеле. — Тетя Глория не знает сомнений, не беспокоится по поводу денег, а двое ее сыновей никогда не доставляли серьезных проблем своим родителям. Она могла бы стоять на руинах Трои, планируя, как получше устроить беззаботное рабство.

Любопытство наконец было удовлетворено — Анджела с любовью осмотрела Делию. Сегодня та была в одеянии из ткани, похожей на сандерсонские[46] розы, только цветы на платье Делии были ярко — голубыми с насыщенно — желтой листвой и красными бутонами, а сам материал оказался присборен пышными складками; Анджела искала нечто похожее, но не нашла. Клан Сильвестри — уникален.

Комиссар тем временем беседовал с мэром, который терялся на его фоне; шею Сильвестри украшала Медаль Почета на голубой ленте, и, когда Глория присоединилась к нему, репортеры из Нью — Йорка назвали их самой красивой парой вечера.

«Водовороты и кружения, кружения и водовороты», — размышлял Кармайн, стараясь наслаждаться тем, что он обычно терпеть не мог. Его жена на трехдюймовых каблуках могла смотреть практически поверх всех голов и в льдисто — голубом кружевном платье выглядела великолепно. Для Кармайна даже Глория не могла сравниться с его Дездемоной.

Она шла сквозь толпу, как линкор, рассекающий воду, — одна из его любимых метафор о ней, — и остановилась возле мужа.

— Ты обратил внимание на вечерний наряд Джима Хантера? — спросила она.

— Хм… нет.

— Он не в камербанде[47], он — в парчовой жилетке и галстуке — бабочке в цвет, — стала взахлеб рассказывать Дездемона. — Я знаю, как ты ненавидишь свой камербанд, потому что он тебя слишком затягивает, — в общем, обрати внимание на Джима. Пожалуйста!

Джим как раз направлялся в их сторону, Кармайн присмотрелся. Да, тот был в жилетке из черной парчи с изящной золотой вязью геральдических лилий, ему явно было удобно.

— Здорово смотрится, — сказал Кармайн Дездемоне. — И не выглядит женоподобно, в смысле… изнеженно.

— Я сошью тебе жилетку и галстук — бабочку.

Джим дошел до них, его темная кожа лоснилась от пота, зеленые глаза сверкали подобно бериллам.

— Разве не восхитительно? — спросил он.

— Потрясающе! — с восторгом воскликнула Дездемона.

— Вы видели кого — нибудь столь же красивого, как Милли?

— Нет, — искренне согласился Кармайн. — Этот цвет ей очень идет.

— Именно это я ей и сказал, когда она засомневалась. — Он сделал глубокий вдох. — Поверить не могу, что все это действительно происходит!

— Поверь, Джим, поверь, — улыбнулась Дездемона.

Возле них возник ММ.

— Дездемона, Кармайн, Джим, — начал он, излучая гордость. — Если вы думаете, что это — настоящее торжество, подождите того торжества, которое мы устроим в честь вручения Джиму Нобелевской премии по химии.

— Могу себе представить, — серьезно ответил Кармайн.

— Если вы меня простите, я украду у вас Джима. — И ММ пошел прочь, прихватив Хантера с собой.

— Дорогой, я бы все отдала за стул, — пожаловалась Дездемона с тоской. — Каблуки помогают выглядеть при параде, но я уже не чувствую спины.

— Пойдем со мной, — сказал Кармайн и повел ее к мраморным ступенькам.

…На ярусе повыше стояло два стула, и оттуда открывался замечательный вид на то место, где, судя по количеству установленных микрофонов, и должно было состояться представление книги.

— Откуда ты знаешь, где находить такие места, Кармайн? Этот стул словно создан для меня.

— Я изучил всю территорию еще до начала мероприятия. Потом обнаружил парочку приличных стульев и, показав дежурному свой жетон, принес их сюда. Мы вполне можем остаться здесь. Думаю, представление скоро начнется.

— Как странно, — заметила Дездемона, когда боль в спине слегка утихла, — что мы можем обмениваться незначительными фразами с серийным убийцей так, словно он им не является.

— Пока его вина не доказана в суде, моя любимая леди, мы обязаны. Не забывай: предупрежден — значит вооружен. Это знание не позволит тебе повести себя с ним не так. Но если серьезно, с Джимом Хантером общаться так же безопасно, как и с любым другим. Он — убийца из собственной выгоды, а не психопат.

— В любом хладнокровном убийце есть черты психопата, Кармайн. И он убьет снова. Кто — нибудь обязательно будет представлять угрозу его существованию, Джим относится к тем личностям, которых некоторые люди просто жаждут уничтожить.

— Шш! Начинается, — сказал Кармайн.

Глава издательства Миллстоун и президент Макинтош подошли к микрофонам, сопровождаемые мэром и деканом факультета химии Хьюго Вертером. Люди начали суетиться, стараясь найти лучшие места для обзора: Шестой канал, еще один какой — то и канал из Нью — Йорка установили камеры, и по рядам собравшихся пробежал гул волнения. Милли и Джим прорывались сквозь толпу, люди улыбались и прикасались к нему, словно это прикосновение поможет им урвать частичку его удачи. Хантеры также остановились возле микрофонов, но справа от ММ, в то время как другие высокие гости встали слева.

— Леди и джентльмены, — как обычно, вступил ММ, — в Библии некоторые важные события отмечались закалыванием откормленного теленка. Что на самом деле это обозначает? Изначально такого теленка выбирали из родившихся в тот год телят и предназначали не для хозяйского стола, а для процветания стада, поэтому о нем особо заботились и всегда кормили. В то же время, когда случались значимые и радостные события, чтобы отметить их, изнеженного откормленного теленка убивали и подавали к столу в знак особой почести. Знаменитым примером может послужить притча о возвращении блудного сына.

Он с улыбкой замолк, но почти сразу же продолжил, чтобы телевизионщики не успели заскучать.

— Сегодня Университет Чабба и Издательство Чабба убили откормленного теленка не в честь блудного сына, но в честь одаренного[48] человека, доктора Джеймса Кейта Хантера. Его невероятная книга «Бог спирали» исследует замысел божий в нашей человеческой генетике, размышляет о причинах появления нашей сущности, о нашем месте в этой огромной семье живых, род человеческий…

Звук выстрела буквально пригвоздил его к месту, заставив замолчать.

Милли быстро отошла от мужа, словно не желая в такой важный для него момент находиться рядом; Кармайн взглянул на ММ, произносившего вступительную речь; следующим должен был выступать Чосер Миллстоун.

Ошеломленный и оцепеневший, Кармайн снова посмотрел на Милли и Джима, он увидел ее позади мужа, в полном одиночестве — револьвер уверенно зажат в руке.

Джим Хантер стоял молча, его левая рука безжизненно свисала, и кровь струилась по пальцам вниз, образуя на белом мраморном полу лужу. Мокрое, слегка дымящееся пятно в верхней части руки выдавало, куда вошла пуля. Его расширившиеся глаза были устремлены на Милли.

— Это за моего малыша! — в мертвой тишине крикнула Милли. — Остальные, Джим, будут за прошедшие годы, за мою жизнь и за измену!

Кармайн сорвался со стула, уже зная, что он не успеет помешать Милли совершить задуманное. Перепрыгнув через ступеньки, он преодолел сем футов до следующего яруса.

Повторяющиеся звуки выстрелов разорвали тишину, отразившись многократным эхом от полированных стен; пять выстрелов подряд, каждый направлен прямо в грудь Джима Хантера. Крови тотчас стало больше, Джим простоял еще секунду, но тут его колени подогнулись и он упал лицом вниз прямо в лужу собственной крови.

Кармайн вышел вперед; обернув правую руку носовым платком, он забрал револьвер из онемевших пальцев Милли и положил его в карман; краем глаза он увидел Патрика у телефона.

— Миллисента Хантер, я арестую вас за убийство Джеймса Хантера, — сказал он. — Вы имеете право на адвоката и можете попросить его вам предоставить. Если вы что — нибудь скажете, это может быть использовано против вас в суде.

— Я закончила, все позади, — спокойно сказала Милли. — Он был предателем, теперь он мертв. Что случится со мной — не важно.

Люди не запаниковали. Все происходило на возвышении и, таким образом, по мнению Кармайна, походило на театральную драматическую постановку, которая настолько потрясла аудиторию, что они даже не думали бросаться бежать в разных направлениях. Восстановить порядок оказалось нетрудно, все действовали слаженно, даже команда Шестого канала.

— Почему, — сердито твердила Дездемона, — каждый раз, когда у нас происходит публичное убийство, его снимают телевизионщики?

Кармайн не стал ей отвечать, вместо этого он подошел к ММ, сидящему на стуле с потерянным видом.

— Что за проклятый год! — сказал он Кармайну.

— Мистер президент?

— Два значимых мероприятия, и на каждом из них убивают ученого — светило.

— Это очень скудное описание для слова «проклятый». «Несчастливый» подойдет больше. По крайней мере, эти два убийства связаны между собой.

— Я хочу взять Анджелу и поехать домой.

— Анджела уже ждет, но, прежде чем вы уйдете, скажите: был ли от Милли хоть какой — то предупреждающий знак? Вы ведь были рядом с ней.

— Она даже глазом не моргнула, — мрачно сказал ММ. — Я едва осознавал ее присутствие. Ты меня знаешь, Кармайн, я весь сосредотачиваюсь на том, что необходимо на данный момент. Я даже Джима практически не видел. Первый выстрел прозвучал словно раскат грома. Я замер, не понимая, что это, пока не увидел кровь, стекающую по руке Джима на пол. — Он вздрогнул. — Она казалась черной. Знаешь, я еще удивился, что у чернокожего мужчины действительно черная кровь.

— Идите домой, сэр, — посоветовал Кармайн, жестом подзывая Анджелу. — Попытайтесь немного поспать. Мы возобновим наш разговор завтра…

— И завтра, и послезавтра…

Гости уходили, Шестой канал не прекращал работать. После такого публичного убийства им оставалось только записать имена и адреса присутствующих.

Приехав в управление, Кармайн провел короткую встречу со своей командой. Только Делия, Базз и Донни. Он не стал вызывать Эйба и его людей, потому что и обычные полицейские сейчас ему вполне годились.

— Милли в женской камере? — спросил он.

— Да, — ответила Делия; пышные складки на ее платье сильно примялись.

— Следить, чтобы не покончила жизнь самоубийством, следить постоянно.

— Уже проинструктировала, капитан. Женщина — полицейский постоянно находится рядом с ней, прямо в камере. Милли сейчас не нужен душ — на ней нет пятен крови, а туалет и раковина там есть.

— Пусть женщина ни на секунду не покидает камеру, пока не придет замена, — сказал Кармайн с металлом в голосе. — Я не хочу нелепых ошибок, понятно? Полицейские все понимают?

— Да, — кивнула Делия.

— У нее есть тетродотоксин — при себе или в сумочке?

— Нет.

— Ты обыскала полностью?

— Да, тщательно. Она ничего не прятала.

Кармайн вздохнул и провел рукой по лицу.

— Тогда отложим допрос до завтрашнего утра. Ей нужен доктор? Кто — нибудь додумался предложить ей доктора?

— Она отказалась от доктора, даже после обыска.

— Тогда спокойной ночи, ребята, и спасибо вам.

Донни и Базз никогда прежде не видели Кармайна в таком состоянии и потому поспешили уйти. Делия задержалась, страстно желая знать какое — нибудь волшебное средство, способное облегчить его… что? Бесполезно строить предположения, а сам он не скажет.

Дездемона приехала домой часом раньше и сразу переоделась в спортивный костюм — только такую одежду она считала самой удобной.

— Слава богу, ты дома, — сказала она Кармайну, когда он вошел. — Няня жаловалась на позднее время, но я не собиралась оставлять детей дома одних, чтобы отвезти ее.

— Побудь здесь, я быстро вернусь.

На самом деле было не так уж поздно; когда Кар — майн вернулся в десять вечера, Дездемона уже сделала несколько бутербродов и заварила чай. Большинство закусок с приема так и вернулись в рестораны нетронутыми.

— Я еще никогда в жизни не была так потрясена, — сказала Дездемона, протягивая мужу второй бутерброд с яйцом и листьями салата.

— И я, — ответил он. — Даже четыре года на войне и все ужасы солдатской жизни не смогли меня к этому подготовить. Милли — моя кровь. Что сделал Джим, чтобы она все оборвала? Ведь именно это и случилось — Милли оборвала связывающую их нить.

— Кармайн, ты знаешь это, как и я. Ребенок Давины вкупе с ее потерей собственного. Иди в кровать, ты измотан.

— Но разве Джим — отец Алексиса? — спросил Кармайн, игнорируя ее слова. — Давина не ведет себя так, словно он отец. Думаю, она рассказывает свою историю о чернокожих предках в семье уже много лет и начала еще до знакомства с Джимом Хантером. По мне, так она заранее позаботилась о возможном рождении чернокожего ребенка, что лишний раз доказывает — история о предках правдива. С другой стороны, она вполне могла завести интрижку с Джимом. Эта женщина хорошо строит планы.

— И мы никогда не узнаем правды, — сказала Дездемона, — ведь история сестер Савович похоронена за «железным занавесом».

Кармайн прибрался на кухне.

— Однажды, — начал он, вытирая руки полотенцем, — появится тест, способный определить отцовство. Неопровержимый. Жаль, что у нас его нет сейчас.

— Нет, не жаль, — возразила Дездемона. — Если Алексис не сын Джима, представь, как будет себя чувствовать Милли. Лучше ей не знать. Что сделано, того не воротишь, а вот то, что он серийный убийца, — удачно.

— Полагаешь, убить мужчину или женщину, которые убивали сами, — меньшее зло?

— Разве нет? Милли сорвалась, Кармайн! Она убила, находясь в невменяемом состоянии.

3 апреля 1969 года, четверг

В отделении детективов царила особая атмосфера: неловкость и напряжение вкупе с удовлетворенностью. Незаурядный серийный убийца был застрелен и больше никогда никого не убьет, но застрелившая его женщина приходилась родственницей едва ли не половине полицейских Холломена. Ее все любили.

Несси О’Доннелл попросили собрать для дочери свежую смену белья, что подтвердило: полиция будет против выпустить Милли под залог и Дуг Твайтес, скорее всего, поддержит это решение. Патрик слег с жуткой мигренью, а те из сестер Милли, которые еще оставались дома, по словам Несси, и сами были беспомощными. В итоге мать Патрика, Мария, и мать Кармайна, Эмилия, помогли ей перебрать гардероб Милли, чтобы найти вещи без шнуровки, ремней, поясов, лент и остроконечных аппликаций. Полиция опасалась самоубийства, впрочем, как и сама Несси. Хуже всего было то, что ей не позволяли увидеть дочь; только передали, что та в порядке.

Милли в девять часов утра провели через двор и, подняв вверх по лестнице, посадили в самую приличную комнату для допросов. Там она приняла душ, смыла косметику, облачилась в джинсы и толстовку, надела мокасины и собрала волосы в пучок. Такой внешний вид ей шел — никаких уловок.

Кармайн выбрал в сопровождающие Делию, оставив остальным детективам самим выбирать, хотят они наблюдать за допросом через стекло или нет. Все захотели, от Эйба до Базза с Тони.

— Ну и в передрягу я попала, — с улыбкой сказала Милли, когда ее ввели в допросную.

Делия включила магнитофон и объявила о начале записи всем участникам разговора.

— Учитывая, что полторы сотни людей вчера, второго апреля, в восемнадцать часов одну минуту стали свидетелями, как ты разрядила всю обойму шестизарядного револьвера «Смит — энд — Вессон» в доктора Джеймса Хантера и твои действия записали три независимых телеканала, ты, доктор Хантер, действительно попала в передрягу, — спокойно согласился Кармайн. — Ты хочешь, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат, или отказываешься от него?

— Отказываюсь, — столь же спокойно ответила Милли.

— Откуда у тебя этот револьвер?

— Он у меня еще с тех пор, как мы с Джимом переехали в Чикаго.

— У тебя есть на него лицензия?

— Нет. Я никогда нигде его не оставляла, всегда носила с собой в сумочке.

— У тебя имеется оружие двадцать второго калибра?

— Нет. Такое было у Джима.

— Его не нашли при обысках.

— Он не держал его дома или в лаборатории, но где именно — я не знаю.

— Почему ты застрелила своего мужа?

— Это долгая история, капитан. Всегда найдется последняя капля, которая переполнит чашу терпения.

— Тогда расскажи свою историю, Милли.

Она резко сменила тему:

— В моей камере всегда должен присутствовать кто — то из полицейских? Я даже в туалет не могу спокойно сходить.

— Это называется предотвращение самоубийства.

Милли рассмеялась.

— Вы действительно думаете, что я покончу с собой из — за этого ничтожества, Джима Хантера?

— В течение восемнадцати лет все окружающие верили, что ты безумно любишь доктора Джеймса Хантера. Теперь ты называешь его ничтожеством, ты его застрелила. Почему? Что он сделал? Что изменилось?

— Он сделал ребенка этой югославской Медузе.

— Миссис Давина Танбалл говорит о чернокожих предках и настаивает на отцовстве своего собственного мужа. Кроме зеленых глаз, которые нередко встречаются у мулатов, ребенок ничем не похож на Джеймса Хантера, — сказала Делия, сменив Кармайна.

Милли снова рассмеялась; в этом смехе было что — то истеричное, но она тщательно старалась быть собранной и последовательной.

— Джим — отец этого ребенка, а не Макс Танбалл, — настаивала она. — Он изменил мне с женщиной, у которой вместо волос змеи. Я всегда видела змей. Давина — змея Лилит[49].

— Давай на время оставим ребенка в стороне, — сказал Кармайн. — Ты сказала, что причина — история долгая. Расскажи все.

— Я не знаю, с чего начать.

— Как насчет Джона Холла? Что случилось в Калифорнии, когда вы с Джимом устали от него? — спросил Кармайн; его голос выражал заинтересованность.

— Джон! — с улыбкой воскликнула Милли. — Он был таким милашкой, так добр ко мне. К Джиму тоже, даже больше, чем ко мне. И Джим потерял бдительность, особенно после того, как Джон заставил его сделать операцию. Я никогда не представляла, насколько сильно Джим ненавидит свою гориллоподобную внешность, пока он не сделал пластическую операцию. Он тогда около часа провел перед зеркалом: трогал лицо, хлопал по носу, брал второе зеркало, чтобы изучить свой профиль. — Она пожала плечами, снова надев маску безмятежного счастья. — Щедрость Джона выпустила на свободу настоящего Джима — вот что я хотела сказать. Ни я, ни Джон не любили Джима за внешний вид, старый или новый, — мы любили того человека внутри.

— И Джим это знал? — спросила Делия.

— Конечно, знал. К тому времени мы были вместе уже девять лет, я разделяла его тайны до операции точно так же, как и после, и Джим тоже узнал о них.

— Какие тайны, Милли? — спросил Кармайн.

— О, их много, — неопределенно ответила она.

— Тебе придется быть конкретнее, дорогая, — сказала Делия.

Милли нахмурилась, обхватила себя руками и, казалось, даже стала меньше ростом.

— Я не знаю точно, — сказала она.

— Думаю, знаешь, Милли. Начни с одной тайны, даже если это только подозрение, — сказал Кармайн, стараясь не слишком давить на нее.

— В Колумбийском университете был инспектор, который, помню, изводил Джима, — смущенно начала Милли. — Он умер после ужасного уличного ограбления, произошедшего на следующий день после того, как он занизил Джиму оценку, — Джим был тогда в ярости, и небезосновательно.

— Джим убил его?

— Я так думаю, потому что тем вечером он пришел домой весь в крови, но не своей, принял душ, а одежду куда — то дел — я ее больше не видела. Его тогда не подозревали, да никого и не нашли.

— Еще убийства?

— Парочка, пока мы были в Колумбии, но я никогда больше не видела Джима в крови и не замечала исчезновения вещей. Только мои подозрения.

— Эти убийства как — то помогали ему? Они были неизбежны?

— Да и да.

— Какие изменения привнес Джон? Джим доверился ему? — спросил Кармайн.

— Нет, я рассказала, — ответила Милли. — Пока мы с Джоном ждали окончания операции и потом сидели около его кровати — Джиму понадобилось два дня, чтобы окончательно прийти в себя. Как только Джим начал чувствовать себя хорошо, Джон рассказал ему, что знает об убийствах.

— Как неосмотрительно, — заметила Делия.

— Джон так не думал, и реакция Джима укрепила его уверенность. Джим ощущал себя главой небольшого клуба; полагаю, он всегда любил тайные сообщества — не преступные, а просто иные. Джон знал, но все — таки воспринимал Джима как бога, как супермена, ну вы меня понимаете.

— Были ли подозрительные смерти в Калтехе? — спросила Делия.

— Две. Один застрелен, второго сбила машина. Я заподозрила только потому, что Джон был достаточно откровенен.

— Ему повезло остаться тогда в живых, — сказал Кармайн.

— Нет, тогда он не представлял для Джима опасности; однако Джим решил, что пришла пора разорвать отношения.

— Они продолжали быть на связи?

— Время от времени, но увиделись, только когда Джон приехал к Танбаллам. Не знаю, о чем они говорили, пока Джим провожал его до машины тем вечером, когда Джон навестил нас на Стейт — стрит, но Джим почему — то больше не был уверен в сохранности своих тайн. Я понимала, чем это грозит, но могла только заявить о пропаже тетродотоксина. Я никогда не предавала Джима, а мое заявление в первую очередь должно было привлечь к нему внимание полиции. А потом его измена оборвала все наши связи, и духовные, и физические.

— Были убийства в Чикаго? — спросила Делия.

— Скорее всего, но я не была в них посвящена.

— Ты можешь пролить свет на срыв Джона Холла после вашего с Джимом отъезда в Лос — Анджелес? — поинтересовалась Делия.

— Он был в депрессии, но какой — то Франкенштейн психиатрии устроил ему электрошоковую терапию. Какое варварство! Она разрушает столько нейронов. — В Милли заговорил нейробиолог. — Прошли годы, прежде чем он смог окончательно оправиться и сделать нечто большее, чем просто прибиться к Уиндоверу Холлу. Как я уже говорила, они с Джимом время от времени переписывались.

— Значит, ты знала, что твой муж украл тетродотоксин с целью совершения убийства, — резюмировал Кармайн.

Милли опять съежилась.

— Нет, сначала я об этом не подумала! Я считала, он украл его, чтобы использовать в своей работе, — он со мной постоянно так поступал. — В ее глазах вспыхнул гнев. — Именно поэтому я решила преподать ему урок, заявив о краже. Джиму пришлось бы признаться, что он ворует у собственной жены. — Плечи Милли поникли. — Потом умер Джон, а на следующий день — Тинкерман. Я поняла, что Джим украл тетродотоксин для совершения убийств, и оказалась в ловушке.

— Ты немного противоречишь самой себе, Милли, — сказала Делия. — Ты заявила о пропаже яда, чтобы удержать мужа от дальнейших краж вашей работы или от убийств?

— Я не уверена! — воскликнула она. — Как я могу быть уверена? Я не в себе с тех пор, как увидела того ребенка. Я — просто ком противоречивых чувств и… и… я не знаю, бешенства! Он обманул меня! С моего пятнадцатилетия я отдала ему все, а он даже не смог удержать свой член в штанах!

— Давайте сделаем перерыв на кофе, — предложил Кармайн.

Вместо перерыва на кофе Кармайн, терзаемый такими же противоречивыми чувствами, как и Милли, мерил шагами двор. Что — то не так; он, по крайней мере, уверен, что Милли не настолько не в своем уме, как хочет показать. Может, с помощью собственного цинизма Кармайн пытается ослабить влияние родственных чувств? Убийство, совершенное в невменяемом состоянии, может произойти даже в таком маленьком городке, как Холломен, но, согласно опыту Кармайна, такие преступники действительно безумны, и никто не способен усомниться в их душевном расстройстве. С Милли дело обстояло иначе. В сказанном ею скорее присутствовала логичность, а не мысленный разброд, и все сводилось к необузданному бешенству. Может ли необузданное бешенство считаться доказательством невменяемости?

Кармайн вернулся в допросную, чтобы задать другие вопросы.

— Расскажи мне все, что ты знаешь или подозреваешь о причинах, приведших Тинкермана к смерти, — сказал он Милли.

Она пустилась в рассуждения.

— Тинкерман сделал фетиш из «Бога спирали» и изучил не только две более ранние работы Джима, но и все его статьи. Он пришел к заключению, что не Джим создал «Бога спирали», и написал на эту тему эссе, где сравнивал стиль книги и других работ Джима.

Он доказывал, что книга — не Джима, и искренне в это верил.

— Потому и погибла Эдит Тинкерман? — спросила Делия.

— Да. Она нашла эссе мужа и письмо, адресованное Джиму. Там было много — много страниц. Тинкерман был тем человеком, кто любит сыпать соль на раны, ведь он послал копию эссе Джиму. Когда миссис Тинкерман увидела письмо для Джима, она ему позвонила. Он убил ее и забрал эссе, которое тот не успел отдать в печать. А та штучка двадцать второго калибра затонула в проливе Лонг — Айленд.

— Выходит, угроза разоблачения стала еще одним фактором, приведшим Тинкермана к смерти? — уточнил Кармайн.

— Джим знал достаточно и понимал, что Тинкерман не успокоится, пока не разрушит карьеру Джима. Он был обречен уже по этой причине, все остальное — лишь дополнение, — пояснила Милли.

— Ты говоришь так, словно он тебе доверился, — сказала Делия.

— Ему не было необходимости. Я — его вторая половинка, его жена, его друг и его любовница в течение почти девятнадцати лет. Я любила его. Каждый, кто умер, пытался разрушить его жизнь. Убийство Джима стало шагом отчаяния. Я принадлежала ему в горе и в радости, как гласили наши клятвы, и я защищала бы его до гробовой доски. — Голос Милли изменился, стал пронзительным. — А потом я увидела этого ребенка, ребенка, которого он мне так и не позволил завести. И неожиданно моя любовь превратилась в ненависть. Он забрал мою юность, словно она ничего не стоила. Он упорно отказывался от детей все эти годы, когда нам следовало их завести. После долгих лет отказов он сообщает мне, что Давина — Давина — подумала, что мне стоит завести ребенка. Он говорил со мной, как король с прислугой. Со мной, его женой!

— Милли, вполне возможно, что Джим не приходится отцом Алексису Танбаллу, — сказал Кармайн.

— Приходится, — упрямо твердила Милли. — В тот миг, когда я его увидела, я все поняла.

Бесполезно: Милли не отступится.

— Кто написал «Бога спирали»? — спросил Кармайн.

— Я, — ответила Милли. — Когда мне в голову пришла идея, я уже знала, что Джим не способен перенести ее на бумагу. Биохимикам не обязательно уметь писать, их труды — смесь профессионального жаргона и базовых стилистических навыков. Я же могла написать, ведь имела более пластичный склад ума, нежели Джим. Я села за нашу старенькую печатную машинку и набрала текст за шесть недель. Еще четыре копии, и книга была готова. Ее следовало опубликовать от имени Джима — кто бы воспринял ее всерьез, если бы знал, что она написана какой — то куколкой? Если бы я параллельно не была загружена своей исследовательской работой, то написание даже доставило бы мне удовольствие.

— Ты понимаешь, что сейчас не можешь извлечь из этого выгоду? — спросила Делия.

Милли была удивленна.

— Почему?

— Убийца не может получить доход вместо убитого. Гонорар Джима пойдет его семье, я так думаю.

— Этим ублюдкам? — спросила Милли, не веря своим ушам. — Они выкинули Джима, как горячую картофелину, когда он женился на мне!

— Таков закон, Милли, — сказала Делия. — Ты виновна.

— Джим был виновен, — ответила Милли, поджав губы. — Он трижды убил, чтобы получить авторский гонорар. Я же убила, будучи не в себе.

— Это решать суду, — продолжала настаивать Делия.

— Меня наверняка признают виновной, а я невиновна. Убийство у меня не в крови. Я — одна из жертв Джима. — Она начала плакать, ее руки дрожали. — Перестаньте, пожалуйста, перестаньте! Не надо больше!

Кармайн тотчас прекратил допрос.

— Было это по — настоящему или наигранно? — спросил он Делию, когда рыдающую Милли увели.

— Хотела бы знать, шеф, но не знаю. Она — не убийца по сути своей.

— Согласен. Дездемона назвала ее пренебрегаемой женой, и мало кто из таких женщин доходит до крайней точки, которая ведет к убийству. Нет, я хотел бы знать, как давно этот альтернативный выход крутился в ее голове. Один — единственный день между представлением Алексиса Танбалла и приемом по случаю выхода книги или гораздо раньше, с конца прошлого года, когда Джим и Давина сдружились? — Кармайн нахмурился. — Она сорвалась или спланировала заранее?

— Невменяемое состояние или предумышленное убийство? Не знаю.

— Решать придется присяжным.

Этим утром произошло еще два события. Милли отказали в освобождении под залог до заключения судебно — психиатрической экспертизы, и объявился прославленный Энтони Бер, чтобы предложить Милли свои услуги.

— Я не могу себе это позволить, мистер Бер, — спокойно сказала Милли.

— Для начала пусть будет бесплатно. Если все сложится хорошо, доктор Хантер, и вы будете признаны невменяемой на момент совершения убийства, то позже сможете насладиться большим доходом с продажи книги. Тогда я и выставлю вам счет за адвокатские услуги, — решительно ответил Бер.

— Вы немного похожи на капитана Кармайна Дельмонико.

— Это комплимент. Он очень интересный мужчина. Вы принимаете мое предложение, доктор Хантер?

— Да. Я не понимаю, почему неблагодарная семья Джима должна получать деньги за написанную мной книгу. — Милли выглядела довольной. — Я могу доказать, что сама написала «Бога спирали», и у меня еще есть эссе доктора Тинкермана, подтверждающее, что автор — не Джим. Джим забрал его бумаги, когда застрелил Эдит Тинкерман, но не уничтожил их.

— Могу ли я взять эти документы?

— Да. — Она подтолкнула к нему визитку. — Покажите ее Педро Гомесу, владельцу круглосуточного магазина, стоящего на пересечении Кэтерби — стрит и Стейт — стрит. Он передаст вам коробку с рукописями.

— Отлично, — ответил довольный Бер и вытащил из портфеля блокнот. — Теперь, Милли, я собираюсь устроить вам допрос, похуже, чем местные полицейские.

— Вам следует знать, — начала Милли, и из ее глаз полились слезы, — что за несколько дней до того, как я выстрелила в своего мужа, я узнала самую страшную для женщины детородного возраста новость. От моего гинеколога, доктора Бенджамина Соломона. Она ужасна. — Милли вытерла глаза.

Бер замер, его глаза засверкали в предвкушении.

— О! Естественно, вам необходимо рассказать все в деталях, моя дорогая, но не будем спешить. Не торопитесь…

Примечания

1

Человек, для которого характерны высокий рост, худощавость, длинная шея, продольно вытянутый череп, узкое, резко очерченное лицо. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Summa cum laude — с отличием (лат.)

3

Калифорнийский технологический институт.

4

Гарольд Джордж Белафонте — младший — американский певец, актер и общественный активист, прозванный королем музыки калипсо.

5

Средство для очистки дренажных труб.

6

Имеется в виду Ричард Спейт, директор «Банка Парсонса» и сын сестры Уильяма Парсонса (из романа «Включить. Выключить»).

7

Кашемировое пальто в гангстерском стиле.

8

«Эверли Бразерс» — американский дуэт братьев Дона и Фила Эверли, дебютировавший в 1956 году и имевший большой успех в конце 1950‑х — начале 1960‑х годов, исполнявший музыку в стиле кантри.

9

«Коастерс» — вокальный коллектив из Лос — Анджелеса, исполнители в стиле ду-воп, чей пик популярности пришелся на вторую половину 1950‑х годов.

10

Американская киноактриса, популярная в 1920‑е и 1930‑е годы.

11

Выдержанный сухой херес.

12

Американский писатель, журналист, драматург, сценарист, кинорежиссер.

13

Американский писатель, автор более 25 романов.

14

Американский актер, кинорежиссер и продюсер.

15

Англо — американский писатель, философ, публицист, прозванный «крестным отцом США».

16

Вымышленный мультипликационный герой, один из самых известных персонажей мультсериала «Луни Тьюнс», охотник на своего заклятого врага Багза Банни.

17

Американский сенатор — республиканец, известный своими антикоммунистическими позициями.

18

Имеется в виду спасение Эйбом похищенного Курта фон Фоллендорфа, описанное в романе «Неприкрытая жестокость».

19

Немецкий и швейцарский художник, график, теоретик искусства, один из крупнейших представителей европейского авангарда. Прожил больше половины жизни в Швейцарии.

20

Американская ежедневная газета в штате Коннектикут. Называет себя «старейшей непрерывно издаваемой газетой в Америке».

21

Федра, жена Тесея, влюбилась в своего пасынка, Ипполита. Была им отвергнута и оклеветала его, обвинив в изнасиловании, что и послужило причиной его гибели. После покончила с собой.

22

Знаменитая семья американских миллионеров.

23

Кретинизм.

24

Стол с откидывающейся в вертикальное положение крышкой, которая служит спинкой стула.

25

Первый американский темнокожий актер, получивший «Оскар» за лучшую мужскую роль.

26

Улица в центре Манхэттена в Нью — Йорке. Является одной из самых известных, респектабельных и дорогих улиц в мире — на ней находится много эксклюзивных магазинов.

27

Co — op City — район в Бронксе.

28

Рулет из телятины с прошутто и шалфеем.

29

Парижская кулинарная академия.

30

Активный вулкан на острове Гавайи, самый большой на Земле.

31

Грегор Мендель (1822–1884) — австрийский естествоиспытатель, ученый — ботаник и религиозный деятель, основоположник учения о наследственности (менделизм).

32

Капитан королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику. Во время второй экспедиции, 17 января 1912 года, Скотт вместе с четырьмя участниками похода достиг Южного полюса, но обнаружил, что их на несколько недель опередила норвежская экспедиция Руаля Амундсена. Роберт Скотт и его товарищи погибли на обратном пути от холода, голода и физического истощения.

33

Тюрьма с максимально строгим режимом в городе Оссининг, штат Нью — Йорк, США.

34

Город в штате Нью — Йорк.

35

RNK — рибонуклеиновая кислота.

36

NRA — Национальная ружейная (стрелковая) ассоциация.

37

Старейшая английская компания, специализирующаяся на производстве и продаже чая.

38

Ядовитое травянистое растение.

39

Пули, конструкция которых предусматривает существенное увеличение диаметра при попадании в мягкие ткани с целью повышения поражающей способности и уменьшения глубины проникновения.

40

Один из самых известных барбитуратов, оказывающих угнетающее действие на центральную нервную систему: от состояния легкой седации до наркоза. Имеет успокоительный и снотворный эффект.

41

Средство для анестезии ультракороткого действия. В США используется для казни через смертельную инъекцию в тех штатах, где применяется такая мера наказания.

42

Самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США, произошедшее в июле 1863 года.

43

Алкалоид спорыньи, повышает тонус матки.

44

Удаление матки.

45

Слоеный пирог с начинкой.

46

«Сандерсон» — британская фабрика по производству тканей, созданная в 1860 году. Известна своими флористическими узорами.

47

Широкий пояс для талии, который носят со смокингом.

48

Здесь игра слов: prodigal son — блудный сын, prodigy — одаренный человек.

49

В каббалистической теории, первая жена Адама, которая, согласно преданию, после расставания с Адамом стала демоном, убивающим младенцев.

Content

Колин Маккалоу
Блудный сын

Пролог

Часть 1 С четверга, 2 января, по среду, 8 января, 1969 год

Часть 2 С четверга, 9 января, по пятницу, 17 января 1969 года

Часть 3 Со вторника, 4 марта, по четверг, 3 апреля 1969 года

Примечания